Book: Слово



Слово

Ирвинг УОЛЛЕС

СЛОВО

Переводчик приносит свою глубокую благодарность Ю.Н. Барашу, который вычитывал и редактировал этот текст


В начале было Слово, и Слово

Было у Бога, и Слово было Богом.

Евангелие от Иоанна, 1:1

И Слово стало плотию и обитало

С нами…

Евангелие от Иоанна, 1:14

Если бы Бога не существовало.

Его следовало бы выдумать.

Вольтер (1770)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ТОЛЬКО-ТОЛЬКО РЕНДЕЛЛ ПРИБЫЛ в Аэропорт Кеннеди, только успел зарегистрировать билет до Чикаго, как его вызвали по громкоговорящей связи к дежурной по аэровокзалу.

Позвоните к себе в офис. Очень важно.

Предчувствуя самое худшее, с колотящимся сердцем он поспешил к ближайшей телефонной будке и набрал номер своего офиса на Манхеттене.

Ему ответила его собственный телефонный оператор:

— Стивен Ренделл Ассошиейтес — Общественные связи.

— Это мистер Ренделл, — торопливо сказал он. — Соедините меня с Вандой.

Через мгновение он уже говорил со своей секретаршей по главной линии.

— Что случилось, Ванда? С отцом что-то?

— Нет, нет, ох… Извините, мне надо было бы объяснить пояснее, так что извините. Нет, от ваших родственников ничего нового не поступало. Тут кое-что другое… вопросы бизнеса, и мне показалось, что вам захочется узнать о них до отъезда. Так вот, как только вы уехали в аэропорт, был звонок. И похоже, эт весьма важно.

Ренделлу сразу же стало полегче, но в его голосе прозвучало раздражение:

— Ванда, да что более важного может случиться после того, что уже произошло сегодня? У меня не то настроение, чтобы еще и делами заниматься…

— Босс, только не рубите мне голову. Ведь я только думала, что…

— Ну ладно, все хорошо, извини. Только выкладывай побыстрее, а не то я пропущу этот чертов самолет. Валяй, что там еще за неотложные дела?

— Может статься, нам светит прибыль. Клиент сам позвонил к нам, лично. Когда я объяснила ему, что вам срочно пришлось выехать из города, он ответил, что понял, но настаивает на том, что, как только вы вернетесь, вам надо будет встретиться с ним, но это в ближайшую же пару дней.

— Понятно, но ведь ты знаешь, что это невозможно. Кто это был?

— Вы когда-нибудь слышали про некоего Джорджа Л. Уилера, президента «Мишшионери Хаус»?

Ренделл вспомнил сразу же.

— Издатель религиозной литературы?

— Точно, — подтвердила Ванда. — Самый значительный из имеющихся. Крупная рыба. Честно говоря, я бы и не стала морочить вам голову в такое время, но этот звонок был каким-то необычным, таинственным — и, как я уже говорила, он все время настаивал, что все это чертовски важно. Достал он меня круто. Постоянно требовал, что я обязательно должна вас перехватить. Ну, я говорю ему, что ничего не могу обещать, но попробую связаться и передать его сообщение.

— Какое еще сообщение? Чего этому Уилеру от меня надо?

— Босс, поверьте, я и сама пыталась вытянуть из него, но не смогла. Он все ходил вокруг да около, и сказал лишь то, что это секрет международного масштаба. И только в самом конце дал понять, что это как-то связано с вашим участием в сверхтайном проекте по изданию совершенно новой по содержанию Библии.

— Новой Библии!? — взорвался Ренделл. — И это то самое, крупное дело? У нас имеется уже с миллиард Библий! Так что мы будем делать с еще одной? Никогда еще не выслушивал подобной чепухи. Чтобы я занимался такой дешевкой как Библия? Ха, забудь об этом.

— Я и сама так бы поступила, вот только не дает полученное от Уилера сообщение, то самое, которое он собрался передать вам через меня. Оно очень странное, действительно необычное. А сказал он мне так: "Если мистер Ренделл такой уж Фома неверующий, но все же захочет узнать кое что узнать о нашем секретном проекте, передайте ему, чтобы он открыл Новый Завет на Евангелии от Матфея, глава 28, стих 7. Это и будет намеком на то, с чем наш проект связан.

Не в силах сдержать злость, Ренделл закричал:

— Ванда, нет у меня времени читать эти строки сейчас или когда-либо еще. Так что позвони ему сразу и…

— Босс, я уже поглядела, — перебила его та. — В этом месте у Матфея говорится: «…и пойдите скорее, скажите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых. И вот Он идет пред вами в Галилею: там Его увидите…» Это слова о Христовом Воскрешении. Это настолько заинтриговало меня, что я все-таки попробовала вас перехватить. Но самое странное было в словах Уилера, когда он уже почти что клал трубку. Я их даже записала. Ага, вот. Он сказал так: «А после того, как мистер Ренделл прочитает это место, передайте, что мы хотим, чтобы он занялся Вторым Воскрешением». Вот как.

Дело выглядело весьма таинственным. Выслушать подобное было даже жутковато в сегодняшний день, когда одно непонятное и неприятное событие уже произошло, и было неясно, с чем придется встретиться дальше. Раздражение улетучилось, Ренделлу даже стало любопытно, что же имел в виду Уилер.

— Так он желает, чтобы я занялся Вторым Воскрешением? О чем это он? Или у него на религии крыша поехала?

— Да нет, говорил он совершенно трезво и рассудительно, — доложила Ванда. — И еще, он дал понять, что этот проект, якобы, потрясет весь мир.

Память Ренделла повлекла его в собственное прошлое. Все это было так знакомо. Гробница пуста, Господь воскрес. Сейчас же его там нет. Воскресение. Насколько помнилось, это была самая значительная и уютная часть жизни. Только вот избавлялся он от этого шаманства несколько лет.

Его мысли перебила громкоговорящая система объявлений по аэропорту, сообщение которой пробилось через приоткрытые двери телефонной будки.

— Ванда, — быстренько сказал Ренделл. — Тут уже в последний раз сообщают про мой рейс. Я побежал.

— Что мне передать Уилеру?

— Скажи… Скажи, что тебе не удалось меня найти.

— И больше ничего?

— Ничего, пока я не буду знать, что меня ожидает в Чикаго и Оук Сити-Сити.

— Босс, надеюсь, что все будет нормально.

— Посмотрим. Завтра я тебе позвоню.

Ренделл повесил трубку и, несколько взбудораженный и заинтригованный после разговора с Вандой, поспешил на посадку.

* * *

ПОЛЕТ ДЛИЛСЯ УЖЕ ПОЧТИ ДВА ЧАСА, и Ренделл выбросил из головы и мистера Уилера, и его новую Библию, и его таинственное Второе Воскрешение.

— Скоро садимся, — напомнила ему стюардесса. — Пристегните, пожалуйста, ремни, мистер… мистер Ренделл.

Вспоминая его имя, стюардесса замялась, как бы пытаясь вспомнить, слышала ли его раньше, принадлежал ли этот мужчина к Очень Важным Персонам. Стюардесса была крупной, большегрудой девушкой, истинной Техасской Красоткой с приклеенной к губам улыбкой, и Ренделлу показалась, что без униформы она будет даже ничего, если не считать того, что девица была из тех, которые после пары рюмок заявляют, что они весьма серьезные личности, и не в их правилах увиваться за женатыми мужчинами, и что они только-только начали читать Достоевского. Возможно, что это еще одна Дарлена, сказал Ренделл сам себе. Хотя нет, Дарлена, когда он впервые встретил ее полтора года назад, прочитала Камилла Джибрайа и, насколько ему было известно, с тех пор так ничего больше и не прочитала.

Его так и подмывало заявить стюардессе, что он-таки Очень Важная Персона, хотя был уверен, что для нее он таким не был; с другой стороны, все это глупости, особенно сегодня.

Ренделл кивнул и деловито стал застегивать ремни.

Нет, я никогда не считался крупной шишкой, размышлял Ренделл, разве что среди людей определенного сорта, желающих сделаться знаменитыми, остаться таковыми или же среди могущественных типов, имеющих заводы или поместья, чтобы выбиться в известные личности. Его имя — Стивен Р. Ренделл — редко можно было увидать в печати или услышать по телевизору, его портреты нигде и никогда не появлялись. Непосвященная публика видела только то, что он сам желал ей показать, в то же время оставаясь невидимым. И это Ренделла никак не беспокоило — даже в случае этой стюардессы — потому что он был Очень Важной Персоной там, где с этим считались, и где были такие люди, сами по себе значительные, которые прекрасно понимали, насколько он важен.

Взять, к примеру, сегодняшнее утро. Наконец-то он встретился, лицом к лицу, с Огденом Тауэри III, который сам был Очень Важной Персоной и знал, что Стивен Ренделл тоже лицо не без значения, и значительность эта стоила несколько миллионов долларов. Они встретились, чтобы окончательно договориться о слиянии «Ренделловской Ассоциации» с международным конгломератом Тауэри, «Космос Энтерпрайсез». Торговались они на равных, прийдя к соглашению почти по всем вопросам, за исключением одного.

Этот единственный компромисс — Ренделл пытался смягчить собственное поражение, называя его компромиссом — до сих пор торчал занозой, он даже стыдился его. В любом случае, эта утренняя встреча была только началом всего того, что обещало стать самым несчастливым днем в его жизни. И сам он чувствовал себя несчастным, хотя мог быть и важной шишкой, потому что испытывал совершеннейшую беспомощность перед лицом реальной жизни, всего того, что ожидало его по завершению полета.

Покончив с размышлениями, Ренделл попытался уделить внимание тому, что происходило в салоне. Не носящая пояса стюардесса с завлекательной попкой уже прошла в голову салона, проявляя преувеличенную сердечность к пристегнутым ремнями к креслам телам. И вот эти остальные и удивляли его. Все казались довольно счастливыми, и ему было интересно, могут ли они узнать, что сам он несчастен. Но, в конце концов, он был им даже благодарен за собственную анонимность, так как не был в настроении с кем-либо разговаривать. У него даже не было настроения встречаться с Клер, своей младшей сестрой, которая, вся в слезах, должна была ожидать Ренделла в аэропорту О'Хара, готовая везти его в Оук Сити, находящийся в соседнем Висконсине.

Ренделл почувствовал, как самолет кренится и скользит вниз, и он знал, что реактивная машина уже почти дома.

И вправду, дома. Наконец-то Ренделл приезжает домой, не проездом, не сваливаясь как снег на голову, после — это же сколько уже? — двух — или даже трехлетнего отсутствия. Конец его недолгого полета из Нью Йорка. Начало конца прошлой его жизни. Похоже, что возвращение домой будет нелегким. Он надеялся лишь на то, что его пребывание здесь не затянется надолго и будет к нему милосердным.

Стюардесса остановилась в проходе рядом с его креслом.

— Мы уже почти что садимся, — сказала она. Сейчас, похоже, она расслабилась, стала не такой искусственной, более человечной, приземленной, с земными, опять же, заботами. Простите, что надоедаю, но ваше имя мне и вправду показалось знакомым. Не могла я его встречать в газетах?

Все-таки, — подумал он, — собирательница Шишек.

— Извините, что разочарую вас, — ответил он, — но в последний раз мое имя упоминалось, разве что, в колонке «Рождения».

Девушка неуверенно хохотнула.

— Ладно, надеюсь, что полет был вам приятен, мистер Ренделл?

— Все было великолепно, — ответил тот.

И действительно, великолепно. В шестидесяти милях отсюда его отец лежал в коме. И впервые, с тех пор, как сам Ренделл добился успеха (правда, это заняло у него много лет), он понял, что деньгами нельзя откупиться от всех неприятностей, что они не могут разрешить любую проблему, как до сих пор не смогли деньги спасти его брак или заставить, чтобы он заснул в три часа ночи.

Его отец мог сказать: «Деньги — это еще не все, сынок», когда брал у сына деньги. Его отец мог говорить: «Бог — это все», мог искать Бога и отдавать Богу всю свою любовь. Его отец, преподобный Натан Ренделл, занимался Божьим Делом, был чиновником в Божьей фирме. Его отец получал указания из Большой Корпорации На Небесах.

Нечестно, нечестно.

Ренделл глядел через покрытый капельками дождя иллюминатор на окружающий пейзаж и здания, выглядящие совершенно неестественно в огнях аэропорта.

Ладно, папа, думал он, выходит, ни тебя, ни маму, никакими деньгами не выкупишь. А сейчас все это строго между тобой и твоим Творцом. Только согласись со мной, папа: Как ты считаешь, слушает ли Он тебя, когда ты говоришь с ним?

Но потом он понял, что и это нечестно, осталась все та же, связанная с детством горечь, память о том, что ему всегда не везло, когда он пытался соревноваться с Всевышним за любовь собственного отца. А результатом всегда было одно: «Никаких споров!» Ренделла удивило, что эта псевдодетская ревность пугает его до сих пор. Это было кощунственно — Ренделлу вспомнилось это старинное, отдающее серой словечко — думать о таком в ночь кризиса.

И еще, он ошибался, сильно ошибался. Потому что в его отношениях с отцом бывали и светлые времена. Сейчас ему с легкостью даже удалось вызвать в воображении представление о больном старике — глупом, непрактичном, удивительном и ласковом, догматичном и славном, ненавидимом и любимом старике, его отце, и неожиданно Ренделлу стало ясно, что он любит отца сильнее, чем когда-либо.

А потом ему захотелось заплакать. Вот это уже было совершенно невозможным. Только что он был одним — важным, большим человеком из крупного города, живущим в такое важное своими последствиями время, в сшитом на заказ костюме, в своих модельных итальянских туфлях, с ухоженными, наманикюренными ногтями, кредитными карточками, пьянками, женщинами, роллс-ройсом, подхалимами, самыми престижными местами — хитрюганистый, светский, закаленный ударами судьбы и крутой — а вот сейчас ему захотелось разреветься, как маленькому мальчику из Оук Сити.

— Мы прибыли в Чикаго, — объявил голос стюардессы. Проверьте, пожалуйста, ручной багаж. Выход будет производиться через передний люк самолета.

Ренделл шмыгнул носом, взял свой кожаный дипломат, резко встал с места и влился в поток, направляющийся к выходу, что приведет его домой и ко всему тому, что ждет впереди.

* * *

КЛЕР ПЕРЕСТАЛА ВСХЛИПЫВАТЬ и перекрыла поток жалостливых излияний только после сорока пяти минут дороги от аэропорта О'Хара, когда светящиеся указатели на шоссе сообщили, что они уже пересекли границу штата Висконсин. В аэропорту Клер грохнулась в его объятия чуть ли не в полуобморочном состоянии, ревя во все горло. Никакая современная Электра не смогла бы сравниться с нею в проявлении горя на людях. Ренделл, чуть ли не грубо, приказал ей успокоиться до той степени, чтобы суметь рассказать ему о состоянии отца. Единственное, чего смог он добиться — Клер ссылалась на какие-то медицинские термины, как будто ее допрашивали на суде — что отец в очень плохом состоянии, и что доктор Оппенгеймер ничего пока обещать не может. Да, да, кислородная палатка. Папочка без сознания лежит в ней, а еще, о Господи, папочка выглядит так ужасно, как никогда раньше.

Но и после того, как они уже уселись в машину Клер и поехали, сестра Ренделла, пошмыгивая, продолжила свой бесконечный словесный катарсис. Ах, как она любит дорогого папочку и бедную мамочку! Ах, что будет с мамой, дядей Германом, ею самой и всеми остальными! Они провели в больнице весь день, с самого утра, когда весь этот ужас начался. Все они до сих пор сидят там и ожидают Стива — мама и дядя Герман, мамин брат, и лучший приятель папочки Ред Период Джонсон и преподобный Том Кэри, и все они там ожидают Стива.

«Н-да, — размышлял Ренделл, — ожидая его, они надеются на прибытие нью-йоркского везунчика, всегда творящего чудеса с помощью своей чековой книжки или собственных связей». Его так и подмывало спросить у Клер, вдруг все они, каждый из них ждут Единственного, более всего значившего для отца, Единственного, кому отец все отдал, от кого зависел, в кого вложил всего себя в ожидании Судного Дня — Создателя, Иегову, Отца нашего небесного? Вот о чем хотел спросить Ренделл, но сдержался.

— Похоже, я тебе уже рассказала все, что могла, — заявила Клер, после чего, устремив глаза на залитое дождем шоссе и добела стиснув пальцы на руле, сообщила брату то, что он уже и так знал:

— Уже скоро. Мы почти на месте, — после чего погрузилась в молчание.

Оставив сестру разбираться самой с ее личными демонами вины, Стив Ренделл устроился на сидении поудобнее и закрыл глаза, радуясь возможности остаться наедине с самим собой.

До сих пор у него оставалось внутреннее чувство, будто весь день что-то вело его за собой. Но сейчас он уже мог его проанализировать и, самое удивительное, ему стало ясно, что с горем, связанным отцовой болезнью, связана лишь небольшая часть сегодняшних несчастий. Он попытался разобраться в этой совершенно несвойственной примерному сыну реакцией и решил, что связанная с отцом печаль была, скорее всего, только эмоциональной, следовательно, не могла быть долговременной. Сама интенсивность этого горестного состояния делала его самоликвидирующимся; инстинкт самосохранения возвел щит между горем и его сердцем и мыслями. Теперь Ренделл был прикрыт этим щитом и уже не мог долго размышлять об отце. Сейчас же его мысли были направлены на себя — и он прекрасно понимал, насколько еретическими показались бы эти мысли Клер, если бы, конечно, она могла узнать про них — Ренделл думал о том, что умирает сам.



Он не подсчитывал, с какого времени потерял интерес к собственным делам, связанным с процветающим рекламным бизнесом, но год или два — это точно. Эта утрата интереса произошла до или же сразу после размолвки его с женой, Барбарой, когда та забрала с собой их дочь Джуди и уехала к своим друзьям в Сан Франциско.

Ренделл попытался уточнить, когда же именно это произошло. Так, Джуди тогда только-только исполнилось тринадцать лет. Сейчас ей было пятнадцать. Выходит, прошло два года. Барбара неохотно говорила о разводе и ничего для этого не предпринимала, поэтому они продолжали жить раздельно. Сам Ренделл тоже не собирался начинать разводный процесс. И не потому, что боялся потерять жену. Отношения между ними давным-давно утратили какую-либо ценность. Стивен держался за Барбару лишь затем, что цеплялся за собственное «эго». Он не хотел развода, потому что это было бы признанием собственного краха. Но более важным было то, что в случае развода он совершенно потеряет Джуди. Сама же дочь, хоть до сих пор он не так уж часто виделся с ней и недостаточно уделял времени, была уже личностью, идеей, продолжением его самого — тем, что сам он больше всего ценил и лелеял.

Его карьера и бизнес, все то, во что он вкладывал столь много энергии и преданности, в конце концов сделались для него монотонными и надоедливыми занятиями, такими же скучными, каким был его брак. Один день походил на другой будто ксерокопия. Ты входил в собственную приемную, обставленную с кричащей роскошью, где молодая секретарша, сексуальная и вызывающе одетая, вечно хлестала кофе с двумя другими девицами и вечно обсуждала с ними какую-то дорогую бижутерию. Ты видел других умников, точно так же таскающих свои дипломаты, одинаково носящих свои не застегнутые, только лишь накинутые на плечи пальто, идущих на работу, тут же прячущихся по своим обитым плюшем норам. Ты вел с ними переговоры в их чертовски дорогостоящих, современнейших офисах, где на столах всегда присутствовали фотографии их жен и детей, но невооруженным глазом было видно, что они обманывают тебя даже в этом.

Уже не было прежнего удовольствия выискивать новых клиентов, это было уже неинтересно. Раньше в своей деятельности он манипулировал всем и вся — восходящей чернокожей поп-звездой, свежеиспеченной рок-группой, придурковатой актрисой из Британии, чудотворным моющим средством, самой быстрой спортивной автомашиной, африканским народцем, срочно нуждавшимся в ордах туристов. Ренделлу было уже неинтересно рекламировать личностей, которые нуждались в завоевании популярности, или многообещающие товары. У него не было созидательного поиска или хотя бы мотивов для зарабатывания денег. Что бы ты не делал, все это ты уже делал раньше. Заработанное сейчас делало тебя богаче, но ты не становился богатым окончательно.

Нет, все это было далеко, очень далеко от безнадеги, тюремного прозябания средних классов. Ренделл прекрасно понимал это, но все равно, слова и рассуждения о жизни казались ему одинаково пустыми и не имеющими в себе души. Каждый день сейчас заканчивался и начинался для него одинаково: ненавистью к себе и недовольством бессмысленностью собственного существования. Тем не менее, его личная жизнь — лишенная жены, лишенная Джуди — не только продолжалась, но даже и находила что-то новое. Всегда находились новые женщины, которыми можно было обладать, не любя; было больше спиртного, больше удачливых и неудачливых знакомых, больше бессонных часов, больше ланчей, баров, ночных кабаков, презентаций — и все эти места были населены все тем же бродячим цирком совершенно одинаковых мужских лиц и женских тел.

И Ренделлу вместе с тем все сильнее и сильнее хотелось сбежать в прежние мечты, к давным-давно обдуманной цели, от которой, тем не менее, он удалялся все сильнее и сильнее. Ему хотелось сбежать в уединенное местечко, где есть зелень деревьев, где пьешь только воду, где нет поблизости часовой ремонтной мастерской, в такую глушь, куда «Нью Йорк Таймс» приходит с двухнедельным опозданием, и нужно добираться до ближайшего поселка, чтобы позвонить или найти девушку, с которой можно переспать, а потом вместе позавтракать. Ему хотелось писать не какие-то там преувеличено восторженные и лживые рекламные заявления, а поучительные и правдивые книги, печатая их на самой обычной машинке; и чтобы никогда не думать о деньгах и выяснить наконец — почему это так важно, оставаться на этой земле…

Только вот, каким-то образом ему не удавалось найти тот мостик, который бы вел его к мечте. Сам перед собой он оправдывался, что не может изменить жизнь, потому что не было у него гармонии с миром денег. Вот он и пытался добиться этой гармонии, и тогда целыми неделями занимался только делами, стараясь вести при этом здоровый образ жизни — не пил, не курил, не принимал таблеток, никакой работы по вечерам. Вместо нее — немножко гандбола.

Сейчас же Ренделл был 38-летним мужчиной, без одного дюйма шести футов роста, с огненными карими глазами, под которыми теперь были мешки; прямой нос находился между выдающимися скулами, крепкая нижняя челюсть с первыми признаками второго подбородка, сильное тело. В периоды здорового образа жизни, когда он начинал чувствовать себя на десяток лет моложе, когда глаза прояснялись и пропадали круги под глазами, когда обрюзгшее лицо становилось чуть ли не квадратным, когда подбородок выдвигался вперед, выдавая решительность, когда живот становился плоским, а мышцы крепкими — именно тогда спартанский режим и спокойная, чистая жизнь внезапно обрыдали.

Эту заранее обреченную на проигрыш игру Ренделл заводил дважды в год. В другие месяцы он забывал и думать о ней. Пытаясь привести жизнь в порядок, он пытался ограничиваться одной женщиной. Всего лишь для поддержки. Таким вот образом, вспомнилось ему, в его двухэтажные апартаменты на Манхеттене и забрела Дарлена Николсон со своим Калилом Джибраном.

А все работа, забирающая все больше и больше его времени, так что было трудно заняться чем-либо еще. Ванда Смит, его личный секретарь, высокая чернокожая девушка, заботящаяся о своей внешности и с сороковым размером бюста, беспокоилась о нем. Джо Хокинс, его вечно насупленный протеже и компаньон, беспокоился о нем. Тед Кроуфорд, его седовласый адвокат с мягким голосом, беспокоился о нем. Ренделл постоянно уверял всех их, что вовсе не собирается сломаться, и что бы доказать это, целыми днями занимался делом. Только вот радости эта работа не доставляла.

Правда, иногда, очень редко, случались и проблески света. Месяц назад, благодаря Кроуфорду, Ренделл встретился с полным оригинальных идей, блестящим молодым юристом, который занимался не правом, но совершенно новым для конкурентной капиталистической демократии делом. Для него это было даже не профессией, а по-настоящему социальным учением, называемым Честностью. Этого молодого человека, которому не было и тридцати, обладателя совершенно фантастических моржовых усов и горящих глаз, делавших его похожим на Джона Брауна и Ферри, звали Джим Маклафлин. Он основал некое учреждение, названное им «Рейкеровский Институт», с филиалами в Нью Йорке, Вашингтоне, Чикаго и Лос Анжелесе. Эта организация не приносила прибыли и состояла из молодых адвокатов, выпускников бизнес-курсов и бывших профессоров, бунтующих журналистов, профессиональных репортеров и блудных сынов американского индустриального общества изобилия. Найдя себе занятие на много лет вперед, институт Маклафлина вел расследования подпольной, негласной деятельности, которую акулы американского бизнеса вели против общественной пользы и общества в целом.

— Число их преступлений огромно, — рассказывал Маклафлин Ренделлу во время их первой встречи. — В течение десятилетий лидеры нашего частнособственнического бизнеса, потенциальные монополисты подавляют новые идеи, изобретения и товары, которые могли бы снизить стоимость уровня жизни для рядового потребителя. Все эти изобретения и проекты либо умирают, еще не родившись, либо задыхаются под нажимом дельцов. Ведь если это новое, не дай Господь, доберется до простых людей, то сверхприбыли частных корпораций будут просто-напросто уничтожены. Возможно вы не поверите, но за эти несколько месяцев мы провели невероятнейшие детективные расследования. Вот знаете ли вы, что один человек изобрел таблетки, которые при растворении могут заменить высококачественный бензин?

Ренделл ответил, что нечто подобное ему довелось слыхать, сколько себя помнит, только всегда оказывалось, что подобные открытия были чем-то несерьезным, скорее сенсациями, а не чем-то серьезным.

Джим Маклафлин тут же повел свое:

— Крупные корпорации всегда заботились о том, чтобы все считали, будто эти изобретения — просто ерунда. Но даю вам слово, подобного рода чудеса существовали и существуют до сих пор. Великолепной иллюстрацией моего утверждения и могут быть бензиновые таблетки. Неизвестный гениальный химик предложил формулу синтетического бензина, который со всеми необходимыми добавками можно было спрессовать до размеров небольшой таблетки. Вам было нужно всего лишь наполнить бензобак самой обычной водой.. бросить туда таблетку — и в вашем распоряжении 18-20 галлонов не загрязняющего среду бензина стоимостью в пару центов. Как вы считаете, неужто громадные нефтяные компании позволили бы пробиться таблеткам на рынок? Только не в течение жизни — их жизни — ведь это означало бы кончину триллионнодолларовой промышленности. И это всего один пример. А вот так называемые вечные спички. Была ли такая спичка, способная зажечься пятнадцать тысяч раз? Могу поспорить, что такая спичка имелась, только ее подмял под себя крупный бизнес. Мы же обнаружили много случаев, много больше.

Ренделл был по-настоящему заинтригован.

— Так что же еще? — не терпелось ему узнать.

— Нам стало известно о ткани — да, я имею в виду ткань для пошива одежды — которая никогда не изнашивается, — сказал Маклафлин. — Мы узнали про бритвенные лезвия, одного такого хватает на всю жизнь, его не надо затачивать. Имелось несколько штук резиновых шин, прошедших без износа по двести пятьдесят тысяч миль. Существовала специальная колба для электроламп, благодаря которой та могла гореть десяток лет без замены. Понимаете ли вы, что означают подобные вещи для нуждающихся семей? Вот только крупному бизнесу они не нужны. В течение многих лет изобретателей подкупали, обманывали, уничтожали физически — в паре случаев они попросту испарились — и нам кажется, что их просто-напросто убили. Мистер Ренделл, все это у нас задокументировано, все эти грязные игры мы изложили на белой бумаге — а хотите, сделаем на черной — и назвали «Заговор против тебя».

Ренделл повторил название, испробовав его на вкус.

— Годится, — пробормотал он.

— Но в тот же миг, как только выйдет наша Белая Книга, — продолжил Маклафлин, — крупный бизнес воспользуется любыми возможностями и способами, чтобы спрятать наши открытия от глаз широкой общественности. Потерпев неудачу в одном, они попытаются дискредитировать их. Вот потому я и пришел к вам. Я хочу, чтобы вы занялись «Рейкеровским Институтом» и нашей первой Белой Книгой. Я хочу, чтобы вы сообщили всем о наших изысканиях и открытиях — через заинтересованных конгрессменов, радио — и теленовости. через публикующую памфлеты и фельетоны прессу, через оплаченных спонсорами лекторов. Мне бы хотелось, чтобы вы предупредили всякую возможность осмеять или обесславить нас. Я желаю, чтобы вы прогремели с нашей книгой по всей стране, чтобы она стала такой же известной как «Звездно-Полосатый Флаг». Мы не из тех клиентов, которые сделают вас богатым. Но надеемся, что после того, как вы увидите, чем мы занимаемся, у вас появится чувство, будто вы влились в общественное движение, появившееся впервые за всю американскую историю и имеющее реальное значение.

Внезапно Ренделл понял, что этот проект затронул в нем какие-то струнки. Заняться им? Так, и каким образом браться за него? Он уже был готов прорабатывать детали, назначать встречи, главное, чтобы приготовился сам Маклафлин со своими крестоносцами. Тот отвечал, что все будут готовы в ближайшее время, еще до Рождества. Пока же, в ближайшие несколько месяцев, он со своими ветеранами будет в отъезде, чтобы открыть тайну прототипа автомобильного парового двигателя, не загрязняющего окружающую среду, фантастически дешевого, и который воротилы из Детройта скрывают от народа уже пару десятков лет. Помимо этого он займется проверкой данных и по другим изобретениям, которые подавляются другими легальными рэкетирами, стремящимися уничтожить Великую Американскую Мечту. Недавно стало известно, что самые главные из них — это страховые компании, телефонные монополии, юридические ассоциации и фирмы, производящие упаковки.

— Не думаю, чтобы какое-то время вы услышали обо мне и о моей команде, — сообщил Маклафлин. — Наша деятельность будет сугубо конфиденциальной. Мы собираемся действовать из укрытия. Необходимость этого я понял довольно скоро, иначе лобби воротил бизнеса и их марионетки в различных правительственных комитетах приложат все усилия, чтобы сесть нам на хвост и прищучить нашу деятельность. Раньше я верил, что подобная государственно-полицейская деятельность невозможна при правительстве, избираемом из народа и действующем на благо народа. Подобные разговоры казались мне младенческой паранойей, мелодраматичной бессмыслицей, не более. Но когда прибыль выступает синонимом патриотизма, для удержания этих прибылей годятся любые средства. На словах все делается на благо общества — на самом же деле, на общество плюют. Так вот, чтобы защитить это общество, чтобы выявить всяческую ложь и обманы, нам приходится действовать партизанскими методами. Во всяком случае, пока. Когда-нибудь мы сможем выступить в открытую, через вас, честно и откровенно, и тогда люди восторжествуют, а мы сможем поддержать их и дать им уверенность. Я буду с вами на связи, мистер Ренделл. Во всяком случае, постараюсь. Но, что бы там ни было, будьте готовы выступить с нами — и с вашей помощью — месяцев через шесть-семь, в ноябре-декабре, это окончательный срок.

— О'кей, — согласился Ренделл, испытывая душевный подъем, — через шесть-семь месяцев приходите. К этому времени я буду готов и буду ждать совместных действий.

— Мы надеемся на вас, мистер Ренделл, — сказал Маклафлин уже направляясь к дверям.

Период ожидания, связанный с Рейкеровским Институтом, совпал для Ренделла с началом перемен, заставивших забыть о прошлой жизни. В жизнь Ренделла ворвался «Космос Энтерпрайсез», международный конгломерат, ворочающий миллиардами и управляемый Огденом Тауэри III. Будто колоссальный магнит «Космос Энтерпрайсез» прочесывал Штаты и весь мир, выявляя и заглатывая относительно небольшие, но процветающие предприятия, укрепляя ими собственную программу по вложению капиталов в различные отрасли. Ведя разведку, куда бы зацепиться в области коммуникаций, команда Тауэри положила глаз на «Ренделл Ассошиэйтез» как на многообещающую рекламную фирму. Были проведены пристрелочные переговоры на уровне юристов. Соглашение было достигнуто на удивление скоро. Перед окончательным подписанием документов оставалась только личная встреча Тауэри и Ренделла.

И вот сегодня утром, очень рано, Тауэри лично потрудился прибыть в «Ренделл Ассошиэйтез» вместе со своими секретарями, чтобы закрыться с Ренделлом один на один в кабинете, обставленном мебелью XVIII века в стиле «Хепплуайт».

На вид Тауэри — легендарная в финансовых кругах личность — походил на процветающего хозяина ранчо. Усаживаясь в глубокое кожаное кресло, он положил на колени свой стетсон. Да, это был истинный оклахомец, цедивший слова сквозь зубы и привыкший, чтобы его во всем слушали.

Ренделл слушал своего гостя лишь потому, что видел в нем ангела свободы. По милости этого миллиардера буквально через несколько лет могла исполниться его самая сокровенная мечта — личный рай, личное счастье с зелеными деревьями, где нет никаких телефонов, есть только пишущая машинка и безопасность до конца дней.

Только в самом конце монолога Тауэри появился один неприятный — единственный по-настоящему пугающий — момент.

Тауэри напомнил Ренделлу что, хотя Ренделл, возможно, и станет совладельцем «Космос Энтерпрайсез», сам он сможет работать здесь только на условиях контракта, заключенного с ним на пять лет. Согласно этого контракта, у Ренделла будет право выбора: остаться в компании или же уйти с приличной суммой наличными и ценными бумагами, которые сделают его богатым и независимым.

— Все время, пока вы будете с нами, ваше дело остается вашим делом, — объяснял Тауэри. — Вы продолжаете заниматься им, как и до сих пор. Нам нет никакого смысла вмешиваться в приносящий доход бизнес. Я всегда придерживался политики невмешательства.



Но в этот момент Ренделл уже не слушал его. У него зародилось некое нехорошее предчувствие, и он решил испытать ангела свободы.

— Я принимаю ваше отношение, мистер Тауэри, — сказал он. — Насколько я понял из нашей беседы, мое предприятие может само решать, что предпринимать в связи с пожеланиями клиента, и корпорация «Космос» здесь не при чем.

— Абсолютно верно. Мы только просмотрим список ваших клиентов, ваши контракты. Если у нас не будет разногласий, поступайте как хотите.

— Ладно, только, мистер Тауэри, в просмотренных вами контрактах имеются не все клиенты. Появилось несколько новых, которые формально клиентами еще не стали. Я всего лишь хочу удостовериться, что мы будем работать с ними так, как захотим сами.

— Естественно. Почему бы и нет? — ответил на это Тауэри. Его кустистые брови поморщились. — С чего это вы взяли, будто нас это будет занимать?

— Иногда мы работаем с клиентами по таким соглашениям, которые могут показаться необычными, странными. Вот я и поинтересовался…

— Что же это могут быть за соглашения? — неожиданно перебил его Тауэри.

— Пару недель назад у меня была устная договоренность с Джимом Маклафлином относительно первого сообщения его Рейкеровского Института.

Тауэри уселся в кресле так, будто проглотил аршин. Он и так был высок, это было заметно даже тогда, когда он сидел. Внезапно его лицо сделалось как бы отлитым из бронзы — таким же темным и застывшим. Ковбойский сапожок стукнул по полу.

— Джим Маклафлин? — Тауэри произнес это имя как нечто непристойное.

— Да, и его… его Рейкеровский Институт.

Тауэри резко вскочил.

— Анархо-коммунистическое кодло, — свирепо рявкнул он. — Этот Маклафлин… Знаете, этот свой долбаный Институт он притащил из Москвы. Или вы понятия не имели?

— Мне так не показалось.

— Послушайте, Ренделл, уж я-то знаю. Это радикалы, тут нет никаких сомнений. Он собирается устраивать здесь беспорядки, мы же хотим погнать их к чертовой матери. И я обещаю, что так оно и будет. — Он покосился на Ренделла, потом на его лице появилась слабая улыбка. — Просто у вас нет той информации, которая имеется у нас, так что я могу понять ваше поведение. Теперь же я сообщил вам факты, и вам нет смысла забивать себе голову подобным дерьмом.

Тауэри сделал паузу, чтобы проследить за озабоченной реакцией Ренделла. После этого он совершенно неожиданно сменил свой напористый стиль и начал уже успокаивать:

— Да не беспокойтесь. Все будет так, как я и обещал. Никакого вмешательства в ваши дела — разве что мы обнаружим нечто, пытающееся помешать вам или делу «Космоса». Я уверен, что никаких больше проблем не возникнет.

Он протянул свою лапищу.

— Ну что, мистер Ренделл, договорились? Насколько я понимаю, вы уже часть семьи. Остальным займутся наши юристы. Недель через восемь мы могли бы все закончить и подписать наш договор. После этого я приглашаю вас на банкет. — Он подмигнул Ренделлу. — Вы собираетесь сделаться обеспеченным человеком. Богатым и независимым. Верю, что так оно и будет. Мои поздравления.

Вот как все это произошло, и уже после ухода Тауэри, сидя в своем поворотном кресле с высокой спинкой, Стив Ренделл понял, что у него нет никакого выбора. Прощайте, Джим Маклафлин и Рейкеровский Институт. Приветствуем вас, Огден Тауэри и «Космос». Совершенно никакого выбора. Когда тебе тридцать восемь, а чувствуешь себя на сорок лет старше, ты уже не играешь в честную игру, призом в которой — тот самый единственный в жизни шанс. И понятно какой он — свобода и деньги.

Момент был паскудный, один из поганейших за всю жизнь, и теперь Ренделл сидел с привкусом блевотины во рту. Он пошел в свою личную туалетную комнату и прополоскал рот, уговаривая самого себя, будто съел что-то несвежее на завтрак. Потом он вернулся к столу, хотя лучше ему не стало, и как раз в этот миг по интеркому с ним связалась Ванда, сообщая о междугородном звонке Клер из Оук Сити.

Именно тогда ему стало известно, что у отца случился удар, что сейчас его отвезли в больницу, и что никто не знает, останется ли отец в живых.

После этого день превратился в суматошный калейдоскоп: какие-то встречи и дела следовало отменить, заказать билеты, устроить личные дела, сообщить о случившемся Дарлене, Джону Хокинсу и Теду Кроуфорду; была куча звонков в Оук Сити и толчея в аэропорту Кеннеди.

И только теперь до него дошло, что в Висконсине ночь, что сам он находится в Оук Сити, и на него смотрит сестра.

— Ты что, задремал? — спросила она.

— Нет.

— Вот и больница, — показала она пальцем. — Ты даже не представляешь, как я молилась за папу.

Ренделла занесло вправо, когда Клер свернула машину на заставленный машинами паркинг, узкой полоской протянувшийся вдоль фасада Больницы Доброго Самаритянина. Она заметила пустое местечко и направила машину к нему. Ренделл вышел и потряс руками, чтобы расслабить мышцы. Стоя возле автомобиля, он только сейчас заметил, что это был блестящий новенький седан «Линкольн Континенталь».

Когда Клер подошла, он указал ей на машину:

— Шикарная тачка, сестренка. Как это тебе удалось спроворить на зарплату секретарши?

— Если тебе так уж хочется знать, то я получила ее от Уэйна. — широкое, веселое лицо Клер пересекла морщина.

— У тебя замечательный босс. Надеюсь, что его жена хотя бы наполовину так же щедра к приятелям мужа.

— Да, с тобой тут ухохочешься, — Клер хмуро глянула на брата.

После чего она поспешила к окружной дорожке, ведущей меж рядами дубов к входу в больницу, а Ренделл, которому стало стыдно за то, что бросил камнем в стеклянный дворец сестры, поплелся за ней.

* * *

РЕНДЕЛЛ СИДЕЛ В ОТДЕЛЬНОЙ ПАЛАТЕ, куда уже час назад из отделения реанимации поместили его отца. Он сидел на стуле с неудобной прямой спинкой, над ним на полке стоял неподключенный телевизор, и на стенке висела обращенная к кровати сепия в рамке — репродукция изображения Христа. Сейчас, практически полностью лишенный эмоций, одна нога на другой, он почувствовал, что правая нога затекла, и сменил позу. Ренделл чувствовал себя уставшим, и еще ему страшно хотелось курить.

С огромным усилием он попытался включиться в суету, происходящую у отцовской кровати. Но взгляд его, как бы притягиваемый магнитом, возвращался к кислородной палатке и лежащему внутри, покрытому простыней телу.

Самым потрясающим и ужасным был первый взгляд на отца. Ренделл входил в палату, храня в памяти образ отца, оставшийся после того, когда виделся с ним в последний раз. Его отец, преподобный Натан Ренделл, оставался импозантной фигурой даже в свои семьдесят с лишним лет. В глазах сына он всегда представлялся личностью, не менее величественной, чем патриархи со страниц Исхода или Второзакония. Подобно Моисею в его последние годы «глаза его были незатуманены, и силы не отпускали его». Его буйные белоснежные волосы покрывали крутой лоб, у него было длинное, с правильными чертами, открытое, всепрощающее лицо со спокойными синими глазами; вот разве что нос был кривоват. Ренделл никогда не помнил отца без глубоких морщин, которые покрывали его лицо и сейчас, но они лишь придавали ему значительности, хотя сам он никогда не был авторитарным типом. Преподобный доктор Ренделл обладал чем-то неуловимым, его окружала некая аура трудноопределимая, но в чем-то очень личная, таинственная и мистическая, уверяющая вас в том, что ее обладатель один из избранных, находящихся в постоянной связи с Господом Нашим, Иисусом Христом, посвященных в Господню мудрость и намерения. Его прихожане — методисты, во всяком случае, некоторые, верили, будто их преподобный Натан Ренделл обладает этими достоинствами, а через них верили в него самого и его Бога.

Таким был витражный образ отца, с которым Ренделл вошел в палату, но сейчас представление это рассыпалось на глазах. То, что Ренделл видел за пологом кислородной палатки, было развалиной, издевкой над человеческим существом, нечто похожее на ссохшиеся и морщинистые головы египетских мумий или же чудовищные людские оболочки в Дахау. Блестящие белоснежные волосы посеклись, потускнели и сделались желтыми. Лишенные разума глаза были полуприкрыты пронизанными сосудами веками. С лица были стерты всяческие эмоции, оно было запавшим и тусклым. Дышалось старику с трудом, в груди что-то хрипело. Казалось, что из всех возможных мест на теле торчат иглы и трубки.

Для Ренделла было ужасным видеть этого близкого, родного ему по крови и плоти человека, на которого он так надеялся, которому так верил и любил — сейчас же вынужденного вести столь беспомощное, растительное существование.

Но через несколько минут Ренделл собрал всю волю в кулак; борясь со слезами, он уселся на стул и за целый час даже не шелохнулся. Возле кровати суетилась медсестра со славянскими чертами лица, возможно полячка, все время она была занята трубками, висящими на штативах сосудами и настенными графиками. Через какое-то время, Ренделл не мог сказать точно — минут через тридцать или что-то около того — в сопровождении личной медсестры пришел доктор Морис Оппенгеймер. Солидный, полный мужчина, уже переваливший за свои средние лета, двигался с отработанной легкостью и уверенностью. Ренделла он встретил скорым рукопожатием, словами сочувствия и обещанием вскоре сообщить о состоянии пациента.

Какое-то время Ренделл следил за тем, как врач обследует его отца, а потом, уже совершенно обессилев, он закрыл глаза и попытался вспомнить соответствующую обстоятельствам молитву. Но в голову пришло только «Отче наш иже еси на небеси, да святится имя Твое…», а больше ничего он вспомнить не мог. Его мысли, перебирающие события сегодняшнего дня, совершенно неожиданно остановились на фантастической груди его секретарши Ванды, после чего вернулись ко вчерашнему вечеру, когда он целовал совершенно реальные груди Дарлены, но потом, устыдившись, Ренделл заставил себя подумать об отце в его нынешнем состоянии. Он вспомнил, что в последний раз проведывал отца и мать два года назад, а перед тем не виделся с ними тоже целый год.

До сих пор еще он испытывал уколы чувств, сохранившихся после этих двух приездов: отец был им недоволен. преподобный не одобрял разбитое супружество сына, его стиль жизни, его цинизм и неверие.

Вспоминая отцовское недовольство Ренделл про себя попытался оправдаться: Да кто такой отец, чтобы осуждать его, если по всем стандартам общества, его отец был неудачником, а сам он добился успеха? Но потом он продолжил свои размышления: сам он добился всего лишь материального успеха, разве не правда? Его же отец применял к сыну совершенно иные мерки, которыми его преподобный отец привык мерить себя и всех других людей, и, согласно этим стандартам, выходило так, что сын его испытывает нужду. И Ренделл понимал это. У его отца была одна человеческая черта, которой не было у сына: вера. Его отец верил в Слово, а через него — в гуманность и значимость самой жизни. У его же сына такой крепкой и слепой веры не было.

Это так, папа, рассуждал Ренделл. Ты прав. Веры нет. Нет убеждений. Я ни во что не верю.

Да и как мог он верить в Доброго Боженьку? Само общество было беззаконным, лицемерным, прогнившим до мозга костей. Все люди — большинство из них — были хищниками, которые обязаны были таковыми оставаться, и тем самым выжить, либо же укрыться где-нибудь и тоже выжить. И человек уже никак не мог придумать себе сказочку о благословенных небесах над головой, равно как не надо было придумывать преисподнюю — она уже существовала на земле, с ее фальшивыми богами, способными превратить реальность повседневности в ничто, которое стало бы закономерным концом всех человеко-зверей. Все это напомнило Ренделлу старинное еврейское присловье на идише, которое кто-то рассказал ему очень давно: «Если бы Бог жил на земле, люди обязательно побили бы ему окна».

Черт, папа, неужели ты не понимаешь?

Хватит спорить, сказал Ренделл сам себе, — отец уже давным-давно утвердился в Нем. Хватит спорить с прошлым.

Он открыл глаза. Губы пересохли, легкие горели, начал побаливать позвоночник. Его тошнило от палатных запахов: лекарства, антисептики, умирающая плоть — типичная больничная вонь. Кроме того, он устал от внутренней напряженности и печали, от ничегонеделания и сознания этого ничегонеделания. Ренделл был расстроен навязанной ему ролью зрителя. Здесь для наблюдателей не было места. И он решил, что с него достаточно.

Ренделл поднялся со стула, собираясь сообщить врачу и медсестре, что покидает палату и будет ожидать с остальной семьей в комнате для посетителей. Но доктор Оппенгеймер был занят изучением анализов пациента, в это же время техник подкатил к кровати портативный кардиограф.

Прихрамывая, поскольку кровь еще плохо циркулировала в отсиженной ноге, Ренделл вышел из больничной палаты, прошел по коридору, где молодой человек в белом халате мыл пол, и добрался до комнаты ожидания. Уже у самого входа он закурил свою любимую английскую трубку из специальным образом обработанного вереска и несколько секунд жадно втягивал наркотизирующий дым, прежде чем вступить в обитель для скорбящих родственников. Он уже готов был войти, но на самом пороге задержался.

В комнате, освещенной трубками дневного света, оживленной веселенькими занавесками с узором из листьев, обставленной диванами, плетенными стульями, устаревшим телевизором и столиками, на которых стояли пепельницы и валялись потрепанные журналы, находились только его собственные родственники и приятели отца.

Клер сгорбилась на своем стуле, прикрывшись журналом по кино. Рядом с нею, снизив голос, звонил своей жене по таксофону бывший одноклассник Ренделла и выбранный его отцом новый пастырь местной методистской церкви — преподобный Том Кэри. Неподалеку от него, за столом, играли в джин-рамми Ред Период Джонсон и дядя Герман.

Ред Период Джонсон был лучшим приятелем преподобного Натана Ренделла. В незапамятные времена он основал «Рожок Оук Сити», общинную газету, выходящую шесть раз в неделю; он до сих пор оставался ее издателем и главным редактором. «Единственный способ, чтобы газета небольшого городка была на ходу, — говорил он как-то Ренделлу, — это следить за тем, чтобы каждый горожанин видел там свое имя хотя бы пару раз в год. Если вы придерживаетесь этого правила, вам уже нечего бояться конкуренции со стороны шикарных, но снобистских чикагских газетищ». Настоящее имя Джонсона, насколько помнил Ренделл, на самом деле было Лукас или Лютер. Несколько лет назад один из его репортеров стал называть его Редом, от слова Редактор, а когда это имя принялось, кто-то из ученых-грамматиков прибавил к нему еще и Период. Сам Джонсон был толстым шведом с рябым лицом и загнутым будто конец лыжи носом; его никогда не видели без толстенных очков с трифокальными линзами.

Напротив Джонсона неуклюже обмахивался картами дядя Герман, младший брат матери Ренделла. Он был похож на круглую вакуумную упаковку маргарина. Ренделл смог назвать одно занятие, за которое дядя Герман получал зарплату: какое-то время он работал в магазине по продаже спиртных напитков в Гэри, штат Индиана. После того, как магазин сгорел, дядя Герман перебрался в гостиную дома своей сестры. Это произошло, когда Ренделл учился в колледже, с тех пор дядя у них так и застрял. Он поливал газоны, отыскивал потерявшиеся мелочи, бегал по неотложным делам, смотрел футбол по телевизору и поедал домашние пироги. Отец Ренделла никогда не замечал его присутствия. Дядя Герман был для него воплощением той благотворительной деятельности, о которой часто говорил преподобный: «Если у тебя имеется два пальто, поделись с тем, у кого его нет; если у тебя есть еда — поступи так же.» Именно так преподобный и поступал, и все, аминь.

После этого Ренделл перевел взгляд на мать. Ранее он уже обнялся с нею и утешал, но недолго, так как та настаивала, чтобы сын поспешил к отцу. Сейчас же она дремала, забившись в угол дивана. Ей удивительным образом недоставало мужа, рядом с которым все привыкли ее видеть. У нее было доброе, полное личико, почти без морщин, хотя ей было немногим меньше семидесяти лет. Ее выглядящее бесформенным тело было одето в знакомое простенькое, чистое, поношенное платье из голубого хлопка; на ногах ортопедические башмаки с толстой подошвой, которые мать носила уже несколько лет.

Ренделл всегда любил ее, любил и сейчас: терпеливую, нежную, не лезущую вперед; никогда и никому она не сделала ничего плохого. Стив надеялся, что Сара Ренделл, уважаемая супруга уважаемого пастора имеет собственное положение в обществе. Внешне к своему взрослому сыну она относилась довольно-таки отчужденно, оставаясь при всем при том матерью. Едва ли он мог составить о ней представление, адекватное здешним ее отношениям, если не считать того, что помнил о ней с детских лет. Став мужчиной, повзрослев, Ренделл узнал ее в большей степени как человека, который умеет выслушать, отозваться на нужды другого, главным делом которого было находиться в самом нужном месте. Ее всегда смущали успехи сына в мире большого города, но втайне она им гордилась. Ее любовь к собственному сыну была непоколебимой, слепой, не знающей никаких сомнений и не задающей вопросов.

Ренделл решил присесть рядом с ней и подождать, пока она проснется.

Когда он пересекал комнату, голова Клер вынырнула из-за журнала.

— Стив? Где ты был все это время?

— Сидел с папой.

Ред Период Джонсон заерзал на своем стуле.

— Док ничего не говорил?

— Он был слишком занят. Как только он закончит, сразу же встретится с нами.

Резко отошедшая от дремоты Сара Ренделл отпрянула от боковины дивана, одновременно поправляя платье. Ренделл поцеловал ее в щеку и обнял одной рукой.

— Не бойся, мама. Все еще будет хорошо.

— Где жизнь, там и надежда, — ответила та. — Остальное же в руках Господних. — Она глянула на Тома Кэри, который как раз вешал телефонную трубку. — Разве не так, Том?

— Все именно так, миссис Ренделл. Наши молитвы будут услышаны.

Стив Ренделл заметил, что взгляд Кэри устремился к двери; он сам последовал за этим взглядом и схватился на ноги.

Кутаясь в свой халат, занятый какими-то своими мыслями в комнату для посетителей вошел доктор Оппенгеймер. Он порылся в карманах в поисках сигареты, вытащил одну и, только сунув ее в рот, как будто увидал всех присутствующих и ту напряженность, которая повисла в воздухе после его появления.

— Я надеялся, что смогу сказать вам что-либо новое, — проговорил доктор, не обращаясь ни к кому в отдельности, — но не могу, пока что не могу.

Жестом руки он попросил Ренделла сесть на место, сам же схватил стул, поставил его напротив дивана и плюхнулся на сидение, успев, наконец-то, прикурить, в то время как Клер, Джонсон, дядя Герман и преподобный Том Кэри сгрудились вокруг него.

— Так вот, говоря медицинскими терминами, мы сошлись вот на чем, — начал доктор, в большей степени обращаясь к Ренделлу и его матери. — Сегодня утром у Натана произошла внутричерепная закупорка сосудов непонятного происхождения. Удар был вызван тромбом в артерии — закупорка питающего мозг сосуда. Обычные последствия церебральных поражений такого типа — это потеря сознания, следствием же, в самом крайнем случае, может стать временная хемиплегия.

Он прервал свой доклад, чтобы затянуться сигаретой.

— Что такое хемиплегия? — спросил Стивен Ренделл.

— Односторонний паралич — лица, руки, ноги; чаще всего с той стороны, которая противоположна той доле мозга, где случился инсульт. В нашем случае — это левая сторона. Еще до того, как Натан впал в кому, на его левой половине признаки паралича уже отмечались, но все внутренние жизненно важные органы действуют. Ухудшения состояния не наблюдается. — Он поочередно оглядел все обеспокоенные лица. — Вот, пожалуй, и все на это время.

— Доктор, — нетерпеливо заметил Ренделл, — вы так и не сказали, как с отцом сейчас. Какие у него шансы?

Тот пожал плечами.

— Стив, я не могу предсказывать, поскольку не работаю Нострадамусом. Просто еще рано что-либо говорить. Положение у него критическое, отрицать не стану. Мы делаем все возможное. Если инсульт не осложнится, скажем, сердечным приступом, я бы дал ему хорошие шансы выбраться из этой передряги.

После этого он обернулся к Саре Ренделл:

— Сара, у вашего мужа отличная конституция. У него имеется желание жить. У него есть вера. Это не мелочи. Только я не могу скрывать от вас правду за розовыми очками. Сейчас он в тяжелейшем состоянии. Мы должны понимать это. Хотя, в нашем случае есть и свои положительные моменты. Пока что мы можем бодрствовать, следить и ждать. Многие люди, в том числе и знаменитости, были жертвами подобных церебральных ударов, но они выживали и после случившегося с ними жили обычной жизнью. Возьмем, к примеру, доктора Луи Пастера. В возрасте сорока шести лет он пережил удар и паралич, подобный тому, что у вашего мужа. Тем не менее, он выздоровел, продолжил свою научную и практическую деятельность и стал знаменитым. Это он выделил чистый возбудитель холеры, изучал сибирскую язву, стал пионером вакцинации, открыл способы лечения водобоязни и дожил до семидесяти трех лет.

Оппенгеймер затушил сигарету и поднялся с места.

— Так что, Сара, можно надеяться на лучшее.

— Я буду молиться, — твердым голосом заявила Сара Ренделл, в то время как Клер и Ренделл помогли ей подняться.

— Вы сможете сделать даже более того, — сказал доктор. — Сейчас вы отправитесь домой и поспите. Теперь самое главное — сохранить ваши силы… Клер, проследите, чтобы ваша мать приняла на ночь успокоительное, одну из прописанных мной таблеток… Стив, ты уж извини, что мы встречаемся в подобных обстоятельствах. Но, как я уже говорил, можно надеяться на лучшее, я же все время буду в контакте с больницей и специалистами. Если за ночь что-либо изменится, можете быть спокойны, со мной свяжутся. А завтра утром мы встретимся опять.

Врач взял Сару Ренделл под руку и повел ее к выходу, говоря ей что-то успокаивающее.

Все остальные пока оставались на месте. Дядя Герман топтался возле Ренделла.

— Что ты собираешься делать, Стив? Мы можем постелить тебе в твоей старой спальне.

— Спасибо, не надо, — быстро ответил тот. — Моя секретарша заказала мне номер в «Оук-Ритце». Я собираюсь звонить кое-куда и не хочу мешать вам отдыхать. — Он и вправду обещал созвониться с Дарленой в своей нью-йоркской квартире, потом хотел переговорить со своим адвокатом, Тедом Кроуфордом, относительно сделки с «Космос Энтерпрайс» и Тауэри, но весь день и вечер был настолько замотанным, что сейчас падал с ног. — Опять же, мне хотелось бы позвонить Барбаре и Джуди в Сан Франциско. Они всегда были близки с папой и, думаю, им следует…

— Господи, я же совершенно забыла сказать тебе, — перебила его Клер, пробившись поближе к брату. — Они здесь. Барбара и Джуди здесь, в Оук Сити.

— Что?

— Я совсем забыла. Прости меня, Стив, у меня в голове все перепуталось. Ничего уже не помню. Я позвонила им в Сан Франциско сразу же после того, как позвонила в первый раз тебе. Они так переволновались, что вылетели на восток первым же рейсом. Дядя Герман говорил мне, что они были здесь к обеду, приехали в больницу прямо из аэропорта. Они посидели с папой, немного подождали тебя, но Джуди что-то нездоровилось, так что Барбара забрала ее в гостиницу буквально перед тем, как я поехала встречать тебя.

— И где они остановились?

— В «Оук-Ритце», где же еще? Разве тут есть еще какая-нибудь приличная гостиница? — ответил на это дядя Герман. — Да, еще одно. Барбара передала, что хотела бы поговорить с тобой — если только не будет слишком поздно. Ей хотелось встретиться с тобой сразу же, как только ты приедешь из больницы.

Ренделл глянул на часы. До полуночи время еще оставалось, так что было еще и не поздно. Должно быть, Барбара не спит и ожидает его. Сам же он всем сердцем желал, чтобы этот чертов день уже закончился. У него не было никакого настроения встречаться с женой после такой долгой разлуки, но никакой возможности избежать этой встречи тоже не было. Опять же, его Джуди тоже была здесь, и ему захотелось увидать ее еще сегодня.

— Ладно, — сказал он, — кто подбросит меня до гостиницы?

* * *

ДВЕРЬ В ЕЕ НОМЕРЕ НЕ БЫЛА ЗАКРЫТА — Барбара ждала его.

— Привет, Стив, — сказала она.

— Привет, Барбара, — ответил он.

— Мне так жаль Натана, — сказала его жена. — Я люблю его как собственного отца. С хорошими людьми всегда так получается, разве не правда?… Ладно, чего это ты остановился на пороге? Проходи, Стив. Я рада, что ты смог заскочить к нам.

Она не собиралась целовать Ренделла, так что и он не сделал никаких попыток поцеловать Барбару и прошел за ней в гостиную. Комната была чистенькая, но совершенно безликая: сборище разномастных стульев, два кофейных столика, кушетка, открытый секретер, используемый вместо бара — на верхней полке несколько стаканов и непочатая бутылка шотландского виски. Было ясно, что жена его ожидала.

Прошедшая в центр комнаты Барбара была удивительно спокойна и собранна. С того момента, как они начали жить по отдельности, его жена почти что и не изменилась. Можно было сказать, что в чем-то даже стала лучше: ухоженные, блестящие волосы, одежда получше качеством и не такая заношенная. У Барбары были каштановые волосы и небольшие карие глаза на некрасивом лице; в ее тридцать шесть у нее была соответствующая фигура — грудь небольшая, бедра маленькие. Сейчас на Барбаре было шитое на заказ платье, копия чего-то очень дорогостоящего. Она выглядела истинной обитательницей Сан Франциско, по ней не было видно, что она чем-то расстроена, что само по себе было необычным.

— Мы сразу же отправились проведать Натана, — продолжила Барбара. — Представляю, Стив, как ты себя чувствуешь. Когда мы глядели на него, сердце кровью обливалось. Джуди так рыдала. Ведь мы его очень любим.

Возможно, Ренделл и ослышался, но все-таки он подумал, что Барбара все время акцентирует это «мы» — мы проведали, мы так любим. Сейчас в это мы была вмешана Джуди, так как все относилось лишь к матери и дочери, а ты чужак-муж-отец можешь валять отсюда. Барбара знала Ренделла довольно хорошо, знала его уязвимые местечки и этим мы проворачивала нож в ране; а может ее стратегической целью и было — напомнить, что дочка принадлежит матери, хотя, может ему так лишь показалось.

— Ужасная сцена, — заявил Ренделл, разглядывая жену в упор. — Ведь прошло уже столько времени. А ты, похоже, выкарабкалась.

— Где-то так, — усмехнулась Барбара.

— Как там Джуди?

— Сейчас уже в постели. Перелет дался ей тяжело, опять же, больница, так что ей захотелось отдохнуть. Наверное, она уже спит. Но тебя она видеть не хотела. Разве что завтра…

— Я хотел бы увидеть ее прямо сейчас.

— Как хочешь. не желаешь, чтобы я сделала тебе чего-нибудь выпить?

— Я думал, что мы могли бы вместе спуститься в бар. Он еще работает.

— Если ты не против, Стив, я бы лучше осталась. Так будет чуть душевнее. Я надеялась, что мы сможем немного поговорить. Обещаю, что много времени это не займет.

«Она хочет немного поговорить», — подумал Ренделл и вспомнил все их «недолгие» разговоры в прошлом. Кто-то — какой-то немецкий философ — говорил, что супружество — это один долгий разговор. Ренделлу хотелось, чтобы так оно и было: долгая, спокойная беседа, лишь бы не то, что было на самом деле — реальность бешеных перебранок, от которых оставалось чувство, будто его кастрировали. Барбара же считала, что в подобных «недолгих разговорах» она лечит свою словесную истерию.

— Как хочешь, — согласился Ренделл. — Смешай виски со льдом.

После этого он спокойно открыл дверь и зашел в спальню. Комната освещалась приглушенным светом ночника, стоящего на туалетном столике. Когда глаза привыкли к полумраку, Ренделл увидал дочь, лежащую на двуспальной кровати.

Он подошел к ней и опустился на колени. Девочка лежала, спрятав лицо в подушке; покрывало натянуто под самую шею. Шелковистые, слегка курчавящиеся светлые волосы разметались по подушке. Она спала и во сне была прекрасна — частичка его самого, которой исполнилось пятнадцать лет, ангел, единственное его произведение на этом свете, которым Ренделл мог гордиться. Он молча глядел на дочку: чистое, гладкое лицо, тонкий нос, полураскрытые губы, и слушал ее спокойное дыхание.

Поддавшись какому-то импульсу, Ренделл придвинулся поближе, склонился над дочкой и коснулся ее шеи губами. Когда он выпрямился, девочка открыла свои плотно сжатые веки.

— Привет, — пробормотала она.

— Здравствуй, моя дорогая. Сейчас я тебя оставляю, но хочу, чтобы завтра мы вместе позавтракали.

— Угу.

— А теперь спи. Завтра будем вместе. Спокойной ночи, Джуди.

Когда Ренделл поднялся на ноги, он заметил, что девочка вновь заснула. Какое-то время он еще постоял рядом с ней, а потом вышел из спальни. Сейчас гостиная была освещена поярче, он понял, что Барбара просто включила еще и бра. Интересно, зачем?

Барбара сидела на кушетке, опирая локти на подушке, лежащей у нее на коленях. В руке она держала высокий стакан с коктейлем.

— А вон и твой виски, — указала она на стакан, стоящий на дальнем краю кофейного столика.

— А сама что пьешь? — небрежно спросил Ренделл. — Колу со льдом?

— То же самое, что и у тебя, — ответила Барбара.

Ренделл посчитал, что не даст никаких поводов, если обойдет столик и возьмет стул, стоящий напротив жены. Уже много лет Барбара не выпивала с ним. На вечеринках она еще могла выпить один-два коктейля, но когда они оставались одни, виски с ним она пить отказывалась. Именно таким образом она его упрекала, давала понять, что ей не нравится, как он выпивает; для него же самого это был способ уйти, обособиться, порвать с женой всякую связь. Сейчас же она находилась здесь, и со стаканом виски в руках. Было это признаком оздоровления в отношениях или роковым знамением? Ренделл решил, что последнее, и держался настороже.

— Джуди спала? — спросила Барбара.

— Да, но на какой-то миг проснулась. Мы договорились, что вместе позавтракаем.

— Хорошо.

Ренделл сделал глоток из своего стакана.

— Ну, и как ей эта новая частная школа, единственная, которую ты выбрала для нее за пределами Окленда? Она…

— Никак, — отрезала Барбара. — Больше она там не учится, хотя ходила туда всего месяц.

— Тогда где она сейчас учится? — не смог скрыть удивления Ренделл.

— Сидит дома. Это единственная причина, почему я хотела встретиться с тобой сегодня. Месяц назад Джуди из школы отчислили.

— Отчислили? О чем ты говоришь? — Такого еще не случалось. Его Джуди была совершенством, вечной отличницей. — Ты хочешь сказать, что ее выгнали из школы?

— Я хочу сказать, что ее отчислили. Никаких испытательных сроков. Никаких отсрочек. — Она сделала паузу, чтобы акцентировать следующие слова:

— Наркотическая зависимость.

Ренделл почувствовал, как кровь хлынула в лицо.

— Черт подери, о чем это ты?

— Я тебе толкую про «скорость», «бенни», «бомбитас», «дикси», «кристаллы», «веселые бобы», «мет». Я говорю тебе про амфетамины, Стив. Их можно глотать, но ими же можно колоться. Джуди ходила там на голове, после чего директор вызвал ее на ковер, переговорил с ней, потом со мной, а потом ее просто выгнали.

— Ты хочешь сказать, что ей не дали возможности исправиться? Сволочи, ведь в наши дни такое может случиться с каждым ребенком; на него могли повлиять, в конце концов, он ведь мог просто попробовать…

— Стив, — перебила его жена, — она не пробовала. Амфетамины она принимала регулярно и уже сидела на крючке. И никто из ее школьных приятелей на нее плохо не влиял. Наоборот, именно она влияла на некоторых из них.

Ренделл потряс головой.

— Не могу поверить.

— Тебе лучше.

— Барбара, но ведь с ребенком, подобным Джуди, такого случиться просто не могло. Где была ты?

— А где был ты, Стив? — В этих ее словах не было ни тени ехидства, просто констатация факта. — Извини. Где была я? Почему не проследила за ней? В первую очередь, потому что не было тебя. Все так неожиданно. Итак, ты не прослеживаешь. Ты не следишь и не видишь. Кое-какие перемены были, только я связывала их с новой школой, трудностями в учебе, попытками найти новых друзей. Поначалу она была такой веселой и уверенной, потом несколько раз я замечала, что Джуди была раздраженной, она нервничала, потом вообще впала в депрессию ее ломало, как это у них называется — а под конец она совершенно замкнулась в себе. Потом мне неожиданно позвонили из школы, и я все узнала.

— Почему ты не позвонила мне, не дала знать?

Барбара поглядела ему прямо в глаза.

— Сразу я так и хотела, Стив, но потом решила, что смысла нет. Ведь и ты сам ничего сразу сделать бы не смог, тем более — в течение какого-то долгого времени. Я не видела никакой пользы в том, чтобы спутывать наши жизни вместе. Я не видела, как в подобную ситуацию могла бы вписаться Джуди. После чего я решила все делать сама, и делала все сама.

Ренделл схватил свой стакан и выпил его содержимое в один присест.

— Она и сейчас принимает наркотики? Ведь выглядит она так хорошо, совершенно непохоже, чтобы девочка была ими напичкана, или же…

— Нет, нет. Сейчас она уже возвращается к норме. Мы верим, что с крючка она спрыгнет. Самую лучшую помощь для Джуди я нашла в ее друзьях. Было трудно, просто ужасно, но сейчас она уже выкарабкивается. Догадываюсь, что она покуривает марихуану — совершенно случайно, где-нибудь на вечеринках — но ничего более серьезного.

— Понятно. — Ренделл поглядел на пустой стакан у себя в руке и поднялся с места. — Не беспокойся, посиди. Мне необходимо еще выпить.

— Извини, Стив, что все так получилось, а еще в такой день… Но мне не хотелось бы потерять возможность поговорить с тобой наедине.

Ренделл одним глотком выпил половину содержимого стакана.

— Да, конечно же, ты должна была мне сообщить. — Он вернулся на свой стул. — И как ты вытаскивала Джуди? Врачи?

— Вообще-то говоря, это был — да и остается — один человек. Психолог из Сан Франциско, специалист по сложным наркотическим зависимостям. Это доктор Артур Бурке. Он написал…

— Плевать мне на то, чего он там понаписывал. Джуди все еще ходит к нему?

— Да. И хотелось бы сказать, у него имеется клиника. Каким-то образом он даже понравился Джуди. Она привязалась к нему. Он довольно молод, усы, борода, и говорит только правду. Доктор Бурке уверен, что сможет не только вылечить Джуди, но даже и закрепить неприязнь к наркотикам.

Только сейчас Ренделл почувствовал, что спиртное ударило в голову.

— Так, — сказал он. — А теперь самое времечко вывернуть все так, будто во всем виноват я один. Вечно занятой папаша. Ergo. Дочь становится наркоманкой.

— Нет, Стив, это не твоя вина, и не моя, а может, виноваты мы оба. Вина в том, как повернулась жизнь, что случилось с родителями, что из всего этого досталось или же не досталось детям… И более того — над чем родители уже не властны — стиль жизни нынешнего общества, и то, какое будущее — или же его отсутствие — мы сами ожидаем. А ведь еще имеются бунты и бегства из дому, и желание найти где-нибудь мир получше, чтобы вдобавок ко всему расширить границы разума, выйти на другой уровень сознания, найти у себя в голове самую совершенную из планет. Вот почему ты берешь пригоршню таблеток и отправляешься в космический полет, и улетаешь, и если тебе повезет, кто-нибудь стягивает тебя с орбиты — пока не все еще потеряно, и сам ты еще не затерялся навеки. Так вот, доктор Бурке стащил Джуди с орбиты. Она вновь принадлежит человеческой семье и пересматривает всю прежнюю систему ценностей.

Ренделл поднес пустой стакан к лицу и потерся носом о холодное стекло. Глядя через него, он обнаружил, что Барбары перед ним уже нет. Он опустил стакан, тупо всматриваясь в опустевший диван.

— Стив, — раздался голос Барбары.

Он повернул голову и увидал, как жена возвращается на свое место с новой порцией виски в руке.

— Эй, а ты не слишком ли увлеклась выпивкой?

— Это только сегодня. — Барбара уселась. — Стив, кстати, сегодня мне хотелось бы сказать тебе еще кое-что.

— А разве на сегодня не достаточно? Про Джуди ты уже рассказала…

— Видишь ли, это касается и Джуди тоже. Знаешь, давай-ка я выложу побыстрее, и все будет кончено.

— Ладно, валяй, — Ренделл поставил стакан на стол. Выкладывай, что у тебя там еще на уме.

Барбара отпила глоток и вновь поглядела прямо в глаза Ренделлу.

— Стив, я собираюсь выйти замуж.

Он никак не отреагировал, хотя ее слова показались ему смешными.

— Ты выйдешь замуж, и тебя арестуют. — Его рот осклабился в злой ухмылке. — Я хочу напомнить тебе, дорогуша, что у тебя уже есть муж. А второй муж — это уже бигамия, и нашу Барби могут посадить в кутузку.

Ее лицо оставалось как и прежде каменным.

— Стив, только не надо шуток. Это серьезно. Это по-настоящему серьезно. Как-то мы разговаривали по телефону, и ты спросил тогда, встречаюсь ли я с мужчинами… Так вот, в последнее время, сейчас, я встречаюсь только с одним. Это Артур Бурке.

— Артур… Ты хочешь сказать… Психолог Джуди?…

— Да. Это замечательный человек. Ты на него очень похож. А я — я очень рада заботиться о нем. И, как я уже говорила, Джуди тоже. — Барбара поглядела на стакан у себя в руке, затем продолжила:

— Джуди нужны дом, семья, стабильность. Ей нужен отец.

Очень осторожно Ренделл взял стакан со стола, потом поставил его на место. Каждое слово он проговаривал очень тщательно:

— Я должен сообщить тебе одну новость, дорогуша. У Джуди уже есть отец.

— Да, конечно, у нее уже есть отец — ты. Она это знает. И Артур это знает. Только я имею в виду отца не по наименованию, а такого, который живет с ней под одной крышей, в одном доме, того — кто все время с ней. Ей нужна настоящая жизнь, внимание и любовь, которые она сможет получить только в полноценной семье.

— Я все понял, — сказал Ренделл. — И понял, что начинается промывка мозгов. Полноценная жизнь, внимание, любовь — все это дерьмо на палочке. Это все его словечки, его долбаная работенка, его дешевый способ подцепить для себя семейку и дочку, чтобы не растить ее с пеленок. Ладно, хочет он дочку, пусть себе сделает. Только мою девочку он себе не захапает. Нет, мамуля, только не мою Джуди!

— Стив, будь благоразумным.

— Выходит, ты все это заварила, чтобы спасти Джуди? Так вот в чем уловочка, а? Ты хочешь выйти замуж за этого парня ради Джуди, потому что девочке нужен отец?

— Это не самая главная причина. Я хочу выйти за Артура, потому что мне нужен муж. Муж, похожий на него. Я его люблю. И мне нужен развод, чтобы выйти за Артура замуж.

— Развод? — Спиртное и злость с новой силой ударили Ренделлу в голову. Он оттолкнул от себя стул. — Забудь об этом, ты ни черта не получишь.

— Стив…

Он попытался выпить из пустого стакана и направился к бару.

— Нет! — заявил он. — Я не отдам свою дочь, поскольку ее мать хочет затащить кого-то в свою койку.

— Не будь идиотом. Я не могу это обсуждать, когда ты нажрался и несешь чушь. Мне не надо никого затаскивать к себе в койку. Мужчина у меня уже есть. У меня есть Артур, и я хочу оформить наши отношения законным образом. Он же хочет иметь жену, жить в семье, и это же относится к Джуди. Если ты настолько озабочен ею, давай договоримся не строить нам преград. У тебя ведь была куча возможностей упросить нас вернуться. Только ты и пальцем не пошевелил. Когда же мы захотели уйти, ты начинаешь нас осуждать. Отпусти нас, пожалуйста.

Ренделл тянул свой виски.

— Так ты говоришь, будто Джуди хочет, чтобы этот твой хахаль стал ей отцом?

— Можешь спросить у нее сам.

— Не беспокойся, спрошу. И ты, выходит, уже барахталась с ним на травке. Может в этом-то все и дело?

Стоя возле бара с отсутствующим выражением лица и водя пальцем по краю стакана, Ренделл смотрел, как Барбара встает с места, чтобы взять пачку сигарет. Его глаза следили за женой, за передвижениями этого так хорошо ему известного женского тела. Сейчас же она отдает это тело другому мужчине.

По совершенно необъяснимой причине, а может и объяснимому — ну да, он слишком много выпил — Ренделл стал пробираться памятью назад, по развалинам их супружеской жизни, до того рокового момента, который так долго хоронился в закоулках сознания. Это случилось во время их последней совместной поездки за границу… Ночь в Париже, паршивейшая, отвратительнейшая ночь. Они с Барбарой уже легли в кровать, громадную двуспальную кровать, изголовье которой примыкало к стенке номера одной из самых фешенебельных парижских гостиниц. «Плаза Атени»? «Бристоль»? «Георг V»? Ренделл никак не мог вспомнить. Они лежали в кровати, холодность и чувство обиды вздымались меж ними кучей ненужного хлама, в то время, как каждый из них притворялся, что уже спит. А потом, где-то за полночь, из соседнего номера за тонюсенькой стенкой донеслись приглушенные звуки голосов, мужского и женского; слов нельзя было разобрать, а затем — скрип кровати женские вскрики и стоны, тяжелое дыхание мужчины, хрипы и скрипы страстные и возбуждающие быстрые звуки.

И когда он вот так лежал, прислушиваясь, каждый звучок был для него ударом кинжала, и Ренделл буквально истекал завистью и ревностью к этим приглушенным наслаждениям; а еще он истекал яростью, перемешанной с чувством вины по отношению к Барбаре — телу, лежащему рядом с ним на одной постели. Он не мог видеть ее, но знал, что она тоже вслушивается в темноту. И никто из них не хотел отступать. Звуки за стенкой насмехались над холодом их разделенных тел и лишь подчеркивали пустоту проведенных вместе лет. Ренделл ненавидел лежащую рядом женщину, ненавидел парочку за стеной с их бесконечными совокуплениями и единством, но более всего он ненавидел самого себя за невозможность любить свою спутницу. Как хотелось ему сорваться с этой постели, отделиться от Барбары — тела, от этого чудовищного номера и рвущих сердце звуков. И, тем не менее, он не мог. Он мог только ждать. А когда утихли последние вздохи и скрипы, последние всхлипы удовлетворенной страсти — за стенкой установилась тишина завершения, которая была еще даже более невыносимой.

Ночь все продолжалась, и вот тогда в его сознании промелькнули строки из стихотворения Джорджа Мередита, и от этих слов его прошибло ознобом:


— И потом, как делает то полночь,

Ее гигантское сердце из Памяти и Слез

Пьет бледный наркотик тишины и разбивает

Тяжкую меру сна; и они — с головы до ног

Недвижны были, глядя сквозь мертвый мрак годов своих,

Ползущие по пустой стене пустым напоминаньем.

Они лежали как фигуры, что можно видеть

На могилах семейных, и меч меж ними;

И ждали двое, что меч разделит все.


И в этой беспросветной темноте Ренделл понял, что и они с Барбарой лежат в такой же могиле. Эта мысль овладела его сознанием, пока не пришел сон — супружеская жизнь превратилась в ничто, их пребывание вместе невозможно. Этой ночью ему стало предельно ясно, что у них нет будущего. И он сам уже не мог, оставаясь честным, войти в это лежащее рядом тело и любить его. Возможно, что он мог притворяться. Может быть, он и способен бы был имитировать любовь. Но вот любить спонтанно, безудержно он уже не мог; Ренделл не желал даже тела Барбары. Будущее их отношений было безнадежно. И Барбара тоже должна была знать об этом. Этой ночью, прежде чем пришел сон, Ренделл понял, что вскоре все это обязано закончиться — падет тот меч, что разделяет, разрубывает все — и он молил, чтобы сама Барбара закончила с подобной ситуацией. Через несколько месяцев она выехала из их квартиры в Нью Йорке и, забрав Джуди с собой, отправилась в Сан Франциско.

Затуманенными алкоголем глазами Ренделл следил за Барбарой — как она ходит по комнате и курит, избегая встречаться с ним взглядом. Он же глядел на очертания ее груди под платьем, мысленно срывал с нее одежду, чтобы открыть знакомое, костлявое тело и пытался представить, как эта потасканная, побывавшая в других руках, никому не нужная плоть может возбуждать страсть у некоего типа по имени Артур, как она может стать источником страстных вздохов и эротического вожделения. Тем не менее, на самом деле все так и было. Странно, очень странно.

Ренделл отклеился от бара и направился к жене. Барбара в очередной раз глянула ему прямо в глаза.

— Стив, в последний раз прошу, — умоляюще сказала она. — Дай мне этот развод. Не надо мне мешать. Ведь меня ты уже не хочешь и уже никогда не изменишь своего отношения ко мне. Так почему бы тебе не отпустить меня на свободу, не ставя никаких преград, как поступают цивилизованные люди? Зачем нам воевать? Ведь это никак не отымет от тебя Джуди. Ты всегда будешь иметь возможность встречаться с ней. Об этом можно будет внести пункт в договор. Так что тебя еще беспокоит? Ведь должно же быть что-то еще? Может это окончательность? Или вся проблема в том, что ты никак не можешь согласиться с тем, что в чем-то проиграл? Что же это?

— Это Джуди. А больше ничего. Так что не будь смешной. Все дело в том, что мне не нужен кто-то чужой, растящий мою собственную дочь. Вот это и есть мое окончательное решение. И так будет до тех пор, пока ей не исполнится, по крайней мере, двадцать один год. Так что — никаких разводов. Пока что. — Ренделл помялся. — Вполне возможно еще, что ты и я мы — а вдруг мы что-нибудь еще придумаем да и сойдемся вместе.

— Нет, Стив, я тебя уже не хочу. Я хочу, чтобы ты дал мне развод.

— Ладно, но ты его не получишь.

Ренделл уже собрался было идти, но Барбара вцепилась ему в руку, заставив поглядеть ей прямо в глаза.

— Ну хорошо тогда, хорошо же, — воскликнула она ломающимся голосом. — Ты сам заставляешь меня делать то, чего мне делать не хотелось. Ты вынуждаешь меня изменить тебе, чтобы получить этот развод.

— Ты и так уже изменяешь мне, так что встретимся в суде, — заявил он. — И ты проиграешь, потому что у меня в руках все козыри: Ты сама ушла от меня. Ты не можешь уследить за нашей дочерью. Ты позволила ей присесть на колеса, позволила, чтобы ее выгнали из школы. Ты спуталась с другим мужчиной, занимаясь с ним сексом, в то время, как в доме находится пятнадцатилетняя девочка. Так что не надо тащить меня в суд, Барбара.

Ренделл ждал, когда же она взорвется. Но, к его изумлению, лицо Барбары оставалось спокойным, уверенным; в ее глазах даже было нечто, похожее на сострадание.

— Стив, — сказала она, — ты проиграешь. Только мне никак не хочется смешивать тебя с грязью. Я не собираюсь заниматься этим. Но во время судебного разбирательства мой адвокат вывернет тебя наизнанку, на людях, на глазах прессы, и судьи увидят правду — то, как ты поступил со мной и с дочерью. Узнают о твоей роли анти-мужа и анти-отца. О твоем поведении сейчас и в прошлом. О твоих беспорядочных связях. О твоем пьянстве. О девчонке, которую ты подцепил и с которой живешь сейчас в Нью Йорке. И ты проиграешь, Стив, может случиться, что тебе даже запретят видеться с Джуди. Надеюсь, что ты еще не настолько потерял голову, и не станешь упираться, чтобы это, не дай Бог, сделалось реальностью. Это будет самое глупое дело с твоей стороны — для всех нас, для Джуди. В конце концов, ты потеряешь ее окончательно, что бы там не постановил суд.

Ренделл презирал и ненавидел Барбару в эту минуту, и не за ее слова, а за ее уверенность, убежденность, а может быть, и за ее правоту.

— Ты шантажируешь меня, — заявил он. — Но когда я докажу на суде, что этот твой любовник, Артур Как-то-там, воспользовался своими отношениями с Джуди как с пациенткой, чтобы вползти в твою жизнь, что он обманул тебя и Джуди, судья не позволит тебе заниматься ее воспитанием.

Как бы извиняясь, Барбара пожала плечами.

— Посмотрим, — сказала она. — Подумай обо всем, Стив, но только на трезвую голову. И дай мне знать, что же ты надумал до того, как мы уедем. Если же ты не передумаешь, если все-таки решишь ставить палки в колеса, тогда я сама обращусь в суд, чтобы начать разводный процесс. Но молю тебя, чтобы до этого не дошло. Сегодня же вечером я буду молиться… — Она неожиданно прервалась. — Пошли уже спать. Завтра у тебя будет такой же тяжелый день.

Барбара направилась к двери, но Ренделл не собирался следовать за ней. Он воинственно спросил:

— Погоди, погоди, чего это ты начала? О чем ты будешь молиться сегодня вечером? Скажи-ка.

Она же открыла выходную дверь и ждала его. Ренделл поставил стакан на стол и подошел к жене.

— Так скажи, — настаивал он.

— Я… Я буду молиться… конечно же, за твоего отца. И за Джуди, как всегда молюсь. Но больше всего, Стив… я молюсь за тебя.

Господи, как он ненавидел эту святошествующую сучку!

— Свои молитвы можешь оставить себе, — дрожащим от ярости голосом заявил Ренделл. — Они тебе еще понадобятся в суде!

И, даже не оглянувшись, он вышел из номера Барбары.

* * *

УТРОМ ОН ПРОСПАЛ и поднялся с диким похмельем.

Стоя под душем, вытираясь и одеваясь, Ренделл решил, что испытывает похмелье не потому, что вчера пил. Обычно он выпивал гораздо больше и, тем не менее, просыпался без головной боли. Нет, сегодняшнее похмелье пришло откуда-то изнутри, причиной его был овладевший им стыд из-за собственного поведения с Барбарой вчера вечером.

Рассуждая объективно, он и сам мог понять, что ее желание разъехаться и развестись имело резон. Так же мог он понять и причины личного сопротивления этому. Тут вообще не было никаких вопросов, но если Барбара вновь выйдет замуж, он потеряет свою дочь. А эта потеря была бы для него невыносимой, там более, что в жизни у него было немного привязанностей. И все равно, он не дал Барбаре никакой альтернативы, сам же надеялся на какое-то компромиссное решение. Его жена не должна была выходить замуж за этого Артура, чтобы тот смог удочерить его Джуди. Ведь Барбара могла попросту жить с ним, как это уже происходило — а почему бы и нет? — ведь на дворе у нас двадцатый век. Тогда бы у Джуди не было нового отца, и она бы знала, что ее настоящий отец — он.

Нет, в суде он мог бы переиграть Барбару, непременно!

И все-таки, ему было стыдно за свое дурацкое, совершенно ребяческое вчерашнее поведение. Ведь это же он сам завел весь этот прибацанный спектакль. Какой-нибудь посторонний наблюдатель мог бы презирать его как сукиного сына и мерзавца, и осознание этого саднило душу Ренделла, потому что, на самом деле, он был выше этого. Ренделл чувствовал это кишками. Ведь по сути своей он был лучше, чем привыкли видеть его люди: в основе своей он был лучше того Ренделла, который приезжал к отцу в последние два раза или же устраивал вчера сцену с женой; он был тем хорошим Ренделлом, который встречался с замечательным Джимом Маклафлином из Рейкеровского Института. И в то же время — крысиные гонки походили на лошадиные бега: вас оценивали по поступкам, а не по чувствам; он же расталкивал всех локтями и вел бесчестную игру со всеми, с кем доводилось вступать в близкий контакт.

Конечно, нельзя сказать, что на него нельзя положиться. По рабочим делам, с деловыми партнерами — пожалуйста. Но вот в нерабочее время, с друзьями — тут он мог и подвести. Он обещал собственной дочери — что может быть важнее этого? — что сегодня они вместе позавтракают. Только он забыл об этом еще вчера вечером, попросив администратора, чтобы сегодня утром его никто не беспокоил никакими звонками, разве что позвонит доктор Оппенгеймер, будильника не выставил и, понятное дело, проспал.

Прежде чем позвонить дежурному, Ренделл набрал номер Барбары, чтобы узнать, а вдруг Джуди все еще здесь. Но на звонок никто не ответил. Тогда, уже в совершенно расстроенных чувствах, он уселся за свою яичницу с беконом и кофе и позавтракал в одиночестве. Только сейчас он заметил, что под утренней газетой для него лежит несколько сообщений. Видимо, принесший ему завтрак паренек нашел их под дверью.

Ренделл просмотрел доставленные ему записки. В первой говорилось, что из Нью Йорка ему звонила мисс Дарлена Николсон. Она же звонила и вчера вечером. После устроенной Барбарой сцены Ренделл вчера не был в настроении звонить в Нью Йорк, сейчас же он слишком спешил, чтобы звонить немедленно. Он пообещал себе, что позвонит Дарлене чуть попозже. Затем была записка от дяди Германа. Он приезжал на семейной машине, чтобы, как было условлено, захватить Ренделла в больницу, но ему не разрешили позвонить в номер. Это было три часа назад. Черт! Единственное, за что Ренделл был благодарен — от доктора Оппенгеймера никаких тревожных звонков не было.

Торопясь, Ренделл закончил завтракать, натянул пиджак спортивного покроя от «Бургунди» и спустился в фойе. Он был уверен, что найдет Джуди в больнице, но, чтобы подстраховаться и не разминуться с ней снова, подошел к стойке дежурного, нацарапал записку с извинениями за пропущенный завтрак и просьбой съесть вместе ланч. Попросив, чтобы записку положили в перегородку Барбары, Ренделл выскочил на улицу, в позднее майское утро, остановил такси и через минуту уже ехал в Больницу Доброго Самаритянина.

Прибыв на место, он поднялся в центральный холл, перескакивая через две ступеньки за раз, потом лифтом выехал на третий этаж, повернул направо и вышел в коридор. При виде матери, сестры и дяди Германа, скучившихся вокруг доктора Оппенгеймера у двери отцовской палаты, у него тревожно защемило сердце. Ред Период Джонсон и преподобный Том Кэри стояли в сторонке, увлеченные беседой друг с другом. Подходя к своим, Ренделл поежился. В этом сборище в коридоре было что-то неестественное и говорило либо об опасности, либо о каких-то переменах. В общем, что-то произошло.

Подходя ближе, видя, как увеличиваются их лица, разбирая их выражения, Ренделл пытался обнаружить в них признаки облегчения, радости или же скорби. Но ничего подобного не было. Вот это и было странным. Странным было и то, что Барбара с Джуди тоже отсутствовали.

Безо всяких извинений он врезался в толпу и перебил что-то говорящего врача:

— Как там папа? Что-то случилось?

Доктор Оппенгеймер сложил губы в свою самую очаровательную улыбку:

— Великолепные новости, Стив, самые лучшие из тех, на которые мы только могли надеяться. Твой отец пришел в себя в… где-то в шесть утра. Кардиограмма показывает явное улучшение. Давление упало до нормы. Левая сторона пока что частично парализована, и ему довольно трудно говорить. Тем не менее, это уже замечательно. Если никаких явных осложнений не произойдет, то все говорит о том, что твой отец пошел на поправку.

— Ф-фу, — облегченно вздохнул Ренделл. — Слава Богу. Он сразу же обмяк, как будто с плеч свалилась громадная тяжесть. Он склонился к матери и поцеловал ее, затем поцеловал Клер, которая тут же заплакала, и улыбнулся дяде Герману. Повернувшись к врачу, Ренделл схватил его за руку. — Замечательно! Это просто чудо! — заявил он. — Даже и не знаю, как вас благодарить.

Доктор Оппенгеймер понимающе кивнул.

— Спасибо, Стив, но в большей мере тут заслуга вашего отца. Я только что объяснял вашей матери, что быстрота и степень его выздоровления находятся в его собственных руках. Медицина свое сделала. После того, как его переведут домой недельки через три-четыре — мы начнем проводить комплекс физиотерапии. Для этого в доме следует оборудовать место. Если он будет сотрудничать с нами в этом, выздоровление пойдет еще скорее. Наша цель — вернуть ему самостоятельность и способность ходить. И, как я уже говорил вашей матери, решающим фактором остается состояние духа вашего отца, его желание, его воля к жизни.

— Он никогда и не терял их, — заметил на это Ренделл.

— Правильно, — поддержал его Оппенгеймер. — Но следует помнить, что до сих пор с ним ударов не случалось, а его будущее зависит от того, чтобы состояние его духа не изменилось.

— На Кресте Иисус чувствовал себя брошенным всеми, тихонько заметила Сара Ренделл. — И он умер. Но все равно, он восстал из мертвых, чтобы спасти всех нас.

— С Божией помощью, — подпел ей дядя Герман.

Сара Ренделл глянула на брата.

— Господь поможет Натану. Он заслужил эту помощь, Герман.

Смущенный набожным камланием, пусть даже исходящим от его собственной матери, Ренделл отделился от нее и подошел к врачу.

— Я бы хотел увидать папу. Можно?

— Ну, вообще-то говоря, ему бы следовало как можно больше отдыхать. Но если буквально на минутку, то можно. Вполне возможно, что вечером вы проведете с ним больше времени.

Ренделл вошел в палату к отцу.

Кислородная палатка была открыта, над кроватью, скрывая отца, склонилась медсестра. Услышав, что кто-то зашел, она обернулась.

— Я только хотел поглядеть на него, — робко начал объясняться Ренделл. — Он спит?

— Он дремлет. Пока с ним все в порядке. Мы им очень гордимся.

Ренделл подошел к кровати. Исхудавшая голова старика лежала на подушке. По сравнению со вчерашним днем, на отца глядеть было не так страшно. Глаза его были закрыты. На лицо вернулся румянец. Отец мирно похрапывал.

— Он выглядит гораздо лучше, чем вчера, — шепнул Ренделл через плечо.

— Значительно лучше, — согласилась с ним медсестра.

Повернувшись к отцу, Ренделл был изумлен, заметив, что тот глядит на него невидящим взглядом.

— Привет, па, это я, Стив. Тебе уже лучше. Ты уже выздоравливаешь.

В глазах старика мелькнуло узнавание, его губы искривились. Ренделл быстро наклонился и поцеловал отца в лоб.

— Ты уже выздоравливаешь, папа, — повторил он. — Мы молились за тебя, и наши молитвы были услышаны. И я тоже буду молиться за тебя…

Голос Ренделла дрогнул, когда он увидал, как уголок отцовских губ поднялся кверху, немножечко, чуть-чуть, но пошел вверх, и дальше Ренделл уже ничего не собирался говорить, так как не совсем был уверен в отцовой улыбке — то ли она была благодарностью за молитвы, то ли знаком сомнения в том, что его сын способен за кого-то молиться. Стивен догадался, что отец видит его насквозь, как это было всегда, и как будет в будущем; что он благодарен за откровенную заботу о себе, но сомневается в неожиданном благочестии.

Улыбка, такая же таинственная, как и на лице Моны Лизы, исчезла, но причины ее появления, равно как и значение, так и остались невыясненными. И вообще, была ли она улыбкой сожаления? Сожаления не к сыновнему фальшивому благочестию и набожности, но сожаления (и это от человека, знающего Ренделла как облупленного, а так же знающего, что вера, преданность и убежденность в чьем угодно всегда одерживали победу) к ребенку, у которого не было ничего, кроме безбожного скептицизма, который никогда не познает страсти любви, мира и понимания.

Ренделлу так хотелось поговорить об этом, попробовать как-то объясниться, но отцовы веки закрылись и послышался храп.

Не говоря ни слова, Ренделл отошел от кровати и возвратился в коридор. Доктор уже ушел, ведь у него имелись и другие обязанности. Все остальные собрались кружком возле входа в комнату ожидания, улыбаясь и оживленно болтая.

Ренделл спросил у Клер о своей жене и дочери. Оказывается, те приходили рано утром, услышали добрые новости, проведали папу и ушли куда-то с полчаса назад. Когда мать перебила их, чтобы пригласить сына домой на ланч, Стивен объяснил ей, что уже договорился с Джуди, но пообещал прийти домой на обед, после которого все должны были вновь приехать в больницу.

Так как домой возвращаться было не нужно, Сара Ренделл с дядей Германом решили задержаться в больнице. Клер сказала, что ей лучше всего будет поехать на работу, но пообещала матери, что отпросится пораньше, чтобы помочь ей с обедом дома.

— Подбросить никого не надо? — спросила Клер.

Ред Период Джонсон сказал, что ему будет лучше возвратиться в редакцию газеты. Там всем заправлял его старший сын, но Ред сам любил приглядывать за работой. Сама редакция находилась неподалеку, так что ехать было не нужно. Что же касается Тома Кэри, то он решил возвратиться в церковь. Там его ждали какие-то дела с прихожанами, письма, на которые следовало ответить, недописанная проповедь.

— Я предпочитаю пройтись и подышать свежим воздухом, — сказал Кэри. — Так что, спасибо, Клер, я пойду пешком, — и обратился к Ренделлу:

— А ты, Стив? Как ты насчет того, чтобы немножко пройтись? Ты же помнишь, что церковь буквально в паре кварталов от гостиницы.

Ренделл поглядел на часы. До ланча с Джуди у него еще оставалось сорок пять минут (конечно, если она получила его записку).

— Ладно, — сказал он. — Присоединяюсь к обществу Анонимных Пешеходов.

* * *

ВСЕ ТРОЕ ШЛИ УЖЕ МИНУТ ДЕСЯТЬ, и прогулка доставляла им удовольствие. В воздухе уже не чувствовалось сырости, светило яркое солнце. Высокие вязы и раскидистые дубы были покрыты раскрывшимися почками и молодыми листьями, которые радовали глаз различными оттенками зелени. Ребятишки носились на велосипедах, собаки гонялись за кошками; полная женщина, обвешанная гирляндами прищепок, вывешивала белье на дворе, она приветливо помахала рукой Джонсону и Кэри.

По контрасту с мрачным каменным каньоном центрального Манхеттена, где жил Ренделл, это место, небольшой городок в штате Висконсин, казалось ему раем — Элезиумом. Только так казалось сердцу, подернутому налетом ностальгии. Разум был не настолько затуманен, это Ренделл понимал хорошо. Окружающее напомнило Ренделлу, что он бывал в различных далях, многое видал и прожил, чтобы оценить монотонность жизни и ограниченность возможностей провинциальной общины. Вся жизнь здесь проходила среди компромиссов. Сам он мог бы выжить в тех или иных экстремальных ситуациях, но только не здесь. Его беспокойный характер мог найти выход в Нью Йорке, в условиях миллионной толчеи, или же уединиться — один или с другими людьми, где-нибудь в совершенно немодной французской провинции, чтобы высоко парить со своими овеществленными мечтами, и такие представления вскоре сделаются реальностью, лет через пять, когда «Космос» и Тауэри выдадут ему чек на два миллиона долларов.

Сейчас же он не спеша шел с Редом Периодом и Томом Кэри и прислушивался к оживленному монологу Джонсона. Тот вспоминал о первых днях своего знакомства с преподобным Натаном Ренделлом, о лучших временах их дружеских отношений и славных рыбалках на озерах.

Сейчас же Ред Период Джонсон распространялся о некоторых начинаниях Натана по творению добрых дел.

— Знаете, большинство людей задумывают творить добро, но по ходу дела увязают в болоте повседневности, — говорил Джонсон. — Но только не отец Стива. Нет, джентльмены. В этом плане наш преподобный отец — личность уникальная. Как только у него появляется идея совершить какое-нибудь доброе дело неважно, каким бы странным или непривычным оно не было, клянусь Господом, он берется за него и действует. То есть, хочу сказать, он всегда находил способ его сделать. Натан один из немногих, которые делают то же, что и проповедуют.

— Ну да, Натан в особенности, — вступил в разговор Кэри.

— Так произошло и в том случае, когда ему как-то вздумалось посоперничать со мной в деле издания газеты. Ты помнишь те времена, Стив? Помнишь этот его еженедельник — черт, как же он назывался? — сейчас подумаю…

— «Добрые Вести на Земле» — подсказал Ренделл.

— Правильно, сынок. Он назвал его « Добрые Вести на Земле», именно так переводится слово «евангелие», которое означает «благая весть». Теперь, спустя какое-то время, видно, какая это была прекрасная идея, как это было здорово. И у него ведь был кураж, смелость; впрочем, ее Натану не занимать. Так ты помнишь отцову газету, Стив?

— Да, помню.

Они неспешно шли под теплыми солнечными лучами, и теперь Джонсон обратился уже к Кэри.

— Это все правда, Том, клянусь жизнью. Стив может подтвердить. И это скажет тебе о моем друге Натане больше, чем что-либо остальное. Было это уже лет и лет назад, однажды мы слушали радио. Была такая программа, одна из многих, о малоизвестных религиозных деятелях в истории, которые совершали необычные вещи. Эта конкретная программа рассказывала о жизни доктора Чарльза М. Шелдона из Центральной Конгрегациональной Церкви в Топеке, штат Канзас. Ты когда-нибудь слышал о нем, Том?

— По-моему, да. Имя знакомое.

— Я бы не удивился, даже если бы ты о нем и не слышал, — продолжил Джонсон, — потому что в тот день ни я, ни Натан о нем тоже не знали. Только доктор Шелдон существовал на самом деле. Если не веришь мне, можешь справиться в библиотеке. Он приехал в Канзас и основал свою церковь в Топеке. Где-то в 1890 году, когда, насколько мне помнится, Шелдону исполнилось тридцать три года, он задумался о воскресных вечерних службах. И вот тут в голову ему пришла идея. Вместо проповедей он придумал историю в двенадцати частях, каждая из которых заканчивалась в самом напряженном моменте, и начал читать их своим прихожанам одну за другой, раз в неделю. Впоследствии идея эта превратилась в книгу, по-настоящему великую.

— Разумно, — прокомментировал его слова Кэри. — О чем же в ней рассказывалось?

— В ней говорилось о молодом священнике, который был шокирован творящимся в мире беспределом, тем, как ведут себя люди, и который попросил у своей паствы пообещать ему в течение года поступать так, как в подобных обстоятельствах поступил бы Иисус. Эта его история сделалась очень популярной, и в 1897 году доктор Шелдон издал ее в виде романа, называвшегося «По Его следам». По некоторым сведениям было продано тридцать миллионов экземпляров этой книги, включая сюда и переводы на сорок пять языков. Роман сделался крупнейшим бестселлером в истории после Библии и Шекспира.

— Фантастика! — воскликнул Кэри.

— Ты прав, фантастика. Но потом случилось еще нечто более фантастическое. Через три года после выхода книги к Шелдону пришел хозяин «Топека Кэпитал», ежедневной газеты, выходившей тиражом около 15000 экземпляров, и спросил его: «Не желали бы вы в течение недели издавать „Кэпитал“, как мог бы это делать Иисус Христос?» Доктор Шелдон принял вызов. Он хотел доказать, что газета может быть порядочной, честной и предлагать читателям добрые новости вместо дешевых сенсаций, оставаясь при том коммерчески успешной. И вот, на целую неделю доктор Шелдон занял место главного редактора в качестве доверенного лица самого Иисуса Христа.

Ренделл покачал головой.

— Мне всегда казалось, что уже одно это отдает сенсацией.

— Вовсе нет, — живо возразил Джонсон. — Ход был необычный, но лишь как проявление добродетели.

— И что же было дальше? — заинтересовался Кэри.

— Ну, понятное дело, доктор Шелдон видел все стоящие перед ним практические проблемы, — продолжил Ред Период. Он понимал, что Иисус никогда не видал автомобиля, паровоза, телефона, парового пресса, электрического освещения, газет, печатных книг. Он прекрасно понимал, что Иисусу были неизвестны и сама Христианская Церковь, воскресные школы, мировое сообщество или же демократия. Но доктор Шелдон знал про то, что никогда не менялось с времен Христа. Ему пришло в голову, и он принял это как руководство к действию, что в своем мире Христос видел и понимал стремление к доброте, точно такое же, как и во времена Шелдона. Вот почему играющий роль Иисуса Христа — издателя Шелдон установил в газете несколько новых правил. Все скандалы, обманы и преступления газетой игнорировались. Все редакторские и репортерские материалы теперь следовало подписывать. На первое время все материалы о добрых поступках и добрых намерениях должны были выноситься на первую полосу. Но все это было еще цветочки! Доктор Шелдон заявил, что мог бы отказаться от рекламы спиртных напитков, табака и аморальных развлечений. Более того, сотрудникам газеты в пределах города было приказано не пить, не курить, не ругаться. Ага, Том, ты вот спрашивал, что же было дальше? А дальше случилось, что ежедневный тираж «Топека Кэпитал» под конец экспериментальной недели редакторствования доктора Шелдона возрос до 367 000 экземпляров. Шелдон доказал, что добрые, благие вести могут продаваться так же хорошо, как и плохие.

Ренделл положил руку на плечо Джонсону и обратился к Тому Кэри:

— Но это еще не конец истории, Том. В газетном бизнесе эксперимент был воспринят как неудача. Говорили, что газета в те дни была излишне религиозной, глупой, напыщенной, в материалах была сплошная вода, а временное повышение тиража случилось только из-за того, что это было новинкой. Опять-таки, дополнительный тираж печатался в Нью Йорке и Чикаго. Если бы Шелдон занимал редакторское кресло еще пару недель, газета непременно бы обанкротилась.

— Все это лишь рассуждения, — не теряя доброй веры, заявил Джонсон. — Фактом остается то, что это сработало. Читатели не воспротивились тому, что впервые морали придали большее значение, чем разврату. И вот тут я возвращаюсь к сути дела. Конкретно же, когда Натан Ренделл услышал про Шелдона, он вдохновился и самому сделать то же самое.

— И он сделал? — спросил Кэри. — Что-то я такого не помню.

— В это время ты находился в Калифорнии или где-то еще, — ответил Джонсон. — Ага, Натан долго вынашивал свою идею, и, в конце концов, как всегда деятельно, начал выпускать еженедельную газету под названием «Добрые новости на Земле», объявив при этом, что станет ее редактировать и издавать, как это мог делать Иисус Христос. Натан принялся за дело используя мое оборудование, некоторых моих сотрудников, приняв помощь родителей, чьи дети посещали воскресную школу — и адресовал газету всем желающим. Знаешь, он довел тираж до, погоди, дай-ка вспомнить — приблизительно сорока тысяч экземпляров. Он получал письма издалека: из Калифорнии и Вермонта, некоторые были даже из Италии и Японии. Это было большое дело, а могло бы стать и большим, только вот у Натана не хватило сил и времени исполнять роль Христа-редактора, выполняя при том свои обязательства перед семьей и общиной.

Они дошли до остановки на углу улицы. Ред Период Джонсон развел руками:

— Здесь я вас оставлю. — После этого он повернулся к Ренделлу:

— И все равно, Стив, когда я думаю о всех тех вещах, которые твой отец совершил за всю свою жизнь, в которые вкладывал всю свою душу, я вспоминаю «Добрые новости на Земле» и тот успех, который они имели. Он мог добиться успеха в любом деле. Сейчас же самая благая весть на Земле это та, что он, слава Богу, собирается остаться с нами еще на долгое время, и каждый из нас — любой человек в Оук Сити вынесет из этого пользу. — Он крепко пожал руку Ренделла. Я так рад видеть тебя снова дома, Стив. Вечером увидимся в больнице. И с тобой, Том.

И он пошел своей раскачивающейся походкой вверх по улице, направляясь к красному кирпичному зданию, где помещалась редакция. Некоторое время Ренделл и Кэри следили за ним, потом перешли улицу и продолжили свой путь к центру и гостинице.

Они молчали, потом Кэри заговорил:

— Забавную историю про твоего отца рассказал Ред.

— Все это самая настоящая ерунда, — заметил на это Ренделл без тени злости.

— Ерунда? — не понял Кэри. — Ты хочешь сказать, что Ред Период все это сочинил — про твоего отца и «Благие новости на Земле»?

— Да нет, не выдумал, — терпеливо объяснял Ренделл. Это правда, что мой отец издавал эту прибацанную газетенку. Только вот его последние слова, про то, что она имела ошеломительный успех, то это — как говорят здесь, в Оук Сити — он пудрит тебе мозги. Да, тираж достиг сорока тысяч. Только ведь это было бесплатное издание — отец раздавал его задаром. Не думаю, чтобы эту смешную газетку по всей стране купила хотя бы сотня человек. И в редакцию никто не обращался. Тех немногих, которые действительно хотели как-то помочь, отец отправлял восвояси, ведь Иисус ни в чьей помощи не нуждался. И никто не хотел читать только лишь хорошие новости, да они и не были такими. Потому что реальный мир крутится совершенно иначе. В отцовой газете было полно людей, возлюбивших других людей, занимающихся благотворительностью, чьи молитвы получили отзыв. Жвачка с блевотиной! Черт, ведь и сам Христос не стал бы делать газетку подобного рода в своей Галилее. И апостолы бы не стали, и евангелисты! Все эти древние иудейские и христианские авторы жили в мире падших женщин, насилий в храмах, бичеваний, распятий, тяжкого, рабского труда — короче, обычной жизнью с ее темными и светлыми сторонами, а не с одним только благом и добром. Что же касается бюджета нашей семьи, то для него «Благие новости на Земле» были вовсе не благими. После пяти или шести номеров газета перестала выходить вообще. Но вовсе не потому, что отец был настолько занятым, как романтизировал это Ред Период Джонсон, а потому что это разоряло семью. На этот проект отец выкинул все семейные сбережения, до последнего цента.

— Но ведь эти деньги, — обеспокоено переспросил Кэри, были его собственными?

— Нет, — ответил Ренделл. — Это были мои деньги.

— Понятно.

Ренделл глянул на приятеля.

— Не пойми меня превратно, Том. Я вовсе не выражал недовольство этим его предприятием. Просто, в своей жизни к этому времени я прошел такую стадию, когда если кто-то выдает сказку за действительность, у меня это вызывает лишь досаду и зевоту. Я устал от вранья, полуправды, излишней восторженности и преувеличений. Черт, а ведь всем этим я и сам занимался половину своей жизни. И вот теперь, все больше и больше, подобно обращенному в пуританство своднику, я все сильнее интересуюсь верностью фактической информации, хотя бы ее правдоподобием. Я стремлюсь к разоблачению слухов и жульничества. При этом мне много кое-чего приходиться узнавать о других, и потому-то долгое время я одинок. Поэтому я пробую измениться и сам.

— А не слишком ли ты жесток к себе?

— Нет. Как не был я жесток и к своему отцу. Я очень уважаю своего старика, честное слово. Я знаю его добрые стороны так же хорошо, как и ты сам. Просто в нем нет пресловутого стержня. Он честный и порядочный человек, каким я сам в чем-то быть никогда не смогу. Но в то же самое время мой отец является — и всегда был — самым непрактичным человеческим существом. Он живет в особом состоянии, называемом эйфорией, и может отвечать лишь за нечто великое — ты уж прости меня, Том — за какое-нибудь громадное райское дерьмо, пренебрегая при этом множеством имеющихся у него возможностей, чтобы помочь детям здесь, на земле.

— Я извиняю тебя, — улыбнулся Том, — но…

— Погоди. Только не говори мне, что у преподобного Натана Ренделла имеется нечто такое, чего нет ни у кого из нас — будто он обладает секретом счастья и умиротворения — в то время как все мы — остальные — отверженные. Впрочем, в каком-то смысле, так оно и есть. Он всегда был удовлетворенным, а его сын, к примеру, не был. Но почему? Потому что у отца всегда была его вера, не задающая вопросов преданность и доверие — вот только во что? — в невидимого Священного Автора Благих Вестей, Всепрощения и Хэппи-Эндов? Но я не могу играть в подобный самообман. В ранней юности меня до живого достало высказывание Менкена, который насмехался над всеми мифами, после чего я уже всегда следовал его сокращенной версии Символа Веры и Заповедей: «Я верю, что лучше говорить правду, чем лгать. Я верю, что лучше быть свободным, чем рабом. И я верю, что лучше знать, чем оставаться в невежестве». С тех пор я верил в то, что мог видеть сам, или в то, что другие могли доказать, что видели — после чего я и сам мог поверить в это. Это стало моим кредо, и признаюсь тебе, Том, такое не всегда приятно. Но в этом смысле я уже не смогу изменить себя. Скажу тебе еще кое-что — хотя и не собирался — я завидую своему отцу. Уж лучше слепо верить…

Он повернулся к другу, чтобы проследить за его реакцией, но тот глядел прямо, по его лицу было видно, что он глубоко задумался.

Ренделлу хотелось знать, что же такое — невысказанное — лежит у товарища на душе. Хотя по окончанию колледжа они избрали в жизни столь разные пути да и вообще имели мало общего, отношение Ренделла к Тому Кэри не менялось. Вместе они готовились к поступлению в Висконсинский университет и какое-то время делили комнату в общежитии. После получения дипломов Ренделл отправился в Нью Йорк, а Том Кэри, подчинившись зову свыше, продолжил свое обучение в Фуллеровской Богословской Семинарии в Калифорнии. Через три года он закончил ее, получив степень бакалавра богословия. Впоследствии, после дополнительной учебы, он женился на красивой брюнетке из Оук Сити, за которой в годы обучения в колледже ухаживал еще Ренделл, и сделался пастором в небольшом приходе южного Иллинойса.

Поскольку Кэри часто бывал в Оук Сити, навещая овдовевшую мать и родственников, его связи с семьей Ренделла только укрепились, в особенности же — с отцом Стива, которым он прямо-таки восхищался. А затем, года три назад, в связи с тем, что паства пожилого священника увеличилась, а силы его убывали, преподобный доктор Ренделл вызвал молодого Кэри и предложил ему должность второго священника с оплатой намного большей, чем тот получал в Иллинойсе. Кэри взял на себя некоторые из самых рутинных обязанностей, тем более, что Первая Методическая Церковь расширила свою социальную деятельность среди неимущих. Помимо этого, Кэри было обещано, что когда старый священник уйдет в отставку, молодой богослов займет его место.

Том Кэри немедленно принял это предложение и возвратился в родной город с женой и шестью детьми. Сейчас он уже мог бы занять место преподобного Ренделла. Правда, для слуги Божия он казался очень молодым. Кэри был невысок, но атлетически сложен, с короткой прической, курносый, светлокожий — ходячая картинка Американского Бойскаута. К своим обязанностям от относился очень серьезно, был человеком прямым, начитанным, интеллигентным, всегда готовым помочь. Бог не проповедовал его устами — скорее уж преподобный Натан Ренделл, но не Господь. Кэри от всего сердца ненавидел и презирал адские огонь и серу и всегда оставлял за собой последнее слово.

И вот теперь он заговорил — спокойно, раздумчиво:

— Ты говорил о слепой вере своего отца, Стив, о его вере, не задающей вопросов, и о том, что ты ему завидуешь. Я как раз размышлял об этом — обсуждая эту проблему сам с собой, хотя мог бы поговорить и с тобой. — Он смочил языком пересохшие губы. — Ты заметил, что более всего на свете предпочитаешь истину. Но, может быть… ты просто не хочешь слышать правду…

Ренделл замедлил шаг и спросил:

— Правду о чем, Том?

— О слепой вере твоего отца. Ты же знаешь, как я был близок с ним в эти последние несколько лет. Если быть честным, в его мировоззрении я заметил значительные изменения. Ты-то мог этого и не увидать, так как в последнее время тебя долго здесь не было, но, тем не менее, это произошло. Твой отец никогда не терял веры. Об этом нечего и говорить. Скорее, можно сказать, что за эти несколько лет события в мире и поведение людей его веру поколебали — но не сильно.

Вот такого Ренделл никак не ожидал услышать и потому не смог скрыть удивления:

— Его веру во что? Понятно, что не в Господа и Его Сына. Тогда во что же?

— Это очень трудно объяснить в деталях. Я бы сказал так — поколеблена не его вера в Господа, но в буквалистическую истину новозаветного канона, в церковные догмы, в уместности служения Иисусу на земле в свете нынешних проблем, в возможность применения Христова учения в наше время с его быстрыми переменами и прогрессирующей наукой.

— Том, то есть ты говоришь, будто тебе кажется, ты чувствуешь, что отец потерял веру в Слово, или, как минимум, утратил часть этой веры?

— Это всего лишь мои подозрения, которые я тщательно скрываю.

Ренделл был потрясен.

— Если то, что ты говоришь — правда, то это ужасно, совершенно ужасно. Получается, что всю свою жизнь он посвятил служению чему-то бесплодному, и прекрасно понимает это.

— Может статься, Стив, что сам он воспринимает это не совсем так. Но может быть и так, что твой отец не вполне понимает, не сопоставляет самого себя с подобными нелегкими чувствами. Лично я понимаю это просто — применяя мудрость традиции, твой отец пытался разрешить множащиеся проблемы человека современного, живущего в ХХ веке, обитающего в микрокосме нашего общества. Но, мало того, что сам метод не срабатывает, так все больше и больше людей начинает отворачиваться от Послания Божия. Мне кажется, что в эти последние несколько лет он был сбит с толку, смущен, в чем-то даже напуган — в конце концов, это его обескуражило и заставило сделаться упрямым. Полагаю, что доктор Оппенгеймер с его великолепной наблюдательностью в какой-то степени понял это. Вчера днем, после того, как твоего отца уже поместили в больницу, я пил с доктором кофе. Нас было только двое. Я поинтересовался, был ли удар результатом того, что преподобный взвалил на себя слишком много работы. Доктор Оппенгеймер поглядел на меня и ответил: «От переработки чаще всего случаются сердечные приступы, но не церебральные инсульты. Эти случаются от разочарованности». Нужно ли что-либо прибавлять?

Ренделл отрицательно покачал головой.

— Нет, ты и так сказал достаточно. Сейчас же меня беспокоит вот что: сможет ли мой отец выздороветь без этой своей гарантированной на всю жизнь, нерушимой твердыни слепой веры?

— Может случиться так, что выздоровление укрепит его веру. Могу повторить, устои его веры весьма сильны. Кое-какие трещины стали заметны только сейчас.

Вдали уже показалось здание «Оук Сити Ритца». Ренделл достал свою трубку, набил ее табаком, раскурил.

— Ну а ты сам, Том? Есть ли в тебе заметные трещины?

— Только не в моей собственной вере в Верховное Бытие или же в Его Сына. Но имеется и кое-что иное. — Том Кэри потер свой гладковыбритый подбородок и медленно продолжил, как бы взвешивая каждое слово:

— Более всего меня беспокоят, скажем так, представители или посланники Спасителя. Они подкуплены и с потрохами продались идее материализма. Как можно установить Царство Божие на земле, если хранители его сделали своими идолами богатство, власть и материальный успех? Обескураженные священники опустились до того, что стали по-новому интерпретировать, модернизировать, делать пригодной для нынешнего времени веру, рожденную в древние времена. Они очень плохо понимают социальные сдвиги, быстроту мировых коммуникаций, они с трудом воспринимают мир, дрожащий перед лицом водородной бомбы и притом посылающий человека к звездам. В этом новом мире, где Вселенная становится транслируемым по телевидению фактом, где смерть сделалась всего лишь биологической необходимостью, очень трудно сохранить незыблемую веру в некий аморфный Рай. Слишком много взрослых людей познали реальность — как ты сам — чтобы некритично воспринимать жизненное кредо, требующее веры в Мессию, чудеса и все такое прочее. Большая часть современных молодых людей слишком уж независима, они образованы и скептичны, чтобы с уважением глядеть на религию, кажущуюся им такой старомодной, наполненной дурацкими сказками и одурманивающей. Те из молодых, кто желает чего-то сверхъестественного, находят увлечение и развлечение в астрологии, колдовстве, философиях Дальнего Востока. Мечтатели-идеалисты лучшее забвение находят в наркотиках, и материализм городского конгломерата они отвергают в пользу идиллической коммуны.

— Ну хорошо, Том, а где же пресловутое возрождение религии среди молодежи в последние годы? Тысячи последователей «Иисусова Народа» или же «Чудес Иисусовых» вернулись к знакомой вере отцов, обратились к Христовым идеям любви и братства. Я сам видел их, и во всех этих своих рок-операх, мюзиклах, дисках, в книгах, газетах, на всех своих плакатах и знаменах они прославляют Иисуса. Разве это не говорит о чем-то?

— Немного говорит, — улыбнулся Кэри, — но не сильно. Лично я никогда не считался с подобным возрождением. Все это так, будто молодежь — во всяком случае, какая-то часть вступила на какой-то новый путь. Только, боюсь, это ненадолго. Ведь это дорога, ведущая вспять во времени; они ищут мира и покоя в ностальгичной античности — вместо того, чтобы эту древность переделать, модернизировать и перенести из прошлого в настоящее. Этот их путь не имеет ничего общего с долгосрочной верой. Их Христос — это один из «Битлз», это Че и, наконец, Братан. Нет, Стив, нам нужен Христос понадежней, и нам нужна улучшенная Церковь. Любое возрождение может расти в силе и быть осмысленным только тогда, когда оно будет связано с уже имеющейся Церковью.

— Ну хорошо, — задал вопрос Ренделл, — почему ей этого не удается?

— Дело в том, что уже существующая Церковь с этими людьми никак не связана, как, впрочем, и с другими нашими современниками. Просто Церковь уже не держит руку на пульсе времени, она не может привлечь к себе и удержать большее число людей. Ограниченность христианской церкви, ее медлительность в определении и преодолении текущих земных проблем, глубоко беспокоит меня. И сейчас я признаюсь в греховных мыслях. Я открыл, что сам начинаю задавать вопросы, связанные со своим служением.

— И ты не видишь никакой надежды?

— Надежда всегда теплится. Только, может быть, уже слишком поздно. Полагаю, что единственная надежда сохранить организованное христианство остается в росте реформированного, или как еще его называют, радикального или подпольного церковного движения во всем мире. Будущее ортодоксальной религии вполне зависит от роста влияния и силы священнослужителей, подобных Мартину де Фроому, протестантскому революционеру из Амстердама…

— Да, я читал о нем.

— Подобный де Фроому священнослужитель не прикован к прошлому. Он верит в то, что Слово следует перечитать, пересмотреть, переоценить. Он верит в то, что нам следует перестать акцентировать идею того, что Христос был не только реальным человеком, но и Мессией, Сыном Божьим. Такой священнослужитель считает, будто такой Иисус, равно как и суеверия, связанные с евангельскими чудесами, Вознесением и всеми событиями после Воскрешения из мертвых, разрушают действенность Нового Завета и ограничивают активность самой Церкви. Де Фроом настаивает, что самое важное в евангелиях — это изначальная мудрость Христа. Кто Он — Сын Божий, Человеческий или даже миф — неважно, самое главное, вытащить Его и приписываемое Ему послание из первого века нашего летоисчисления, напитать их новой жизненной силой, оформить современным языком и применить эту мудрость на практике в нашем, двадцатом веке.

— Как один человек может совершить это?

— Толком не знаю, — развел Кэри руками, — но де Фроом чувствует, что такое возможно. Мне кажется, что он повторяет мысли Дитриха Бонхоффера, который, вопреки собственному консерватизму, пытался вернуть церковь в реальный мир, стараясь облечь это в программу гуманитарной деятельности и социальной работы. Де Фроом утверждает, что Слово, изложенное современным языком, терминами и понятиями, следует ввести по всему миру в гетто и дворцы, в ООН, атомные электростанции, в правительственные учреждения и тюрьмы; оно должно быть распространено через иерархов всех христианских церквей, с амвонов всех конгрегаций для миллионов людей. Если это будет сделано, Слово заработает, и тогда вера и религия останутся живыми, а вместе с ними выживет и цивилизация. Без проведения такой вот духовной и церковной революции де Фроом видит смерть религии, веры и, в конце концов, самого человечества. Возможно, он и прав. Только сам он представляет меньшинство, а государственная Церковь в лице Мирового Совета Церквей в Женеве и Католической Церкви, представляемой Ватиканом, сопротивляется всяческим болезненным переменам, пытаясь подавить де Фроома и других мятежников и сохранить status quo. Церковники чувствуют себя безопаснее, оставаясь в первом веке нашей эры. Но вот их паства — нет. В этом-то и заключается проблема. Вот почему, как заметил еще твой отец, а теперь вижу и я, каждый год сообщается о новых и новых вакансиях на церковной службе. Через десять лет, если так пойдет и дальше, я буду проповедовать в пустом храме.

— Том… И сам ты ничего сделать не можешь?

— Находясь внутри системы, скорее всего — нет. Если же выйти из нее — тогда возможно. Но я и сам становлюсь излишне радикальным. Для меня самого, для многих из нас, из того, что религия впала в застой, есть только один выход, и я задумываюсь о нем. Я думаю о том, чтобы оставить церковь. Иногда мне кажется, что можно сделать гораздо больше доброго, занимаясь светским образованием или же социальной работой и реформами. Я чувствую, будто по-настоящему смогу оказать помощь в людских потребностях, даже если помогу решить такие житейские проблемы для немногих. Не знаю. Пока что я не знаю, что мне делать.

— Надеюсь, — на ходу ответил ему Ренделл, — что пока что ты не уйдешь, во всяком случае, не сразу. Это говорит мой эгоизм, но боюсь, что твой уход разобьет сердце моего отца.

Кэри пожал плечами.

— Стив, разве можно разбить уже разбитое сердце? Если я все-таки решусь уйти в отставку, это произойдет лишь тогда, когда твой отец выздоровеет и будет иметь достаточно сил.

На перекрестке они остановились. Кэри продолжил свой монолог:

— Если же церковь не сумеет перестроиться, то ее может спасти только одно. Чудо! Как и евреи, которые во времена рождения Христа ожидали прихода Мессии, который бы спас их от римского гнета, и которые отвергли Его, не спасшего их и даже умер на кресте, неспособный спасти даже самого себя, сейчас мы нуждаемся в истинном Мессии. Вот если бы Христос смог прийти к нам вновь и повторить свое послание — то самое послание, которое не было услышано во время Его первого прихода в Иудею…

— Какое за послание ты имеешь в виду?

— Веровать. И еще — прощать. Две совершенно новые концепции для первого века нашей эры; две концепции, которые должны быть обновлены в двадцатом веке. Если бы Христос вернулся на землю с этим посланием — тогда, я думаю, правительства и люди смогли бы поглядеть друг на друга и начать делать нечто имеющее смысл в отношении рабства, бедности, материализма, несправедливости, тирании, ядерного Армагеддона. Второе Пришествие — любое его знамение, могло бы вызволить надежду и спасти мир. Но, как я уже говорил, это должно иметь форму чуда. А почему бы и нет? Только вот кто верит в чудеса, когда пришла эра компьютеров, науки, телевидения и лунных ракет?… Ага, вот и твоя гостиница, Стив. Извини, что вынудил тебя выслушивать все это. Спасибо за внимание. Для меня это тоже нечто вроде терапии, а ты — один из немногих агностиков, которым я могу доверять и перед которыми могу высказаться. Вечером встретимся.

Он ушел, а радость и возбужденное состояние Ренделла, вызванные тем, что отец остался жить, тоже понемногу испарились. Он чувствовал себя беспомощным, тем более, вспомнив про ленч, который надеялся съесть с дочерью. Джуди была еще одной потерянной личностью, утратившей веру, с кошмарами, заменившими мечты, и ей нужно было намного большее, чем просто отец, который бы спасал ее. Джуди тоже нуждалась в чуде. Только вот кто в наше время скоростей мог такое чудо сделать?

* * *

ОНИ ВСТРЕТИЛИСЬ В ПОЛУПУСТОМ КАФЕ, примыкавшем к фойе «Оук-Ритца», только через полчаса.

Прийдя в гостиницу, Ренделл позвонил в номер Барбары, и ему ответила Джуди, говоря, что уже собралась идти на ленч. Ренделл ждал ее в кафе, и она извинилась за опоздание, сразу же настояв на том, чтобы пойти в ресторан, где подают натуральную, экологическую пищу. Ее приятели всегда питались в подобных заведениях, там подавали проросшие зерна, соевые бобы, морковные пудинги, травы, мед — в общем, ей хотелось идти только туда. Она не могла подозревать, что в Оук Сити таких ресторанов не окажется, так что, скрепя сердцем, согласилась, что небольшое количество нездоровой пищи ей не повредит.

Ренделл уже покончил со своим горячим мясным сэндвичем и теперь глядел, как его дочь доедает свой сэндвич с яичным салатом и допивает лимонад. В глазах Ренделла Джуди была совершенной красавицей. Ее кожа была без малейшего изъяна, ее лучистые глаза, прямой, тонкий нос и полные губы делали ее абсолютно невинным, девственным созданием, непривычным к реалиям обычной жизни. Но ее вполне взрослое тело в обтягивающей белой блузке и синих джинсах противоречило начальному впечатлению о ее детскости.

Невозможно было поверить, что это юное создание, прожившее на земле только пятнадцать лет, дитя по своей природе, отказывающееся питаться едой, отравленной прибавлением консервантов, эмульсификаторов или пестицидов, внутривенно и подкожно травило свое тело коварными и жестокими наркотиками. Ренделл решился заговорить с дочкой о них.

В эти полчаса, прошедшие после их встречи, после того, как она легонько вывернулась из объятий отца и не поцеловала его, Джуди вела себя на удивление нервно и отстраненно. Их разговор тоже был каким-то рваным. То Джуди начинала говорить про очистительный эффект натуральной пищи, то вдруг перескакивала на открытие ею творчества писателя Алана Уоттса и тут же (совершенно не интересуясь мнением отца, в этом Ренделл не сомневался) упомянула, как ей нравится преподаватель французского в ее новой школе.

Совершенно неожиданно, чтобы перебить их некоммуникативную беседу, Джуди спросила у Ренделла о его работе. Понимая, как мало это интересует дочь, он отвечал ей коротко, в основном напирая на модную рок-группу — «Шипастые Шины» рекламной раскруткой которой занималось сейчас его агентство. Он совсем уже было собрался рассказать дочери о встрече с Джимом Маклафлином и про деятельность Рейкеровского Института (как же, ведь «рейкер» по-английски «грабли»), так как чувствовал, что вот это ее заинтересует и прибавит отцу веса в ее глазах, но вовремя удержался. А удержался потому, что вспомнил (с гадким чувством) о предстоящем разрыве с Маклафлином, так что было бы трудно оправдаться перед Джуди.

Девушка отодвинула тарелку и промокнула губы бумажной салфеткой.

— Ну, а что на сладкое? — с деланным энтузиазмом спросил Ренделл.

— Мне бы и хотелось, — ответила Джуди, — но, боюсь, что не влезу в недавно купленные джинсы. Но я скажу. Если тебе так уж хочется, то я бы выбрала шоколадное молоко.

Ренделл попытался вспомнить, точно ли это было шоколадное молоко, которое они с Джуди обычно пили по утрам в воскресенье, когда ей было лет девять-десять, и они вместе завтракали. Но вспомнить не смог.

— Как раз о нем я и подумал, — выкрутился Ренделл и пошел заказать коктейль официантке.

Он возвратился, сел напротив дочери, и теперь был уже его ход. Ему хотелось встретиться с ней не только затем, чтобы съесть вместе ленч, но и узнать, что его Джуди думает о решении своей матери взять с ним развод, а потом выйти замуж по-новой. Ему было очень трудно перейти к этой теме, он сильно рисковал, но другого шанса могло бы и не представиться. Ренделл решился. Кроме того, ведь оставался еще и вопрос наркотиков. Его нужно было решить тоже.

Не прошло и часа, как он сказал Тому Кэри, что больше всего его интересует правда.

Значит, будем выяснять правду.

— Джуди, мы еще не говорили о твоей новой школе, и…

Девушка встрепенулась, и было видно, как она насторожилась.

— …и мне бы хотелось знать, что же там все-таки произошло. Я слышал, что тебя захватили с какими-то наркотиками.

— Я так и знала, что мать тебе должна наболтать. Если бы тут появилась Стена Плача, она бы и про нее тебе накапала.

— Ну ладно, что же ты хочешь сказать?

— А что тут говорить. Меня засекли. Других, чаще всего, не засекают. Тупоголовые свиньи из директората побоялись, что я смогу испортить остальных — смешно, я испорчу остальных — девять десятых из них уже давно подсели на иглу или колеса. Но руководство приказало мне свалить, хотя я и была самой способной во всем классе.

Ренделл попытался, чтобы в тоне его голоса прозвучал Строгий Родитель и Неодобряющий Поведение Дочери Отец:

— Но почему сразу жесткие наркотики? Джуди, неужели для тебя это столь важно?

— Да ничего особенного-то и не было. Все было, как бы, ну… попробовать, испытать, вот и все. Это было мое собственное желание, что-то, сидящее во мне, а больше и ничего. Мне хотелось испытать собственные чувства. Ну, понимаешь — в голове прочистить. Некоторые не могут управляться с этим. А я чувствовала, что смогу. Да и вообще, там той дозы было всего-ничего.

Ренделл никак не мог решиться продолжить эту их беседу. Ему предстояло вступить на более скользкую почву. Но он все же рискнул:

— А что ты скажешь про этого доктора Бурке, который наблюдал тебя? И вообще, как идут дела?

Ренделл сразу же заметил, как ощетинилась девушка.

— Даже и не знаю, что тебе и сказать, — ответила она вроде бы безразлично. — Так себе, коротышка. Хватит тебе?

— Ты не ответила, какие у вас с ним успехи?

— Если ты имеешь в виду, притормозил ли он меня, то мать говорит, что ему удалось снизить мою скорость до тридцати миль в час. — Она глянула на отца, после чего с некоторой долей дерзости прибавила:

— Если тебе интересно знать, как у меня с наркотиками, то сейчас я чистенькая.

— Рад слышать это.

Официантка наконец-то принесла им коктейли. Джуди отпила глоток и с широкой улыбкой победительницы объявила, что вкус самый тот.

Вот только Ренделлу не хотелось закрывать тему.

— Этот доктор Бурке, — начал он, — лично тебе он нравится?

Глаза девушки заблестели.

— Старина Артур? О, это свой чувак. Одна его борода уже кайф. Правда, в половину его слов я не врубаюсь, но он старается. Клевый парень!

Тут Ренделл почувствовал себя озадаченным и не в своей тарелке.

— А ты знаешь, что твоя мать собирается выйти за него замуж?

— Ну, ей же будет лучше. Я так думаю, что он и так половину времени снимает ее. — Джуди оторвалась от своего коктейля, но, увидав лицо отца, смутилась. — Ну, я не имею в виду… ты уж извини, если…

— Ничего страшного, — уклончиво ответил Ренделл. — Вот только, как-то непривычно слышать от тебя жаргон.

— Ну, извини… Честное слово, извини… Я… я знаю, что она собирается за него.

Оставалось еще одно, самый главный вопрос.

— Меня интересует, а как сама ты относишься к этому. Что ты почувствуешь, когда твоя мать выйдет замуж за доктора Бурке?

— Во всяком случае, мать от меня отвяжется.

— И это все, что ты испытываешь?

Похоже, что Джуди была сбита с толку.

— А что ты еще хочешь узнать?

Ренделл уже видел, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, так что никакого риска и не было.

— Джуди, — спросил он, — а как бы ты отнеслась к тому, если я стану возражать против того, чтобы твоя мать вышла за Бурке?

Девушка нахмурила брови.

— Ну… Это сложный вопрос. Ну… я имею в виду… впрочем, что будет зависеть от моего ответа? Да и вообще, с чего это ты станешь протестовать? Вы с мамой живете порознь вот уже десять миллионов лет. И не знала я, что тебя она каким-то образом волнует.

— Даже если я не забочусь о ней, Джуди, я беспокоюсь о тебе. Во всем том, что произойдет, больше всего меня волнуешь ты.

— Я… — Джуди не могла подобрать подходящее слово; она выглядела в одно и то же время и озабоченной, и довольной. Я рада.

— Ты говоришь так, будто не знаешь, как много ты для меня значишь.

— Да нет, мне кажется, что знаю, только — как бы это тебе сказать — я недостаточно вижу тебя, как будто ты очень и очень далеко, а вокруг меня слишком много новых людей.

— Я понял, Джуди, — кивнул Ренделл. — Только мне хотелось, чтобы и ты знала, что я испытываю. Вся штука в том, что у твоей матери и у меня имеются собственные проблемы, но они не твои, и мы с ними сами справимся. У меня же только одна задача — видеть тебя счастливой.

— Я буду счастливой, — быстро сказала девушка и схватила свой кошелек. — Будет лучше, если я уже пойду. спасибо за ленч, и…

— К чему такая спешка?

Джуди посмотрела на выход.

— Мама уже складывает вещи. Теперь, когда дедушке уже получше, она хочет, чтобы мы вернулись в Сан Франциско. Мы еще успеваем на самолет, вылетающий из Чикаго. Ей не хочется, чтобы я пропускала занятия с Артуром… с коротышкой.

— Думаю, она права.

Джуди застыла на месте.

— Ладно, до свидания, — сказала она, переминаясь, — и еще… ага… еще раз спасибо за ленч… и я очень рада, что дедушке стало лучше.

Ренделл глядел на нее и не мог найти нужные слова. Уже только подписывая чек официантке, он сказал:

— Да-да, до свидания, Джуди.

И больше ничего. Девушка направилась к выходу из кафе, а Ренделл бессмысленно пересчитывал сдачу. Внезапно, краем глаза он увидал, как Джуди останавливается, разворачивается на месте и бежит назад.

Она склонилась над его стулом, а он, все еще не веря, поднял голову.

— Что бы там ни было, па, — чуть не плача, сказала Джуди, — ты навсегда мой отец.

Она склонилась еще ближе, ее длинные волосы щекотали его лицо. Джуди поцеловала Ренделла в щеку.

Он поднял руку, чтобы погладить ее по лицу, и чувствовал, что и сам чуть не плачет.

Джуди выпрямилась, в ее глазах стояли слезы.

— Я люблю тебя, па, и всегда буду любить.

Затем она отстранилась от него, побежала к выходу, и вот ее уже не видно…

Ренделл просидел на стуле еще минут пять. Потом он закурил трубку, вышел из кафе и поднялся по лестнице в гостиничное фойе. Он не знал, то ли вернуться к себе в номер, то ли пройтись. Вдруг он услышал, как кто-то называет его фамилию.

Ренделл направился к стойке администратора.

— Мистер Ренделл, — вновь позвал клерк, держа в руке телефонную трубку. — Мы вас разыскиваем. Вам звонит мисс Ванда Смит из вашего нью-йоркского офиса. Она говорит, что это очень срочно. Можете пройти в телефонную будку на другом конце фойе, а я сообщу оператору, чтобы он переключил разговор туда.

* * *

СТИИВЕН РЕНДЕЛЛ СИДЕЛ В КАБИНКЕ телефонной будки и ждал, но, как только услышал голос своей секретарши, его голос тут же сделался напористым:

— Что случилось, Ванда? Мне передали, что ты должна сообщить мне нечто важное.

— Все правильно. Тут вам было несколько звонков… Только для начала… тут все хотят знать, как там ваш отец и вы сами.

Ренделлу очень нравилась эта пышущая здоровьем негритянка, которая вот уже три года была его преданной секретаршей и поверенной во многих делах. В то время, когда он принял ее на работу, Ванда брала уроки сценречи, так как желала стать актрисой. Уже тогда она утратила свое южное растягивание окончаний, заменив его легким театральным акцентированием, но потом девушка настолько влилась в работу «Ренделловской Ассоциации», что через некоторое время оставила всякую мысль о сцене. И ее прелестный южный выговор ушел тоже не до конца. Равно, как не потерялось ее стремление оставаться независимой. Иногда это доводило Ренделла до белого каления, как и в случае нынешнего телефонного разговора. Глядите-ка, ей надо знать про отца и про него самого, прежде чем сообщить деловые новости. Но Ренделл знал Ванду, как знал и то, что ее уже не изменишь. А более всего он знал, что не поменяет секретаршу ни за какие коврижки.

Поэтому он рассказал ей о результатах своего посещения больницы вчера вечером и сегодня утром.

Теперь же, все еще закрытый в затхлой телефонной будке, Ренделл заканчивал свой рассказ:

— Вот, пожалуй, и все, Ванда. Если ничего нового не случится, отец выздоровеет — кризис уже миновал. Вот только до какой степени — сказать не могу.

— Я рада за вас, босс. Вы не хотите, чтобы я передала эти новости кому-нибудь еще?

— Думаю, что можно. У меня нет возможности звонить. Можешь сообщить Дарлене. А еще… — Ренделл задумался. Еще были Джо Хокинс, его помощник, и Тед Кроуфорд, его волшебный законник. Им тоже захочется узнать, как у него дела. — Полагаю, что ты захочешь рассказать их Теду и Джо. Ах, да, и передай Теду, что, как только я вернусь, первым делом займусь договором с «Космосом» и Тауэри. Передай, что я вернусь дня через два-три и сразу же свяжусь с ним.

— Будет сделано, босс. Только надеюсь, что с вами мы увидимся в Нью Йорке уже завтра. Потому-то я и звоню.

«Ну, наконец-то, — подумал Ренделл. — Ванда созрела.»

— Уже завтра? — переспросил он. — Ладно, дорогуша, вываливай.

— Босс, у меня для вас два срочных сообщения. Во всяком случае, тот, кто их оставил, считает, будто дело никак не терпит отлагательства. Если бы ваш отец все еще находился в критической ситуации, то ни за что бы не стала вас грузить. Но вы сказали, что ему уже лучше, и вот я думаю, что сообщить можно.

— Я слушаю, Ванда.

— Снова звонил Джордж Л. Уилер — помните такого? — религиозный издатель, я уже рассказывала вчера, когда звонила вам в аэропорт. Когда я сказала ему, что никак не могу с вами связаться, он настоял на том, чтобы я обязательно вас нашла. Вы собираетесь позвонить ему?

— Честно говоря, нет.

— Ладно, но если время у вас найдется, то поговорить с ним может бы и стоило. Рекомендации у него самые шикарные. Я уже кое-что для вас просмотрела: «Дан энд Бредстрит», «Кто есть кто в Америке», «Паблишерз Уикли». Его «Мишшиэн Хаус» — это номер один по изданию Библий. Все остальные издательства — «Зондерван», «Уорлд», «Харпер энд Роу», Оксфорд, Кембридж — далеко позади. Уилер владеет всем, чем угодно, плюс еще и Библией. Это он спонсировал преподобного Захери в его турне по Австралии, опять-таки, в Белом Доме с ним очень считаются. Тридцать лет назад он женился на какой-то высокопоставленной даме из Филадельфии, у него два сына, и сейчас ему 57 лет — все это из «Who Is Who». «Мишшиэн Хаус» он унаследовал от отца вот уже двадцать лет назад; их головной офис здесь, в Нью Йорке, а филиалы открыты в Сиэттле, Нешвилле, Далласе и Чикаго.

— Прекрасно, Ванда, может хватит? Ну ладно, он позвонил снова. На сей раз он сказал тебе определенно, чего же он хочет?

— Он желает встретиться с вами завтра утром, как можно пораньше. Он так настаивал, что, в конце концов, мне пришлось рассказать ему, где вы, и что у вас стряслось. Он отнесся сочувственно, но опять повторил, что встреча с вами завтра утром имеет жизненное значение. Он попросил меня вызвонить вас и сказал, что если вы полетите только ради этой встречи, то все переговоры закончатся уже до полудня, и вы сможете вернуться к отцу в тот же день. Я сделала все так, как вы проинструктировали меня вчера — сказала, что попробую вас найти, но гарантировать успех не могу.

— Ванда, относительно этой встречи… Уилер сказал хотя бы, в чем суть беседы?

— Да, он проговорился, что речь пойдет о том, чтобы вы занялись рекламной кампанией новой Библии.

— И это все?… — кисло заметил Ренделл. — Тоже мне, дело. Сколько их уже наиздавали! Кому она нужна?

На другом конце линии стало тихо, потом Ванда заговорила снова:

— Я так подумала, что, возможно, это и будет вам нужно, босс. — Ванда снова замолчала. — Я тут просматривала заметки. На сей раз Уилер сказал еще кое-что. Он хочет занять вас на целый год. Еще он сказал, что на этом вы заработаете сумасшедшие деньги, намного большие, чем смогла бы заплатить любая другая компания. Еще он упомянул, что это добавит вам престижа. Помимо этого, он сообщил, что хочет на месяц-другой отправить вас в Европу, все за его счет, и что вы найдете эту поездку чрезвычайно увлекательной для себя. Вся загвоздка в том, что в Европу надо отправляться чуть ли не немедленно.

— Зачем американскому издателю Библий посылать в Европу специалиста по рекламным кампаниям и связям с общественностью?

— Вот это и меня заинтриговало тоже. Я попыталась было выяснить, но он отмолчался. Он даже не сказал, куда именно в Европу вам надо ехать. Мы тут переговорили с Джо Хокинсом, и он со мной согласился. Раз на вас так нажимают, могут быть крупные перемены.

— Какие там еще перемены, — фыркнул Ренделл. — Тоже мне дело, устраивать шумиху вокруг еще одной Библии! Милая моя, да я сам вырос с Библией под боком, и со вчерашнего вечера мне все торочат о ней… Так что, у меня нет никакого желания возвращаться к этому.

Но Ванда не отступала.

— Мы тут все решили, что со старой версией это никак не связано. Тут что-то другое. Джордж Уилер напомнил мне, что бы я обязательно передала вам намек относительно того, с чем будет связан этот новый проект.

— Какой еще намек?

— Евангелие от Матфея, глава 28, стих 7. — Ванда сделала паузу. — Полагаю, вы сейчас не вспомните за всеми вашими пертрубациями. Помните, вчера я уже читала вам этот фрагмент. Там говорится: «И пойдите скорее, скажите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых и предваряет вас в Галилее: там Его увидите…» После чего Уилер вновь напомнил мне, что вы будете иметь дело со Вторым Воскрешением.

Ренделл и вправду вспомнил. Эти слова напомнили о таинственной обмолвке Уилера, что Ренделл нужен ему для рекламирования Второго Воскрешения.

Как и в первый раз Ренделл был заинтригован: черт подери, о чем это Уилер хотел сказать?

Довольно большую часть своей жизни Ренделл провел под сенью последствий Первого Воскрешения. Так что ему от Второго — каким бы оно там не было?

И в то же время, сегодня утром был его отец, только-только пришедший в себя, со своим сожалеющим взглядом. Как будет радоваться отец, узнав, что сын его избран для участия в работе с Доброй Книгой, для доброго дела. Сколько сил придаст это ему! И еще, этот религиозный проект мог бы стать целебным и для мечущегося сознания самого Ренделла, до сих пор испытывающего стыд оттого, что сам согласился отвергнуть другое доброе дело — Рейкеровский Институт, взамен которого было сделано столь выгодное для его эгоистичного самолюбия предложение от «Космос Энтерпрайсез».

Ренделл колебался, раздумывая, но это продолжалось недолго. Его сердце не лежало к рекламированию всякой чепухи. Со всеми насевшими на него проблемами он никогда не мог бы быть поглощен до остатка рекламированием по всему свету столь неуместного для современности товара как Библия, пускай и даже и совершенно новая.

— Ты уж извини, Ванда, — совершенно неожиданно для себя Ренделл открыл, что говорит это, кривя рот, — но я просто не могу найти никакой практической причины терять время на эту завтрашнюю встречу с Уилером. Будет лучше, если ты позвонишь ему и объяснишь…

— Босс, я все же покажу вам еще одну практическую причину в пользу этой встречи, — перебила его Ванда. — Причину, имеющую к вам самое прямое отношение. И вот это подводит меня ко второму сообщению, которое я должна вам передать. Сразу же после того, как позвонил Уилер, был и второй звонок. На линии был Огден Тауэри III из «Космос Энтерпрайсез».

— Ого!?

— Мистер Тауэри хотел, чтобы вы знали, что Джордж Л. Уилер его близкий приятель, и то, что он сам порекомендовал Уилеру нашу фирму. Мистер Тауэри приказал мне немедленно передать вам, что этот проект, новая Библия издательства «Мишшиэн Хаус», тот самый проект, в котором, как он рассчитывает, вы примете активнейшее участие, должен расцениваться вами как огромная честь. Босс, он говорил это так, будто и для него самого это чрезвычайно важно. — Ванда сделала паузу. — Вот это и есть тот практический повод, из-за которого вам следует встретиться с Уилером завтра утром.

— Н-да, у такого повода имеется бо-ольшущий смысл, — медленно сказал Ренделл. — О'кей, полагаю, выбора у меня нет. Тогда позвони Уилеру и сообщи ему, что завтра я встречусь с ним в одиннадцать утра у него в офисе.

Вешая трубку, Ренделл ненавидел себя более, чем когда-либо. Вот уже второй раз за последние пару дней он позволил, чтобы Тауэри выкручивал ему руки. Но этот раз будет и последним. После встречи с Уилером, после того, как он сам устроит свои дела с Тауэри, уже никто не сможет выкручивать ему руки. А может, все эти небольшие унижения, мелкий шантаж и были ценой за устроение его будущей независимости.

Ренделл вышел из телефонной будки, пытаясь продумать, что делать теперь. Барбара и Джуди уехали. Надо будет дать указания своему адвокату, чтобы тот не допускал никаких возможных действий по разводу. Что же касается сегодняшнего дня, обязательно следует быть на обеде у матери — с Клер и дядей Германом. После обеда они все поедут в больницу проведать отца и еще раз переговорить с доктором Оппенгеймером. Если все будет хорошо, а Ренделл чувствовал, что так оно и будет, можно будет вылететь последним, дешевым, рейсом из Чикаго и отправиться навстречу — как же это называл Уилер? — ага, Второму Воскрешению.

Он размышлял над упомянутым секретным проектом, предложенным ему издательством «Мишшиэн Хаус» и попытался вспомнить намек Уилера. Так. «И пойдите скорее, скажите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых…»

Вот только, черт подери, что это может означать? Ладно… Глава «Космос Энтерпрайсез» настоял на том, что дело важное. Значит, оно важное. Хотя, с другой стороны, в Ренделле в первый раз в данном случае взыграло любопытство. Он заинтересовался чем-то, и неважно, что это было на самом деле, но оно обещало — Воскрешение.

* * *

СИДЯ ЗДЕСЬ, ЗА ГРОМАДНЫМ СТАРИННЫМ ДУБОВЫМ СТОЛОМ, занимавшим центральную часть конференц-зала на третьем этаже здания «Мишшиэн Хаус», Стивен Ренделл обнаружил, что никак не может сконцентрироваться на текущих делах.

Он прислушивался к приглушенному шороху движения множества нью-йоркских машин по Парк-Авеню, располагавшейся далеко внизу за громадным панорамным окном, что находилось перед ним через стол. Его глаза отдыхали на строгих очертаниях дедовских, помнящих времена Революции часов, висящих на стене. Было без четверти двенадцать. Это означало, что они разговаривали — а если точнее, Ренделл лишь слушал — уже более получаса. И за все это время он не услышал ничего такого, что бы его заинтересовало.

Делая вид, что внимательно слушает, Ренделл исподтишка рассматривал собравшихся и помещение, в котором проходила встреча. Более всего оно напоминало переделанную гостиную жилой квартиры, чем конференц-зал делового офиса. Стены покрыты со вкусом подобранными панелями. На полу ковер цвета темного какао. По низу одной из стен шли полки, заполненные богато оправленными Библиями и толстыми томами религиозного содержания, в основной массе напечатанными, как мог понять Ренделл, в издательстве «Мишшиэн Хаус». В углу стояла стеклянная горка, представляя всем заинтересованным разнообразие распятий, медальонов и других предметов культа. Неподалеку от нее, на отдельном столике, на подогреваемом подносе стоял кофейник.

Ренделл пришел на эту встречу сам. Джорджа Л. Уилера, хозяина апартаментов и президента «Мишшиэн Хаус», сопровождали пять его подчиненных. Прямо перед Ренделлом сидела одна из секретарш Уилера, дама почтенного возраста, в которой все выдавало благочестие; взгляд на нее настолько напоминал про церковь или там про Армию Спасения, что по сравнению с ней ты сразу же чувствовал себя ничего не стоящим и греховным. Секретарша озабоченно стенографировала в блокноте, лишь изредка поднимая голову.

Рядом с ней сидела еще одна женщина — помоложе и поинтересней. Ренделл даже помнил, как ее зовут: мисс Наоми Данн, заместитель Уилера по административной работе. Ее каштановые волосы были туго стянуты на затылке. На вид она казалась болезненной; у нее были неопределенного цвета, сероватые глаза, тонкий, прямой нос и плотно сжатые губы. На вас она глядела взглядом фанатички, как бы осуждая за то, что вы не священник, миссионер или, по крайней мере, человек набожный или полезный делу Божию; так что под этим взглядом любой не связанный с церковью человек испытывал чувство вины. Наоми Данн носила очки в роговой оправе и вслушивалась в каждый звук голоса Уилера так, будто тот вещал с горы Синай или же декламировал Нагорную проповедь. При этом она ни разу не встретилась с Ренделлом взглядом.

Трое остальных сотрудников «Мишшиэн Хаус» были людьми молодыми: редактор, книжный график и менеджер по книгопродаже. Их было трудно отличить друг от друга: каждый с консервативной прической, чисто выбрит, у каждого на лице выражение ни о чем не говорящей серьезности. И у всех троих — соглашательская, неземная улыбка. За все время продолжительного монолога Уилера никто из них не проронил ни слова.

А в нескольких футах от Ренделла в кресле разместилось крупное тело Джорджа Л. Уилера, чей рот не закрывался.

Это был могущественный приятель Тауэри, гигант в издании американской Библии, поэтому Ренделл присмотрелся к нему более тщательно.

Уилер был мужчиной впечатляющим, весом в пару сотен фунтов, высоким лбом и шапкой седых волос. У него было румяное округлое лицо, а два одинаковых кружка на круглом лице были золотой оправой его очков. Его нос картошкой посапывал во время разговора, кроме того, Уилер имел привычку неосознанно почесываться: голова, за ухом, обе стороны носа, под мышками — эти его жесты были такими же естественными, как и привычка самого Ренделла отбрасывать волосы, даже если те и не падали на глаза.

Одет Уилер был в дорогой, совершенно новый костюм, и только галстук-бабочка выдавал в нем торговца. Это был атласный галстук с металлическим проволочным каркасом, похожий на те, в которых ходили из дома в дом коммивояжеры, пытающиеся спихнуть вам какую-нибудь ерунду для вашей спальни.

Ренделл уже давным-давно утратил нить монолога Уилера, но не потому, что в речи издателя его ничего не интересовало, а потому что громогласная манера говорить и монотонность быстро утомляли. Уилер говорил так, будто самого его интересовало исключительно личное словоизвлечение, а не обычная беседа. И его голос, такой нудный — на что же он был похож? — ну да, на мерное покачивание бредущего верблюда.

За столом произошло какое-то шевеление, и до Ренделла дошло, что Уилер дал знак Наоми Данн, которая тут же вскочила с места и направилась к столику, на котором стоял кофейник. Обрадованный хоть каким-то разнообразием, Ренделл проследил за ней. До сих пор ему не доводилось видеть ног мисс Данн. А они были очень даже ничего, фигуристые. Кроме того, она семенила, покачивая тугой попкой. Когда же она подошла к Ренделлу, он отметил еще и небольшие, тугие яблочки грудей, надежно закрепленные бюстгальтером под льняной блузкой.

Наоми Данн нависла над Ренделлом.

— Могу ли я подлить вам кофе, мистер Ренделл?

— Да, немножко, — согласился он.

Она выполнила свои обязанности хозяйки перед гостем, затем налила кофе Уилеру и обошла вокруг стола. Ренделлу было чертовски интересно, а какова она в постели. Подобные ей манерные дамочки в свои тридцать с лишним иногда превращаются в диких кошек! Хотя, в отношении Наоми Данн Ренделл и сомневался. Уж слишком мнила она о себе, слишком ориентировалась на карьеру. Совершенно неожиданно для себя он даже не смог представить ее раздетой — это было настолько же невозможным, как и представить одетой Дарлену.

В Нью Йорк Ренделл вылетел поздно вечером и уже в час ночи был на месте. Его «роллс-ройс» с шофером ожидал его в аэропорту. Возвращаясь в город, он сильно надеялся застать Дарлену уже спящей. От напряжения последних двух дней: визитов в больницу, встреч с женой и дочерью, семейством и отцовскими друзьями Ренделл настолько устал, что желал лишь одного зарыться носом в подушку и закрыть глаза. Но, возвратившись домой, он застал Дарлену вовсе не спящей — благоухающая духами и совершенно голая она ждала его под покрывалом на кровати. Так что спал он совсем чуть-чуть. Вместо сна был час-другой мурлыканья Дарлены, сожалеющей, что она совершенно потеряла Ренделла; ее руки ласкали его, ее молодые, длинные ноги сначала оплели его, а затем поднялись вверх, и он вошел в нее, после чего она показывала всякие акробатические штучки из репертуара гейш, а он наконец кончил, после чего почувствовал себя выжатым как лимон и до смерти опустошенным.

Но рано утром, слегка освежившись, испытывая нервическую тревогу, но в то же время и любопытство, вызванные связями Уилера и его таинственными намеками, он прибыл в «Мишшиэн Хаус», оживив все свои чувства. Вся его отупленность куда-то испарилась, зато до мозга костей его пронзала готовность действовать. правда, потом эта готовность тоже исчезла, поскольку то, что Ренделл до сих пор услышал, было многословной экспозицией, касавшейся узкоспециальной области книгоиздательства и рутинных действий по введению в действие нового проекта.

Последние сорок пять минут были посвящены обсуждению попыток вдохнуть душу в дохлую рыбину. Пять издателей — Уилер в США и ведущие издатели Библий в Великобритании, Франции, Германии и Италии — объединяли в настоящее время свои возможности, чтобы преподнести миру совершенно новую международную Библию — даже не полную Библию, а пока что лишь Новый Завет. Этот Новый Завет будет заново переведен и содержать эксклюзивную, до сих пор никогда не публиковавшуюся информацию, полученную из новейших археологических открытий и до сих пор еще неизвестную общественности. Эта книга должна была сделаться окончательным Новым Заветом, самым совершенным за всю историю христианства, и это издание должно будет заменить не только Новый Завет в версии Библии короля Иакова, но и Пересмотренной стандартной версии, Новой Английской Библии, Иерусалимской Библии, равно как и всякой другой, имеющейся в мире.

Последняя версия христианского Писания — Ренделл попытался вспомнить его наименование и вспомнил только после тяжких умственных усилий — Международный Новый Завет, как называл его Уилер, готовилась к изданию вот уже шесть лет. Одно только американское издание Уилера потребовало затрат в 2, 5 миллиона долларов. Сюда включалась стоимость нового перевода, подготовка печатных форм — в количестве трех штук, корректура, специальная индийская бумага, различные виды переплетов — от ткани до марокканской кожи, а вскоре к этому прибавятся и расходы на рекламную кампанию. Когда в 1952 году фирма «Томас Нельсон и сыновья» выпустила «Пересмотренную Стандартную Версию», на одну рекламу было затрачено 500 тысяч долларов. На рекламную кампанию своего Международного Нового Завета Уилер запланировал потратить в два раза больше.

Улучшенные экземпляры Международного Нового Завета, предназначенные для критиков религиозной литературы, священников, теологов, руководителей средств массовой информации, заправляющих общественным мнением. и глав правительств (включая и Президента Соединенных Штатов Америки) уже печатались в Германии, в Майнце. Сейчас, после шестилетней подготовки, проводившейся в абсолютной тайне, пришло время сделать последний шаг — развернуть гигантскую рекламную кампанию, но основывающуюся не на дутых фактах, а на реальности, что и должно было гарантировать Международному Новому Завету успех. После того, как в конце июля — начале августа новая Библия будет отпечатана, на всю рекламную кампанию оставалось всего два месяца, если не меньше. Каждый из издателей в своих странах выполнял отдельные фазы заранее разработанного процесса. Все они согласились на то, что их американский партнер станет их главой по связям с общественностью и по рекламе, принимая во внимание, что американцы всегда были специалистами в этом деле.

— И вот теперь, мистер Ренделл, — продолжал свой монолог Уилер, и Ренделл с трудом попытался сконцентрировать внимание — еще до того, как вы пришли сюда, я говорил о предлагаемых вам условиях, самой крупной, как мне кажется, плате за рекламные услуги, и вы отметили, что данные условия вас устраивают. В свою очередь, как я уже тоже говорил, мне хотелось бы, чтобы вы на два месяца отправились в нашу штаб-квартиру в Европу, чтобы там поработать с нашими ведущими сотрудниками для разработки сценария рекламной кампании, которая, с понятными модификациями, смогла бы проводиться во всех пяти странах. Когда это будет сделано, вы сможете вернуться в Нью Йорк и работать только с персоналом своей фирмы, «Ренделл Ассошиэйтес», делая упор только на американском издании, в то время как наши европейские партнеры будут работать по составленным вами наметкам. Но, как я уже тоже упоминал, время не ждет. Необходимо, чтобы вы сразу же приступили к своим обязанностям и как можно быстрее выехали со мной в Европу. Через неделю — в пятницу, 7 июня — отсюда в Саутхэмптон отходит лайнер «Франс». Эти пять дней плавания понадобятся вам, чтобы сориентироваться во всех аспектах предстоящей работы. Итак, мистер Ренделл, теперь вы в курсе. У вас есть вопросы?

Ренделл рывком поднялся со своего места, какое-то время поразмахивал трубкой и встретил взгляд издателя.

— Один вопрос, мистер Уилер, — сказал он. — Всего один, но ключевой.

— Да, конечно.

Ренделл чувствовал, как все присутствующие глядят сейчас на него, но он знал, что обязан сказать и сделать то, что собирался.

— Я так думаю, что всех существующих версий Библии и так достаточно. Так зачем же кому-то захотелось публиковать еще и новую?

Уилер засопел, почесал макушку и ответил:

— Мне казалось, что я изложил это вам достаточно ясно. Позвольте вкратце повторить. Библия — это откровение нашего Господа. Тем не менее, мы не можем позволить себе относиться к ней, как к чему-то антикварному. Для каждого нового поколения она обязана оставаться живой. Потому и необходимы ее современные переводы, ведь языки все время изменяются, старые слова обретают иное значение, в массовое сознание все время приходят новые слова. Далее, археология приносит нам невероятные находки древних папирусов, пергаментов, надписей на камнях и керамике, которые придают новое значение и понимание древнегреческих Писаний и позволяют нам взглянуть по-новому на времена первых христиан. В то время, как новые открытия в науке и археологии ближе подводят нас к евангелиям, в оригинальной версии написанным в первом веке нашей эры, мы, для большей точности, вынуждены вновь переводить их и осовременивать и наши версии Нового Завета. Другим фактором, понятно, становится лучшая их читабельность. Большинство людей имеют собственные Библии, но какое-то количество покупают для подарков. Вот почему мы и осмеливаемся выпустить в свет иную версию Нового Завета, так как желаем изменить типографское оформление, комментарии, переплет или формат.

— Все это для того, чтобы побольше продать? — спросил Ренделл и сел.

— А почему бы и нет? — беспокойно почесываясь, ответил Уилер. — Вам следует понять, что, хотя сами мы и верим в Добрую Книгу, но включены в такой род бизнеса, где имеется куча конкурентов. Понятное дело, что новая версия выпускается ради увеличения объемов продаж, ради нашего заработка.

— Сказано достаточно честно, — перебил его Ренделл. — И все-таки я все еще не удовлетворен вашим ответом на свой вопрос. Видимо, это моя оплошность. Я задал его недостаточно четко. Позвольте сейчас задать вам провокационный вопрос, это своеобразная проверка на вшивость. Почему вы потратили эту кучу денег на издание Международного Нового Завета? Назовите мне причины выхода в свет столь дорогостоящего Нового Завета, особенные причины. Возможно, такой причиной было желание предложить лучший перевод, какую-то свежую информацию для комментариев или, там, новый алфавитный указатель. Или вы предлагаете более эстетичный переплет или типографское исполнение? Если это и есть все ваши причины издания новой Библии, то, честно говоря, я не вижу ничего, что мог бы продать. Во всем этом я не вижу дела для себя. И не вижу ничего такого, ради чего стоило столько времени хранить тайну. Да и вообще, зачем устраивать шумиху вокруг издания Нового Завета, тем более, в наше время растущих беспорядков, социальной напряженности и колоссальных перемен? Вы упомянули, что публикация этой Библии может продаваться как совершенная новинка, что здесь дело не в одной только рекламе. Извините, мистер Уилер, но пока что я не услышал ни единого факта, который бы можно было расценивать как абсолютную новость. Я хочу быть с вами честным до конца, и мне не хотелось бы, чтобы вы тратили свои деньги понапрасну. Основываясь на всех сообщенных вами фактах, здесь нет ничего, что бы я смог сделать для вас и для этого вашего Нового Завета. Вы не нуждаетесь во мне, равно как и я сам не нуждаюсь в работе подобного рода. И я просто обязан сказать: мне следует отказаться от вашего предложения.

В зале воцарилась глухая тишина. Ренделлу было плевать на то, как отреагирует на его слова Наоми Данн или остальные. Но он был уверен, что они до смерти были перепуганы этими lese majeste. Ну и черт с ними!

Джордж Л. Уилер оказался в затруднительном положении, и потому почесывался особенно энергично.

— Мистер Ренделл, мне сказали — Огден Тауэри заверял меня — что на вас можно рассчитывать.

— У него не было никакого права так говорить.

— Но, насколько я понял, он — его «Космос Энтерпрайсез» — владеет вашей фирмой.

— Пока что еще нет, — резко заметил Ренделл. — Пока что я рассчитываю на себя самого. Возможно, что я не всегда имел возможности поступать так. Бывало, что я хватался за любую оплачиваемую работу. Но больше такого не будет. Сейчас я собираюсь принимать только такие предложения, которые бы стоили труда, времени и самоотдачи, но во всем том, о чем вы рассказали пока, я лично не вижу ни малейшей причины терять время и силы.

Он уже начал отодвигать стул, чтобы уйти, как вдруг Уилер хлопнул ладонью по столу.

— Минуточку, мистер Ренделл. Я… я не сказал вам… я действительно не сказал вам всего.

— Почему же?

— Потому что был связан обязательством хранить тайну. В течение всех шести лет наш проект был совершенно секретным для всех — если не считать посвященных и работающих внутри проекта. Я не имею права открывать вам всю правду, и вы должны знать об этом. Но, как только вы согласитесь на сотрудничество, я смогу рассказать вам все.

Ренделл покачал головой.

— Нет, боюсь, что лично я буду придерживаться противоположного принципа: пока не буду знать всю правду, на согласие пойти не смогу.

Несколько томительных секунд Уилер глядел на Ренделла, после чего хрипло заметил:

— Это ваше последнее слово, мистер Ренделл?

— Это мое обязательное условие.

Уилер кивнул, давая понять, что на уступку идет с большим трудом.

— Хорошо.

Он повернулся к Наоми Данн, поднял палец, а та в знак понимания прикрыла глаза. Тут же она коснулась руки пожилой секретарши, дала знак трем другим мужчинам, и они синхронно поднялись.

Уилер проигнорировал их убытие, но подождал, пока дверь, ведущая в конференц-зал, не закроется, и только после этого повернулся к Ренделлу.

— Очень хорошо, мистер Ренделл. Мы одни, нас здесь только двое. И я решил рискнуть. Сейчас я собираюсь поделиться с вами тем, что знаю.

Ренделл отметил, что манера поведения Уилера изменилась, а вместе с ней стал другим и голос издателя. Теперь это уже не был самоуверенный святоша, назначивший себя Хранителем Книги Книг. Перед ним сейчас был бизнесмен, торговец, импресарио на арене, пытающийся всучить вам товар. Куда-то исчез и «верблюжий» голос. Он стал мягким, более управляемым и четким, равно как и речь сделалась более осмысленной.

— Я уже говорил, что наш проект вот уже шесть лет хранится в тайне, — сказал Уилер. — Вас не удивляет, почему?

— После того, как выслушал вас, нисколько. Мне казалось, что это игра, издательские заморочки, чтобы из совершенной банальности выродить нечто сногсшибательное.

— Вы ошибались, — очень просто сказал Уилер. — И ошибались чертовски. Сейчас же я собираюсь наставить вас на путь истины. Мы нагромождали меры секретности, потому что знали, что сидим на динамитном ящике, придерживая крышку на самой горячей, самой увлекательной истории всех времен. Я не хочу показаться вам экстравагантным, мистер Ренделл, не хочу преувеличивать. Хотя, в какой-то мере это и так.

При этих словах утреннее любопытство Ренделла опять встрепенулось. Он ждал продолжения.

— Но если правда как-то просочится наружу, — продолжил Уилер, — это сможет нас разорить, уничтожить все наши громадные вложения, во всяком случае, серьезно нам навредить. Мы испытываем давление снаружи, но там никто не знает правды. Все церковные организации по всему миру подозревают, будто нечто готовится, только они не имеют понятия, что же это на самом деле. К тому же у нас имеются враги, жаждущие узнать то, что известно нам, что мы собираемся издать, для того, чтобы иметь возможность исказить и выставить в ложном свете содержание нашего Международного Нового Завета и тем самым попытаться его уничтожить. Вот почему мы связаны тайной, как связаны подобной тайной наши сотрудники по всей Европе. Когда же сейчас я приоткрою вам истину, вы станете первым человеком вне проекта, кто узнает основные факты.

Ренделл опустил трубку.

— За что же мне такая честь?

— Первое, я хочу, чтобы вы были с нами, ибо вы последнее звено в достижении нами успеха, — ответил Уилер. — Второе, взвесив все возможности, мне показалось, что я достаточно изучил вас, чтобы знать — вам доверять можно.

— Но мы же буквально только что встретились. Как же вы можете меня знать?

— О, про вас я знаю много кое-чего, мистер Ренделл. Я знаю, что вы сын священника со Среднего Запада, хороший человек из хорошей семьи. Мне известно, что вы взбунтовались против ортодоксальной религии, и что сейчас вы ни во что не верите. Я знаю, что у вас есть жена и дочь-подросток, и что живете вы раздельно. Знаю, как и где вы живете. Мне прекрасно известно, что у вас было множество подружек, но к нынешнему времени осталась только одна. Знаю, что вы крепко пьете, но до алкоголизма еще далеко. Мне известно…

Ренделл нахмурился и перебил:

— А не слишком ли вы рискуете, мистер Уилер?

— Совсем наоборот, — быстро ответил тот. — Я рискую не слишком потому, что рад был узнать о вас еще одно. Мне известно, что, несмотря на интимные отношения с различными женщинами, несмотря на выпивку, вы никогда не обсуждали собственные дела с посторонними и никогда не предавали клиентов. Вам случалось проводить крупнейшие кампании в стране, но вы всегда хранили полнейшую секретность. Вам можно доверять, так как вы отделили свою личную жизнь от деловой. У ваших клиентов никогда не было причины потерять к вам доверие. Вот почему и я сам решил положиться на вас.

Ренделл, скорее, был раздосадован, чем польщен.

— Мистер Уилер, я не привык, чтобы кто-либо копался в моем белье.

Тот, как бы извиняясь, склонил голову.

— В обычных условиях подобные методы можно было бы и осудить, только сейчас у нас довольно-таки редкое исключение из правил. Вы должны понять, если крупный конгломерат собирается купить фирму за пару миллионов долларов, тем более, если конгломерат при этом приобретает несомненный организаторский и творческий талант, то, прежде чем это произойдет, к такому таланту следует хорошенько присмотреться.

— Тауэри, — пробормотал Ренделл.

— О, это мой близкий друг. Он успокаивал меня на случай необходимости зайти в разговоре с вами столь далеко. Ведь я надеялся, что мне не придется посвящать вас в такие подробности. Но, поскольку такая необходимость возникла, он заверял меня, что вам доверять можно. Так что теперь я ввожу вас в игру и крупно рискую сам. Я не буду посвящать вас сейчас в детали и скажу лишь то, что собирался сказать. Это не займет и пяти минут. Думаю, этого будет достаточно. — Он внимательно оглядел Ренделла и продолжил:

— Мистер Ренделл, скажите честно, а какое дело заинтересовало бы вас по-настоящему, взволновало и заставило бы действовать?

— Конкретно сказать не могу. Я очень устал, и потому… — Голос Ренделла дрогнул, после чего он сказал очень просто:

— Я бы хотел заняться чем-то таким, во что бы верил сам. Он помолчал и прибавил:

— Чем-то таким, о котором бы весь мир узнал, что в этом нет подделки.

Уилер отреагировал на его слова довольной улыбкой.

— Прекрасно. Я уже говорил вам, что сейчас мы занимаемся величайшей новостью для всех времен и народов. И я же говорил, что, рассказывая о ней, я не буду преувеличивать. Так вот, сможет ли взволновать и увлечь вас эта самая невероятнейшая новость?

Ответной реплики он не ожидал.

— Несколько лет назад одна из ведущих рекламных фирм провела опрос среди самых знаменитых журналистов страны. Их попросили подумать над тем, какое событие, имеющее или не имеющее знамение научной вероятности, могло бы стать величайшим событием нашего века. Ответов было много и самых различных. Часть журналистов отдало свои голоса за открытие лекарства против рака. Другие голосовали за некий курс лечения, способный продлить человеческую жизнь до сотни лет. Некоторые считали, что такой новостью станет известие о высадке на Земле инопланетян или же сообщение о полете к другой планете и обнаружение там разумной жизни. Какая-то часть опрошенных считала, что таким событием станет день, когда станут реальностью Соединенные Штаты Мира. Только известно ли вам, какую из новостей большинство журналистов посчитало важнейшей из всех возможных? Они отдали свои голоса за Второе Пришествие!

— Второе пришествие? — обескуражено переспросил Ренделл.

— Да, да, известие о том, что Иисус Христос вернулся на Землю. Если Христос вернется на землю лично, во плоти, если завтра Он докажет реальность Воскрешения, если Он завтра придет к нам — это и станет, посчитали журналисты, величайшим событием наших времен.

Стив Ренделл, как по спине пробежал холодок.

— Что вы хотите этим сказать, Мистер Уилер?

— Я говорю вам, друг мой, что это уже произошло. Правда, не в прямом, а в переносном смысле. Сейчас мы работаем, мы имеем дело с величайшим событием нашего времени.

Ренделл подался вперед.

— Продолжайте.

— Так слушайте, — не заставил себя ждать Уилер. — Шесть лет назад известнейший итальянский археолог, профессор Августо Монти из Римского университета, вел раскопки неподалеку от Остиа Антика, в развалинах древнего города Остия, крупного торгового морского порта Древнего Рима первых веков нашей эры. Профессор Монти надеялся открыть все что угодно, способное доказать нам правдивость истории Спасителя, изложенной в книгах Нового Завета. И как раз тогда, в результате настойчивости, проблеска гения или удачи, он и нашел то, что надеялся найти. Он открыл ее — истину, окончательную истину!

У Ренделла перехватило дыхание.

— Какую… окончательную истину?

— При глубинных раскопках он обнаружил развалины древнеримской виллы первого века нашей эры, принадлежащей богатому торговцу. Пробив стенку tablium'а, кабинета, где хозяин хранил свои рукописи и свитки папируса, профессор Монти и сделал свое потрясающее открытие. Все богословы и ученые прошлого всегда говорили, что подобное открытие невозможно, оно просто невероятно во влажном итальянском климате, впрочем, как и где-либо еще. Но это случилось, открытие было сделано, и сейчас его истинность доказана с помощью всех известных нам научных методов. Профессор Монти раскопал обработанный древнеримский камень, собственно говоря, гранитное основание статуи, которое было выдолблено изнутри, а затем эта полость была тщательно замаскирована. Внутри этого тайника в течение девятнадцати столетий хранились два документа. Самый короткий, сохранившийся похуже, состоит из пяти кусков пергамента того типа, на котором писали римляне первого века. Собранные вместе, эти фрагменты оказались черновиком написанного по-гречески официального рапорта некоего Петрониуса, капитана гвардии Понтия Пилата, направленного главе преторианцев, Луцию Аэллию Сеяну, который правил всей римской империей от имени цезаря Тиберия. Документ большего объема, сохранившийся лучше, состоит из двадцати четырех довольно крупных кусков папируса, покрытых арамейским письмом. Содержание его, вероятнее всего, было надиктовано в Иерусалиме евреем — главой будущей христианской церкви перед его казнью, состоявшейся в 62 году нашей эры.

Возбуждение Ренделла еще более усилилось. Он придвинулся к Уилеру.

— Что… скажите же… что было в этих документах?

Глаза Уилера сияли.

— Величайшая новость наших времен, событие, которое потрясет всем христианским миром, которое станет причиной возрождения человечества в религии и возвращения веры. Вновь открытые папирусы — находящиеся теперь в наших руках это утраченный источник синоптических евангелий, так называемый «документ Q», пятое, но по-настояшему, первое и оригинальное евангелие — Евангелие от Иакова — написанное самим Иаковом, Иаковом Юстом, младшим братом Иисусовым. Это описание жизни реального Иисуса Христа, когда Он ходил по земле как человек среди людей, описание того, как Он вел себя в качестве человека и Мессии в первом веке нашего мира. И вот теперь нам все это известно!

Уилер ожидал реакции Ренделла, но тот не мог сказать ни слова.

— Прочитав же перевод этих манускриптов, вы будете ошеломлены еще сильнее, — с горячностью продолжил Уилер. — Их содержание способно полностью перевернуть мозги. Теперь мы уже по-настоящему знаем, где Иисус родился, где Он учился, как Он рос, как молился над могилой отца после смерти Иосифа, чем Он зарабатывал на жизнь перед своим служением, детали пропущенных лет от двенадцати до тридцатилетнего Его возраста — короче, все. Все! Иисус существовал! И даже, если бы возникли сомнения в этом фантастическом христианском источнике, древнейшем известном нам источнике — ведь он написан, якобы, обращенным в христианство иудеем — все равно, у нас будет иметься подтверждение служения нашего Господа, его существования и Распятия, полученное из нехристианского источника — из рапорта римского солдата, докладывающего из оккупированной Палестины своему начальству в Риме о мятежнике, так называемом Мессии — из Пергамента Петрониуса. Но самое замечательное, мистер Ренделл, даже не это. Самое интересное и примечательное я оставил напоследок. Эта часть моего рассказа будет наиболее невероятной.

От изумления Ренделл опять не мог сказать ни слова.

— Так вот, слушайте, — дрожащим от волнения голосом вел Уилер. — В 30 году нашей эры, в Иерусалиме, Иисус не умер на кресте. — Уилер сделал паузу, чтобы еще сильнее подчеркнуть последующие слова:

— Он остался в живых и прожил еще девятнадцать лет.

— Прожил… — еле слышно только и смог сказать Ренделл.

— Петроний доложил начальству, что Иисус был распят, объявлен мертвым и снят с креста для последующего погребения. Но Иаков Юст открыл, что брат его не испустил дух на кресте, что Иисус жив и дышит. Иаков не говорит, выжил ли Он благодаря Божьему провидению или искусству врачевателей. Он сказал лишь то, что Иисус выздоровел и скрытно продолжил свое служение в Палестине, в других римских провинциях, а в конце концов перебрался для проповеди в Рим — в Рим! — в девятый год правления императора Клавдия, в 49 году нашей эры, когда Иисусу должно было исполниться пятьдесят четыре года. И так продолжалось до тех пор, пока не произошло истинное Воскрешение из мертвых и Вознесение. Вы понимаете, о чем я говорю? Можете ли вы оценить все последствия подобного открытия?

Стив Ренделл покачивался на своем стуле, слишком потрясенный, чтобы адекватно воспринять услышанное.

— Но разве… может ли это быть правдой? Не могу поверить. Должно быть, здесь какая-то ошибка. Вы полностью уверены?

— Мы абсолютно уверены. Каждый фрагмент каждого документа вне всяких сомнений аутентичен. Теперь мы знаем правду! Наконец-то у нас есть Слово! И мы передадим его всему миру в нашем Международном Новом Завете. Мы воскресим для человечества истинного Иисуса Христа, реального Спасителя, когда-то жившего на земле и живущего в нас сейчас. Вот почему этот тайный проект, над которым мы работаем в Амстердаме, и носит данное ему имя. Стив, способны ли вы поверить в Воскрешение Два?

Ренделл закрыл глаза. Под веками кружилась светящаяся карусель, несущая образы как его собственного прошлого, так и настоящего. Ренделл узнавал человеческие образы на этой карусели в связи с отношением к этому самому сенсационному открытию за девятнадцать столетий людской истории. Он видел, насколько они все потрясены и возбуждены воскрешением веры в значимость жизни. Его отец. Его мать. Сестра Клер. Том Кэри. И над всем этим — он сам. Он видел тех, чья вера пошатнулась или же была надщерблена, видел и тех, кто — подобно ему самому — веру утратили и были для нее потеряны. И он видел Того, кто близился к этому кружащемуся, выталкивающему из себя колесу отчаяния, Того, кто так долго был мифической, притворной, сказочной фигурой. Сын Господа Нашего, Иисус из Назарета, наконец-то мог стать известным всему человечеству. Евангелие от Иакова могло бы возродить послание любви и мира Спасителя, успокоить и исцелить Свою человеческую семью.

Невероятно, невероятно! Из всех чудес, которые Ренделлу довелось видеть, о которых ему довелось слышать в жизни, ни одно не было столь изумительным. Добрые вести на Земле.

Могло ли такое быть на самом деле?

О чем это Уилер спрашивал его? Да, может ли он поверить в этот проект, в это «Воскрешение Два»?

— Не знаю, — медленно ответил Ренделл. — Это что-то такое… такое, во что мне ужасно хотелось бы поверить, если я еще способен во что-либо верить.

— Но хотите ли вы попробовать, мистер Ренделл?

— Попробовать? Что, распространять Слово? — рассуждал Ренделл, подымаясь с места, но ничего не видя перед собой. Поймите, если Он здесь затем, чтобы спасти нас, то, полагаю, я здесь затем, чтобы стать спасенным. Когда мы начнем?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КАК-ТО ТАК СЛУЧИЛОСЬ, что в каждом сне, которые Ренделл видел за последние полторы недели, присутствовал Христос. Вот и сейчас, когда он с трудом попытался проснуться, сон все еще продолжался, а может существовал всего лишь на грани сознания, где-то за приоткрытыми веками.

Ученики увидали, как Иисус ходит по морю, и они встревожились, говоря: «Это призрак». Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: «Ободритесь, это Я, не бойтесь». И Стивен Ренделл тоже сказал ему в ответ: «Господи! если это Ты, повели мне придти к тебе по воде». И Иисус сказал: «Иди!» А когда Стивен вышел из лодки, он пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу. Но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: «Отче, спаси меня!» И преподобный Натан Ренделл тотчас простер руку, поддержал его и сказал: «Маловерный, зачем ты усомнился?» И Стивен Ренделл был спасен и обрел веру.

Этот безумный сон душил его.

Ренделл наконец-то проснулся, открыл глаза и только сейчас понял, что дыхание ему затрудняла мягкая грудь Дарлены — ее обнаженная левая грудь прижималась к его губам. Женщина раскинулась на кровати, нависая над ним, ее ярко-розовый пенюар распахнулся, и обнажившаяся грудь закрывала ему рот.

Ренделлу случалось просыпаться в самых странных местах и самым необычным образом, но никогда раньше не просыпался он на корабле, плывущем по Атлантическому океану, от прикосновения женской груди. Он все еще был на воде, но Иисус Христос и преподобный Натан Ренделл Христос неожиданно умчались далеко-далеко.

Дарлена сверху одарила его улыбкой.

— Ну как, нравится тебе? Ты бы не смог придумать лучшего способа проснуться? Ну какого пашу, с которым бы обходились получше, можешь ты назвать?

Все понятно — еще одна из детских любовных игр Дарлены. Только сейчас у Ренделла не было охоты на подобные вещи, хоть он и знал, что это единственный товар, который может она предложить, поэтому изобразил благодарственную реакцию. Он нежно обцеловал ее грудь вокруг алого соска, пока тот не напрягся и не отскочил от его губ.

— Ах ты озорник, Стив, — с деланой суровостью сказала Дарлена. — Давай-ка не будем сейчас начинать. Просто мне хотелось убедиться, что ты начинаешь день с улыбкой. — Она склонила голову и надула губы, как бы обидевшись на Ренделла. — Только теперь ты наказан. — Она протянула руку, сунула ее под одеяло и повела вниз, меж его ног. Какое-то время она ласкала его, а потом быстренько отдернула руку. — Эгей, а ты времени не теряешь!

Ренделл поднял руки, чтобы притянуть Дарлену к себе, но та откатилась от него и спрыгнула на пол.

— Веди себя прилично, дорогой. Я уже сообщила стюарду, чего мы хотим на завтрак. Через минуту-другую он будет здесь.

— Через полчаса-час, — пробурчал Ренделл.

— Прими душ и одевайся, — после чего она сбежала в соседнюю комнату, гостиную, их небольшой каюты на верхней палубе лайнера «Франс». — Знаешь, дорогой, в этой их судовой газете, «L'Atlantique», написано, что сейчас на канале 8А будет документальный фильм на английском языке, где рассказывается, что стоит посмотреть в Лондоне. Мне бы не хотелось пропустить.

Дарлена была без ума от корабельного кабельного телевидения, которое показывало кинофильмы круглые сутки, а ей не хотелось терять ни единого удовольствия этого путешествия.

Ренделл поглядел в иллюминатор, но тот был завешен коричневой портьерой. Тогда он позвал:

— Дарлена, как там погода?

— Солнце пытается пробиться через тучи, — ответила та из гостиной. — Зато море будто стеклышко.

Опершись на локте, Ренделл осматривал каюту. Это была стандартная двойка, с длинным металлическим комодом на четыре ящика между кроватями; на комоде рядом с его кроватью стоял белый телефонный аппарат, ближе к кровати Дарлены — лампа с белым абажуром. У изголовья располагалось коричневое кресло с полосатой обивкой, на котором сейчас было раскидано белье Дарлены: полупрозрачный лифчик и колготки. В ногах кровати, перед трюмо, валялся легкий стульчик оранжевого цвета.

Ренделл слышал ровное гудение судовых двигателей и плеск рассекаемой носом и смыкающейся за кормой лайнера воды. После этого он услышал щелчок включаемого телевизора и бубнящий голос диктора.

Ренделл упал на подушку и попытался включиться в четвертое утро пятого дня плавания от Нью Йорка до Саутхемптона.

Когда он согласился занять пост рекламного директора по изданию Международного Нового Завета и проекта, носящего название «Воскрешение Два», он не собирался брать Дарлену Николсон с собой в поездку. Наоборот, он хотел отправиться один, с Уилером, чтобы сконцентрироваться на подготовке всего того, что так занимало его теперь, на той работе, которую он согласился делать. Дарлена была слишком фривольной и гедонистической особой для такой поездки. И дело было даже не в том, что девушка могла занять все его время, а в том, что Дарлена могла отрывать от основных занятий своим пустым легкомыслием и постоянной готовностью к сексуальным забавам. Более того, ее присутствие могло привести к ненужным осложнениям. Уилер со своими сотрудниками, всякими специалистами и экспертами, учеными и богословами, связанными с «Воскрешением Два» в Амстердаме, не захотели бы иметь ничего общего с девушкой, подобной Дарлене. Ренделл догадывался, что в подобной компании она была бы как девица из кордебалета или стриптизерка на проведении католической благотворительной лотереи.

Причем, все это не потому, что Дарлена выглядела какой-нибудь дешевкой, проституткой — нет, скорее, потому, что она была кричаще-яркой, привлекающей все взгляды, в чем-то глупенькой, никогда не учитывающей обстоятельств. А вообще-то говоря, она была весьма видной и прямо-таки излучала сексуальность. Дарлена была высокой девицей с плоским, удлиненным и худощавым телом манекенщицы или модели из мира высокой моды, если только не обращать внимание на груди: крепкие, грушевидной формы, вечно демонстрируемые в глубоких декольте носимых ею платьев и блузок или же обтягивающих свитеров, собираемых ею дюжинами. Ее белокурые волосы доходили до плечей, голубые глаза казались посаженными слишком близко, щеки — несколько впалыми; у нее была очень тонкая светлая кожа и маленький ротик с полными губами. Ходила она как бы скользя, так что все части тела — грудь, бедра, ягодицы — двигались как надо, во всяком случае, всегда заставляя обернуться проходящих мимо мужчин. У нее были самые длинные ноги, какие Ренделлу не доводилось видеть ни у одной из женщин. Вне кровати Дарлена доставляла массу хлопот, она была глуповатой, неловкой и капризной. В постели же она преображалась: становилась гибкой, неутомимой, изобретательной, веселой и дарящей радость. Ренделл давно уже решил про себя, что весь ее ум помещался к нее в вагине. Встретив Дарлену, Ренделл получил от нее все, в чем нуждался, но она не могла быть тем товарищем для волнующего и увлекательного путешествия в мир веры, куда он сам решил направиться.

Ренделл предлагал Дарлене различные выходы из сложившейся ситуации. Поскольку ему надо было ехать за границу не дольше, чем на месяц-два, и в это время он не мог уделять ей достаточно внимания, с его стороны возникло предложение, чтобы Дарлена на это время вернулась в Канзас-Сити, чтобы проведать родителей, родственников, друзей. Он мог бы оплатить ей билеты в обе стороны и подкинуть деньжат на карманные расходы на все то время, пока он не вернется, и они не воссоединятся в Нью Йорке. Дарлена его предложения не приняла. Тогда он стал соблазнять ее поездкой в Лас Вегас, Лос Анжелес, месячным отдыхом на Гавайях или шестинедельным путешествием по Южной Америке. Ответом на все это было: нет, нет и нет; Стив, я хочу быть только с тобой; если же я не смогу поехать, то покончу жизнь самоубийством.

В ответ на это он вздохнул, сдался и сделал ее своей секретаршей, прекрасно понимая, что никого этим не обманет, а в конце концов вообще выкинул всю проблему из головы. Хотя, в сложившейся ситуации были и свои преимущества. Одно из них заключалось в том, что он ненавидел оставаться в постели одному. Кроме того, после хорошей выпивки случались моменты, когда он чувствовал себя виноватым. Дарлена же была прекрасной возможностью отвлечься от грустных мыслей. Ночью она была само совершенство, все в ней двигалось: руки, ноги, бедра и ягодицы, ну а уж после того, когда Ренделл кончал, он чувствовал себя так, будто его пропихнули через иллюминатор.

А за неделю до отъезда, если не считать решения забрать Дарлену с собой, нужно было еще решить несколько чисто личных проблем, но Ренделл был загружен работой с утра до самой ночи, отдавая распоряжения по работе агентства и по дому. После оглушительного сообщения Уилера о находке в Остиа Антика, впервые за все времена удостоверяющей историчность Христа, Ренделл сгорал от нетерпения и любопытства узнать каждую деталь этого таинственного открытия. Но Уилер не удовлетворял его желания. Во время плавания еще будет масса времени, говорил он, а все остальные подробности будут ожидать Ренделла по прибытию в Амстердам. Ренделлу же чертовски хотелось рассказать Ванде, Джо Хокинсу и всем своим сотрудникам об их новом задании, но Уилер попросил его держать все в тайне, пока эксклюзивные экземпляры Международного Нового Завета не выйдут из печати, и издатели не дадут своего разрешения. Но более всего Ренделлу хотелось сообщить эту потрясающую новость своему отцу и Тому Кэри, заранее чувствуя, как она подействует на них, но он был связан обетом молчания, и потому они ничего пока не знали.

Каждый день он звонил в Оук Сити, разговаривал с матерью или Клер и убеждался, что отец, хотя все еще и парализованный, постоянно набирается сил и приходит в себя. Позвонил он и в Сан Франциско. С огромным трудом пришлось ему объяснять Джуди, что планы принять ее в Нью Йорке на пару недель этим летом неосуществимы. Он сказал дочери, что должен выехать за границу по специальному заданию, но пообещал, что осенью они как-нибудь встретятся. После этого он попросил дочку позвать к телефону ее мать. Ему хотелось знать, не передумала ли Барбара относительно развода. Жена спокойно ответила, что не передумала и на следующей неделе собирается встретиться со своим адвокатом. Ну ладно, холодно отреагировал на это Ренделл, тогда он даст указания Тэду Кроуфорду противодействовать этому разводу.

На следующее утро Ренделл проконсультировался с Кроуфордом и описал свой случай; его адвокат только что оторвал голову от подушки и сонным голосом пытался убедить своего клиента не доводить дела до суда. Когда же Ренделл остался непреклонным, Кроуфорд, хочешь — не хочешь, начал делать заметки, чтобы избегнуть неприятных судебных разбирательств, и согласился подготовить все необходимые документы. В течение этой безумно занятой делами недели Кроуфорд встречался и с двумя юристами Огдена Тауэри, решая некоторые спорные моменты, связанные с вхождением «Ренделл Ассошиэйтес» в «Космос Энтерпрайсез». С ужасной внутренней неохотой Ренделл решил позвонить в Вашингтон Джиму Маклафлину, чтобы назначить встречу. По меньшей мере, Джим заслуживал личных объяснений тех причин, по которым Ренделл изменял своему слову и отказывался сотрудничать с Рейкеровским Институтом. Джим мог и не понять их, но такая попытка объяснения должна была иметь место. К несчастью, Джим Маклафлин уже отбыл куда-то для выполнения совершенно секретного задания, так что связаться с ним было никак невозможно. В Вашингтоне его не будет несколько месяцев. Тогда Ренделл оставил для Маклафлина просьбу позвонить Тэду Кроуфорду. Другого выхода не было. Маклафлину придется узнать неприятное известие самым неприятным путем.

Так что, когда день отплытия наступил, Стив Ренделл был чертовски рад этому.

Сейчас же, лежа на кровати в своей каюте, он повернулся на бок. Рядом с телефоном лежала куча сувениров и памяток, которые Дарлена уже насобирала за время плавания. Ренделл поискал рукой за телефонным аппаратом и нащупал брошюрку с программой плавания, в которой было напечатано ежедневное расписание мероприятий. В комплекте имелось пять четырехстраничных буклетов; каждые две первые странички на английском языке, две остальные — на французском. В первых четырех буклетах были мероприятия прошедших четырех дней плавания, в пятом была программа на сегодня. Нынче их было целых девять событий — до того времени, пока завтра утром на рассвете они не прибудут в Саутхемптон.

Разложив программки в руке, будто игральные карты увеличенного размера, Ренделл мог убедиться, насколько мало могли они отразить его собственную активность за время плавания. Тем не менее, каждая из них оставила какой-то след в памяти. А вообще-то, это было приятнейшее морское путешествие, позволившее и отдохнуть, и стимулировать его ум. Если не считать неприятного случая в самый первый день, сразу же после посадки, плавание могло бы стать просто идеальным.

Первый день. Ренделл рассматривал буклет, где сверху заглавными буквами шла надпись: ЛАЙНЕР «ФРАНС», обрамленная изображениями Статуи Свободы, Эйфелевой башни и самого корабля. Самый первый день.


EVENTS DU JOUR

Пятница, 7 июня


(В 18.00 просим перевести свои часы на 15 минут вперед)

14:30 «Отплытие из Нью Йорка»

16:00 «Чайный прием с музыкой»

Холл «Фонтенбло». Веранда средней палубы


Ренделл отложил программку и вновь переживал то, что мог вспомнить из собственных Events du Jour, сохранившихся в виде отдельных фрагментов.

Поднявшись по трапу первого класса за Дарленой, привлекающей взгляды всей мужской половины пассажиркой и экипажа (никакого лифчика под блузкой, широкий кожаный пояс, коротенькая шелковая юбочка, черные колготки и модные туфли на высоком каблуке), он направился вместе с ней прямиком на прием к Уилеру, устроенному в его апартаментах, расположенных сразу же у входа на прогулочную палубу.

Жена Уилера с сыновьями осталась в их канадском летнем доме, так что это был, скорее, прощальный деловой прием. Апартаменты Уилера были заполнены ангелоподобными мужчинами и сладкоречивыми, похожими на деятельниц Армии Спасения дамами из «Мишшиэн Хаус». Правда, здесь присутствовали и новые лица, которых Ренделл еще не встречал, явно профессорского или богословского вида, чаще всего со своими женами, чаще всего — среднего возраста. Проходя с Дарленой под руку через комнату и приняв бокал с шампанским у официанта в белой униформе, но отказавшись от закусок, представляя своего «секретаря» всем тем, кого мог узнать, Ренделл заметил Наоми Данн, стоящую неподалеку от радостно возбужденного Уилера.

Ренделл уже направился было к нему, когда Уилер сам увидал его и поднял руку в приветствии.

— Это начало исторического путешествия, Стив, воистину исторического! — воскликнул он. — А эта милая леди, это твой секретарь, та самая, о которой ты говорил?

Ренделл, нервничая, представил их друг другу. Издатель был неподдельно заинтригован Дарленой, о которой до сих пор знал только из вторых рук, из досье Тауэри.

— Вы присоединяетесь к работе для нашего Господа, мисс Николсон. Помогая мистеру Ренделлу, вы послужите всему человечеству. Не думаю, чтобы вы знали кого-либо из собравшихся тут… Стив, ты не против, если я представлю твою прекрасную даму?

Взяв Дарлену под руку, Уилер ушел, а Ренделл обнаружил, что стоит рядом с Наоми Данн. Она прижималась к стене, потягивая шампанское из бокала и делая вид, что все происходящее ее никак не касается.

— Привет, Наоми. Могу я называть вас просто Наоми?

— Почему бы и нет? Ведь мы же будем работать вместе.

— Я тоже надеюсь на это. Я рад, что вы пришли проводить нас.

— Простите, — улыбнулась та, — но я пришла сюда не провожать. Я отправляюсь с вами и мистером Уилером.

Ренделл не смог скрыть удивления.

— А Джордж и словом не обмолвился. Я восхищен!

— Мистер Уилер никогда не отправляется в дорогу без меня. Я его банк памяти, энциклопедия и подручный справочник по Новому Завету… Мистер Уилер знает все, что касается издательского дела. Но когда ему надо работать с библейскими материалами, он во всем полагается на меня. К тому же, на время плавания мне поручено быть и вашим ментором.

— Я рад, честное слово, рад, — сказал Ренделл.

С легкой улыбкой Наоми изучала его лицо.

— Вы уверены? А мне казалось, что я знаю вас лучше. Первый урок начнется завтра, после обеда.

А уже через пять минут Уилер схватил Ренделла под руку и потянул его в угол комнаты, шепча при этом на ухо:

— Вам надо познакомиться с двумя гостями. Очень важными для нашего будущего. Наш секрет им известен, и они, естественно же, поддерживают наш проект. Впрочем, они и сами являются частью проекта. Без них мы как без рук. Доктор Стоунхилл из Американского Библейского Общества и доктор Эванс из Национального Совета Церквей.

Доктор Стоунхилл, представитель Американского Библейского Общества, был лысым, угрюмым типом, но настроенным довольно помпезно. К тому же он был влюблен в статистику.

— Практически каждая церковная организация в Соединенных Штатах поддерживает нашу работу и вносит вклад в наш бюджет, — сообщил он Ренделлу. — Наше основное занятие, это распространять Библию. Каждый год мы представляем церквам — членам нашего Общества — экземпляры Писания, отпечатанные без всяких сносок и комментариев. Мы печатаем Библии или же извлечения из нее на 1200 различных языках. Кстати, в течение одного лишь года, совместно с Объединенным Библейским Обществом, мы распространяем по всему миру 150 миллионов экземпляров Священного Писания. Вы только подумайте, за один год! И мы гордимся этим!

Он петушился так, будто сам лично располагал этими миллионами Библий. Ренделл даже не знал, что и сказать.

— Впечатляюще, — промямлил он.

— И причина того, что Библию принимают во всем мире, имеется, — продолжил Стоунхилл. — Библия — это книга на все времена и для всего человечества. Это можно охарактеризовать так, как сделал папа Григорий, сказавший, что Библия это поток, в котором слон может плавать, но который может перейти и агнец. Это тот самый папа Григорий, который жил в шестом веке, знаете?

Ренделл знал. Сам он уже поплыл.

— Сейчас же, в связи с последними открытиями, Новый Завет будет расширен и дополнен, — скучным голосом нудил Стоунхилл. — И, как я полагаю, распространение книг нашего Общества, возрастет десятикратно. До настоящего времени в Новом Завете было 7959 стихов. Но теперь, с прибавлением даже не буду называть нового евангелия по имени — к имеющимся каноническим текстам восхищение Господом нашим вообще будет безгранично. Знаете, согласно Библии короля Иакова, Иисус сказал 36450 слов. Но вот теперь…

Теперь Ренделл желал, чтобы его кто-нибудь спас.

Через несколько минут, испытывая легкое головокружение, он вроде бы нашел спокойный оазис, но вскоре опять был схвачен Уилером и представлен доктору Эвансу, председателю Национального Совета Церквей.

Доктор Эванс был получше. Он еще не до конца облысел, был не таким мрачным и мог контролировать свой энтузиазм и увлеченность предметом. Он даже был приятен Ренделлу, и то, что он рассказывал, было поинтересней статистики Стоунхилла, тем более — в данных обстоятельствах.

— Национальный Совет Церквей, — рассказывал доктор Эванс, — это официальное агентство для представителей тридцати трех вероисповеданий — протестантов, восточной православной церкви и католиков — существующих в США. Ни одно издание Библии в Америке, никакое предприятие не могут быть успешными без нашей поддержки и согласия. Мы участвуем в проекте мистера Уилера с самого начала и рады тому, что профессор Монти совершил самое знаменательное археологическое открытие за всю историю христианства. С этой находкой ничто не сравнится! Важность обнаружения этого пятого евангелия не сравнима даже с находкой свитков Мертвого Моря в Израиле или же папирусов Наг Хамади в Египте. Мы даже не можем еще полностью представить значимость этого открытия!

— Почему же? — спросил Ренделл. — Для начала, оно хотя бы доказывает нам, что Иисус существовал в действительности.

— О, главное не это. Дело в том, что лишь самые незначащие школы скептиков, в основном в Германии, полностью отрицают существование Христа как личности. Большинство исследователей Библии никогда, по правде говоря, особо и не беспокоились относительно вопроса историчности. Мы всегда верили в то, что жизнь Господа нашего, равно как и жизнь Сократа, Платона или Александра Великого, и так доказана. Ассирийцы и персы оставили нам намного меньше сведений о жизни своих знаменитых царей, хотя мы никогда и не сомневались в их существовании. Что же касается Иисуса, не будем забывать, что территория, на которой он действовал, была ограниченной, время его служения — весьма коротким, а его последователи были неграмотными, простыми людьми. Мы и не ожидали, чтобы тому, кого воспринимали как провинциального пророка или же Благовестника, возводили храмы или ставили статуи. Шелли вообще характеризовал Его как проповедника-демагога. Даже смерть Иисуса в контексте времени, когда Он жил, имела совершенно ничтожное значение.

Ренделл никогда раньше не думал об этом.

— Вы и вправду считаете, будто Его проигнорировали?

— В тот момент, когда это все случилось? Ну конечно. С точки зрения Римской империи суд над Иисусом в Иерусалиме был каким-то мелким событием, известным римлянам сотнями. Даже рапорт Петрония о судебном разбирательстве над Иисусом — несмотря на всю его ценность для нас — в 30 году нашей эры был самым банальным явлением. И вообще, мистер Ренделл, большинство ученых-библеистов считает, будто нам всем еще удивительно повезло, что люди вообще собирали какие-то сведения от знавших Его, а потом оставили их в письменном виде. Конечно, из самих евангелий мы тоже можем извлечь какие-то свидетельства. Судебные разбирательства обычно зависят от свидетельств очевидцев для подтверждения фактов. И кое-какие свидетельства евангелия нам дают. Ученые всегда понимали, что относящиеся к Христу биографические детали были недостаточными, потому что очевидцы с их изустными рассказами — на которых и основывались евангелисты — совершенно не интересовались биографией Иисуса, но его служением как Мессии. Его последователи не испытывали необходимости записывать историю, поскольку для них история подходила к своему завершению. Их не интересовало, как Иисус выглядел, гораздо сильнее им было важно знать то, что он говорил и делал. Они не думали о необходимости сохранить для потомков сведения о жизни и внешности Иисуса, ибо ожидали его скорого возвращения в «райских облоках». Сами миряне, люди обычные и ограниченные, так никогда этого и не поняли, зато стало расти число скептиков и сомневающихся. И вот для наших современников, воспитанных на мемуарах и биографиях, Иисус превратился в нереального, выдуманного персонажа народной сказки вроде Геракла или Поля Баньяна.

— Ну а теперь, с выходом новой Библии, считаете ли вы, будто их сомнения будут развеяны окончательно?

— Окончательно и навечно, — ответил на это доктор Эванс. — С приходом новой Библии всеобщий скептицизм уйдет. Все воспримут Иисуса как Мессию. Доказательство будет настолько сильным, как будто Его образ был бы сохранен на фотографиях или кинопленке. Теперь нам уже известно, что у Иисуса был брат, который, предвидя сомнения, позаботился оставить для нас свидетельства из первых рук о Его жизни. Нам уже известно, что фрагменты рукописи сохранились затем, чтобы дать нам свидетельский отчет о Его Вознесении. Мир будет потрясен, и повсюду воцарится вера. Да, мистер Ренделл, то, что наш мистер Уилер и его коллеги собираются представить всему свету, не только снесет недоверие, но и тысячекратно усилит веру и надежду всех людей. Многие века человеческие существа желали верить в Спасителя. И вот теперь, наконец, они могут осуществить это. Вы включились в незабываемое путешествие, мистер Ренделл. Все мы начинаем его. И ради этого всеобщего путешествия я желаю вам доброго пути.

Совершенно ошеломленный, неспособный сконцентрироваться на значении открытия, Ренделл решил найти успокоение в следующем бокале шампанского и не имеющей ничего общего с ученой действительностью Дарленой Николсон.

Оглядываясь по сторонам, он обнаружил ее возле двери. К ней прижался какой-то моряк-француз и что-то нашептывал ей на ухо. Девушка кивнула и поспешно вышла за ним из апартаментов. Ренделл взял с подноса еще один бокал с шампанским и, понемножку отпивая из него, решил выяснить, куда же Дарлена отправилась.

Протиснувшись сквозь толчею гостей, он вышел на площадку к лифтам. Здесь Дарлены не было. Уже собравшись разыскивать ее в Главном Холле, Ренделл заметил Дарлену, стоящую у раскрытого окна на прогулочной палубе, причем не одну. Девушка была поглощена беседой с каким-то молодым человеком. Дарлене было двадцать четыре года, а серьезный юноша не мог быть старше ее на год или два. Мешковатый костюм из индийской полосатой ткани не мог скрыть его мускулистого тела. У парня были волосы песочного цвета, широкая грудная клетка и выдающаяся нижняя челюсть. Сразу было заметно, что он весьма подходит Дарлене.

А затем, вспомнив, что Дарлена уже как-то показывала ему этого юношу, Ренделл узнал парня. Рой Ингрэм, ее старинный приятель из Канзас-Сити. Он рассчитывал или, по крайней мере, планировал быть единственным поклонником Дарлены. Прежде, чем Ренделл смог хоть что-то придумать относительно своего здесь присутствия, Дарлена увидала его, махнула рукой и даже повела юношу навстречу.

Ренделл хотел побыстрее сбежать, но было поздно. Эта парочка уже перехватила его. Дарлена приколола к корсажу платья букетик гардений. Ренделл и представить не мог, что такие букетики все еще делают.

На лице Дарлены была вежливая улыбка.

— Рой, а это мой босс, мистер Стивен Ренделл… Ага, а это Рой Ингрэм, мой приятель из Канзас-Сити.

Ренделл пожал протянутую руку.

— Да, да, мисс Николсон рассказывала мне о вас.

Рою Ингрэму явно было не по себе.

— Рад вас видеть, сэр. Дарлена уже сообщила, что работает с вами, и сказала, что сейчас отплывает с вами в Европу. Я думал… ну, чтобы долго не распространяться… хотел пожелать ей доброго пути.

— Весьма галантно с вашей стороны проделать столь долгий путь из Канзас-Сити, чтобы пожелать доброго пути.

Ингрэм смутился и покраснел.

— Ну… у меня были еще кое-какие дела в Нью Йорке, так что… но все равно, спасибо.

— Будет лучше, если я вас оставлю, — сказал Ренделл, — а сам вернусь на прием.

Возвратившись без приключений в апартаменты Уилера, Ренделл стал вспоминать, когда же впервые он услышал про Роя Ингрэма. Это было вечером того же дня, когда он встретил Дарлену Николсон. Она была одной из множества девушек, обратившихся в агентство по предоставлению работы секретаршам. Ренделл работал у себя в офисе и позвонил Ванде, чтобы та забрала какие-то бумаги. Ванда зашла в кабинет, а в открытой двери Ренделл увидал сидящую перед столом Ванды и скрестившую свои длинные ноги Дарлену.

— Кто это такая? — спросил он.

— Из агентства прислали. Я как раз расспрашивала ее. Похоже, что она ни на что не годится.

— Может ее направили не по адресу. Пришли ее ко мне, только никаких подслушиваний. И не забудь плотно закрыть дверь.

А после этого все пошло как по маслу. Девушку звали Дарленой, и два месяца назад она покинула Канзас-Сити, где все, как ей казалось, сковывает ее инициативу. Она всегда мечтала работать в Нью Йорке на телевидении. Ей много чего обещали и предлагали, но никак не работу, так что сейчас она сидела без денег. Тогда она подумала, что, возможно, ей подойдет работа в известной фирме, раскручивающей знаменитых людей, ведь это тоже может быть очень здорово. Ренделлу понравились ее непринужденность, грудь и длинные ноги. Он предложил девушке выпить и сыпанул горстью имен своих известных клиентов и приятелей. Еще он сказал, что весьма поражен ее личностью и интеллектом, чтобы позволить тратить такой талант в конторской рутине. Он может найти для нее занятие и получше. Да, и кстати, не могли бы вы поужинать со мной сегодня вечером?

После ужина она приехала вместе с ним в его квартиру. Именно тогда Ренделл и стал расспрашивать, имеется ли у нее постоянный приятель. Дарлена не скрывала, что приятель в Канзас-Сити имеется, Рой, но перед отъездом в Нью Йорк она побила с ним горшки, потому что он вел себя с ней по-детски и глупо.

— А тебе не хотелось бы завести приятеля здесь? — спросил тогда Ренделл.

— Ну, это будет зависеть…

— Такого, который станет заботиться о тебе, — уговаривал он.

— Если он мне понравится, так почему бы и нет…

— А я тебе нравлюсь?

На эту ночь она осталась с ним, а на следующий день вообще перебралась к Ренделлу. Сам он считал это честной сделкой. Дарлена всегда желала иметь удовольствия и комфорт, знаменитых друзей и богатую обстановку. Сейчас все это у нее имелось. Ренделл же нуждался в обществе женщины с молодым телом, но без особой эмоциональной увлеченности, и теперь такая женщина у него появилась. Никаких вопросов — сделка честная. Но сейчас, увидав Дарлену с верным приятелем, Ренделл почувствовал укол вины.

Через пару минут Дарлена присоединилась к Ренделлу в апартаментах Уилера, где продолжал шуметь прием. Девушка казалась довольной; к ее платью все так же был приколот букетик гардений.

— От Роя я отделалась, — сообщила она. — Ты ревнуешь?

«Глупое дитя», — подумал Ренделл, а сам спросил:

— Чего он хотел?

— Он хотел, чтобы я не отправлялась с тобой, а возвратилась с ним в Канзас-Сити. И он хочет, чтобы я вышла за него замуж.

— И что ты ему ответила?

— Я сказала, что хочу ехать с тобой. Разве ты не рад, милый?

Чувство вины только усилилось. Ведь он не мог предложить Дарлене ничего долгосрочного. Ради отношений с ним она отказывалась от кого-то и чего-то, порядочного и стабильного. А вот это было уже не правильно. Хотя и плохого в этом тоже пока что не было. Что ни говори, но желание совать пенис в молодую женщину, которая сама того желает, трудно назвать испорченностью. Если же какая-то испорченность и была, то лишь использование представления о нем, как об отце, равно как и его богатство и положение, которые использовались для лечения ее невротических комплексов. Ей нужен был мужчина ее лет, способный подарить ей троих детей, новую стиральную машину и пылесос. То есть, ей был нужен кто-то вроде Роя Ингрэма. Но она предпочла остаться на этом прощальном приеме на лайнере «Франс». Ладно, пока что все это им подходило, и ну ее к черту всяческую мораль.

— Пошли, Дарлена, — сказал Ренделл. — Выпьем шампанского у себя в каюте.

Вот и все, что мог он вспомнить о событиях первого дня на борту корабля. Так, теперь второй день, уже в открытом море.

Лежа в постели, Ренделл взял вторую программку и просмотрел ее.


EVENTS DU JOUR

Суббота, 8 июня


Утро

С 7:30 до 9:30 Завтрак: Ресторан «Шамбор»


10:00 Занятия спортом: Бассейн на палубе "D".

Занятия с инструкторами


Ренделл отбросил буклет и вспомнил, что мог, из событий второго дня.

Уилер и Наоми Данн, чьи раздельные спальные каюты, располагались в фешенебельном холле «Нормандия» на верхней палубе, спустились вниз и присоединились к Ренделлу и Дарлене, когда те заканчивали легкий завтрак. Пообещав Уилеру и Наоми начать с ними с ними работу через час, Ренделл немного прогулялся с Дарленой по палубе, затем поспорил на десятку, какое расстояние пройдет лайнер от полудня сегодняшнего дня до завтрашнего. Потом на лифте они спустились на палубу "D", где Ренделл переоделся в плавки, а Дарлена натянула самое куцее из виденных им бикини. Минут тридцать они поплавали, после чего Дарлена отправилась побродить по лайнеру, посмотреть кино или же поучиться стрелять по тарелочкам на шлюпочной палубе. У нее не было никакого настроя на работу, серьезный разговор или чтение. Дарлена радовалась любой деятельности, лишь бы можно было подвигаться или встретить знаменитых людей, любых, каких только можно было найти.

Ренделл же отправился в небольшое, изолированное помещение «Салона Монако», рядом с библиотекой и Салоном Писателей, где за ломберным столиком его уже ждал Уилер — без пиджака, с ослабленным галстуком — вместе с Наоми Данн, которая выкладывала из портфеля крокодиловой кожи какие-то бумаги.

Сидя с ними, Ренделл очень скоро позабыл о современнейшем плавучем дворце, в котором они находились. Постепенно он соскальзывал против хода времен, назад, пробираясь через коридоры множества веков, в эпоху первобытную, во времена древние, примитивные и беспокойные, в первые десятилетия первого века нашей эры, в Палестину, стонущую под пятой римских завоевателей.

Их беседу начал Джордж Л. Уилер, со всем тщанием распаковав купленную здесь же кубинскую сигару и отрезав ее кончик.

— Стив, для того, чтобы полностью осознать и оценить важность открытия профессора Монти в Остиа Антика, ты должен понять, как по-настоящему мало знали Иисуса Христа до этой находки. Впрочем, если ты считаешь четыре евангелия как нечто, ниспосланное Богом, как откровение, и воспринимаешь каждое слово чисто на веру, тогда, естественно, ты и так доволен тем, что знаешь об Иисусе достаточно много. Вот только большинство людей уже давно отказываются так поступать.

Но, несмотря на сказанное тебе вчера доктором Эвансом относительно того, что большинство исследователей-библеистов всегда верили в существование Христа, среди религиозных рационалистов и светских историков подобная вера распространена в гораздо меньшей степени. И их можно понять. В то же самое мгновение, как только ты потребуешь доказательства его существования, историю жизни Христа в Его историческом окружении, которую можно было бы проверить документально, тебе сразу же встретятся сложности и неприятности. Эрнест Ренан довольно едко напомнил нам, что все известные факты о жизни Иисуса Христа едва ли поместятся на одной страничке текста. Но многие ученые считают, что истинных фактов с трудом найдется даже и на одно единственное предложение. Другие ученые — Реймарус и Бауэр в Германии, Пирсон и Набер в Голландии — понимают, что действительных фактов не наберешь даже на столько, потому что Иисус это вообще миф. Тем не менее, за последнюю сотню лет было написано и опубликовано как минимум семьдесят тысяч так называемых биографий Христа.

— Но как же это могло получиться? — недоумевал Ренделл. — На чем же были основаны эти биографии? Только лишь на четырех евангелиях?

— Вот именно, — подтвердил Уилер. — На писаниях четырех Его учеников — Матфея, Марка, Луки и Иоанна — и еще на кое-чем другом. Эти ученики не были близки с Иисусом, не видели его во плоти. Они попросту собрали устные предания, кое-какие записи из раннехристианских общин и перевели их на папирус через несколько десятилетий после предполагаемой смерти Учителя. Впоследствии все это застыло в неизменном каноне, который в третьем или четвертом веке нашей эры и превратился в известный нам Новый Завет.

Джордж Л. Уилер пыхнул сигарой, покопался в бумагах, разложенных перед ним Наоми Данн, и продолжил:

— Если мы основывали свои знания о существовании Христа только лишь на христианских свидетельствах, на сообщениях евангелий, что же мы имели? Все новозаветные события охватывают промежуток времени, не превышающий сотни лет. Из двадцати семи книг Нового Завета всего четыре по-настоящему касаются жизнеописания живого Иисуса, и эти четыре книги составляют менее сорока пяти процентов от всего объема Нового Завета. Только что они говорят нам о его истинной жизни? Весьма отрывисто они сообщают нам о первом и двенадцатом годах жизни Иисуса, а потом сразу же перескакивают к двум последним годам Его бытия, и это все. Таким образом, о девяти десятых его жизни нам не сообщается. Очень-очень мало нам рассказывается о Его детстве и юности лет до двадцати. Нам не сообщают точно, где Он родился, где Он учился, какова была Его профессия. Нам не дают никакого внешнего описания. Если основываться только на христианских источниках, все, известное нам об Иисусе, может быть уложено в один параграф… Наоми, прочтите Стиву, что у нас имеется.

Ренделл переключил внимание на Наоми Данн с бесстрастным лицом. Ее занимал лишь листок бумаги, что был у нее в руках.

Не глядя на Ренделла, она прочла:

— Все, что нам известно от евангелистов, коротко можно заключить в следующих словах. — И она начала громко и монотонно читать:

— Иисус родился в самом конце правления Ирода Великого то ли в Назарете, то ли в Вифлееме. Ради спасения его могли забрать в Египет. Свое детство, скорее всего, он провел в галилейском городе, известном как Назарет. Его детству посвящено всего лишь двенадцать слов, но и те лишь сообщают нам, что Он рос, крепился духом и наполнялся мудростью. В возрасте около двенадцати лет Он пришел в Иерусалим и в Храме встречался с учеными в Писаниях. А после этого — только пустота. До тех пор, пока Ему не исполнилось тридцать два года, никаких сведений не имеется. Затем мы узнаем, что Он был крещен Иоанном Крестителем, которого Бог послал подготовить приход Мессии. После крещения Иисус ушел в пустыню и размышлял там сорок дней.

— Относительно этого вот ухода в пустыню, — перебил ее Ренделл. — Про это писал ведь не один евангелист?

— Об этом писали Матфей, Марк и Лука, — ответила ему Наоми, — но не Иоанн. — Она снова переключилась на свои бумаги и стала читать:

— Прийдя из пустыни, Иисус возвратился в Галилею, чтобы начать свое служение. Он предпринял два путешествия в Капернаум и его окрестности, а на третий раз Он пересек Галилейское море и проповедовал в Гадаре и Назарете. После этого Он направился на север, чтобы проповедовать в Тире и Сидоне. В конце концов Он возвратился в Иерусалим, скрываясь где-то за городом, но постоянно контактируя с учениками. В канун Пасхи Он в последний раз пришел в Иерусалим. В Храме Он перевернул лавки менял и торговцев и учил там. После этого Он нашел укрытие на Оливовой горе. Вместе со своими двенадцатью учениками Он трапезничал в доме одного из приятелей. В Гефсиманском саду Его арестовали и обвинили в кощунстве перед синедрионом. Он был допрошен Понтием Пилатом, римским губернатором, и приговорен к смертной казни. И на холме Голгофа Его распяли.

Наоми отложила листок и поглядела на Уилера.

— Вот это и есть вся евангельская история Христа-человека, без его высказываний, чудес, без всяческих «возможно» и «если». Вот все то, что сотни миллионов христиан могли узнать об Иисусе как личности на протяжении почти что двух тысяч лет.

— Должен согласиться, — зашевелился Ренделл, что этого очень мало, чтобы возвести на этом фундаменте Церковь, и ужасно мало для доказательства того, что Иисус был Сыном Божьим.

— А другими словами, чтобы так долго удерживать в вере миллионы людей, — перебил его Уилер. — И действительно, после препарирования, произведенного рационалистами, с приходом века науки, этого совершенно, абсолютно недостаточно, чтобы успешно поддерживать веру.

— Тем не менее, были ведь и какие-то нехристианские письменные упоминания про Иисуса, — вспомнил Ренделл. Взять, хотя бы, Иосифа и других римских авторов.

— Ах, Стив, но ведь они, все равно, недостаточны и неокончательны. Христианские свидетельства относительно более детальны, чем нехристианские. Древнеримские источники сообщают лишь о существовании христиан, но не дают нам описаний самого Христа. Правда, мы можем спокойно считаться с тем, что, раз враги христианства о нем знали, следовательно, существовал и сам Христос. Действительно, мы имеем и два иудейских источника, в которых Иисус упоминается. — Уилер положил окурок сигары в пепельницу. — Ты вспомнил Иосифа Флавия, самозванного священника и еврейского историка, который впоследствии принял римское гражданство. Он жил между 37 и 100 годами нашей эры. Если можно доверять сохранившимся спискам его произведений, то мы действительно можем располагать фактическим подтверждениям евангелий. Иосиф закончил писать свои «Иудейские древности» в 93 году. И вот там, в паре мест он со всей очевидностью упоминает Христа… Наоми, они у тебя под рукой?

Наоми Данн уже нашла цитаты в своих выписках.

— В самом длинном из этих фрагментов говорится: «В то время жил Иисус, мудрый человек, если вообще можно назвать его человеком. Он совершал вещи необыкновенные и был учителем людей, которые с радостью воспринимали правду. За ним пошло много иудеев, равно как и язычников. Он и был Христом. А когда по доносам знаменитейших наших мужей Пилат приговорил его к распятию на кресте, его прежние приверженцы не отвернулись от него. Ибо на третий день он снова явился им живой, что предсказывали божьи пророки, так же как и другие поразительные вещи о нем. С тех пор и по сей день существует община христиан, получивших от него свое название». Теперь вторая цитата, которая…

Уилер поднял руку.

— Потом, Наоми. — Сам же обратился к Ренделлу. — Так вот, если Иосиф и вправду сам написал это, тогда его слова будут самым ранним упоминанием Христа в светской литературе. К несчастью, мне не известен какой-нибудь ученый, который бы верил, будто Иосиф сам полностью писал этот фрагмент. Никто не считает его подлинным, так как для иудейского автора это слишком уж по-христиански. Просто, слишком сомнительно, что бы нехристианский автор говорил о Христе как о «мудром человеке, если вообще можно назвать его человеком», а потом еще и утверждал: «Он и был Христом». Впоследствии эти фрагменты были признаны вставкой какого-то средневекового переписчика, который пытался создать исторического Иисуса. С другой стороны, некоторые наши консультанты в «Воскрешении Два» — среди них и доктор Бернард Джеффрис, с которым ты еще встретишься — убежден, что Иосиф сообщал о Христе дважды, но и они вместе с тем согласны, что, скорее всего, написанное Иосифом имело совершенно нелестный характер, и через несколько веков верный христианству грамотей просто-напросто переделал запись, потому что ему данный пассаж не понравился.

— Другими словами, ваш переписчик почувствовал необходимость того, чтобы Иосиф сам засвидетельствовал существование Христа?

— Да, но это всего лишь предположения, которые ничего не доказывают. Нас же интересуют исторические факты, изложенные светскими авторами. Следующим иудейским источником сведений о Христе является Талмуд, который еврейские авторы начали сводить в письменную форму во втором веке уже нашей эры. Эти раввинистические писания основывались на изустном предании и, понятное дело, были к Иисусу неблагосклонны; в них сообщалось, что он занимался магией и, в конце концов, был повешен по обвинению в ереси и за то, что путал людей. Гораздо более достойны доверия языческие древнеримские упоминания о Христе. Первым из них было…

Он нахмурил седые брови, чтобы вспомнить, и Наоми быстро пришла на помощь:

— Первым был Таллус в своей трехтомной истории, написанной, скорее всего, в середине первого века.

— Правильно, первым был Таллус. Он писал о тьме, спустившейся на Палестину, когда Иисус умер. Сам он считал, что причиной ее было затмение, хотя потом христианские авторы настаивали на том, что это и в самом деле было чудо. Следующим был Плиний Младший, в бытность свою наместником Битинии в письме к императору Траяну — приблизительно в 110 году нашей эры — говорит о соперничестве христианских сект в своем городе. Сам он отзывается о христианстве как о грубом суеверии, но тут же пишет, что сектанты не доставляют особых хлопот и собираются на рассвете, чтобы петь «гимн Христу как богу». Потом был Тацит со своими «Анналами», написанными между 110 и 120 годами новой эры. Император Нерон, чтобы очистить себя от подозрений в поджоге Рима, обвинил в этом христиан… Наоми, дай-ка мне этот фрагмент.

Уилер взял две отпечатанных на машинке странички и сказал Ренделлу:

— Мне бы хотелось, чтобы ты услышал хоть часть того, что Тацит писал относительно этих событий. «Чтобы пресечь слухи, Нерон сам назвал виновных и подверг самым изощренным казням тех, кто чернь ненавидела за их постыдное поведение и называла христианами… Начало этому названию дал Христос, который был при императоре Тиберии приговорен к смерти Понтием Пилатом; временно подавленное пагубное суеверие вспыхнуло снова не только в Иудее, где это зло родилось, но так же и в столице…»

Уилер поднял голову.

— И наконец, у нас имеется болтливый историк, Светоний, где-то между 98 и 138 годами нашей эры написавший свои «Жизнеописания цезарей». Рассказывая об императоре Клавдии, Светоний пишет: «Он изгнал евреев из Рима за то, что они беспрестанно сеяли смуту, подстрекаемые каким-то Хрестосом». И это все, Стив, большая часть того, что реальные нехристианские авторы упоминали о Христусе, Хрестусе или Христе. По большей части все они писали через полвека-век после предполагаемой смерти Иисуса. Единственное, что мы унаследовали из еврейской и римской истории — это то, что он, возможно, был катализатором новой религии, названной впоследствии его именем. Если мы захотим большего, то тогда приходится обращаться к самым пристрастным источникам, а конкретно — к авторам евангелий. Так что у нас, попросту, нет объективной, фактической биографии Иисуса Христа, написанной его современником. Мы имеем всего лишь массивный культ, превращенный верующими в удобный для них миф.

— Тем не менее, — заметил Ренделл, — пробелы в реальной биографической, касающейся Иисуса информации, довольно объяснимы. Как уже говорил мне доктор Эванс, время, в течение которого Иисус проповедовал, было довольно коротким, его смерть для римлян никакого значения не имела, потому и не было необходимости делать об этом записи.

— Правильно, согласился Уилер с Эвансом. — Думаю, что Миллар Берроуз, специалист по свиткам Мертвого Моря, излагает это же даже лучшим образом. Лично он указывает на то, что если бы Иисус был революционером, за которым пошли массы, если бы он сражался с римскими легионами и пытался основать собственное царство, то в таком случае обязательно имелись бы монеты и выбитые на камнях надписи, рассказывающие о его движении и последующем разгроме. Но, продолжает Берроуз, Иисус был всего лишь бродячим проповедником. Он не писал книг, не строил зданий, не основывал каких-либо государственных институтов. Просто-напросто, он оставлял кесарю кесарево. Все его мысли касались установления только лишь царствия небесного на земле, и он надеялся, что несколько бедных рыбаков будут способны понести его послание миру, передавая его из уст в уста. Как говорил Берроуз, правление Ирода оставило после себя свидетельство в виде поваленных колонн. Начала же христианства подобных археологических доказательств после себя не имеют; от Иисуса не осталось никаких монументов, если только не считать здания Христианской Церкви.

— И вот теперь, склоняясь чуть ли не к закату существования, весь мир познает иное, — задумчиво отметил Ренделл. Мир узнает жизнеописание Иисуса, созданное двумя людьми Иаковом и Петронием, которые знали Его лично. Джордж, а ведь это и есть чудо.

— Это чудо случая или везения, — ответил на это Уилер. — У Иисуса был брат, что был достаточно близок к Нему, который почитал Его, настолько потрясенный Им и Его учением, чтобы изложить жизнь Иисуса в письменном виде. А в результате, через два месяца Евангелие от Иакова падет молнией на ничего не подозревающий мир. Но даже если Иакова будет недостаточно, сама борьба за власть в тридцатом году нашей эры в Риме, в то самое время, когда Иисус был распят на кресте, даст нам доказательство бытия Христа и его последних дней в Иерусалиме. Эти же свидетельства мы имеем из непредубежденного языческого источника.

Ренделлу наконец-то удалось раскурить свою трубку.

— Пока что вы мне об этом не рассказывали.

— Через пару недель ты и сам будешь знать все. А сейчас, вкратце, расскажу, как мог появиться пергамент Петрония. Насколько тебе известно, когда Иисус проповедовал в римской колонии Палестине, императором был уже престарелый Тиберий. По различным причинам он предпочитал жить на острове Капри. Своим же заместителем в Риме он оставил префекта преторианской гвардии, честолюбивого Луция Аэлиуса Сеяна. Император Тиберий правил руками Сеяна, только вот, на самом деле, это Сеян управлял всей Римской империей. Он планировал убрать Тиберия, чтобы самому занять трон. Во всех римских колониях и провинциях Сеян устраивал собственных ставленников на постах губернаторов; там же у него имелась целая сеть центурионов, которые регулярно докладывали Сеяну о любых проявлениях нелояльности, нарушениях закона или выступлениях против империи. Именно Сеян устроил Понтия Пилата на его пост в Палестине. И, скорее всего, он же подсадил к Пилату какого-то офицера, которому было приказано — иногда и тайно — курьерской почтой регулярно докладывать Сеяну о любом нарушении порядка и закона, о каждом судебном разбирательстве, казни — неважно, какими бы незначительными они не казались — случившихся в провинции.

— Выходит, — заинтересовался Ренделл, — когда Иисуса судили, а затем распяли на кресте, пускай это было и мелкое событие, упомянутый римский офицер установленным порядком доложил обо всем Сеяну в Рим?

— Где-то так, — согласился Уилер. — Хотя и сам Пилат выслал обычный доклад о судебном разбирательстве над Иисусом губернатору в Дамаск, который, в свою очередь, переслал его Сеяну в Рим. А может, Пилат и не побеспокоился посылать отчет по службе, но вот офицер его личной охраны, который и посылал Иисуса на Крест, а затем наблюдал за ходом распятия, написал доклад от имени Пилата и отослал его военным курьером Сеяну. Так вот, имя этого офицера было Петроний. И как раз тут происходит странная штука — скорее всего, Сеян этого доклада не видел.

— Не видел его? — удивился Ренделл. — Что вы хотите этим сказать?

— Если верить докладу, Иисус был казнен на седьмой день апрельских ид в семнадцатом году правления Тиберия — то есть, в 30 году нашей эры. Так вот, в то время, когда рапорт уже был готов к отправке, по колониям распространился слух, что у Сеяна какие-то неприятности с императором. Наш доклад о распятии Иисуса, вместе с другими сообщениями, обязательно должен был быть показан Сеяну, пока тот находился у власти. В Цезарее или Дамаске решили, что пока Сеян всесилен, все вопросы следует решать в Риме. Потому, интересующее нас сообщение вместе со всеми остальными был выслан туда. Когда курьер с документами прибыл на купеческом судне в Остию, в Италию, уже должен был наступить следующий год, 31 год новой эры. В тот момент, когда курьер высадился в порту, от солдат и офицеров он узнал, что Сеян и все, связанные с ним, находятся под подозрением, а сам всемогущий временщик наверняка уже не выкрутится.

— Неужели все так и было?

— Да, именно так, — ответил на это Уилер. — Император цезарь Тиберий — открыл, что Сеян пытался свергнуть его, поэтому приказал в октябре 31 года казнить предателя. Понимая, к чему идут дела, опасаясь императорского гнева за доставку Сеяну секретных и конфиденциальных сообщений, наш посланец, чтобы обезопасить себя, скорее всего, оставил всю почту, включая и рапорт о суде над Иисусом и его распятии, какому-нибудь малозначительному преторианцу или даже кому-то из своих друзей из гражданских лиц, после чего отправился назад, в Палестину.

— Теперь я начинаю представлять, как это могло случиться, — сказал Ренделл.

— Ну, на все сто процентов мы этого знать не можем, напомнил ему Уилер, — но можем сделать логические умозаключения. Скорее всего, тот, кому было оставлено сообщение, касающееся Христа, получил его уже после казни Сеяна. После чего рапорт был отложен, как не имеющий значения, и про него забыли. После того, как этот человек, которому доверили почту, умер, родственники просмотрели ее, и среди них оказался новообращенный христианин — вот он-то и сохранил доклад вместе с документом, написанным Иаковом. Другая, и намного более простая теория предполагает, что тот человек, которому курьер сразу же передал сообщение, сам был новообращенным христианином, и, естественно, тщательно сохранил Пергамент Петрония и Евангелие от Иакова. Впоследствии, когда христиан начали преследовать, эти документы были спрятаны в основании статуи и скрыты от глаз вышестоящих властей. Шли десятилетия, века; статуя со своим основанием была погребена под развалинами и наносами и утрачена для нас — пока шесть лет назад ее не раскопал профессор Монти. В свою очередь, содержимое тайника попало к нам и до сих пор хранится в тайне, но очень скоро документы станут доступны всем. они сделаются достоянием всего мира, появившись на страницах Международного Нового Завета.

— Фантастика, — прокомментировал его слова Ренделл. Он подвинул свой стул поближе к издателю. — Тем не менее, Джордж, вы так и не открыли мне всю тайну. Того немногого, что вы сообщили мне в нашу первую встречу, было достаточно, чтобы я бросил все и присоединился к вам. Но теперь мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне и все остальное.

— Я понимаю, что тебе хочется, — кивнул Уилер, — и в свое время тебе все откроют. — Тут он поднял палец. — Но еще не сейчас, Стив. В Амстердаме мы уже приготовили для тебя гранки. Как только мы прибудем на место, ты сам прочтешь Евангелие от Иакова и аннотированные материалы Пергамента Петрония во всей их полноте. Мне бы не хотелось портить тебе впечатления от чтения, дробя содержание по кусочкам. Надеюсь, ты и сам не против?

— Вообще-то я против, но, думаю, что несколько дней смогу и потерпеть. По крайней мере, расскажите мне вот о чем: как выглядел Иисус?

— Уверяю тебя, совсем не так, каким представляли его Леонардо, Рафаэль, Тинторетто, Вермеер, Веронезе или Рембрандт. Он совершенно не был похож на те массово продаваемые фигурки на кресте, которые можно увидеть в миллионах домов по всему миру. Его брат Иаков знал Его как человека, а не идола, о котором рассказывают на заутренях. — Уилер улыбнулся. — Потерпи, Стив…

— Но более всего меня интересует, — перебил его Ренделл, — то, что вы рассказывали, будто после распятия Иисус выжил. Это что, предположение?

— Вовсе нет, — акцентировал свой ответ Уилер. — Иаков был свидетелем того, что Иисус не скончался на кресте и не вознесся в небо, во всяком случае, не в 30 году нашей эры но жил и продолжал свою миссионерскую деятельность. Иаков предоставляет нам свидетельства того, что Иисус оставил Палестину…

— И куда же он направился?

— Цезарея, Дамаск, Антиохия, Кипр и, вполне возможно, Рим.

— Я все еще не могу поверить. Иисус в Риме! Невероятно…

— Стив, ты поверишь, и у тебя не будет никаких сомнений, — убежденно пообещал Уилер. — Как только ты собственными глазами увидишь аутентичные свидетельства, у тебя уже никаких вопросов не возникнет.

— Ну а после Рима? — настаивал Ренделл. — В Риме он появился, когда ему было около пятидесяти четырех лет. Куда он отправился оттуда? Когда и где он умер?

Вместо ответа Уилер поднял свое полное тело со стула.

— Ты узнаешь обо всем в Амстердаме, в «Воскрешении Два», — пообещал он, затем махнул кому-то, стоящему в дверях. — А вот и мисс Николсон. Мне кажется, самое время отправляться на ленч.

Таким был второй день на борту лайнера, и это было все, что Ренделл мог о нем вспомнить. Сейчас же он валялся в постели, и шел последний, пятый день плавания.

Из соседней комнаты до него донесся голос Дарлены:

— Стив, ты уже встал? Принесли завтрак!

Ренделл уселся на кровати. На коленях лежали еще три программки.


EVENTS DU JOUR

Воскресенье, 9 июня.


Это был третий день плавания, и по настоянию Уилера он был днем отдыха. В 11 часов утра Уилер, Наоми и Дарлена отправились на протестантскую воскресную службу в театральном зале. Ренделл открутился, сказав, что идет на урок французского языка в холле «Ривьера». Все вместе они пообедали в кают-компании «Шамбор» — гигантском ресторане. После обеда был бридж, дегустация вин, коктейль в «Кабаре де Атлантик», а после ужина в ресторане «Фонтенбло» — танцы и легкие азартные игры.


EVENTS DU JOUR

Понедельник, 10 июня.


Четвертый день плавания, вчерашний. Несколько часов с Уилером и Наоми Данн, вопросы и ответы: как готовились к изданию все новые версии Библий — начиная от Библии Короля Иакова, заканчивая Пересмотренной Стандартной Версией, чтобы понять, что было ранее, и что будет в Международном Новом Завете. Ренделл устал от разговоров и потому на капитанском приеме выпил слишком много виски и красного вина.


EVENTS DU JOUR

Вторник, 11 июня.


Сегодня.

Ренделлу впервые предстояло узнать о составе занятых в амстердамском проекте «Воскрешение Два» специалистов и коротко ознакомиться с личностями консультантов из Британского Музея, с которыми предстояло встретиться в Лондоне завтра. Кроме того, его должны были ознакомить с составом его личной команды в Амстердаме и теми консультантами, с которыми можно было свободно общаться в Париже, Франкфурте на Майне и Риме при подготовке рекламной кампании.

— Стив, твои яйца совершенно застынут! — вновь послышался голос Дарлены.

Ренделл отбросил последний буклет и вскочил с кровати.

— Иду, дорогая! — крикнул он.

Последний день плавания начался.

* * *

ГДЕ-ТО ОКОЛО ПОЛУДНЯ все трое вышли на палубу, не прекращая ранее начатой беседы. Дарлена, которую сегодня Ренделл видел лишь мельком, играла в пинг-понг с каким-то прилизанным, развратного типа венгром. Сейчас же Ренделл съежился на палубном шезлонге, рядом с ним располагались почесывающийся Уилер и кутающаяся в плед Наоми Данн.

Лайнер приближался к Англии, и, если не считать легкого волнения, океан был гладким. Плотно сбившиеся тучи скрыли солнце, воздух заметно остыл. Ренделл засмотрелся на линию горизонта, зачарованный полосой белой пены за кормой корабля. Краем глаза он заметил флагшток между двумя мачтами, удивился, что на нем не было трехцветного флага, но тут же вспомнил, что его поднимают только при входе в порт. А потом пришлось прислушаться к словам Уилера, который продолжал характеризовать состояние дел:

— Итак, ты уже имеешь общее представление о том, чем занимается наша штаб-квартира в Амстердаме. На данном этапе более всего меня беспокоит проблема обеспечения безопасности. Давай я обрисую тебе обстановку. Итак, мы имеем «Гранд Отель Краснапольский», прямо на самой оживленной площади Амстердама, на Дам, напротив королевского дворца. «Воскрешение Два» полностью занимает и контролирует два из пяти этажей гостиницы. После того, как мы, пять издателей-директоров проекта — председатель нашей рабочей группы, доктор Эмиль Дейчхардт из Германии, сэр Тревор Янг из Великобритании, месье Шарль Фонтен из Франции, синьоре Луиджи Гайда из Италии и ваш покорный слуга — обставили и заняли эти два этажа, две пятых всего здания сделались непроницаемыми для каких-либо утечек информации. Но, тем не менее, хоть у нас имеются эти два этажа, гостиница открыта для каждого желающего. Поверь, как только мы были полностью готовы к изданию, а затем уже начали печать нашего пересмотренного Нового Завета, большую часть времени у нас тут же стал занимать вопрос безопасности. Это была сложнейшая и тяжелейшая проблема: продумать, как прикрыть все дыры, предупредить любую возможную опасность.

— И как же вы справились со всем этим? — спросил Ренделл. — Сделался ли «Отель Краснапольский» после этого полностью безопасным?

— Думаю, что так. Я надеюсь на это.

Наоми приподнялась в своем шезлонге.

— Стив, вам может показаться, будто мистер Уилер не совсем уверен в решении данной проблемы. Сама же я могу сказать, что видела, как готовили «Краснапольский». Он абсолютно непроницаем. Сейчас это самая настоящая крепость в смысле безопасности. Фактом остается то, что вот уже двадцать месяцев мы работаем там, но никто снаружи не имеет ни малейшего понятия о значительности и масштабах происходящего внутри… Мистер Уилер, вы должны сообщить Стиву о наших результатах в области обеспечения безопасности — ни в прессу, ни на телевидение, ни на радио не проникло ни словечка; за все это время до инакомыслящих священников-раскольников не дошло даже слухов.

— Это правда, — согласился с ней Уилер, почесывая шею. — И все равно, я ужасно беспокоюсь, когда думаю о двух решающих месяцах. Секретность становится для нас все более важной. Несмотря на то, что мы располагаем самой опытной службой безопасности, которую смогли для нас обеспечить охрана и сыщики, набранные из бывших сотрудников ФБР, Скотланд Ярда и Сюртэ, которых возглавляет один голландец, инспектор Хельдеринг, бывший офицер Интерпола — я все равно продолжаю беспокоиться. Я хочу сказать, что кое-какие слухи относительно нас все же ходят, и кое-какое давление на нас уже производилось, как со стороны прессы, так и со стороны священников-раскольников, которым уж очень хотелось бы знать, чем же таким мы занимаемся.

Вот уже второй раз в разговоре мелькнуло это слово, зацепившее внимание Ренделла.

— Священники-раскольники, — повторил он вслух. — Мне казалось, будто все священники, без всякого исключения, хотели бы сотрудничать с вами, чтобы сохранить тайну до последней минуты. Весь мир, как единое целое, равно как и все люди, будут в выигрыше, когда появится ваш Новый Завет.

Уилер, задумавшись, глядел на волны, потом спросил:

— Вы когда-нибудь слышали о преподобном Мартине де Фрооме, пасторе из Вестеркерк, крупного собора в Амстердаме?

— Я что-то читал о нем. — Тут Ренделл вспомнил свой разговор с Томом Кэри в Оук Сити. — Опять же, один мой приятель из моего родного города большой почитатель де Фроома.

— Ну а я вовсе не почитатель де Фроома, совсем даже наоборот. Но все эти младотурки в среде клира, которые желают перевернуть ортодоксальную Церковь, превратить ее в направленную на социальную деятельность коммуну, а веру и Христа выбросить к чертовой матери — все они де Фроома поддерживают. Он крупная шишка в «Недерландс Хервормд Керк» — Голландской Реформированной Церкви. И наш домине де Фроом — «домине» это его титул — повсюду распускает свои щупальца, подрывая и подкапываясь под протестантскую церковь во всем западном мире. Он наша самая большая угроза.

Ренделл был ошеломлен.

— Как же он может быть угрозой для вас — издателей, несущих миру современное, пересмотренное издание Нового Завета?

— Как? Дело в том, что де Фроом еретик, исповедующий и проповедующий критицизм. И на него влияет еще один еретик — Рудольф Бультман, богослов из Германии. Де Фроом скептически относится к изложенным евангелистами событиям. Он считает, будто Новый Завет должен быть демифологизирован, очищен от чудес — превращения воды в вино, насыщения толп пятью хлебами и двумя рыбами, подъема Лазаря со смертного одра, от Воскрешения и Вознесения — пока этот документ не станет что-то значить для современного, образованного человека. Он считает, будто ничего об историческом Христе узнать невозможно. Впрочем, де Фроом вообще отвергает существование Иисуса, он даже пытается внушить, что сам Иисус может быть принят лишь в качестве подпорки для нового послания в христианстве, но и тогда единственной ценностью будет одно только послание, и то, если оно станет уместным и рациональным для современного человека.

— Выходит, вы хотите сказать, что де Фроом верит только лишь в Христово послание? — спросил Ренделл. — И что же он хочет делать с этим посланием?

— Ну, основываясь на собственном понимании этой идеи, де Фроом желает сделать церковь политизированной и социализированной, чтобы она интересовалась, в основном, лишь каждодневной жизнью на земле, чтобы она исключила понятия небесного рая, Христа как Мессии и таинств веры. И даже более того. Очень скоро ты сам обо всем услышишь. И теперь можешь понять, как такой анархист, как де Фроом, мог бы воспринять Евангелие от Иакова, Пергамент Петрония, да и вообще — весь наш Международный Новый Завет с его открытием реального Христа. Де Фроом сразу же понял бы, что наше открытие может укрепить церковную иерархичность и ортодоксальность, оттолкнуть сомневающихся среди клира и верующих от церковного радикализма, а это приведет к укреплению традиционной церкви. И тогда всем амбициозным планам де Фроома наступит конец, равно как придет конец и церковной революции.

— А разве де Фроом знает что-то про «Воскрешение Два»?

— У нас есть причины считать, будто он подозревает, чем мы занимаемся и что готовим в «Краснапольском». У него десятки шпионов, их у него больше, чем у нас охранников. Пока что мы уверены лишь в том, что до настоящего времени детали нашего открытия ему не известны. Как только он их узнает, через месяц или около того мы сможем его услышать, и тогда он подсечет весь наш бизнес, прежде чем мы сможем выпустить в свет полное издание и все имеющиеся у нас доказательства. Так что сейчас, с каждым днем, он делается для нас все опаснее. По мере печатания Международного Нового Завета становятся доступными все новые и новые листы гранок, и некоторые из них могут попасть де Фроому в руки еще до того, как наше издание будет доступно для публики. Если такое случится, он сможет серьезно навредить нам — а может даже и уничтожить нас — путем продуманного заранее и рационального искажения фактов или же с помощью другой ложной информацией. Любая утечка сведений к журналистам или де Фроому сможет нас погубить. Стив, я говорю это тебе, потому что в то же мгновение, как только де Фроом узнает о твоем существовании, о месте, занимаемом тобою в нашей компании, ты сразу же станешь для него одной из главнейших целей.

— От меня он ничего не получит, — пообещал Ренделл. Никто не получит.

— Я хотел всего лишь предупредить тебя. И ты должен будешь держать ушки на макушке каждый день и каждый миг. — Уилер снова задумался. — Дай-ка подумать, не пропустил ли я чего-нибудь еще, что ты должен знать про «Воскрешение Два».

А после того, как он заговорил снова, эта ранее пропущенная информация заняла у него чуть ли не час.

Теперь издатель переключился на внутренний круг личностей, наиболее прямо занимающихся подготовкой Международного Нового Завета. Первым он отметил итальянского археолога, профессора Августо Монти, который и совершил сенсационное открытие. Профессор Монти, связанный с Римским Университетом, проживал со своей младшей дочерью, Анжелой Монти, на вилле, расположенной в окрестностях Рима. Далее, имелся француз, профессор Анри Обер, известный ученый и глубокий специалист, который устанавливал подлинность папируса и фрагментов пергамента в собственной лаборатории по определению возраста предметов с помощью радиоуглеродного метода, которая располагалась в Парижском национальном центре научных исследований. Он сам и его жена Габриэль, с которой он жил уже много лет, были очаровательной парой.

Далее, рассказывал Уилер, в этот тесный круг входил герр Карл Хенниг, известнейший издатель из Германии, чьи типографии находились в Майнце, а главный офис компании — во Франкфурте. Хенниг, вечный холостяк, занимался изучением жизни Гутенберга и был жертвователем Гутенберговского Музея, расположенного по соседству с его типографией. И, наконец, в этот тесный круг был включен доктор Бернард Джеффрис, пожилой богослов, текстолог и специалист по арамейскому языку, возглавляющий Богословский Колледж в Оксфорде, равно как и его молодой ассистент и протеже, доктор Флориан Найт, ведущий исследования в Британском Музее для доктора Джеффриса. Доктор Джеффрис и возглавлял международный коллектив, который готовил перевод Евангелия от Иакова.

Рассказав все это, Уилер с трудом поднялся со своего шезлонга.

— Что-то я устал. Пойду прилягу, а через несколько часов встретимся за ужином. Сегодня последний вечер на борту, так что смокинг можно не надевать. Послушай, Стив, доктора Джеффрис и Найт будут первыми, с кем ты встретишься завтра в Лондоне. Думаю, что Наоми вкратце расскажет тебе про них. — Он полуобернулся. — Наоми, в руки твои передаю нашего уважаемого публициста. Не отпускай его.

Ренделл проследил за тем, как издатель удаляется, а потом его взгляд встретился со взглядом Наоми. Их разделял пустой шезлонг в красную полоску.

Неожиданно Наоми скомкала плед и отбросила его в сторону, затем выпрямилась на своем сидении.

— Еще минутка здесь, и я превращусь в ледышку, — сказала она. — Если вы хотите выпить хотя бы вполовину меньше, чем я, можете меня угостить.

Ренделл поднялся.

— С удовольствием. Куда пойдем? Или вы предпочитаете «Ривьеру»?

Наоми отрицательно тряхнула головой.

— Слишком много пространства, слишком много людей и скрипичной музыки. — Черты ее лица, обычно резкие, сейчас смягчились. — В «Атлантике» обстановка более интимная. — Она сняла свои очки в роговой оправе. — Ведь вы же предпочтете местечко поинтимнее, не так ли?

* * *

РЕНДЕЛЛ С НАОМИ ДАНН СИДЕЛ в отдельной кабинке «Кабаре де л'Атлантик», неподалеку от танцевального пятачка, где француз-пианист наигрывал душещипательный парижский шансон «Melancolie». Они заканчивали уже по второй порции виски со льдом, и Ренделл чувствовал себя под хмельком.

Он не в первый раз посещал «Кабаре де л'Атлантик», ставший его любимым убежищем на лайнере «Франс». Сейчас он с Наоми сидел между двумя барными стойками. Бар с напитками находился прямо перед ними, в затемненной нише. На табуретах перед ним сидело несколько пассажиров, а красавчик-бармен, похожий на ведущего актера «Комеди Франсез», определял заказчиков по миниатюрным флажкам всех стран, украшающим стены и столы бара. За спиной у Ренделла был закусочный бар в форме подковы, который открывался в полночь и где типичный французский шеф-повар подавал полуночникам луковый суп, горячие сосиски в булочках и тому подобные вкусные вещи.

— Итак, Стив, завтра в шесть утра мы прибываем в Саутхемптон, — услышал Ренделл голос Наоми Данн. — Если учитывать таможенный досмотр и паспортный контроль, на берег мы сойдем часов в восемь утра. И не знаю, то ли мы поедем вместе с мистером Уилером в Лондон на машине, то ли поплывем на пароме до станции Виктория. В Лондоне мы сразу же отправим вас двоих в гостиницу «Дорчестер». Мистер Уилер и я задержимся в Лондоне лишь настолько, чтобы представить вас докторам Джеффрису и Найту из Британского Музея. Убедившись, что у вас все в порядке, мы тут же отправляемся в Амстердам. Вы же можете остаться с Джеффрисом и Найтом, задавать им различные необходимые вопросы, записывать ответы, и, если понадобится, остаться на ночь. И только после этого вы можете отправляться в Амстердам. Уверена, что встречу с этими двумя джентльменами вы найдете весьма интересной.

— Я тоже надеюсь на это, — заметил Ренделл. — После двух коктейлей в голове приятно шумело, и ему хотелось, чтобы это блаженное состояние не проходило. Он остановил официанта и спросил у Наоми:

— Как насчет того, чтобы повторить?

Женщина милостиво кивнула.

— Я останусь с вами так долго, сколь вам будет угодно.

Ренделл заказал по коктейлю и вновь обратился к Наоми:

— Эти британцы… с которыми я встречусь… Может мне следует что-нибудь знать про них, про их особые функции в «Воскрешении Два»?

— Ладно, давайте быстренько расскажу, пока еще не свалилась под стол.

— По вам не видно, чтобы…

— По мне никогда не видно, что я пила, — ответила Наоми. — Дело в том, что я никогда не пью. Но вот сейчас у меня начинает кружиться голова. Кстати, на чем это мы остановились? Ага. Первое, доктор Бернард Джеффрис. Это один из ведущих богословов во всем мире, специалист по языкам, употреблявшимся в Палестине первого века нашей эры — ну, вы понимаете, греческий, которым обычно пользовались оккупанты-римляне; иврит, употребляемый священниками в палестинских синагогах, и арамейский, диалект древнееврейского языка, на котором разговаривали простые люди и сам Иисус. Джеффрис: ему уже около семидесяти лет, довольно милый в общении; громадный, будто гризли, с маленькой головой и мелкими чертами лица, носит пенсне, пользуется тростью из ротанга. Он ведущий преподаватель Колледжа Ориенталистики Оксфордского Университета. Если же говорить точнее, он профессор Королевской Кафедры древнееврейского языка. Помимо всего этого он еще является председателем Богословского Колледжа. Короче говоря, лучше него в этой области нет никого.

— И он занимается одними языками?

— Теперь уже не только ими. Джеффрис намного больше, чем филолог. Он еще и папирусолог. Помимо этого, он специалист по Священным Писаниям и сравнительному религиоведению. Именно он возглавлял международный комитет по переводу текстов Петрония и Иакова. Впрочем, он сам расскажет об этом. Несмотря на то, что Джеффрис весь такой важный тип, намного полезнее для вас будет его протеже, доктор Флориан Найт.

Тут пришел официант с заказанными коктейлями. Ренделл чокнулся своим стаканом с Наоми, после чего они выпили.

— Так, — продолжила она. — Доктор Найт, это уже совершенно другой тип. Он из тех, кого в Оксфорде называют профессорскими сынками. Он сам занимается — или его попросили об этом — тем, что замещает доктора Джеффриса на лекциях и семинарах в Колледже Ориенталистики. Джеффрис тянет его наверх, чтобы сделать своим преемником. После семидесятилетия сам Джеффрис должен уйти в отставку, так что, как нам кажется, доктор Найт займет пост профессора Королевской Кафедры. В любом случае, доктор Джеффрис и доктор Найт не похожи как день и ночь.

— Как это понимать?

— Внешностью, темпераментом, всем. Доктор Найт — это один из пресловутых скороспелых и эксцентричных английских гениев. Он слишком молод, чтобы быть тем, кем он стал. Ему тридцать четыре года или что-то около того. Похож он, скорее всего, на Обри Бердслея. Вам никогда не приходилось видеть портретов Бердслея? Стрижка в стиле Бастера Брауна, глубоко посаженные глаза, нос похож на орлиный клюв, оттопыренная нижняя губа, громадные уши, длинные тонкие руки. Вот вам и доктор Флориан Найт. Пискливый голос, неестественное поведение, вечные нервы, но сам он абсолютное чудо во всем, что касается новозаветных языков и научных исследований по данному вопросу. Так, а теперь, как все получилось. Два года тому назад доктору Джеффрису понадобился кто-нибудь, кто бы проводил для него — и для переводческого комитета — исследования в Британском Музее; там у них имеются бесценные ранние экземпляры Нового Завета. Доктор Джеффрис уговорил Найта, чтобы тот перебрался из Оксфорда в Лондон и стал работать в Музее как читатель…

— Читатель? Как это, «читатель»?

— Так англичане называют исследователей. Ну ладно, завтра вы встретитесь с доктором Найтом, а потом он и сам отправится в Амстердам в качестве вашего консультанта. В нем вы найдете ценный источник сведений, полезных при подготовке рекламной кампании. Я уверена, что вы с ним столкуетесь. Ах, да, одна неприятная мелочь. Доктор Найт глуховат — такая вот неприятность для еще молодого человека — поэтому он пользуется слуховым аппаратом, что делает его весьма стеснительным и, довольно часто — раздражительным. Но вы с ним столкуетесь. Мне кажется, что в этом вы как раз хороши.

Наоми подняла свой пустой бокал и глянула испытующе на Ренделла.

— Хорошо, — понял тот. — Думаю, что и сам пропущу стаканчик.

Он дал знак бармену, после чего к ним подошел официант, и Ренделл повторил заказ, а затем повернулся к Наоми Данн. Каштанового цвета волосы, связанные в узел, смуглая кожа лица, прямой нос и тонкие губы все еще придавали женщине вид строгости. Хотя, после трех порций шотландского виски серые глаза глядели уже с большей терпимостью, опять-таки, изменилось и аффектированное до сих пор, святошеское выражение лица. Любопытство Ренделла относительно Наоми еще более возросло. Ведь за все пять дней плавания как женщина она так и оставалась для него загадкой. Он даже размышлял, а может ли она вообще вести себя по-женски.

— Хватит о делах, Наоми, — предложил Ренделл. — Может, поболтаем о чем-нибудь другом?

— Как хотите. О чем вы желаете говорить?

— Ну, во-первых, обо мне и о том, как вы меня себе представляете. Вспомните ваши последние замечания. Вот вы сказали, что у меня не будет каких-либо трудностей с тем, чтобы справиться с Флорианом Найтом. Еще вы заметили, что вам кажется, будто бы я хорош в этом. Что вы хотели этим сказать? Это что — сарказм или, все-таки, комплимент?

Прежде, чем Наоми успела ответить, пришел официант, который принес им виски и убрал пустые бокалы.

Когда официант ушел, Наоми взяла стакан, задумалась, затем подняла голову.

— Когда я увидала вас в первый раз, вы были мне неинтересны. До недавнего времени я судила о вас превратно. Мне не нравятся люди, занимающиеся рекламным бизнесом. Они, как мне кажется, пребывают в каком-то фальшивом, притворном мире. Они жонглируют мнениями публики, и для них нет ничего святого.

— Если говорить о большинстве из них, то это так.

— Ага, и тут появляетесь вы. Выглядящий таким довольным, таким высокомерным, таким далеким от остальных людей. Я была очень обижена на вас. Ведь вы глядели на нас с таким превосходством, как будто все мы были глупые, озабоченные на почве религии клуши.

Ренделл не мог позволить себе даже самую мимолетную улыбку.

— Смешно, — сказал он, — когда я впервые увидал вас, то почувствовал, что вы недолюбливаете меня за то… за то, что я недалекий мирской типчик, в котором недостаточно веры и преданности идее. — Он помолчал. — Ну хорошо, и вы до сих пор испытываете ко мне подобные чувства?

— Если бы так было, я бы не разговаривала сейчас с вами, — искренне ответила та. — Пребывание рядом с вами в этом плавании заставило взглянуть на вас по-новому. Кстати, чувствую, что вам стыдно за то, что вы пригласили меня сюда.

— В какой-то мере вы правы.

— И я догадываюсь, что вы более чувствительны и ранимы, чем мне представлялось сначала. Что же касается моего замечания относительно того, что вы будете способны перебороть Найта, что вы хороши в этом, то это было комплиментом. Вы умеете быть очаровательным.

— Спасибо. Давайте выпьем за это.

Они, не спеша, сделали по глотку из своих бокалов.

— Наоми, а сколько времени вы уже работаете вместе с Уилером в «Мишшиэн Хаус»?

— Пять лет.

— А до этого чем занимались?

Она замерла, затем глянула Ренделлу прямо в глаза.

— Я была монахиней, монахиней францисканского ордена, в течение… в течение двух лет. Там меня звали сестрой Региной. Вы удивлены?

Мало сказать, что Ренделл был удивлен, только попытался этого не выказать. Он сделал большой глоток из своего бокала, не спуская глаз с лица Наоми, и тут ему пришло в голову, что во всех своих смелых фантазиях по раздеванию этой женщины — что ни говори, а она была сложена хорошо — он всегда представлял ее в длинных до пят монашеских одеяниях, которые затем Наоми станет с себя снимать.

Он не ответил на ее вопрос, а вместо этого задал ей свой:

— Почему же вы ушли из монастыря?

— С верой это не имело ничего общего. Я и сейчас верую так же, как и всегда… ну, почти так же. И ушла я не из-за суровой монотонности и жесткого распорядка. Я приняла решение — это значит, послала письмо Папе Римскому с просьбой освободить меня от обетов, что было автоматически сделано, и мне казалось, будто шаг в мир светской жизни будет сделать легче. Ну, а помимо этого, я была не единственной такой. Во всем мире сейчас существует миллион и двести тысяч живущих в монашестве, но в тот год, когда я освободилась от монашеского служения, так поступило еще семь тысяч человек. Тем не менее, это было так сложно, мне вновь пришлось пережить душевный кризис. Теперь уже не было орденской рутины и правил поведения. Не было обязательных молений, ежедневных урочных заданий, монашеской рясы, трапез, периодов одиночества. Целыми днями я размышляла о себе, пыталась заполнить для себя все дни, постепенно перестала чувствовать себя голой в коротких платьях, училась не реагировать на заигрывания мужчин или же использовать их. В колледже я изучала расширенный курс английского языка, так что после монастыря самым естественным мне показалось заняться какой-нибудь работой в издательстве. Работа в «Мишшиэн Хаус» мне весьма подходит. Так что, видите…

Рассказ Наоми был прерван визгливым голосом, раздавшимся у входа в бар:

— Так вот вы где!

Это была Дарлена Николсон. Одетая в облегающий, поднимающий полную грудь пуловер и такие же обтягивающие бедра брючки, она направилась в сторону Ренделла и Наоми.

— Я везде ищу вас, — объявила Дарлена. — Вы что, до сих пор работаете?

— Только что закончили, — ответил ей Ренделл. — Присоединяйся, пропустим по стаканчику.

— Нет, спасибо. Меня все еще мутит после вчерашнего. Удивляюсь, дорогой, как это у тебя не болит голова.

— Со мной все в порядке…

— Я только хотела сообщить, куда пойду теперь, — щебетала Дарлена, вытаскивая из кармана свою дневную программку. — Они тут показывают вот то классное кино, которое так нам понравилось месяц назад… Ну, помнишь, мы еще смотрели его на Третьей Авеню? Ну, про молоденькую девочку, которая втюрилась в женатого мужика, а тот притворился, будто он вдовец…

— Да, да, вспоминаю, — без особого энтузиазма сказал Ренделл.

— Так вот, я подумала, что стоит его пересмотреть по-новой. — После этого Дарлена проглядела распорядок дня. — Черт, оно уже сорок пять минут как началось. Ладно, хоть концовку захвачу. Все равно, в конце там самое классное. Она сунула буклет в карман, нагнулась и чмокнула Ренделла в губы. — Пока. Увидимся, когда будем переодеваться к ужину.

Ренделл с Наоми подождали, пока Дарлена уйдет. Ренделл взял бокал и беспокойно глянул на свою собеседницу.

— Так что же, Наоми, вы говорили…

— Не важно. Я и так уже достаточно рассказала. — Она допила своё виски и в течение нескольких секунд рассматривала Ренделла. — Возможно, это и неприлично, но меня кое-что интересует.

— Валяйте.

— Мне интересно знать, что мужчина, похожий… ну, вроде вас… видит в девушке типа Дарлены? — И, не дожидаясь ответа, продолжила:

— Я же знаю, что она вовсе не ваш секретарь. Знаю я и то, что она всего лишь раз была у себя в каюте. Полагаю, что она ваша — как же это, такое старомодное слово — метресса, временная любовница?…

— Да, вы правы. Вот уже два года, как мы с женой живем по отдельности. Через полгода после разъезда я встретил Дарлену, и вот она со мной.

— Понятно. — Наоми поджала губы, а потом, не глядя на Ренделла, спросила:

— И больше, кроме секса с молоденькой, ничего?

— Боюсь, что нет. Разрыв между поколениями мы можем заполнить только в кровати. А во всем остальном она милое дитя, и мне весьма приятно, когда такое молоденькое создание крутится рядом со мной.

Наоми оттолкнула свой пустой бокал к краю стола.

— Наверное, я повторю.

— Думаю, что и я тоже. Только, к вечеру мы будем тепленькие.

— Я всегда чувствую себя превосходно.

Ренделл сделал заказ; коктейли появились перед ними чуть ли не мгновенно.

Стив отпил свой виски и поглядел на Наоми над краем своего стакана.

— Я… мне хотелось бы спросить у вас о чем-то личном. О вашей жизни после ухода из монастыря. Как… как у вас было с мужчинами…

— Паршиво, — пробормотала Наоми, скорее для себя, чем для него.

— Я имею в виду…

— Мне не хочется говорить об этом, — с кислым выражением лица сказала Наоми. — Я устала от разговоров. Давайте лучше выпьем.

Они молча пили, и ее бокал опустел первым.

— Стивен, еще один, на дорожку…

Тот дал знак бармену и не успел допить предыдущую порцию, как перед ним материализовались два новых стакана с янтарной жидкостью.

Взяв в руку новую порцию, Наоми глядела на Ренделла сузившимися серыми глазами, потом сказала:

— Не забыть… Имеется кое-какой переведенный материал. Можно почитать, можно… перед тем, как приплывем. Он у меня в каюте. Могу дать.

— Можете дать мне и завтра, — предложил тот.

— Сейчас, — не слушала его Наоми. — Важно…

Она сделала последний глоток и, пошатываясь, поднялась с места.

Ренделл был уже рядом с ней. Он попытался было взять Наоми под руку, но та плотно прижала руку к своему платью, не позволяя себя обнять, и направилась к выходу, держась неестественно прямо, будто дама из высшего света. Ренделл последовал за ней, чувствуя себя заинтригованным и, одновременно, несколько сбитым с толку.

Они вошли в небольшой лифт и поднялись на два этажа, на верхнюю палубу. Направляясь в сторону фешенебельного холла «Нормандия», Наоми держалась за деревянный поручень.

Она вынула собственный ключ, открыла дверь и провела Ренделла в первую спальню. Это было просторное, красиво обставленное помещение, освещенное неяркой напольной лампой. Под серым покрывалом была самая настоящая кровать, не какая-то там кушетка; ноги вязли в длинном ворсе ковра. Казалось, что повсюду их окружают зеркала.

— Милая комнатка, — заметил Ренделл. — А где комната Уилера?

Наоми повернулась к нему.

— К чему вы это?

— Ну, я только хотел сказать, что он ведь тоже живет в этих апартаментах, разве не так?

— У меня отдельная комната, закрывающаяся на ключ. Вторая дверь ведет в большую гостиную. Спальня Уилера с другой стороны, в миле, а то и более, отсюда. А в гостиной мы работаем. — Она снова отвернулась. — Сейчас я дам вам эти материалы. — Наоми направилась к комоду, закрепленному на низкой металлической подставке. Открыв его, она покопалась внутри и вынула папку. — Вот. — Официальным жестом она передала папку Ренделлу. — Садитесь и быстренько просмотрите, пока я схожу в туалет. Извините.

Ренделл повел по сторонам затуманенным взглядом и, в конце концов, уселся на краешек кровати и открыл папку, оправленную в плотную ткань. Внутри находилось три комплекта документов. Три заглавия, отпечатанные заглавными буквами, говорили о переводческих методах, используемых для трех различных версий Библии: короля Иакова, Пересмотренной Стандартной Версии и Новой Английской Библии. Печатные знаки расплывались перед глазами. Зато Ренделл слышал, как Наоми пробирается к двери ванной комнаты, услышал шум спускаемой воды в унитазе, потом открыли кран. Ренделл попытался представить, как выглядела Наоми в тяжелой монашеской рясе — всегда молодой, неестественный облик монашки с вечными четками, болтающимися у пояса.

Дверь ванной комнаты открылась, и из них появилась Наоми. Выглядела она точно так же, как и пару минут назад, за одним небольшим исключением: мягкость исчезла с ее лица, уступив место непроницаемой маске.

Скользящим шагом она приблизилась к Ренделлу.

— Ну, и что вы думаете?

Тот поднял папку, потом положил ее на стоящую у кровати тумбочку.

— Материалы…

— Да не про материалы. Про меня…

Когда же она придвинулась еще ближе и присела рядом с ним на кровать, его брови, невольно, поползли вверх.

— Про вас?… — только и смог он ответить.

Наоми повернулась так, что подставила Ренделлу спину.

— Будь добр, расстегни мне молнию, — неестественным голосом выдавила она из себя.

Ренделл поискал застежку молнии у нее под волосами и очень медленно потянул ее совсем немножко. Нейлоновая ткань сама раскрылась, обнажая костлявую женскую спину со светлой, веснушчатой кожей. Бюстгальтера на Наоми не было, равно как не было видно и пояса колготок.

Наоми не поворачивалась.

— Тебя это шокирует? — дрожащим голосом спросила она. Под платьем на мне ничего нет. — После чего резко развернулась к нему лицом, при этом расстегнутое платье скользнуло вниз по плечам. — Это тебя возбуждает?

Ренделл был слишком ошеломлен, чтобы возбудиться. Когда же он только сконфуженно мигнул, Наоми начала освобождать руки от рукавов платья. Высвободив их, она плотно прижала их к бокам. Платье сползло до самого пояса. Тогда она откинулась назад, и маленькие, обнажившиеся груди, затвердев, выдвинулись вперед. Казалось, что на каждой груди главенствовали лишь широкие коричневатые кружки сосков.

Ренделл почувствовал как по нижней части живота прокатилась теплая волна.

— Так как, возбуждаю я тебя? — еле слышно спросила Наоми.

Ее рука скользнула Ренделлу между ног, и пальцы стали медленно тереться о его левое бедро. Ренделл чувствовал, как под ее пальцами его член набухает, становится все больше. Теперь уже ее пальцы сомкнулись вокруг его поднявшегося пениса.

— Мне это нравится, — прошептала Наоми. — Мне так нравится это. Сделай и мне так же. Ну же, давай.

Ренделл обнял Наоми одной рукой, прижав ее поближе к себе, в то время как его свободная рука скользнула женщине под платье, касаясь теплой кожи. Его пальцы массировали ее ногу, поднимаясь все выше, пока не достигли волос на лобке.

— Наоми… — пробормотал он. — Давай…

— Погоди, Стив, я раздену тебя.

С ее помощью Ренделл быстро разоблачился. Отбрасывая трусы, он успел заметить, как Наоми переступила через упавшее платье и осталась совершенно голой. Они тут же повалились на кровать, лицами друг к другу. Когда же он попытался прижаться к ней поплотнее, Наоми, сопротивляясь, выгнула спину.

— Стив, что ты делаешь с Дарленой? — неожиданно спросила она.

— Что я делаю? Я… ты хочешь знать, что я с ней делаю… ну… вхожу в нее, ясное дело.

— А больше… больше ты ничего не делаешь?

— Я… я пробовал, но, если тебе так уж хочется знать, она как-то брезгует.

— Мне хочется, чтобы ты знал, что я не брезгую и не стесняюсь…

— Прекрасно, дорогая, это просто здорово. А теперь давай…

— Стив, я девственница. Это мне не нравится. Но вот по-другому я сделаю все, что только тебе захочется.

Ренделл ослабил объятия.

— Что ты имеешь в виду?

— Стив, я готова. Не теряй времени. Давай, покажу.

Наоми быстро стала на колени, повернувшись к Ренделлу своими узкими ягодицами, приподняла таз, после чего навалилась на своего гостя. Руками она обхватила его мошонку с яичками и начала облизывать языком головку его члена, после чего обхватила ее губами.

Когда Наоми навалилась на него, Ренделл мог видеть раскрывшиеся губы ее вульвы. Он вцепился пальцами в ее ягодицы, прижимая их к себе все сильнее и сильнее.

Наоми выпустила его член изо рта и начала постанывать и корчиться.

— Нет, нет, нет… — упрашивала она. — Не надо, не надо… еще… сильнее… не останавливайся… не останавливайся…

Внезапно она замерла, крепко зажав его голову между собственных бедер, все крепче прижимая свой лобок к лицу Ренделла. Он услышал, как из ее горла исторгается какой-то глубинный крик, почувствовал содрогания всего ее тела, после чего она обмякла.

Медленно-медленно она перекатилась на спину.

— Прости, Стив, что все пошло не по-твоему, но…

— Расслабься, детка…

— Я не могу расслабиться, пока не расслабишься ты.

После этого он тоже лег на спину и не шевелился. Ренделл чувствовал, как ее прохладные руки охаживают его вялый член, как ее губы вновь захватывают его, как тот опять поднимается и распирает ее сомкнутые кольцом пальцы. Он закрыл глаза, порывисто задышал, после чего его рука нашла и попыталась придержать ее ходящую вверх-вниз голову.

Ренделл чувствовал, как оставляют его силы. Он выгнулся, приподнимая таз…

— О-о-о!!! — закричал он, испытав, как извергается его внутреннее содержимое, опустошая мозги, нутро, промежность, все… К нему пришло ощущение полнейшего облегчения, и он раскинулся на постели в блаженнейшем спокойствии.

Краешком сознания Ренделл понял, что Наоми встала с кровати, услышал, как она плещется в ванной, потом до него донесся шум спускаемой воды в туалете, и, в конце концов, он услышал, как Наоми вернулась. Нехотя, он открыл глаза. Наоми уселась на кровати рядом с ним.

Она все еще оставалась голой, в ее руке было полотенце. Не отрывая взгляда от Ренделла, Наоми нежными движениями вытерла его. Она не улыбалась, но и суровости на ее лице тоже не было.

Он не знал, что и сказать. Пока он испытывал пустоту, наполнившую все его тело.

— Ладно уж, — сказал он после молчания, — если мы и согрешили, то не мы первые… и это было так здорово.

Произошедшая в Наоми перемена смутила Ренделла. Черты ее размягченного чувственностью лица неожиданно закаменели в осуждающую маску.

— Это вовсе не смешно, Стив, — холодно произнесла она.

— Замолчи, Наоми. Что это с тобой?

Ренделл потянулся к женщине, но та уклонилась, встала с кровати и молча ждала, пока он не пройдет в ванную. Когда же Ренделл вернулся, чтобы одеться, Наоми вновь направилась в ванную, но у самой двери задержалась.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Единственное, о чем я вас прошу, забудьте о том, что здесь произошло. Встретимся за ужином.

Через пять минут, уже одевшись, Ренделл вышел из ее каюты и остановился в коридоре, чтобы раскурить трубку и обдумать случившееся.

После всего того, что происходило сейчас у него на душе, впечатление от сексуального приключения совершенно не радовало. Только теперь до него дошло, что это и вправду было невесело, и после всего оставило на душе раздражение, а виной всему была не Наоми, а он сам. Причем, Ренделла раздосадовало не то, каким образом они занимались любовью. Он и раньше использовал женщин для того, чтобы получить удовольствие, равно как и женщины использовали его самого для того же. Если партнеры все позволяли друг другу, если это происходило естественно, если даже какие-то трения и случались, но прикрывались маской любовных отношений — тогда все было нормально. Но вот теперь, и Ренделл прекрасно понимал это, даже если бы у них с Наоми был самый обычный половой акт, а не орально-генитальные контакты, он все равно бы испытывал к себе отвращение.

Тут ему пришла в голову мысль, что, быть может, он занимается самобичеванием без всякой на то причины. Впрочем, нет, причина имелась. Все-таки, присоединяясь к «Воскрешению Два», пытаясь избавиться от всяких сомнений, он желал постичь цель проекта и его значимость, надеялся, что тем самым исправит и всю свою жизнь. У него были самые лучшие намерения. Эта перемена в жизни могла бы означать начало одиссеи по постижению и укреплению смысла собственного существования, поисков того, во что стоило бы верить, и становления его как личности, не стыдящейся более самой себя.

И вот теперь, на кровати в каюте, из которой он только что вышел, все его самые добрые намерения еще раз были опрокинуты. Он повел себя так, как и всегда вел с женщинами — лишенный любви секс, плотский контакт без человеческих чувств и теплоты, всего лишь потрафление желанию разгрузить тестикулы, выплескивание семени, которое не будет иметь потомства. Это было еще одно превращение в дешевку двух голых тел, животное совокупление, от которого тело и дух становятся только беднее. Он даже не мог оправдываться тем, что его соблазнили. Фрейд, Адлер, Юнг гораздо лучше разбирались в психологии, но он сам знал об этом еще больше. Совершенно бессознательно он был готов заняться сексом с Наоми еще в тот момент, когда они только взошли на борт лайнера. Он не хотел ее по любви, а только лишь потому, что она выглядела такой несгибаемой пуританкой, и победа над ней сулила дешевую гордость. На самом же деле он страстно желал легкой победы, только лишь затем, чтобы потешить свою пустую душу. Он излучал в пространство собственное чувственное желание, а она, тугая попка, всего лишь уловила флюиды…

Теперь же дело было сделано, и удовольствие от него равнялось удовольствию похмелья после дрянного джина.

Хотя, сказал он сам себе, направляясь к лифту, каким-то странным образом нельзя считать, будто все это было бесполезно. Какой-то урок был им получен и выучен. А точнее, ему вспомнились уроки, полученные и выученные им в первые годы работы в сфере рекламного бизнеса.

Вот они: святых нет, имеются только грешники. Поскольку человек сотворен из сучковатого, кривого дерева, то ничего путнего и прямого из него уже и не вытешешь. Об этом еще Иммануил Кант говорил.

И Наоми — в прошлом монахиня, верующая, добросердечный посол благой вести от религиозного издательства — оказалась всего лишь непрочным, смертным, человеческим, в конце концов, существом, которому свойственны все плотские пороки и недостатки.

Урок был выучен и проработан еще раз. И он не должен забыть его. «Воскрешение Два» не может быть населено божествами и их ангелами, их там не более, чем Иисуса-Сына Человеческого скрыто в Международном Новом Завете. Внутри этих святых снаружи типов, внутри каждого из них существовало человекообразное животное, которое пытается удержаться от падения.

Только после этих размышлений Ренделл почувствовал себя чуточку получше.

Завтра и послезавтра ему еще не нужно будет готовиться к тому, чтобы очистить себя, раз остальные уже находятся на небесах. Если правда выйдет наружу, он, попросту, станет одним из них, и все вместе они провалятся в преисподнюю.

* * *

ИХ ПОСЛЕДНИЙ УЖИН на борту лайнера «Франс» подходил к концу.

Все заказанные Уилером блюда, от икры до «крепе Сюзетт» — запеченных блинчиков с начинкой из апельсиновой кожуры — были довольно тяжелыми для желудка, так что Ренделл ел понемногу, чувствуя, что лучше будет не излишествовать.

Сзади себя Ренделл чувствовал тепло, исходящее от приготовленных к подаче блинчиков, но, пусть Дарлена и была восхищена столь изысканным десертом, есть ему уже не хотелось. Перед ужином он даже прилег у себя в каюте, несмотря на урчание невыключающегося телевизора, и принял душ, после чего похмелье несколько отпустило. Но вот аппетита не было.

Он осмотрел их небольшой стол, разместившийся в задней части блиставшего огнями ресторана «Шамбор» с его покрытым звездами потолком. Слева от него Дарлена испытывала терпение юного стюарда, обращаясь к нему на своем ужасном французском, который преподают в колледжах. Справа, со скрещенными на коленях руками сидела Наоми Данн — холодная, надменная, отзывающаяся лишь тогда, когда к ней обращались. Ренделл попытался вспомнить ее обнаженной, все ее женские прелести, ее пароксизмы во время оргазма. Но только это ему никак не удавалось. Почему-то это было невозможно представить, как, скажем, изнасилование девственницы-весталки. Стул напротив его собственного места пустовал.

Минут пятнадцать назад Уилера вызвали по системе внутренней связи. Ему звонили из Лондона.

Отодвинув стул и проглотив последний кусок говядины «а-ля Шатобриан», Уилер прорычал:

— Черт подери, кому это понадобилось звонить в такое время?

Он ушел, лавируя между столиками, раздавая улыбки налево и направо, приветствуя знакомых пассажиров, затем поднялся на два пролета покрытой ковром лестницы в Центр связи.

Лениво следя за тем, как стюард накладывает Дарлене порцию «крепе Сюзетт», Ренделл неожиданно услышал голос Наоми Данн, обращавшейся к официанту:

— Мистер Уилер возвращается. Можете подавать десерт и ему.

И действительно, издатель уже спустился по ступеням и быстро прокладывал себе путь между столиками, даже не оглядываясь по сторонам. Когда он подошел поближе, Ренделл отметил, что Уилера что-то беспокоит.

Тот плюхнулся на свое место и засопел от досады.

— Вот же, черт побери, неудача, — пробормотал он, беря салфетку, затем нахмурился.

— Что случилось, мистер Уилер? — решилась спросить Наоми.

Тот вскинул голову, как будто впервые увидал своих соседей по столу.

— Звонил доктор Джеффрис из Лондона. Возможно, что у нас появятся проблемы.

Подошел официант, чтобы лично наложить Уилеру полагающуюся порцию блинчиков, но тот, брюзжащим голосом отослал его:

— У меня нет настроения на это. Лучше налейте-ка мне свеженького кофе по-американски.

— Какого рода проблемы? — допытывалась Наоми.

Уилер даже не обратил на нее внимания. Теперь он говорил только лишь с Ренделлом:

— Должен сообщить, что доктор Джеффрис очень взволнован. Он прекрасно понимает, как мало у нас времени на подготовку рекламной кампании, и знает, что у нас нет никакого запаса для всяческих отсрочек или переделок чего-либо. Но раз Флориан Найт недоступен для нас именно тогда, когда он нам более всего нужен, то у нас преполагаются неприятности.

Это было так непохоже на Уилера — говорить обиняками. Ренделл был заинтригован.

— Но почему же это доктор Найт для нас недоступен?

— Извини, Стив. Мне нужно было все объяснить. Доктор Джеффрис прибыл сегодня в Лондон из Оксфорда, чтобы встретиться с Флорианом Найтом в Британском Музее. Цель приезда доктора Джеффриса состояла в том, чтобы сообщить доктору Найту о необходимости поездки того в Амстердам в качестве твоего личного консультанта в «Воскрешении Два». Среди множества всех остальных твоих консультантов он самый ценный. Знания доктора Найта по всем аспектам Нового Завета — не только филологическим, но и, скажем, бытовым условиям в Палестине первого века нашей эры — весьма широкомасштабны и глубоки. Так вот, они обсудили новое назначение Найта и договорились встретиться еще и вечером, чтобы поужинать и продолжить беседу. Несколько часов назад, когда доктор Джеффрис уже выезжал из своего клуба, ему позвонила одна девушка, невеста доктора Найта. Как-то я с ней уже встречался. Весьма разумная молодая особа. Мисс Валери Хьюгз. Так вот, по телефону от имени Найта она сообщила Джеффрису, что ужин следует отменить. Доктор Найт неожиданно заболел, причем, заболел очень сильно — Джеффрис это тоже выяснил — так что он будет отсутствовать не только вечером, но даже не сможет встретиться с нами и со своим наставником и завтра.

— Так ничего страшного, — пожал плечами Ренделл. — Даже если я завтра не встречусь с Найтом, рано или поздно…

— Тут суть не в завтрашнем дне, — перебил его Уилер. Вся штука в том, что мисс Хьюгз сообщила доктору Джеффрису еще и о том, что он — ясное дело, Найт — в обозримом будущем не сможет прибыть в Амстердам для работы над проектом! Только это, и ничего более! Ну ладно, у доктора Джеффриса и так голова кругом пошла, чтобы прояснять вопрос дальше. Он только спросил, когда можно будет позвонить, чтобы поинтересоваться состоянием здоровья своего протеже, на что мисс Хьюгз замялась и промямлила нечто, вроде того, что сначала ей надо будет проконсультироваться с врачом Найта. После чего она повесила трубку. Очень, очень странно. Для нас это одно расстройство. Если доктор Найт не будет задействован в проекте, нас ждет серьезный удар.

— Да, — согласился с ним Ренделл. — И вправду, все звучит очень странно.

Дарлена, которая прислушивалась к их разговору, направила вилку с куском блинчика в сторону издателя:

— Хей, раз нам не с кем встречаться в Лондоне, так, может, поплывем на корабле прямо до Гавра?

Уилер неодобрительно зыркнул на нее.

— Нам есть с кем встретиться в Лондоне, и мы, мисс Николсон, не собираемся в Гавр. — После чего вновь обратился к Ренделлу:

— Я договорился с доктором Джеффрисом, что завтра мы встречаемся с ним в Британском Музее, в два часа дня. Я хочу уговорить доктора Джеффриса, чтобы тот воспользовался всем своим авторитетом и уговорил Найта присоединиться к работе над проектом сразу же после выздоровления. Это вопрос жизненной важности для нашего ближайшего будущего.

Ренделл задумался, а потом, совершенно непредумышленно, высказал то, что было у него на уме:

— Джордж, но вы так и не сказали, что же случилось с доктором Найтом. Чем он заболел?

Уилер и сам был обескуражен.

— А бог его знает… Доктор Джеффрис и сам не сказал мне, что же с Найтом стряслось. Ничего, будет причина спросить у него завтра.

* * *

ЛОНДОН ВСТРЕТИЛ ИХ ХМУРО, повсюду толпились люди, но это не изменило намерений Уилера, и после посещения гостиницы «Дорчестер» на Парк Лейн, шофер на «Бентли S-3» отвез всех к величественному зданию Британского Музея в Блумсбери. В машине их было трое. Дарлена оправилась в экскурсию по городу: Вестминстерское Аббатство, Пикадилли, Тауэр, Букингемский дворец.

Когда они вышли к колоннаде у главного входа в Музей на Грейт Рассел Стрит, Ренделлу неожиданно вспомнилось единственное предыдущее посещение — он был тут с Барбарой и Джуди, тогда еще совсем маленькой.

Ему вспомнилась громадная сфера читального зала с концентрическими кругами книжных шкафов и пультом библиотекаря посредине. Он вспомнил и собственное восхищение тогдашними экспозициями: гравированные в 1590 году карты кругосветной экспедиции сэра Френсиса Дрейка, первое фолио шекспировских пьес, ранние рукописные копии «Беовульфа», судовые журналы лорда Горацио Нельсона, антарктические дневники капитана Скотта, голубого цвета лошадка времен династии Тан, Розеттский Камень с его иероглифами, выбитыми в 196 году до нашей эры.

После того, как доктор Джеффрис встретил всех в главном фойе, он же повел их по выложенному мрамором коридору наверх, в помещения помощников Главного хранителя музея, где сейчас было рабочее место доктора Найта. Наоми описала доктора Джеффриса довольно-таки верно. Ростом он был чуть ниже шести футов, с широкой грудной клеткой, всклокоченными седыми волосами; у него была небольшая голова, глаза с красными ревматическими прожилками, розового цвета нос с крупными порами на коже, висячие усы, морщинистое лицо, полосатый галстук-бабочка, пенсне на цепочке. Одет он был в синего цвета костюм, который не мешало бы погладить.

В то время, как смущенный Джеффрис провожал дорогих гостей — Уилер рядом с доктором, Ренделл с Наоми чуть позади — американцу было интересно, когда же издатель упомянет имя Найта. И в тот же миг, как будто тот воспринял экстрасенсорное послание, он услышал, как Уилер спрашивает:

— Кстати, профессор, насколько серьезна болезнь доктора Найта? Я еще вчера хотел спросить, что же с ним стряслось?

Но Джеффрис, казалось, вопроса и не услышал. Он приостановился, как будто о чем-то глубоко задумался, и глянул через плечо:

— М-м… мистер Ренделл, пока мы еще на первом этаже… можно кое-что увидеть. Это две самые крупные хранящиеся у нас ценности, имеющие отношение к Новому Завету — Синайский и Александрийский Кодексы. Ага… во время ваших обсуждений вы часто будете слышать эти названия. Если вы располагаете временем, то я бы рекомендовал вам совершить небольшую экскурсию.

Ренделл и слова не успел промолвить, как Уилер уже ответил за него:

— Ну конечно же, профессор. Стив желает осмотреть все. Ведите нас… Стив, присоединяйтесь к нам. Наоми не будет чувствовать себя брошенной.

Ренделл пристроился к Джеффрису справа.

— Сейчас мы пройдем через Зал Рукописей в хранилище, где и находятся наши самые редкие экспонаты. У нас оно называется "Зал «Магна Карты», — объяснял Джеффрис. — Знаете, мистер Ренделл, пока не были сделаны такие… м-м-м… важные и замечательные открытия в Остиа Антика, самым древним из имеющихся у нас был фрагмент Евангелия от Иоанна, кусочек размерами 3, 5 на 2, 5 дюйма, написанный по-гречески и найденный среди всякого мусора. Написан он был где-то до 150 года нашей эры. Сейчас он находится в Манчестере, в Библиотеке Джона Райландса. Помимо него у нас имеются папирусы с новозаветными текстами, приобретенные А. Честером Битти, американцем, проживающим здесь, в Лондоне, а также папирусы, купленные швейцарским банкиром Мартином Бодмером. Эти папирусы могут быть датированы 200 годом нашей эры. Понятное дело, что один из них, Бодлеровский папирус — 2… — Тут Джеффрис замолк и весело глянул на Ренделла. — Только это может быть для вас уже и неинтересным. Вы уж простите меня за излишнюю педантичность.

— Но ведь я же здесь именно затем, чтобы учиться, — ответил Ренделл.

— М-м-м… все так, и вы узнаете здесь много нового. Конечно, наши молодые исследователи, как, например, Флориан, могли быть вам более полезными. Тем не менее, давайте уж я расскажу. Если не считать фрагменты из Остиа Антика — Евангелия от Иакова и Пергамента Петрония — не считать потому, что в плане изучения Библии с ними трудно сравнить что-либо еще — самые значительные библейские находки за последние 1900 лет я бы оценил следующим образом…

Задумавшись, он приостановился у в хода в Зал Рукописей, по-видимому, перебирая в уме бесценные открытия.

— Во-первых, — начал Джеффрис, — это пять сотен выделанных кож и папирусных свитков, открытых в 1947 году в окрестностях Кирбет Кумран. Всему миру они известны как Свитки Мертвого Моря. Второе, это Синайский Кодекс, найденный во всем своем объеме в 1859 году, в монастыре святой Екатерины на горе Синай. Эта написанная по-гречески копия Нового Завета была сделана в четвертом веке, теперь она находится у нас, и я собираюсь ее вам показать. Третьи по значимости, это тексты Наг Хамади, обнаруженные в 1945 году неподалеку от деревни Наг Хамади в Верхнем Египте. Эта находка состоит из тринадцати папирусных книг, хранившихся в зарытых в землю кувшинах. Открыли их местные крестьяне, рывшие ил, используемый ими в качестве удобрения. В этих рукописях четвертого века содержатся 114 речений Иисуса, некоторые из них были неизвестны до открытия этой коптской библиотеки. Четвертое — Ватиканский Кодекс, греческая Библия, переписанная около 350 года нашей эры и хранящаяся теперь в библиотеке Ватикана. Его происхождение неизвестно. Пятое открытие, это Александрийский Кодекс, собственность Британского Музея — греческие тексты, записанные на выделанном тонком пергаменте перед пятым веком нашей эры. В Лондон Кодекс попал в 1628 году в качестве подарка королю Карлу I от константинопольского патриарха.

— Мне очень неловко признаваться в собственном невежестве, — сказал Ренделл, но я даже не знаю, что означает слово «кодекс».

— И вы поступаете разумно, прося объяснить, — ответил польщенный Джеффрис. — Слово «кодекс» произошло от латинского caudex, что означает «ствол дерева». Это связано с тем, что древние таблички для письма изготавливались из дерева, покрытого слоем воска. Древние кодексы послужили началом для современных книжек. Во времена Христа все языческие писания, в большинстве своем, представляли свитки папируса или пергамента — ужасно неудобные для читающего их. И во втором веке нашей эры принялась форма кодексов. Папирусные свитки разрезались на листы, которые затем скреплялись по левой стороне. Как я уже говорил, это и стало началом современной книги. Так, теперь… сколько же важных библейских источников и открытий, если не считать находки в Остиа Антика, расположил я по значимости?

— Пять, профессор, — подсказал Уилер.

Джеффрис, не спеша, продолжил движение, рассуждая на ходу:

— Спасибо, Джордж… Мистер Ренделл, мне следует упомянуть еще четыре, уже без специального порядка. С моей стороны — в качестве переводчика и исследователя текстов — было бы непозволительным не вспомнить открытия молодого германского пастора и библеиста Адольфа Дейссмана. До Дейссмана переводчики Нового Завета уже давно открыли, что новозаветный греческий язык отличается от классического литературного, и они предположили, что это некий чистый, чуть ли не священный язык, используемый исключительно для Писаний. В 1895 году, исследовав массу древнегреческих папирусов, найденных в течение предыдущих столетий: сохранившиеся фрагменты документов двухтысячелетней давности; деловые письма, домашние счета, прошения, сочинения, черновики — Дейссман смог доказать, что тогдашний бытовой язык, греческий язык повседневной жизни так называемый «койне» — и есть тот самый язык, которым пользовались евангелисты. И это стало причиной революции, грянувшей в области переводческой деятельности.

Доктор Джеффрис вновь скосил глаза на Ренделла.

— Следующие три наиболее ценные находки — это открытие могилы святого Петра на античном кладбище, находящемся на тридцатифутовой глубине под Ватиканом; и она была признана настоящей. В любом случае, доктор Маргерита Гвардуччи расшифровала надпись на камне, обнаруженном под нефом базилики, и в этой надписи — которая датируется не позднее 160 года нашей эры — говорится: «Петр похоронен здесь». Затем, открытие 1962 года в Израиле строительного блока, предназначенного для возведения памятника императору Тиберию, то есть, относящемуся к не позже 37 года нашей эры. На этом камне было выбито имя Понтия Пилата, за которым следовали слова «prefectus Udea» — тот самый титул, которым он именуется и в Пергаменте Петрония. И, наконец, находка 1968 года — каменная гробница в Гив'ат Ха-Мивтар в Иерусалиме. Воистину значительная находка — скелет человека по имени Иехоханан, это имя было написано по-арамейски на гробнице, запястья и кости на ногах которого были пробиты семидюймовой длины гвоздями. Этот скелет двухтысячелетней давности был первым физическим свидетельством того, что в новозаветные времена людей в Палестине распинали таким образом. История говорит нам, что с преступниками поступали именно так. Евангелия рассказывают, что это произошло и с Иисусом. Но только теперь, после обнаружения останков Иехоханнана книжные знания были подтверждены практикой.

Доктор Джеффрис снял пенсне и указал вперед.

— Мы на месте.

Ренделл заметил, что они уже прошли застекленные витрины Зала Рукописей и теперь направлялись к двери следующего помещения. У входа висела специальная табличка:


ОТДЕЛ РУКОПИСЕЙ

ЗАЛ ИССЛЕДОВАНИЙ


СИНАЙСКИЙ КОДЕКС

МАГНА КАРТА

РУКОПИСИ ШЕКСПИРА


Охранник у двери — в черном кепи, серой мундирной блузе и черных брюках — отдал доктору Джеффрису дружеский салют. Сразу же у входа в зал находилась длинная металлическая витрина с двумя синими занавесками, закрывающими две стеклянные панели.

Доктор Джеффрис приподнял левую занавеску и пробормотал:

— Александрийский Кодекс, и… м-м-м… больше о нем не стоит думать. Для нас он не так важен. — После чего, с огромной нежностью, приподнял вторую синюю занавесь, взгромоздил пенсне на нос и широко улыбнулся лежащей за стеклом старинной книге:

— Вот где она. Одна из трех главнейших рукописей в библеистике — Синайский Кодекс.

Стив Ренделл и Наоми подошли поближе и поглядели на темно-коричневатые пергаментные страницы, каждая из которых была покрыта четырьмя узкими колонками аккуратно выписанных слов на греческом языке.

— Вы видите фрагмент Евангелия от Луки, — объяснил Джеффрис. — В углу имеется табличка с комментарием.

Ренделл прочел текст на небольшой карточке. Синайский Кодекс был открыт на стихе 14 двадцать третьей главы. В нижней части третьей колонки на левой странице были строки, описывающие агонию Христа на Оливовой горе, которые многим библеистам прошлого были неизвестны до открытия Кодекса, и потому не были использованы в их переводах.

— В первоначальном состоянии, — сообщил доктор Джеффрис, — рукопись, возможно, содержала 730 листов. Сохранилось же 390 листов — из них 242 относятся к Ветхому Завету, а 148 представляют полный новозаветный текст. Как вы видите, пергамент изготовлен как из овечьих, так и из козьих кож. Написанный только лишь заглавными буквами текст — это плод труда трех различных переписчиков, скорее всего, еще до 350 года нашей эры. — Джеффрис вновь обратился к Ренделлу:

— То, что большая часть Синайского Кодекса сохранилась — это весьма захватывающая история. Вы когда-нибудь слышали имя Константина Тишендорфа?

Ренделл отрицательно покачал головой. Это странное имя было ему неизвестно, но оно его заинтриговало.

— Если коротко, нашу волнующую историю можно представить следующим образом, — с явным удовольствием начал свой рассказ Джеффрис. — Тишендорф был германским библеистом. Он вечно ездил туда-сюда по всему Ближнему Востоку, разыскивая старинные рукописи. Во время одной из своих поездок, в мае 1844 года, он добрался до укрепленного монастыря святой Екатерины на горе Синай в Египте. Как-то раз, идя по монастырскому коридору, он заметил довольно-таки большую мусорную корзину, набитую чем-то, похожим на вырванные рукописные листы. Немного порывшись в корзине, Тишендорф убедился, что это были старинные пергаменты. Две подобные корзины были уже сожжены как никому не нужный хлам, и вскоре за ними должна была последовать и эта. Каким-то образом Тишендорф упросил монахов показать ему содержимое корзины. Рассортировав его, он обнаружил 129 листов греческого перевода Ветхого Завета. Монахи, не понимая ценности находки, позволили ученому оставить себе 43 листа, которые тот забрал с собой в Европу и показал королю Саксонии.

— Но они не были частью этого кодекса? — спросил Ренделл.

— Погодите. Через девять лет Тишендорф возвратился в монастырь за следующим уловом. Монахи вели себя несговорчиво, но Тишендорф не сдавался и, как мог, сбивал цену и тянул время. Прошло еще шесть лет, и в январе 1859 года настырный немец снова вернулся на гору Синай. Имея на сей раз больше денег, он, все же, никак не мог уговорить монахов продать ему древние рукописи. Но в самый последний день он разговорился с монастырским служкой о старинных Библиях. Чтобы доказать свою начитанность, тот проговорился о том, что читал одну из древнейших известных Библий. После этого он снял с наддверной полки, где хранилась посуда, тяжелый сверток, закутанный в красную ткань. Он размотал ее, и вот тогда-то пред глазами Тишендорфа предстал Синайский Кодекс, включающий в себя самый старинный полный состав новозаветных книг, известный кому-либо.

Доктор Джеффрис откашлялся.

— Кто может представить себе волнение Тишендорфа, сравнимое, в чем я уверен, с чувствами Колумба, увидавшего Новый Свет. После долгих уговоров, занявших несколько месяцев, Тишендорф упросил монахов предложить Кодекс в качестве подарка покровителю своей церкви, которым был никто иной как русский царь. Синайский Кодекс оставался в России вплоть до революции 1917 года и до правления Ленина и Сталина. Коммунистов Библия не интересовала. За большие деньги они пытались продать ее в Соединенные Штаты, но безуспешно. В 1933 году британское правительство и Британский Музей собрали сто тысяч фунтов стерлингов, чтобы выкупить Кодекс, и вот он перед вами. Великолепная история, не так ли?

— Великолепная, — согласился с ним Ренделл.

— Я подсократил ее, — продолжил Джеффрис, — ведь вас ожидает история намного более интересная — раскопки профессора Монти и открытие в Остиа Антика Евангелия от Иакова, новозаветная находка, которая древнее Синайского Кодекса почти на три сотни лет, открытие, которое старше любого из канонических евангелий более, чем на полвека; сочинение, приписываемое родственнику Христа и свидетелю большей части Его жизни. И сейчас, возможно, вам, мистер Ренделл, сделан изумительный подарок — вы будете распространять весть об этом по всему миру. А вот теперь, по-видимому, лучше всего нам будет подняться в комнату доктора Найта и разобраться с практическими аспектами предстоящей вам миссии. Следуйте за мной, пожалуйста.

Вместе с Уилером и Наоми Данн, Ренделл отправился за Джеффрисом. Они поднялись на два этажа и подошли к самой обычной крашеной двери. Джеффрис открыл ее, пригласил всех войти и объявил:

— Это и есть кабинет заместителя генерального хранителя Музея, который доктор Найт использовал в качестве собственной штаб-квартиры.

Сейчас это было наполовину жилое, наполовину рабочее обиталище ученого. Со всех сторон, от пола до потолка, громоздились книжные полки. Справочники, книги и папки с бумагами лежали на полу и столах, из-за чего у окошка едва-едва оставалось место для старого письменного стола, запертых картотечных шкафов, диванчика и пары стульев.

Запыхавшийся после подъема по лестницам, доктор Джеффрис уселся за столом. Уилер и Наоми Данн нашли себе местечко на диване. Ренделл подвинул стул поближе к столу и тоже уселся.

— Ф-фу, конечно, было бы лучше отвести вас в буфет для персонала, где можно было бы поболтать за чашкой чая, — сказал Джеффрис.

Уилер поднял руку.

— Нет, нет, профессор, все и так превосходно.

— Ну и замечательно, — ответил тот. — Я так подумал, что наш разговор было бы лучше провести без особой рекламы. Для начала, хотелось бы сказать, что я мало чего могу сообщить нового о нашем молодом докторе… м-м-м… Флориане… Флориане Найте. Его таинственное поведение, равно как и его недосягаемость, меня совершенно обескуражили и обеспокоили. После моего вечернего звонка вам я никак не мог с ним связаться, точно так же, как и с его невестой, мисс Валери Хьюгз. Вы меня просили о чем-то… я забыл, вы уж простите мою забывчивость… вы еще внизу интересовались чем-то, связанным с доктором Найтом, не так ли?

Уилер поднялся с диванчика и направился к стоящему возле стола стулу.

— Правильно, профессор, вчера вечером я хотел спросить у вас еще кое о чем. А именно, чем же так внезапно доктор Найт заболел? Что с ним?

Доктор Джеффрис подергал себя за усы.

— Я бы и сам хотел это знать. Мисс Хьюгз ничего не уточняла, к тому же, она и не дала возможности спросить. Она сказала лишь то, что Флориан слег с очень высокой температурой. Его врач отметил, что самое необходимое сейчас, это обеспечить больному длительный покой.

— Мне кажется, что это нервное расстройство, — предположил Уилер, а потом обратился к Ренделлу:

— А ты, Стив, что скажешь?

То, о чем подумал Ренделл, ему никак не понравилось, но отвечал он серьезно:

— Ну, если это нервное расстройство, выходит, должны были иметься какие-то его признаки, пускай краткие, но вызывающие тревогу. Возможно, доктор Джеффрис сможет рассказать нам об этом. — Он повернулся к их хозяину. — Вы не замечали чего-нибудь необъяснимого в поведении доктора Найта за последние несколько месяцев — какие-нибудь недостатки, проколы в работе?

— Абсолютно ничего! — патетически заявил тот. — Доктор Найт самым добросовестным образом выполнял все данные ему мною поручения, можно даже сказать: выполнял блестяще. Доктор Найт специалист в греческом, персидском, арабском, иврите, ну и конечно же, арамейском языках, всех тех, с которыми мы имеем дело чаще всего. То, что он делал, работая здесь, было безупречным, именно таким, каким и было мне нужно. Поймите это. Молодому человеку, обладающему такими знаниями как Флориан Найт не нужно было переводить по словечку арамейские тексты или фрагменты папирусов. Обычно он читал прямо с листа, легко, естественно, как будто бы это был его родной язык, как если бы он читал утренний выпуск «Таймс». В любом случае, умение доктора Найта переводить арамейские, древнееврейские и древнегреческие тексты на английский для нашего переводческого комитета в Оксфорде всегда отличалось точностью и блеском, которые только можно было желать.

— Короче говоря, он не делал никаких ошибок, особенно в прошлом году, так? — настаивал на своем Ренделл.

Прежде чем ответить, Джеффрис долго разглядывал его.

— Дорогой мой ученик, людские существа склонны к несовершенству, а их творения всегда могут оказаться ошибочными. Ошибки прошлого — равно как и неизвестные доселе знания, полученные при археологических раскопках и филологических исследованиях — и заставляют ученых делать новые переводы Библии. Попытаюсь объяснить получше, чтобы вам стали понятны проблемы, с которыми столкнулся и доктор Найт. Возьмем, к примеру, слово «pim». В Библии оно встречается всего лишь один раз, в книге пророка Самуила. Переводчики всегда считали, будто «pim» означает какой-то инструмент, и они относили его к плотницким. Сравнительно недавно переводчики выяснили, что на самом деле «pim» означает меру веса, равно как и «шекель», посему, последующие издания Библии используют это слово уже правильно. Другой пример. В старых английских изданиях Библии стих 14 главы 7 Книги Исайи приводился в таком звучании: «Итак, сам Господь дает вам знамение: се Дева во чреве приимет…» <Так в каноническом русском переводе — прим. перев.> Многие годы стих этот рассматривался как пророчествующее рождение Христа. Переводчики «Пересмотренной Стандартной Версии» этот стих переделали, и теперь его следует читать следующим образом: «Се, девица во чреве приимет…» Теперь они переводили с древнееврейского оригинала, где слово «almah» означает «молодая женщина, девушка». Ранние же Библии переводились с неточного греческого текста, где использовалось слово «parthenos», которое означает «девственница, непорочная Дева».

— Превосходный материал для рекламной кампании! — воскликнул с благодарностью Ренделл.

Доктор Джеффрис склонил голову набок и предостерегающе поднял палец.

— Но, мистер Ренделл, бывает и так, что переводчики заходят слишком далеко в осовременивании, и новые значения даются уже неверно. Например, Павел передает нам речение Господа: «Благословенно более давать, чем получать». Именно так звучит буквальный перевод с греческого. Но вот переводчики «Новой Английской Библии» проявили рвение провести параллель с английской идиомой, так что теперь у них это речение читается как: «Больше радости в том, чтобы отдавать, а не получать». Так что теперь это место стало неудачным не только по переводу с точки зрения буквальности, но оно еще поменяло и смысл. Утверждение превратилось в случайное, чуть ли не ленивое замечание. Сильное высказывание стало слабым, никаким. Более того, имеется ведь принципиальная разница между тем, чтобы быть радостным и быть благословенным. Так вот, доктор Найт никогда не был виновником подобных инноваций. Обдумывая всю нашу прошлую работу, я никоим образом не смог бы осудить проделанное Флорианом. Позвольте мне объяснить…

Доктор Джеффрис задумался, и Ренделл ожидал, когда же тот продолжит свои выводы, надеясь отыскать в них хоть какой-нибудь намек, способный открыть тайну болезни Найта.

— В то время, как я руководил коллективом ведущих ученых-библеистов, готовящих английский перевод вновь открытых текстов для «Международного Нового Завета», доктор Найт работал здесь, в Музее, в качестве моего «ридера». Он никогда не упускал случая копнуть поглубже, чтобы уточнить современное значение древних слов. Большинство библеистов как-то забывает, что Христос жил и проповедовал среди крестьян. И весьма часто они пренебрегают тем, чтобы покопаться в значениях слов, бытующих среди палестинских селян первого века нашей эры. К примеру, наш коллектив перевел одно выражение как «хлебные колосья». Доктор Найт не был удовлетворен им. Он вернулся к исследованиям и выяснил, что в Христовы времена земледельцы говорили, что у пшеницы, овса и ячменя не «колосья», но «макушки», и он доказал нам, что использовать выражение «хлебные колосья» было бы не правильно. Он же бросил нам вызов со словом «скот». Найт доказал, что в библейские времена оно означало не только крупный рогатый скот, но включало в себя всех животных: ослов, кошек, собак, коз, верблюдов. Если бы мы воспользовались словом «скот», оно могло привести к неприятным ошибкам. Так что доктор Найт спас нас от неточности. — Доктор Джеффрис поглядел на Уилера, затем на Ренделла. — Господа, мало похоже, чтобы столь живой и блестящий ум стал кандидатом на нервное расстройство.

— Полагаю, что вынужден согласиться с вами, — уступил его умозаключениям Ренделл.

— Можете быть уверены, что в этом я не ошибаюсь, — заметил Джеффрис дружески. — Но, если и был человек, работающий в обстоятельствах, способных привести к нервному расстройству, то это именно Флориан Найт.

— Что же это за обстоятельства? — нахмурил брови Ренделл.

— Дело в том, что многие месяцы бедному парню никогда толком не сообщали, над чем же он, собственно, работает. Не забывайте, что мы были вынуждены держать все в тайне. Пускай мы и доверяли доктору Найту, равно как и другим «ридерам» так же, как и руководителям, тем не менее, было принято решение, что, чем меньше людей будет знать о находках в Остиа Антика, тем лучше. Потому-то мы и не посвящали доктора Найта в нашу тайну, как не посвящали в нее и всех других.

Ренделл почувствовал себя сбитым с толку.

— Но как же он мог работать для вас, если вы не показывали ему новооткрытых фрагментов?

— Мы никогда не показывали ему, как и любому другому, их во всей полноте. На перевод доктору Найту передавались крошечные кусочки текстов, другим же — отдельные стихи и фразы. Флориану я сообщил, что получил несколько фрагментов апокрифического Нового Завета и собираюсь написать о нем статью. Я вынужденно скрывал от него правду. Те обрывки материалов, которые я передавал ему, были настолько неполными, путаными и сбивающими с толку, что он явно должен был быть обескуражен назначением всего целого. Тем не менее, Флориан был настолько исполнителен и послушен, что никогда не задал мне лишних вопросов.

Вся эта история начала интриговать Ренделла.

— Так вы хотите сказать, что ваш помощник, доктор Флориан Найт о «Воскрешении Два» не знал?

— Да, я хочу сказать, что он не знал. До вчерашнего дня. Когда я приехал из Оксфорда на встречу с ним, чтобы подготовить его к занятию должности вашего консультанта в Амстердаме, то почувствовал — гораздо безопаснее будет раскрыть правду во всей ее полноте. И действительно, Новая Библия уже печатается, а для того, чтобы Найт был полезен для вас, мне следовало представить ему все факты монументального открытия профессора Монти. Вот зачем я прибыл сюда, к нему, и впервые рассказал Флориану про Евангелие от Иакова и Пергамент Петрония. Должен сказать, что он был потрясен.

— Потрясен? То есть как…?

— Ну, точнее сказать, застыл на месте. Не мог сказать ни слова. Он был чрезвычайно взволнован. И это понятно. Библия была для него всей жизнью, и рассказанное мною, конечно же, ошеломило его.

Любопытство Ренделла достигло предела.

— И после этого он почувствовал себя больным?

— Что?… Нет, при мне он больным себя не чувствовал.

— Ну хорошо, выходит, что это случилось после того, как он расстался с вами и вернулся домой?

Доктор Джеффрис снова подергал себя за усы.

— Ну да, полагаю, что так оно все и произошло. Мы должны были встретиться вечером, чтобы вместе поужинать. Мне хотелось подробно обсудить его назначение в качестве вашего консультанта. Незадолго до ужина я имел странный телефонный звонок от его девушки, мисс Хьюгз. Флориан не мог придти на ужин. Он не может принять нового назначения. Его врач запретил ему даже думать про это. Более того, неделю-другую он даже не может принимать посетителей. — Джеффрис покачал головой. — Нехорошо, очень нехорошо. Это нарушает все наши планы. Только у нас нет никакой возможности узнать что-либо больше, во всяком случае — пока. Мы не можем положиться на Флориана Найта. Что нам делать? Полагаю, имеется только один выход — найти ему замену. — Тут он обратился к Уилеру. — У меня есть еще два-три «ридера», которые работали на нас. Весьма положительные молодые люди. Думаю, что можно будет послать одного из них с мистером Ренделлом и надеяться на лучшее. К сожалению, с доктором Найтом из них никого сравнить нельзя, ведь он в своем деле просто чародей.

Уилер, постанывая, поднялся со стула, тут же вскочила и Наоми.

— Не нравится мне это, искать замену для лучшего, профессор, — сказал издатель. — Полагаю, что это неизбежно, но, ведь следует понимать, что мы обязаны располагать самой лучшей возможной информацией для представления «Международного Нового Завета» в наиболее привлекательном виде. Так, у меня уже почти нет времени до самолета. Вот что я вам скажу. Почему бы вам не обсудить эту возможную замену вместе со Стивом? Ведь он пока что остается здесь, в «Дорчестере». Так что он сможет поговорить с каждым из кандидатов, и завтра кого-нибудь из них выберет.

Доктор Джеффрис поднялся, чтобы провести издателя и Наоми до дверей.

— Да, нам не повезло, но постараюсь сделать все, что в моих силах, — пообещал он. — Желаю приятно долететь. И вскоре я присоединюсь к вам в Амстердаме.

— Н-да, — вздохнул Уилер. — Нехорошо получилось с Найтом. Ладно, делайте все возможное… Ага, Стив, позвонишь мне завтра. Дай знать, когда ты прилетишь, и я вышлю за тобой машину.

— Спасибо, Джордж.

Ренделл тоже поднялся и подождал, пока Джеффрис возвратится в кабинет.

— Да, с этой заменой… дайте-ка я еще немножко подумаю. Для нас тоже будет жестоко, если заберут нужного человека. Позвольте мне поискать, переговорить кое-с кем. А завтра можно будет обсудить проблему поподробнее и прийти к какому-то решению. Вас это удовлетворит?

— Абсолютно, — согласился с ним Ренделл. Он пожал профессору руку, а затем, уже направляясь к двери, спросил — как бы случайно:

— Кстати, профессор, эта знакомая Найта — Валери Хьюгз… Вы не знаете, случаем, где она живет?

— Боюсь, что нет. Хотя, она работает в букинистическом отделе «Сотби и Компания» — ну, вы же знаете, аукционный зал на Бонд стрит. Кстати, я вспомнил, однажды Флориан рассказывал, что именно там он ее впервые и встретил. Он всегда рыщет по подобного рода местам, чтобы присматривать выставленные на продажу материалы по библеистике, надеясь, что ему попадется какой-нибудь раритет. Он собирает все, связанное со специальностью, насколько позволяет зарплата. Да, да, эту девушку он встретил именно в «Сотби». — Джеффрис открыл дверь кабинета. — Если у вас возникнет желание пообедать или поужинать со мной, я бы с радостью встретился у себя в клубе.

— Спасибо за все, профессор. Возможно, в другой раз. Дело в том, что сегодня я уже договорился кое-с кем встретиться.

* * *

ВЕЧЕРОМ, В ПОЛОВИНУ ПЯТОГО, Стив Ренделл прибыл к нужному ему месту на Нью Бонд стрит.

Между антикварным магазином и газетным киоском «Смит и сын» находились двустворчатые двери, ведущие в самый старинный аукционный зал мира. Над самым входом висела черная базальтовая голова египетского солнечного божества. Ренделл где-то читал, что эта старинная скульптура как-то была выставлена на аукцион, но купивший ее фигуру не забрал, и хозяева аукциона в конце концов поместили ее над входом и сделали своим торговым знаком. Под скульптурой имелась вывеска, говорящая, что именно здесь находится «Сотби и Компания»; здесь же был и адрес: Нью Бонд Стрит, NN 34 и 35.

Ренделл прошел в дверь, затем через холл по напольному покрытию с вплетенными в него буквами: СОТБИ — 1844, а потом и через вторые двери. Держась за деревянный поручень перил, он стал подниматься в Новую Галерею по лестнице, покрытой зеленым ковром.

Наверху выставочные залы были заполнены людьми, как показалось, одними мужчинами. Они скучились вокруг витрин с драгоценностями, некоторые рассматривали отдельные украшения через увеличительные стекла. Здесь же находились и охранники в синих мундирах с золотым галуном, присматривающие за посетителями, ходившими повсюду со своими раскрытыми зелеными каталогами. На стенах висели картины, которые вскоре будут выставлены на аукцион. Какой-то пожилой джентльмен рассматривал редкие монеты в открытой витрине.

Ренделл выискивал взглядом кого-нибудь из служащих-женщин, но здесь таких не было. Он уже начал было подумывать, будто доктор Джеффрис ошибся относительно места работы Валери Хьюгз, но тут до него дошло, что к нему кто-то обращается.

— Могу ли я вас сопроводить? — Говорящий — средних лет, с легким акцентом кокни в голосе — был, судя по длинному серому одеянию, кем-то из местных служащих. — Я здешний швейцар. Вы хотите увидеть что-нибудь особенное?

— Нет, но мне бы хотелось кое с кем встретиться, — ответил Ренделл. — У вас здесь работает мисс Валери Хьюгз?

— Ну конечно, — лицо швейцара расплылось в улыбке. Мисс Хьюгз из Букинистического отдела, это сразу же за Главным аукционным залом. Могу ли я проводить вас?

Они прошли по аукционному залу, где стены были обиты красным войлоком, и в котором толпились кучи посетителей.

— А чем мисс Хьюгз занимается в Сотби? — поинтересовался Ренделл.

— Очень умная молодая леди. Какое-то время она была секретарем-приемщиком в Букинистическом отделе. Если кто желает продать книги, то все они проходят через такого вот приемщика. Он, в свою очередь, вызывает одного из восьми наших специалистов-букинистов, чтобы тот оценил стоимость отдельных экземпляров или коллекции в целом. За время работы мисс Хьюгз стала разбираться даже в наиболее редких книгах как самый опытный эксперт. Когда же открылась вакансия, она стала букинистом. Ну вот, сэр, это и есть Букинистический Зал.

Это был аукционный зал, размерами с выставочный, где на верхних полках стояли бюсты Диккенса, Шекспира, Вольтера и других бессмертных. Сами полки прогибались под тяжестью оправленных в переплеты книг, которые вскоре будут выставлены на продажу. В центре зала находился стол в виде буквы "U", за который во время аукциона садились самые серьезные и крупные покупатели; в открытой части стола находилось деревянное возвышение для аукционера. Параллельно возвышению стоял стол в стиле Боба Кретчита и высокий стул, на котором, как догадался Ренделл, сидел служащий, получавший деньги от удачливых покупателей.

Внимание Ренделла привлекли два пожилых джентльмена и молодая женщина, озабоченно сортирующие книги, видимо, для включения их в каталог продаж.

— Я приведу ее, — пообещал швейцар. — Как вас представить?

— Передайте, что я Стивен Ренделл, из Америки. Скажите, что я знакомый доктора Найта.

И швейцар, с развевающимися полами кителя, отправился, чтобы позвать мисс Хьюгз. Ренделл видел, как он шепчется с ней, заметил и ее недоумевающий взгляд. В конце концов она кивнула и отложила свой блокнот. Как только швейцар ушел, она направилась к Ренделлу. Тот сразу же пошел навстречу и остановился с ней возле подковообразного стола.

Валери Хьюгз была небольшого роста и довольно пухленькая. У нее были коротко стриженые светлые волосы, великоватые ей очки, миловидные губы и носик, кожа на лице была персикового оттенка.

— Мистер Ренделл? — спросила она. — Не припоминаю, что бы доктор Найт хоть когда-нибудь о вас вспоминал.

— Впервые мое имя он услышал вчера, от доктора Бернарда Джеффриса. Я только что прибыл из Нью Йорка. Я тот, кто должен был встретиться с доктором Найтом, чтобы потом работать вместе с ним в Амстердаме.

— Ох, — прижала она пальцы к губам. Ренделлу показалось, что она несколько перепугалась. — Вас прислал доктор Джеффрис?

— Нет, он и понятия не имеет, что я здесь. Просто я узнал, где вы работаете, и решил встретиться с вами. Я представился знакомым доктора Найта, потому что желал бы познакомиться с ним. Мне нужна его помощь, очень и очень сильно. Я подумал, что если мне удастся встретиться с вами, то это поможет мне рассказать о собственных планах на будущее, и как важно для меня сотрудничество мистера Найта…

— Мне очень жаль, но все это без толку, — развела девушка руками. — Мистер Найт серьезно болен.

— Тем не менее, выслушайте меня. Я уверен, что он рассказал вам про… про секретный проект. Ладно, полагаю, что смело могу назвать его — «Воскрешение Два». Он и сам узнал о нем только вчера.

— Да, кое что он мне рассказывал, — ответила девушка.

— Ну, тогда послушайте меня… — поспешно начал Ренделл. Вполголоса он начал рассказывать ей о себе и своих занятиях. Он объяснил девушке, как Уилер ввел его в свой проект. Он рассказал ей про вчерашний звонок доктора Джеффриса на корабль, о недоумении профессора во время сегодняшней встречи и всеобщем разочаровании при известии о том, что доктор Найт не может приступить к новому заданию. Ренделл говорил как мог убедительно и откровенно.

— Мисс Хьюгз, — сказал он в конце, — если доктор Найт настолько серьезно болен, как вы сами убедили в том доктора Джеффриса, то можете поверить, больше беспокоить я вас не стану. Но так ли уж сильно он болен?

Девушка глядела на Ренделла, и ее глаза за большими очками стали наполняться слезами.

— Нет, это не совсем так, — дрогнувшим голосом призналась она.

— Можете ли вы рассказать, что же случилось?

— Не могу, честное слово, не могу, мистер Ренделл. Я дала слово, а Флориан значит для меня все на свете.

— Или вы считаете, будто «Воскрешение Два» его не интересует?

— Мистер Ренделл, тут не важно, что я думаю. Если бы дело было только во мне, я бы уговорила Флориана за минуту. Ведь этот проект — то, чем он занимается, в чем может показать себя с самой лучшей стороны, что интересует его больше всего в жизни. И для него самого было бы полезным участвовать в этом деле до самого конца. Вот только я не могу сказать, что для него лучше.

— Вы можете попытаться.

Валери вытащила из нагрудного кармана платочек.

— Не знаю, не знаю, могу ли я осмелиться…

— Хорошо, давайте попробую я.

— Вы? — Могло показаться, что это предложение ее ошеломило. — Сомневаюсь, чтобы Флориан захотел встречаться с кем-либо.

— Он не желает видеть Джеффриса. Для этого у него могут иметься какие-то причины. Но я ведь пришел со стороны. Я из тех, кто доктора Найта уважает и нуждается в его сотрудничестве.

Девушка только моргала.

— Полагаю, что терять нечего, — с сомнением в голосе сказала она. — Мне и самой очень хотелось бы, чтобы Флориан поехал в Амстердам вместе с вами. Ради него же самого. — Ее личико стало решительным. — Да, — сказала она, — я постараюсь убедить его встретиться с вами. У вас есть где записать?

Ренделл вынул из бумажника свою визитную карточку и подал ее девушке вместе с позолоченной авторучкой.

Та что-то нацарапала на обратной стороне карточки и вернула ее и ручку Ренделлу.

— Это адрес Флориана в Хемпстеде — «Хемпстед Хилл Гарденз», это за Понд Стрит. Может статься, что вы лишь потратите время, но, в любом случае, подойдите к нему домой в восемь вечера. Я буду там. Если он не захочет видеть вас, что ж… будете знать, что я пробовала, но мне не повезло.

— Но, может, он все-таки захочет встретиться со мной.

— Ничего больше меня не обрадовало бы, — призналась Валери. — Ведь он и вправду необыкновенная личность, если только копнуть поглубже. Ладно, скрестим пальцы до восьми. И тут она впервые, хоть и печально, улыбнулась. — И да благослови нас Господь.

* * *

РЕНДЕЛЛ ВЫСАДИЛ РАЗДРАЖЕННУЮ ДАРЛЕНУ возле кинотеатра на Пикадилли, а сам, на том же такси отправился в показавшуюся бесконечной поездку в «Хемпстед Хилл Гарденз».

На плохо освещенной улице Ренделл высмотрел интересовавший его трехэтажный дом в викторианском стиле — из красного кирпича, с резным пряничным навесом над крылечком. Войдя в дом, он стал подниматься по общей лестнице; Ренделл догадался что здесь имеется пять или шесть квартир.

Жилище доктора Найта располагалось на второй лестничной площадке. Не обнаружив звонка, Ренделл постучал в дверь. Так как ответа не было, он постучал громче. Дверь наконец открылась, и перед Ренделлом появилась Валери Хьюгз — в блузке, юбке, туфлях на низком каблуке и совиных очках.

— Ну что, благословил нас Господь? — весело спросил Ренделл.

— Флориан согласился встретиться с вами, чуть ли не шепотом ответила ему Валери. — Но буквально на несколько минут. Идите за мной.

Ренделл поблагодарил и пошел за девушкой через затхлую гостиную, заполненную старомодной, ломаной мебелью, с кучами книг и папок с бумагами, горой наваленными на креслах, после чего они вошли в спальню.

Ренделлу пришлось адаптировать зрение к здешнему полумраку. Единственным источником света в этой келье была настольная лампа у бронзового остова кровати.

— Флориан, — услышал он голос Валери. — Это мистер Ренделл из Америки.

Она тут же отступила к стене, Ренделлу за спину, и тот смог увидать человека, полусидящего в постели и подпираемого двумя подушками. Флориан Найт, как и рассказывала Наоми Данн. был очень похож на Обри Бердслея. Эстетство и эксцентрическое поведение лишь усиливали это сходство. Он потягивал из высокого стакана, как предположил Ренделл, шерри.

— Здравствуйте, Ренделл, — произнес доктор Найт сухим, несколько высокомерным тоном. — В лице милой Валери вы почти что заимели адвоката. Но мне было всего лишь любопытно взглянуть на образчик честности, потому-то я и позволил позвать вас. Боюсь, что это ни к чему не приведет, но вы уже пришли.

— Я весьма польщен, что вы согласились на эту встречу, — со всей возможной вежливостью ответил на это Ренделл.

Доктор Найт отставил свой стакан с шерри и слабой рукой указал на стул в ногах кровати.

— Можете присесть, только не рассчитывайте на позволение оставаться здесь вечно. Думаю, что на все наши дела пяти минут будет достаточно.

— Благодарю вас, доктор Найт. — Ренделл подошел к стулу и присел на него. Только сейчас он увидал, что молодой человек на кровати носит слуховой аппарат. Он не знал, с чего начать, как пробить лед неприязненности молодого ученого, и потому начал с любезности:

— Я с прискорбием узнал о том, что вы заболели. Надеюсь, что сейчас вы чувствуете себя уже лучше.

— Я вовсе и не болел. Это была не правда. Все, что угодно, лишь бы отгородиться от нашего тщеславного и лживого приятеля — Джеффриса. А что касается чувств, то лучше я себя не чувствую. Наоборот, я чувствую себя хуже, чем когда-либо.

Ренделлу показалось, что времени на реверансы терять нечего. Надо действовать по возможности честно и прямо.

— Видите ли, доктор Найт, я не имею ни малейшего понятия, как случилось то, что вы себя так чувствуете. Я пришел со стороны. Получилось так, что я вовлечен в дело, о котором ничего не знаю. Но, что бы это ни было, надеюсь — проблему эту решить можно. Вот зачем вы мне нужны. Мне дали слишком мало времени на подготовку рекламной предпродажной кампании того, что должно стать чудесной новой Библией. Хотя сам я и родился в семье священника, но в Новом Завете или там богословии я разбираюсь не более обычного мирянина. С самого начала мне внушили, что вы единственный, способный оказать мне всю необходимую помощь. И я уверяю вас, что бы вы не имели против доктора Джеффриса, это не сможет стать помехой для нашей совместной работы в Амстердаме.

Доктор Найт восхищенно всплеснул своими тонкими руками.

— Великолепная речь, Ренделл. Но, будьте уверены, этого еще недостаточно. Можете спорить на все, что угодно, но я не разрешу втянуть себя в то, во что пытается вовлечь меня этот чертов выродок Джеффрис. Хватит ему сосать из меня кровь. Да и мне хватит раболепствовать перед этим напыщенным сукиным сыном.

Ренделлу стало ясно, что терять нечего.

— Что вы имеете против доктора Джеффриса? — спросил он.

— Ха! Да чего я только не имею против этой мерзкой свиньи! — Найт обращался куда-то за спину Ренделла. — Мы много кое-чего можем рассказать ему, правда, Валери? — Он приподнялся повыше с горькой гримасой на лице. — Вот что я имею против Джеффриса, дорогой мой. Джеффрис — это грязный и гадкий обманщик, который эксплуатировал меня все последнее время. Я чертовски устал сдувать с него пылинки, убирать после него, в то время как он лез все выше и выше. Он врал мне, Ренделл. Он профукал два года моей бесценной жизни. Такого я не могу простить никому!

— Какого такого? — не понял Ренделл. — Что он сделал…?

— Да говорите же громче, ради Бога, — закричал Найт, подкручивая свой слуховой аппарат. — Или вам не говорили, что я совсем глухой?

— Простите, — уже громче сказал Ренделл. — Я все пытаюсь выяснить, почему вы так злитесь на доктора Джеффриса. Может потому, что до вчерашнего дня он не говорил правды про работу, которую поручил вам делать?

— Ренделл, если можете, встаньте на мое место. Я понимаю, что процветающему американцу нелегко влезть в шкуру безденежного и увечного ученого-богослова. Тем не менее, попытайтесь. — Голос Найта дрожал. — Два года назад Джеффрис соблазнил меня, вынудив оставить прекрасное место в Оксфорде, выманил в этот провонявшийся бензином город, заставил жить в этом грязном доме, чтобы работать над какой-то потрясающей книгой, которую он готовил. В свою очередь, он дал мне определенные обязательства. И он их не выполнил. Тем не менее, я ему доверял и не сердился на него. Я пахал на него как раб и даже не собирался на него дуться. Просто, я люблю нашу работу, я всегда хотел ее, и всегда буду ее любить. Я выворачивался наизнанку. Но вчера я узнал, что все это было только притворством. Я выяснил, что этот человек, которому так доверял, злоупотребил моей доброй верой — сам он никогда не верил в меня и никогда мне не доверял. Впервые мне открылось, что все мои труды пошли не на то, что я думал, но на перевод нового евангелия, революционно новой Библии. И то, что со мной обошлись так неуважительно, с таким презрением — вот это меня и взбесило.

— Я хочу понять ваше состояние, доктор Найт. Тем не менее, вы упомянули о том, что любите свое дело. И если посмотреть на сделанное вами, со своей задачей вы справились великолепно — доктор Джеффрис честно отметил это, вспоминая о вас — вы проделали огромную работу для важного дела.

— Да какого там еще дела? — фыркнул Найт. — Эти долбаные папирусы и куски пергамента из Остиа Антика? Вы что, надеетесь, что я поверю в эту историю, рассказанную со слов Джеффриса?

Ренделл нахмурился.

— Находки были тщательно проверены на подлинность ведущими специалистами Европы и Ближнего Востока. И я готов воспринять…

— Да вы ни хрена в этом не понимаете, — взорвался Найт! — Вы же только любитель, дилетант. К тому же, они вам платят. И вы верите в то, во что вам сказали верить.

— Ну, не совсем так, — сопротивлялся Ренделл, пытаясь как-то сдержаться. — Даже совершенно не так. Но из того, что я видел и слышал, у меня еще не возникло поводов сомневаться или пренебрегать деятельностью «Воскрешения Два». Вы никак не сможете убедить меня, будто эта находка…

— Да ни в чем я никого не убеждаю, — перебил его Найт, — за исключением вот чего. Никто, ни один исследователь на всем свете не знает про исторического Иисуса Христа, про его страну и время больше меня — ни Джеффрис, ни Собриер, ни Траутманн, ни Риккарди. Я утверждаю, что никто, кроме меня, Флориана Найта, не заслуживает того, чтобы возглавить этот проект. Пока я не увижу их прибацанные находки своими глазами, пока не обследую до такой степени, что сам буду удовлетворен, я их не смогу воспринимать. Сейчас же это лишь сплетни и слухи.

— Хорошо, присоединяйтесь ко мне и проверьте их в Амстердаме, — предложил Ренделл.

— Слишком поздно, — ответил тот. — Слишком поздно. Побледневший и изнуренный Найт откинулся на подушки. — Извините, Ренделл. Против вас лично я ничего не имею. Тем не менее, я не собираюсь становиться консультантом «Воскрешения Два». Не такой уж я мазохист и самоубийца. — Он провел слабой рукой по лбу. — Валери, я снова весь в поту и чувствую себя совсем паршиво…

Девушка тут же приблизилась к кровати.

— Флориан, ты сам себя загнал. Тебе надо принять успокоительное и отдохнуть. Позволь мне провести мистера Ренделла. Я быстро.

Поблагодарив Флориана Найта за встречу, но испытывая отвращение от того, что его не послушались, Ренделл последовал за Валери Хьюгз до входной двери.

Недовольный и расстроенный он вышел в коридор и начал спускаться по лестнице, как вдруг заметил, что Валери идет за ним.

— Подождите меня в «Робуке», — быстро шепнула она. Это такой наш кабачок, пивная на углу Понд Стрит. Это займет минут двадцать вашего времени, самое большее. Я… мне кажется, есть кое-что, о чем лучше всего рассказать только вам.

* * *

В БЕЗ ЧЕТВЕРТИ ДЕСЯТЬ Ренделл все еще ждал.

Он сидел на деревянной лавке под стенкой, неподалеку от входной стеклянной двери. Хотя он и не испытывал голода, но заказал для себя пирог с телятиной и ветчиной, чтобы заполнить, скорее, время, чем желудок. Он уже съел сваренные вкрутую яйца, мясную начинку и объел поджаристую корочку.

Ренделл лениво наблюдал за одной из двух женщин, которые обслуживали бар в «Робуке» — той, что помоложе — как она наливает пиво в кружку из крана, над которым красовалась табличка «Дабл Даймонд», ожидает, пока осядет пена, а потом уже наполняет кружку до краев. После этого барменша передвинула кружку единственному посетителю у стойки — пожилому мужчине в рабочей одежде, жующему горячую колбаску.

В голове Ренделла все еще вертелись слова, сказанные Валери за порогом квартиры Флориана: Есть кое-что, о чем лучше всего рассказать только вам.

Так что же она хотела рассказать?

А еще его интересовало, что же смогло ее так задержать?

И в этот миг он услышал, как открылась входная дверь заведения. Перед ним была Валери. Ренделл вскочил на ноги и предложил ей место. сам же устроился напротив.

— Вы уж простите, — начала извиняться девушка. — Надо было подождать, пока он не заснет.

— Не хотите чего-нибудь съесть или выпить?

— Разве что пива, но только, если и вы выпьете со мной.

— Ну конечно, с удовольствием выпью кружечку.

Валери дала знак барменше постарше:

— "Два «Черрингтона», большую и маленькую.

— Прошу прощения, если доктор Найт разволновался из-за меня, — начал извиняться Ренделл.

— О, вчера ночью и почти весь день до вашего прихода ему было гораздо хуже. Я так рада, что вы говорили с ним совершенно честно. Я слышала каждое слово. И вот почему мне захотелось поговорить с вами отдельно.

— Валери, вы упоминали о том, что хотите мне что-то рассказать.

— Это так.

Они подождали, пока барменша не обслужит их. Перед Ренделлом поставили большую кружку бочкового пива. Валери сразу же отпила из своего бокала, потом отставила его.

— Вы не заметили ничего любопытного в том, что рассказывал вам Флориан?

— Заметил, — ответил Ренделл, — и много думал над этим, пока ожидал вас. Он говорил про обязательства, которые доктор Джеффрис давал ему, но не выполнил. Он же говорил о том, что не собирается присоединяться к «Воскрешению Два», потому что сам он не мазохист и не самоубийца, что бы это ни значило. Еще он говорил, что его подставили, что ему не доверяли, хотя сам я не могу поверить, будто он разъярился настолько, что собрался отказаться от сделанного ему предложения только лишь по причине уязвленного самолюбия. Я чувствовал тогда, и чувствую сейчас, что за этим всем стоит нечто большее.

— Вы совершенно правы, — без обиняков сказала Валери. За всем этим стоит гораздо большее, и если вы пообещаете мне не распространяться, я скажу, что именно.

— Обещаю, что никому не расскажу.

— Прекрасно. У меня мало времени. Надо приглядеть за Флорианом, да и самой поспать. То, что я собираюсь вам рассказать, будет сделано ради его же добра, ради его будущего. У меня нет чувства, что я предаю Флориана.

— Даю вам слово, — заверил ее Ренделл. — Все останется между нами.

Пухленькое личико Валери сделалось серьезным, такой же стала и ее речь.

— Мистер Ренделл, глухота Флориана намного сильнее, чем он сам делает вид. Слуховой аппарат помогает ему общаться, но он не совсем эффективен. Флориан держится лишь потому, что научился читать по губам, и может делать лишь то, в чем уверен. И я действительно верю в его гениальность. Тем не менее, насколько известно, обе зоны его среднего уха еще в детстве были повреждены инфекционным заболеванием. Единственная возможность сохранить ему слух — это хирургическое вмешательство и трансплатация, и не одна операция, а несколько. Подобное хирургическое вмешательство называется тимпанопластией.

— Но восстановится ли слух в полной мере?

— Его отолог считает, что так. Хирургическое лечение, целая серия стоит дорого. Единственный хирург, делающий подобные операции, живет в Швейцарии. Понятное дело, что стоимость лечения намного превышает финансовые возможности Флориана. Он и так всю жизнь рвет жилы. Вдобавок ко всему, он еще содержит свою мать-вдову. Она живет в Манчестере и полностью зависит от тех денег, которые он присылает. Я предлагала свою помощь — конечно же, этого мало, но все, что могу — только Флориан слишком горд, чтобы принять ее. Вы видели, в каких условиях он живет. Его трехкомнатная конура стоит ему восемь фунтов в неделю. А ведь ему нужна еще и машина — какая угодно, любая — но он не может себе ее позволить. Несмотря на свой блестящий ум, должность преподавателя и всю ценность для доктора Джеффриса, Флориан зарабатывает всего лишь три тысячи фунтов в год. Вы же понимаете, что этого совсем недостаточно. Тем не менее, Флориан пытается заработать больше, но его глухота ему в этом мешает. Мешают ему не только нынешние физические проблемы, но еще и психологические. Увечность Флориана приводит его в отчаяние. Поэтому, главная цель для него — заработать побольше денег на лечение. А уже после выздоровления он готов… жениться на мне и завести семью. Понимаете?

— Да, понимаю.

— Единственной его большой надеждой было то, что его руководитель, доктор Джеффрис, после достижения семидесяти лет подаст в отставку, и это бы дало Флориану возможность занять пост профессора Королевской кафедры древнееврейского языка. До какого-то времени это были только надежды, но два года назад именно это Флориану и пообещали. Доктор Джеффрис заверил, что если Флориан станет его «ридером» в Британском Музее, то он будет вознагражден, и наградой будет уход Джеффриса со своего поста и рекомендация, благодаря которой Флориан займет его место. Понятно, что подобное повышение означало бы и увеличение жалования, достаточное как для операционного лечения, так и для последующей женитьбы. Прекрасно понимая это, Флориан без особых возражений принял предложение Джеффриса о переезде в Лондон. Только довольно скоро до Флориана дошли слухи — из верных источников — будто Джеффрис раздумал уходить в отставку. Причиной были его личные политические амбиции. Если верить тому, что услышал Флориан, то Джеффриса пророчили в председатели Мирового Совета Церквей в Женеве. И вот, ради укрепления собственной кандидатуры, Джеффрис решил как можно дольше держать за собой свое кресло в Оксфорде.

— В качестве витрины?

— Вот именно. Бедный Флориан был совершенно сбит с толку. Только подобные слухи он никак не мог проверить и все-таки надеялся, что доктор Джеффрис сдержит свое обещание. Но, понимая, что надеяться лишь на это нельзя, Флориан стал разрабатывать и другие планы заработать деньги. Он решил написать и опубликовать новую биографию Иисуса Христа, основанную на всем том, что известно о нем сегодня — по евангелиям, языческим источникам, рассуждениям теологов — равно как и на собственных, оригинальных выводах, сделанных самим Флорианом. И таким вот образом, уже два года, утром и днем работая на Джеффриса — каждый вечер, чуть ли не до полуночи, все выходные дни, праздники, каникулы Флориан проводил собственные изыскания и писал свою книгу. Книгу-чудо, которую он сам назвал «Христос Очевидный». Несколько месяцев назад Флориан показал несколько отрывков из своей книги одному из ведущих английских издателей. Тот был весьма заинтересован. Он согласился подписать с Флорианом договор и даже дать необычно крупный аванс — его было достаточно для проведения операций и даже для свадьбы — но только после предоставления полного текста. Так вот, Флориан уже дописал книгу и стал наводить окончательный глянец. Он планировал где-то через пару месяцев передать рукопись в издательство, подписать контракт и уже не заботиться о будущем. Не могу даже передать, каким счастливым он был… до вчерашнего дня…

— Вы имеете в виду, пока Джеффрис не сообщил ему…

— Пока Джеффрис не раскрыл ему тайну находки в Остиа Антика, и не сообщил, что Международный Новый Завет уже печатается, пока не представил ему доселе неведомые факты из жизни Христа, которые вскоре сделаются достоянием всего человечества. Флориана будто кувалдой по голове ударили. Он был совершенно разбит, в совершеннейшей отключке. Всю свою энергию он вложил в «Христа Очевидного», ведь эта книга была его мечтой и надеждой. Теперь же, по причине новых открытий, выхода новой Библии, написанная Флорианом подробнейшая и точнейшая биография Христа сделалась никому не нужной, ее просто невозможно было бы опубликовать. Самым горьким для него было то, что если бы обо всех этих находках ему сообщили два года назад, он бы не растрачивал своей энергии и надежд понапрасну. Хуже того, он понял, что доктор Джеффрис, ничего ему не сказав, воспользовался им для исследований и перевода того самого материала, который и уничтожил его собственную книгу и его будущее. Теперь-то вы можете представить, что произошло с Флорианом вчера, и понять, отчего он не хотел встречаться с вами, почему с такой горечью отзывался о работе в Амстердаме.

Стивен Ренделл сидел, уставившись на свою кружку.

— Все случившееся ужасно и чудовищно, — сказал он наконец. — Даже не могу сказать, как мне стыдно перед доктором Найтом. Если бы нечто подобное произошло со мной, честное слово, я бы подумывал о самоубийстве.

— В том-то и дело, что он покушался на это, — сгоряча сболтнула Валери. — Я… я не собиралась говорить вам об этом, но… впрочем, какая теперь разница. Он настолько паршиво чувствовал себя вчера от отчаяния, что после того, как ушел от доктора Джеффриса и вернулся домой, то заглотил упаковку, а то и две, снотворных таблеток и свалился на кровать, чтобы умереть. По счастью, получилось так, что еще раньше я обещала прийти и приготовить ужин. Ключ у меня был свой, я вошла и обнаружила его валяющимся без чувств. Тут я заметила пустой флакон и сразу же позвонила врачу своей матери — это он принимал роды, когда я появилась на свет. Мне было известно, где он находился, и он тут же приехал и спас Флориана. Слава Богу! Всю ночь Флориану было чрезвычайно плохо, но днем стало уже получше.

Поддавшись какому-то импульсу, Ренделл придвинулся к девушке и накрыл ее руку своей.

— Честное слово, Валери, я и передать не могу, как паршиво себя чувствую, узнав все это.

— Я понимаю, что вы испытываете сейчас, — кивнула девушка. — Вы очень порядочный человек.

— И мне весьма жаль, что я побеспокоил его сегодня. Я не могу осуждать доктора Найта за его нежелание не иметь ничего общего с нашим проектом.

— А вот тут, мистер Ренделл, вы не правы, — с неожиданным воодушевлением заявила Валери. — Если бы вы не пришли сегодня вечером, то и я не пришла бы сюда, чтобы рассказать о том, что еще хочу рассказать. Понимаете, я верю, что сейчас самое время Флориану отвлечься, заняться каким-то делом, чтобы отдаться работе полностью. Мне кажется, он должен — обязательно должен — принять участие в деятельности «Воскрешения Два». Перед тем как вы пришли к нам, мне уже казалось, что никаких шансов для этого не представится. Но, когда вы изложили суть дела, я проследила за лицом Флориана, услышала все то, что он сказал. А ведь я знаю каждый нюанс его голоса. Я знаю его настолько близко, что, какими бы словами он что-либо не говорил, мне известно, что он чувствует на самом деле. Я слышала, как он сказал, что не отвергает полностью находок из Остиа Антика. Еще я слышала его слова о том, что он поверит в эти открытия только тогда, когда сможет увидать их лично. Я знаю Флориана, и мне известны признаки того, когда он просто пререкается и бузит, а когда к нему возвращается охота к жизни. Так вот, все эти признаки присутствовали. Однако, он был слишком зол, чтобы самому согласиться с этим.

— То есть, вы хотите сказать…

Валери одарила Ренделла своей редко появляющейся у нее на лице, печальной улыбкой.

— Я хочу сказать, что Флориан полностью доверяет мне и делится со мной всеми своими мыслями. Я могу повлиять на него, чтобы он делал практически все, что нужно мне. Так вот, я хочу, чтобы он сотрудничал с вами в «Воскрешении Два». И я верю, что, несмотря на всю свою гордость, он и сам желает того же. Я могу дать вам почти полную гарантию того, что он хочет того же. Но будет это, скажем, через неделю. Она будет нужна ему, чтобы встать на ноги. А уже после выздоровления он будет с вами — озлобленный, непрощающий, сопротивляющийся — но обожающий свое дело и делающий все, что только будет вам нужно. Он присоединится к вашей команде, даю вам слово. Спасибо вам за терпение… и… за пиво. Ну а теперь… будет лучше, если я уже побегу.

* * *

Уже значительно позже — найдя в Хемпстеде такси и напомнив себе, что следует позвонить Джеффрису и сообщить о том, что проблема с переводчиком-консультантом успешно решена — Ренделл раскрыл вечерний выпуск «Лондон Дэйли Курьер».

На первой странице его внимание привлек громадный заголовок:


МАРТИН ДЕ ФРООМ СОМНЕВАЕТСЯ В НЕОЖИДАННЫХ НОВОЗАВЕТНЫХ ОТКРЫТИЯХ


“НАМ НЕ НУЖНА ДРУГАЯ БИБЛИЯ”


ОН НАЗЫВАЕТ НОВЫЙ ПРОЕКТ «БЕСПОЛЕЗНЫМ И НЕУМЕСТНЫМ»


Под заметкой было написано, что она передана из Амстердама. Подзаголовок статьи гласил:


Эксклюзивный материал от нашего постоянного корреспондента Седрика ПЛАММЕРА. Первая из трех частей.


«Вот тебе и секретность», — подумал Ренделл.

Затаив дыхание, он просмотрел статью при слабом свете фонаря в салоне такси.

Пламмер сделал свое эксклюзивное интервью, переговорив с весьма популярным, революционно настроенным деятелем протестантской церкви, проживающим в Амстердаме преподобным Мартином де Фроомом. Знаменитый священник утверждал, что получил некую засекреченную информацию, говорящую о том, что готовится свежайший перевод Нового Завета, основанный на недавно сделанном археологическом открытии. Вскоре этот Новый Завет будет представлен публике международным синдикатом ведущих издателей, которые, тем самым, поддерживают самые застойные и ортодоксальные элементы системы разлагающейся мировой церкви.

«Нам не нужен еще один Новый Завет, чтобы религия была уместной в нашем меняющемся мире», — рассуждал де Фроом. — «Нам необходимы радикальные реформы в самой религии и церкви, которые бы преобразили духовенство, равно как и новые интерпретации Писаний, для того, чтобы религия вновь обрела какой-то смысл. В наше нелегкое время, чтобы иметь действительную ценность для человечества, вера требует чего-то большего, чем просто новые Библии, новые переводы, новые комментарии — пусть даже и сделанные на основе новейших археологических открытий. Вера требует рождения нового поколения Божьих Людей, которые бы сотрудничали совместно с остальными представителями человечества на этой земле. Так что давайте проигнорируем или даже объявим бойкот этой продолжающейся коммерциализации нашей Веры. Не нужна нам еще одна бесполезная и неуместная Святая Книга. Вместо этого, следуйте лучше посланию символического Иисуса, которое и так ведомо повсюду».

А далее шло еще и еще, все в таком же стиле.

Но нигде в статье не приводилось ни одного конкретного факта, никаких упоминаний про Остиа Антика, ни единого слова про «Воскрешение Два», ни разу не упоминался и Международный Новый Завет.

У преподобного Мартина де Фроома имелись только слухи, но, в то же время, статья эта была открытым объявлением войны церковному истэблишменту.

Ренделл сложил газету. Выходит, Уилер не преувеличивал необходимость службы безопасности. С теми силами, которые уже стоят за де Фроомом, будущий проект подвергался опасности. И сам будучи участником проекта, Ренделл почувствовал себя не в своей тарелке.

А потом новая мысль заставила его разволноваться еще сильнее.

Только что он решил привлечь для совместной работы в Амстердаме обозленного молодого человека по имени Флориан Найт. Если Мартин де Фроом был откровенным и открытым врагом «Воскрешения Два», то в лице Найта преподобный мог найти человека, ненавидящего «Международный Новый Завет» даже сильнее, чем он сам.

И еще. Пока что де Фроом еще не проник за границы внутренней защиты проекта. Но, если доктор Найт будет находиться в Амстердаме, радикальный реформист в любую минуту может обрести в его лице собственного Троянского коня.

Ренделл усиленно размышлял, что же ему следует делать.

В конце концов, он решил выжидать, следить и попытаться понять самому, останется ли Троянский конь пустой оболочкой или же сделается орудием разрушения того, что казалось Ренделлу его последней надеждой на свете.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СИДЯ НА СВОЕМ БОКОВОМ КРЕСЛЕ в реактивном лайнере KLM Dutch, Ренделл вовремя успел перегнуться через сидящую рядом с ним Дарлену, чтобы ухватить пробегающий далеко внизу образ голландской столицы. Амстердам представился ему ржаво-серой шахматной доской не правильной формы с площадями, занятыми остроконечными башнями и похожими на ваньку-встаньку домами, шахматной доской, где границы между клетками были отмечены блестящими линиями старинных городских каналов.

Как-то раз, в давние-давние времена, еще с Барбарой, Ренделл уже бывал в Амстердаме — всего пару дней — и осматривал его по кем-то установленному стандарту, без должного терпения: самая главная площадь, которую называли Дам; торговый квартал Кальверстраат, дом Рембрандта и картины Ван Гога в «Стеделийк Мусеум».

И теперь, сидя в своем кресле, Ренделл высматривал, что же может ждать его в это новое возвращение, обещающее ему новую жизнь. Даже чувство давящей, томительной угрозы, испытанное им по прочтении вчерашней лондонской газеты — интервью, сделанного неким Пламмером с внушающим страх преподобным Мартином де Фроомом — прибавляло к прибытию в этот город оттенок неуверенности и скрытой опасности, но вместе с тем — и возбуждения. На пространствах проплывающей внизу шахматной доски втайне друг от друга действовали две антагонистичные силы, одна против другой: правоверные легионы «Воскрешения Два», собранные для того, чтобы спасти и укрепить существующую веру, и революционер по имени де Фроом, желающий исподтишка убить живого Иисуса Христа и свергнуть с пьедестала существующую почти два тысячелетия церковь.

Ренделл внутренне посмеялся над собой за то, что вот так просто разделил все на черное и белое, на дурное и доброе. Но, тем не менее, он решил оставаться лояльным к собственному клиенту, как поступал всегда.

Ему было интересно, читали ли Уилер и все остальные статью Пламмера на первой полосе, и какова была их реакция. Размышлял он и про то, стоит ли упоминать об этом интервью, когда Уилер встретит их в аэропорту Схипхол. Но потом решил, что нечего терять время. Понятно, что все они про статью Пламмера уже знали.

Через пять минут их самолет плавно коснулся посадочной полосы, прокатил к площадке у самого здания аэровокзала, и Ренделл с Дарленой вышли через крытый передвижной трап. Стоя на движущейся дорожке, они преодолели расстояние длиной в три футбольных поля и попали на пост таможенного контроля. Желтое стеклянное табло, управляемое итальянским компьютером «Solari 5», направило Ренделла к площадке выдачи багажа, к этому времени уже прибывшего туда на ленте транспортера. К Ренделлу и Дарлене подошел голландский таможенник.

— Американцы?

Он посмотрел на их декларацию.

— О, мистер Ренделл. Нам сообщили, чтобы мы вас ждали. Прошу вас, проходите.

Когда они уже шли за носильщиком, Дарлена облегченно вздохнула:

— Я так боялась, что у меня отберут лишние сигареты.

Попав в зал прибытия, Ренделл тут же запутался. Ему показалось, что он очутился в стеклянной клетке, вращающейся в такой же стеклянной клетке, только побольше размерами.

Дарлена потянула его за рукав спортивного пиджака.

— Может следовало бы поменять деньги? — показала она на банкоматы.

— Уилер сам позаботится об этом, — ответил на это Ренделл. — Только вот, черт подери, где он сам? — Он махнул круглолицей девушке, служащей компании KLM, одетой в темно-синюю униформу и белые перчатки. — Где мы сможем найти наших приятелей, которые приехали нас встречать?

Та указала на ближайшую из четырех дверей в стеклянной стене, уводящих из зоны прибытия.

Уилер, большой и шумный, уже мчался к ним навстречу.

— Добро пожаловать в Амстердам! — приветствовал он их. Затем, чуть понизив голос, он сообщил:

— Я хочу представить вас президенту нашего издательского комитета, главному человеку в «Воскрешении Два», видному религиозному издателю из Мюнхена… Он сам настоял на этой встрече…

Только сейчас Ренделл отметил присутствие другого мужчины, рядом с которым Уилер терял свою значительность, благородного вида джентльмена шести футов и четырех дюймов роста. Тот поднял шляпу, открывая свои седые шелковистые волосы на круглой голове. На его лице выделялись живые глаза за очками без оправы, остроконечный нос и крупные желтые зубы.

— Доктор Эмиль Дейчхардт, — объявил Уилер, представив Ренделла и Дарлену Николсон.

Доктор Дейчхардт сделал вид, что целует руку Дарлены, не касаясь ее губами, стиснул своими костлявыми пальцами руку Ренделла и сказал на несколько лающем, но правильном английском:

— Мы рады, что теперь вы здесь и с нами. С вашим прибытием, мистер Ренделл, наш коллектив обрел законченность. Теперь мы сможем направить все наши многолетние усилия самым эффективным путем, чтобы о них смог узнать весь мир. Да, мистер Ренделл, ваша репутация вас опережает.

Уилер повел всех к выходу.

— Не станем терять времени, — сообщил он на ходу. Сейчас мы подвезем вас прямо в «Амстель», самую лучшую гостиницу Амстердама, где останавливается большинство знаменитостей. Как только вы разместите вещи, мы хотим тут же видеть вас в своей штаб-квартире. Нам хочется, чтобы вы сразу же узнали круг здешних своих обязанностей и встретились кое с кем из наших ведущих сотрудников. После этого — в час дня, правильно, Эмиль? — вы пообедаете со всеми пятью членами издательского комитета, плюс с их советниками-богословами. Там будут все, за исключением доктора Джеффриса, который приедет через пару дней. Да-а, эта ваша телеграмма вызвала самую настоящую сенсацию — вы практически убедили Флориана Найта сотрудничать с нами. Чуть попозже вы обязательно должны рассказать, как вам это удалось. Получается, что вы настоящий коммерсант, разве не так? Ага, а вот и наша машина.

Их ждала громадная корзина цветов и блестящий «Мерседес — Бенц». Шофер — голландец открыл обе двери. Ренделл с Дарленой устроились на заднем сидении. К ним присоединился доктор Дейчхардт. Уилер сел спереди. Они оставили за собой высоченную башню радарного контроля аэропорта Шипхол, проехали мимо непонятной черной статуи в стиле «модерн», затем, преодолев ярко освещенный туннель, влились в шоссе, ведущее к Амстердаму. Разговоры в машине были необязательные, в основном между Уилером и Дейчхардтом, и касались они издательских планов, иногда они же предлагали Дарлене на что-то посмотреть. Ренделл практически не слышал их. Он предпочел внутренне собраться, накопить энергию, пока не уйдет чувство отстраненности, чуждости от новых мест и незнакомых людей, всегда охватывающего его в первый день приезда на новое место. Поездка до города заняла не более получаса. День был теплый, окрестности и дома купались в ярком солнце. Вдали показалось здание завода IBM, сразу же после этого они съехали с автострады, и за окошками автомобиля замелькали таблички с названиями улиц: Йоганн Хуицингалаан, Постесвег, Марникстраат, затем поворот на переполненном перекрестке — Розенграхт.

Ренделл услышал, как Дейчхардт растолковывает Дарлене:

— Неподалеку отсюда находится дом Анны Франк. А вот этот канал протекает на тринадцать футов выше уровня аэропорта. Вы наверное не знаете, что аэропорт — да что там он, большая часть города — находится ниже уровня моря. Да, эти голландцы — самые трудолюбивые люди в мире. Это Розенграхт — gracht означает «канал», ну, и чтобы вы знали, straat и weg означают «улица»; есть еще plein, уже более знакомое слово это площадь или, если пожелаете, плаза — так что Торбекеплейн означает всего лишь «Площадь Сумок». Bitte, видите вот этот трамвай перед нами? Видите красный ящик сзади вагона?

Ренделл присмотрелся и увидал ползущий по улице небольшой вагончик кремового цвета.

— Так вот, это почтовый ящик, — продолжил Дейчхардт. Амстердамцы предпочитают иметь свои почтовые ящики на трамваях. интересно придумано, правда?

Мерседес завернул, и они поехали вдоль Принсенграхт, а вскоре после того — вдоль реки Амстель. Ренделл во все глаза глядел на плывущие по каналу покрытые стеклянными панелями баржи с низкой осадкой, на голландцев, что заполнили улицу со своими велосипедами и мотороллерами, на их малолитражные автомобильчики — в основном местного производства: DAF, фиаты и рено. Ренделлу казалось, что сам бы он чувствовал себя в таком автомобиле будто в консервной банке. Он глядел на крепкие дома из кирпича, мимо которых они проезжали. Все было так, как будто раньше ничего из этого он не видал.

Они переехали через миниатюрный мостик, машина замедлила ход, и шофер свернул к тротуару.

— Ну вот, мы и приехали, — отозвался с переднего сидения Уилер. — улица Профессора Тульпплейна, номер один. Это адрес. Саму гостиницу — «Амстель» — сунули в глухой тупик. Одно из чудеснейших местечек во всей Европе. Само здание построено в прошлом веке. Очень элегантное. Когда королева Юлиана и принц Бернхардт праздновали свою серебряную свадьбу с участием королевских семейств со всей Европы, торжества они проводили именно здесь, в «Амстеле». Ну а у нас для вас сюрприз. Мы с доктором Дейчхардтом сняли для вас здесь самый лучший номер — королевские апартаменты. Сама королева — если возникает такая необходимость — пользуется только ими. По сравнению с вами мы с доктором Дейчхардтом живем в помещениях для прислуги.

— Спасибо, но, может, не следовало бы… — смутился Ренделл.

— Понятное дело, что мы вовсе не альтруисты. Или это не так, а, Эмиль? — Уилер нарочно подмигнул Дейчхардту, а потом снова повернулся к Ренделлу. — В нашей жертвенности имеется своеобразная цель и направленность. С этого момента для нас важно только одно — наша главная цель требует абсолютной секретности. И эта же цель требует, чтобы ты готовил самую грандиозную рекламную кампанию, которую только знала история. Мы рассчитываем на то, что когда наступит момент выпускать нашу новость в широкий свет, вам придется, сообщая о ней, встречаться с сотнями представителей международной прессы и телевидения. И мы желаем, чтобы все это происходило так, будто все они особы королевских кровей, равно как и ты сам. Поэтому встреча с тобой в таком вот шикарном окружении подействует на них весьма впечатляюще. Потому-то мы и размещаем тебя в королевских номерах — в десятом, одиннадцатом и двенадцатом. Мисс Николсон будет жить в соседнем номере. К тому же мы надеемся на то, что проживание здесь поможет тебе войти в самое творческое состояние, чтобы работа пошла как по маслу.

— Сделаю все, что смогу, — пообещал Ренделл.

Выходили они перед каменными ступенями, колоннами и вращающейся дверью «Амстеля». Швейцар придержал заднюю дверцу автомобиля, водитель выставил багаж на тротуар.

Ренделл вышел из лимузина и помог выбраться Дарлене. В это время его подозвал Уилер. Ренделл склонился к открытой дверце. — Мы уже зарегистрировали вас, — сообщил ему Уилер. Можешь забрать у администратора почту, которую переправили для тебя сюда, но никакой местной корреспонденции быть не должно. Если не считать таможни в аэропорту, которую мы предупредили, что ожидаем очень важного для нас человека, о твоем пребывании в Амстердаме не знает больше никто. Никто, не связанный с «Воскрешением Два», и большинство гостиничного персонала не знает, да и не должно знать, что ты здесь и каким-то образом связан с нами. Это жизненно важно. Если же это каким-то образом проникнет наружу, то кое-какие личности могут припрятать кое-что у тебя в номере, поставить жучок на твой телефон, подкупить обслугу — чтобы вытянуть из тебя все возможное. В качестве нашего рупора ты получаешься самым уязвимым из всех нас. Крепко запомни это и скажи своей… своей секретарше…

— Она ничего не знает, — успокоил его Ренделл. — А что касается предусмотрительности, то я вообще человек-невидимка.

— Сможешь уложиться в сорок пять минут? — спросил его Уилер. — Мы пришлем за вами машину. Знаешь что, перед тем, как будешь готов выйти, позвони-ка мне. А я буду ждать тебя в «Краснапольском». Сегодня нам предстоит еще целая куча дел.

Ренделл проследил, как мерседес, не спеша, объехал по кругу — в его центре парковались такси и машины постояльцев «Амстеля» — и исчез из виду. Дарлена вместе с посыльным уже зашла вовнутрь. Ренделл поспешил за ними.

Зайдя в фойе, он приостановился, чтобы проникнуться обстановкой. Сразу же за покрывавшим мраморный пол восточным ковром была чудесная лестница с дорожкой коричневого цвета, ведущая к номерам, затем она раздваивалась и вела на балкон, хорошо видный отсюда, снизу. Справа от лестничной площадки стояли два носильщика с багажом, рядом с ними, за решеткой, Дарлена рассматривала лежащие в подсвеченной витрине сумочки. Сразу же слева от Ренделла находилась стойка администратора и примыкавшая к нему стойка кассира, где можно было поменять доллары на гульдены или послать телеграмму.

Ренделл направился к администратору.

— Меня зовут Стивен Ренделл, — представился он. — Насколько я понял, меня уже зарегистрировали…

Чиновник склонил голову в полупоклоне.

— Все правильно, мистер Ренделл. Ваша почта у нас.

Он передал Ренделлу целую пачку конвертов. Тот перебрал их. Все деловые, все из «Ренделл Ассошиэйтс» из Нью Йорка — от Ванды Смит, Джо Хокинса и один конверт от Тэда Кроуфорда, довольно толстый — явно черновик договора с «Космос Энтерпрайсез».

Ренделл уже уходил, как вдруг администратор позвал его:

— Простите, мистер Ренделл, чуть было не упустил. Вам тут оставили записку…

— Записку? — Ренделл был заинтригован. Недавние слова Уилера все еще звучали у него в ушах: "Никаких местных писем быть не должно… Никто не знает, что ты здесь.

— Некий джентльмен оставил это где-то час назад. Он ожидает вас в баре.

И администратор подал Ренделлу записку на визитной карточке. Тот поглядел на тонкие рельефные буквы. В центре карточки находилось имя: СЕДРИК ПЛАММЕР, ЭСКВ. Внизу слева: ЛОНДОН. Справа, фиолетовыми чернилами, написано одно слово: Переверните.

Ренделл перевернул карточку. Очень аккуратным почерком, теми же фиолетовыми чернилами, было написано:

Уважаемый мистер Ренделл. Мои поздравления. Удачи в «Воскрешении Два». Им очень нужен специалист по рекламным кампаниям и связям с прессой. Подойдите, пожалуйста, в бар, чтобы коротко оговорить весьма неотложные вопросы. Пламмер.

Пламмер!

Потрясенный Ренделл сунул карточку себе в карман. Он четко представил себе — как это было вчера вечером — первую страницу «Лондон Дейли Курьер». Эксклюзивный материал от нашего постоянного корреспондента, Седрика Пламмера, 12 июня, Амстердам. Касающееся слухов о новой Библии интервью с преподобным Мартином де Фроомом.

Откуда, черт подери, Пламмер узнал, что он сегодня прибыл в Амстердам? И эта записка, кое-что, чего не было во вчерашней статье, закодированное наименование «Воскрешение Два»?

Ренделл гордился собственным хладнокровием, но сейчас он испытал состояние панического страха. Все его инстинкты самосохранения вопили, что надо немедленно позвонить Уилеру. Но тот еще не прибыл в штаб-квартиру. Затем инстинкт подсказал Ренделлу усомниться в безопасности и изолированности его апартаментов. И в то же время он знал, что вечно укрываться в них не будет.

Потом он начал успокаиваться. Раз там был враг, значит, следует встретиться с ним во всеоружии. Если появится возможность, следует ею воспользоваться. Предупрежденный — наполовину победивший. Опять же, было весьма любопытно увидать и узнать врага в лицо.

Он поспешил к Дарлене.

— Милая, тут такое дело, что мне нужно на минутку заскочить в бар, кое с кем встретиться. По делу. А ты поднимайся, распаковывай вещи. Я мигом.

Она начала было протестовать, затем, улыбнувшись, подчинилась и, сопровождаемая носильщиками со всеми чемоданами, направилась к лифту. Ренделл же возвратился к стойке администратора.

— Где у вас тут бар? — спросил он.

Администратор направил его влево через фойе, прибавив:

— Этот джентльмен носит бутоньерку.

Ренделл направился в сторону бара и вошел вовнутрь. Это было просторное помещение со стеной из стекла. За ней был виден расположенный внизу ресторан на открытом воздухе, где несколько пар на солнышке доедали свой поздний завтрак. Прямо перед собой, глядя сквозь ту же стеклянную стенку, Ренделл мог видеть часть канала, по которому медленно проплывала баржа. Стойка бара находилась прямо возле входа. Верхнюю ее часть частично прикрывала заросшая виноградом решетка, нижняя часть была покрыта декоративной плетенкой, на которой располагались стопки. Ренделл обошел стойку. Бармен, жизнерадостный голландец, протирал стаканы, напевая про себя.

Ренделл осмотрел помещение. В этот ранний час здесь было всего два посетителя. Один из них потягивал апельсиновый сок и перелистывал путеводитель Бедеккера. А в дальнем конце, у занавешенного окна, на стуле, обитом голубой тканью, сидел моложавый мужчина в дорогом костюме. В лацкане его пиджака был цветок. Враг!

Ренделл направился к нему.

Его неприятель был настоящим денди.

У Седрика Пламмера были редеющие, матовые волосы, зачесанные таким образом, чтобы прикрыть лысеющую макушку. Над костистым носом располагались маленькие, похожие на бусинки глазки хорька. На щеках у него были ямочки, имелась и небольшая ван-дейковская бородка. Кожа на лице имела устрично-бледный оттенок. На нем был консервативного покроя костюм в тонкую полоску; темно-бордовый галстук украшала булавка с драгоценным камнем. На пальце руки был перстень с громадной бирюзовой печаткой. Совершенно не погож на тертого журналюгу с Флит Стрит, подумалось Ренделлу.

Уловив взгляд Ренделла, собственный корреспондент «Курьера» отложил газету, которую читал перед тем, и поднялся навстречу.

— Для меня большая честь, мистер Ренделл, — произнес он писклявым голосом и механически улыбнулся, обнажив торчащие зубы. — Присаживайтесь, будьте добры. Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Сам я чертовски нуждаюсь в хорошей порции «Кровавой Мэри», а что хотите вы?

— Нет, спасибо, — отрезал Ренделл. Он присел на ближайший стул, а Пламмер устроился напротив. — У меня буквально минутка, — сообщил Ренделл. — Я только-только прибыл.

— Знаю. Но то, что я собираюсь обсудить с вами, займет гораздо больше минуты, уж поверьте. Вы прочитали мою записку?

— Прочитал, — все так же резко ответил Ренделл. — Потому и пришел.

— Отлично, — расплылся в улыбке Пламмер. — Великолепно. — Я знал, что вы приезжаете сегодня, знал, что отель «Краснапольский» поручил вам заниматься рекламой, знал, что вы будете работать в «Воскрешении Два» — все это было необходимо, чтобы пробудить ваше любопытство и добиться вашего расположения. И я наслаждаюсь тем, что сделал.

Ренделлу этот человек решительно не нравился.

— Ладно, чего вы хотите?

— Вашего сотрудничества, — ответил Пламмер.

— Как это?

— Мистер Ренделл, вам должно быть понятно, что у меня имеются достоверные источники информации. Я без всяких сложностей узнал о вашем назначении на эту должность, о вашей поездке в Лондон, о времени вашего прибытия сюда. Ну, а что касается «Воскрешения Два» — вы же, конечно, читали мою вчерашнюю статью в «Курьере»?

Ренделл сидел спокойно, постукивая пальцами по крышке стола. Он не сказал ни слова.

— Великолепно, играете роль крутого, молчаливого американца, — заметил на это Пламмер. — Только давайте глядеть на вещи практично. Нельзя напечатать целую Библию — или даже только один Новый Завет — включив в производство сотни людей, чтобы раньше или позже тайна перестала быть тайной. Вы же прекрасно понимаете, дорогой мой, что правда всегда выплывет наружу. Мои напарники знают всех, кто входит и выходит в вашу штаб-квартиру на площади Дам. Сам я уже знаю много, довольно много, о всем вашем проекте…

Ренделл поднялся со стула.

— Раз уж вы знаете о нем, то я вам не нужен.

— Минуточку, мистер Ренделл. Только не надо этих спектаклей. Понятное дело, что всего я не знаю. Но узнаю, узнаю задолго до того, как вы подготовите официальное сообщение. Когда я изучу содержание этой вашей Библии, тогда я буду знать именно то, чего мне хочется. И гарантирую вам, через пару недель у меня будут все детали, все факты. Но, видите ли, мистер Ренделл, я занимаюсь таким делом, в котором у меня имеется масса конкурентов. И я должен быть первым с совершенно полной — и эксклюзивной — статьей. И так оно и будет. Тем не менее, сотрудничество с вами позволит мне сохранить массу усилий и подготовить мой сенсационный материал на несколько дней раньше. Понимаете, я всего лишь хочу написать эту статью. Когда у меня будет весь материал, я стану симпатизировать вашему «Воскрешению Два», но только если вы будете сотрудничать.

— А если я не захочу?

— Ну-у, я же могу и обидеться, и тогда все, о чем я поведаю миру, может отражать мои чувства. — В его голосе окрепла коварная нотка. — А вы же не захотите этого, а? Ведь не захотите? Ну конечно же, нет. Мистер Ренделл, я скрупулезно изучил вашу деятельность, особое внимание обращая на клиентуру, с которой вы имели дело эти годы. Похоже, что вы настроены по-деловому и не испытываете сентиментов к тем лицам, которых представляете. Мне не кажется, чтобы вас сдерживало или душило благородство или, скажем, достойная лишь смеха мораль. Если люди платят — вы за них беретесь. Пламмер сделал паузу. — Мистер Ренделл, мы — то есть мои друзья и я — готовы платить.

Ренделлу хотелось ударить его, влепить пощечину в эту бледно-устричную физиономию. Но он сдержался, так как нужно было выяснить еще кое-что.

— Вы готовы платить, — повторил Ренделл. — За что? Чего вы хотите?

— Вот это уже лучше. Гораздо лучше. Я же знал, что вы благоразумный человек. Чего я хочу? Я хочу видеть готовые гранки этого вашего суперсекретного Нового Завета. Вы достанете их без всяческого труда. Никому из «Краснапольского» не удастся сделать этого легче. Вы же сможете выходить оттуда куда угодно и когда угодно. Мне же хочется всего лишь опередить конкурентов. И я готов, имея на это все полномочия, оговорить с вами все дела. Так что вы скажете, мистер Ренделл?

Тот отставил стул.

— Что я скажу? Пошел ты нахрен, мистер Пламмер!

Он развернулся на месте и поспешил к выходу, тем не менее, какая-то часть слов Пламмера достигла его ушей:

— Нет, друг мой, не пойду я нахрен. Во всяком случае, не до того, как раскручу «Воскрешение Два». А я уверен, что раскручу, абсолютно уверен, как уверен в том, что ты сам и ваш прибацанный проектишка через пару дней загнетесь.

* * *

ОТПРАВИВ ДАРЛЕНУ, вопреки всем ее протестам, на дневную автобусную экскурсию по Амстердаму и на вечернюю «Поездку при свечах» — по каналам, Ренделл позвонил Уилеру, сообщая, что готов выехать в «Краснопольский». Он сразу же доложил о неожиданном столкновении с английским журналистом Пламмером, что вызвало лавину настойчивых расспросов со стороны издателя. Повесив трубку, Ренделл приготовился вступить в таинственное и защищенное от любопытных глаз укрытие, откуда «Воскрешение Два» вело свою деятельность.

Сейчас же, усевшись поудобнее у бокового окошка мерседеса, он слушал скрипучий голос круглолицего, средних лет водителя-голландца, сообщившего, что его зовут Тео:

— Дам. Наша центральная площадь. Это ось, на которую, будто спицы нанизаны центральные улицы Амстердама.

Кое-какие виды города Ренделл даже узнавал. Память о предыдущей поездке, освеженная чтением путеводителя KLM минут пятнадцать назад, помогла ему определить те места, мимо которых он сейчас проезжал. В центре площади было два людских островка. Один образовался вокруг Монумента Освобождения, памятника всем голландцам, погибшим в годы Второй Мировой войны. Когда Ренделл видел его несколько лет назад, подножие монумента было оккупировано студентами всяческих наций, которые обычно жарились на солнышке днем, и которых частенько ловили по ночам за то, что они жарились в окрестных кустах. Этим же утром, как и обычно, здесь тоже было множество сидящих на ступенях молодых туристов, но эти выглядели поживее, они разговаривали друг с другом или читали. Неподалеку находился и второй населенный людьми островок Дам — плоский бетонированный многоугольник, нечто вроде парка без травы, зато с качелями, кукольным театром и окруженной детьми стойкой мороженщика. Здесь же отдыхали на лавках или кормили голубей люди преклонного возраста.

— Слева Конинклийк Палейс, — проскрипел со своего места Тео. Ренделл послушно поглядел на массивный королевский дворец, занимавший всю оставшуюся часть площади. — Наша святыня, как Вестминстерское аббатство у англичан, — продолжал водитель. — Построен на болотистой почве, там внизу тринадцать тысяч деревянных свай. Королева здесь не живет. Она живет за городом, а дворец использует для официальных приемов или же по каким-то важным государственным делам.

— А там есть специальный тронный зал? — поинтересовался Ренделл.

— Тронный зал? Troonkamer? Ik versta het niet. — Потом до него дошло. — Ja, ja, ik weet wat u zeqt. Natuurlijk, wij hebben het.

— Тео, не могли бы вы говорить…

— Извините, извините, — тут же поправился водитель. Тронный зал — да, конечно же, имеется — очень большой церемониальный зал, очень красивый.

Ренделл вытащил у себя из кармана желтый блокнот и нацарапал несколько слов. У него уже появилась первая рекламная идея — первая с момента прибытия в Голландию. Надо будет предложить ее своим заказчикам. Он снова почувствовал себя лучше.

— Впереди «Де Биенкорф», — объявил Тео. Ренделл узнал самый крупный амстердамский универмаг — «де Биенкорф» или же «Беехайв» — шестиэтажный сумасшедший дом для покупателей. Вот и сейчас десятки людей, отправившихся за покупками, вливались в хромированно-стеклянные обычные и вращающиеся двери. — А рядом с ним то место, куда мы направляемся, — сообщил Тео. — «Крас».

— Чего?

— «Гранд Отель Краснапольски», где находится ваша штаб-квартира. Никто толком так и не может выговорить его, поэтому для нас он будет «Красом». Польский портной А.В. Краснапольский продал свое заведение и в 1865 году приобрел здесь, на Вармоесстраат, кафе, где подавали вино и пончики с вареньем, которые жарила его невестка. А потом он пристроил еще биллиардную, затем Винтертуин — зимний сад, после чего прикупил все окрестные дома, достроил несколько этажей сверху, так что получилось сто номеров для гостиницы. Сейчас здесь триста двадцать пять номеров. «Крас». Глядите, а вот и мистер Уилер. Он ждет вас.

И правда, Уилер ожидал их под застекленным навесом, накрывавшим тротуар.

Когда Ренделл вышел из машины, он тут же бросился навстречу и схватил Ренделла за руку.

— Рад видеть тебя здесь в целости и сохранности, — сказал он. — Прошу прощения за наскок Пламмера. Откуда он, черт его побери, пронюхал, что ты в Амстердаме? Никак не соображу!

— Давайте-ка лучше выбросим это из головы, — уныло предложил Ренделл.

— Да, так будет лучше. Тем более, что перед нами несколько дел. Я предупреждал тебя, что они ничего не пожалеют, чтобы нас прикончить. Ладно, не бери в голову, мы будем готовы к этому. — И он торжественно повел рукой. — Вот он, «Крас». Наша крепость — на месяц, а то и два.

— Выглядит как обычный фешенебельный отель.

— Мы так и полагали, — заметил Уилер. — Мы располагаем небольшой частью бельэтажа для общих собраний, к тому же наши служащие могут пользоваться и другими помещениями, чтобы поесть и выпить — Американским Баром, Пальмовым Двором и Белым Залом — там мы обедаем. По-настоящему же «Воскрешение Два» расположено за баррикадами на втором и третьем этажах. Они полностью наши, в основном, по причине безопасности. Для рекламной работы тебе, Стив, и твоей команде мы выделили два конференц-зала внизу, в бельэтаже. Твой личный офис будет в зале F, рядом помещение для секретаря. К тому же у тебя будут еще две комнаты — гостиничные номера 204 и 205. Мы не стали переоборудовать их под офис. Там ты сможешь принимать людей и брать интервью в более домашней обстановке. А можешь там и закрыться, если нужно будет подумать или прикорнуть часок. Только не думаю, чтобы в течение этого месяца тебе удалось подремать.

— Я тоже так не думаю, — согласился с ним Ренделл. — Ладно, с чего начнем?

— С того, что зайдем вовнутрь, — ответил Уилер. Он взял Ренделла под руку, но с места не сдвинулся. — Еще одно. У нас здесь несколько выходов на Вармоесстраат. Можешь пользоваться любым. К примеру, главным входом в отель, который сейчас за нами. Если так, то у тебя имеется выбор, равно как и у любого типа вроде Пламмера, пройти в фойе, чтобы попасть в Холл принцессы Беатрикс, Зал принцессы Маргрит, Американский Бар, чтобы переговорить там или же встретиться с кем-либо еще до того, как войти в лифт. Понятное дело, когда ты выйдешь из лифта, тебя задержит наша охрана. Поэтому, Стив, я бы предпочел, чтобы человек с красной карточкой пользовался каким-нибудь другим входом.

— Что вы имеете в виду — с красной карточкой?

— Потом поймешь. Так вот, самый короткий путь, это через вход на Вармоесстраат.

Он схватил Ренделла покрепче и повернул его в сторону улицы, на одной стороне которой был универмаг, а с другой гостиница. Они подошли к вывеске «INGANG KLEINEZALEN». Между двумя черно-зелеными мраморными колоннами располагалась вращающаяся дверь.

— И прямо сюда, — скомандовал Уилер.

Они прошли в узкое фойе, слева от которого была небольшая комната, а справа — комната побольше. Двери, ведущие в эти боковые помещения, были открыты. Бравый охранник в летней униформе цвета хаки, в портупее с пистолетной кобурой, заступил дорогу в большее помещение.

— Прямо перед нами, — объяснял Уилер, — коридор, ведущий прямо к лифтам. Так, а теперь мы представим тебя инспектору Хелдерингу. Тут же Уилер поздоровался с охранником и сообщил ему:

— Хелдеринг ждет нас.

Охранник отступил в сторону, и Уилер подтолкнул Ренделла к входу в комнату сотрудников безопасности проекта. Там находилось шесть человек. Две девушки с обильными формами занимались картотекой. Два загорелых молодых человека в мундирах, похоже, изучали расстеленную на столе карту. Пожилой мужчина в рубашке с короткими рукавами сидел, окруженный аппаратурой, включавшей в себя микрофоны, панели с переключателями и стойку с телевизорами, на четырех экранах которой можно было проследить, что происходит в залах и коридорах двух верхних этажей. Сейчас этот мужчина склонился над небольшой клавиатурой.

Рядом с ним, за столом розового дерева с бронзовой фурнитурой, сидел жилистый мужчина, лет пятидесяти, с мрачным лицом голландского бюргера кисти Рембрандта, заканчивающий разговор по телефону. На столе стояла бронзовая табличка, представляющая мужчину как инспектора Д. Хелдеринга.

Положив трубку, Хелдеринг сразу же вскочил с места и пожал Ренделлу руку, в то время как Уилер представил их друг другу.

Как только все трое уселись, издатель обратился к Ренделлу:

— Мне кажется, Стив, что как только ты устроишься, тебе захочется взять несколько интервью у инспектора. Он и сам по себе человек интересный, а его работа здесь и в городе вообще фантастика. Ведь после того, когда мы уже объявим о нашем Международном Новом Завете, публике должно быть любопытно, как нам удалось замалчивать наш проект так долго.

— Вполне возможно, что она — таки пожелает, — ответил ему Ренделл, — особенно, если мы и дальше будем умалчивать о нашем деле таким же образом. — Он улыбнулся Хелдерингу. — Не подумайте, будто это камушек в ваш огород, только…

— Только вы беспокоитесь о том, что Седрик Пламмер сможет нас расколоть, — сухо заметил Хелдеринг. — Не бойтесь.

Ренделл попытался зайти с другой стороны.

— Мистер Уилер рассказал вам о моем столкновении с Пламмером?

— Ни единого словечка, — ответил тот. — Честное слово, я не знал, что мистер Уилер уже проинформирован о вашей встрече с Седриком Пламмером в баре «Амстеля». Я как раз готовил ему доклад об этом. В любом случае, вы с ним великолепно справились, мистер Ренделл. Я знаю, что вы сказали ему идти нахрен, а тот ответил на это, что увидит, как сначала сдохнет наш проект.

— Туше, — обескуражено улыбнулся Ренделл. — Но как вы знаете об этом?

Инспектор взмахнул своей волосатой рукой.

— Это неважно. Мы стараемся знать обо всем, чем занимаются наши люди. Возможно, пока что нам удается не все — ведь после всего, преподобный де Фроом кое-что да вынюхал — но мы стараемся, мистер Ренделл.

— А с вами может получиться великолепная статья, — сказал Ренделл.

— Стив, да ты и половины не знаешь, — перебил его Уилер. — Инспектор Хелдеринг работал на Международную организацию уголовной полиции — на Интерпол — с момента начала его деятельности в Париже, в 1946 году. Он все время работал там и дошел до поста чуть ли не генерального секретаря, когда мы предложили ему сменить чудесный кабинет в Сен-Клу, чтобы возглавить службу безопасности «Воскрешения Два».

— Такое решение было несложно принять, — заметил Хелдеринг. — В Интерполе я занимался человеческой работой. Очень важной. Но в «Воскрешении Два» я занимаюсь работой Божьей. А она важнее.

«Божья работа с пистолетом на поясе», — подумал Ренделл, а вслух сказал:

— Боюсь, что я очень мало знаю об Интерполе.

— Да знать-то почти и нечего, — ответил инспектор. Эта организация объединяет полицейских двадцати государств с целью способствования поимке международных преступников. Я работал в штаб-квартире Интерпола, в пригороде Парижа, но региональные отделения имеются в сотне стран. Отделение в Соединенных Штатах сотрудничает с вашим Департаментом финансов, отделение в Великобритании — со Скотланд Ярдом и так далее. В Сен-Клу у нас было собрано около миллиона идентификационных карточек преступников по разделам. В каждом разделе около двухсот описаний разыскиваемых преступников, разделенных по национальности, расовой принадлежности, телосложению, походке, татуировкам, порокам, привычкам, увечьям и так далее. В «Воскрешении Два» я ввел подобную систему, только в меньшем масштабе. Мои папки содержат все, что мы можем знать о каждом здесь работающем. Опять же, подобная информация о всех журналистах, религиозных экстремистах, ярых реформаторах, соперниках, у которых может появиться желание и возможность саботировать нашу деятельность.

— Весьма впечатляюще, — признал Ренделл.

Хелдеринг отдал вежливый поклон.

И действительно, мистер Ренделл, прежде чем выдать вам пропуск, я должен был знать о вас все возможное. И самое главное — знать ваши слабые стороны: как действует на вас спиртное или наркотики, сколько и чего вы обычно употребляете, тип женщин, с которыми вы живете; равно как и степень вашей уязвимости — подчинитесь ли вы шантажу, если узнаете что-то тревожное о своей дочери Джуди, или же если кто-то предоставит вам сугубо личную информацию о вашей сестре Клер, или же о том, что кто-то ублажает мисс Дарлену Николсон…

«Ну и сукин сын, — подумал Ренделл. — Le grand frere — Большой Брат — присматривает за тобой».

— Вижу, что для вас нет ничего личного, ничего святого, — сказал он вслух.

— Только «Воскрешение Два», — невозмутимо ответил на это инспектор.

— Ну ладно, зачислен ли я в категорию "А"? — с оттенком досады спросил Ренделл.

— Не совсем, — вполне серьезно ответил ему Хелдеринг. Он открыл ящик стола и достал оттуда небольшую карточку. Вам присвоена категория "В", красная карточка, но все равно, у вас очень высокие полномочия, исключительно высокие. Видите ли…

— Я объясню, — вмешался Уилер. — Основываясь в чем-то на системе Интерпола, инспектор разделил всех занятых в «Воскрешении Два» на пять категорий. Красная карточка категории "А" означает доступ ко всему, и такую карточку дали только мне, другим четырем издателям и мистеру Гроату, куратору проекта. Красная карточка категории "В" означает доступ ко всем материалам, за исключением тех, что находятся в запретной зоне. Карточки другого цвета дают сотрудникам меньшие привилегии. Так что, Стив, у тебя второй после высшего приоритет.

Ренделл глянул на сидящего через стол Хелдеринга.

— А что это за запретная зона, о которой упоминал мистер Уилер?

— Стальное, защищенное от огня хранилище в подвале гостиницы, которое курирует мистер Гроат.

— И что же находится в этом хранилище?

— Оригинальные папирусы Евангелия от Иакова, написанного в 62 году нашей эры, и оригинальные фрагменты Пергамента Петрония, написанного в 30 году нашей эры. Там же хранятся все пять переводов. Для нас они дороже всего золота и драгоценностей на земле. — Инспектор Хелдеринг поднялся со своего места, обошел стол и вручил Ренделлу идентификационную карточку. — Это ваш пропуск в «Воскрешение Два», мистер Ренделл. Теперь вы можете свободно пройти вовнутрь и начать свою работу.

* * *

ДВУМЯ ЧАСАМИ ПОЗДНЕЕ, когда Стивен Ренделл, после встречи с первыми же людьми, встреченными им в «Воскрешении Два», вернулся в зал F, свой персональный кабинет на бельэтаже, он уселся в обитое кожей мягкое кресло и был готов действовать.

После того, как Уилер показал Ренделлу выделенный ему кабинет — с тяжелым дубовым столом в виде буквы L, швейцарской электрической пишущей машинкой, несколькими стульями для посетителей, громадным зеленым картотечным шкафом, закрывающимся на колодку, с трубками дневного света на потолке — там же материализовалась Наоми Данн, чтобы познакомить его с остальными сотрудниками.

Обязанностью Наоми было представить Ренделла ученым-теологам, специалистам и экспертам с первого этажа, тем, кто уже несколько лет готовил «Международный Новый Завет» к изданию. Теперь же, возвратившись после встречи с ними, Ренделл ожидал Уилера. Через двадцать минут издатель отконвоирует его в зал G, обеденный зал для высшего административного персонала, куда его пригласили на обед под председательством доктора Дейчхардта, и где он сможет встретиться с полным составом издателей, а также с консультирующими их специалистами-теологами.

После обеда Наоми должна будет отвести его на второй этаж, где представит сотрудникам рекламного отдела и поможет в проведении их первого делового совещания, которое наметит направления их деятельности на ближайшие несколько недель.

Сейчас же его сознание было с учеными-богословами, встреченными Ренделлом за последние два часа. Он прекрасно понимал, что будет нуждаться в помощи всех этих специалистов, чтобы подвигнуть всестороннюю рекламную кампанию по пропаганде «Международного Нового Завета». Еще он знал, как будет трудно рассортировать и запомнить все эти незнакомые лица, их голоса, внешность, их специальности, их безграничные познания. В кармане его спортивного пиджака лежал желтый блокнот, практически полностью исписанный поспешными заметками и каракулями, сделанными им во время переходов из одной комнаты в другую.

Чтобы зафиксировать каждого специалиста в сознании, Ренделл решил записать свои черновые впечатления о всех них. Такого рода краткое досье по персоналу «Воскрешения Два» станет его подручным справочником.

Ренделл подкатил кресло к пишущей машинке, вставил лист чудесной белой бумаги, просмотрел заметки и начал быстро печатать:


13 июня

Постоянные эксперты, работающие в «Воскрешении Два»


ГАНС БОГАРДУС… Носит длинные светлые волосы, глаза с тяжелыми веками, внешность самая обычная; высокий, напоминающий женский, голос. Довольно худощавый, стройный. Работал библиотекарем в Bijbelgenootschap — Библейском Обществе Голландии. В «Воскрешении Два» с самого начала исполняет обязанности библиотекаря справочного отдела. Это гостиничный Schrijfzaal — комната для письма — или что-то в этом роде. Вся она от пола до потолка заполнена книгами, все имеют перекрестные ссылки. Здесь можно получить любое необходимое для работы издание Библии или кодекса в факсимильном исполнении, печатные Библии — репринты и оригиналы, на самых различных языках. Богардус мне не понравился, показался скользким как угорь. Мнит о себе много, все хранит в секрете, держит себя с нескрываемым превосходством. Наоми говорит, что он ходячий компьютер. Может мгновенно отыскать все, что вам нужно. Может даже сообщить тебе о собственном открытии. Так что мне он нужен, придется сотрудничать и дальше.


ПРЕП. ВЕРНОН ЗАКЕРИ… Выдающийся проповедник-оратор из Калифорнии, собиравший целые стадионы в Нью Орлеане, Ливерпуле, Стокгольме, Мельбурне. Фундаменталист с громовым голосом и внешностью актера. Гипнотические глаза. Говорит с авторитетом Божьего внука. Личный друг Президента США и Джорджа Л. Уилера. Сразу же посадил меня на диван в Справочном отделе и, как будто я был индейцем с Амазонки или каннибалом, начал обращать меня в истинную веру. Тем не менее, для «Международного Нового Завета» он считается ценным торговым представителем, так что я и сам готов подумать, как запрограммировать его наилучшим образом.


ХАРВИ АНДЕРВУД… Американский специалист по опросам общественного мнения, чья фирма «Андервуд Ассошиэйтс» имеет отделения в Великобритании и европейских странах. Спокойный, задумчивый, истинный джентльмен. Для «Воскрешения Два» он проводит отдельное расследование, связанное с религией и ее влиянием на современное общество. Здесь же он выполняет еще и должность консультанта, находясь под рукой, в Амстердаме, одну неделю в месяц, вплоть до выхода книги из печати. Я испытываю к нему некое родство душ, и мы очень дружески поговорили, устроившись в уголке Справочного зала. Андервуд должен предоставить мне результаты опросов, которые я буду использовать для освещения под нужным углом моих публицистических выступлений. Он привел мне данные последних опросов, показывающие, что если десять лет назад около 50% опрошенных еженедельно посещали церковь, то теперь посещаемость упала до 40%. Такое падение посещаемости впервые столь сильно проявилось среди проживающих в США католиков. Опросы показывают, что лучшая посещаемость пока что отмечается среди лютеран, мормонов и южных баптистов. Среди протестантов наибольшее падение посещаемости церкви отмечено у протестантов епископального толка. Десять лет назад 40% американцев чувствовали, что религия теряет свое влияние. Сегодня так считает уже 80%. Андервуд отметил, что опрос среди обитателей студенческих кампусов показал, что 60% студентов считают, будто церковь и религия неуместны в обществе, остальные 40% считают, что это не так. Мы с Андервудом пришли к общему мнению, что выход в свет новой Библии сможет переменить сложившееся направление мнений и, возможно, сохранить организованную религию.


АЛЬБЕРТ КРЕМЕР… С ним я встретился в Редакторском отделе, что располагается неподалеку от моего кабинета. Здесь работают четыре человека, и Кремер является главным корректором. По мнению Наоми, корректура — это главное в редактуре книги, по важности она следует сразу же за трудом переводчика. Кремер похож на карлика, он горбатый, преданный своему делу, приятный, достойный доверия. У него глаза больного базедовой болезнью, выпученные будто объективы бинокля. Он швейцарец, уроженец Берна, из династии корректоров. Его отец, дядя, дед, прадед и другие предки — все были корректорами Библии и других книг религиозного содержания. Он рассказывал мне, что стремление к точности и совершенству в семействе Кремеров было фетишем с того времени, как далекий их предок, редактируя новую версию Библии короля Иакова во времена Карла I, выявил, что печатники пропустили слово «не» в Седьмой заповеди, так что у них в Исходе 20:14 читалось: «Возжелай жены ближнего своего». Появившись в 1631 году, эта Библия стала известна как «Безнравственная или же Возжелавшая жены ближнего своего», что пробудило на нее громадный спрос среди развратников той эпохи. Архиепископ оштрафовал печатников на 300 фунтов, передав эти деньги в Оксфорд и Кембридж для устройства там типографии, а Порочную Библию приказал уничтожить. В огонь пошли все экземпляры, кроме чудом сохранившихся пяти книжек. И всю свою жизнь далекие предки Кремера жили, купаясь в славе открывателей ошибки. После этого все Кремеры исповедывали культ точности и аккуратности. «Вы не должны найти в „Международном Новом Завете“ ни единой ошибки», — пообещал мне он.


ПРОФЕССОР А.ИСААКС… Я встретил его в отдельной секции «Терразаал», которую называют «Кабинетом почетных гостей», где работают приглашенные ученые и богословы. Сейчас под рукой там оказался один лишь профессор Исаакс из Израильского Древнееврейского Университета. Он специалист по древнееврейскому языку, и его весьма ценят за труды по переводу Свитков Мертвого моря. Среди всего прочего он указал мне на то, как недостаточное знание оттенков значений древнееврейского языка смог превратить самое банальное действие в чудо. «Могу показать это на примере, — сказал Исаакс своим медоточивым, певучим голосом. — Древнееврейское слово „валь“ всегда переводилось как „по“, потому-то Писания и говорят нам, что Иисус ходил по водам. Хотя, с другой стороны, гораздо чаще слово „валь“ имело и другое значение — „вдоль“. Исходя из этого, правильнее следовало бы читать, что Иисус шел вдоль воды, сокращая себе путь по берегу. Но, возможно, раннехристианские пропагандисты сделали его чудотворцем, а не пешеходом».

* * *

Стив Ренделл прервал печатание, еще раз просмотрел четыре готовых страницы и пролистал свой желтый блокнот. Каракули напомнили, насколько сильно вдохновили его встречи со специалистами и учеными с первого этажа. В большинстве своем это были люди, имеющие в жизни прямую цель. Каждый из них, в отличие от него, казалось, любил свое дело и нашел его смысл.

Когда же Ренделл пересматривал свои заметки еще раз, ему занятиям помешал громкий стук в дверь.

Тут же дверь открылась, и Уилер сунул голову в комнату.

— Рад видеть тебя за работой, Стив. Очень хорошо. Только уже пора обедать. Готовьтесь ко встрече с тяжелой артиллерией.


АРТИЛЛЕРИЯ КРУПНЕЙШЕГО КАЛИБРА


За огромным овальным столом сидело десять человек, их разговоры же представляли смесь английского и французского языков. Хотя у Ренделла французский хромал, он открыл, что понимает чуть ли не каждое слово. И услышанное заставляло его испытывать танталовы муки.

Обстановка обеда, который обслуживался двумя официантами — главными блюдами были черепаховый суп и рыбное филе «а-ля-тюрбо» с побегами аспарагуса — не мешала разговорам. Они звучали постоянно, слова подстегивали рождение новых бесед, до и во время еды.

Когда же на десерт были поданы фруктовый салат и кофе, Ренделл посчитал, что уже может отличить одного гостя от другого и ясно идентифицировать их в собственной памяти. Сидя между Уилером и Эмилем Дейчхардтом, Ренделл еще раз осмотрел тяжелую артиллерию. Равно как и Уилер, рядом с которым сидел преподобный Вернон Захери, так и рядом с каждым из зарубежных издателей сидел его личный консультант.

Сразу же за доктором Дейчхардтом сидел доктор Герхард Траутманн, профессор богословия из «Рейнского Университета Фридриха-Вильгельма» в Бонне. Ренделл подозревал, и это подозрение его весьма веселило, что доктор Траутманн специально подстригал свое монашеское полукружие волос, чтобы сделаться похожим на Мартина Лютера с самых известных гравюр. На кресле рядом с Траутманном сидел сэр Тревор Янг, английский издатель, выглядящий моложе своих пятидесяти лет, аристократичный до мозга костей, обменивающийся с соседями по столу малозначительными замечаниями. Его консультант по богословию, доктор Джеффрис, пока что оставался в Лондоне или Оксфорде.

Ренделл повел взгляд дальше. Вот мсье Шарль Фонтэн, французский издатель — миловидный, живой, было в нем что-то лисье, достойное эпиграмм. Уилер шепнул, что Фонтэн весьма богат, у него имеется великолепная резиденция на авеню Фош в Париже, и он вхож в самые высокие круги чиновников Елисейского дворца. Сразу же за Фонтэном сидел его консультант-теолог, профессор Филипп Собриер из Коллеж де Франс. Ученый выглядел невзрачным, потертым, каким-то скованным, но, слушая его, Ренделл подозревал, что пугливая мышка, превратившись в филолога, может и клыки показать.

Далее был синьоре Луиджи Гайда, итальянский издатель из Милана, удивительно похожий на папу Иоанна XXIII. Все его четыре подбородка свисали брыжами, при разговоре он брызгал слюной и гордо хвастался своими многочисленнейшими периодическими изданиями, выходящими в Италии, личным реактивным самолетом, на котором он привык летать, путешествуя по собственной финансовой империи, и верой в методы американского бизнеса. Именно синьоре Гайда первым узнал про находки профессора Монти в Остиа Антика. Он тут же сообщил о них доктору Дейчхардту в Мюнхен, который, в свою очередь, и организовал этот библейский издательский синдикат. Последним за столом сидел консультант Гайды, монсиньор Карло Риккарди, обладающий могучим интеллектом церковник, чье топорно вырезанное лицо, орлиный нос и простая, грубая сутана делали его неприятным на вид. Связанный с римским «Понтифико Институто Библико», он был неофициальным представителем Ватикана в «Воскрешении Два».

Когда Ренделл глядел на итальянцев, в голову ему пришел вопрос.

— Синьоре Гайда, — спросил он, — вы католический издатель. Как же вы можете участвовать в производстве протестантской Библии? И вообще, неужели вы ожидаете, что ее можно будет продавать в такой католической стране как Италия?

Итальянец удивленно воздел руки, все его подбородки заколыхались.

— Но ведь это же совершенно естественно, мистер Ренделл. У нас в Италии имеется много протестантов, весьма уважаемых людей. В настоящее время протестантские Библии только начали печататься. Как я могу заниматься ими? А почему бы и нет? Католическим издателям для публикации Библии нужна имприматура — разрешение на печать, но вот в печатание протестантских Библий Ватикан не вмешивается.

— Дорогой Гайда, позвольте-ка мне объяснить мистеру Ренделлу. — Это подал голос монсиньор Рикарди, после чего он обратился непосредственно к Ренделлу:

— Возможно, что сказанное мною сейчас, позволит объяснить мое участие в этом проекте. — Какое-то время он, казалось, формулировал то, что собирается сказать, затем продолжил:

— Мистер Ренделл, вам следует знать, что между католической и протестантской версиями Библии различий немного, если не считать Ветхого Завета, в который мы, в отличие от наших протестантских друзей, включаем в качестве священных некоторые апокрифические книги. Другими словами, наши библейские тексты в большинстве своем одинаковы, если не считать богословских оттенков. Вообще-то, во Франции уже имеется общая католико-протестантская Библия, что могут подтвердить мои друзья: месье Фонтэн и профессор Собрьер, а так же два наших католических богослова сотрудничали в этом издании с французскими протестантами. Вы удивлены?

— Да, конечно, — согласился с ним Ренделл.

— Тем не менее, это так, — заявил монсиньор Рикарди, и в будущем подобных совместных изданий будет больше. Понятно, что эта отдельная Французская Библия нашей имприматуры не получила, равно как и первое издание «Международного Нового Завета». Но мы интересуемся совместной деятельностью и собираемся сотрудничать дальше. Дело в том — ладно — осмелюсь сообщить вам в тайне, что мы готовим наше собственное издание «Международного Нового Завета», и эта новая версия будет переведена по-новому, чтобы соответствовать нашим собственным доктринам. Это единственный момент, по которому мы расходимся с нашими протестантскими друзьями.

— И в чем же он заключается?

— Естественно же, что в родственном отношении Иакова Юста к Иисусу, — ответил монсиньор Рикарди. — Иаков называет себя братом Иисусовым, в то время как Матфей и Марк говорят о братьях и собратьях Иисусовых. Наши протестантские друзья предлагают нам понимать слово «братья» как кровных братьев, предполагая — не устанавливая это прямо, а только предполагая — что Иисус, Иаков, их братья и сестры понимались как результат физического союза между Марией и Иосифом. Для католиков подобное совершенно невозможно. Тут не может быть ни малейшей неопределенности. Насколько вам известно, мы верим в постоянную непорочность Марии. Со времен Оригена и ранних Отцов Церкви католики утверждали, что Иаков был старшим сводным братом Иисуса, ребенком Иосифа от предыдущего брака, сводным или, возможно, двоюродным братом. Короче, мы придерживаемся того мнения, что Дева Мария и Иосиф не имели супружеских отношений. Хотя нет никаких сложностей договориться о взаимоприемлемом переводе, поскольку в арамейском и древнееврейском языках слово «брат» не имеет единственно-определенного значения и может означать брата по отцу или матери, зятя, шурина, деверя, двоюродного брата, дальнего родственника, равно как и кровного брата. Чтобы там ни было, у нас обязательно будет католическая версия «Международного Нового Завета». Его Святейшество далек от того, чтобы игнорировать будущую значимость Евангелия от Иакова и его важность для многонациональной католической общности.

Удовлетворенный Ренделл вернулся к роли слушателя, в то время как остальные продолжили беседу. Постепенно Ренделл с растущим интересом начал осознавать, что разговоры за столом разделились. В течение довольно долгого периода все богословы: преподобный Вернон Захери, профессор Собрьер, доктор Траутманн и монсиньор Риккарди были заняты дискуссией о необходимости сохранения ортодоксальности церкви.

Доктор Захери считал, что возрождение религии под воздействием новой Библии сможет дать возможность организованной церкви укрепить свое положение в обществе и повысить свой авторитет. "До сих пор же мы были вынуждены отсиживаться, идти на компромисс с дьяволами радикализма и разложения, — стоял на своем Захери. — Хватит! Никаких более уступок, никаких компромиссов. Наша паства нуждается в авторитете традиций и в дисциплине. Мы обязаны вновь навязать доктрины и догмы. Сейчас мы отдаем все силы распространению Нового Завета и должны быть уверены в его непогрешимости. В наших проповедях мы должны по-новому интерпретировать Воскрешение на основании писаний святого Иакова, ясно давая понять, что это было Божье деяние, Божье воплощение. Мы обязаны подчеркивать необходимость братской любви, прощения грешников и обещания загробной жизни.

Профессор Собрьер соглашался с Захери, хотя и в не таком помпезном стиле. Он сказал:

— Если можно, я процитирую своего земляка, французского философа Мари-Жана Гюйо: «Религия без мифа, без догмы, без культа и ограничений — это не более чем разврат… Религия — это социология, понимаемая как физическое, метафизическое и этическое разъяснение всего сущего».

Доктор Траутманн изложил собственные, еще более консервативные взгляды:

— Я согласен с тем, что обряды и ритуалы чрезвычайно важны. Но я склонен считать, что наивысший приоритет церковь должна отдать литургической музыке и хоровому пению, что чтение Библии во время служб должно вестись на латыни, а не каком-либо современном, свойственном данной местности языке. Я стою на том, что это, равно как повторение индуистских или буддистских мантр, может привести к мистическому переживанию, поощрить медитацию, дать нашим верующим скорее чувственные, чем умственные заключения относительно Единства Верховного Бытия. Короче, хотя Евангелие от Иакова и предлагает нам новый образ Господа нашего, что рационалисты смогут воспринять и с чем смогут согласиться, мы не можем низвести Его до преходящего мирского персонажа — но обязаны напоминать нашей пастве, что только лишь через Него и через Его церковь можно найти ответы, касающиеся вопросов нашего рождения, бытия, ухода и окончательных таинств.

Ренделлу удалось заметить, что внимательно слушавшие издатели, придавали этим вещам гораздо меньшее значение. Месье Фонтэн, издатель из Франции, вмешался в рассуждения богословов:

— Господа, если я правильно вас понял, вы собираетесь полностью обновить бастионы старой церкви. Но, если вы воспользуетесь толчком, данным «Международным Новым Заветом», для возврата к традиционализму, то сделаете серьезную ошибку. Активные фракции в церковных кругах не удовлетворятся этим, и очень скоро завоеванные территории будут вами потеряны. И, естественно, вновь укрепленная ортодоксальность вместе со вновь открытой Истиной послужат средством нападения на вас.

Какое-то время дискуссия топталась на одном месте, а потом богословы вновь втянулись в собственные разборки, на сей раз касающиеся символической ценности новооткрытых речений Христа, записанных его братом, Иаковом Юстом.

Издатели, как отметил Ренделл, прислушивались к ним, но затем их внимание пошло на убыль. Они попросту отдыхали, сидя в своих креслах. На богословов они поглядывали как на болтунов, подсчитывающих, сколько ангелов может разместиться на острие иглы. Постепенно Дейчхардт, Уилер, Фонтэн, сэр Тревор и Гайда перехватили нить беседы и монополизировали ее. Их реплики касались чисто деловых, коммерческих вопросов, проблем инвестиций и рекламы.

Сэр Тревор Янг казался озабоченным:

— Эта находка будет иметь капитальное значение для церквей, но я опасаюсь того, что между различными конфессиями из-за этого могут произойти столкновения. Большинство церквей, насколько нам известно, наш Новый Завет примет, но вот другие могут и не принять. Должно пройти целое поколение, чтобы проявился полный эффект нашей пересмотренной Библии, и это меня беспокоит, поскольку любая полемика может привести каждого из нас к банкротству. Нам нужна солидарность. Мы должны ошарашить верующих, пока какая-либо противоборствующая группировка не сможет сформироваться и доставить нам массу неприятностей.

Доктор Дейчхардт дружески поворчал на сэра Тревора за его сомнения в коммерческом успехе новой Библии в Великобритании.

— Вы, сэр Тревор, и Джордж Уилер у себя и понятия не имеете, с какими препятствиями мы имеем дело в Германии. Вы хоть можете напрямую обращаться к публике со своими статьями и объявлениями в сотнях ваших религиозных еженедельников и ежемесячников. В Германии же у нас имеются две самые сложные, можно сказать, самые мощные, преграды. Первая — это Лютеранская Библия, которой пользуются в большинстве из наших одиннадцати земель. Второе препятствие — это то, что Лютеранская Библия печатается исключительно лишь членами Союза Библейских Обществ. Для того, чтобы эти издатели приняли наш «Международный Новый Завет» я должен буду просить оставить их собственные дела, которые приносят им доход. Чтобы избежать неприятностей, нам следует заключить взаимовыгодный договор с Союзом.

— Вы понапрасну беспокоитесь, Эмиль, — ответил на это британский издатель. — Да не будет у вас в Германии никаких хлопот. Как только там узнают про новое Евангелие, про новые открытия, они тут же с воплями затребуют наш «Международный Новый Завет». Они сразу же решат, что их Лютеранская Библия неполная, устаревшая, и, следовательно, ее нужно заменить. Ваш Союз Библейских Обществ еще сам будет спонсировать и распространять наше издание. Можете мне поверить, даю вам слово. Как только ударят рекламные барабаны — а мистер Ренделл должен проследить за этим — требования общественности снесут всякую преграду. Гораздо большее беспокойство у меня вызывают как раз церковные разногласия.

После этого Уилер и Фонтэн вернулись к разговору о ценах, затратах, предложениях и распространении нового издания.

Допив свой кофе, Ренделл откинулся на спинку стула и увлеченно прислушивался к разговорам. Теперь он был совершенно уверен в своих подозрениях относительно раскола между богословами и издателями. Теологам до чертиков надоели разговоры издателей, вращающиеся исключительно вокруг долларов-фунтов-марок-франков-лир, в то время как издатели терпеть не могли богословские разлагольствования на духовные темы. Ренделл укрепился в чувстве, что это давний и вечный конфликт. Сам же он попытался выделить это различие наиболее явственно. Ренделл догадывался, что богословы проявляют к Международному Новому Завету неподдельную страсть, связанную с приведенными там сообщениями Иисусова брата и центуриона, описавшего суд над Христом. В богословах он угадывал истинную веру во новооткрытое Воскрешение реального Христа. Издатели, с другой стороны, хотя и служили делу Воскрешения, с его потенциальными возможностями распространения среди всего человечества веры и надежды, интересовались, похоже, только лишь собственными прибылями. Они были крупными воротилами, которым привелось заниматься изданием Библии. Действовали они так же, будто производили автомобили, расфасованные пищевые продукты или бензин, поэтому их разговоры также касались бизнеса.

Эти еретические мысли расстроили Ренделла, зато сделали процесс более понятным.

Доктор Дейчхардт подводил итог собственным рассуждениям о возможности коммерческого провала:

— И не забывайте, что в Германии имеется еще одна помеха, и кое-кто из вас серьезно опасается ее. Наша страна сделалась центром всех церковных реформ: от Лютера до Штраусса и Бультманна. И сейчас мы являемся логовом всяческих ересей, всех тех, кто пытается демифологизировать евангельские истории, стремления этих еретиков заходят далеко за рамки сомнения в существовании Господа Нашего и Его послания. Германия — это опаснейшее логово, где выросло множество революционеров или же радикалов движения де Фроома. Этот безумец — враг не только общепринятой церкви, но и ярый неприятель всех наших освященных действий по спасению человечества через наш Международный Новый Завет. Подумайте о том, господа, что мне предстоит преодолеть в Германии.

— Не более, чем и каждому из нас в наших собственных странах, — заметил на это Уилер. — Реформы де Фроома обращают в свою веру повсюду. Но я все же верю, что, как только наша Библия распространится в мире, ее истина и сила разобьют де Фроома и его сторонников, преодолеют их упрямство, вырвут с корнем, сметут с лица Земли. Наше удивительное открытие сделает их беспомощными и неспособными к сопротивлению.

— Поскольку элемент неожиданности является ключом к вашему успеху, — перебил его Ренделл, — уверены ли вы, что сделали все возможное для того, чтобы скрыть содержание «Международного Нового Завета» от преподобного Мартина де Фроома?

И тут же все загалдели разом, расписывая новейшие защитные меры, направленные на удержание тайны от де Фроома с его фанатиками, которые рыщут по всему городу, окружающему площадь Дам.

Впервые за все время обеда и бизнесмены, и их духовные консультанты были едины как в своих заботах, так и в своей вере.

«Интересно, — подумал Ренделл. — Дай строителям Вавилонской Башни общий страх, и они научатся говорить на общем языке».

* * *

А ВОТ ЭТО БЫЛО УЖЕ ГОРАЗДО ЛУЧШЕ. Ренделл находился среди своих и чувствовал себя комфортно и даже расслабленно.

Наоми привела его в 204 номер «Краснапольского» — суперсовременную комнату с белыми стенами, кубистского стиля белой мебелью, блестящими хромированными лампами, запахогенератором и кинетической движущейся скульптурой, подвешенной над красным диваном — где представила Ренделла группе его сотрудников, которые будут заниматься рекламной кампанией.

Держа стакан в руке, Ренделл болтал с Педди О'Нилом, похожим на водителя сверхтяжелого грузовика коренным дублинцем, задачей которого была организация рекламы в Лондоне и Нью Йорке. Сам О"Нил относился к Библии без малейшего почтения. "Я-то буду писать о ней, — обещал он Ренделлу, — только не ожидайте, чтобы я в нее еще и верил, разве что за дополнительную плату. Ведь мы же с Оскаром Уайльдом земляки. Помните, как Оскар говорил про распятие Иисуса и про христианство? «Эта штука не обязательно истинна, потому что за нее умер человек».

Затем Ренделла подвели к молодому человеку, похожему в профиль на вопросительный знак. Как выяснилось, все вопросы он уже знал.

— Элвин Александер — наш спец по странным вещам, — представила его Наоми.

— Как это понимать — «по странным вещам»? — спросил заинтригованный Ренделл.

— Объясни ему, Элвин, — кивнула тому Наоми.

Александер настороженно глянул на Ренделла.

— Вы и вправду хотите знать? Отлично, если желаете испытать жестокий и необычный прессинг… Ага, так чем я кормлю жаждающих газетных редакторов и фельетонистов. — Он сделал глубокий вдох, затем выдохнул и застрекотал будто пулемет:

— Знаете ли вы, что самая короткая строка в английском издании Нового Завета содержит всего два слова: «Иисус вскричал»? Знаете ли вы, что апостолы обращались к Христу «Равви» — «Учитель»? Известно ли вам, что в Новом Завете Иисусу приписывается ровно сорок семь чудес? А знаете ли вы, что в Ветхом Завете ни разу не упоминается город Назарет, что в Новом Завете нигде не говорится о том, будто бы Иисус был рожден в хлеву, что ему поклонялись, когда он лежал в яслях, что в Новом Завете нигде не пишется, что Иисуса распяли на горе Голгофа? Известно ли вам, что в Евангелиях Иисус восемьдесят раз именует себя Сыном Человеческим? Ну а теперь, мистер Ренделл, понимаете ли вы, что такое спец по странностям?

— Не совсем, но обязательно узнаю, мистер Александер, — рассмеялся тот.

А после того были другие лица, другие разговоры. Здесь были его люди. Ренделл оценивал их и в уме пытался разложить информацию, относящуюся к каждому из них. Стройный и выглядящий как новоиспеченный джентльмен на самом деле именовался Лестером Каннингхемом, он пошел в Баптистскую богословскую школу на Юге, чтобы избегнуть призыва в американскую армию, после чего стал по-настоящему верующим. До приезда в Амстердам он работал рекламным агентом в «Крисчиен Букселлер», «Крисчиен Геральд» и «Крисчиенити Тудей».

Дородная, похожая на мещанку девица-голландка из Роттердама, единственная здесь носящая косы и не пользующаяся косметикой — Хелен де Бур. По словам Наоми, из трехсот двадцати пяти миллионов протестантов на всей земле никто из них не знал о собственной религии столько, сколько она. Протестантство было ее наибольшей страстью; Лютер, Меланхтон, Кальвин, Уэсли, Сведенборг, Эдди, Бонхоффер, Швейцер, Небур интересовали ее гораздо меньше.

Привлекающая внимание смуглолицая девушка с довольно короткой стрижкой, гибким телом, одетая в облегающее платье, представилась Джессикой Тейлор, чьи родители были американцами, но сама она выросла в Португалии. Специальностью Джессики была библейская археология и, прежде чем присоединиться к проекту «Воскрешение Два», она занималась раскопками в Тель Дан, к северу от Галилейского Моря на границе с Ливаном.

Под самый конец Ренделл очутился лицом к лицу с Оскаром Эдлундом, меланхоличным шведом из Стокгольма, который осуществлял художественное оформление проекта. Хотя Эдлунд был наиболее мрачной и нерасполагающей личностью в комнате, тем не менее, у него имелись самые замечательные рекомендации. У него были морковного цвета волосы, косящие глаза, кожа с прыщами, а фотоаппарат «Роллейфлекс», болтающийся на кожаном ремешке, казался естественным продолжением его тела. Бывший долгое время учеником Штайхена, Эдлунд считался одним из ведущих фотографов мира.

— Большую часть основных изобразительных материалов мы смогли бы взять с имеющихся у вас фотокопий оригинальных папирусов и пергаментов, — сообщил Ренделл шведу. — Единственное, что меня беспокоит — это качество репродукций. Как там с ними?

— Высший класс, — ответил Эдлунд. — Если я берусь за работу, иного ожидать и нельзя. — Потом он покачал головой. — За все эти девятнадцать веков погребения куски папируса и пергамента стали очень хрупкими и ветхими. Прежде, чем кто-либо смог начать с ними работу, специалисты должны были увлажнить фрагменты до необходимой степени, напитать их жидкостью, чтобы потом развернуть под стеклом, но так, чтобы они не расползлись. Понятное дело, все эти древнеарамейские писания самого Иакова или же его скрибы, равно как и древнегреческие письмена на пергаменте потребовали, чтобы я сделал съемку в инфракрасных лучах для выявления неясных слов. Но то, что вы увидите, должно вам понравиться.

— Сколько комплектов фотографий вы сделали?

— Всего лишь три, — ответил на это Эдлунд. — строжайший приказ. Все три комплекта были переданы доктору Джеффрису для использования их переводчиками, хотя, бывало и так, что им разрешалось проверить отдельные фрагменты и в хранилище на оригиналах. Когда перевод был завершен, все три комплекта фотокопий возвратились в «Краснапольский». Два комплекта были уничтожены, а единственный оставшийся находится… у вас, мистер Ренделл.

— У меня?

— Его поместили в бронированный картотечный шкаф в вашем кабинете только вчера. В этой папке имеются и другие фотографии, необходимые для рекламной кампании. Сейчас они под замком. Исключительно ценный груз, мистер Ренделл. Обращайтесь с осторожностью.

— Даю слово, что буду, — кивнул Ренделл.

— Понятное дело, — прибавил к этому Эдлунд, — что негативы все еще у меня. Я только перенес их из хранилища к себе в фотолабораторию, которую мы выстроили специально, так что в любой день, перед тем как мы объявим про «Воскрешение Два», я готов отпечатать хоть сотню копий. Если вас это беспокоит, то негативы в полнейшей безопасности. Моя фотолаборатория построена под присмотром инспектора Хелдеринга и прекрасно обеспечена от вторжения любого чужака, в этом даю голову на отсечение. Так что, как только вы даете сигнал, я тут же приступаю к работе.

— Великолепно, — только и сказал Ренделл. — Ваши снимки произведут громадное впечатление… Итак, полагаю, мы уже можем начать нашу производственное совещание и выяснить, на чем мы стоим.

Ренделлу быстро стало ясно, на чем они стоят — все были до чертиков перепуганы.

Несколько ранее доктор Дейчхардт приказал всем членам группы обдумать кое-какие идеи, сделать заметки по некоторым фрагментарным материалам, с которыми им было позволено ознакомиться. Единственное, им не было разрешено писать полномасштабную статью. Дейчхардт опасался того, что эти расширенные сведения могли бы проникнуть наружу, несмотря на все предусмотренные меры секретности. Все это означало, что к настоящему времени было сделано крайне мало. А еще это значило, что в течение немногих недель им предстоит уйма работы.

По ходу оперативки Педди О'Нил выдвинул предложение. Ему казалось, что сейчас следовало бы полготовить расширенные интервью с ключевыми лицами, связанными с «Международным Новым Заветом». Он считал, что начать следует с целой серии захватывающих материалов о профессоре Августо Монти из Рима, который и раскопал в Остиа Антика Евангелие от Иакова и Пергамент Петрония. Потом можно написать несколько статей о профессоре Анри Обере, парижском чародее радиоуглеродного метода, который и установил возраст находок. После этого должен пойти ряд публикаций, посвященных доктору Бернарду Джеффрису, который вел надзор за переводом арамейских и древнегреческих текстов на четыре языка (плюс американизация английского перевода). И в самом конце — ряд живописных заметок, посвященных герру Карлу Хеннигу, который в настоящее время печатает разноязычные издания Нового Завета в Майнце, том самом городе, где Иоганн Гутенберг изобрел сменные литеры и впервые в истории с помощью этой техники напечатал книгу.

Согласившись с тем, что как раз эти личности, стоящие за изданием новой Библии, и должны освещаться в первую очередь, Ренделл попросил передать ему уже подготовленные материалы, чтобы изучить их в самое ближайшее время.

— Завтра я собираюсь переговорить с Дейчхардтом и Уилером, чтобы нам дали зеленый свет по рекламным материалам, сообщил Ренделл. — Я пообещаю им, что мы будем крайне осторожны. Я прекрасно понимаю, как мы рискуем. Кстати, сегодня утром у меня уже была неприятная встреча.

Ренделл коротко сообщил своим подчиненным о том, как Седрик Пламмер пытался подкупить его. Тут же Каннингхем и Хелен де Бур сообщили о том, что произошло с ними. Сразу же после выхода в свет пламмеровского интервью с де Фроомом, их тут же начали донимать анонимными телефонными звонками, но как только они пытались выяснить, что же именно хочет звонящий, трубку немедленно вешали. Конечно же, они сразу доложили об этом Хелдерингу.

— Понятно, — сказал на это Ренделл. — Уверен, что такое еще повторится. Но давайте считать, что до публикации мы дойдем в безопасности, выполняя все требования секретности. Следующий вопрос повестки дня: Как мы подадим историю «Международного Нового Завета» общественности?

Каждый из собравшихся считал, что это должна быть крупномасштабная пресс-конференция с участием журналистов, радио — и телекорреспондентов из всех стран.

— На пресс-конференцию согласен, — сказал Ренделл. Но, поскольку, как мне кажется, это будет величайшей новостью нашего времени, думаю, что и сама пресс-конференция должна быть крупнейшей в истории. У меня имеются две предварительные безумные идеи. Мне бы хотелось, чтобы все это происходило в Королевском Дворце на Дам. И еще, хотелось бы сделать ее не только для журналистов, но, одновременно, для зрителей всего земного шара. Мне бы хотелось, чтобы наша пресс-конференция — посвященная объявлению нашего открытия, объявлению новой Библии, содержащей эти открытия — транслировалась на любую страну мира через Интелсат, спутниковую телекоммуникационную систему. Что вы на это?

Реакция всей группы была неподдельно восторженной.

Хелен де Бур вызвалась осторожненько выявить возможность использовать королевский дворец в пятницу, 12 июля, в день пресс-конференции. Лестер Кеннингхем предложил конфиденциально переговорить с главами Международного телекоммуникационного спутникового консорциума и Европейского союза по радиовещанию, чтобы выяснить возможность использования спутников для трансляции первых известий о Слове на семь десятков стран — участниц этих организаций.

— И на самый конец, — объявил Ренделл, — я оставил обсуждение нашей подлинной работы — истории номер один, истории Христа, истинного Христа, как она открывается нам в «Международном Новом Завете». Все наши объединенные усилия мы должны направить на подготовку и распространение нашей истории Возвращенного Христа. Сейчас, признаюсь вам откровенно, сам я лично знаю лишь отрывочные детали из Новой Библии. Мне известно, что из нашего Нового Завета мы впервые узнаем о том, как Христос выглядел. Нам станет известно про те годы его жизни, которые были для нас пропущены. Его брат рассказал нам, что Иисус выжил после Распятия и продолжил свое служение вдали от дома, в самом Риме, и умер, когда Ему исполнилось пятьдесят пять лет. Поскольку сам я новичок в данном проекте, у меня еще не было времени узнать чего-нибудь большее. Но, надеюсь, кто-нибудь из вас уже просматривал Евангелие от Иоанна и Пергамент Петрония, знает, что там написано, и сможет…

Ренделла прервали отрицательные возгласы. Каждый из находящихся здесь мог сказать одно и то же: «Нет. Нам не дали возможности прочесть этот новооткрытый материал».

Безопасность снова оставила их всех в неведении. Ничего не поделаешь…

Ренделл был взбешен.

— Черт подери, — обратился он к членам своей команды. Если они хотят, чтобы мы популяризировали нового Христа, им следовало бы устроить нам встречу с ним. Ладно, следующий наш ход ясен. Я сам собираюсь наложить лапы на эти сверхсекретные материалы и вытащить оттуда все, нужное нам для работы. И я обещаю проследить, чтобы вы тоже как можно быстрее получили эти копии. На сегодня хватит. Встречаемся завтра, и, надеюсь, тогда у меня будут для вас какие-то новости.

* * *

ВОЗВРАТИВШИСЬ В СОБСТВЕННЫЙ КАБИНЕТ, Ренделл смог отдохнуть весьма недолго. Ошеломленный столькими встречами со столь разными людьми всего за шесть часов, он знал, что сейчас следует решить самый главный вопрос.

Но вначале не следует забывать о своей работе на дом. Ренделл подошел к тяжелому бронированному сейфу картотеки, открыл его и снял запорную колодку. Выдвинув верхний ящик, он обнаружил в нем толстенную папку с надписью: ФОТОГРАФИИ ПАПИРУСОВ И ПЕРГАМЕНТА — ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО КОПИИ — ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.

Ренделл выложил папку на свой стол, после чего положил туда же свой изрядно раздувшийся кожаный дипломат, открыл его и вложил папку с фотокопиями, наряду с другими папками, где хранилась информация о Монти, Обере, Джеффрисе и Хенниге, собранная членами его группы.

Теперь в дипломате не хватало только одной вещи — самой главной, и Ренделл собрался взяться за ее добычу прямо сейчас же.

Он уселся в свое вращающееся кресло и поднял было телефонную трубку, но стук в дверь заставил его обернуться. Не успел он сказать: «Войдите», как Наоми Данн уже была в кабинете. Закрыв за собой двери, она оценивающе оглядела Ренделла.

— Выглядите так, будто вас пропустили через стиральную машину.

— Через машину для промывки мозгов, — поправил он, — и в ее вращающемся барабане со мной крутилась, самое малое, сотня других людей. Вы обязаны знать об этом, ведь это вы сами затянули меня в нее. — Ренделл вздохнул. — Ничего себе, денечек.

— Это только начало, — без всякого сочувствия произнесла Наоми. — Она приставила стул поближе к столу Ренделла, но присела на самый краешек, давая понять, что ее визит будет кратким и деловым. — Я заметила, что где бы вы не были, везде делаете заметки.

— Я всегда так поступаю, — сказал он в свою защиту. Особенно же, если приходится крутиться среди такого количества народу. Я хотел записать, кто есть кто, и чем кто занимается.

— Понятно, только вот, находясь на таком важном посту, вы очень неэффективно тратите время, сами занимаясь всем этим. Для подобных дел вам нужен секретарь. И потому, прежде чем перейти к другим делам, давайте-ка закончим с секретарем. — Она сделала паузу. — У вас имеется какое-нибудь предложение? Я хочу сказать, собираетесь ли вы использовать Дарлену Николсон? Если да, инспектор Хелдеринг займется…

— Не надо, Наоми. Вы же прекрасно понимаете…

Она пожала плечами.

— Мне хотелось удостовериться самой. Сейчас, когда вас формально ввели в курс дела, ваша важность для проекта возросла. Но мы хотим, чтобы вы были довольны всем. Вам нужен личный секретарь, посредник между вами и издателями, человек, которому бы вы полностью доверяли.

Ренделл положил локти на стол и глянул Наоми прямо в глаза.

— А как насчет вас, Наоми? Вам я доверяю. Мы уже были близки.

Она залилась румянцем.

— Я… боюсь, что не смогу. Я верна исключительно мистеру Уилеру.

— Мистеру Уилеру? Понятно. — Ренделлу казалось, что он понимает. Он подумал, что видный американский религиозный издатель обязан иметь рядом с собой бывшую монашку. — Ну хорошо, что вы предлагаете?

— Мне кажется, что вам нужен некто, уже работающий в проекте. У меня есть на примете три девушки, с которыми мы имеем дело уже более года. Каждая из них — это специалист высокой квалификации. Каждая из них не раз проверялась и имеет зеленую карточку, в то время как у других девушек всего лишь черные. Перед тем как уйти, вы можете побеседовать со всеми тремя.

— Нет, спасибо. Я слишком устал. Опять же, мне еще нужно решить с вами один вопрос. Так что я приму любую вашу рекомендацию. Вы можете кого-то предложить?

Наоми поднялась с места и живо заявила:

— Вообще-то, могу. На тот случай, если вы примете мое предложение, я захватила с собой одну из этих девушек. Сейчас она в соседней комнате. Зовут ее Лори Кук. Она американка. Мне показалось, что с ней вам будет легче всего. Два года она прожила за границей. Знает все стенографические штучки. Способности исключительные. На этом этаже работает уже год и два месяца. Она фанатично предана нашему проекту — и религии.

— О Господи!

Глаза Наоми Данн сузились.

— Что это должно означать? Ведь вы же хотите верующего человека, разве не так? Это весьма поможет работе. Если ваша сотрудница чувствует, что занимается Божьим делом, то часов для нее не будет существовать. — Наоми прервала свой монолог. Еще одно. Она калека — у нее деформирована нога. Я не вдавалась в расспросы относительно этого, потому что со всем остальным она справляется безукоризненно. Как я уже говорила, у нее имеется все то, чем должен обладать секретарь, но я обязана предупредить вас, — тут Наоми одарила Ренделла зловещей улыбкой. — Лори трудно назвать объектом сексуального влечения.

Ренделл смутился.

— Вы и вправду считаете, будто это меня так занимает?

— Я только хочу, чтобы вы знали. Думаю, что вам следует поговорить с ней минуточку, пока еще ваши мозги хоть немного варят.

— Я беру ее. И встречусь — но буквально минуту.

Наоми подошла к двери и открыла ее.

— Лори, — позвала она. — Мистер Ренделл желает встретиться с тобой.

Наоми отступила в сторону, и в кабинет вошла Лори Кук. Наоми кратко представила ее и тут же вышла.

— Проходите, проходите, — пригласил Ренделл. — Садитесь, пожалуйста.

Да, Наоми, конечно же, не обманывала. Лори Кук никак нельзя было назвать объектом сексуального влечения. Она была похожа на птичку, на маленького серенького воробушка. Девушка подскакала к столу, беспокойно присела на стул, пригладила свои жиденькие волосики и положила руки на коленки.

— Мисс Данн сообщила мне, что вы молодчина, — начал Ренделл. — Насколько я понимаю, вы уже работаете в другом отделе. Что же заставляет вас уйти оттуда, чтобы стать моим секретарем?

— Потому что мне сказали, что именно здесь все и будет происходить, начиная с нынешнего дня. Все говорят, что успех «Международного Нового Завета» зависит от вас и вашей группы.

— Эти все преувеличивают, — ответил на ее слова Ренделл. — Успех обеспечен в любом случае. Но мы можем помочь ему. А вас очень волнует, чтобы новая Библия имела успех?

— Для меня это все. Никто из нас не знает, что в ней, но из того, что я слышала, это нечто невероятное, чудесное. Не могу дождаться, чтобы прочесть.

— Я тоже не могу, — без тени улыбки сказал Ренделл. Лори, какого вы вероисповедания?

— Я была католичкой. Потом я вышла из лона католической церкви и начала посещать пресвитерианские службы.

— Почему же?

— Трудно сказать. Полагаю, что я еще в состоянии поисков.

— Мне сказали, что несколько лет вы провели за границей. Интересно, почему вы оставили свой город.

Ренделлу было заметно, как Лори Кук сцепила ладони. Ее тоненький, девичий, едва слышимый голосок дрожал.

— Я уехала из Бриджпорта, штат Коннектикут, около двух лет назад. Окончив колледж, я пошла работать и копила деньги, чтобы иметь возможность путешествовать. Когда мне исполнилось двадцать два года, я подумала, что можно уже и ехать. Ну… вот я и отправилась в паломничество.

— Паломничество?

— Чтобы найти — вы только надо мной не смейтесь — чудо. Ногу. Я была калекой с самого рождения. Врачи так и не сумели ничего сделать. Вот я и подумала, что, возможно, Господь поможет мне. Я совершила паломничество ко всем святым местам, где, как я слышала, случались настоящие излечения. Я ездила по миру, по пути подрабатывала, чтобы иметь возможность путешествовать и дальше. Понятно, что сразу я приехала в Лурд. Раз Дева Мария явилась там Бернадетте, я молилась, чтобы Она показалась и мне. Я знала, что каждый год туда приезжает два миллиона паломников, и что каждый год случается около пяти тысяч исцелений, хотя Церковь объявила всего лишь о 58 случаях: исцеление слепоты, рака, паралича… Ведь это же чудесно!

Ренделла все время так и подмывало спросить, что же произошло с Лори в Лурде, но она так вдохновенно рассказывала, что он все-таки сдержался.

— После этого я отправилась в Португалию, в святилище Девы Марии Фатимской, где в 1930 году три пастушка стали свидетелями явления Непорочной Девы — стоящей на облаке и сияющей ярче солнца. После того я посетила святилище в Лизе, во Франции, и Туринский собор в Италии, где хранится Священная Плащаница, после чего я отправилась в Часовню Святая Святых, чтобы помолиться там пред образом Господа, написанного не руками смертного; там я хотела подняться на коленях на двадцать восемь священных ступеней, но мне не разрешили. Потом я поехала в Бельгию, в Бурень, где в 1932 году пятеро детей имело видение, и, наконец, отправилась в Уолсингем, в Англию, где тоже отмечались случаи исцеления. И… после этого я паломничество прекратила.

Ренделл с трудом сглотнул.

— Прекратили… год спустя?

— Да. Полагаю, что Господь так нигде и не услышал мои мольбы. Вы же видите мою ногу, она такая же искалеченная.

Почувствовав внезапные угрызения совести, Ренделл вспомнил, как во время каникул в колледже он впервые прочитал «Бремя страстей человеческих» Соммерсета Моэма. Героем этой книги был Филипп Кери с деформированной ступней. В четырнадцать лет Филипп сделался религиозным и внушил себе, что если Господь того желает, то верой можно сдвинуть горы. И он решил, что если его вера достаточно сильна, и если он сам молился Богу достаточно долго, Господь сможет исцелить его ступню. Филипп верил, молился и установил дату свершения чуда. Вечером перед назначенным днем чудесного исцеления, обнаженный, он молился, чтобы умилостивить Творца. После этого он отправился спать и, исполненный верой, заснул. Утром он проснулся, переполненный радостью и благодарностью. «Его первым инстинктивным побуждением было протянуть руку и ощупать свою ногу, которая теперь была здоровой, но, поступив таким образом, он бы усомнился в Божьей милости. Он знал, что теперь-то с его ногой все в порядке. Только лишь в самом конце он задумался и пальцами правой ноги только лишь коснулся левой. После этого пощупал рукой. А потом его понесло…»

Вспомнив этот отрывок, Ренделл почувствовал, что и сам становится циником.

А Лори Кук? Он продолжал слушать девушку.

— Я никогда не обвиняла Господа, — рассказывала та. Ведь столько людей молят его, и я полагала, что когда молюсь я сама, Он так занят. Но я продолжала верить. Год назад я уехала домой, но услышала о каком-то религиозном проекте, для которого нужны были секретари. Некий инстинкт подсказал мне отправиться на собеседование в Лондон. Меня приняли и направили в Амстердам. С тех пор я работаю в «Воскрешении Два» и никогда не разочаровывалась в принятом решении. Здесь все такое секретное, но вместе с тем и волнующее. Я делаю свою работу, и мне не терпится узнать, каким же добрым делом мы занимались.

Ренделл был тронут ее словами.

— Вы не будете разочарованы, Лори. Все хорошо, я беру вас, — сказал он.

Девушка тоже была по-настоящему взволнована.

— Спасибо вам, мистер Ренделл. Я… я готова начать сию же секунду, если у вас уже есть что делать.

— Я так не считаю. Опять же, скоро уже пора по домам.

— Хорошо, мистер Ренделл. Если у вас ничего срочного нет, тогда я перенесу сюда кое-что со старого рабочего места.

Она поковыляла к двери, открыла ее и уже собиралась выйти, как вдруг Ренделл вспомнил, что кое-что все-таки было, нечто важное, дело, которое следовало сделать, когда приходила Наоми.

— Секундочку, Лори. Кое в чем вы бы смогли оказать мне помощь прямо сейчас. Мне бы хотелось немедленно получить на руки английскую версию «Международного Нового Завета». Насколько я понял, гранки находятся у Альберта Кремера из Издательского отдела. Не могли бы вы связать меня с ним?

Лори вихрем помчалась выполнять первое задание в своей новой должности.

Ренделл посидел пару секунд, ожидая, а затем, как только прозвучал сигнал интеркома от Лори, поднял трубку.

— Простите, мистер Ренделл, — услышал он голос своего нового секретаря. — У мистера Кремера сегодня отгул. Не могу ли я вам кое-что порекомендовать? Библиотекарь, Ханс Богардус, всегда записывает, где к настоящему моменту находится каждая копия. Обычно он всегда задерживается на работе. Может мне попытаться связаться с ним?

А уже через минуту Ренделл разговаривал с библиотекарем.

— Мистер Богардус, это Стив Ренделл. Мне бы хотелось взять гранки «Международного Нового Завета», чтобы я смог прочитать и…

С другого конца линии донеслось веселое хихикание:

— Мне бы, мистер Ренделл, тоже хотелось бы заполучить для себя бриллиант «Куллинан».

— Мне сообщили, — раздраженно бросил в трубку Ренделл, — что вы записываете, где в настоящий момент находится каждая копия.

— Никто из тех, у кого такая копия сейчас находится, не в праве передать ее вам для просмотра. Я работаю библиотекарем проекта, но даже я не могу прочитать гранки.

— Прекрасно, но мне такое право предоставлено, друг мой. Мистер Уилер лично пообещал мне это, как только я прибуду в Амстердам.

— Мистер Уилер уехал днем. Если вы подождете до завтра…

— Копия нужна мне сегодня, — все так же раздраженно заявил Ренделл.

Голос Богардуса сделался более серьезным, более внимательным к собеседнику.

— Значит, сегодня, — повторил библиотекарь. — В таком случае вам может помочь только доктор Дейчхардт. В сейфе внизу хранится копия на английском языке, но только он один может разрешить взять ее оттуда. К счастью, мне известно, что доктор Дейчхардт еще не уходил из своего кабинета.

— Спасибо, — поблагодарил Ренделл и резко отключил связь.

Он поднялся с кресла и вышел из кабинета. В прилегающей комнате Лори раскладывала свои вещи по ящикам стола.

Проходя мимо нее, Ренделл бросил через плечо:

— Позвоните от моего имени доктору Дейчхардту и передайте, что я сейчас направляюсь к нему. Это займет у него буквально полминуты. И передайте, что это очень важно.

И он понесся по коридору, приготовившись к сражению.

* * *

ДВАДЦАТЬЮ МИНУТАМИ СПУСТЯ Ренделл находился на заднем сидении «Мерседес — Бенца», и шофер Тео увозил его с Дам в сумерки раннего вечера.

Свое сражение Ренделл выиграл.

Доктор Дейчхардт, пусть и с неохотой, но все же согласился с тем, что если объединившиеся издатели желают выпустить в свет свой Международный Новый Завет, то их директор по рекламе должен иметь возможность его прочитать. Но вместе с тем имелись и вполне определенные условия относительно того, чтобы взять гранки на время. Пока что Ренделл мог взять копию всего лишь на этот вечер и ночь. Читать ее он был обязан только у себя в номере. Ему не разрешалось делать никаких заметок. Утром он должен был возвратить гранки лично доктору Дейчхардту. Ему нельзя было раскрывать содержания прочитанного кому-либо, даже сотрудникам собственного отдела. Прочитанное разрешалось использовать только лишь для наметок рекламной кампании, но все идеи он был обязан хранить в собственном сейфе.

Через пару недель герр Хенниг должен был привезти из Майнца в Амстердам готовые экземпляры Международного Нового Завета. Тогда, и только тогда Ренделл вместе со всеми членами своей команды смогут получить свои личные книги. И только лишь после этого Ренделл сможет свободно обмениваться собственными идеями, родившимися после сегодняшнего, приватного прочтения, в то время как его люди смогут готовить предпродажную кампанию.

Ренделл тут же согласился со всеми этими условиями. Он даже был готов подписаться под каждым дополнительным ограничением. Но даже и после того ему пришлось подождать, пока куратор хранилища, мистер Гроат, не прибудет с гранками американской версии перевода.

Сам мистер Гроат — малорослый, заросший бородой голландец — показался Ренделлу совершенно нереальной фигурой, похожей на восковые фигуры из музея мадам Тюссо. На голове у него был совершенно не соответствующий его облику хохолок, тоненькие усики дантиста, манеры бюрократа не самого высокого ранга и громадный пистолет странного вида (Ренделл тут же спросил про него и узнал, что это FN 7, 6 бельгийского производства), сунутый впоследствии в подмышечную кобуру, скрытую под расстегнутым, слегка коротковатым пиджаком черного цвета. В руках он нес Библию — листы с гранками, помещенными в удлиненную белую картонную папку с надпечаткой в виде большого синего креста. Гроат протянул папку Ренделлу очень казенным жестом, как будто передавал личное послание самого Творца.

Только теперь, с лежащим рядом на сидении портфелем, раздувшимся от Международного Нового Завета, фотографий находок из Остиа Антика и заметок, касающихся сотрудников собственного отдела; после целого дня, проведенного в «Воскрешении Два», Ренделл обрел возможность откинуться на спинку сидения и хоть на какое-то время расслабиться.

Через задние стекла лимузина он мог видеть, что они уже оставили Дам и въехали на широкий, трехрядный путепровод, называемый Рокин. Довольно скоро Рокин влился в Мунтплейн, после чего они направились вдоль по Регулиерсбреестраат, а затем, когда они пересекали шумную площадь, Тео несколько сбросил скорость. Это была площадь Рембрандтсплейн, одна из самых известных в городе, которую голландцы любят называть своим Бродвеем; за деревьями в центре Ренделл вычислил гостиницу «Шиллер», «Хофван Холланд» с знаменитой террасой и скопления молодежи перед коробкой Театра на Рембрадтсплейн.

Как только площадь осталась слева от них, автомобиль неожиданно окунулся в тишину и спокойствие. Если не считать проехавшей пары машин, здесь практически не было движения, улицы выглядели совершенно нежилыми. Ренделл всматривался в темноту, пытаясь узнать название улицы — ему хотелось вспомнить, потому что раньше он как-то прогуливался по ней — и в конце концов выяснил, что это была Утрехтсестраат.

И тут же его охватило страстное желание пройтись, размять ноги и подышать свежим воздухом. Есть пока что не хотелось. Даже несмотря на желание наброситься на Новый Завет, лежащий в его портфеле, он понимал, что на какое-то время еще сможет сдержать собственное любопытство.

Само понимание того, что весь день он передвигался из одного закрытого помещения, гостиницы «Краснапольский», в другое — более замкнутое — вот этот «Мерседес», в еще более замкнутое — его номер в гостинице «Амстель» — действовало на Ренделла ужасно. Нет, что бы там ни было, какие бы условия не ставил Хелдеринг, он обязательно должен позволить себе пройтись и подышать чистым, свежим голландским воздухом!

— Тео, как далеко отсюда до «Амстеля»?

— Wij zijn niet ver van het hotel. Близко, недалеко. Шесть-семь кварталов отсюда.

— Отлично. Тогда остановитесь здесь, на углу, возле пересечения каналов.

Водитель с удивлением полуобернулся к нему.

— Вы хотите, чтобы я остановился, мистер Ренделл?

— Высадите меня здесь. До гостиницы я хочу пройтись пешком.

— Мистер Ренделл, мне дали указания не спускать с вас глаз, пока не доставлю вас в гостиницу.

— Тео, я понимаю, какие дали вам указания. И я собираюсь проследить, как вы их исполняете. И вы можете не терять меня из виду. Можете ехать за мной, пока я не дойду до отеля. Что вы на это скажете?

— Но…

Ренделл покрутил головой. Ох уж эти запрограммированные автоматы, никогда не раздумывающие и следующие своим чертовым инструкциям!

— Но поймите же, Тео, мы не нарушаем никаких правил. Я хочу того же, что и вы. К тому же, вы все время будете присматривать за мной. Просто, после приезда я еще не выходил в город. Мне необходимо хоть немножко размяться. Так что, пожалуйста, высадите меня здесь, а сами можете ехать сзади, метрах в пяти.

Тео тяжко вздохнул, свернул к тротуару и остановился. Потом схватился со своего места, чтобы открыть заднюю дверь, но Ренделл уже вышел из машины, держа свой портфель в руке.

— Единственное, скажите, где мы находимся, и куда мне идти.

Тео указал рукой влево, вдоль берега канала.

— Идите прямо вдоль этого канала, Принсенграахт, до самого конца. Там будет река Амстель. Свернете направо и пройдете… раз, два… три квартала до Сарфатистраат, а затем налево — через мост, и первая следующая улица будет улица профессора Тюльплейна, там же и гостиница «Амстель». Если вы пойдете не правильно, я подам сигнал.

— Спасибо, Тео.

Ренделл оставался на месте, пока Тео не занял место за рулем приземистого «Мерседес-Бенца». После этого, коротко кивнув водителю, он направился вперед. Впервые почувствовав себя свободным после приезда в Амстердам, он глубоко вздохнул, наполнив легкие воздухом, выдохнул, ухватил поудобнее ручку тяжелого “дипломата” и неспешно пошел посреди узкой улочки, бегущей вдоль канала Принсен.

Через пару минут он глянул через плечо. Тео вел лимузин точно в пяти метрах за ним.

«Что ж поделать, правила, инструкции…» — подумал Ренделл. Тем временем, прогулка казалась ему великолепной, и он буквально на глазах оживал.

Здесь было настолько мило и спокойно после суматохи прошедшего дня, что напряжение, казалось, само уходило из мышц и нервных окончаний рук и спины. Малолитражки скучились возле счетчиков на автостоянках. С одной стороны улочки высились темные в неярком свете одинаковые дома с узенькими лесенками, ведущими к выглядящим древними входным дверям; чаще всего дома были старинные, неосвещенные, без каких-либо украшений и без признаков какой-либо жизни за темными окнами. Добрые амстердамские бюргеры, догадался Ренделл, рано ложились спать.

С другой стороны от него, едва видимая сквозь вечернюю молочную синь, совсем рядом с узкой улицей, была неподвижная вода канала. Ренделл видел стоящие на якоре лодки и несколько привлекающих внимание жилых барж, освещенных изнутри; в окне одной из них мелькнул детский силуэт в ночной рубашке. Отражения судовых огней рябили на воде.

Когда Ренделл не спеша добрался до конца Принсен-канала, его мысли вернулись к событиям сегодняшнего дня. Он подумал о Дарлене, надеясь, что экскурсия по городу доставит ей удовольствие. Совершенно вскользь вспоминал он о встрече с членами своей группы — готовыми действовать молодыми людьми; про ленч с самыми могущественными религиозными издателями и их консультантами-богословами, о конфликтах, стоящих за самыми банальными словами. А еще он подумал про Лори Кук. Это воспоминание направило его мысли к собственной дочери, Джуди, заставило подумать о том, как сильно желал он, чтобы та была с ним сейчас рядом, про то, как тяжело будет ей и ему во время бракоразводного противостояния. А еще ему вспомнились так повлиявшие на его жизнь Джуди, Барбара, Тауэри, Маклафлин, отец, мать, Клер, Том Кэри — только в этот тихий вечер все они казались ему смутно-отдаленными.

Он встрепенулся, когда какая-то бродячая кошка перебежала ему дорогу, а в тот самый миг, когда Ренделл решил продолжить свой путь, в лицо ему, практически сразу же ослепив, ударили яркие огни автомобильных фар. Совершенно инстинктивно он прикрыл глаза рукой и даже смог уловить силуэт автомашины, вынырнувшей из ведущей к реке улицы и теперь мчащейся на него со все нарастающей скоростью.

Парализованный неожиданностью, в течение бесконечно тянувшихся секунд Ренделл глядел, как надвигается на него черный седан, как он становится все громаднее, готовясь его раздавить. Неужели этот чертов придурок его не видит? И видит ли все это Тео? Чудище было уже совсем рядом, когда Ренделл попытался заставить действовать свои ноги-ходули. Он попятился к поребрику, чтобы убраться с пути мчащейся машины, но желтые лучи фар не отпускали его. После этого Ренделл с ужасом заметил, что автомобиль свернул прямо на него и набирает скорость, чтобы сбить наверняка. Тогда, совершен но потеряв голову, он отвернул к каналу, чтобы хоть этим спасти себе жизнь, но споткнулся и почувствовал, что падает. И в этот момент “дипломат” выпал из руки, выставленной вперед, в надежде защититься от стремительно приближавшейся асфальтовой мостовой.

Ренделл грохнулся о мостовую, удар выбил из его легких весь воздух, и теперь он ждал, когда взбесившийся автомобиль проедет. Но вместо этого он услышал скрежет тормозов, трение резиновых покрышек по асфальту. Ренделл перекатился на спину — вовремя, чтобы заметить, как небольшой седан перекрыл мостовую наискось, не давая проехать «мерседесу», что заставило Тео резко затормозить.

Валяясь на асфальте, Ренделл успел кое-что заметить: человека в фуражке — водителя седана, который выскочил из машины и не давал Тео возможности открыть дверь лимузина. Но тут же его внимание переключилось на другую фигуру — второго мужчины, выскочившего из того же седана. У этого человека не было волос, лица тоже не было различить — оно казалось гротескным и пугающим. Человек в натянутом на голову чулке выскочил из машины и теперь бежал, направляясь не к Ренделлу, а к какому-то предмету, валявшемуся на мостовой.

И в этот момент сердце Ренделла ухнуло в бездну.

Предметом, валявшимся на асфальте, был его портфель!

Каждый нерв в теле Ренделла высылал импульсы, заставляя хозяина подняться. Он оттолкнулся от асфальта и даже смог встать на ноги. Его шатало, ноги разъезжались будто ходули, так что пришлось схватиться за парковочный автомат, чтобы хоть как-то удержать равновесие.

Выглядящая не от мира сего, отвратительная фигура со своим отталкивающе голым черепом, упакованным в тонкий нейлон, уже подхватила “дипломат” и теперь разворачивалась, чтобы усесться в свой седан.

Ренделл прекрасно видел рисунок протектора на шинах мерседеса, вот только Тео нигде не было видно. Его вообще не было. Второй нападавший — водитель в кепке — сидел в черном седане, освободив путь лимузину, и стартовал. Его сообщник, с дипломатом в руках, уже догонял седан.

— А ну брось! — заорал Ренделл. — Полиция! Полиция!

После чего и сам бросился вперед. Второй грабитель уже схватился за приоткрытую дверь малолитражки, задержавшись, чтобы сесть. Ренделл кинулся в приоткрытую щель двери седана, падая на мужчину сзади и подбивая тому ноги. Он чувствовал, как толстая ткань штанов вора выскользает из его пальцев, а потом ему в щеку уперлись костлявые колени. Ренделл слышал хриплое дыхание грабителя; они сцепились в двери и выпали на дорогу.

Пытаясь схватить свой “дипломат”, разъяренный Ренделл выпустил противника. Когда его пальцы уже нащупали кожу портфеля, он почувствовал сильный удар в спину, руки чужака стиснулись вокруг шеи Ренделла. Американец задыхался, и вот тут, наряду с сопящим дыханием нападающего он услышал странный, пронзительный звук.

Он бил по нервам и близился, становясь все громче и громче.

Ренделл услышал тихий вскрик внутри машины: «De politie! De politie komt! Ga in de auto! Wij moeten vlug weggaan!»

Совершенно неожиданно Ренделла отпустили, и он, облегченно, ткнулся головой вперед. Никто уже не сдавливал шею, никто не колотил по спине. Пытаясь встать на колени, он подтянул дипломат к себе и прижал его к груди. Дверь автомашины за спиной хлопнула. Взревел двигатель, скрежетнула передача, а колеса прокрутились по асфальту. Продолжая стоять на коленях и покачиваясь, Ренделл осмелился оглянуться. Седан улепетывал со скоростью ракеты и вскоре растаял в темноте.

Несмотря на шум в голове, Ренделл попытался подняться на ноги, но упал. Только потом до него дошло, что пара крепких рук подхватила его под мышки, что кто-то помогает ему подняться на ноги. Ренделл обернулся и увидал, что это мужчина в синей фуражке с черным козырьком, что у того широкое и озабоченное лицо, что на нем серо-синий китель и темно-синие брюки. Кроме этого Ренделл отметил висящий на цепочке свисток, кобуру, полицейский значок и пистолет, похожий на тот, что был у мистера Грота. Полицейский значок… Голландский полицейский! И еще один полисмен в таком же мундире бежит в эту сторону. Полицейские обменивались словами, которые Ренделл не понимал.

Он с трудом мог стоять на ногах, и только сейчас заметил Тео — запыхавшегося и бледного, потирающего сбитую шею. Шофер вклинился между полисменами, которые тут же забросали его вопросами на голландском языке.

— Мистер Ренделл! Мистер Ренделл! Вы не пострадали?

— У меня все хорошо, честное слово! — ответил тот. Всего лишь счесал колени, больше ничего. А что случилось с вами? Я высматривал вас…

— Я пытался прийти к вам на помощь, пробовал вытащить пистолет из перчаточного отделения, но замок заклинило… И, не успел я достать оружие, как один из них забрался в машину сзади и так ударил меня дубинкой, что я отключился и упал на сидение. Ваш портфель с вами? Ой, слава Богу…

Только сейчас Ренделл заметил белый фольксваген, заехавший перед мерседесом Тео — с синим маячком на крыше и полицейским значком, нарисованным на двери. Второй полицейский обратился к первому, поддерживавшему Ренделла под руку:

— «Vraag hem wat voor een auto het was en hoe veel waren daar». Тот повернулся к Ренделлу и спросил на хорошем английском:

— Сержант хотел бы знать, что это была за машина, и сколько в ней было людей?

— Что это за машина, не знаю, — ответил Ренделл. По-моему, черный седан. Людей же было двое. Один, в кепке, набросился на моего водителя. Ясно я его не разглядел. Сам я видел лишь того, который пытался забрать у меня портфель. У него на голове был чулок. Возможно, что он блондин. Свитер с высоким воротником под горло. Он чуть ниже меня, но крепче. Я… больше я ничего не помню. Возможно, водитель Тео сможет рассказать вам больше.

Полицейский тут же задал вопрос Тео, после чего, уже по-голландски, повторил описание нападавших. Сержант дал знак, что понял, и белый фольксваген с ревом сирены исчез в темноте.

Последующие десять минут были заняты формальностями. Наблюдатели из окрестных домов и прохожие, шедшие по другому берегу реки, собрались вокруг, присматриваясь и прислушиваясь с любопытством. Ренделл предъявил свой паспорт. Первый полицейский сделал все необходимые выписки. Затем Ренделла опять вежливо расспросили о случившемся, и он опять все подробно рассказывал. Относительно собственных занятий в Амстердаме он предпочел слишком не распространяться. Так, отдых, несколько визитов своим друзьям по бизнесу, а больше ничего. Считает ли он, будто имелись какие-то особые причины нападения на него? Нет, ничего подобного он не может даже представить. Кроме того, если не считать сбитых коленей, у него все в порядке. Спасибо, все нормально.

Полиция была удовлетворена, и первый полицейский захлопнул свой блокнот.

Тео стоял рядом с Ренделлом.

— Думаю, мистер Ренделл, — сказал он очень серьезно, что вы поедете со мной до самой гостиницы.

Тот, кисло улыбнувшись, ответил:

— Я тоже так думаю, что поеду.

Толпа зевак расступилась, когда Ренделл, держа “дипломат” у груди, сопровождаемый двумя полицейскими, поплелся за Тео к лимузину. Он забрался в машину, уселся на самом краешке заднего кресла, и Тео захлопнул дверь. Окно задней двери было опущено, и первый полицейский, по-дружески наклонился к Ренделлу.

— Wij vragen excuus, — сказал он. — Het spijt mij dat u verschrikt bent. Het… — Тут он прервался и потряс головой. — Извините, забылся и говорю по-голландски. Я хотел принести наши извинения за ваши неприятности. Просим прощения за испуг и беспокойство. Просто, какие-то сукины дети хотели вас ограбить. Им был нужен ваш портфель. Обыкновенное ворье.

Ренделл усмехнулся. Всего лишь портфель. Обыкновенное ворье.

Полицейский сказал еще следующее:

— Если мы их поймаем, то вызовем вас для опознания.

— Вы не поймаете их даже через миллион лет, — хотелось ответить Ренделлу, но вместо этого он сказал просто:

— Спасибо! Я вам очень благодарен.

Тео завел двигатель, а когда полицейский выпрямился, чтобы отойти в сторону, Ренделл глянул на его значок. На металлическом овальном поле была изображена книга, над которой, защищая ее, нависал меч. По краю значка шли слова: Vigilat ut quiescant. Ренделл догадался, что подпись значит: «Они следят, посему вы можете чувствовать себя в безопасности».

Меч защищал книгу.

Только вот при этом он знал, что в собственной безопасности он никогда не сможет быть уверенным.

До тех пор, пока книга должна будет храниться в секрете.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

РЕНДЕЛЛ БЫЛ УВЕРЕН, что и через много-много лет, оглядываясь на прожитые годы, он будет помнить два последних часа этих суток, а точнее — самый последний час, проведенный им в гостиной королевских апартаментов амстердамского отеля «Амстель». Он будет вспоминать этот час как верстовой столб, поворотную точку в своей личной одиссее жизненного пути. В это место — в данный момент времени, он прибыл, не имея руля и ветрил. Но сегодня вечером, почти в первый раз на собственной памяти, он почувствовал, что у него появилось какое-то направление, некий маяк, способный привести его к той жизни, которую он избрал для себя.

Но в этом же событии имелось нечто бесконечно большее — его невозможно было коснуться или удержать, но познанное оставалось жить в тебе, такое же реальное и осязаемое будто часть твоего собственного тела.

И то, что Ренделл испытывал в себе — было спокойствием. Кроме того было чувство безопасности. И в этом же чувстве имелась какая-то цель, правда, было неясно, куда она ведет. Впрочем, даже и это было не важно…

Одного не было в этом новом чувстве, и как раз тут Ренделл был абсолютно уверен. Охватившее его состояние не имело ничего общего с религией в самом прямом или ортодоксальном ее смысле. Вместе с Гете Ренделл понимал сейчас, что тайна не требует для себя чудес. Нет, нет, овладевшее им чувство ни в коей мере не было религиозным. Скорее уж, оно было убеждением, трудно определимой силой. Все это было так, как если бы Ренделл открыл, что смысл его жизни, его собственное назначение перестало быть пустотой. Вместо этого пришла уверенность, что его персональное существование, как и у всех людей, было вызвано некой причиной, каким-то высоким предназначением. К Ренделлу пришло осознание непрерывности, личной связи с имеющимся у него прошлым, в котором он жил до сих пор, и будущим, в котором ему жить и жить; через осознание всех тех неизвестных ему пока смертных, что еще придут в эту жизнь, как пришел он в нее сам, которые будут увековечивать его реальность в этой жизни — и так до бесконечности!

Вошедшее в его жизнь — и Ренделл осознавал это — еще нельзя было назвать верой, той самой, не задающей никаких вопросов верой в невидимого и божественного Творца или Планировщика, что и дает цели и мотивации человечеству, который и является объяснением всего сущего. То, что вошло в него, гораздо лучше объяснялось самим Ренделлом как начало убежденности — убежденности в том, что его личное бытие на земле имеет смысл, причем, не только ради себя самого, но и для тех, с кем он сталкивается, для тех, с кем он связан. Короче, здесь, в этом месте Ренделл оказался не случайно или же по иронии судьбы и, следовательно, выходит не был он ничтожным сгустком плоти, пляшущим в вечном мраке пустоты.

Он вспомнил, как однажды отец начал цитировать ему ужасное и болезненное место из Блаженного Августина: Он, сотворивший нас без нашей помощи, не спасет нас без нашего согласия. С привкусом старинного сожаления, Ренделл знал теперь, что это не часть его веры. Он ничего не мог представить такого, на что мог бы согласиться ради спасения. Не мог он согласиться с тем, что, согласно Книге, мы идем с верой, а не за знамением. Он и сам предпочел знамение — и вот сегодня вечером он и вправду увидал нечто.

Только вот что он увидал? Он никак не мог описать это подробнее. Может, время позволит сфокусировать это более тщательным образом? Сейчас же, открытие веры внутри себя, веры в некий план, в цель для человека, было вполне достаточным поводом для взволнованности, надежды, чуть ли не страсти.

Собрав всю свою решительность, Ренделл освободился от кокона внутренних изучений самого себя и попытался возвратиться в окружающий его более прозаичный мир, чтобы проследить свои шаги на пути, приведшем его в это путешествие на чужую землю веры.

Два часа назад он возвратился в занимаемые им королевские апартаменты, на втором этаже отеля “Амстель”, но перед глазами стоял туман. Ренделл все еще был потрясен случившимся на улице. В этом безопасном и безоружном городе открытых и дружелюбных людей на него напали, его подстерегли два чужака — один из них был в маске. Полиция записала весь инцидент как мелкое хулиганство, банальную попытку ограбления со стороны парочки бродяг. Положив свой поцарапанный в переделке портфель на громадную, богато украшенную кровать, Ренделл знал больше их. В своем портфеле он нес не просто книжку, но то, что Гейне назвал Книгой, содержащей рассвет и закат, обещание и исполнение, рождение и смерть, всю драму человечества, Книгу Книг.

И еще, размышлял Ренделл, эта особенная Книга, о которой Гейне говорил, что время ее прошло, в глазах многих читателей была застывшим, обветшалым, никак не связанным с новыми временами объектом, будто пыльный, бесполезный предмет утвари, выдворенный на чердак цивилизации. И вот сейчас, практически за один вечер, совершенно случайно, ему возвратили жизнь, дали молодость, и Книга — как ее Герой — воскресла. Еще раз, как обещали ее крестные отцы, она могла сделаться Книгой Книг. И даже больше, в этой книге хранился пароль, ключ, Слово, что станет герольдом веры, поддерживаемым свежим изображением Иисуса, сделанным Иаковом — а значит и закон, доброта, любовь, единство и, в конце концов, вечная надежда смогут войти в материалистический, беззаконный, циничный, машинный мир, все ближе и ближе скатывающийся к Армагеддону.

На улице те двое были готовы покалечить и даже убить его, чтобы овладеть этим паролем. Несмотря на весь испуг, Ренделл лишь едва-едва осознал предупреждение того, что вступил в опасную игру. Теперь же в нем родилась глубочайшая убежденность. После сегодняшнего вечера он будет готов ко всему.

Ренделл вбежал к себе в номер, горя желанием прочесть Слово, но потом решил отложить чтение, пока не приведет нервы в порядок. Он вернулся в громаднейшую гостиную, где на мраморном кофейном столике, окруженном тремя темно-лимонного цвета креслами и длинной современной софой, обтянутой синим войлоком, на подносе стояли бутылки, пара высоких стаканов и свежеприготовленный лед.

На этом же подносе Ренделл обнаружил письмо от Дарлены, тон которого был слегка раздраженным. Ей очень не нравилось, что весь день пришлось оставаться одной — но автобусная экскурсия была просто замечательной, а еще она зарезервировала место на последнюю Поездку со Свечами по каналам, горничная сказала, что это очень романтично, поэтому она возвратится около полуночи.

Ренделл налил себе двойную порцию шотландского виски со льдом, потыкался по богато обставленной гостиной, затем уселся за современный стол, покрытый марокканской кожей, изучил тройную французскую дверь, что вела на балкон, с которого открывался прекрасный вид на реку, и выпил содержимое стакана. После этого он позвонил в ресторан, заказал salade, filet-steak и полбутылки “Божоле”, а затем отправился в ванную, чтобы принять душ.

Он как раз закончил завязывать пояс своего итальянского шелкового халата, надетого на хлопчатую пижаму, когда официант вкатил тележку с поздним обедом. Ренделл преодолел искушение читать Международный Новый Завет во время еды, но с салатом, мясом и вином долго церемониться не стал.

И наконец, спустя час, до краев переполненный ожиданием, Ренделл наконец-то открыл свой портфель, вынул белую папку и выложил книгу на диван. Он разобрал подушки, устроился поудобнее и взялся за книгу.

На первой странице, сразу же под названием, Международный Новый Завет, был чернильный штамп: НЕОТКОРРЕКТИРОВАННЫЕ ГРАНКИ. Чуть ниже, на приклеенной к странице этикетке был напечатано рабочее уведомление Карла Хеннига из фирмы “K. Hennig Druckerei, Mainz”. Хенниг указывал в нем, что данная обложка была самой обычной, но для двух первых изданий Библии будет взят самый лучший из доступных сортов картона — ограниченный первый тираж для прессы и духовенства будет так называемым Кафедральным Изданием, его изготовят на импортной индийской бумаге, а остальная часть издания для обычных покупателей будет напечатана на веленевой бумаге. Страницы будут иметь в высоту десять дюймов и шесть дюймов ширины. Поскольку данная Библия поначалу будет использоваться протестантами, хотя ее смогут приобрести и католики, все аннотации будут самыми минимальными и сведены в специальные примечания после каждой из книг Нового Завета.

Содержание Пергамента Петрония было помещено в качестве дополнения между Евангелием от Матфея и Евангелием от Марка, и в этом же дополнении была включена аннотация, говорящая об открытии пергамента в Остия Антика, подтверждении его подлинности, вопросах перевода с греческого языка и о связи пергамента с историей Христа.

Новооткрытая книга брата Господнего была помещена как часть канонического текста и вставлена между Евангелием от Иоанна и Деяниями Апостолов. Все тексты Нового Завета были переведены заново в свете последних открытий. Впоследствии отдельным томом будет напечатан и Международный Ветхий Завет, и он тоже будет вновь переведен, чтобы воспользоваться лингвистическими достижениями, полученными в результате находки в Остия Антика. В качестве предварительной даты публикации указывалось 12 июля.

В детстве и юности Ренделл прочитал Новый Завет и некоторые части его перечитывал неоднократно. Сегодня же вечером у него не было терпения, чтобы перечитать синоптические Евангелия — от Матфея, от Марка и от Луки — или же четвертое Евангелие, от Иоанна, с его символическими рассуждениями. Ему хотелось сразу же взяться за новые открытия — за Петрония и Иакова.

Сразу же за последними абзацами Евангелия от Матфея он нашел страницу, озаглавленную крупным шрифтом:


СООБЩЕНИЕ О СУДЕ НАД ИИСУСОМ, СДЕЛАННОЕ ПЕТРОНИЕМ.

Дополнение.


Текст сообщения Петрония, написанный от имени Пилата, занимал две страницы. Последующая за ним аннотация была напечатана уже на четырех страницах. Ренделл начал читать.

* * *

Луцию Аэлиусу Сеяну, Другу Цезаря. Сообщение о приговоре, вынесенном Понтием Пилатом, губернатором Иудеи, о том, что некто Иисус из Назарета будет казнен через распятие. На седьмой день апрельских ид, в шестнадцатый год правления Тиберия Цезаря, в городе Иерусалиме, Понтий Пилат, губернатор Иудеи, осудил Иисуса из Назарета за мятежные действия и приговорил к смерти на кресте <Аннотация: patibulum>.

* * *

До глубины души тронутый этим сухим, хладнокровным, языческим приговором, эхом звучащим сквозь туннели столетий, Ренделл не мог сдвинуться с места, пока не дочитал до конца официальный рапорт, написанный в пятницу, 7 апреля 30 года нашей эры.

Не теряя времени на то, чтобы еще раз исследовать текст или даже еще раз обдумать его, Ренделл стал горячечно перелистывать последующие страницы, пока не добрался до последних абзацев Евангелия от Иоанна. Он затаил дыхание и перевернул страницу.

И вот здесь, в неброском величии, в реальности и фактах и находился пароль к вере, долгожданное Воскрешение.


ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИАКОВА


Я, Иаков из Иерусалима, брат Господа нашего Иисуса Христа, наследник Господа нашего, старший из оставшихся в живых братьев и сын Иосифа из Назарета, предстану вскоре пред синедрионом и первосвященником Ананием, обвиняемый в бунтарстве из-за того, что я предвожу последователями Иисуса в нашей общине.

И, как раб божий и Господа нашего Иисуса Христа, в оставшееся мне время для подготовки всего необходимого составил я краткое свидетельство о жизни и служении брата моего, Иисуса Христа, дабы предотвратить множащиеся искажения и ложь, дабы дать указания ученикам в вере супротив многочисленнейших искушений, дабы дать последователям нашим среди преследуемых двенадцати колен Израилевых силу духа.

Остальные сыновья Иосифа, живые родичи Господа нашего и мои собственные — это… <Прим.: Часть фрагмента отсутствует> и остается мне свидетельствовать о перворожденном и наиболее любимом Сыне. Свидетельство сие — то что видел я сам и испытал в жизни, и свидетельство апостолов Учеников Иисусовых, которые также были свидетелями жизни его там, где сам я не мог быть свидетелем, и стану я глаголить истину о Сыне, кто говорил от имени Отца, дабы посланники могли принести ее Бедным повсюду. <Прим.: Ранние последователи Иисуса были известны как Ученики Иисусовы или же как Бедные>

Господь наш Иисус Христос был рожден матерью своей Марией, которая понесла непорочно от Создателя, и был он рожден на постоялом дворе в месте, именуемом Вифлеем, в тот год, когда случилась смерть Ирода Великого, и за несколько лет до того, как Квириний был проконсулом Сирии и Иудеи, а Иисуса принесли, чтобы сделать ему обрезание…

* * *

Слово.

Знак. Свет. Божие Проявление.

Голова кружилась, виски пульсировали, отдаваясь болью во лбу. Ренделл читал и читал, все остальные тридцать пять страниц; он был полностью поглощен голосом брата, звучащим из 62 года нашей эры, чуть меньше, чем через тридцать лет после того, как находящийся без сознания, истекающий кровью Христос был снят с варварского креста и исцелен. Это Иаков говорил с бесчисленными поколениями, даже еще неродившимися, буквально за несколько месяцев до того, как сам встретил свою чудовищную смерть.

Ренделл закончил чтение Евангелия от Иакова.

Конец.

Начало.

Ренделл был до дна истощен заключенным в страницах чудом. И чудо заключалось в чувстве, как будто сам он был там, видел и слышал человека из Галилеи, сам прикасался к Нему, и Он прикоснулся к Ренделлу. Он верил. Человек или Бог — какая разница. Он, Стивен Ренделл, верил.

Трудно было оставить эти страницы, вернуться к аннотациям, историческому фону, объяснениям, но Ренделл заставил себя сделать это, и теперь все его внимание было приковано к дополнительным семи страницам.

Единственное, он не мог заставить себя размышлять. Ренделл лишь чувствовал, не способный обдумать прочитанное.

Он быстро вернулся к самому началу Евангелия от Иакова и наскоро пробежался по тексту. А потом вернулся к дополнению, к Сообщению Петрония о Суде над Иисусом, и вновь перечитал его.

В конце концов, осторожно положив Международный Новый Завет на кофейном столике, Ренделл откинулся на подушки дивана и позволил себе обдумать все в той же мере, как это чувствовал.

И вот только теперь Ренделл осознал всю ту меру, с которой новейшее Слово, единственное в своем роде Слово, пробило скорлупу цинизма и пробудило внутри него те чувства, которых он сам не испытывал с того времени, как был юношей из Оук Сити.

Жизнь его была сотворена, и теперь могла значить что-либо, для себя самого, равно как и для других.

Он снова и снова проверял это чувство.

И вот теперь, после того, как прошло два часа после возвращения в номер, и почти час, после того, как он открыл Международный Новый Завет, он сидел на диване, пытаясь овладеть собственными чувствами и разобраться с прочитанным, как пристало интеллигентному и рационально мыслящему человеку.

Он глядел на сшитые страницы книги и пытался вернуть в воображении и прокрутить про себя все то, что только что испытал.

Сообщение Петрония было относительно кратким и рутинным официальным документом. Совершенная обыденность его тона, немногословность — неотесанный римский центурион или офицер описывает суд над каким-то чокнутым преступником своему начальнику, префекту преторианской гвардии в Риме — делали его в сотни раз более реальным, более правдоподобным и морозящим кровь в жилах, чем более литературный и красивый отчет Луки.

Лука писал:


Пилат решил быть по прошению их, и отпустил им посаженного за возмущение и убийство в темницу, которого они просили; а Иисуса предал в их волю.


Петроний же писал следующее:


На рассвете суд был перед дворцом Ирода. И фарисеи, и садуккеи не имели согласия как свидетели, настаивая на том, что предъявленное обвинение касается нарушения гражданских прав, а не Моисеева Закона. Свидетели, выступившие перед трибуналом, были друзьями Рима, они желали мира, и большинство из них были римскими гражданами. Они обвинили Иисуса в преступлении и дали свое свидетельство тому, что Иисус объявил себя Царем Израиля, провозглашая верховенство над Цезарем, что он учил и проповедовал непослушание и мятеж в городах по всей стране и запрещал слушать тех, кто выступает против восстания.


Ренделл вновь перечитал сообщение, подписанное Петронием и посланное за подписью “Понтия Пилата, префекта Иудеи” “Луцию Аэлиусу Сеяну, Другу Цезаря” в Рим.

Петроний вдохнул жизнь всего лишь в два предложения, в той чудовищной сцене в Преториуме, с Пилатом на возвышении, и с человеком по имени Иисус, спокойно стоящим перед ним:


Обвиняемый выступил в свою защиту, отвергая все выдвинутые против него обвинения за исключением того, что он заявлял, будто имеется власть выше Цесарской. Обвиняемый Иисус подтвердил, что миссия его была поручена ему его богом, и что она заключалась в том, чтобы установить царство небесное на земле.


Петроний сообщал о смертном приговоре, о приказе Пилата своему первому центуриону провести казнь. После бичевания треххвостыми плетями, римские воины повели Иисуса к месту Распятия. Петроний ведет к концу:


И его казнили за Овечьими Воротами. Смерть его наступила, что было удостоверено, в девятом часу. Два приятеля преступника, оба члены синедриона, подали просьбу Пилату о выдаче тела, и им было разрешено забрать тело для захоронения. Вот так закончилось дело с Иисусом.


Но то, что тронуло Ренделла еще сильнее, был рассказ Евангелия от Иакова. В этом месте биография прерывалась, тут не хватало слов или фраз только лишь потому, что данные фрагменты листов папируса рассыпались в пыль, или же потому, что старинные письмена, написанные изготовленными по примитивной методике чернилами, сделались неразборчивыми на обецветившихся волокнах. Но, используя дедуктивную логику, опытные богословы восполнили большую часть из отсутствующих слов и фраз, и, пускай даже и заключенные в изгородь скобок, пробелы уже не могли заслонить образ реального Иисуса.

Сам процесс чтения Евангелия от Иакова было верой — без малейших сомнений.

И дело было даже не в том, что в словах брата Иисуса колоколом звенела истина — та же самая резкая откровенность была и в Послании Иакова из стандартного Нового Завета — но в них явно указывалось, что это была история некоего человеческого существа, которое было чрезвычайно близко к другому. Рассказ, жестокий в своей простоте, не был прикрашен пропагандой евангельских авторов или более поздних христианских торговцев, которые в начале второго века со всем умением фальсифицировали или переписывали четыре евангелия, пока те не сделались каноном Нового Завета в четвертом веке.

Иаков, как предводитель последователей Иисуса в Иерусалиме, описал его евреем, желавшим изменить и улучшить иудаизм. Его сообщение не было замутнено теологией пришедших впоследствии христиан, описывавших события, которые сами они не видели. Вот эти-то христиане и желали изменить иудаизм полностью и навсегда. Они взяли из него наилучшее со стороны морали и истории, но вместе с тем они поменяли и самого Бога — из Бога закона, у которого имелись избранные, они сотворили Бога, который одинаково верит в любовь как к евреям, так и не-евреям, и исключительный акцент они сделали на Возвратившемся Мессии. Авторы евангелий посвятили себя провозглашению не сколько человека и его жизни, сколько идеи, на которой можно было бы построить их Христианскую Церковь.

Более того, Иаков полностью снимал с евреев вину за смерть Иисуса Христа, вопреки апологетам Матфея, Марка, Луки и Иоанна он откровенно проклинал римлян, и в этом версия Иакова подтверждалась Сообщением Петрония. Современные библеисты давно уже подозревали, что вся идея сопротивляющегося Пилата, которого иудейские старейшины силой заставили приговорить Христа к смерти, была разработана авторами евангелий по политическим мотивам и совершенно расходилась с истиной.

В аннотации был упомянут французский библейский исследователь Морис Гогель, писавший в 1932 году, в Париже:


Тот, кого христиане представляют миру как божьего посланца и Спасителя, был приговорен к смерти римским трибуналом. Данный факт создавал трудности для распространения Евангелий в римском мире, из-за того, что могло появиться впечатление, будто переход в Христианскую Веру означал принятие мятежной стороны, и — следовательно — выступление против имперских властей. Посему христиане постарались доказать, что прокуратор, пославший Иисуса на казнь, был коварно обманут в своей невинности, и что он публично заявил о том, что вынужден был сделать так именно из-за давления народа и иудейских старейшин.


В другой аннотации цитировался немецкий библеист, Пауль Винтер, писавший в Берлине, в 1961 году:


Работая, скорее всего, в Риме <Марк желал> возложить вину на еврейскую нацию за смерть Иисуса, в особенности же — на ее предводителей; это они, а не римляне, ответственны за распятие. Не следует полагать, что Евангелист руководствовался исключительно антиеврейскими чувствами; его позиция, скорее, защитная, чем агрессивная. Он обеспокоен тем, чтобы каким-либо образом обойти все то, что могло бы спровоцировать антагонизм римлян, или хотя бы даже только подозрения, по отношению к идеалам, которых он придерживается… Нет никаких оснований делать заключение о том, что Иисус каким-то образом был связан с подрывными движениями, такими, какие привели к предшествующим мятежам. Таким образом, Евангелист умалчивает о том, что Иисус был приговорен и казнен за подстрекательство к мятежу. В пользу этого говорит то, что он не был арестован римскими солдатами и не был осужден по политическим причинам римским магистратом; вместо этого говорится о том, что и арест, и последующая казнь были вызваны некоторыми скрытыми причинами, таящимися в Иудейском Законе.


Наконец-то историческая ложь была навсегда сметена Иаковом Праведным.

И самое главное, над всем этим, вершиной всего, было удивительное сообщение о том, что Иисус Христос выжил после Распятия — то ли по причине Божественной воли, то ли по причине искусства смертного врача — и Он не только показался Сам, но еще и оставил свою страну, чтобы продолжить собственное земное служение еще на девятнадцать лет, пока не вознесся в небеса.

Так Иаков рассказывал об Иисусе.

Невероятно, но и абсолютно достоверно.

Таким было землетрясение, которое могло бы поколебать евангельский вековой канон, но в то же время сохранившее его место как здание, вместившее учителя гениальности, мудрости, предвидения, пророка, которому можно было верить, такого, на которого мог положиться рациональный и научный век, которого можно было бы интерпретировать, и за которым можно было бы следовать. Это должно было бы стать причиной международного потрясения, чувства обретения долгожданной надежды, которая могла бы вдохновить человечество на благоговение перед будущими столетиями.

Иаков говорит об Иисусе.

Это были древние мемуары, в которых не было сказочности, воскресающие человека, а не божественное дыхание небес, возможно даже, не шествующего по водам или заставляющего воскреснуть из мертвых, не просто Сына Божьего, но сына всех людей за все времена, который знал и радость, и тяготы, который учил смирению, пониманию, чувству общности, но яростно восставал против жестокости, лицемерия и жадности.

"Ищите писания”, указывал его ученик Иоанн в своем Евангелии. Стив Ренделл отыскал новое писание, и теперь пытался припомнить все то, что вдохновило и тронуло его, подняв столь высоко.

Иаков рассказывает о Христе. Видения и мысли пели и плясали в мыслях Ренделла.

Конечно же, рождение ребенка на постоялом дворе в Вифлееме. Рожденный то ли от пятнадцатилетней девственницы, посещенной Духом Святым, то ли от совсем молодой женщины, забеременевшей от земного мужчины — это так и осталось неясным, как Иакову, так и его переводчикам. Тем не менее, намек на Непорочное Зачатие имелся, поскольку Иаков воспользовался словом “Покрытый Тайной”. <Аннотация: Тем самым Иаков намекает на то, что Иисус был зачат от Святого Духа и рожден Девой Марией. Как объяснял в 150 г. н.э. Юстин Мартир: “Слова “се, Дева во чреве приимет” указывают, что дева приимет без сношения; ведь если у нее хоть с кем-то сношения были, она более не могла бы оставаться девой. Но сила Господня вошла в деву и вызвала то, что приняла она во чрево, хотя и была девой”. С другой стороны, поскольку Иаков несомненно называет себя братом Господа нашего Иисуса Христа, можно выдвинуть аргумент, что Иисус был рожден из союза между Марией и Иосифом, а сам Иаков мог появиться позднее. Евангелист Иоанн и вправду заявлял, что Иисус был рожден “согласно плоти”.> А после своего рождения на восьмой день Иисус был обрезан, все правильно.

Бегство в Египет, подтвержденное Иаковом. Здесь же был царь Ирод, который устрашился рождения Мессии и приготовил резню всех младенцев в районе Вифлеема, которым не исполнилось двух лет. < Аннотация: Жестокость Ирода была прекрасно известна в свое время. Хотя он и придерживался Моисеева Закона, запрещавшего убивать свиней и есть свинину, он послал на смерть свою в прошлом любимую жену и двух своих пасынков. Это заставило Августа Цезаря упомянуть в Риме: “Я бы предпочел быть свиньей Ирода, чем его сыном.”>

Чтобы спасти свое дитя от избиения младенцев, Иосиф и Мария забрали Иисуса и направились к Неброну, пошли на Газу и Рафию, а потом — по неизвестным причинам, сообщения об этом отсутствуют — добрались до Пелусиума в Египте. В Египте проживал миллион евреев, и Иисус скрывался со своими одноплеменниками в Александрии до тех пор, пока Ирод Великий не умер. После того, как началось правление Архелая, Иосиф с Марией и ребенком возвратился в Палестину, избрав своим домом Галилею.

Иаков кратко, но ярко описал до сих пор неизвестные годы молодости Иисуса. Он обучался в бет ха-сефер, доме книг, начальной школе, и еще до того, как Ему исполнилось тринадцать лет (возраст Его был вычислен по аннотированным материалам) Он изучал Закон Яхве, Книгу Ионы, предсказания различных Пророков и комментарии проповедников. Много раз Он посещал расположенную неподалеку общину аскетов ессеев, беседовал с некоторыми богословами и обсуждал книги Еноха. От них он воспринял идеи отмены рабства, изготовления оружия и отмены жертвоприношений. От них же Он воспринял желание увидеть царство Мессии. В то время, как Он учился у учителя-фарисея в Иерусалиме, тот и жрецы Храма были восхищены Его ученостью, ранней зрелостью и святостью. Иаков присутствовал при введении Иисуса во храм.

Их отец, Иосиф, по-видимому, зарабатывал на жизнь тем, что работал по дереву <Аннотация: Во времена Иисуса ни в еврейском, ни в арамейском языке не было слова “плотник”>. Он рубил кедры и кипарисы в лесах, ставил и поправлял строительные леса, изготавливал сундуки, сельскохозяйственные орудия, квашни и бочки, но его старший сын, Иисус, вовсе не был обработчиком дерева, разве что от случая к случаю помогал отцу в отделке деревянных изделий. В свои молодые годы Иисус трудился как земледелец и пастух, поначалу засеивая маленький семейный участок пшеницей и ухаживая за виноградником, а став постарше — ухаживал за отарой овец. Семейство Иосифа жило очень бедно, в однокомнатной хижине из глиняных кирпичей, половина которой была отдана домашней скотине.

Когда Иосиф умер (фрагмент, указывающий на время этого события, подвергся разрушению, но авторы аннотаций считают, что это должно было произойти через три года после бар мицвы Иисуса), Иисус потряс все семейство и соседей своей молитвой над телом Своего отца: “Отче всяческого милосердия, глаз видящий и ухо слышащее, о, выслушай просьбу мою о Иосифе, старом человеке, и пошли Михаила, главу ангелов твоих, и Гавриила, светлого посланника своего, и армии ангелов твоих, дабы могли они прийти с душою отца моего, Иосифа, дабы привели они его к тебе на небеса”.

После этого Иисус сделался главой семьи, состоящей из матери Его, братьев и сестер; он работал на поле и в винограднике, а также глубоко изучал древние писания. В конце концов, подчиняясь божественному вдохновению, Он оставил хозяйство на Иакова и начал проповедовать учение любви, объединения и надежды в селениях далекой Галилеи. Он знал койне, обыденный язык городских греков, но к еврейским общинам Он обращался на арамейском.

На одиннадцатом году правления императора Тиберия <Аннотация: когда Иисусу исполнилось двадцать девять лет>, Иисус встретил некоего человека, известного как Иоанн Креститель, и был крещен. Затем Он ушел в леса и горы, чтобы размышлять о своем пути и искать направления от Своего Бога на небесах. Когда Он вернулся к людям, миссия Его была для него уже ясна, и проповедь Его стала более смелой и настойчивой.

А потом под тростниковым пером Иакова шло описание своего старшего брата, история того, как тот взвалил на свои плечи служение по спасению угнетенных, тех самых обычных людей, которые были отягощены никому не нужными обычаями еврейской ортодоксальности и подавлены римскими оккупационными легионами. Иисус был несколько выше обычного роста. <Аннотация: Нормальным ростом среди его сородичей в то время считался рост в пять футов и четыре дюйма, так что Иисус, по-видимому, имел пять футов и шесть дюймов роста>. Иисус носил Свои волосы до плеч, курчавые локоны спускались ниже ушей, у Него были красивые густые усы и такая же густая борода. Его волосы каштанового цвета были разделены посредине головы. У Него был высокий, покрытый морщинами лоб; глаза серые и запавшие; нос был великоватый и то ли скрюченный, то ли изогнутый в сторону, полные губы. Лицо его было покрыто болячками, тело Его также было изъязвленным: “ Господь был безобразен телом, но прекрасен душой”. Взгляд его был как у человека, имеющего право приказывать, но часто Он отводил глаза и погружался в себя. Поведение его было мягким, но иногда — мрачным до суровости. Голос Его был глубоким и мелодичным, доставляя наслаждение растущему числу Его учеников и последователей. Был Он немного сутуловат. Походка Его была неровной из-за пороков тела, хромоты в искалеченной ноге, что стало заметным за год до Его распятия в Иерусалиме, и это доставляло Ему массу трудностей. <Аннотация: В 207 г.н.э. раннехристианский автор, Тертуллиан, родившийся в Карфагене и обращенный в христианство в Риме, отметил, что Иисус был хромцом: “Тело его даже не имело нормальной людской формы”.>

Путешествовал Он с ослом, который нес Его бурдюк с водой, Его тыквенный сосуд для питья, Его свернутые в цилиндры свитки, Его запасные сандалии; Он же шел перед ослом, обычно одетый в шерстяной плащ и льняной хитон, перехваченный поясом, в ременных кожаных сандалиях, неся с собою свою суму и свой посох.

К посланиям Иисуса Иаков прибавил то, что сейчас заполнило семь страниц Международного Нового Завета. Иисус обращался к бедным и страдающим, пробуждая их. Он мог целовать каждого, кто был приятелем, и говорить: “Мир тебе”, и говорил Он им, что Он был с их Отцом на небесах, и говорил: “Те из вас, кто верит в меня, хотя и умрут, будут жить”. Он говорил, что Он был послан, дабы предшествовать новому земному царству мира и любви.

"Все, кто видели и слышали Его, все одинаково знали Его сострадание”. Все в Его глазах были словно один. Он говорил о тирании, насилии, грубости и хаосе на земле, которые должны исчезнуть до обещанных Им доброты, справедливости, равенства и мира. Те, кто верят, восторжествуют над смертию, и в наступившем царствии познают счастье навечно.

Очень часто, писал Иаков, Иисус в своих проповедях поднимал необычные вопросы. Он требовал равенства для женщин. “Дочь должна иметь право наследовать ту же долю, что и ее братья”. Иаков подтверждает историю, рассказанную Иоанном, о женщине, которую обвинили в измене с другим мужчиной, правда, история Иакова несколько отличается от той. Иисус отправился в храм на Оливовой Горе учить там, когда фарисеи, желая загнать Его в ловушку, привели туда женщину, обвиняемую в измене мужу. “Они сказали ему: “Равви, женщину эту поймали на измене. Закон гласит, что женщину эту следует удушить. Что ты скажешь на это?” И Иисус сказал тем, кто желал поймать его в ловушку: “Если кто из вас без греха, то пусть таковой и задушит ее”. Тогда, убежденные его доводами, они покинули храм. Иисус прикоснулся к брови женщины и спросил: “Осудил ли тебя кто-то из этих мужчин?” “Никто, Господи”, — ответила та. “Вот и я не обвиняю тебя. Иди и более не греши”.

Иаков оставил множество речений своего брата. Они и сейчас не потеряли для мира своей важности. Его речения говорят об угнетении бедных богатыми и людьми из правящих классов, они касаются необходимости сближения народов с целью остановить войну и колонизацию, требования образования для всех, обязательного отказа от предрассудков, догм, ритуалов, и еще два речения, предсказавшие, что однажды человек сможет перешагнуть на небесные планеты, и о том, что будет такое время, когда земля обернется к саморазрушению.

Среди всего прочего, Иаков собрал заповеди, афоризмы, сентенции, поговорки Иисуса, которые до сих пор не были известны, равно как и те, что были оригинальным источником для авторов четырех классических Евангелий и для авторов множества апокрифов.

Иаков пишет: “Сказал им Господь наш Иисус, что тот, кто имеет малое количество пищи в корзине своей и думает: “Что буду я есть завтра?”, в таковом мало веры”. Иаков пишет: “И напомнил им Иисус: “Помните, никакой слуга не может служить двум хозяевам. Если вы желаете служить и Богу и Мамоне, ни в том, ни в другом случае не будет вам никакой выгоды!”. Иаков пишет: Сказал Помазанник своим последователям: “Обновите себя, ища завета с природой жизни и с творцом. Идите в леса и в луга, дышите долго и глубоко, и познайте истину и воздух, и размыслите над истиной, удалив всех замаранных людей, всех тех, кто нечист телом и душою. И так вот, через воздух и через Отца святого, вы возродитесь вновь”.

Но здесь имелось и больше.

Вот что было здесь — зародыш Золотого Правила: “Иисус сказал, “Сыновья Божии должны стать сынами человеческими, каждый должен утешать и помогать другому, каждый должен стать братом иному. Все сыны человеческие станут сыновьями Божьими если будут любить не только тех, кто любит их, но если возлюбят они врагов своих и вернут им любовь вместо ненависти. Любые двое, кто творят мир один другому в доме сием, смогут сказать горе: “Подвинься”, и та подвинется. Поступайте с другими так, как желаете, чтобы поступали с вами. Не делайте никогда ближнему своему ничего, чего не желали бы, чтобы тот сделал вам после того. Те, кто послушаются этого, смогут сделать землю подобной райским кущам, они смогут унаследовать и познать Царствие Божие”.

Вот что было здесь: путь жизни: “После этого Иисус сказал: “Презирайте лицемерие, это истинное зло. Ищите правду, ибо это добро. Не дайте царствию небесному завянуть, ибо царствие сие подобно пальмовой ветви, плоды которой упали с нее, и плоды сии есть добро, которое надобно спасти и наново посадить”.

Вот что было здесь — философия для нынешнего дня: “И собрал их Иисус вкруг себя, говоря: “Не забывайте о том, как долго мир существовал пред вашим рождением, и знайте, как долго будет он существовать после вас, и знайте, что ваша земная жизнь это всего лишь день единый, а все страдания ваши — час единый. Посему, живите не со смертию, но с жизнью. Помните слово мое о том, чтобы иметь веру, дарить любовь и делать доброе дело. Благословенны те, кто спасен будет верой в этом мире”.

Несколько раз Иаков был свидетелем того, как брат его излечивал хворых, хотя никогда не был он свидетелем божественных чудес, о которых ходили слухи на самых разных языках. Иаков видел вмешательство Иисуса в деле Лазаря. Правда, впоследствии Иоанн преувеличил случившееся и представил его как чудо воскрешения из мертвых, Иаков сам был свидетелем произошедшего. “После того Марфа и Мария послали за Иисусом от имени любимого своего брата, Лазаря, который тяжко заболел и лежал недвижно. Я прибыл с Иисусом в дом Лазаря на склоне Оливовой Горы, и прошел с ним вместе в дом, где Иисус поглядел на своего лежащего друга, коснулся его дрожащей брови и воззвал: “О Лазарь, встань”, а Лазарь поднялся, после чего чувствовал себя прекрасно”.

Дважды в ходе служения своего Иисус познал тяжкую руку римских центурионов, первый раз в Капернауме, где Он лечил сломанную ногу (Нога срослась не правильно, и с того времени Иисус тянул ногу при ходьбе). Оба раза центурионы грозили арестовать Его и предать наказанию, если Он не перестанет проповедовать среди людей. Но ни разу Его по-настоящему не арестовывали, ни разу Он не прекращал своих проповедей.

В шестнадцатый год правления Тиберия <Аннотация: когда Иисус находился в возрасте тридцати четырех лет>, Иисус собрался распространять свое вероучение милосердия, несения добра и мира — и подчинения никакому иному авторитету кроме Бога и самого Себя в качестве Слова Божия — в самом сердце Иерусалима. Оккупанты-римляне предупреждали, что Его проповеди могут вызвать следующий мятеж, в связи с чем Иаков и старейшины еврейского Синедриона молили Иисуса, чтобы тот учил где-нибудь в ином месте, чтобы римляне и жестокий, настроенный против евреев Понтий Пилат не могли иметь претензий.

Иисус, казалось, не воспринял никаких предупреждений и добрых советов. Он прибыл в город. Хотя каждое Его движение прослеживалось оплачиваемыми доносчиками, Он продолжал проповедовать, а во время праздника еврейской Пасхи Он осмелился направить Свое слово толпам людей, собравшихся под самыми стенами дворца Ирода. Разъяренный Пилат связался с Иродом Антипой, который только что прибыл в город. Праздничную вечерю Иисус со своими ближайшими учениками вкушал в доме Никодима, где пересказал историю Исхода Детей Израиля и отвечал на вопросы, задаваемые самым младшим из присутствовавших; Он преломил неквашеный хлеб, или же мацох, ел горькие травы и пил вино. В конце концов, убежденный Иаковом и другими уйти из Иерусалима на какое-то время и проповедовать в других местах, Иисус отправился в долину Кедрона, когда какой-то неизвестный именем доносчик привел отряд римских солдат. Иисус был схвачен и помещен под арест.

На следующее утро, перед дворцом Ирода состоялось судилище Понтия Пилата. Обвиненный в неподчинении властям и разжигании бунта, Иисус ожидал приговора. Все свидетели, выступавшие против Него, были римлянами или же теми, кому римское гражданство было обещано; садуккеи же, управлявшие храмом, отказались выступать свидетелями против Иисуса (опасаясь того, что последователи Иисуса выступят против них самих). В течение всего это краткого судилища Пилат был непреклонен <Аннотация: Царь Агриппа I сообщал императору Калигуле, что Пилат всегда был “безжалостным, грубым и не отличался гибкостью ума”>. Вердикт Пилата был краток. Он сказал Иисусу: “Ты будешь распят”. А Иисус ответил ему: “Гляди, твой дом оставлен пустым”.

После жестокого избиения — двумя бичами, в концы которых были вплетены собачьи кости, которыми Иисусу нанесли более сотни ударов — отряд римских солдат вывел Его и двух преступников, которых звали Гестас и Дисмас, через Овечьи Врата к небольшому холму у самых стен Иерусалима. Здесь Иисус был распят. Ни ноги Его, ни руки не были пробиты железными гвоздями. Запястья и лодыжки были привязаны к оливовым перекладинам креста веревками. Корчась в агонии, истекая кровью после бичевания, страдая от жажды и горячки, умирая, Он висел на солнце. Чтобы приблизить конец, какой-то солдат пробил Его бок коротким мечом и, смеясь, сказал: “Пускай Илия придет, чтобы спасти его!”. Как только клинок был извлечен из тела, Иисус потерял сознание.

К девятому часу <Аннотация: три часа после полудня>, центурион подошел к Иисусу, прикоснулся к Нему, обнаружил, что Тот уже похолодел, и объявил Его мертвым. После этого, друзья покойного, Никодим и Иосиф из Аримафеи, сославшись на римский закон, позволяющий достойно хоронить казненных по политическим мотивам, обратились к Пилату с просьбой забрать тело, чтобы провести погребение. Их желание было удовлетворено.

До наступления вечера Никодим направил учеников, Иоанна и Симона, чтобы те забрали тело и принесли его к его частной гробнице и здесь приготовили труп к захоронению. Пока мужчины вместе с Иаковом доставали льняные бинты, а также мирру и порошок алоэ, дабы помазать Его, Мария из Магдалы сидела над телом, лежавшим на полу преддверия в гробницу. Когда мужчины с Иаковом вернулись, Мария встретила их изумленными словами: “Дышит, чудо! “Раббули” — Учитель — он жив!”

И, согласно Иакову, его брат действительно еще жил, хотя и находясь в коме, он все же дышал. Иаков с учениками немедленно спрятали находящегося без сознания Иисуса в безопасной пещере, в то время как в тайне был послан человек, чтобы привести врача-ессея к Иисусу, дабы тот возвратил Его к жизни. После тщательного осмотра врач сообщил, что солдатский меч не затронул никаких жизненно важных органов Иисуса, что римляне объявили Его мертвым без всяких на то оснований. После недели лечения, в течение которой врач-ессей приходил каждый день, Иисус был излечен, хотя и выглядел крайне слабым.

Иаков пишет:


"Было два мнения о Его воскрешении из мертвых. Мария из Магдалы считала, что Иисус был воскрешен его Отцом небесным. Врач же уверял, будто Иисус выжил после распятия как простой смертный, поскольку, по чистой случайности, рана его была поверхностной. <Аннотация: Это было не первое письменное свидетельство выживания после распятия. Докладывая о подобном случае, произошедшем сорок лет спустя, историк Иосиф Флавий писал: “и когда император Тит послал меня … в некое селение, называвшееся Текоа, чтобы я узнал, имеется ли там место, годящееся для лагеря. Когда я вернулся, то увидал многих пленных распятыми; троих из них я узнал как своих бывших знакомых. Я почувствовал ужасный стыд и со слезами на глазах отправился к Титу, где рассказал ему про них; он тут же приказал снять их с крестов … правда, двое из них умерло на руках у врача, но третий выжил”. См. Иосиф Флавий “Жизнеописание”, 75>. Мне трудно сказать, умер ли мой брат и наш Господь и был после того воскрешен Богом, то ли он выжил во плоти в результате врачебного искусства и Божеского веления. Но как только я уверился в спасении своего брата, я поспешил сообщить об этом тем, кто считал Его мертвым, и сказал им: “Maranatha — Господь пришел”, и они уверовали в его возвращение, возрадовались и укрепились в вере своей.

Все как один согласились с тем, что случившееся было чудом. Иисус был жив. После того, как-то ночью, когда он уже выздоровел и набрался сил, Иисус позвал меня и нашего дядю, Симона Клеопу, в свое тайное убежище и сказал так: “Вы из возлюбленных и будете причиной жизни среди многих. Объявляйте благое пришествие Сына и Отца.” После этого он сообщил о том, что должен покинуть нас, когда же я спросил, куда он собирается отправиться, Он ответил: “Много домов во владениях Отца моего, и я обязан посетить их и разнести весть о спасении, пока не призовут меня вознестись к Отцу моему”. И до того еще, как пропел петух, мы сопроводили Господа нашего к холмам возле Вифании, где Он оставил нас, благословил, и, взяв посох свой в руки, скрылся в тумане и темноте. Мы же опустились на колени и вознесли сердца наши и благодарения к небесам.


Аминь, Он жил, Иаков подтвердил это; все же остальное, что Иаков записал, он слышал из первых уст тех, кто был свидетелем продолжившегося служения Иисуса Христа.

Внешность Иисуса в результате Его болезней изменилась, посему немногие распознали Его. Иисус отправился в Цезарею, Дамаск, Антиохию, Он путешествовал в Парфию, затем в Вавилон, после чего возвратился в Антиохию, затем отправился на Кипр, в Неаполь, а после того — и в сам Рим.

То, что Он бывал в тех или иных местах, Иаков слышал от учеников, когда те возвращались в Иерусалим. Maranatha, говорили те по-арамейски, и Иакову тут же становилось ясно, что Господь приходил к ним, и что они видели Его во плоти.

Свидетелей Его второго служения было достаточно много. В селении Эммаус, в семи милях от Иерусалима, Иисуса видели Клеопа и Симон, и Он преломил с ними хлеб. На берегу Тивериадского моря Он предстал перед Фомой, Симоном Петром и Симоном, сыном Ионы, Он открылся им и обедал с ними. На дороге, ведущей в Дамаск, через пять лет после Распятия, Савл из Тарса — названный Павлом после своего обращения — ночью встретил странника, когда же он спросил у странника, кто он такой, тот ответил: “Я Иисус”.

Спустя долгое время после Распятия, Игнатий из Антиохии слышал Иисуса, проповедующего на рыночной площади в Антиохии, когда же Игнатий стал старше, он рассказывал собственным ученикам: “Он был во плоти, и я сам видел его”. Значительно позже, после того, как Иисус на торговом корабле прибыл в Италию и шел по Аппиевой дороге, направляясь в Рим, он встретил апостола Петра, и Петр был ошеломлен этой встречей. Иисус сказал: “Прикоснись ко мне и убедись, что я не бесплотный демон”. Петр прикоснулся к нему и поверил, что Иисус был во плоти. “Куда направляешься, Господь?” — спросил Петр. А Иисус ответил ему: “Я обязан пройти этот путь, чтобы быть вновь распятым”. <Аннотация: Иаков подтверждает утверждение теолога Ирения, который писал между 182 и 188 гг. н.э., и был первым, перечислившим четыре канонических евангелия, что Иисус жил до пятидесятилетнего возраста. Также Иаков подтверждает заявление анонимного автора Acta Pilati, или же Актов Пилата, известных еще и под наименованием “Евангелия от Никодима”, написанного, возможно, в 190 г. н.э., что Иисус умер не в 30 г.н.э., но где-то между 41 и 54 гг. н.э., уже во время правления императора Клавдия.>

Но лишь немногие близкие, что знали Его до того, узнали Иисуса во плоти. Остальные Его ученики и последователи верили, что Он вознесся в небеса неподалеку от Вифании. История эта поддерживалась самим Иаковом, Симоном Клеопой и немногими близкими. Все эти апостолы, желая защитить жизнь Иисуса в Его новом служении и не допустить второго Его ареста и Распятия, согласились не слишком распространяться о произошедшем. Так вот Иисус продолжал свое служение как бродячий учитель и проповедник, открываясь лишь немногим.

В Риме, как стало известно Иакову, его брата Иисуса часто можно было видеть у Пинцианских ворот, где он появлялся среди бедных и увечных, приходя к ним с помощью и утешением. На девятом году правления императора Клавдия все шестьдесят тысяч римских евреев были высланы из города, и Иисус был среди них. “И Господь наш, в исходе своем из Рима со своими учениками, этой ночью должен был идти по богатым полям Фуцинского озера, осушенного Цезарем Клавдием, и возделываемым теперь и обрабатываемым римлянами”. Иисусу к тому времени было пятьдесят три года.

Иаков писал:


Павел рассказывал мне, что когда он прибыл в Коринф, то познакомился там с евреем Акилой и его женой Присциллой, занимающимися обработкой кож, и от них узнал Павел о последних страданиях, об истинном воскрешении и вознесении Иисуса. По приказу Цезаря Клавдия Акилу с Присциллой изгнали из Рима вместе с остальными евреями со строгим наказом не собираться впредь и не исповедовать свою незаконную веру, пока находятся они на земле Рима. Акила с Присциллой покинули Рим вместе с Иисусом и пробыли тяжкий путь на юг, к порту Путеоли. В портовом городе, ожидая египетского судна с зерном, которое должно было доставить их в Александрию, а затем и в Газу, Иисус собрал вкруг себя беженцев в Иудейском квартале и говорил с ними, призывая верить в Отца и грядущее пришествие царствия Господня и Его Сына. И он открылся им как Сын. Доносчик из местных, ценой награды в 15000 сестерциев, доложил местным властям, что Иисус не подчинился приказу Цезаря. После этого, отряду римских солдат, стоящих гарнизоном в statio за пределами порта, было приказано арестовать Иисуса за его преступление против властей.

Без всякого суда Иисуса приговорили к смерти. На холме за границами Путеоли его бичевали, привязали к кресту, а кровоточащее тело обмотали тряпками. Солдаты, распявшие Его на кресте, поднесли факел к Его телу и ушли. Как только они оставили Его, над бухтой поднялся страшный ветер, погасив языки пламени, охватившие Господа нашего. Когда Акила с учениками сняли Его ослабевшее тело с креста, Иисус уже был бездыханным. Тело Его в тайне было спрятано в пещере, дабы дождаться прихода темноты и похоронить надлежащим образом. Ночью, придя с бинтами и необходимыми веществами, чтобы бальзамировать тело Господа нашего, Акила с Присциллой и семью другими свидетелями нашли пещеру пустой. Ученики были обескуражены и перепуганы. Когда они начали размышлять над тем, что же случилось с трупом, круг света ярче тысяч свечей заполнил пещеру, и им во всей славе своей открылся Иисус. Он кивнул собравшимся, и те последовали за ним до вершины холма за пределами Путеоли. В свете нарождавшейся зари Иисус благословил их и тут же вознесся вверх и, окруженный облаком, скрылся в небесах; присутствующие же опустились в страхе и растерянности на колени и вознесли хвалу Отцу и Сыну.

И вот, так брат мой Иисус вознесся к своему Творцу. Вот что Акила с Присциллой рассказали Павлу в Коринфе, а тот передал все это мне. И теперь вот Господь наш возвышен и занимает трон свой одесную Отца.


Иаков завершает свой рассказ личным примечанием:


Вера моя в божественное предназначение брата моего, Иисуса, росла во мне с каждым днем, и через всех учеников Его послание Его было разослано далее. Я руководствовался иудейским законом — не ел мяса, не пил вина, облачался только в одно одеяние, и волосы мои и борода оставались нестрижеными — я должен был возглавить Церковь Его в Иерусалиме. Известия продолжали распространяться среди иудеев в изгнании, среди неевреев от Дамаска до Рима, среди обращенных в Самарии, среди всех тех в Цезарее, Эфесе и Яффе, где мы крестили обрезанных и необрезанных.

Власти подозревают меня, и дни мои на земле близятся к концу. В связи с этим я передаю одну копию рассказа о нашем Иисусе Матфею для Варнавы с целью пользования на Кипре, а одну копию Марку для Петра в Риме, а эту копию я высылаю с другим… Поздравления от Иакова моею собственной рукой…

<Аннотация: Иаков, брат Иисуса, автор этого утраченного евангелия, в 62 г. н.э. был приговорен к смерти иерусалимским первосвященником.>

<Последующая аннотация: Через несколько месяцев после того, как Иаков записал свое евангелие, в период, когда образовался вакуум в управлении Иудеей в связи со сменой римского прокуратора, иерусалимский первосвященник, надменный человек по имени Анна взял власть в собственные руки. Он решил расправиться с Иаковом Праведным, главой христианской общины в Иерусалиме, обвинив его в святотатстве. Святотатство заключалось в том, как во втором веке писал Хегесипп, что Иаков настаивал на том, что Иисус выжил после Распятия. Согласно историку Иосифу, “Анна собрал синедрион из судей и привел к ним брата Иисусова, так называемого Христа, которого звали Иаков, вместе с некоторыми иными; и когда он сформулировал обвинения против него, как нарушителя Закона, он осудил его на каменование”. Согласно другим свидетелям, когда Иакова привели на казнь, тот опустился на колени и взмолился: “Прошу тебя, о Господь Наш, Повелитель и Отец, прости им, ибо не ведают они, что творят”. Дружелюбно настроенный к нему священник, желая предупредить казнь, обратился к палачам: “Остановитесь! Что делаете вы? Праведный молится за вас!” Но один из тех, кто должен был произвести казнь, оттолкнул священника и, подняв палку, предназначенную для выбивания одежды, ударил Иакова по голове и тут же убил его.>


Вот как умер брат Иисуса.

А наследие его, подготовленное всего лишь за месяц, в том же самом 62 г.н.э., находилось здесь.

Слово.


<Заключительная аннотация: Любые расхождения между четырьмя каноническими евангелиями и Евангелием от Иакова объясняются тем, что Марк, писавший около 70 г. н.э., Матфей, писавший около 80 г. н.э., Лука, писавший около 80 — 90 гг. н.э., и Иоанн, писавший около 85 — 95 гг. н.э., не знали о втором служении Иисуса, о посещении Рима, о Его втором Распятии. Небольшой круг апостолов, знавших тайну, держали ее в секрете чтобы защитить продолжение евангелической деятельности Иисуса. Три копии жизнеописания Иисусова, которое Иаков написал в 62 г. н.э., так никогда и стали известны общественности — поскольку одна копия, высланная Варнаве на Кипр, была утрачена после смерти Варнавы на Саламине, копия же Петра исчезла, когда тот был распят “головою вниз” в Риме в 64 г. н.э., третья же копия сама была спрятана и погребена в Остиа Антика. Итак, все четверо, ответственные за канонические евангелия — Матфей, Марк, Лука и Иоанн — не имели никакой информации кроме ограниченных устных сообщений о том, что Иисус умер, был воскрешен и вознесся на небеса где-то за Иерусалимом в 30 г. н.э. Четыре автора евангелий, спустя сорок — шестьдесят пять лет, ничего не знали о дополнительных годах жизни Иисуса. То же, что было им известно, доводило историю Иисуса до завершения. После этого оставалось лишь одно Евангелие от Иакова, чтобы дополнить и завершить историю, но это евангелие было утрачено более, чем на девятнадцать столетий, вплоть до нынешнего дня.>


И вот теперь, дошло до Ренделла, она была найдена, истина, вся правда, Слово во всей его полноте.

А после этого Ренделл вспомнил кое-что еще. В другом евангелии, помнил он, записанном Иоанном, было любопытное обещание, вот какое: “Многое и другое сотворил Иисус: но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг” <От Иоанна, 21 — 25>.

И вот теперь мир вместил все книги, которые должны были быть написаны — теперь, наконец-то, в единой книге.

И книга эта была здесь. Вот она, Слово.

Это был изумительный рассказ, и он мог бы взволновать весь мир. Впервые после того, как он прочел и перечел его, Стивен Ренделл уселся на диване и поглядел на то, что было у него в руках как на средство передачи чуда этому ожидающему миру.

Конечно, это была величайшая находка в истории библейской археологии. И правда, какое еще открытие в области археологии могло сравниться с этим? Могло ли сравниться с ним, к примеру, открытие Шлиманом гомеровской Трои? Или вскрытие Картером гробницы Тутанхамона? Или находка Розеттского камня? Или обнаружение неандертальского человека, отсутствующего звена? Нет, ничто до того не могло сравниться с находкой доктора Августо Монти в Остиа Антика в Италии.

Ренделл знал, что сейчас он еще раз размышляет как пресс-агент, и если он откроет шлюзы, сотни идей для рекламы этой находки, этого открытия, этой новой Библии, будут кипеть в его голове. Нет, пока что эти шлюзы следует подержать закрытыми. Уж слишком он был поглощен могуществом открытия, которое тронуло и потрясло его лично.

Как он завидовал тем иным, которых не было здесь, верующим, сомневающимся верующим, отступникам от веры, тем, кто нуждался в Слове и могли бы воспринять его даже более эмоционально, чем воспринял его он. И тут же Стивен подумал о всех тех, кто был дорог ему — о своем пораженном ударом отце, о своей страдающей матери, о своем лишившемся иллюзий приятеле Томе Керри, даже о своей сестре Клер — и он попытался представить, как сообщение о новом рождении Христа сможет подействовать на каждого из них.

И наконец он подумал о Джуди, после этого — о собственной жене Барбаре в Сан-Франциско и о той свободе, о которой она так молила его, о той любви, в которой Барбара так нуждалась, о той надежде на лучшую новую жизнь для нее самой и для Джуди.

Стивен поднялся с дивана, медленно прошел в спальню и уселся на кровати, уставившись в телефонный аппарат.

Здесь был поздний вечер, но там, в шести тысячах миль отсюда, был день.

Стивен еще раз пересмотрел про себя вторую мысль. В конце концов он поднял трубку и заказал междугородный разговор с Сан-Франциско.

* * *

ЧЕРЕЗ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ соединение было установлено. Потребовалось несколько операторов — в Амстердаме, Нью-Йорке, Сан-Франциско, Ренделл толком и не знал сколько их — но, в конце концов, свою работу они сделали.

— Алло, Барбара?

— Кто это?

— Это Стив. Как ты там, Барбара?

— Стив? Я не очень хорошо слышу тебя. Ты где?

— Я звоню из Амстердама.

— Амстердама? Господи, что ты там делаешь? — ой, вспомнила, ты же говорил об этом Джуди — нечто вроде новой работы.

— Правильно. Кстати, как там Джуди?

— Сейчас ее здесь нет, если что надо, я передам. А так, все в порядке, у нее все хорошо.

— Все еще пробует принять в свою жизнь коротышку?

— Да, все еще пытается принять Артура. И ее снова приняли в школу. Думаю, она тебе об этом написала.

— Прекрасно.

— Она уже написала твоему отцу милое письмо. Сама же я на следующий день долго разговаривала с Клер. Насколько я поняла, он понемногу выздоравливает.

— Ты так еще и не рассказала мне о себе, Барбара. Как твои дела?

— Ну… нормально… А что я должна еще сказать?

— Думаю, это мне следует сказать. Первое. Я виноват, я чертовски виноват за то, как вел себя в последний раз, когда мы были вместе у тебя в номере, в Оук Сити.

— Не стоит. У тебя были свои…

— Я должен. Видишь ли, Барбара, я скажу, почему звоню тебе. Я тщательно передумал обо всем. Я имею в виду, твое желание развестись со мной, чтобы потом выйти замуж за Артура Бурке, о моих словах про то, что я буду против. Так вот, я хочу, чтобы ты знала, что я изменил свое мнение и отношение. Ты можешь выходить замуж. Я хочу этого ради тебя. Так будет правильно. В общем, ты свободна, если ты подашь на развод, я не стану протестовать.

— Стив! Я… я даже и не знаю, что сказать. Просто не могу поверить. Я так молилась о том, чтобы ты сделал это ради Джуди.

— Я не делаю этого только ради Джуди. Я делаю это ради тебя, Барбара. Я и так отобрал у тебя много счастья.

— Я… господи, я сейчас расплачусь. Стив, даже не могу сказать, что я сейчас чувствую. Это самое великолепное, что ты сделал за много-много лет. Я только могу сказать — и скажу — я люблю тебя за это.

— Не переживай. Ведь и так недостаточно любви, которую можно было бы передать столь легко. Ты сама всего лишь любишь того парня, за которого собираешься выйти замуж. И ты любишь нашу дочку. И знай, что я тоже люблю ее.

— Стив, дорогой, не забывай, что Джуди точно так же твоя девочка, как и моя. И ты сможешь встречаться с ней, когда только захочешь. Я обещаю тебе это.

— Спасибо. Будем лишь надеяться, что ей тоже захочется видеть меня.

— Она захочет. Она любит тебя.

— Прекрасно. В общем так, в ближайшие день-два я позвоню Кроуфорду в Нью-Йорк — если смогу, то завтра — и сообщу, что мы договорились с тобой относительно развода. Пускай он свяжется с тобой и после того уже займется разделом собственности и чем там еще следует с твоим адвокатом.

— Тут уже никаких проблем не возникнет… Стив, ты так и не сказал мне, как дела у тебя?

— Ты знаешь, я даже толком не могу и сказать. Лучше, намного лучше. Я тут передумал кучу вещей. Может я даже слегка сошел с ума, отпуская тебя.

— Мне кажется, что так будет намного лучше, Стив.

— Мне тоже так хотелось бы. Я рад, что у тебя все в порядке. Да, кстати, мои самые лучшие пожелания вам обоим. Может быть через годик, когда буду в твоих краях, я заскочу к вам.

— Всегда будем рады, Стив.

— Ну ладно, обязательно передай Джуди, что я ее люблю. И, если чего-то там и осталось, я люблю тебя тоже.

— И мы тебя любим, Стив. До свидания.

— Пока, Барбс.

Очень осторожно Ренделл положил трубку на аппарат. Он чувствовал — что же именно? — он чувствовал себя очень славно, как не чувствовал себя уже долгое время. Еще он чувствовал печаль, что было более знакомо.

Он удивлялся тому, что же подвигнуло его разорвать эти оковы. Неужто его так размягчили все эти вещи, связанные с Христом? Или его заставило поддаться томительное, словно ноющая зубная боль паршивое настроение? Может он подсознательно планировал сделать это уже долгое время? Не важно, дело было сделано.

Только сейчас до него дошло, что в комнате находится еще кто-то.

Ренделл оглянулся — в переходе между комнатой и ванной стояла Дарлена.

Она была очень привлекательна в полупрозрачной белой блузке, не скрывающей сетчатый бюстгальтер и обтягивающую голубую комбинацию, выгодно подчеркивающую длинные ноги. На ее лице гостила широкая улыбка, это было прекрасно видно. Она просто ликовала.

Дарлена весело встряхнула своими длинными волосами и прошла в спальню.

— Как дела, милый?

Ренделл был неподдельно удивлен присутствием Дарлены здесь.

— А мне казалось, что ты в экскурсии на каналах.

— Уже закончилось, дорогой. — Она наклонилась и поцеловала его в нос, затем уселась на кровати, прижавшись к нему. — Ведь уже почти что полночь.

— Разве? — Тут что-то насторожило его, и он глянул прямо в ее радостное лицо. — Когда ты вернулась?

— Полагаю, минут пять назад.

— И где ты была? У себя?

— Я была здесь, в гостиной. Решила пройти. Ты же слишком был занят телефонным разговором, чтобы меня заметить. — Ее улыбка оставалась такой же широкой. — Что тут поделать?

— Ладно, не важно. Так как твой вечер…?

— Да нет Стивен, это важно, очень важно. Даже не могу сказать, как я рада.

— Чему рада? — подозрительно спросил тот.

Дарлена притворилась, будто и сама удивлена.

— Ведь все ясно, разве нет? Я рада тому, что ты наконец-то нашел в себе смелость выбраться из этой ямы. Мне казалось, что ты так никогда не сможешь снять с себя это бремя. А теперь, слава богу, ты решился. Ты свободен, абсолютно свободен. Давно нужно было сделать это. — Дарлена поцеловала Стива в щеку. — Теперь, наконец-то, мы сможем быть вместе.

Ренделл глядел на нее, и сказал, тщательно подбирая слова:

— Ведь мы же и так вместе, Дарлена.

— Дурачок, ты же прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Стивен сменил положение на кровати, чтобы сесть напротив девушки.

— Не совсем уверен. О чем ты говоришь, Дарлена?

— Теперь мы можем жениться, и самое время. До тех пор, пока жена висела у тебя на шее, я никогда не беспокоила тебя, никогда не торопила события, ведь так? Я была с тобой лишь затем, чтобы заботиться о тебе. Я же знала, что если будет можно, ты женишься на мне. Этого желает любая девушка. Теперь, милый, ты уже можешь, а я в восторге. — Она опустилась на колени и начала расстегивать блузку. — Вау, а теперь в кровать — нечего терять времени. Будем праздновать.

Ренделл вскочил с кровати и успел схватить Дарлену за запястья, пока та не успела полностью расстегнуться.

— Нет, Дарлена.

Улыбка исчезла с ее лица. Девушка глянула на его руки.

— Что ты собираешься делать?

Стив отпустил ее запястья.

— Мы не станем праздновать нашу будущую женитьбу. Я ни на ком жениться не собираюсь, во всяком случае — сейчас.

— Ты не собираешься… Ты смеешься надо мной…

— Дарлена, женитьба в наш договор не входила. Вспомни. Разве я обещал жениться на тебе? С самого начала я четко ставил вопрос так, что если ты желаешь ездить со мной и жить со мной, то и прекрасно, это было даже замечательно. Мы жили вместе. Нам было весело. НО ни о чем большем я никогда не говорил.

Ее гладкие бровки сморщились.

— Но ведь это было давно, кучу лет назад, ты был связан. Ну, я имею в виду, так оно и было, и я понимала. Ты всегда говорил, что любишь меня. А я так считала, что как только ты разведешься, то захочешь быть со мной всегда. Я имею в виду, по-настоящему. — Дарлена попыталась вновь вернуть свое хорошее настроение. — Стив, послушай, ведь для нас обоих это было бы здорово. Много лучше, чем теперь. В десять, в сто раз лучше. Я кое-что услышала, как ты по телефону говорил о своей дочери. Это так здорово, то ты о ней заботишься, но ведь она выросла и ушла из твоей жизни, так что теперь ты можешь о ней и не думать. Ведь теперь у тебя есть я. Мне двадцать четыре года, и я готова, да и сама хочу, подарить тебе столько детей, сколько сам захочешь. К чертовой матери все таблетки. Я и ты, мы можем наделать столько дочек и сыновей сколько влезет, силы тебе хватит. Стив, ты можешь начать все сначала.

Тот беспокойно переступил с ноги на ногу, уставившись в ковер под ногами.

— Дарлена, хочешь верь, хочешь не верь, — спокойно сказал он, — только я вовсе не собираюсь начинать все сначала. Я только лишь хочу развязаться с этим первым стартом, на котором споткнулся, и выяснить, что могу делать потом. Кое-какие планы у меня имеются, но женитьба среди них не числится.

— Ты хочешь сказать, что среди них не числится женитьба на мне. — В ее голосе начали проявляться визгливые нотки. Ренделл поднял глаза и заметил, как черты ее лица изменились. — Ты хочешь сказать, что я недостаточно хороша для тебя, — продолжила Дарлена. — Ведь ты же не думаешь, будто я не хороша.

— Я никогда не говорил этого, и никогда не скажу, потому что это не правда. Попробую объяснить по-другому. Иметь несложные отношения, такие как у нас с тобой — это одно. Супружество — дело совсем иное. Я знаю. Я уже прошел через это. Мы не подходим друг другу, у нас сейчас с тобой не может быть долгосрочных целей. В частности, я сам не гожусь для этого. Я слишком стар для тебя, а ты слишком молода для меня. У нас совершенно различные интересы. И еще с десяток различных вещей. Короче, ничего из этого не выйдет.

— Дерьмо, — выругалась Дарлена. Она была взбешена и позволила своей ярости выйти наружу, чего ранее никогда не осмеливалась делать. — Не надувай меня, Стив, как надувал других. Я же вижу тебя насквозь. И вот что я скажу. Ты не считаешь, что я достаточно хороша, чтобы возбудить тебя. Я хочу сказать тебе кое-что. Куча мужчин могла приползти ко мне, чтобы жениться. А многие прямо просила меня об этом. Когда Рой прибыл на судно, чтобы встретиться со мной — Рой Ингрем, помнишь? — он же проделал всю дорогу из Канзас Сити, чтобы умолять меня выйти за него замуж. Ты знал это, и прекрасно знаешь, что я отшила его. Я была верна тебе. Так что, если я была достаточно хороша для Роя, почему, черт подери, я недостаточно хороша для тебя?

— Как ты не понимаешь, что быть хорошей — это совершенно другое дело? Сколько раз мне повторять тебе это? Подходить друг другу — это только лишь название игры. Я тебе не подхожу, а вот Рой, возможно, подходит. Ты не подходишь мне, но, возможно, подходишь для Роя.

— Возможно я и собираюсь это выяснить, — заявила Дарлена и начала застегивать свою блузку. — Может как раз я и собираюсь выяснить, что Рой для меня — самая подходящая партия.

— Делай, что хочешь, Дарлена. Я не собираюсь становиться у тебя на пути.

Девушка встретила его взгляд спокойно.

— Стив, я собираюсь дать тебе последний шанс. Мне уже осточертело только лишь трахаться с тобой. Я нормальная, хорошая девушка, и хочу, чтобы ко мне относились с уважением. Если ты готов делать то, что делал всегда, я останусь. В противном случае, через минуту меня здесь не будет, я улетаю первым же самолетом и никогда, никогда не возвращаюсь назад. Ты никогда уже не увидишь меня. Решать тебе.

Ренделл боролся с искушением. Ему хотелось содрать с Дарлены всю одежду, бросить ее на кровать и трахать до тех пор, пока у той не пойдет кровь из ушей. Он хотел ее. И ему не хотелось оставаться одному. Тем не менее, он сдержался. Цена, которую следовало за нее заплатить, была слишком уж высокой. Еще одно дурацкое супружество. Рендел не был готов к нему. В особенности же, он никак не мог представить подобное сейчас, теперь, когда он вступил на путь, тропу, способную привести его в лучшие места. Дарлена же этим путем не была. Дарлена была тупиком. И даже хуже, глядя на нее сейчас, видя ее молодой девушкой, у которой впереди вся жизнь, он знал, что разрушит ее жизнь, разрушит из-за отсутствия любви и понимания. Нет, невозможно! Соединившись, они стали бы жертвами: он сам — самоубийства, а она — убийства с его стороны.

— Извини, Дарлена, — сказал он. — Я не могу сделать так, как хочется тебе.

Пятна ярости обезобразили ее молоденькое лицо.

— Ладно, грязная сволочь, тогда ты уже ничего не сможешь делать со мной. Я отправляюсь к себе, чтобы собраться. Можешь заказать мне билет, можешь даже заплатить за него. Скажи, что утром я заберу его у администратора.

Ренделл собрался провести ее к двери.

— Если ты уверена, что хочешь именно этого… — неуверенно сказал он.

Дарлена резко развернулась к нему.

— Я уверена, что хочу лишь билет в одну сторону, до Канзас Сити, ты слышал? И не ходи за мной больше!

И она хлопнула дверью.

Постояв пару минут, Ренделл подошел к бару, налил себе виски, почти не разбавляя водой, и понял, что поработать сегодня вечером ему больше не удастся.

* * *

СПУСТЯ ЧАС И ТРИ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ порции виски, Ренделл все еще был под глубочайшим впечатлением от прочитанного, чтобы испытывать жалость к самому себе.

Он просмотрел папку с интервью и дополнительными материалами, относящимися к доктору Бернарду Джеффрису, специалисту по переводам; профессору Анри Оберу, эксперту в области радиоуглеродной датировки; герру Карлу Хеннингу, специалисту по искусству оформления книги и книгопечатания. Последнюю папку он оставил на потом, чтобы еще раз перечитать перевод доклада Петрония и Евангелия от Иакова. Он пробежал глазами содержание гранок и был взволнован в той же самой мере, как и перед тем, как узнал об открытии. Теперь, с той же силой, ему хотелось выяснить, что можно узнать о самом авторе открытия.

Ренделл взял последнюю папку, врученную ему сотрудниками рекламного отдела. В ней содержались сведения о профессоре Августо Монти, археологе.

Он открыл папку из плотного картона. Внутри, к его разочарованию, находилось лишь пять скрепленных обычной скрепкой листочков напечатанного на машинке текста. С их содержанием Ренделл ознакомился очень быстро.

Это была совершенно бесцветная биография профессора Монти. Шестьдесят четыре года. Вдовец. Две дочери: Анжела и Кларетта, одна из них замужем. Академическая история археолога, его должности, его награды. В настоящее время — директор Istituto di Archeologia Cristiana, подразделения Римского университета. Список различных раскопок в Италии и на Ближнем Востоке, в которых Монти принимал участие или был научным руководителем. И наконец, две странички, переполненные данными и невразумительными техническими археологическими терминами, посвященными раскопкам в Остиа Антика шестилетней давности. И все.

И это папка, подготовленная рекламным отделом?

Ренделл не верил своим глазам. Профессор Монти сделал одно из самых выдающихся открытий в мировой истории, но все это было отражено в информации, не способной заинтересовать даже скучающего железнодорожного пассажира.

Разочарованный прочитанным, Ренделл допил свой скотч и поднял телефонную трубку.

Был уже почти час ночи. Но ему говорили, что Уилер всегда работает допоздна. Так что стоило попытаться позвонить издателю, подумал Ренделл, даже если он его разбудит. Монти был ключевой личностью, которую следовало выдвигать при рекламировании Международного Нового Завета. Ренделлу хотелось знать причину отсутствия информации, а еще то, каким образом можно было бы узнать побольше, причем — сразу.

Он набрал номер апартаментов Уилера и ждал.

Ответил женский голос. Ренделл узнал его — он принадлежал Наоми Данн.

— Это Стив, — сказал он в трубку. — Мне хотелось бы поговорить с Джорджем Уилером.

— Его нет в городе, — ответила Наоми. — Сама же я задержалась, чтобы подобрать кое-какие документы. Может я смогу чем-нибудь помочь?

— Возможно, что и сможете. Сегодня вечером я читал Петрония и Иакова. Впервые. Изумительно! Я потрясен до глубины души.

— Я так и ожидала.

— При этом я был настолько тронут этим открытием, что мне захотелось узнать побольше об ответственном за него гении. А конкретно — о профессоре Монти. К счастью, у меня была папка с информацией о нем. Я только что прочитал ее. И ничего больше. Мелочь. Никаких живых сведений о человеке. Никаких деталей открытия…

— Я уверена, что мистер Уилер и синьоре Гайда смогут помочь вам.

— Этого мало, Наоми. То, чего я хочу, должно идти от сердца и души самого археолога. Как он узнал, где копать. Что он вообще искал. Что испытал, найдя то, что обнаружил. И не только то, что он делал, но и что происходило в его душе и мыслях до того, во время и после того. Это же фантастическая история, и мы не имеем права прошляпить ее.

— Вы правы, — ответила Наоми. — Что вы предлагаете, чтобы справиться с этим?

— Ну, для начала… имеется ли кто-нибудь из участников проекта, который бы лично говорил с профессором Монти?

— Дайте подумать. В самом начале — кто-то один из издателей, потом все пятеро несколько раз встречались с ним в Риме, уже после того, как получили от итальянского правительства права работать с папирусами и пергаментом. Но потом у них уже не было причины встречаться с профессором Монти. Тем не менее, кое-что я вспоминаю. Когда рекламный отдел только-только был сформирован, еще до того, как пригласили вас, одна из девушек, Джессика Тейлор, хотела встретиться с Монти, чтобы собрать побольше информации. Опять же Эдлунд собирался в командировку в Рим, чтобы сделать его фотографии. Только никто из них так с ним и не встретился. Всегда профессор находился где-то далеко, представляя итальянское правительство на каких-то раскопках. Одна из его дочерей сообщила Джессике, а потом и Эдлунду, что обязательно даст им знать, когда ее отец вернется в Рим. Но, боюсь, она так с нами и не связывалась.

— И когда это было?

— Где-то месяца три назад.

— Хорошо, сейчас-то Монти уже должен вернуться в Рим. Я хочу встретиться с ним. А на самом деле, я обязан встретиться с ним. У нас не так уж много времени. Наоми, можете ли вы позвонить ему в Рим и назначить встречу на послезавтра. Нет, погодите, это же будет воскресенье. Договоритесь на понедельник. И когда будете звонить, даже если самого профессора не будет, передайте его дочери, что я приеду и найду его где бы то ни было. И я не хочу получить в ответ “нет”.

— Если все получится, будет здорово, Стив.

Тот же почувствовал себя уставшим и совершенно подавленным.

— Спасибо, Наоми. И раз уж вы будете заниматься этим, вы можете воспользоваться своим влиянием, чтобы назначить встречи с Обером в Париже и Хеннигом в Майнце. Мне хотелось бы как можно быстрее встретиться со всеми главными людьми, связанными с Библией. Теперь я могу заниматься этим хоть целый день, даже по вечерам. Все равно, я люблю себя чувствовать максимально занятым.

На другом конце линии было тихо, а потом он вновь услышал голос Наоми, уже менее безликий.

— Правильно ли я отметила легкую нотку… жалости к себе в вашем голосе?

— Правильно. Наконец-то это достало и меня. Я тут выпиваю и чувствую себя несколько виноватым. Мне кажется — даже и не знаю — никогда еще не чувствовал себя таким одиноким, как сегодня.

— А я думала, что Петроний с Иаковом заняли вас. Они могут быть добрыми друзьями.

— Они могут, Наоми. Они уже помогли мне. Но я должен уделить им побольше времени.

— А где же Дарлена?

— Мы порвали друг с другом. Она навсегда возвращается домой.

— Понимаю. — После этих слов Наоми сделала долгую паузу. — Вы знаете, я не люблю, чтобы кто-то чувствовал себя одиноко. Сама знаю, каково это. Но такое я еще способна вынести. Но не могу вынести, если одиноким чувствует себя некто, к кому я неравнодушна. — После этого была еще одна пауза, а затем Наоми спросила:

— Стив, а вам не хотелось бы побыть в компании? Если желаете, я бы смогла остаться у вас на ночь.

— Да, это бы смогло помочь мне.

— Но только сегодня. Такое не может продолжаться часто. Это предложение сделано лишь потому, что мне не хочется, чтобы вы чувствовали себя одиноко.

— Приходите, Наоми.

— Приду. Но только лишь потому, что не хочу, чтобы вы были один.

— Я буду ждать.

Стивен повесил трубку и начал раздеваться.

Он понятия не имел, почему она делает это. Возможно, что Наоми этого и не знала, но заниматься с ней любовью было так же… как и быть одному.

Тем не менее, он нуждался в ком-то, в чем-то, любом, ком угодно — лишь бы сейчас, в этот миг, перед тем, как он отправится в Рим и поближе ознакомится с истинной страстью и откровением Слова.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ТАК УЖ ПОЛУЧИЛОСЬ, но для встречи с профессором Августо Монти этим жарким и влажным утром понедельника Стиву Ренделлу пришлось прибыть не в Рим, а Милан.

Тремя днями ранее, в пятницу, в Амстердаме, Ренделл проснулся на рассвете, разбуженный звуками одевания Наоми и ухода из его номера. Помня о том, что предстоит сегодня сделать, Ренделл не стал валяться в постели. После легкого завтрака он проверил дверь в комнату Дарлены и, найдя ее плотно закрытой, с портфелем в руках спустился в фойе гостиницы, чтобы заказать девушке билет из Амстердама до Канзас Сити. Он приготовил для нее записку и пару банкнот на непредвиденные расходы, вложил их в конверт и объяснил консьержу, что желает, чтобы его передали в номер вместе с билетом, когда тот уже будет получен.

Сделав это, несмотря на разницу во времени, означавшую, что своего адвоката пришлось отрывать ото сна, Ренделл заказал трансатлантический телефонный разговор с Тедом Кроуфордом. Беседа у них получилось долгой. Ренделл повторил юристу свой разговор с Барбарой, а Кроуфорд дал ясно понять свое удовлетворение тем, что Ренделл уже не собирается препятствовать своей жене в ее действиях по получению развода. Они обсудили условия соглашения. Решив брачные проблемы, они обсудили договор с фирмой “Космос”. Огден Тауэри уже предложил ряд компромиссных решений, так что все бумаги могли быть вскоре подписаны. Что же касается Рейкеровского Института, то Джима Маклафлина все так же не удавалось найти, он до сих пор не ответил ни на одно из посланий.

В десять часов утра Ренделл вошел в Zaal F, в свой офис в гостинице “Краснапольски”, держа в руках свой бесценный портфель. Этим утром уже не было никаких прогулок по амстердамским улицам. Стив разрешил Тео подкатить под самый вход в “Крас”. Он прекрасно помнил о попытке подстеречь его и ограбить вчера вечером, и сразу же вызвал секретаря, чтобы надиктовать сообщение о нападении. Глаза Лори Кук расширились от испуга и оставались таковыми, когда он излагал подробности ночного происшествия. Инспектор Хелдеринг получил меморандум; еще пять копий были направлены издателям.

Покончив с этим делом, Ренделл решил, как и обещал, возвратить доктору Дейчхардту гранки Международного Нового Завета. Но, когда он уже готов был выйти из комнаты, его застал звонок от Наоми, сообщившей, что ей необходимо немедленно встретиться с ним относительно назначенных встреч с Монти, Обером и герром Хеннигом. Еще она сказала, что уже направляется к нему со своими заметками.

Тогда Ренделл вновь вызвал Лори и вручил ей гранки.

— Вложите их в папку. Никому не показывайте. Отдайте лично доктору Дейчхардту. Секретарю не оставляйте, как бы вас не уговаривали.

Через минуту после того, как Лори, ковыляя, покинула комнату, на пороге появилась Наоми со своими новостями.

Никаких сложностей с назначением встреч для Ренделла с Обером в Париже и с Хеннигом в Майнце не было.

— Странные люди — эти Монти, — сказала Наоми. — По телефону со мной говорила его дочь, Анжела. Полагаю, она действует как секретарь своего отца. Она подтвердила, что ее отец уже вернулся в Италию. Но, узнав, что с ним желают встретиться из “Воскрешения Два”, она заявила, что отец очень занят, и настаивала на том, что встречу необходимо отложить. Но я не позволила ей сорваться с крючка и объяснила, что нашему директору по рекламе крайне важно получить от профессора Монти дополнительную информацию. Я рассказала ей о вас, Стив, о том, что наиболее важная личность, которая будет экспонироваться публике — это профессор Монти. Еще я сказала ей, что публикация должна появиться буквально через пару недель, так что ни о какой отсрочке не может быть и речи. Когда же она попыталась все же попривередничать относительно даты интервью, я нажала на нее посильнее и сообщила, что вы прибудете в Рим на следующей неделе и разобьете лагерь у порога профессора Монти, пока не встретитесь с ним. Это подействовало. Тут она сдалась и пообещала, что ее отец встретится с вами. Но не в Риме. Он на машине едет по каким-то личным делам из Рима в Милан, но у него будет время встретиться с вами в Милане утром в понедельник. Я сообщила ей, что вы будете в гостинице “Принчипе и Савойя”, и мы сошлись, что профессор Монти будет в вашем номере в одиннадцать часов утра.

Вот почему без пяти минут одиннадцать Стив Ренделл находился в небольшой, переполненной мебелью гостиной номера 757 элегантной миланской гостиницы “Принчипе и Савойя”.

Вынув свой миниатюрный кассетный диктофон из портфеля, Ренделл проверил, работает ли тот, после чего положил его на телевизор и направился к окну. Он нажал на кнопку, и жалюзи поднялись, открывая окно и лежащую внизу Пьяцца делла Република. Пространство у главного входа с его газонами и деревьями в это жаркое позднее утро было тихим и практически безлюдным. Ренделл раздумывал над тем, о чем станет спрашивать профессора Монти, и молил лишь о том, чтобы археолог оказался нормальным типом, а его английский язык был более-менее понятным.

Короткий, резкий стук в дверь заставил Ренделла обернуться. Профессор Монти при-был вовремя. Хороший знак.

Ренделл быстро подошел к двери и широко раскрыл ее, желая встретить археолога тепло и радостно — и тут его лицо вытянулось.

На пороге стояла молодая женщина.

— Это вы Стивен Ренделл из группы “Международного Нового Завета”? — спросила она низким голосом с легчайшим оттенком британского акцента.

— Да, это я, — ответил тот сконфуженно.

— Я дочь профессора Монти. Анжела Монти из Рима.

— Но я полагал, что встречусь…

— Знаю. Вы договаривались встретиться с моим отцом. Сейчас же вы удивлены и обескуражены. — Она улыбнулась. — Не беспокойтесь. Я все объясню, если вы позволите мне войти. И еще, если пожелаете, я помогу вам встретиться с отцом. — Она глянула Ренделлу прямо в глаза. — Так я могу войти?

— О, да, прошу прощения, — сказал тот, покраснев. — Проходите, конечно же. Боюсь, что я просто выбит из равновесия.

— Могу понять, — сказала женщина, направляясь в гостиную. — Мой отец приносит свои извинения за то, что не смог прибыть лично. Вы поймете, что он не виноват, обстоятельства так сложились…

Ренделл закрыл дверь и тоже прошел в комнату.

Гостья грациозно повернулась, оценила обстановку, после чего глянула на хозяина с неподдельным весельем:

— Слава богу, что тут работает кондиционер. Может это поможет вам воспринять все спокойней. Нет, правда, здесь хорошо. А ведь снаружи двадцать девять градусов — понятное дело, по Цельсию. По-вашему, это около восьмидесяти, еще недостаточно, чтобы расплавиться, но влажность ужасная.

Настроение Ренделла, в котором поначалу было удивление и сконфуженность, равно как и недовольство профессором, не сдержавшим своего слова, изменилось, когда он глядел на женщину.

Говоря буквально, Анжела Монти была восхитительна.

Насколько он мог оценить, она была пяти футов и шести дюймов ростом. На ней была широкополая шляпа из итальянской соломки, огромные солнцезащитные очки со стеклами цвета лаванды, шелковая желтая блузка не скрывала двух лямок бюстгальтера, с трудом сдерживавшего провокационно выпирающие груди. Широкий кожаный ремень опоясывал тонкую талию, а легкая юбка цвета ржавчины подчеркивала изгибы роскошных бедер.

Ренделл не мог оторвать от девушки глаз, в то время, как она сама положила свою коричневую кожаную сумку, явно от Гуччи, сняла шляпу и очки. Ее взъерошенные, коротко подстриженные волосы были мягкими и имели цвет воронова крыла, широко расставленные миндалевидные глаза были нефритово-зелеными, у нее был вздернутый носик с тонко-вырезанными ноздрями, великолепные, влажно-чувственные карминовые губы, а под высокой скулой виднелась родинка. В глубокой ложбинке между грудями угнездился золотой крест, висевший на тонкой золотой цепочке.

Гостья уловила взгляд Ренделла.

— Вы наверное рассердились, встретив меня, а не моего отца? — спросила она.

— Нет, нет, ни в коем случае. Честно говоря, я восхищен вами. Вы представляете модели одежды или работаете актрисой?

— Спасибо, — ответила та без тени застенчивости. — Я слишком серьезна для этого. — Она оценила собеседника. — А вы совсем не такой, как я ожидала.

— Чего же вы ожидали?

— Мне сообщили, что вы знаменитый рекламный деятель, а теперь — пресс-директор с американской стороны в этом библейском проекте. Думаю, все мы слишком привыкли мыслить стереотипами. Для меня слова “реклама”, “паблисити” всегда ассоциировались с трубами — даже нет, громадными басовыми тубами — издающими много шума. И я даже не ожидала, что увижу сдержанного человека, ведущего себя столь по-джентельменски и выглядящего так — как бы это сказать? — по-американски, ну да, каштановые волосы, глаза, крепкое сложение — но в то же самое время, такого разумно настроенного.

Это она подлизывается, подумал Ренделл, но может никакого подвоха в этом и нет. Ладно. Ему это нравилось.

— Почему бы нам не присесть, — предложил он и присоединился к девушке на диване. — Поверьте, но я очень рад увидеть вас здесь, мисс Монти…

— Анжела, — поправила та.

— Прекрасно, а я для вас Стив.

— Хорошо, Стив, — улыбнулась девушка.

— Меня давят обстоятельства, — продолжил Ренделл. — В проект я вступил уже поздно. Дело само по себе грандиозное, и оно требует для себя наилучшей возможной рекламной кампании, наверное, самой грандиозной и лучше всего организованной за всю историю. И ее невозможно будет провести, если только все не будут сотрудничать со мной. По моему мнению, самая драматичная и наиболее волнующая роль во всей этой истории публикации новой Библии принадлежит профессору Монти. Мне кажется, что он обязан получить все возможные благодарности. Члены моей команды уже попытались присмотреться к нему повнимательней, но этого им не удалось. Теперь я сам собираюсь встретиться с ним, и вот тут такая незадача. Вы можете объяснить, что происходит?

— Да, — сказала Анжела. — Я все объясню и ничего не стану от вас скрывать. Все это по причине сложившейся политики и ревностных отношений в археологическом обществе Рима. Когда мой отец решил проводить раскопки, за разрешением он должен был обратиться к управляющему археологическими работами в регионе Остиа Антика. Тогда — семь лет назад, сейчас он уже пошел на повышение — им был доктор Фернандо Тура, который никогда не соглашался с идеями моего отца относительно библейской археологии, считая их слишком радикальными. Он всегда был соперником отца. Только с одобрения доктора Туры можно было подавать заявление в Главное консульство по археологическим раскопкам и предметам искусства на Виа дель Пополо в Риме. Лишь после того, как все три консула посчитают заявление имеющим ценность, они могут передать его в Директорат по раскопкам, который и дает формальное разрешение на проведение изысканий. Но с доктором Турой были определенные трудности…

— Вы хотите сказать, что семь лет назад он отказал вашему отцу на проведение раскопок?

— Он высмеял теорию моего отца, касающуюся того, что здесь, в Италии можно найти какой-нибудь ценный, оригинальный манускрипт времен Марка или Матфея. Доктор Тура не только насмеялся над ней, но и всячески тянул время. Он же все время распространял гадкие слухи о моем отце в официальных кругах. Только моего отца подобные мелочи не могли остановить. Неофициальным путем он обратился к приятелям и коллегам в Главном консульстве. Это совершенно взбесило доктора Туру, но его заставили-таки дать разрешение на раскопки, которое, впоследствии, было и одобрено. Позднее, когда отец уже сделал свое эпохальное открытие, когда было доказано, что находки не поддельные, доктор Тура так и не оставил свои интриги. Он решил отодвинуть моего отца в тень с целью, чтобы тот не получил все надлежащие ему почести за сделанное им открытие. Более того, доктор Тура начал повсюду утверждать, будто это он сам направил профессора Монти в Остиа Антика и вдохновил его на поиски в этом месте, будто именно он — Тура — настоящий гений, а профессор Монти всего лишь поработал лопатой. К тому же, только лишь для того, чтобы его нельзя было уличить, Тура через Министерство добился возможности отослать отца за пределы страны, чтобы в богом заброшенных уголках тот занимался исследованиями или руководил раскопками в качестве администратора.

— А разве Министерство обладает достаточной властью посылать вашего отца в эти места?

— Ну, не совсем, — ответила на это Анжела. — Только вы же знаете, в реальной жизни только люди, устанавливающие законы, могут эти же законы безопасно и нарушать. Это привилегия власти. Доктор Тура убедил своих знакомых в Министерстве отослать своего подчиненного, профессора Монти, куда-нибудь за границу; и теперь он мог спокойно принимать почести за открытие, сидя в своем кабинете. Понятное дело, никто не может отослать археолога куда-либо, если он сам того не желает. Археолог сам выбирает места своих будущих раскопок. Но, поскольку мой отец не является должностным профессором в Римском университете, ему дали понять, что если он не будет делать того, что ему говорят, он просто потеряет возможность преподавать. Несмотря на небольшое наследство от моей матери, которое отец всегда тратил на Кларетту — это моя старшая сестра — и на меня, на жизнь у него остается крайне мало средств. Вот почему он делал то, что ему говорили — только лишь для того, чтобы сохранить свое положение и жалованье.

— Но разве профессор Монти не получил приличные деньги за свои находки в Остиа Антика? — удивился Ренделл.

— Все найденное принадлежит итальянскому правительству. Ему дали всего лишь часть от денег, которые издатели заплатили правительству за право использования папирусов и пергамента. Только эти деньги быстро испарились. Чтобы иметь возможность провести длительные раскопки, отец залез в страшные долги. Теперь ему приходится выплачивать их, плюс безбожные проценты. Большую часть оставшихся денег он отдал нашим нуждающимся родственникам в Неаполе. Так что сейчас, хочешь — не хочешь, но он просто обязан делать то, что ему приказали. Когда мисс Тейлор и мистер Эдлунд из вашей группы договаривались о встрече с ним, мой отец находился на Ближнем Востоке, производя изыскательские работы в Пелле — это то самое место, куда древние эбиониты сбежали после первого еврейского мятежа против римлян — для последующих раскопок. Всегда, когда отец возвращается в Рим после каждой такой командировки, его предупреждают, чтобы он не участвовал в коммерческих рекламных мероприятиях издателей под угрозой отставки.

Все равно Ренделл чувствовал себя неудовлетворенным.

— Ну а что произошло сегодня? Профессор Монти направлялся в Милан. Он согласился встретиться со мной.

— Он согласился встретиться с вами, потому что это я уговорила его, указывая на то, что если он сам достигнет популярности, то станет более известным, чем люди из министерства, и больше нечего будет их бояться. Вот только каким-то образом, понятия не имею каким, доктор Тура узнал, что мой отец направляется на встречу с вами в Милан. Доктор Тура встретил его во Флоренции и приказал немедленно возвращаться в Рим по причине срочной командировки в Египет. Мой отец боялся оказать сопротивление. Он возвратился в Рим, а завтра уже будет в Египте. Для меня это было последней каплей. И тогда я решила сама встретиться с вами, если уж отцу это не удалось. Я знаю все, что известно и ему. Я могу рассказать вам то, что может рассказать он. И я решила, что именно отец должен получить от международного сообщества все те награды, которые ему полагаются. Тогда он будет сильнее, чем все эти ревнивые политиканы в Риме, которые запугивают и замалчивают его. Вот что привело меня сюда. И я обещаю вам свое сотрудничество на сегодня и на столь долго, сколько вы пожелаете.

Ренделл поднялся с места и взял свой диктофон.

— Я вам благодарен, Анжела. Вы мне очень нужны. Я должен задать вам крайне важный для себя вопрос.

— Я отвечу на любой. Можете записать мои ответы на пленку.

— Вот мой первый вопрос — как насчет того, чтобы нам вместе перекусить?

Девушка рассмеялась. Теперь Ренделл видел, что она еще более красива, чем показалось ему вначале.

— Вы очаровательны, Стив, — ответила она. — Ну конечно же. Я прямо умираю от голода.

— Я заказал ленч здесь внизу, в “Эскоффер Гриль”. Но теперь, когда прибыли вы, а не ваш отец, вы можете выбрать какое-нибудь не столь официальное место. Я не знаю Милан. У вас есть здесь какой-нибудь любимый ресторан?

Анжела тоже поднялась.

— А вы раньше не были в Милане?

— Никогда. Как-то раз я провел неделю в Риме, день-два в Венеции и Флоренции, но вот в Милане — никогда.

— Тогда я поведу вас в Галерею.

— Куда?

— В Галерею Виктора Эммануила. Это самый замечательный пассаж во всем мире. Бесхитростный, но, одновременно, необычный и романтический. Пойдемте, я покажу вам.

Она подала Ренделлу руку самым естественным образом, и тот коснулся ее; близость этой девушки возбуждающе действовала на него.

— Анжела, — заставил он себя произнести, — это место, куда мы направляемся, смогу ли я там взять у вас интервью? Мне обязательно необходимо сделать это.

— Ну конечно же, — весело ответила та. — Мы же в Милане, а не в Риме. Здесь всегда поначалу дела, а уже удовольствия — потом. Я не стану вас совращать. — Ее пальцы сжали его собственные уже посильнее. — Пока что, — легким тоном закончила она свою речь.

Спустившись по лестнице, они уселись в ее низкий красный «феррари» прошлого года выпуска. Вскоре они уже проезжали по Пьяцца делла Република (“именно здесь повесили Муссолини и Петаччи за ноги” — рассказывала девушка) и свернули налево, на широкую Виа Филиппе Турати.

Ренделлу было интересно узнать о девушке побольше. Анжела удовлетворила его любопытство. Во время их недолгой поездки она открыто, хотя и коротко, рассказала о себе. Анжеле было пятнадцать лет, когда ее мать, наполовину итальянка — наполовину англичанка, умерла. Анжела поступила в Падуанский университет, еще два года проучилась в Лондонском университете. Там она изучала греческое и римское искусство. У нее имелась сестра, Кларетта, старше на пять лет, уже замужем, с двумя маленькими дочками, проживавшая в Неаполе. Сама Анжела один раз уже была замужем. “Только у нас ничего не вышло. Он был наглым и лживым, типично итальянским типом, а я была слишком независимой, чтобы стать существом второго сорта и вечно жить в тени мужа”. Большую часть своего времени Анжела помогала отцу с его записями, она редактировала его научные статьи, занималась их домом в Риме и дважды в неделю преподавала итальянское искусство в частной школе для студентов-иностранцев. Сейчас ей уже исполнилось двадцать шесть лет.

О себе — Анжела ведь проявила любопытство к нему — Ренделл говорил с осторожностью. Он рассказал о начале своей карьеры на Среднем Западе Америки, о нынешней болезни своего отца. Он приоткрыл кулисы рекламных акций, проводимых им в Нью-Йорке и совсем коротко упомянул о той жизни, которую вел. Но он упомянул о Барбаре и Джуди, о собственном решении, принятом на прошлой неделе, дать Барбаре развод. Но вот о Дарлене он даже и не упомянул.

Анжела слушала внимательно, хотя глаза ее были заняты уличным движением.

— Могу я вас спросить, Стив, сколько вам лет?

Тот поколебался, не желая выдавать, что на целых двенадцать лет старше своей собеседницы.

— Мне тридцать восемь, — признал он в конце концов.

— Вы молоды для человека, добившегося таких успехов.

— Успехов в бизнесе, хотите вы сказать, — поправил он и отметил, что его самоосуждение не осталось ею незамеченным.

Тут Анжела показала рукой:

— Teatro alla Scala, известнейший во всем мире оперный театр.

Внешний вид театра Ла Скала был самым банальным, что смутило Ренделла.

— Вы разочарованы? — спросила Анжела. — Ла Скала любима многими людьми. Его нельзя оценивать по внешнему виду. Все находится внутри. Места на три тысячи зрителей. Чудесная акустика… Великолепная музыка… Мы находимся на Пьяцца делла Скала. Поищу местечко, чтобы припарковаться.

Припарковав «феррари» и закрыв машину, Анжела повела Ренделла в Галерею Виктора Эммануила.

Когда они зашли вовнутрь, девушка сказала:

— Если вы в чем-то похожи на меня, вы не поверите в это чудо.

Ренделл и вправду не мог поверить в это.

Сама Галерея напоминала миниатюрный город в городе. Под широким и восхитительным стеклянным куполом, самым громадным, который довелось видеть Ренделлу, были бесконечные ряды великолепных магазинов: сразу же, справа от них, находился громадный книжный магазин Риццоли, слева — модные лавки, туристические агентства, дневные гостиницы для приезжих бизнесменов. Здесь были рестораны и открытые траттории, заполненные хорошо одетыми итальянскими мужчинами и модно выглядящими дамами, которые ели, выпивали, болтали друг с другом; тот тут, то там были видны люди, поглощенные чтением миланской элитарной утренней газеты “Корриере делла Сера”.

— И большинство из них читают terza pagina, третью страницу, на которой помещают новости культуры, аналитические статьи. У газеты имеется шестьсот специальных корреспондентов в Италии и двадцать шесть за рубежом. Это наша национальная газета, весьма важная для вашей работы.

— Знаю, — ответил на это Ренделл. — Она внесена в наш итальянский список, наряду с “L’Osservatore Romano”, “La Stampa”, “Il Messaggero” и вашим агентством новостей, Agenzia Nazionale Stampa Associata.

— Они будут размещать все сообщения о Международном Новом Завете?

— И рассказы о профессоре Монти — если, конечно, вы нам поможете.

— Я буду помогать, — пообещала Анжела. — А теперь давайте пройдемся до другого конца Галереи.

То, что она желала показать ему на другом конце Галереи, был Duomo, собор, четвертый в мире по величине, с его башнями и фронтонами, с его ста тридцатью пятью шпилями и двумястами статуями святых.

— А вот теперь мы уже можем поесть и поговорить, — сказала Анжела, ведя Ренделла снова внутрь Галереи.

— Я всегда считал Милан городом, абсолютно лишенным романтики, деловым, — признался тот. — Никогда не ожидал увидеть нечто подобное.

— Вы читали Анри Бейля, Стендаля?

— Один из моих любимых авторов. Наверное потому, что он был таким же интровертом, анализирующим самого себя, глубоко погруженным в собственное эго, как и я сам.

— Он прибыл сюда и после того пожелал, чтобы на его могильном памятнике написали: “Henri Beyle, Milanais — Анри Бейль, миланец”. Сама я всем сердцем римлянка, но могу его понять.

Они пришли в центральную часть Галереи, на перекрестье двух основных пешеходных потоков, залитых солнечными лучами, проходящими сквозь купол над головой.

Анжела выбрала “Кафе Биффи”, где они смогли занять относительно изолированный столик снаружи помещения. Ренделл доверил Анжеле заказать ленч для них двоих. Она выбрала “рисотто по-милански”, сваренный в масле рис, с куриным бульоном, изрядно сдобренным шафраном, и osso buco, тушеные телячьи ножки, после чего долго обсуждала с официантом, какое из двух вин выбрать, и остановилась на Vatellina, красном вине из окрестностей Сондрино.

После этого, хотя он сам и не был настроен на деловой лад, Ренделл понял, что следует начать интервью. Он положил свой диктофон на столе, поближе к Анжеле, нажал на кнопку пуска и сказал:

— Ну ладно, Анжела, а теперь поговорим о твоем отце, профессоре Монти. И, чтобы долго не раздумывать, начнем с того, как он стал археологом”.

— Это займет гораздо больше времени, чем потребуется на ленч.

— Хорошо, расскажите понемногу обо всем, заканчивая его открытием. Меня, в основном, интересует его карьера. У меня будет возможность определить, что станет наиболее важным для нашей рекламной кампании, и в следующий раз я попрошу рассказать об этом поподробнее.

— Значит, будут и другие разы?

— Надеюсь, что их будет много.

— Прекрасно. Значит, карьера моего отца. Дайте подумать…

Августо Монти был студентом Римского университета, получив свой диплом на Facolti di Lettere, факультете свободных искусств. Следующие три года он посвятил различным учебным заведениям, специализируясь в археологии: Институту Археологии при Лондонском университете и Еврейскому Университету в Иерусалиме. После этого, соперничая с другими студентами, он участвовал в конкурсе в Риме, где его экзаменовали пять профессоров. Победивший в конкурсе сам должен был стать профессором и занять первую же вакантную должность на отделении археологии. Августо Монти превзошел всех конкурсантов и вскоре после того занял должность в качестве профессора христианской археологии Римского университета.

Если не упоминать о том, что он вырос до Direttore Instituto di Archeologia Cristiana, положение Монти в институте и за его пределами в ранние годы ненамного отличалось от нынешнего. Четыре раза в неделю с подиума Археологической Аудитории, с многочисленными картами и доской за спиной, он читал курсы лекций для двух сотен студентов. Довольно часто, днем или между лекциями, ему приходилось подниматься наверх по лестнице, пересекать мраморный пол кабинета за библиотекой и садиться в свое зеленое кожаное кресло за исцарапанным письменным столом, чтобы принимать посетителей и писать статьи для археологических журналов.

В течение каждых летних каникул, а иногда и находясь в специальных командировках, профессор Монти руководил полевыми раскопками. Самыми ранним его успехами стало обнаружение ряда новых участков в пятидесяти катакомбах, окружающих Рим — подземных переходах и криптах, где, в период с первого по четвертый века нашей эры, было захоронено шесть миллионов христиан. Но более всего профессора Монти интересовали поиски оригинальных документов, написанных во времена Иисуса или же вскоре после того, которые бы предшествовали появлению четырех евангелий.

Большинство библеистов соглашается с тем, что подобный документ — обычно называемый документом Q, от немецкого слова Quelle, обозначающего “источник” или же перводокумент — существовал на самом деле. При этом они указывают на то, что в евангелиях от Луки и Матфея имеется ряд одинаковых пассажей, которых нет у Марка. Очевидно, Лука и Матфей взяли эти пассажи из одного более раннего источника. Возможно, этот источник был изустным, таким образом, для истории он был потерян. Скорее же всего, как считал профессор Монти, источник был письменным, а то, что записано или копировалось, могло и сохраниться.

Через десять лет, основываясь на собственных разработках, догадках и полевых исследованиях, профессор Монти опубликовал сенсационную, хотя и чисто научную статью в Notizie degli Scavi di Antichita, издающемся в Риме журнале, посвященном археологическим раскопкам в различных странах, а расширенную версию той же самой статьи — в Biblica, журнале итальянских иезуитов с международной известностью, посвященном научным исследованиям Библии. Его статья была озаглавлена “Новые направления в поисках исторического Иисуса Христа”. В этой статье он изложил большую часть своих предыдущих размышлений о возможности восстановления документа Q.

— Каким же образом, Анжела? — хотелось знать Ренделлу. — Что считали библеисты, и в чем ваш отец противоречил им?

Девушка поставила свой стакан с красным вином.

— Попытаюсь объяснить это попроще. Теологи, библейские археологи, ученые типа доктора Туры, исследователи типа тех, кто окружал моего отца в Римском университете, в Папском Институте Христианской Археологии, в Американской Академии Рима — все они придерживаются той версии, что источник Q был устным. Они верили в то, что христовы апостолы ничего не записывали. Они аргументировали это эсхатологическими мотивами: якобы у апостолов не было никакой причины или необходимости что-либо писать. Апостолы считали, будто конец света близок, скоро наступит царство небесное, посему они и не беспокоились тем, чтобы оставить письменные записи. Уже позднее, когда конец света так и не наступил, появилась необходимость евангельские сказания записать. Только эти записи вовсе не были историческими сообщениями. Они представляли Иисуса, как бы увиденного глазами чистой веры.

— А ваш отец с этим не соглашался?

— Мой отец придерживался того мнения, что записи делались и до времен Христа, как, например, эссейская библиотека, открытая в свитках Мертвого моря. Мой отец чувствовал, что ученики и приятели Иисуса не были только лишь неграмотными рыбаками и изготовителями палаток. Ведь некоторые из них, как Иаков, даже стали предводителями раннехристианских сект. Один из таковых, не столь уверенный в том, что мир идет к концу, обязательно должен был надиктовать или собственноручно записать высказывания Иисуса, какие-то факты о его земной жизни и служении. Мой отец частенько шутил, что наиболее величайшим открытием стала бы находка дневника самого Иисуса. Понятное дело, что на это он даже и не надеялся. Истинной его надеждой было обнаружение оригинальной версии Марка, не обработанной последующими церковными авторами, либо же оригинальный источник — книгу свидетельств, сборник речений, притч — отсутствующий источник “М”, использованный Матфеем. Еще мой отец видел возможность того, что были оформлены и какие-то римские документы, относящиеся к смерти Христа.

Помня о работающем диктофоне, Ренделл продолжал настаивать:

— В чем еще ваш отец не соглашался с ученым сообществом?

— Остальные, в большинстве своем, считали, будто новые манускрипты первого столетия могут быть найдены только в Египте, на Иордане или же в Палестине, где сухой климат и почва могли сохранить древние папирусы или пергаменты. В Италии, твердили они, это совершенно невозможно, поскольку у нас сырой климат, и если даже манускрипты были переправлены сюда, то они давным-давно уже сгнили или же сгорели в бесчисленных пожарах, столь частых в древнем Риме. Мой отец возражал на это тем, что в первом веке многие священные тексты и предметы могли быть доставлены из Палестины в Италию контрабандным или вполне законны путем, чтобы сохранить их от уничтожения в мятежах, равно как и для пользования множества новообращенных тайных христиан в самом Риме и его окрестностях. Еще мой отец возражал им тем, что папирусы второго века сохранились и были обнаружены в древних развалинах Дура-Еуропуса на Евфрате и в Геркулануме, где климат не такой уже и сухой. А поскольку эти документы, полученные новообращенными христианами из Палестины, были для них крайне ценными, они могли заматывать их в кожу, помещать в воздухонепроницаемые сосуды и хранить их в подземных катакомбах, где отец уже находил тела, благовония и вазы с надписями, неплохо там сохранившиеся. Но самый большой шум вызывали теории отца относительно того, что можно было бы узнать о Христе из такого документа Q.

— У вашего отца были новые теории относительно Иисуса?

— О да, и весьма радикальные. Если вы спуститесь в катакомбы святого Себастьяна на Аппиевой дороге за пределами Рима, то увидите массу картин, вырезанных на стенах где-то во втором веке. Среди них вы сможете увидеть старинные изображения, представляющих Иисуса в виде пастыря, держащего барашка, или же пасущего отару. Эти наивные картинки всегда рассматривались как символические. Мой же отец выдвинул теорию, что эти изображения были буквальным свидетельством того, что Иисус был пастухом, а вовсе не плотником. Это первая ересь моего отца. Теперь вторая: ученые-библеисты считали, будто Иисус ограничивал свои путешествия небольшой областью Палестины, не больше площади современного Милана или же Чикаго в вашей стране. Они думали, что если бы Он путешествовал за пределами Палестины, раннехристианские епископы отразили бы это в своих писаниях, доказывая тем самым, что Христос был Спасителем всего мира. Тем не менее, церковные писатели редко говорили о подобных путешествиях.

— А что же предлагал ваш отец?

— Мой отец настаивал на том, что Иисус путешествовал намного дальше, тем не менее, это могло быть известно лишь очень немногим, и держалось в секрете, чтобы защитить Его. Указания на то, что Христос был за пределами Палестины, даже в Италии, обнаруживались в писаниях Павла, Петра, Игнатия и других. Третья ересь касалась продолжительности Его жизни. Мой отец не верил, будто бы Иисус умер в свои тридцать с лишним лет; он считал, будто Иисус умер намного позднее. По данному вопросу отец цитировал ряд источников, такие как сочинения — уже забыла, то ли Папия, то ли Тертулиана — где говорится, что Иисус был молодым, чтобы спасти молодых, человеком среднего возраста, чтобы спасти людей среднего возраста и пожилым, чтобы спасти пожилых — а пожилым в те времена считали человека лет пятидесяти и больше.

Ренделл допил свое вино, перевернул кассету в диктофоне и продолжил расспросы:

— Уточнял ли профессор Монти, где конкретно в Италии могут быть найдены подобные оригинальные документы?

— Да, уже в своих первых статьях, да и в некоторых последующих. Он рекомендовал продолжить раскопки в определенных катакомбах в окрестностях Рима, либо в домах, которые были местами тайных встреч христиан в Риме, в его окрестностях или же окрестностях Палатинского холма. В идеале можно было надеяться обнаружить домашнюю библиотеку богатого еврейского торговца, вроде тех немногих, кто жил по соседству с Остиа Антика. Такие евреи и были первоначальными христианами, и, живя рядом с морскими портами, они могли иметь самый ранний доступ к привезенным издалека товарам и документам.

— Именно это и заставило профессора Монти произвести раскопки в Остиа Антика?

— Здесь было кое-что более ценное, — сказала Анжела, и уточнила:

— Это было теорией, а факты отец присоединил к ней семь лет назад. Теория его была такова, что автор оригинального евангелия-источника в Иерусалиме мог выслать копию его, сделанную своим учеником, какому-нибудь богатому еврейскому семейству, проживавшему в каком-то из морских итальянских портов. Если это семейство было тайно обращено в христианство, тогда они могли спрятать документ в своей семейной библиотеке. Что же касается факта, то отец открыл в катакомбах святого Себастьяна крипту, в которой находились кости молодого новообращенного христианина первого столетия, с указаниями того, что этот новообращенный однажды посещал Иерусалим или же имел в Иерусалиме приятеля, центуриона, возможно, времен Пилата. Имя этого семейства тоже было в этой подземной крипте. Словно детектив мой отец попытался найти следы семьи этого юноши, и он установил, что его отец был процветающим еврейским торговцем-судовладельцем, имевшим огромную виллу на побережье неподалеку от Остиа Антика. Мой отец провел топографическое исследование этой местности — в особенности же, одного холмистого отрезка, который за столетия практически сравнялся с уровнем почвы — и он был рад тому, что обнаружил развалины, после чего подал доктору Туре заявку на проведение здесь раскопок.

Преодолев кучу препятствий политического характера, профессор Монти занял достаточную сумму, чтобы приобрести тот участок земли, где он собирался производить раскопки. В соответствии с итальянскими археологическими законами, если вы владеете или купили землю, где будут производиться раскопки, то сможете получить пятьдесят процентов от того, что будет найдено. Если же вы арендуете эту землю у ее хозяина, тогда вы обязаны отдать 25 процентов владельцу, 50 процентов — государству, а себе оставить всего лишь 25 процентов. Профессор Монти приобрел здесь участок.

В сопровождении группы, нанятой им для проведения раскопок — топографа, инженера, архитектора-рисовальщика, фотографа, специалистов по старинным надписям, монетам и гончарным изделиям, специалиста по костным останкам — профессор Монти перевез все необходимое археологическое оборудование на участок в Остиа Антика. Для проведения раскопок он приобрел электронные детекторы, топографические инструменты, рисовальные и чертежные принадлежности, фотографическое оборудование и сотню других вещей. После этого началась сама работа. Участок был разбит на квадраты, и группа снимала только по десять квадратных метров за раз, опускаясь вниз по слоям, очищая пространство понемногу.

— Сами раскопки заняли около двенадцати недель, — рассказывала Анжела. — Чтобы достичь слоев, содержащих остатки дома римского купца, мой отец рассчитал, что каждому столетию будет соответствовать один фут осадочных пород. Когда они уже прокопали ниже, через плодородные слои земли, дойдя до аллювиальных пород, отец был изумлен, встретив слои пористого туфа, сформированного осадочными породами подземных источников — очень похожие на породу в ближайших катакомбах, столь хорошо ему известных. Первыми находками стало огромное множество монет времен Тиберия, Клавдия и Нерона. Затем, когда отец обнаружил четыре монеты, прибывшие сюда из Палестины — три времен Ирода Агриппы Первого, умершего в 44 г.н.э., и одну, отчеканенную при Понтии Пилате, его надежды и возбуждение возросли до предела. И наконец, в одно славное для всех нас утро, он открыл каменный блок, содержащий в себе сосуд с Пергаментом Петрония и папирусами Евангелия от Иакова.

— И что случилось потом?

— Потом? — Анжела покачала головой. — Дальше — больше. Отец передал свои находки в лабораторию Американского Института Ориентальных Исследований в Иерусалиме. Коричневые фрагменты были такими ломкими, что их пришлось поместить в специальные увлажнители, потом их нужно было очищать спиртом, наносимым кистями из верблюжьего волоса, выравнивать и изучать под стеклянными пластинками. Донесение Петрония было в очень плохом состоянии, хотя сам документ являлся официальным и был написан на пергаменте очень высокого качества выделки. Евангелие от Иакова представляло собой темно-коричневые, почти черные кусочки, края отслаивались, многие листки со сквозными дырами; оно было написано тростниковым пером чернилами, изготовленными из сажи, смолы и воды, на папирусе самого паршивого качества, на листах размерами десять на пять дюймов. Иаков писал со страшными ошибками на своем арамейском, без каких-либо знаков препинания, его словарь, как выяснилось, не превышал восьми сотен слов. Текстуальные критики в Иерусалиме подтвердили аутентичность писаний и даже сделали замаскированное сообщение о находке в конфиденциальном бюллетене, который периодически распространяется в кругах библеистов. Эти же эксперты направили отца к профессору Оберу, в его парижскую лабораторию, чтобы узнать, действительно ли пергамент появился в периоде около 30 года нашей эры, а папирусы — около 62 года. Все остальное, Стив, вы сможете услышать от профессора Обера. Вся эта находка была по-настоящему сверхъестественной.

— Звучит так, как будто бы она была, скорее, результатом дальновидности вашего отца, Анжела.

— Сама находка — да. Но вот сохранность текстов… Это уже было истинным божьим чудом. — Она сделала паузу и устремила свои зеленые глаза на Ренделла. — Стив, вам позволили ознакомиться с текстом?

— Недавно вечером, в Амстердаме, я прочитал его. И я был очень глубоко тронут.

— Как это?

— Ну, например… Я позвонил своей жене и согласился на развод, которого она давно хотела.

Анжела кивнула.

— Да, я вас понимаю. Со мной было несколько иначе, но было. Я ненавидела доктора Фернандо Туру за все те препятствия и клевету против моего отца. Я поклялась объявить ему вендетту, по-настоящему отомстить за отца. Я все выискивала чего-нибудь, чтобы иметь возможность шантажировать его, выставить перед людьми негодяем, помучать или вообще уничтожить. Как оказалось, это было не так уж и трудно. Я нашла это. Доктор Тура, респектабельный, женатый мужчина, в чем-то даже ханжа, имел вторую женщину, от которой у него был сын. Когда я рассказала отцу о том, что выяснила, и заявила, что собираюсь использовать эту информацию против Туры, он попросил меня не продолжать заниматься этим, но проявить добросердечие и подставить вторую щеку. Тогда же в первый раз он показал мне итальянский перевод пергамента Петрония и евангелия от Иакова. В ту ночь, Стив, я рыдала, но познала сочувствие, после чего навсегда отбросила мысли о мести. Я подставила вторую щеку. Прочтя эти материалы, я почувствовала, что мы можем достичь гораздо большего лаской и миролюбием, через доброту, понимание и прощение, а не отвечая ударом на удар.

— Я не столь еще уверен в этом, как вы. Хотя, весьма хотелось бы. Я все еще пытаюсь — ну… — найти свой путь.

— Вы найдете его, Стив, — улыбнулась Анжела.

Ренделл протянул руку и выключил диктофон.

— Ну что, первая сессия завершена. Надеюсь, для истории вашего отца можно будет собрать и больше материала?

— Значительно больше. Ведь имеется еще масса подробностей, слишком много, чтобы их можно было бы изложить за пару часов. И фотографии… У нас целая куча фотографий с раскопок. Вы должны увидеть их. Сможете ли вы задержаться в Милане до вечера или до завтра?

— Мне бы очень хотелось этого. Но у меня крайне плотное расписание. Вечером я улетаю в Париж. Потом, через день, во Франкфурт и в Майнц. На следующий день или к утру возвращаюсь в Амстердам. — Ему страшно не хотелось покидать новую знакомую. — Анжела, то, что вы сообщили мне… это именно то, что мне было необходимо… такое будет очень полезно для всех нас, а так же обеспечит вашему отцу ту репутацию, которую он заслуживает. Но я обязательно должен встретиться с вами еще раз. У меня есть предложение. Так уж случилось, что мне предоставили открытый бюджет. Я могу принять на работу кого захочу. И я могу принять вас консультантом с гонораром и с возмещением всех расходов. Вы сможете приехать в Амстердам?

Чудные карминовые губы сложились в улыбку.

— А я все думаю, зададите вы мне этот вопрос?

— Вот я его и задал.

— А я вам отвечаю. Когда вы хотите, чтобы я туда прибыла?

— Тогда же, когда там буду и я. Через три дня. А что касается вашего гонорара, Анжела…

— Не нужно мне никакого гонорара. Я люблю Амстердам. И я желаю помочь доброму имени своего отца. Я хочу, чтобы этот Новый Завет смог прочитать каждый. И…

Ренделл ждал, сдерживая себя, но потом спросил:

— И что же еще?

— E voglio essere con te, Stefano, i basta.

— И что это значит?

— И… Я хочу быть с тобой, Стив. И все.

* * *

СТИВ РЕНДЕЛЛ ПРИБЫЛ в Париж из Милана ранним вечером того же дня после полета, занятого воспоминаниями о себе и Анжеле Монти, равно как и удивляясь тому, как он мог быть столь увлечься девушкой, которую только-только встретил и практически не знал. Он зарегистрировался в оживленной гостинице “Л’Отель”, находившейся на улице Изящных Искусств, что на Левом Берегу. В одно из прошлых посещений Парижа, когда он бесцельно прогуливался по кварталам, эта гостиница привлекла его небольшой вывеской перед входом, гласившей, что здесь проживал в последний раз и именно здесь в 1900 году умер Оскар Уайльд.

Поскольку и внутренний дворик, и находившийся в полуподвале ресторан были слишком шумными, переполненными звуками джазовой музыки и молодежью, а настроение было совершенно иным, Ренделл прошелся до “Ле Драгстор”, напротив кафе “Флора” на бульваре Сен-Жермен с видом на площадь Сен-Жермен-де-Пре, нашел для себя столик наверху; хотя и здесь помещение было переполнено джазовыми ритмами и молодыми людьми, Ренделла это уже не волновало. Он наслаждался жареным мясом avec oeuf о cheval и розовым вином и фантазировал о том, как встретится с Анжелой в Амстердаме.

Образ Анжелы оставался в его мыслях до тех самых пор, как он вернулся в свой отдельный номер и открыл папку с материалами на профессора Анри Обера, уважаемого директора Отдела радиоуглеродного датирования при France’s Centre National de la Recherche Scientifique.

Было утро. Полчаса назад Ренделл взял такси, чтобы прибыть к новому каменному зданию на улице Ульм, где и размещался Национальный центр научных исследований, раскиданный по пяти блокам, всего лишь на один блок дальше от Института Радия, основанного супругами Кюри.

Расплатившись с шофером, подвезшим его прямо к зданию Института, в прохладном, искрящемся парижском утреннем воздухе Ренделл испытал какое-то предчувствие. Анжела Монти, непрофессионал в археологии, была одно дело. Профессор Обер, ученый, который должен рассказать ему о подтверждении подлинности папирусов и пергамента из Остиа Антика, может быть совершенно иным. Хотя Ренделл совершенно не разби