Book: Месть Клеопатры



Месть Клеопатры

Вильям Дж. Каунитц

«Месть Клеопатры»

Моим внукам, Джошуа и Мэтью

Глава 1

«Духи» прибыли рано. Первые двое вышли из такси у отеля «Савой» на Парк-авеню в Манхэттене. На часах было без малого десять утра. «Духи» спокойно проследовали через холл к лифту. Они выдавали себя за бизнесменов, поэтому оделись, как подобает душным нью-йоркским летом, в легкие костюмы. В руках у них были кейсы от Луи Вьюттона, а на запястьях — часы с массивными золотыми браслетами.

Поднявшись на одиннадцатый этаж, они прошли по коридору к 1101-му номеру. Один из них вложил пластиковый ключ в прорезь над дверной ручкой и, выждав, пока не загорится лампочка, открыл дверь. Они прошли в номер. Через пятнадцать минут прибыли еще четверо хорошо одетых «духов» с кожаными дорожными сумками в руках. Они осторожно постучались в дверь 1103-го номера.

Вскоре после этого пожилая дородная женщина-«дух» с коротко стриженными седыми волосами, одетая в униформу горничной, появилась на одиннадцатом этаже, катя перед собою тележку с постельным бельем и полотенцами. Она остановилась у 1102-го номера и постучалась. Не получив ответа, она постучалась еще раз. Ответа по-прежнему не было, поэтому она отперла дверь собственным пластиковым ключом. И вошла в номер. Постоялец, проживавший в этом номере, должен был успеть к десятичасовому авиарейсу на Лос-Анджелес и, соответственно, отбыть в восемь утра. Ей надо было убедиться в том, что он и впрямь убыл. Войдя в номер, она окликнула из прихожей: «Эй, есть тут кто-нибудь? Это администрация».

Из небольшой прихожей путь лежал в просторную гостиную, из окна которой открывалась вертикальная — сверху вниз — панорама города во всей его архитектурной эклектике: новые велико-лепные здания соседствовали со старыми, приземистыми и довольно жалкими. Женщина-«дух» первым делом прошла в ванную и собрала с полу брошенные там грязные полотенца, а затем снова поспешила в коридор и затолкала полотенца в отделение тележки для грязного белья. Из другого отделения она достала стопку чистых банных простыней и, вернувшись в номер, закрыла за собой дверь, нажав для верности коленом, затем положила полотенца на диван, стоящий у стены, отделяющей гостиную от спальни соседнего 1103-го номера. Взобравшись на стопку банных простыней, она сняла со стены восемнадцатидюймовую картину — копию работы неизвестного художника, на которой был изображен пастух, пасущий стадо на склоне холма, и поставила ее на пол, прислонив к спинке дивана. Затем взяла другую, идентичную первой, картину, которую принесла с собой, и повесила на место прежней. Отойдя чуть в сторону, убедилась в том, что картина висит ровно и выглядит вполне естественно. Подняв с полу первую картину, она завернула ее в грязное белье, снятое с кровати в спальне, отнесла в служебную тележку и, взяв комплект чистого белья, снова застелила кровать.


«Духи», находящиеся в 1101-м номере, тем временем распаковывали свое далеко не бизнесменское оборудование в спальне, соседствующей со спальней 1102-го номера. На постель рядышком легли два автомата «узи». Тот из «духов», что был меньше ростом, раскрыл второй кейс, прислонил крышку к стене и нажал на кнопку возле чемоданного замка. В кейсе загорелся плоский телеэкран и возникло цветное изображение горничной, меняющей белье в спальне соседнего номера. Другой «дух», роясь в своем кейсе, проверял подслушивающее и записывающее устройство. Неписаный закон гласит: если подсматриваешь и подслушиваешь, то позаботься, чтобы, как минимум, одно из двух у тебя получилось.

В 1103-м номере другие «духи» открыли свои дорожные сумки и извлекли оттуда автоматический пистолет с глушителем и три двуствольных помповых ружья. Старший из них — мужчина с нечесаными и немытыми белокурыми волосами — набрал на своем радиотелефоне какой-то номер и спросил:

— У вас все готово?

— Да. А у вас?

— У нас тоже. Пока!

Прервав связь, он бросил взгляд на экран подсматривающего устройства — как раз вовремя, чтобы увидеть, как горничная с удовлетворенной и несколько страшноватой усмешкой на устах выходит из гостиной соседнего номера. Ухмыльнулся и «дух», подумав при этом: «С этим дерьмом покончено». Набрав другой номер, низким, напряженным голосом он отдал по радиотелефону команду:

— Доставляйте «капусту».

Черный «линкольн», сделав правый поворот с Шестьдесят третьей улицы, въехал на стоянку перед отелем «Савой». Из машины вышли трое крепких парней в дорогих спортивных костюмах. Один из них открыл багажник, а другой махнул швейцару, чтобы им подали багажную тележку.

Широкоплечий мужчина в белой мексиканской рубахе навыпуск с вышивкой на груди, сидевший рядом с водителем, вышел из машины, крепко держа в руках нейлоновую дорожную сумку. Вместе со своими спутниками он наблюдал, как носильщик извлек из багажника и погрузил на тележку четыре чемодана.

Семь минут спустя все четверо поднялись на лифте на одиннадцатый этаж и проследовали за своим багажом к 1122-му номеру. Здесь человек с нейлоновой сумкой протянул носильщику пятерку и внушительным тоном сказал:

— Дальше мы справимся сами.

Уже в номере он достал радиотелефон, набрал соответствующие цифры и сказал:

— «Капуста» доставлена.

В тот же погожий июньский день, в полчетвертого, внедренные в преступную среду детективы Вито Дилео и Джерри Леви вошли в 1102-й номер «Савоя». Оба были смуглые, среднего роста, оба с курчавыми черными волосами, правда, Леви уже начинал лысеть. Леви был чисто выбрит, но синеватый оттенок его смуглых щек свидетельствовал о том, что бриться ему приходится дважды в день. Несколько коротких черных волосинок осело на вороте его легкой хлопчатобумажной рубашки. Его длинное узкое лицо было несколько аскетично, напоминая те, что писал Эль Греко; большие черные глаза только подчеркивали это сходство. Оба выросли на улицах Манхэттена — Дилео на Мулберри-стрит в Малой Италии, а Леви — в небольшой еврейской общине, осевшей в окрестностях Честер-стрит. Леви свободно владел испанским и так называемым ладино — еврейско-испанским жаргоном западноевропейских евреев-сефардов, тогда как Дилео умел изъясняться на нескольких диалектах итальянского. У него было открытое приветливое лицо — лицо человека, готового и пошутить, и первым посмеяться собственной шутке.

Последние восемь месяцев они пытались внедриться в разветвленную структуру наркосиндиката, участники которого десять месяцев назад разоблачили и убили предшествующую подсадную утку. Убитого детектива звали Тони Ферми; он, как и Леви, был из евреев-сефардов. Дилео и Леви выдавали себя за крупных дельцов наркобизнеса, представляющих интересы разветвленной сети, действующей в Бруклине, в Куинсе и на Стэйтен-Айленде.

Помимо белой хлопчатобумажной рубашки на Леви были коричневая спортивная куртка и бежевые брюки с подтяжками. Дилео носил серый летний костюм и голубую рубашку на пуговках с открытым воротом. У обоих сзади, под ремнем, жались автоматические пистолеты «Беретта-380».

Дилео подошел к картине над диваном, поднял в знак восхищения большой палец и произнес:

— Ну что, умник, прием?

Один из засевших в 1103-м номере «духов» трижды постучал по стене.

Леви полез в левый нагрудный карман куртки и извлек оттуда предмет, похожий на пластиковую авторучку. Держа прибор прямо перед собой, он произнес:

— Раз, два, три, четыре, морячок уже в эфире. Все ли вы, «духи», меня слышите?

В ответ через стенку застучали и в гостиной, и в спальне.

— Касса обустроена? — спросил Леви.

Раздался новый стук в стену.

Тщательно оглядев невинную и дешевую с виду «авторучку», Леви сказал Дилео:

— Удивительные все же умельцы у нас в техническом отделе. Прошли времена, когда агенту приходилось звать на помощь, постукивая полицейской дубинкой по асфальту.

Он спрятал «авторучку» в карман.

Дилео подошел к окну и полюбовался нью-йоркской панорамой в дымке на редкость жаркого для июня дня.

— Люблю я этот город.

Леви плюхнулся на диван. Взяв в руку прибор дистанционного управления и включив телевизор, он сказал:

— Надеюсь, что сегодня все и закончится. Через две недели бар-мицва[1] Давида. Мне бы не хотелось упустить его, валандаясь со здешними бандитами. Надо же и семье уделять внимание.

Переключая каналы, он взглянул на Дилео и внезапно расхохотался.

— Что это тебя вдруг развеселило?

— Предвкушаю удовольствие от твоего присутствия на бар-мицве. Ведь тебе придется надеть ермолку.

— Поцелуй меня в зад! Не забывай, что ты наполовину пуэрториканец.

Леви дошел до гостиничного кабельного канала.

— «Море любви».

— Я его видел. Какое сегодня число?

— Тринадцатое.

— Хорошо, что мы с тобой люди не суеверные.


В пять часов хорошо одетый мужчина с новенькой черной кожаной сумкой от Глэдстона вошел в гриль-ресторан отеля «Савой» и попросил столик в зале для некурящих, причем непременно с видом на Парк-авеню. Десятка порхнула в воздухе и самым волшебным образом исчезла в многоопытной руке метрдотеля, и он препроводил посетителя в столику с табличкой «Заказан» у окна. Гость позволил метрдотелю раздобыть для него кресло, уселся и задвинул сумку под стол.

Две дамы в строгих, но явно дорогих костюмах пили чай с пирожными и непринужденно болтали за одним из соседних столиков. Одна из них была соломенной блондинкой, другая — яркой, не без налета «роковой дамы», брюнеткой. Одна из них, весело рассмеявшись какой-то шутке подруги, поднесла салфетку к губам и, вытирая рот, прошептала в микрофон, спрятанный у нее в правом рукаве: «Он только что прибыл».

Мужчине с сумкой от Глэдстона со своего места был виден весь ресторан и, кроме того, главный вход в гостиницу. Нервно постукивая ногой по спрятанной под столом сумке, он изучал меню. Официант в накрахмаленной белой куртке подошел к нему и осведомился:

— Вы уже выбрали, сэр?

— Да. Салат из листьев цикория, морской капусты и латука с лимонной приправой и дуврскую камбалу.

— Что будете пить, сэр?

— Воду.

Как только официант повернулся к нему спиной, посетитель заглянул под пиджак и убедился, что «жучок» включен. Переведя взгляд в окно, он как раз успел заметить, как красивая женщина, полуобернувшись к нему, усаживается на заднее сиденье такси, и полюбовался ее ногами. Ему нравилось это время года: женщины носят такие короткие юбки, что считай их нет вовсе.

Через семнадцать минут из такси перед отелем вышли двое строго одетых мужчин и остановились под козырьком подъезда, озираясь по сторонам с беспечным видом, как будто им было здесь назначено свидание. Один из них — коренастый, с приплюснутым носом и маленькими ушами, плотно прижатыми к голове. Другой — выше шести футов росту и сложен как профессиональный баскетболист. Коренастый заглянул через окно в ресторан и увидел посетителя-вегетарианца. Глаза их на мгновение встретились, и сразу же после этого двое, стоявшие под козырьком, прошли в гостиницу и поднялись на лифте на одиннадцатый этаж.

Дилео и Леви томились у себя в номере, почти не разговаривая и не обращая внимания на включенный телевизор. Они пребывали в состоянии лихорадки, неизменно присущей всем внедренным агентам: тревога за успех предстоящей операции и нетерпение из-за ее оттяжки. В такие минуты внедренный агент старается расслабиться и сберечь энергию, размышляя на отвлеченные темы, вроде стрижки газона, или похода всем семейством за покупками, или субботнего посещения с женой вечернего сеанса кино. Словом, размышляет обо всем, кроме мнимых сделок с бандитами по поводу килограммов кокаина.

Леви посмотрел на часы:

— Пять двадцать. Они должны были прибыть в пять.

— Торговцы всегда опаздывают, ты прекрасно это знаешь. — Дилео поднялся с дивана. — Пойду отолью.

Через пару минут в дверь трижды, с паузами между ударами, постучали. Леви вскочил с дивана, кровь заиграла у него в жилах. Заложив руку за спину, он извлек из-под ремня «беретту» и подошел к двери.

— Кто там?

— Это мы, Рамон и Конрадо.

Поглядев в «глазок», Леви увидел крупным планом лица торговцев наркотиками. Конрадо, коренастый, с приплюснутым носом и с явной примесью индейской крови, вошел в номер первым и остановился в передней, осматривая оттуда пространство гостиной. Высоченный Рамон, следовавший за ним, закрыл и запер за собой дверь. В его бесшумных движениях проглядывало ленивое изящество.

На ходу застегивая «молнию» на брюках, в гостиную вернулся Дилео. Увидев прибывших «гостей» сказал:

— Ага, вот и вы. Наконец-то. — Подойдя поближе и обняв Конрадо за плечи, он добавил: — Рад повидаться с тобою, амиго.

Конрадо холодно глянул на внедренного агента:

— Не люблю гостиничных номеров. Здесь ничего не стоит установить «жучок».

— Послушай, амиго, если тебе тут не нравится, давай разбежимся. Можно перенести встречу в другое место. В следующий раз встретимся «на природе», а где именно — решай сам.

С этими словами Дилео подошел к телевизору и выключил его.

Рамон внезапно заинтересовался системой кондиционирования воздуха, установленной в номере. Его жестокое лицо, обезображенное шрамом на щеке и подбородке, теперь было повернуто к Дилео. Скрестив руки на груди, он низким, хриплым голосом проговорил:

— От тебя можно ждать чего угодно.

Дилео состроил обиженную гримасу и, указав пальцем на дверь, сказал:

— По мне, так можешь сваливать, амиго. У нас сделка на шесть миллионов. И если ты мне не доверяешь… катись к черту! Мы раздобудем товар где-нибудь еще.

Конрадо, изобразив изумление, взглянул в холодные серые глаза Рамона и сказал:

— Мой друг иногда проявляет чрезмерную подозрительность.

Леви улыбнулся:

— В нашем деле без этого нельзя.

Конрадо опустил свою сумку на письменный стол, стоящий в дальнем углу гостиной.

— Хочу убедиться, что вы усвоили наши условия. Мы позволяем вам торговать нашим товаром с заранее обговоренной наценкой, изменению она не подлежит. Вы не имеете права ухудшать качество товара. В обмен на это мы гарантируем своевременную поставку и защиту территории, где вы будете торговать, от посягательств других сбытчиков.

Тут вмешался Рамон:

— Вы обязаны использовать только наши упаковки, те, на которых имеется наша торговая марка. При заочных сделках вы кладете деньги на депозит и увеличиваете тем самым свою прибыль. — Расхаживая по комнате, он шарил пальцами по стенам, в надежде обнаружить спрятанные микрофоны. — Как условились, цена — сто шестьдесят тысяч за килограмм, минимальная партия для первого раза — десять кэгэ, оплата наличными. Если дело у нас с вами заладится и мы получше узнаем друг друга, можно будет поговорить о кредите. — Бросив взгляд на висящую над диваном картину, он добавил: — Вопросы имеются?

Агенты потрясли головами.

— Тогда займемся делом. Деньги у вас при себе, не так ли?

— Да, — ответил Дилео. — Но сначала мы хотели бы попробовать.

— Сначала деньги, — сказал Конрадо.

Дилео в нерешительности посмотрел на напарника. Леви подошел к двери, отпер ее, открыл и, отвесив торговцам шутливый поклон, поманил их за собою. Конрадо забрал свою сумку с письменного стола, и все вместе они вышли из номера.

Дилео дважды постучал в дверь 1102-го номера, сосчитал до пяти, затем постучал еще дважды. Дверь распахнулась, и за ней показалось неулыбчивое лицо мужчины в белой рубахе навыпуск. Пистолет с глушителем уткнулся в жестокое лицо Рамона.

Сбытчики волей-неволей вошли в номер, встреченные суровыми взглядами и еще более суровыми звуками передергиваемых затворов. Два чемодана стояли на письменном столе в гостиной, два других — на полу. Сбытчики подошли к ним и открыли те два, что стояли на столе. Конрадо ласковым жестом скользнул по туго упакованным стопкам банкнотов. Потом перевел взгляд на суровые лица «духов» с двуствольными помповыми ружьями в руках, ухмыльнулся и сказал:

— Расслабьтесь, парни.

Рамон расстегнул одно из отделений своей сумки и извлек оттуда электронный счетчик денег и похожий на авторучку с фонариком прибор «черный свет», распознающий фальшивые купюры. В произвольном порядке извлекая купюры из разных стопок, он принялся проверять их «черным светом». Делая вид, будто он уязвлен, Леви воскликнул:

— Неужели в мире не существует больше доверия?

— Нет, — огрызнулся Рамон, не отвлекаясь от своего занятия. Конрадо тоже полез в чемодан, вытащил пачку купюр и начал пропускать ее через счетчик. Глядя на то, как скользят деньги, заглатываемые и выбрасываемые обратно чуть жужжащим электронным прибором, Дилео осведомился:

— А не послать ли кого-нибудь за парочкой бутылок «Дом Периньон», чтобы отпраздновать сделку?

Не отводя взгляда от мигающих на щитке прибора красных цифр, Конрадо сказал:

— Мы еще не закончили. Кроме того, от «Дом Периньона» меня пучит.

Прошло еще девяносто долгих, насыщенных напряжением минут, и Конрадо наконец поднял глаза на подельника:



— Все верно.

Рамон, кивнув, извлек из сумки ручной прибор для опечатывания лентой и три мотка ленты разных цветов. Поглядел на ленты, решая, какую выбрать, выбрал оранжевую, вставил в прибор и начал опечатывать содержимое открытого чемодана, зашифровывая его цветом и стараясь избегать соприкосновения ленты с банкнотами. Покончив с этим, он достал маркировочный карандаш и пометил инициалами каждую из вертикальных и горизонтальных полос. То же самое он проделал и с тремя другими чемоданами. Покончив с этим, сбытчики вышли из помещения «кассы», оставив чемоданы на месте. Детективы последовали за ними.


Внизу, в гриль-ресторане, мужчина, заказавший замысловатый салат с лимонной приправой, потягивал кофе без кофеина. Но вот сигнальное устройство у него под пиджаком чуть слышно зазвенело. Он отодвинул чашку, выключил сигнал и попросил у официанта счет.

Две привлекательные женщины за соседним столиком все еще беседовали, коротая время за чаем. Одна из них полезла за чем-то в сумочку, висящую на спинке кресла. Открыв сумочку и спрятавшись за нею, она прошептала в спрятанный в рукаве микрофон: «Он собирается отчаливать».

Мужчина расплатился с официантом наличными, достал из-под стола сумку от Глэдстона и вышел из ресторана. Проходя по холлу, он остановился полюбоваться вазой с чудесными цветами, стоящей на столике эпохи Людовика XV, затем, увидев, что лифт свободен, вошел в кабину.

Рамон открыл дверь 1102-го номера, взял у прибывшего сумку от Глэдстона и передал ее Дилео. Агент перенес ее на кофейный столик, а сам уселся на диван под картину, на которой пастух пас безмятежное стадо на склоне дышащего покоем и миром холма.

Открыв сумку от Глэдстона, Дилео вынул из нее два килограмма белого порошкообразного вещества в запечатанных прозрачных пластиковых мешочках и положил мешочки на стол. Сумку он переставил на пол, а сам раскрыл свой кейс и поместил его на диване рядом. Он достал из кейса швейцарский армейский нож и контрольный прибор и распечатал один из мешков, сняв с него шестидюймовую контрольную ленту. Используя самое широкое лезвие складного ножа, он ввел его под пластиковую поверхность, а затем осторожно извлек, сохранив на лезвии небольшое количество порошка. Затем открыл мешок, понюхал, встряхнул, чтобы весь находящийся в нем порошок осел на дно, закрыл его и, воспользовавшись той же самой лентой, запечатал. Хрупкая стеклянная ампула, содержащая реактив, способный идентифицировать опиаты и героин, была надежно прикреплена на самом дне пластикового мешка. Кончиками большого и указательного пальцев Дилео раздавил ампулу, и реактив вошел в химический контакт с порошком. Чуть встряхнув мешок, он понаблюдал за тем, как поначалу бесцветная жидкость стремительно превращается в фиолетовую.

— Гип-гип-ура! — нараспев протянул Дилео.

Рамон и Конрадо ответили улыбками, выражавшими глубокое удовлетворение.

— Ну и каковы результаты? — осведомился Леви.

— Судя по всему, на восемьдесят пять процентов чистый, — ответил Дилео. Проверив аналогичным образом и остальные килограммовые мешки, он поднял глаза на сбытчиков. — Определенно качественный товар.

— Значит, по рукам, — сказал Конрадо.

— Да, — откликнулся Леви, но тут же поспешил добавить: — Но есть проблемка. Вы проверили и отмаркировали все наши деньги, а сами предъявили всего несколько килограммов. Нам надо проверить всю партию.

В злобной усмешке Конрадо оскалил рот, полный золотых зубов:

— Качество мы гарантируем.

Леви и Дилео с улыбкой переглянулись.

— Вы гарантируете? — начал Леви. — Позвольте сказать вам кое-что. Люди, интересы которых мы представляем, выставили в качестве гарантий… наши жизни. Поэтому нам надо проверить всю партию, иначе сделка не состоится.

Конрадо хотел было что-то возразить, но тут у него засигналило переговорное устройство. Он недоуменно пожал плечами, давая понять напарнику, что не понимает, в чем дело, поглядел на сообщение, вспыхнувшее на крошечном дисплее, и, достав свой радиотелефон и отойдя к окну, стал набирать какой-то номер.

— Ну, в чем дело?

Все его тело напряглось, когда он услышал ответ. Он стоял, повернувшись спиной к остальным, иначе они заметили бы, как у него отчаянно затряслись щеки.

— Да, сэр. Да, разумеется, Гектор, — сказал он и отключил связь. Он продолжал по-прежнему стоять у окна, глядя на панораму города и не произнося ни слова.

Дилео испытующе посмотрел на напарника. Кто такой этот Гектор? Что вообще означает этот непредвиденный звонок? Любые непредусмотренные события являются для внедренного агента дурным симптомом. И неудивительно, что у него начинают бегать мурашки. Конрадо наконец повернулся, взглянул на Леви и произнес:

— Мы повезем вас туда, где хранится товар.

На выходе из номера Леви посмотрел на картину, висящую над диваном, и покачал головой, давая понять, что у него нет ни малейшего представления по поводу смысла происходящего. Конрадо, подойдя к Рамону, что-то шепнул ему, а затем побежал вперед, открыл дверь, ведущую на лестницу, и объявил:

— Обойдемся без лифта.

На лестнице было тихо и холодно, стены и ступени — как в казарме, серого цвета, а перила — кроваво-красные, как кардинальская мантия.

— На какой нам этаж? — спросил Леви, не в силах преодолеть охватившую его дрожь. Может, взять да арестовать этих сбытчиков? Или послать их подальше? И кто такой этот Гектор? Кем бы он ни был, подумал Леви, но это наверняка важная шишка, иначе бы такой матерый убийца, как Конрадо, не называл его сэром. — Так на какой нам этаж? — повторил он.

— На пятый, — сказал Конрадо.

Они только что миновали площадку девятого этажа, когда за спиной у них беззвучно распахнулась дверь. На площадку молча вышел мужчина. Это был рослый испанец, одетый в превосходно сшитый коричневый шерстяной костюм. В его густых черных волосах серебрилась седая прядка, а темные глаза испытующе глядели из-под пышных бровей. Он был рябым, и это сильно портило его внешность. Руки в резиновых перчатках, а на правой руке еще был надет и коричневый бумажный пакет. Поглядев вниз, на живые мишени, он поднял руку с пакетом.

Дилео, почувствовав опасность, резко повернулся, увидел застывшего в угрожающей позе незнакомца и хотел было предупредить Леви. Но испанец выпалил в него из автоматического пистолета с глушителем, и град пуль 45-го калибра взорвался в груди у внедренного агента, убив его наповал. Тело Дилео рухнуло на ступени.

Судорожно потянувшись за спрятанной под ремень «береттой», Леви тоже повернулся, чтобы взглянуть в лицо опасности. И он уже сжимал в руке гладкую рукоятку пистолета, когда новый град пуль из автоматического пистолета с глушителем обрушился теперь уже на него, подбросив его в воздух и отшвырнув к стене, где он и застыл в сидячей позе в мгновенно образовавшейся вокруг него кровавой луже.

— Я не попаду на бар-мицву к Давиду, — сказал он и умер.

Скомканный бумажный пакет полетел вниз по лестнице. Побелев от волнения, сбытчики наблюдали за тем, как по лестнице к ним спускается убийца. Его невыразительный взгляд был исполнен, казалось, пугающего равнодушия.

Рамон поднял руки в знак капитуляции, увидев, что автоматический пистолет с глушителем теперь нацелен в него и в его напарника.

— Нам сказали, что с ними можно иметь дело, — жалобно простонал он.

— Они были ищейками, — прошептал Гектор и застрелил Рамона и Конрадо.

Глава 2

Верзила Паули со всей силы пнул корзину для бумаг у себя в кабинете на девятом этаже Первого полицейского управления и со мстительным удовлетворением проследил за тем, как она грохнулась об стену, а ее содержимое разлетелось по всему кабинету. На этот раз сила удара была такова, что пластиковая корзина не выдержала и в ее корпусе образовалась дыра в том месте, куда он угодил башмаком. «Ну и хрен с ней!» Он наддал ногой ей еще раз — и корзина снова ударилась о стену, сбив с нее снимок, на котором был изображен сам Паули в компании с ныне отставным комиссионером Беном Уардом.

Вернувшись к письменному столу, Верзила Паули плюхнулся в кресло и уставился в окно на ослепительно сверкающий купол муниципалитета, торчащий из строительных лесов, и в сотый, должно быть, раз подумал, когда же, наконец, в этом чертовом городе завершатся беспрерывные ремонтные работы.

Верзилой Паули заместителя главного инспектора Пола Бурке прозвали уже давно. Росту в нем было шесть футов два дюйма. Последние восемь лет он заведовал отделом по борьбе с наркотиками. Да и на протяжении всей двадцативосьмилетней службы ему приходилось возиться главным образом с наркотиками. Вчерашнее убийство Дилео и Леви довело счет потерь отдела до трех на протяжении последних полутора лет, трех великолепных — из числа самых лучших — агентов, причем все трое погибли, пытаясь внедриться в одну и ту же сеть наркобизнеса. Каким же образом мафия раскрывает их «легенды»? Таким вопросом он задавался вновь и вновь. Он вскочил с места, подошел к вешалке и выкатил из-под нее доску для танцев — большой квадрат красного дерева толщиной в три четверти дюйма. Выкатив ее на середину кабинета, он оставил доску на полу, вернулся к шкафу, достал оттуда бальные туфли, подошел к дивану, уселся и расшнуровал башмаки.

Не считая кофе с сушками, выпитого им в полдесятого, по прибытии в Управление, он сегодня ничего не ел. Но голода он сейчас не чувствовал. Только гнев и растерянность.

Другие предаются медитации, Верзила Паули — танцует. Очутившись на танцевальной доске, он стряхивал с себя земные заботы, его тело парило, мысль становилась острой и цепкой. Большую часть ночи он занимался осмотром места преступления и прибыл в Управление прямо оттуда. Ему надо было прочистить мозги и понять, что не сработало в «легендах» убитых агентов. Сняв башмаки, он надел и зашнуровал бальные туфли. Сняв галстук и рубашку, осторожно повесил их на спинку кресла, встал на доску для танцев и принялся перебирать ногами, расслабившись всем телом, но отбивая руками заданный ритм. В темпе свинга он сделал тройной поворот, ни на мгновение не отвлекаясь от мысли о том, что ему необходимо найти допущенную в работе ошибку. Нет ли утечки информации из здешних стен? Может, наркодельцам удалось завербовать одного из его сотрудников? Может, кому-нибудь подсунули бабу или кто-то просто распустил язык в дурной компании?

После нескольких минут танца капли пота выступили на лбу у Верзилы Паули под линией уже редеющих волос. Но он не унимался на протяжении четверти часа, пока в кабинет не вошел без стука капитан Дэйв Кац, его собственный помощник. Кац принес стопку личных дел сотрудников в больших коричневых конвертах. Не обращая внимания на привычное для него занятие начальника, которое трудно себе представить еще в каком-либо полицейском кабинете страны, да и всего мира, Кац прошел к телевизору, стоящему на отдельном столике в углу кабинета возле письменного стола, и вставил кассету в видеомагнитофон. Включив магнитофон, он сделал шаг назад и уселся на краешек стола своего начальника. Его короткие ножки едва доставали при этом до полу. На нем был серый костюм, выгодно подчеркивающий его моложавый, чуть ли не юношеский румянец. Посторонние, как правило, считали его молодым человеком, хотя лет ему было уже сорок семь.

Верзила Паули все еще танцевал, глядя себе под ноги. Меж тем на экране появилось ухмыляющееся лицо Дилео. «Ну что, умник, прием?» Появление на экране убитого агента заставило Верзилу Паули отказаться от отбивания ритма руками, вместо этого он начал, по-прежнему танцуя, но уже пристально глядя на экран, что-то мурлыкать себе под нос. А на экране между тем четверо мужчин выходили из 1102-го номера. Кац слез со стола, выключил видеомагнитофон, достал аудиокассету и вставил ее в высококачественный магнитофон японского производства.

— У Леви был передатчик, замаскированный под авторучку, — пояснил он, после чего нажал кнопку пуска.

Бурке прекратил танцевать и провел пятерней по седым волосам. В кабинете сейчас слышался шум шагов вниз по лестнице, вслед за тем — глухой кашель автоматического пистолета с глушителем и грохот падающего чего-то тяжелого. Потом умоляющий голос: «Нам сказали, что с ними можно иметь дело».

Кац выключил магнитофон, не дожидаясь, когда раздастся истерический крик: «Скорую»! Нужно вызвать «скорую»! Поглядев на своего начальника, он заметил:

— Убийца, должно быть, воспользовался лифтом, спустился в холл и преспокойно вышел на улицу.

Верзила Паули сошел с танцевальной доски и удалился в ванную. Отливая, он бросил Кацу через открытую дверь:

— А что насчет тех «духов», которые несли службу наблюдения вокруг гостиницы?

— Их сейчас самым тщательным образом опрашивают. Кто-нибудь из них, возможно, способен опознать человека, вышедшего из отеля, как убийцу.

Помывшись и растеревшись полотенцем, Бурке покинул крошечную ванную, достал из ящика письменного стола чистую майку, надел ее через голову. Подошел к дивану, уселся и, обводя усталым взглядом кабинет, принялся расшнуровывать бальные туфли.

— Знаешь, когда начинаешь понимать, что ты чего-то в жизни добился? Когда тебе предоставляют кабинет с ванной.

Кац обозначил на лице ухмылку.

— На Пеббл-Бич в Калифорнии великолепные инструкторы по игре в гольф. Как мне хотелось бы прямо сейчас подняться в пенсионный отдел, швырнуть на стол прошение об отставке и улететь в Калифорнию, чтобы начать играть в гольф, а заодно и заново познакомиться с собственной женой. — Сняв бальную туфлю и сердито отпихнув ее в сторону, он добавил: — Но я не могу уйти на пенсию, потому что трое моих парней убиты, а такую историю нельзя оставлять нераскрытой и незавершенной, так что проситься в отставку не приходится.

Подчиненный озабоченно и тревожно поглядел на начальника. Они дружили уже много лет, попадали во всякие передряги, но ничего похожего с ними никогда еще не случалось. Он слишком хорошо знал Бурке, чтобы понимать, что и тот пребывает в столь же гнетущей растерянности, что и он сам.

Встав с дивана, Бурке грустно спросил:

— Как, Дэйв? Как их вычислили?

Кац скорбно потупился:

— Не знаю, Паули. Просто не могу себе этого представить.

— Может, мы допустили какую-нибудь ошибку?

— Не могу понять, какую. Операция была начата после смерти Ферми, внедрение осуществлено незаметно и естественно, след затем заметен. Мы исходили из того, что наркодельцы принимают «легенду» Дилео и Леви за чистую монету. Так, по крайней мере, обстояло дело при первых двух встречах.

— А конфиденциальный информатор, осуществивший подвод, был тем же самым, который привел в мафию и Тони Ферми?

— Да, тем же самым.

— Значит, какая-то связь тут имеется. И где же этот информатор сейчас?

— По-прежнему работает на нас на нью-йоркских улицах, Паули. Мы в состоянии предъявить ему три обвинения по фактам прямого предательства, а это ведь особо тяжкие преступления. Не поверю, никогда не поверю, что он может решиться дурить нам голову. В случае чего, пожизненное плюс еще пятьдесят лет ему обеспечены.

Бурке взял со спинки кресла рубашку и галстук. Сунув руку в рукав, он заметил:

— Если мы с тобой не прошляпили, и внедренные агенты не прошляпили, и информатор чист как слеза, то единственное логичное умозаключение гласит, что у нас проблемы в собственной конторе.

Решительно покачав головой в знак явного несогласия, Кац ответил:

— Это исключено. Слишком уж засекречены были эти агенты. О них знали всего несколько человек.

Застегивая рубашку, Бурке чуть замешкался со следующей репликой, а затем многозначительно поинтересовался:

— А помнишь Джоанну Бэнк? Она влюбилась в главаря и оказалась у него в постели.

— Еще бы мне ее не помнить! Она ведь была моим агентом. Из-за этой сучки пришлось спустить в унитаз трехлетнюю работу, не говоря уж о целом миллионе долларов из кармана налогоплательщиков.

Бурке уселся за письменный стол и начал делать пометки в блокноте.

— Кто-нибудь из наших парней мог сунуть свой конец не в ту дырку. Это ты проверь. И свяжись с этим так называемым конфиденциальным информатором да убедись в том, что он не переметнулся на другую сторону. А может, ласковый теленок двух маток сосет.

Подойдя к шкафу, он достал и надел коричневый пиджак. И тут его озарила внезапная догадка и он, повернувшись к помощнику, спросил у него:

— А что, Бандюга Джой все еще возится с этими сумасшедшими хасидами?

Глава 3

Школьные автобусы выстроились в ряд у въезда в Йешива Бет Хайм. Прохожий, которому вздумалось бы бросить взгляд в одно из открытых окон первого этажа, увидел бы хасидских мальчиков с пейсами и в ермолках, сидящих, погрузившись в чтение, за партами.

Школьное здание, расположенное в северо-западном конце Вест-Энда, на скрещении Вест-Энд-авеню и Девяносто шестой улицы, более полувека принадлежало государственной школе номер 66. Восемь лет назад школе номер 66 предоставили новое здание на Сотой улице, а прежнее город отдал Йешиве. Верующие заключили тем самым весьма выгодную сделку. Годовая арендная плата составляла всего тысячу долларов, а единственным условием (за исключением само собой разумеющего порядка в здании) было предоставление каменных одноэтажных гаражей на школьном дворе в распоряжение Манхэттенского совета по общему и специальному среднему образованию.



Верзила Паули припарковал служебный «кадиллак» на стоянке в квартале от Йешивы. Пройдя по Вест-Энд-авеню в сторону школы, он попал на школьный двор, где еврейские мальчишки играли в баскетбол, отчаянно размахивая руками, тряся пейсами и женоподобными грудями. Он ухмыльнулся, вспомнив, что Бандюга Джой именует своих хасидов «еврейскими сыщиками»…

Заместитель начальника Джой Романо провел все тридцать три года на службе в Бюро, работая в Королевстве Кривых Зеркал, как все здесь называли службу разведки. В официальной структуре Бюро за службой разведки значились только два подразделения — криминальная служба и служба общественной безопасности. Но Верзиле Паули было известно о существовании и незарегистрированных отделов в Королевстве Кривых Зеркал, причем о существовании некоторых из них ведал лишь его друг Романо. «Бандюга Джой» — таково было кодовое обозначение одного из якобы несуществующих отделов — отдела специальных операций.

Проходя по двору, Бурке с интересом наблюдал, как один из играющих подпрыгнул и, схватив мяч, прижал его изо всех сил к груди, не желая бросать его в игру. Дойдя до выстроившихся в ряд гаражей, он свернул вправо и остановился перед дверью с табличкой «Контора».

Распахнув дверь в контору, он увидел средних лет даму в легком платье кремово цвета, восседающую за стеклянной стеной толщиною в полтора дюйма.

— Что вам угодно, сэр? — спросила она через микрофон.

— Я инспектор Бурке. Мне нужно повидаться с инспектором Романо.

— Ваше удостоверение.

Из стеклянной стены выдвинулся депозитарный стальной ящик.

Верзила Паули достал потрепанное удостоверение, положил его в ящик и понаблюдал за тем, как ящик вдвинули, а его удостоверение извлекли и вставили в компьютер. Программа персональных досье замелькала на мониторе, дойдя до второй буквы алфавита. Затем дама за стеклянной стеной набрала какой-то код — и на экране появилась фотография Бурке. Сравнив это лицо с тем, что маячило за стеклянной стеной, женщина опустила удостоверение Бурке в депозитарный ящик и тем же способом, что и взяла, вернула владельцу. А затем, пошуровав у себя под столом, отперла стальную дверь.

Проникнув в гараж Манхэттенского совета по общему и специальному среднему образованию, Бурке был встречен еще одной женщиной у еще одной двери. Женщина провела его по коридору, все двери здесь были снабжены числовыми замками. Бурке понял, что гаражи соединены общим коридором и превращены в анфиладу офисов.

Глава отдела специальных операций Романо уже ждал в конце коридора своего старинного друга. Пожимая ему руку, Романо сказал:

— Не собираюсь, Пол, спрашивать о твоем самочувствии. Но скажи, как держатся родственники Дилео и Леви?

— Держатся, — неопределенно отозвался Бурке, следуя за Романо в его спартанский кабинет. — Единственное, что хоть как-то поддерживает обеих вдов, это подготовка к похоронам с помощью капелланской службы. Леви хоронят первым — это, как тебе известно, состоится уже в ближайшие сутки. А заупокойную мессу по Дилео отслужат, скорее всего, во вторник.

На стенах кабинета не было ни картин, ни фотографий, да и куда ни брось взор в этом кабинете — нигде не найдешь ничего примечательного, позволяющего судить о характере или привычках его хозяина. На письменном столе не было ничего, кроме телефона и одного-единственного желтого карандаша. Наблюдая за тем, как его друг проходит за письменный стол, Бурке подумал: «В Королевстве Кривых Зеркал могут обитать только призраки».

Положив руки на стол ладонями вниз, Романо улыбнулся и сказал:

— Это ведь ты прозвал меня Бандюгой Джоем?

— Прошу прощения, но это действительно так. Мы учились тогда в Академии. Откуда мне было знать, что кличка к тебе пристанет?

Улыбка сошла с лица Романо, и оно приняло изможденный, бледный, безжизненный вид, причем лысая голова только усиливала сходство с черепом.

— Чем я могу тебе помочь, Пол?

Бурке положил на стол конверт из плотной бумаги. Романо взял его и осмотрел маркировку — женскую головку с тяжелым узлом волос, — головку, явно принадлежащую какой-нибудь знаменитой красавице древности. Головка была изображена на фоне трех горизонтальных золотых полос.

— Что это такое?

— Эта эмблема, так называемая «Золотая Клеопатра», должна служить гарантией, что в конверте содержится восьмидесятипяти-, а то и девяностопроцентный героин.

Лицо у Романо задергалось. Он сделал глубокий вдох, потер брови в надежде, что собеседник не заметит начавшегося у него тика, и осторожно поинтересовался:

— Что еще за «Клеопатра»?

— Название синдиката, убивающего моих парней. Существует, насколько нам известно, около двух лет. Наркотики в изящно оформленной упаковке, что означает намерение обзавестись клиентурой из верхних слоев общества. Раньше героин никогда не считался столь же шикарной штукой, как кокаин, но с появлением СПИДа многим расхотелось колоться. Этот синдикат чрезвычайно агрессивен и амбициозен: фирма веников не вяжет. И действительно, не вяжет. Их героин так чист, что его ни с чем не спутаешь, обеспечивает быстрый «улет» без типичной для кокаина «аварийной посадки» и… не требует шприца. Они создали «высоковольтную линию» с такими вот конвертиками даже в еврейских кварталах — собирают депонированные для них деньги и запускают весь цикл по новой. Наркодельцы, заботящиеся о собственной репутации. Мы пытались внедрить своих людей в эту сеть, и это уже стоило нам трех жизней.

Подняв на него глаза, Романо спросил:

— На чем же засвечиваются ваши парни?

— Вот то-то и оно.

Романо вздохнул. Он понимал, что Бурке ждет помощи, которую он не мог ему предоставить.

А в голосе Бурке и впрямь зазвучали просительные, но вместе с тем и чуть ли не истерические нотки:

— Мы ведь не может отвязаться от них, простив им трех убитых агентов!

Романо задумчиво почесал ничтожный прыщик на адамовом яблоке. Смотрел он сейчас куда-то вдаль.

— А почему ты пришел ко мне?

Бурке резко подался вперед:

— Мне хотелось бы, чтобы ты задействовал кого-нибудь из твоих глубоко внедренных агентов для проникновения в синдикат «Клеопатра».

Глаза Романо на мгновение сверкнули. Он пристально посмотрел на собеседника, но ответил спокойно:

— У нас вообще нет внедренных агентов.

— Джой, трое убитых сотрудников…

Романо протестующе поднял руку:

— Знаешь, так давай лучше не будем! Договорились? Простой ответ заключается в том, что у нас нет внедренных агентов.

— Вздор. Это секрет Полишинеля для всего Бюро: глубже всех внедрены твои агенты.

— Не понимаю, о чем ты!

— О троих убитых сотрудниках, Джой!

Романо взял карандаш и принялся постукивать им по столу. Взгляд его, обращенный на Бурке, по-прежнему не выражал ничего.

— Мне вообще неизвестно, есть ли глубоко внедренные агенты во всем Бюро.

— Вздор! — рявкнул Верзила Паули, глядя Романо прямо в глаза.

— Столько лет работаешь в Бюро, а ничего относительно глубоко внедренных агентов так и не понял, — заметил Бандюга Джой. — У твоих внедренных агентов есть жены, дети. Ты организуешь для них явочные квартиры и поддельные документы, берешь для них в прокат спортивные автомобили, выдаешь им кучу денег, а они на уик-энд или посередине недельки заезжают навестить близких. Насколько я понимаю, глубоко внедренному агенту надлежит вести себя иначе. Мне рассказывали, что они отказываются от самих себя, лишь бы по-настоящему вжиться в «легенду». Ни об одном из них нигде не существует информации, что они служат в Бюро, все они проходят подготовку в ЦРУ. Это зомбированные агенты, у них нет собственной жизни.

— Это агенты, которые получают приказы и выполняют их.

— Тоже неверно. Они люди, которым поручена определенная миссия. И если бы такие люди были сейчас в моем распоряжении, то хоть расшибись, а я не позволил бы им вмешаться в расследование, связанное с наркобизнесом, потому что в наркобизнесе нет «хороших парней» и «плохих парней», а только всегда и всюду — одинаковая дрянь, вечно барахтающаяся в одном и том же пруду. И ни на кого из них нельзя положиться, потому что ни про одного не можешь со всей уверенностью сказать, на чьей стороне он сейчас играет.

— Я возмущен, как ты можешь говорить такое! На меня работают честные, самоотверженные профессионалы, но работенка у них препаршивая. И кто ты, в конце концов, такой, чтобы оскорблять моих ребят? Ты… ты… шпион паршивый!

Романо улыбнулся и заговорил чуть мягче:

— Извини меня, Пол. Мне не следовало говорить этого. Я знаю, что и ты, и твои ребята молодцы. На все сто процентов. Но реальность такова, что не проходит недели, чтобы какой-нибудь детектив не попался на торговле наркотиками. В Майами, скажем, это стало настолько обычным делом, что газеты даже не сообщают о новых случаях.

— Попадаются не только детективы, — пробурчал Верзила Паули.

— Я понимаю. Попадаются банкиры и крупные торговцы недвижимостью, ссужающие миллиарды преступным синдикатам, попадаются владельцы химических заводов, продающие им свою продукцию, попадаются в высшей степени респектабельные адвокатские конторы, в которых тщательнейшим образом исследуются все судебные процессы по наркотикам на предмет выявления ошибок, допущенных их коллегами, и профилактики в их дальнейшей преступной деятельности. И такие юристы летят первым классом в Колумбию и проводят там для наркобаронов учебные семинары. — Он выронил карандаш. — Это грязный пруд, это выгребная яма, и я никогда не направил бы туда глубоко внедренного агента, какими бы серьезными причинами это не было обусловлено. Но весь этот разговор представляет сугубо академический интерес, потому что, как я тебе уже сказал, я не распоряжаюсь такими агентами и, честное слово, кто ими распоряжается — не знаю. — Он посмотрел Бурке прямо в глаза, всем своим видом свидетельствуя высшую степень доверительности. — Честное слово, Пол, мне ничего не известно о глубоко внедренных агентах.

С отвращением покачав головой, Верзила Паули встал, перегнулся через стол, вяло пожал руку закадычному другу и сказал:

— Что ж, еще увидимся.

И пошел прочь.

«Еврейские сыщики» все еще играли в баскетбол на школьном дворе в золотистых лучах послеполуденного солнца, когда Верзила Паули прошествовал мимо них, яростно, хотя и вполголоса, матерясь.

Глава 4

Джой Романо несколько минут сидел, мрачно уставившись на пятно на стене, а затем схватил телефон, набрал короткий номер внутренней линии и сказал тому, кто взял трубку:

— Встречаемся в Помещении. Немедленно.

Выйдя из своего кабинета, Романо прошел длинным коридором вдоль запертых на числовой замок дверей и, дойдя до стены, отпер в ней комбинацией из шести цифр стальную дверь. Он оказался в унылом помещении с бетонным полом, стены которого были обшиты листовой сталью толщиной в полтора дюйма. Стол орехового дерева, четыре кресла и напольные электровентиляторы в каждом углу — такова была вся здешняя обстановка. Лампа дневного света на потолке, забранном стальной решеткой, была единственным источником света в этом мрачном месте. Романо пришел в конференц-зал отдела специальных операций, известный немногим посвященным просто как Помещение.

Романо придвинул себе кресло и сел. Открыв единственный ящик здешнего стола, достал оттуда пачку сигарет и жестянку из-под сардин, служившую пепельницей, закурил, выпустил струю табачного дыма в сторону вентилятора и проследил за тем, как дым тает, превращаясь в ничто. В прошлом году жена заставила его поклясться в том, что он бросит курить, и он со своей неизменно внушающей доверие улыбкой поклялся покончить с пагубной привычкой — и покончил. Правда, не совсем. Когда он нервничал, да к тому же находился в Помещении, он мог позволить себе сигаретку-другую. Но только находясь в одиночестве или вдвоем с Энди.

Имя лейтенанта Энди Сивера не значилось в приказах по отделу после специального предписания номер 142, датированного первым июля 1965-го, согласно которому он был переведен из патрульной службы в сотрудники Бюро. Его следующий перевод — из отдела карманных краж и афер, связанных со злоупотреблением доверием, в Разведывательное управление, — имевший место первого декабря 1971-го, был произведен устной телефонограммой из Главной конторы. Но у него все еще было удостоверение сотрудника отдела краж и афер, и этот же отдел оплачивал его еженедельные счета.

Энди был человеком среднего роста, стройным, с уже редеющими белокурыми волосами и с зелеными глазами. Его редко можно было увидеть без огрызка итальянской сигары во рту. Он никогда не был женат, хотя ему этого сильно недоставало. Он встречался с женщиной, работающей метрдотелем банкетного зала в отеле «Бэррингтон», что означало — освобождается она от работы только под утро. Она была убеждена в том, что он — полицейский клерк, связанный по службе с отделом краж и афер, и в том, что его скучная, но безопасная служба заключается главным образом в перепечатке на машинке ночных вызовов и подозрительно выглядящих расходных ордеров.

Когда, зайдя в Помещение, Сивер увидел, как яростно Романо мнет в руке сигаретную пачку, он грустно вздохнул, потому что это был скверный признак.

— Что стряслось? — осведомился он, придвигая себе кресло.

— Здесь все проверили?

— Сегодня утром.

Романо жадно затянулся, а затем объявил:

— Она засветилась.

— Кто?

— Клеопатра.

Их взгляды встретились в напряженном молчании. Сивер легонько потряс головой, словно избавляясь от чудовищного наваждения.

— Вы уверены?

Романо поведал ему о визите Верзилы Паули и о синдикате под названием «Золотая Клеопатра».

— Едва ли это можно считать решающим доказательством. Большинство этих мерзавцев, ошивающихся на улицах, изобретают собственную товарную марку. Для большей солидности в глазах покупателей.

— Это она.

— И чего вы от меня хотите?

— Чтобы ты поговорил с ним.

— Джой, он внедрен уже двенадцать лет; это больше, чем способен выдержать кто-либо другой. И мы не вправе заставлять его заниматься этим вечно. Он уже позабыл о том, что на свете есть нормальные люди. Он думает, что все люди подразделяются на подонков, убийц и остолопов. Если мы его оттуда в ближайшее время не вытащим, то ему никогда уже не удастся вернуться к нормальной жизни. Уверяю вас, никогда.

— Энди, это она.

— Джой, мы слишком глубоко внедрили этих людей, заставили вжиться в фальшивое существование. Это противно самой природе человеческой, а когда мы их «отыгрываем», то бесцеремонно возвращаем в реальный мир. А вернее, швыряем в корзину для мусора. Полицейскими они служить уже не в состоянии, их личность слишком расщеплена, чтобы вступать в нормальные контакты в людьми, поэтому мы отправляем их в отставку по профнепригодности и говорим: всего хорошего и пошли вы к черту. Ради Бога, не забывайте, что речь идет о сыне Имона. Неужели он, по-вашему, не заслуживает того, чтобы немного пожить спокойно?

Бандюга Джой смерил его долгим взглядом.

— Никто из нас не ведет нормальную жизнь. Ни я, ни ты, никто. Он заслуживает право на нормальную жизнь, и мы обязаны дать ему такой шанс. Он никогда не простил бы нам, если бы мы не сообщили ему о том, что она засветилась. Он бы нас просто убил. Он заслуживает того, чтобы мы позволили ему в последний раз провести представление, а потом уж мы превратим его в добропорядочного гражданина.

Сивер раздавил окурок в жестянке из-под сардин.

— Я вам завидую. Вы умеете душить, как раковая опухоль.


Заместитель главного инспектора Паули Бурке припарковал машину в гараже на Восемнадцатой улице, а оттуда пошел пешком. Когда разъезжаешь на машине с мигалкой, на улице ее просто так не оставишь. Слишком велика опасность, что ее украдут и тем самым выйдут на личность и род занятий ее владельца. Ведь в машине с мигалкой у тебя лежит и кредитная карточка, на которой значится твое собственное имя или название какой-нибудь подставной организации.

Идя по Первой авеню и размышляя о предстоящих завтра похоронах Леви и о похоронах Дилео во вторник, Бурке испытывал тяжелую усталость. Конечно, ему придется присутствовать и там, и тут, и по долгу службы произносить вдовам слова соболезнования, и рассказывать о героизме, проявленном их покойными мужьями, и обещать, что госдепартамент не забудет о них и об их детях и готов прийти им на помощь в любую минуту, когда она им понадобится, прекрасно понимая, что их покойные мужья уже списаны в архив, что вдовам выхлопочут пенсии, чтобы потом сразу же забыть о них навсегда. А его самого теперь до самой смерти будет преследовать проклятущий вопрос: на чем же они засветились?

Верзила Паули вошел в здание Тринадцатого полицейского участка, прошел мимо внушительной высокой конторки, мельком продемонстрировал свою бляху покосившемуся в его сторону лейтенанту и направился в дальний конец зала. А там находилась дверь, через которую он попал в холл Полицейской академии. Обойдя лифты, он свернул направо, в коридор, изукрашенный трофеями и флагами, и, миновав двойную дверь, попал в гимнастический зал. Группа рекрутов бежала, постоянно меняя темп бега, по периметру зала, тогда как другая группа осваивала технику боевого единоборства.

Сержант Джим Нири, главный инструктор по физподготовке, обучил уже тысячи новобранцев искусству быстро и безопасно вывести из строя соперника. Хорошо сложенный мужчина годам к шестидесяти, он отсчитывал темп бега, когда в зал вошел Бурке, но, заметив его, передал право вести занятие своему помощнику, а сам двинулся навстречу гостю. Одной из негласных служебных обязанностей Нири был подбор кандидатов из числа рекрутов на роль внедренного агента. После того что случилось прошлым вечером, он не удивился появлению в гимнастическом зале Верзилы Паули.

Подойдя к Бурке и отерев ладонью вспотевшее лицо, Нири продолжал наблюдать за тренировкой.

— Сущие дети, — сказал Бурке.

— Вы не можете себе представить, какового мне с ними приходится. Парочка кругов — и нужна кислородная подушка. — Поглядев Бурке в глаза, он добавил: — Мои соболезнования. Я ведь обоих этих ребят помню.

И они замолчали, двое старых служак, вспоминая былое и погибших коллег.

Бурке мотнул подбородком в сторону новобранцев:

— Что-нибудь интересное?

— Я предполагал, что вы сегодня придете, и приготовил для вас одно досье. Оно у меня в кабинете.

Кабинет Нири представлял собой застекленный бокс в конце зала. Они вошли в бокс, и Нири, выдвинув один из ящиков письменного стола, порылся в бумагах, отыскал нужное ему досье и вручил его Бурке.

Понимающая улыбка появилась на губах у сержанта, пока Бурке вчитывался в досье.

Наконец он отвел глаза от бумаг.

— Ну а если сформулировать в двух словах?

— Ум, сообразительность и владение многими навыками уличной службы.

— Да, на девственницу из светлого домика не смахивает.

— Инспектор, если вам нужны девственницы, обратитесь в женский монастырь.

Глава 5

«Энвироман», самый популярный среди специфической праздной публики клуб, был расположен в здании девятнадцатого века, в котором ранее размещался склад ткацкой фабрики, на Двадцать второй улице в районе Челси. Когда Сивер прибыл сюда вскоре после полуночи, у входа вилась, несмотря на столь ранний час, очередь жаждущих попасть внутрь. Она тянулась аж до Пятой авеню.

Прямо напротив «Энвиромана», занимая часть тротуара, стояла мусороуборочная машина; мотор ревел, мусорщик пытался защелкнуть крышку на переполненном баке, но неловким движением он накренил его, и мусор разлетелся по улице. Уличная побродяжка присела между припаркованными машинами, справляя малую нужду, с другой стороны улицы на нее отчаянно зашикали. Чуть выше на улице в одной из машин верещало противоугонное устройство.

Подойдя к четырем отвратительным тяжеловесам, пропускающим внутрь только «правильных» людей, Энди Сивер закурил итальянскую сигару и остановил свой выбор на том, который выглядел еще отвратительнее, чем остальные. Сунув в лапу вышибале десятку, он произнес:

— Разыскиваю дочь. Ей всего четырнадцать. Ничего, если я на минуту загляну, нет ли ее у вас?

Десятка исчезла в огромной лапище, и кивок чуть ли не на семифутовой высоте позволил Сиверу войти.

Оказавшись внутри, Сивер пристроился к очереди перед металлоискателем. Неоновая вывеска над металлоискателем мигала алыми буквами: «Никакого оружия, пожалуйста!» У Сивера с этим не было никаких проблем: его девятимиллиметровый «глок» в пластиковом корпусе этот металлоискатель устаревшей конструкции учуять не мог. Пройдя сквозь воротца металлоискателя, Сивер заплатил за вход двадцать пять долларов наличными и прошел сквозь тяжелую резную дубовую дверь с изображениями китов в большое помещение, сотрясавшееся от душераздирающей музыки. В левой части этого помещения, под рядом матовых окон, расписанных в стиле Анри Руссо примитивисткими джунглями и животными, располагалась длинная стойка бара.

Подойдя к стойке, он окликнул одну из барменш, китаянку по имени Жасмин, неизменно вплетавшую себе в косичку желтую ленточку:

— «Джонни Блэк», со льдом.

Жасмин достала высокий бокал, бросила туда несколько кубиков льда, а затем наполнила его до краев шотландским виски. Вручая бокал Сиверу, она сказала:

— С вас пятнадцать долларов.

Протянув ей двадцатку через головы сидящих за стойкой, Сивер произнес: «Держи» — и прошел в сторону затемненной сцены, находящейся в дальнем конце большого зала. Чуть справа от сцены высилась скульптурная группа, некогда изваянная для католической церкви: Мадонна в человеческий рост, приодетая уже здесь в щегольские поясок и бюстгальтер. Из громкоговорителей, заключенных в железные колонны, доходящие до самого потолка, неслась дикая латиноамериканская музыка, тогда как посетители, которых было уже полным-полно, танцевали в лучах многоцветных, постоянно вращающихся прожекторов.

Потягивая виски, Сивер засмотрелся на дамочку, одетую в черные брюки, ковбойские сапоги, рубашку с открытым воротом, на груди которой красовалась эмблема «Сельский СПИД». Ее оранжевые волосы были заплетены на затылке в «колосок», украшенный черным бархатным бантом. Она танцевала с человеком, одетым, на взгляд Сивера, смешно и безвкусно: в синюю морскую форму, изубранную блестками. Отведя взор от парочки, Сивер обнаружил, что к нему направляются двое восточного типа мужчин, увешанных золотыми цепями, медальонами и перстнями. «А вот и людишки из „Золотого треугольника“», — подумал он.

Сивер метнулся от них, устремившись по каменной лестнице на балкон. Это было более достойным отступлением, нежели прорыв через весь танцевальный зал к главному входу. У одной из стен, выстроившись в ряд, стояли длинные банкетки, а танцевальная площадка, размером не больше чернильницы, была со всех сторон окружена столиками для коктейлей. У стены был небольшой бар с превосходным выбором напитков. Между столиками скользили официантки, одетые только в черные колготки и в туфли на высоченном каблуке.

Сивер сразу же заметил здесь, на балконе, Чи-Чи Моралеса, крупного мексиканского наркодельца в окружении четверых латиноамериканских бандитов. Развалившись на банкетке, они попивали шампанское и развлекали своих девочек.

В отличие от большинства наркодельцов, роскошно одевающихся и увешивающих себя драгоценностями, Моралес был одет крайне скромно: джинсы, темная сорочка, высокие башмаки на пуговках. Худощавый мужчина под шестьдесят с худощавым же — кожа да кости — лицом. Проницательные черные глаза, толстые губы, плоский нос, высокие скулы и агатово-черные прямые волосы, рассыпающиеся по плечам, выдавали в нем самого настоящего индейца, а вовсе не какого-нибудь там метиса.

Моралес был опытнейшим «курьером», о котором правоохранительные органы знали, увы, слишком мало. Его дикарский нюх на опасность позволял ему избегать все хитроумнейшие ловушки, устраиваемые для него полицией. С тех самых пор, как он пять лет назад всплыл в Нью-Йорке, ему принадлежала роль ключевого игрока в серьезнейших сделках по наркотикам.

Продолжая на ходу потягивать свое виски и не обращая внимания на наркодельцов, Сивер прошел вдоль столиков, минуя танцующих, в другой конец балкона и, остановившись у парапета, окинул взглядом толпу вдохновенно танцующих на первом этаже. Вскоре его ноги непроизвольно начали отбивать тот же самый ритм, а плечи заходили ходуном. Краем глаза он углядел двоих восточного типа мужчин, повстречавшихся ему внизу, которые сейчас направлялись к Моралесу.

Вдруг музыка замерла, и сразу же погасили разноцветные огни. Толпа внизу устремилась к сцене, скандируя: «Алехандро! Алехандро! Алехандро!» В зале пригасили и другие огни, а толпа все неистовствовала, продолжая выкрикивать: «Алехандро!» В клубе воцарилась атмосфера нетерпеливого ожидания. Единственный луч прожектора выхватил из мрака мужчину, стоявшего на сцене склонив голову и опустив руки по швам, причем в правой он держал розу на длинном стебле.

Все присутствующие в клубе женщины вздохнули разом, тогда как человек на сцене оставался неподвижен, завораживая аудиторию и доводя ее нетерпение до апогея. На нем были линялые джинсы, черная рубашка с расстегнутыми тремя верхними пуговицами и дорогие итальянские туфли на босу ногу. У него были типично индейские волнистые черные волосы, бронзовая кожа, пронзительный взор черных глаз и широкие скулы, тогда как прямой нос и овальный подбородок свидетельствовали о том, что в роду у него были и гринго. Такая комбинация генов придавала его внешности экзотическую изысканность, благодаря чему он оказывал магическое воздействие на окружающих. Алехандро был последним и самым неотразимым кумиром завсегдатаев клуба. Он сдержанно улыбнулся, обнажив ослепительно белые зубы. Женщины в толпе восхищенно заверещали, когда он поднял голову, поднес розу к губам и принялся целовать ее лепесток за лепестком. Взяв затем розу за самый конец стебля, он поцеловал ее в последний раз и кинул во тьму, где женщины принялись судорожно разыскивать ее. Счастливица, завладевшая розой, прижала цветок к своей весьма соблазнительной груди и выкрикнула:

— Мы любим тебя, Алехандро! Мы тебя любим!

Чи-Чи Моралес взглянул со своего насеста вниз, на Алехандро, и на его губах мелькнуло некое подобие улыбки. Затем, отвернувшись от сцены, он занялся своими восточными гостями.

Алехандро поднял руку над головой — и сразу резко опустил ее, когда оркестр у него за спиной взорвался мелодией «Куидадо амор». Его тело пришло в движение и стало стремительно вращаться, выхватываемое из мрака лучом одного-единственного прожектора, словно бы лаская окружающую его тьму. У него был приятный баритон, но вовсе не своему музыкальному дару обязан был Алехандро нынешним положением звезды здешнего заведения. Его успех объяснялся умением завладеть аудиторией, заставить каждую из присутствующих здесь женщин поверить, что он поет именно для нее, способностью своими телодвижениями и взглядом пробудить в женщинах тайные желания, но не в последнюю очередь, и тем, что они с Чи-Чи Моралесом были истинными компанерос.

Пятьдесят минут он пел перед зачарованной аудиторией и завершил выступление шлягером «Квиреме мачо» — «Люби меня сильнее», — песней, слова которой он был бы не прочь повторить одной из дам, оставшись с нею наедине. Спрыгнув с подмостков, он сорвал с гвоздика полотенце, отер пот с лица и шеи, улыбаясь в ответ на топот ног и возгласы «Бис! Бис!», несущиеся со всех сторон. Он переглянулся с аккомпаниатором и тот торжествующе поднял большой палец.

Зажгли свет, и Алехандро вновь вышел на сцену, раскланиваясь перед рукоплещущей публикой. Он прошелся по сцене, посылая публике — в зале и на балконе — воздушные поцелуи и аплодируя ей в ответ. Он спел еще две песни на бис и побежал в грим-уборную — в крохотный закуток в глубине сцены, отделенный от остального мира пластиковыми занавесками. В грим-уборной он сорвал с себя взмокшую от пота рубашку, растерся полотенцем, надел чистую сорочку и выскользнул на улицу через запасный выход, тогда как толпа в зале все еще продолжала неистовствовать, скандируя: «Алехандро!»

Выйдя в душную ночь, он прошел по маленькой автостоянке за клубом в сторону трех мужиков, весьма смахивающих на телохранителей, которые стерегли здесь машины наиболее почетных гостей. Другим, впрочем, парковаться на этой стоянке было воспрещено. Один из высокорослых охранников махнул ему рукой и открыл перед ним стальные ворота, выходящие на улицу.

Алехандро сел в черный «порше» с турбодвигателем, включил мотор и выехал на оживленную улицу.

Алехандро запарковал машину на Второй авеню, нажал на потайную кнопку, обесточивающую все электросхемы в машине, и пошел по Пятьдесят пятой к пятиуровневой пешеходной дорожке на северной стороне улицы. Здание, в которое он вошел, находилось в центре квартала и фасадом выходило на стеклянную башню, вокруг которой происходила дорожная развязка, и на величественный фонтан, струи которого, описав дугу по воздуху, ударяли в украшенную разноцветными камнями чашу.

Он отпер парадную своим ключом и поднялся по лестнице на третий этаж, где обошел всю площадку и приблизился к входу в центральные апартаменты. Табличка на двери гласила, что здесь проживает Дж. Мак-Мэхон.

Вновь воспользовавшись своим ключом, он проник в квартиру. Войдя в гостиную, Алехандро сказал человеку, стоявшему здесь повернувшись к окну:

— Должно быть, дело очень важное, раз ты решил выйти на связь таким способом.

Сивер подошел к комнатному бару и плеснул себе еще немного «Джонни Блэка». Поглядев на Алехандро, он спросил:

— Как поживает твоя матушка?

— Она открыла ресторан на Ла-Плайя-Ропа, неподалеку от Марты.

Лицо Сивера озарилось душевными воспоминаниями.

— Вот и хорошо, — сказал он, подходя и подсаживаясь к Алехандро. — Как бы ты отнесся к тому, что мы позволим тебе всплыть на поверхность?

Алехандро в изумлении поглядел на него. Он почувствовал, что вопрос с подковыркой и наверняка чреват каким-нибудь внутренним конфликтом. Встав, он подошел к бару, взял высокий стакан, принялся бросать туда кубики льда. Налив себе виски, он наконец заговорил:

— Что должен означать твой вопрос? Тебе ведь известно, что я собираюсь пройти весь путь до конца. — Он нахмурился. — Или ты в состоянии вообразить меня обыкновенным полицейским, совершающим обход или делающим еще что-нибудь в том же роде?

— Когда много лет назад мы изобретали для тебя «легенду», нам показалось, что певец в ночном баре — это то, что надо. У нас и в мыслях не было, что ты когда-нибудь станешь звездой. У тебя есть талант, у тебя появился превосходный шанс пробиться. На самый верх. Зажить хорошо, обзавестись семьей.

— Энди, что ты мне голову морочишь? Я никуда не рвусь, и тебе прекрасно это известно. И забудь о том, что из меня может выйти что-нибудь путное. Я пел в занюханных дырах, пока Чи-Чи не увидел меня и не начал проявлять ко мне интерес. Мы оба индейцы, мы из одних мест родом. Он мой друг. Он доверяет мне.

— А ты делаешь все возможное для того, чтобы сдать его нам, не забыл?

В голосе Сивера послышался легкий сарказм.

Отпив виски, Алехандро мрачно произнес:

— По-моему, ты об этом забыл. Да, я делаю все возможное.

Грустно взглянув на него, Сивер произнес:

— Как ты переменился, Ал. Ты весь напружинился, как для удара. Послушай, мужик, это же я. А ну, полегче.

— Мне еще один выход предстоит, а позже Чи-Чи устраивает банкет, так что если у тебя есть что сказать, то выкладывай.

— Мы обнаружили новый синдикат. Новую сеть наркобизнеса. И хотим, чтобы ты в нее внедрился.

— А как же быть с Чи-Чи? Оставить его в покое? Он ведь изрядная шишка. Через него я могу выйти на кого-нибудь из главных колумбийских баронов.

— На совести у этого синдиката смерть троих внедренных в него агентов.

— Ну так пусть отдел по борьбе с наркотиками пошлет четвертого.

— Не исключено, что весь отдел коррумпирован.

— Энди, тебе превосходно известно, что Мексика — главный производственный и перевалочный пункт для колумбийских картелей, а Чи-Чи контролирует значительную часть страны. Он делится со мною важной информацией, потому что мы оба — индейцы племени тараскан и он считает нас братьями по крови. Пару месяцев назад я подвел к нему одного парня из Бюро, который выдает себя за банкира с Британских Виргинских островов. И теперь Чи-Чи с превеликой радостью отмывает часть своих денег в Роудтаунском банке, принадлежащем Бюро. — Подняв бокал за здоровье Сивера, он добавил: — Они отдают нам свои деньги, а ты хочешь, чтобы я все это бросил. Образумься, Энди. Пусть этим займется кто-нибудь из Ведомства генерального прокурора.

Сивер невесело рассмеялся:

— Отдел Ведомства, занимающийся борьбой с наркотиками, больше не практикует внедрение агентов в преступную среду. Вашингтонские умники полагают, что это чересчур опасно. Поэтому там теперь перепоручают дело информаторам, работающим на договорной основе. Извини, но я скажу тебе честно: они называют таких людей субагентами, агентами второго сорта. Болтаются в собственном дерьме и указывают достойным людям, как им следует поступать.

— Ну а что насчет крупных операций, о которых мне доводилось читывать?

— Пропускают наркотики в Штаты, прослеживают до места назначения и хватают дурачков, которые являются за товаром. Крупными операциями это выглядит только в платежной ведомости.

— Действительно забавно. Но ведь Ведомство генерального прокурора и ЦРУ выслеживали генерала Норьегу годами. А этот Меченый и несет главную ответственность за ввоз наркотиков в Штаты.

— Чисто статистические ухищрения. Для того чтобы ведомству не срезали бюджет.

Сивер мрачно потупился.

— Ну а почему этот синдикат имеет такое большое значение?

Энди Сивер полез в карман спортивного плаща, достал оттуда маркированный конверт и положил его рядом с собой на диван.

Алехандро взял конверт, пристально вгляделся в эмблему «Золотой Клеопатры» с тремя тонкими золотыми полосами на заднем плане и тоже опустился на диван. Его лицо моментально стало строже, потому что в мозгу у него сразу же вспыхнули невыносимые воспоминания. Рука сжалась в кулак, смяв конверт, раздавив его и высыпав Алехандро на ногу порцию героина на десять долларов.


С повлажневшими от пота волосами Алехандро еще раз поклонился публике, послал ей еще один воздушный поцелуй и сошел со сцены под несмолкающие возгласы «Еще! Еще!».

Сразу же устремившись в грим-уборную, он стянул с плеч рубашку, бросил ее в дорожную сумку и подошел к замшелому рукомойнику, вмонтированному в заднюю стену сцены. Достав полотенце, он пустил воду, подождал, пока не схлынет ржавчина, взял губку, намылил ее и протер лицо и торс. С тех пор как он нынешней ночью покинул явочную квартиру, его мысль блуждала по одному и тому же усталому кругу. На этот раз Клеопатре не суждено будет уйти от него. Повернувшись, он резко бросил влажное полотенце в кучу грязного белья. Надел свежую спортивную рубашку, нанес на лицо немного крема, причесался и вышел из-за кулис. Алехандро без труда, оставаясь никем не замеченным, проскользнул по кромешно черному танцевальному залу и поднялся по каменной лестнице на балкон. Блуждающие лучи на мгновение выхватывали из мрака то охваченные неистовством пляски, то равнодушные лица.

Чи-Чи со своей шумной свитой прочно оккупировали часть балкона, отгородившись столиками от остальной публики, а заодно и высвободив место для танцев. Один из парней Чи-Чи сейчас лихо отплясывал самбу с разгорячившейся подружкой. Чи-Чи сидел в одиночестве, безучастно взирая на происходящее. От его змеиного взгляда и впрямь ничто не могло ускользнуть, да и телохранители были рядом.

Поднявшись на балкон, на «территорию» Чи-Чи, Алехандро был встречен рукоплесканиями. Его обступили со всех сторон, спеша пожать руку или похлопать по плечу. Это мужчины, тогда как женщины норовили прильнуть к нему в полушутливом объятии, причем кое-то из них успевал прошептать ему что-то на ухо.

Чи-Чи приветливо улыбнулся «своему» певцу и, щелкнув пальцами, приказал окружающим расступиться и освободить место для Алехандро. Наркодельцы повскакивали с мест, пропуская его к шефу. Усевшись рядом с Чи-Чи, Алехандро достал из ведерка со льдом бутылку шампанского и, налив себе бокал, повернулся к Чи-Чи:

— Твое здоровье!

Чи-Чи перешел на диалект индейцев племени тараскан, представляющий собой смесь примитивного испанского с местным говором.

— Ты был сегодня просто великолепен, — сказал он.

— Благодарю тебя, друг, — в тон ему ответил Алехандро и, потягивая вино, вдруг спросил: — Почему ты посещаешь такие места? Ты ведь их ненавидишь.

— Чтобы убедиться в том, что никто меня не дурачит.

— Но ведь ты не в состоянии приглядывать за ними все двадцать четыре часа в сутки.

На губах у Чи-Чи на мгновение вспыхнула полуулыбка, а затем он вновь поджал их.

— Тех, кто пытается меня дурачить, я наказываю без промедления и жестоко.

Алехандро изобразил брезгливую гримасу:

— Да. Мне рассказывали.

— Надо бы когда-нибудь познакомить тебя с моими любимыми методами.

— Нет уж, благодарю.

Чи-Чи полез куда-то под стол, достал конверт и положил его на колени Алехандро.

— В знак признательности за банкира.

Рука Алехандро незаметно скользнула под стол, взяла конверт и спрятала его за пояс.

— Тебе следовало бы вступить в наше дело. Заработаешь кучу денег.

Потягивая шампанское, Алехандро ответил:

— Когда я был маленьким и продавал туристам прохладительные напитки на Ла-Плайя-Ропа, я мечтал о том, что когда-нибудь стану знаменитым певцом, и моей матери и сестре не придется больше бродить по пляжам Зихуатанеджо под палящим солнцем, отыскивая полудрагоценные камни и строя из себя глухих индианок, когда вшивые гринго начинали приставать к ним на своем вшивом испанском. Мне хотелось купить им дома в Сан-Анжеле или в Койоакане. И я по-прежнему мечтаю об этом.

— А я уже в пятнадцать начал добывать девок туристам в Икстапе. — Чи-Чи пригубил бокал. — Ты знаешь легенду о том, как появилось название Лас-Гатас? В честь кого это место было так названо?

Алехандро улыбнулся:

— В честь акул, которые водились в тамошних водах. Ходили слухи, что эти акулы не прочь выпить и шаловливы, как кошки. И наш царь Кальтзонтцин, владыка бесчисленных племен, распорядился обнести место для купания каменной оградой, чтобы ему с дочерьми можно было наслаждаться хрустально-чистыми водами, не опасаясь акул. Эта ограда и по сей день там, а акулы куда-то подевались.

— У тебя прекрасная память, мой друг.

— Мать часто рассказывала нам изумительные истории о том, как величествен был наш народ, пока не появился Кортес и, главное, пока Мексиканское министерство туризма не вспомнило о наших пляжах.

— А твой отец?.. Ты редко заговариваешь о нем, — задумчиво произнес Чи-Чи, наблюдая за пузырьками в шампанском.

— Как тебе известно, он был гринго. Его убили агенты федеральной полиции Мексики.

— Ах да, эти негодяи. А тебе удалось узнать, почему они его убили?

— Нет. Он был отставным военным из США. Не представлял никакой опасности для независимого государства Мексика. — Алехандро достал из ведерка со льдом еще одну бутылку и налил Чи-Чи и себе. Поставив бутылку в ведерко, он придвинулся к собеседнику поближе и прошептал: — Когда я стану настоящей звездой, я куплю себе самолет, чтобы летать с концерта на концерт, а заодно доставлять твой кокаин — в разные уголки мира, а деньги — обратно. Ни один сыщик-гринго никогда не заподозрит знаменитого певца в том, что он является курьером индейского наркодельца, который до сих пор говорит по-английски с акцентом.

Чи-Чи оглушительно расхохотался.

— Превосходная идея, мой друг. С единственной поправкой: кокаин уже не приносит таких доходов, как когда-то. Издержки съедают чуть ли не всю прибыль. — Он придвинулся поближе к собеседнику. — Героин, вот на чем сегодня делают деньги. Мне кажется, у этого наркотика большое будущее.

— Если героин, тогда надо иметь дело с итальяшками.

Чи-Чи ответил своей убийственной ухмылкой:

— Сейчас это уже не итальянцы, а китайцы. Они вытеснили итальянцев. Те оказались слишком большими умниками — вот и остались в дураках. Решили, ублюдки, что можно подмешивать в героин всякую дрянь. Не сообразили, что именно высокое качество привлекает клиентов. Настоящих клиентов. Тех, кто приносит главный доход.

Поглядев на танцующих, Алехандро осведомился:

— А почему это так выросли издержки при торговле кокаином?

— Да много почему. Например, две недели назад отряд «Дельта» нанес удар по нашей плантации в Боливии, на которой производилось пятнадцать тонн в неделю, схватил многих наших людей и передал их местным властям. Нам пришлось выкупить их всех у тамошней полиции и обзавестись другой плантацией. А это очень накладно. Падает процент прибыли на вложенный капитал.

Алехандро помедлил, автоматически сдирая влажную этикетку с бутылки шампанского.

— На твоем месте я попробовал бы договориться с Вашингтоном.

Чи-Чи уставился на чрезвычайно соблазнительный и туго обтянутый зад одной из танцующих девиц, который «жил», казалось, отдельной от свой хозяйки жизнью.

— Медельинский картель и Кальф контролируют мировое производство кокаина, а ты ведь у них один из самых главных сбытчиков.

Взгляд Чи-Чи застыл и посуровел; он потягивал шампанское, ничего не отвечая.

— Я хочу сказать, а что, если попросить у Вашингтона субсидию, вроде той, которую они выплачивают здешним фермерам, чтобы они не выращивали чего не надо. Скажем, по миллиарду в год или около того обоим картелям. А те в свою очередь пообещают прекратить производство кокаина. Таким образом, проблема с кокаином отпадет сама собой, а Дядя Сэм сэкономит кучу долларов на прекращении борьбы с наркобизнесом и сможет потратить эти деньги на уплату государственного долга. А картели обретут то, чего они желают больше всего на свете, — респектабельность, а бароны — долгую спокойную жизнь без ежедневного риска быть похищенными и увезенными в США.

Чи-Чи поиграл со своим стаканом.

— Медельин и Кальф ненавидят друг друга. Они никогда не усядутся за один стол.

Содрав с бутылки остатки этикетки, Алехандро сказал:

— Вот почему им и понадобится какая-нибудь крупная фигура в качестве посредника, кто-нибудь, кто сумеет провернуть эту сделку, и он получит за нее такие комиссионные, что сможет прожить остаток дней как наш царь Кальтзонтцин, плавая там, где нет акул.

— Мне стало бы недоставать опасностей, связанных с этим ремеслом. Послушай, дружище, все это иллюзии, все это прекрасные, но несбыточные мечты.

Алехандро подлил им еще шампанского, опустил бутылку в ведерко и, подняв глаза, увидел, что к их столику приближается ослепительно красивая молодая женщина. Он поневоле восхитился тому, с какой грациозностью ее стройное тело без видимых усилий рассекает ряды танцующих. На ней было простое белое платье (лифчика она не носила), и единственным украшением служила пара сережек с каплями черного опала в золотой оправе. Она заметила, что Алехандро глядит на нее, и в ее глазах, в двух больших изумрудных озерах, вспыхнул ответный огонь.

— Одна из твоих поклонниц, — прошептал Чи-Чи.

Женщина подошла почти вплотную к Алехандро и посмотрела ему прямо в глаза. Затем запустила руку себе под подол и медленно стянула трусики. Перешагнула через них, подняла их с пола и положила на стол перед певцом.

Алехандро взял их и прикоснулся к ним губами, не сводя при этом глаз с женщины.

Ее губы были полураскрыты, груди заметно вздымались при каждом вдохе.

Он поцеловал трусики и сунул их под ремень — как раз туда, где находился конверт, полученный от Чи-Чи. Повернувшись, она пошла прочь и смешалась с толпой. Но в последний момент перед тем, как затеряться в ней, она обернулась и увидела, что Алехандро поднимается из-за столика.


Из ее спальни в квартире на Пятой авеню открывался вид на Центральный парк.

Они стояли у постели, глядели друг на друга и целовались, целовались с каждым разом все дольше, пуская в дело язык. Он расстегнул «молнию» у нее на платье. Она стряхнула с плеч платье, и оно упало к ногам. Она прерывисто дышала, щеки у нее раскраснелись, соски стали твердыми. Он торопливо разделся, стянув с себя черные джинсы в обтяжку. Обнявшись, они рухнули на постель, принялись целоваться, ласкаться, предаваясь упоительной игре. Он хотел ее, потому что она хотела его, нуждалась в нем, требовала его. В такие минуты он чувствовал себя совершенно раскованно, целиком и полностью устремившись навстречу высшему мигу разделенного двоими наслаждения, но не спеша, контролируя себя, прислушиваясь к ее ритму, к ее страсти — и к своей собственной страсти.

Она отпрянула от него, скользнула вниз, принялась целовать и лизать, взяла в рот пальцы его ног и начала их сосать. Он застонал, покоренный эротическим наслаждением, которое она дарила. Ее язык нежно скользил по подушечкам пальцев ног, и он обожал ее. Медленно поднимаясь вверх по его телу и осыпая всего его поцелуями, она раздвинула ноги и опустилась ему на лицо, потребовав, чтобы теперь он начал целовать ее. И он послушно исполнил ее волю, наслаждаясь удовольствием, которое он ей доставлял.

Она в изнеможении повалилась на него, заслонив своими длинными каштановыми волосами ему лицо. Прильнула губами к его уху, лизнула его и кротко шепнула: «Трахни меня, Алехандро!» Он перевернул ее на живот. Она встала на колени и прогнулась, и он оседлал ее, с первого толчка попав глубоко внутрь. Раскинув руки, она уперлась в изголовье кровати.

Кончив, они лежали в объятиях друг друга, ощущая разлившееся по всему телу блаженство, восстанавливая дыхание. Внезапно она вздохнула.

Перегнувшись, он нежно поцеловал ее.

— Кстати, меня зовут Энн.

Они оба рассмеялись.

— Очень приятно, Энн.

Она перекатилась на локти и поглядела ему прямо в глаза.

— Надеюсь, тебе понятно, что я никогда раньше себя так не вела. Правда, мне часто хотелось, но решимости все время недоставало. Но когда я увидела тебя сегодня на сцене, то поняла, что хочу тебя. И что мне необходимо тебя заполучить.

— Да и мне всегда хотелось поступить как-нибудь в этом духе. Но никогда не хватало смелости.

— А о чем же ты мечтал?

Она поцеловала его в лоб.

— О том, что увижу на улице красивую женщину, пойду за ней, запущу руку ей под платье, а она обернется, посмотрит на меня и скажет: «Большое спасибо».

Она рассмеялась:

— Да, едва ли ты решился бы на такое.

Ее рука принялась блуждать по его телу, и они занялись любовью еще раз. После чего застыли друг у друга в объятиях, уже познавшие близость и все же такие далекие.

— Когда я была маленькой, мне хотелось стать балериной. И я часто мечтала о том, что меня увидит сказочный принц, и влюбится в меня, и унесет на руках к себе в замок, и после этого мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

— Ну и удалось тебе встретить сказочного принца?

— К великому сожалению, он оказался говнюком.

— Извини.

— Я встретила его в колледже. Он был профессором. Вел курс английской поэзии XVII века. И когда я впервые увидела его…

Прислушиваясь к ее открытому, беспощадному повествованию о самой себе, он испытывал внутреннее напряжение, потому что знал, что не смог бы ответить ей откровенностью на откровенность. Ни слова правды о самом себе не имел он права ей поведать. Он жил без друзей, без любимой — и для того, чтобы выжить в этом мире, ему уже давно пришлось отказаться от каких бы то ни было чувств. Сейчас эмоции были погребены в его душе так глубоко, что их можно было считать больше не существующими. Каждый раз, когда он занимался любовью с женщиной, в мозгу у него, как сигнал бедствия, вспыхивали давнишние слова Сивера: «Будь осторожен с женщинами. Откровенность с ними грозит гибелью». В Бюро была разработана «легенда» Алехандро Монэхена, в которой не было ни слова правды: идиллическое детство, нежно любящие родители, детская любовь, школа, подлинная любовь, разрыв вслед за нею, желание стать певцом и борьба за достижение этой цели. Ему столько раз приходилось повторять свою «легенду», что он чуть было сам не поверил в нее. Сжимая сейчас Энн в объятиях и рассказывая ей в очередной раз «легенду», он мысленно молился о том, чтобы когда-нибудь ему удалось зарыться в самого себя и разобраться в своих собственных чувствах, а потом поведать какой-нибудь женщине о том, каким отчаянно одиноким и вечно настороженным ощущает он себя в царстве лжи.

Они лежали обнявшись, лежали, упиваясь отпущенными им мгновениями, лежали, прислушиваясь к негромким ночным звукам за окном. Затем совершенно неожиданно он объявил ей, что должен ехать домой, чтобы выгулять собаку. Он оделся, записал номер ее телефона, сказал, что позвонит ей, и откланялся. Приехав домой, он забрался в свою холостяцкую постель. Собаки у него не было. Строго говоря, у него не было ничего из того, что принято соотносить с нормальной жизнью.


Баржа с алым парусом на носу медленно двигалась на фоне вечернего неба вниз по течению Нила. Звучавшая на палубе музыка разносилась далеко окрест. На берегу собралось огромное множество людей, жаждавших лицезреть свою царицу. Между тем полуобнаженные рабы подносили царице Клеопатре и Чи-Чи Моралесу яства на золотых блюдах.

Алехандро в тунике и сандалиях двинулся к пирующим, неся высоко над головой блюдо с заморскими фруктами, на дне которого был спрятан кинжал, смазанный ядом кобры.

У входа в павильон, в котором происходило пиршество, главный евнух тщательно проверял каждое блюдо, дабы убедиться, что специальные дегустаторы отведали его, прежде чем оно будет подано царице. Так же он поступал и с напитками. Подойдя ближе, Алехандро увидел женщину по имени Энн: стоя у входа в павильон, она беседовала с другими женщинами, лица которых ему тоже были знакомы. Все они глядели на него и о чем-то шептались…

Алехандро проснулся в холодном поту. Этот проклятый сон. Каждый раз ему снится, что он вот-вот подойдет к ней, но в этот момент просыпается. На сей раз его разбудил телефонный звонок. Протянув руку, он снял трубку и поднес ее к уху:

— Алло?

— А ты уверен, что тебе не хочется завязать прямо сейчас?

— Ты что, вообще не спишь? — спросил он у Сивера.

— Не сплю.

— Но ведь тебе заранее известен ответ на этот вопрос! Так ради чего ты звонишь посреди ночи?

— Сейчас девять утра. И мне хотелось бы удостовериться в том, что ты запомнил время и место.

— Запомнил, — ответил он, швырнув трубку.

После этого он пошарил рукой возле кровати, обнаружил корзинку, полную старых шлепанцев и прочей обуви и, вытащив первую попавшуюся туфлю, швырнул ее под кровать. Просыпаясь утром, он никак не мог вспомнить содержание ночных телефонных разговоров и недавно завел этот странный обычай — после каждого ночного звонка швырял под кровать старый башмак. Найдя башмак поутру, он каким-то непостижимым образом запускал механизм памяти. Сейчас он повернулся на бок, вспоминая о женщине по имени Энн. Он еще ощущал на своем теле ее запах. Ему захотелось, чтобы она оказалась с ним сейчас в этой постели. Но она исчезла, она списана раз и навсегда, так он поступал и со всеми предыдущими женщинами. Отсутствие эмоций пугало его: в этом чудилось нечто нечеловеческое. «Да и черт с ним, надо бы выспаться», — подумал он, пытаясь преодолеть иррациональное беспокойство, возникшее у него в душе. Но спать он уже не мог: недавний сон и внезапный звонок прогнали сон окончательно.

Обжигающие струи ледяной воды из-под душа смыли воспоминания и о сновидении, и о ночной подруге. Побрившись, он подошел к музыкальному центру и включил компакт-кассету. На всю квартиру зазвучали мелодичные голоса братьев Клэнси, исполняющих ирландские народные баллады. Он вернулся в спальню, надел всегдашние джинсы, черную спортивную рубашку, обул черные туфли на босу ногу. Пройдя на кухню, он сварил кофе и с чашкой в руках вышел на балкон.

Поглядев с балкона своей шикарной квартиры на Пятой авеню на Вашингтонскую арку — мраморные врата, возвышающиеся над въездом в Вашингтон-сквер-парк в начале Пятой авеню, — он увидел, что время и химические испарения изрядно и не в лучшую сторону изменили черты лица незабвенного Джорджа. Причем арка заметно обветшала за те семь лет, что он живет здесь, в квартире, снятой на деньги Бюро, подумал он, отхлебнув кофе, и отступил в комнату. Теперь его внимание привлекла ацтекская маска, прилаженная им самим у входа на балкон. Оглядевшись по сторонам, он испытал определенное удовлетворение: повсюду в его квартире ощущался налет индейской культуры.

Братья Клэнси пели сейчас о «печалях», и он вспомнил о том, как его дедушка-ирландец, которого уже давным-давно не было в живых, рассказывал ему о том, что такое Великий Голод. И вспомнил бесчисленные рассказы своей бабки с материнской стороны о Конкисте — о том, как испанцы разрушали индейские города, и сжигали библиотеки, и убивали жрецов. Он подумал о том, как его дедушка-ирландец и бабушка из племени тараскан повели бы себя, если бы им было суждено познакомиться. Да превосходно поладили бы, решил он и невольно улыбнулся. Алехандро Монэхен — полиглот по несчастью, подумал он, бросив взгляд на часы. Увидев, что уже пол-одиннадцатого, он наскоро проглотил остатки кофе и вышел из квартиры.

Сивер может и подождать, перед встречей с ним Алехандро должен зайти в банк и перевести матери в Зихуатанеджо девять тысяч долларов из тридцати, полученных им накануне от Чи-Чи. У внедренных агентов не бывает страховых полисов, поэтому таким способом он старался позаботиться о том, чтобы его семья ни в чем не нуждалась, если он сам внезапно исчезнет с лица земли, что весьма вероятно для человека с таким родом занятий, как у Алехандро.

Глава 6

В одиннадцать утра Алехандро вошел в гостиную явочной квартиры на Восточной Пятьдесят пятой улице и бросил на диван, на котором восседал его начальник, конверт, полученный накануне от Чи-Чи, произнеся при этом:

— Подарочек от Чи-Чи в знак признательности за знакомство с банкиром.

Сивер раскрыл конверт и заглянул внутрь.

— Куча «капусты».

— Двадцать один «кусок». Девять я оставил себе на черный день. Убедись в том, что это покрывает мои издержки. А как прикажешь поступить с остальной суммой?

— Вот и возьми ее себе на издержки. Пусть хоть какое-то время тебя вместо налогоплательщиков посодержит наркоделец.

Алехандро взял конверт и спрятал его.

— Ну а что ты накопал относительно Клеопатры?

Сивер достал из кармана сложенный лист бумаги, расправил его и, держа двумя пальцами, ответил:

— Расположенный в алфавитном порядке сводный ответ Ведомства генерального прокурора, Бюро и ЦРУ. Получен в Контрольном центре по борьбе с наркотиками. — Поднеся листок к глазам, он начал читать. — «Клеопатра. Кличка, используемая одним из ведущих наемных убийц наркосиндикатов. Подлинное имя не установлено. Предположительно — особа женского пола ближе к тридцати годам». — Он бросил взгляд на Алехандро. — Этот отчет составлен в семьдесят пятом. Значит, ей сейчас за сорок. — Он продолжил чтение: — «Свободно изъясняется по-английски, по-испански и, скорее всего, по-французски. Возможно, имеет мексиканское или американское гражданство. Возглавляла истребительные отряды картелей Медельин и Кальф в конце шестидесятых и в начале семидесятых. Признана виновной в убийстве Хосе Родригеса, начальника полиции города Зихуатанеджо, Мексика, 24 января 1972-го. После этого исчезла и, по некоторым сведениям, занялась наркобизнесом на свой страх и риск».

— А что относительно наркодельцов, убитых в «Савое»?

Сивер считал данные с другого листка:

— Рамон и Конрадо. Криминальная история в нашей стране отсутствует. Центр по борьбе с наркотиками располагает двумя отдельными информациями, выводящими их на Клеопатру.

— А именно?

— Осведомитель из Боготы назвал их двумя лучшими стрелками из ее отряда. Это было в восемьдесят первом.

— А что насчет «мула», доставившего наркотики в отель?

— Роберто Барриос, или Худой, убийца, предпочитающий действовать в одиночку при условии, что риск сведен к минимуму.

— Жадность и осмотрительность — это убийственная комбинация. Мы в состоянии разыскать его?

— Вполне. Вспомогательные силы уже пущены по его следу.

— Позволь спросить тебя кой о чем: известно ли кому-нибудь в отделе по борьбе с наркотиками, или в Ведомстве генерального прокурора, или во Вспомогательных силах о том, что у Управления разведки есть глубоко внедренные агенты, ловящие рыбку в том же пруду?

— Власти там, наверху, хотят, чтобы мы сидели тихо и помалкивали.

— То есть, действуя вразброд, проиграть войну преступному миру?

Сивер нахмурился:

— Ты когда-нибудь слышал о Хандшу?

Алехандро покачал головой.

— Хандшу была антивоенной активисткой в годы войны во Вьетнаме. Управлению разведки удалось сфотографировать ее в ходе нескольких демонстраций, она была занесена в картотеку. Пару лет спустя она защитила диплом по юриспруденции и подала прошение об открытии адвокатской конторы. Ассоциация адвокатов устроила ей перекрестный допрос, используя сведения из нашей картотеки. Она отказалась обсуждать эти вопросы с ними и подала жалобу. Как оказалось, она подчинялась целому разведывательному комитету, состоящему из первого заместителя начальника полиции, главы криминального отдела и какого-то весьма влиятельного гражданского лица, тоже, понятно, юриста. И никаких, повторяю, никаких оперативных действий нельзя было проводить применительно к внеуголовной деятельности этого лица без согласия комитета. Это все равно что у нас имеются подозрения относительно банка, в котором отмываются наркоденьги, или относительно какой-нибудь псевдорелигиозной группы или компании борцов за гражданские права, которые занимаются рэкетом строительных и торговых компаний.

— Но ведь глубоко внедренный агент имеет право заниматься тем, что запрещено другим?

— Что-то вроде этого.

— А что насчет информатора, который подвел Дилео и Леви к синдикату?

— Йордон Хайес, грошовый спекулянт, почитающий себя крупной шишкой, а вовсе не жалким дерьмом, каким он на самом деле является. Каждая более или менее серьезная сделка, которую ему удалось провернуть, была завязана на Бюро или на Ведомство генерального прокурора. Он нам душу продал.

Алехандро подошел к окну и раздвинул шторы. Глядя сквозь внешние жалюзи, он понаблюдал за тем, как женщины беспечно болтают друг с дружкой на аллеях игрушечного парка, разбитого вдоль застекленного первого этажа гигантского здания, тогда как их дети играют в крошечных джунглях с почему-то расставленными там и тут шведскими стенками и турниками. «Нормальные люди, живущие нормальной жизнью», — подумал он, следя теперь за почтальоншей, объезжающей со своей тележкой искрящийся влагой фонтан. Отвернувшись от окна, он посмотрел на Сивера, и на лицо его набежала тень.

— В твоем поганом отчете позабыли упомянуть о том, что при ликвидации начальника полиции Клеопатра уничтожила еще несколько человек, включая моего отца. И не упомянуто также, что я при этом присутствовал — и пальцем не пошевелил, чтобы спасти его.

— Ради всего святого, ты когда-нибудь прекратишь терзаться бессмысленными угрызениями совести? Тебе тогда было одиннадцать лет. Интересно, что бы ты мог сделать?

— Что-нибудь да мог.

— Тогда убили бы и тебя, и твою сестру. Все кончилось за несколько секунд. Ты никак не мог бы узнать, что именно происходит в Ла-Перле.

Алехандро надолго погрузился в молчание, а затем продолжал:

— Я помню все по секундам. Было около часу дня. Отец играл в домино в Ла-Перле с Жефе Родригесом. Они играли с ним каждый день, завели себе такую привычку. Мама послала меня с Марией позвать отца к ленчу. Мы подходили к кафе сзади и были как раз на автостоянке, когда раздались первые выстрелы. Я повалил Марию наземь и прикрыл ее своим телом. — Он прошел в глубь комнаты и сел на кушетку лицом к Сиверу. Подавшись вперед, он положил руки на колени и добавил: — Мне это по-прежнему снится по ночам. Я слышу, как эта сучка смеется, пробегая к своей машине в окружении бандитов. На ней длинное желтое платье, просвечивающее на солнце. — Он холодно посмотрел на Сивера. — Как это ты умудрился ни раз не упомянуть о моем отце?

Сивер раскурил короткую сигару, ткнул спичкой в пепельницу, а затем произнес:

— Имон Монэхен был моим другом. Он был одним из лучших детективов, когда-либо служивших у нас в Бюро. Но однажды зимой он берет отпуск, отправляется в Зихуатанеджо, встречает на пляже твою мать и влюбляется в нее. Тогда ему было тридцать восемь — три года до пенсии. После этой поездки он начинает требовать оплату за сверхурочные не деньгами, а отгулами и при первой возможности летает в Зихуатанеджо на удлиненные уик-энды. Каждый отпуск он проводит с твоей матерью. Когда он достигает первого пенсионного возраста, он кидает на стол заявление об уходе, женится и оседает в Мексике. — Он затянулся сигарой, пристально посмотрел на Алехандро и добавил: — Иногда мне кажется, что истинной мишенью убийц был твой отец, а вовсе не Родригес.

— Мои родители понимали, что местная полиция начнет коситься на отставного американского сыщика, поэтому отец говорил всем, что он уволился из армии.

— За неделю до гибели твой отец позвонил Бандюге Джою и осведомился о последних разведывательных данных об операциях Медельинского картеля в районе Зихуатанеджо и Икстапы. Наркодельцы использовали взлетную полосу в окрестностях города для доставки своего дерьма в Техас…

— А мексиканская федеральная полиция, — перебил его Алехандро, — охраняла полосу и собирала с наркодельцов мзду. В этом для меня нет ничего нового. — Он замолчал, уставившись куда-то в сторону, потом спросил: — А как долго проработал отец на Управление разведки?

— Большую часть службы он провел в отделе по борьбе с наркотиками, но ближе к концу перевелся в Королевство Кривых Зеркал.

— А почему?

— Он бултыхался в этом пруду уже слишком долго. Ему захотелось сменить декорацию. — Сивер стряхнул пепел с сигары, затем раздавил ее в пепельнице. — Совершенно исключено, чтобы тот Имон Монэхен, которого я знал, решил сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как куча грязных наркобандитов захватывает город, в котором он живет. Он бы уж наверняка поделился с местными специалистами своим бесценным опытом.

— Но он держался в стороне от всего этого, Энди. И ни за что не взялся бы за такое. Он клятвенно пообещал это моей матери.

— А ты все-таки предположи такую возможность… что он взял да и вернулся…

Что-то вспыхнуло в глазах у Алехандро.

— Но ведь тогда это может означать, что Родригес или кто-нибудь из его людей сыграл нечисто. Или что утечка произошла здесь, в Нью-Йорке. — Он надолго замолчал. — Это было двадцать лет назад. Прошла целая вечность. Да и его все равно не воскресишь.

Алехандро полез в нагрудный карман и извлек оттуда конверт, маркированный изображением Клеопатры, который вручил ему накануне ночью Сивер. Он разгладил его и пристально всмотрелся в красивую женскую головку на фоне трех золотых полос.

— Послушай, Энди, но почему именно сейчас всплыла Клеопатра? Я считал, что она канула в прошлое, что она навсегда исчезла. С тех пор как погиб мой отец, я перечитал уйму всего о настоящей Клеопатре. Можно сказать, про нее написано немного такого, что не было бы мне известно. — Закрыв глаза и откинув голову, он предался воспоминаниям. — Моя бабка рассказывала нам старинное предание индейцев племени тараскан о древней царице, приплывшей издалека, миновав Великое море, на плетеных челнах, в которых она привезла несметные сокровища. Царица вышла замуж на великого царя Итзамну, и вдвоем они основали могущественную династию.

— Это древний миф.

— В мифах, как правило, содержится какая-то доля истины, а в устном предании нашего племени — значительная доля истины, можешь мне поверить.

— Что-то не пойму, что ты мне пытаешься внушить.

— Я хочу сказать, что мне нужно вернуться к книгам о подлинной Клеопатре. Наверняка есть какая-то причина, по которой наша наркобаронша приняла именно это имя. А если мы отыщем эту причину, мы отыщем и ее самое.

— Да просто эта чертова кровопийца привыкла к своей кликухе — и ничего более.

Алехандро посмотрел на Сивера:

— Не угодно ли тебе выслушать, какой именно государственной заботе уделяла большую часть своего времени историческая Клеопатра?

— Локти кусаю от нетерпения.

— Она создала в своем царстве могущественную правоохранительную систему. Особенно — в Александрии, где был высокий уровень преступности. Она создала ударные полицейские отряды для борьбы с уличными бандами их собственным методом; она также озаботилась тем, чтобы внедрить в эти банды своих агентов.

— Судя по всему, она была влюблена в какого-нибудь полицейского.

— И я готов держать пари, что наша Клеопатра организовала свою империю наркобизнеса точь-в-точь на тех же принципах, что и древнеегипетская царица — свою.

Глава 7

Над въездом на Спрингсфилдский бульвар с лонг-айлендской скоростной магистрали клубились облака, когда Йордон Хайес вырулил сюда свой потрепанный микроавтобус и затормозил на красный свет.

На часах в машине значилось 2.18 ночи.

Двенадцать минут спустя, когда он ехал вниз по Хорей-Парк-авеню к повороту на Сорок девятую дорогу, ведущую в Бейсайд в Куинсе, он увидел в четырех кварталах отсюда свой кирпичный дом типа тех, что ставят на ранчо, и еще сильнее расстроился. Этот дом был последним изо всего, что ему принадлежало ранее. Нет, совсем не так надо бы сложиться его судьбе. Его, Йордона Хайеса, полузащитника-звезды колледжа имени Джеймса Мэдисона, выпуск 1969 года, самого красивого парня во всей школе, самого обаятельного. Все резко испортилось с тех пор, как он поступил в городской колледж, где ему пришлось постоянно вести острую конкурентную борьбу с другими парнями, тоже слывшими у себя в школе самыми симпатичными, и он начал приторговывать марихуаной, чтобы обзавестись дополнительными деньгами на карманные расходы и произвести тем самым впечатление на окружающих. Торгуя «травкой», он словно бы вновь почувствовал себя полузащитником-звездой. И еще на первом курсе ему стало ясно, что, занимаясь наркобизнесом, уже сейчас можно заработать больше денег, чем до конца своих дней, если будешь вести честную жизнь. Поэтому он женился на подруге детства по имени Рейчел, купил дорогой дом в Кенсингтоне и спешил рассказать всем и каждому, что торгует недвижимостью, — что, впрочем, соответствовало действительности, потому что служба в большой фирме по торговле недвижимостью оказалась превосходным прикрытием его истинной деятельности. Но все пошло прахом, стоило ему с торговли марихуаной перейти на кокаин. На первой же сделке он попался — связавшись с детективом, который выдавал себя за сбытчика из Майами. «Поганый жидяра, хоть и изъяснялся он по-испански», — подумал Йордон сейчас, придавив педаль газа к самому днищу машины. Сейчас ему приходилось зарабатывать себе какие-то жалкие крохи на хлеб насущный, выжучивая и по маленькой воруя деньги у своих контролеров из Бюро и из Ведомства генерального прокурора. Его нынешняя жизненная альтернатива была проста: или становись осведомителем, или умри. Каждый день он старался хоть на несколько часов обдурить работодателей, чтобы выкроить время на семью. Только дома он чувствовал себя хоть в какой-то мере человеком. И как знать, может быть, как-нибудь когда-нибудь ему и удастся выпутаться из передряги, в которой он очутился. Уйти от всего этого куда-нибудь, где можно будет начать все сначала.

Когда Хайтес выехал на подъездную дорожку, он увидел возле дома грузовой автофургон с надписью «Автопрачечная» по всему борту и беззвучно выругался, подумав, что опять вышла из строя их чертова стиральная машина. Он оставил машину на подъездной дорожке и отправился к дому пешком. Проходя мимо грузовика, в кабине которого не было ни души, он окинул его безмятежным взором. Войдя в дом через боковую дверь и очутившись на кухне, он замер на месте. Поп, их пес, лежал поперек мойки; голова у него отсутствовала. «Рейчел! Айра! Дэвид!» — в ужасе закричал он. Вбежав в гостиную, он обнаружил на полу опрокинутую корзину для мусора и бросился дальше, из одной комнаты в другую, выкрикивая имена жены и детей. Но никого не нашел. Вернувшись в гостиную, он заметил, что задняя дверь из кухни в подвал распахнута настежь. Кинувшись туда, он попробовал было включить свет, поискав на стене выключатель, но света не было. Вглядевшись в темноту, он снова закричал:

— Рейчел! Айра! Дэвид!

И вновь никакого ответа.

Отерев пот с лица тыльной стороной руки, он поставил ногу на первую ступеньку ведущей вниз шаткой лестницы, и начал по ней спускаться, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в надвигающейся на него тьме. Ступив на холодный пол подвала и понизив голос до шепота, он позвал:

— Рейчел…

Невидимая ему рука повернула в патроне лампочку, и она зажглась тусклым светом. Глаза Хайеса расширились от ужаса, когда он увидел обнаженные тела жены и детей, подвешенные к потолочной балке, на лицах у несчастных навеки застыла предсмертная страшная гримаса.

Йордон Хайес, самый симпатичный из всего выпуска 1969 года парень, зарыдал и опустился на колени, не обращая внимания на то, что вокруг него началось какое-то таинственное движение.


Художественные украшения и старинная мебель из холла кинотеатра «Мажестик», что на углу Мэдисон-авеню и Сто двенадцатой улицы, были уже давным-давно похищены и проданы. «Мажестик» был самым старым из до сих пор действующих кинотеатров во всем Манхэттене; открыли его с великой помпой и в присутствии мэра Джимми Уолкера еще в 1927 году. Сейчас это некогда горделивое здание пребывало в мерзости запустения, заплеванное и грязное, волею судеб оказавшись в той части города, которую теперь прозвали Убей-городом.

Наркобароны Убей-города купили кинотеатр четыре года назад, чтобы использовать его как безопасную «малину», на которой члены банд могут улаживать возникающие у них споры, сговариваться о ценах на товар и убеждать мелких распространителей соглашаться на оптовые партии, обещая им за это скидку. Когда случайный прохожий пытался приобрести билет на один из боевиков или сексфильмов, которые здесь крутили, ему (или ей) объясняли, что нынешний показ будет закрытым и все билеты на него проданы заранее. Это было укромное место, доступ в которое был открыт лишь для сбытчиков и их постоянной клиентуры, включая проституток и трансвеститов, неизменно готовых расплатиться за товар натурой. Тайные боссы заведения и не подозревали, что сюда вхожи и внедренные агенты, для виду приторговывающие наркотиками или покупающие их, а на самом деле собирающие информацию о структуре сетей наркобизнеса и его лидерах.

В эту пятницу, примерно в полчетвертого, когда на экране замелькали кадры «Сестер-потаскушек», темноту в зрительном зале пронизал сноп света: входная дверь открылась и несколько неразличимых фигур проскользнули в глубь помещения. Дверь захлопнулась; в зале вновь воцарилась тьма. Никто не обратил внимания на шестерых здоровенных парней, пробирающихся по проходу к сцене. Трое из них несли на плечах огромный скатанный ковер, тогда как трое других с трудом волокли большой мешок.

Торговцы наркотиком занимались своим делом, проститутки — своим.

Через семь минут лента кончилась, звуковое сопровождение смолкло и замерцал грязный экран цвета слоновой кости. В репродукторе зазвучало — сперва по-английски, а потом по-испански:

— Внимание на сцену! Вам предстоит увидеть, что ожидает полицейских осведомителей.

Секретный агент на балконе — женщина — сжалась в комочек, сердце ее бешено заколотилось.

А между тем трое здоровенных парней втащили на сцену огромный мешок на «молнии» и бросили его там, расстегнув «молнию».

Трое других парней внесли на плечах ковер и раскатали его; внутри оказался совершенно обнаженный и насмерть перепуганный Йордон Хайес. Рывком его поставили на ноги. Руки у Хайеса были связаны, а во рту торчал кляп. Глаза его лихорадочно бегали, обращаясь то к одному, то к другому его мучителям, мрачно присматривающим за ним, и наконец в ужасе остановились на человеке с седой прядкой в волосах и с холодными темными глазами, которые почти не было видно из-под низко нависших густых бровей.

— Хочу дать тебе шанс остаться в живых, — невозмутимо произнес человек с седой прядкой. — Единственное, что тебе для этого потребуется, — это пройти от одного конца сцены до другого.

Хайес бросил взгляд на мутное пятно света на экране.

— Никакой я, к черту, не осведомитель.

Человек с седой прядкой улыбнулся и кивнул парням, стоявшим за спиной Хайеса. Те схватили самого красивого и самого обаятельного выпускника 1969 года и силком потащили на авансцену.

Скорчившись в бессильной попытке прикрыть наготу, Хайес посмотрел туда, где находились невидимые ему зрители, и сделал несколько неуверенных шажков вперед, теша себя надеждой, что, возможно, ему еще удастся отсюда вырваться. Он пытался рассмотреть, где находится, но видел только кромешную тьму да белый луч включенного кинопроектора на экране. «Что же они собираются делать? Должно быть, в зале сидит снайпер. Да, наверняка именно так! Они собираются застрелить меня, едва я попаду в луч проектора. Значит, надо проскользнуть под лучом, пригнувшись, и броситься прочь».

Подойдя к снопу света, он остановился. Оставаясь в неподвижности, он понаблюдал за сотнями плавающих в луче пылинок. Затем пригнулся, намереваясь быстро прошмыгнуть в сторону. Из темноты послышалось зловещее шипение, и некое чудовищное существо набросилось на него и повалило на пол.

Луч проектора скользнул вниз; тишину взорвали истошные вопли Хайеса. Оранжево-зеленая анаконда, толщиной в мужскую ляжку и длиной примерно в пятнадцать футов, оплеталась вокруг его бедер; остроконечная голова оканчивалась раздвоенным языком; взгляд змеиных глаз был неотвратимо нацелен на Хайеса. Змея без видимых усилий оплетала тело Хайеса своими кольцами, доставляя ему непереносимую физическую боль. Он принялся бороться с нею, но чем сильней боролся, тем крепче сплетались у него на теле могучие кольца.

Торговцы и их клиенты, вытаращив глаза, в оцепенении наблюдали за тем, как гигантский удав дюйм за дюймом выдавливает жизнь из Йордона Хайеса. Следили за этим и секретные агенты, бессильные помешать происходящему. Во всем кинотеатре телефоны были предусмотрительно отключены; сбытчики в наши дни обходятся радиотелефонами и устройствами вызова на телефонную станцию.

Один из агентов поднялся со своего места и бросился в вестибюль. Ему было известно о существовании телефона всего в полутора кварталах отсюда. Но охранник одного из наркобаронов преградил ему путь:

— Куда это ты так торопишься?

— Терпеть не могу долбанных змей. Понимаешь, мужик.

— Возвращайся на место. Можешь сидеть с закрытыми глазами.

Наркоман, перегнувшись через перила балкона, заорал:

— Вот это да! Вот это да!

Левая рука Хайеса высвободилась из захвата и беспомощно взметнулась вверх. Из его рта вырывались булькающие, сдавленные звуки. Последняя судорога, и он окончательно обмяк.

Анаконда распустила свои кольца и победно подняла голову над головой жертвы. В ее широко разверстой пасти была часть головы поверженного ею человека.

Одну из проституток вытошнило.


Фионе Ли только что исполнилось двадцать пять. В качестве подарка себе самой на день рождения она коротко подстригла платиновые волосы, сделала маникюр в салоне на Вашингтон-стрит и купила платье и шелковые трусики.

Вчера около полудня главный инструктор Полицейской академии по физической подготовке сержант Нири подошел к ней в гимнастическом зале и велел явиться к нему сегодня, в субботу, в шестнадцать часов, причем в штатском.

Она подумала, что речь пойдет о ее назначении в цепь заграждения вдоль Пятой авеню в порядке подготовки к воскресному визиту президента страны, поэтому надела джинсы, черную рубашку с открытым воротом и тяжелые уличные туфли. Лифчика она не надела и краситься тоже не стала. Но сейчас, следуя за Нири на запретную для учащихся территорию пятого этажа в западном крыле здания Академии, она почувствовала внезапную неуверенность. Новобранцам вход сюда был и вовсе заказан.

Нири, пройдя первым, открыл дверь в один из здешних кабинетов и пригласил ее войти. За письменным столом она увидела незнакомого ей высокорослого мужчину. Бурке предложил ей сесть в кресло у стола, продолжая перелистывать лежащее перед ним пухлое досье.

— Вижу, что вы в прошлом никак не были пай-девочкой.

Фиона виновато потупилась — это выражение она подсмотрела в кино — и ничего не ответила.

— В четырнадцать лет вы ранили учителя, ударив его ножом в руку.

Гнев вспыхнул в ее карих глазах.

— Я осталась после уроков на дополнительные занятия по математике. И извлекала квадратные корни у себя за партой, когда он заявился и начал приставать ко мне.

— Может быть, вам почудилось.

— Ага, почудилось. Он прекрасно понимал, чего хочет. Я сказала ему, чтобы отвалил, но он еще круче взялся за меня. А через два года его посадили за то, что он отсасывал у маленьких мальчиков.

— Но сначала вас поставили на учет как потенциально опасного подростка.

Она в ярости вскинула вверх брови. И процитировала по памяти:

— «Постановка на учет как потенциально опасного подростка не является уголовным наказанием и не может быть использована против подвергнутого этой процедуре каким-либо образом, способом или методом».

— А кто так сказал?

— Закон так сказал.

Верзила Паули, подавив улыбку, продолжил рыться в досье.

— В шестнадцать лет вы стукнули продавца в магазине по голове бутылкой содовой, сломав ему нос и разбив бутылку. На основании его заявления вас арестовали, но в этом случае все обошлось: он свою жалобу отозвал.

— Потому что я подрабатывала в супермаркете во внеурочное время. Я как раз была на складе, когда он явился туда и начал ко мне приставать.

Он смерил ее взглядом:

— Вы что, мужчин не любите?

— Очень люблю, только они должны сначала попросить.

Откинувшись в кресле, Бурке заложил руки за голову и вытянул под столом длинные ноги.

— Согласно анкете, вы бегло говорите по-испански и немного — по-немецки. И, кроме того, имеете летные права.

— У моего отца было аэротакси на Лонг-Айлейнде. Я управляюсь с самолетом с пятнадцати лет. — Она подозрительно посмотрела на него: — А почему вы не говорите мне, кто вы такой и зачем меня сюда вызвали?

— Меня зовут инспектор Пол Бурке. Мне хотелось бы понять, почему вы надумали стать офицером полиции.

— Работа как работа.

— Нет, юная леди, это не просто работа.

Она откинула волосы со лба.

— Мне хочется помогать людям, в особенности — детям.

— А вы представляете себе, сколько детей появляется на свет наркоманами? Уже от рождения?

— Великое множество. А в нашем городе — самый высокий процент во всей стране.

Тихим голосом и уже совершенно серьезно он спросил:

— А вам хотелось бы каким-нибудь образом помочь этим еще не родившимся детям?

— Разумеется. Но разве я смогу?

Он закрыл досье с таким видом, словно принял окончательное решение.

— Хотите пойти на войну против наркобизнеса?

Хитрая улыбка, саркастический ответ:

— Эта война уже поиграна.

— Фиона… настоящая война только начинается.

Они проговорили еще три часа. А когда закончили, он был убежден в том, что сделал правильный выбор. У нее было (или отсутствовало, это как посмотреть) все необходимое: она не была замужем и у нее не было дорогого ее сердцу друга.

Посмотрев на Верзилу Паули, она кротко спросила:

— Ну, с чего начнем?

Бурке улыбнулся:

— С каникул.


Первый заместитель начальника полиции Фрэнк Нэйджел посыпал противогрибковым порошком розы у себя на заднем дворе в Маспете, Куинс, когда возле его дома остановилась машина Верзилы Паули. Из отдела по борьбе с наркотиками первому заместителю позвонили домой, как только Фиона Ли вышла из кабинета на пятом этаже в западном крыле здания Академии. Бурке извинился, что ему приходится тревожить комиссара в выходной, и сказал:

— Мне необходимо, начальник, увидеться с вами немедленно.

Первый заместитель начальника полиции ведет оперативную работу и отвечает за менее значительные текущие организационные вопросы. Но одной из его нигде не зафиксированных обязанностей является надзор за всей разведывательной и контрразведывательной деятельностью, осуществляемой в рамках департамента полиции.

Нэйджел прослужил сорок лет и уже был готов в шестьдесят два удалиться на пенсию, когда начальник полиции внезапно попросил его занять вакантный пост своего первого заместителя.

На бледном лице Нэйджела уже пестрели бурые пятна, говорящие о старости, а его маленькие зеленые глазки были посажены слишком близко друг к другу. Он был в штанах цвета хаки, заляпанных краской и смазочным маслом, домашних шлепанцах и поношенной рубашке для игры в поло команды 79-го округа со спортивным амплуа «четвертый дом», прописанным спереди, во всю ширину груди.

Шагая по лужайке, Бурке издали поздоровался:

— Добрый день, комиссар.

Нэйджел отставил в сторонку распылитель и встал руки в боки, глядя на приближающегося визитера.

Верзила Паули начал было говорить что-то, Нэйджел сразу же остановил его, поднеся палец ко рту. Он подошел к газонокосилке и включил ее. Мотор затарахтел, а Нэйджел поворотом рукоятки все наращивал обороты, пока шум не превратился в громкий равномерный рев. Подойдя с газонокосилкой к тому месту, где стоял Бурке, Нэйджел пояснил:

— В наши дни нельзя ни при каких обстоятельствах проявлять малейшую непредусмотрительность, утрачивать бдительность. Особенно имея в виду все эти умопомрачительные штучки, которые имеются на вооружении у противника.

Бурке окинул взглядом безмятежный пейзаж и вздохнул не без грусти.

— Так в чем дело? — спросил комиссар, подойдя вплотную к своему начальнику и продолжая одной рукой управляться с газонокосилкой.

— В Академии три недели назад состоялся новый набор. Сколько проходит времени, прежде чем во все городские службы поступят списки новобранцев?

Нэйджел пристально посмотрел на посетителя:

— Месяц примерно. Плюс-минус неделя.

— А отдел кадров оповещает об этом все соответствующие службы?

— Именно так. Бумаги пересылаются в отдел кадров муниципалитета, в страховые компании, в городской архив и в службу здравоохранения.

— А когда отдается приказ о зачислении слушателей Академии?

Нэйджел с откровенным нетерпением посмотрел на Бурке; ему надо было поскорее управиться с розами, потому что вечером он с женой идет в гости.

— Приказ отдается после того, как будут завершены все необходимые формальности. Мы датируем его задним числом, чтобы он соответствовал фактической дате назначения на должность или, как в данном случае, зачислению в Академию. — Он улыбнулся Верзиле Паули. — Судя по всему, мой друг, вы наших бумаг просто не читаете, верно?

— Не читаю с тех пор, как меня произвели в сержанты. Но до той поры я тщательнейшим образом изучал все подобные приказы, обращая особое внимание на те случаи, когда открывалась сержантская вакансия. Умер кто-нибудь, погиб, ушел в отставку или получил повышение — это не имело для меня значения.

— Что ж, тогда мы все рьяно «охотились за талантами». — Он запустил газонокосилку еще громче. — А к чему все эти вопросы, Паули?

— Я хочу сделать из одного новобранца внедренного агента, и мне не хотелось бы оставлять за ним бюрократический хвост.

— А как насчет жалованья и медицинского страхования?

— Относительно жалованья, у нас есть фонд наличных средств. А насчет медицины, попрошу какую-нибудь из дружественных полиции гигантских корпораций включить это имя в свой фонд страхования.

Нэйджел бросил взгляд на свежую траву и задумчиво подергал себя за мочку уха.

— И вы хотите, чтобы от этого человека не осталось никаких следов.

— В точности так. Включая отпечатки пальцев в нашей картотеке, а также в Вашингтоне и в Олбани.

Нэйджел внезапно насупился:

— Должно быть, речь идет о важном деле.

— Леви и Дилео.

Нэйджел положил руку ему на плечо.

— Я лично начал с этой истории свой понедельник. И обо всем позаботился.

— Благодарю вас.

Верзила Паули достал авторучку и одну из визиток на фальшивое имя, которые всегда носил при себе, и написал на обороте визитки имя и номер социального страхования Фионы Ли.

Первый заместитель взял карточку и сунул ее в карман брюк, даже не поинтересовавшись именем агента. Верзила Паули потянулся к ручке газонокосилки, еще прибавил оборотов и спросил:

— А кто руководит глубоко внедренными агентами?

На лице у первого заместителя появилось и вовсе уж озадаченное выражение.

— Честное слово, не знаю. Я даже не уверен в том, что у нас таковые имеются.

— Что ж, приятного вам уик-энда, комиссар.

Верзила Паули зашагал прочь по хорошо ухоженному газону, мрачно думая: «Служба превратила нас всех в лжецов».


Сгущающиеся тучи плыли над грядой гор Блю-Ридж ближе к вечеру в воскресенье, когда «Цессна-101» зашла на посадку на частной полосе в восьмидесяти милях к западу от Шарлотсвилла, штат Вирджиния.

Единственным пассажиром на борту была Фиона Ли. Она села в самолет на Морском вокзале аэропорта имени Кеннеди в начале второго. Глядя в иллюминатор на бесконечную панораму то высоких, то низких гор, Фиона с улыбкой вспоминала скандал, который она закатила, по согласованию с Бюро, сержанту Нири. Вышло все просто замечательно. Во второй половине дня в субботу она облачилась в гимнастическое трико и вышла на тренировку в зал. Как и было обговорено заранее, Нири упрекнул ее в том, что она не надела лифчика, и приказал немедленно отправляться домой, чтобы переодеться. Кроме того, на нее было наложено дисциплинарное взыскание за явку на занятия в неуставном виде. Весь класс замер, когда Фиона вдруг отказалась подчиниться приказу. Она, дескать, считает, что такая мелочь, как отсутствие или наличие лифчика, не имеет никакого значения. Они с сержантом сразу же принялись орать друг на друга. Ее отправили к дежурному офицеру, который предложил ей на выбор или подать прошение об увольнении, или быть уволенной за грубое нарушение дисциплины. Она послала их всех подальше, подписала прошение об увольнении и бросилась на улицу, напоследок оскорбив обоих офицеров непристойным жестом.

Самолет побежал по полосе. Пилот вырулил к уже дожидающемуся джипу, возле которого стоял стройный коротко стриженный седой человек с мужественным лицом и с густой сетью морщинок вокруг глаз. Стоял он прислонясь к ограде и скрестив руки на груди. Во всем его облике было нечто юношеское, хотя Фиона сразу же подумала, что ему, должно быть, чуть за пятьдесят. На нем были джинсы, ковбойские сапоги, а на гладкой рубашке блестела серебряная застежка шнурка, какие носят вместо галстука.

Винт самолета замер. Фиона открыла дверцу и спустилась по лесенке, опасливо сторонясь участков крыла, на которых было написано «Не ступать». Из глубины самолета ей подали чемодан. Она пробормотала: «Спасибо» — и на мгновение обернулась, чтобы полюбоваться великолепным зрелищем горных вершин в предзакатный час. Жадно глотнув хрустально-чистого воздуха, она поняла, что здесь довольно прохладно, и ощутила звуки и запахи сельской глуши. До нее донесся шум приближающихся шагов, и она заметила его краешком глаза. А потом повернулась.

— Привет! Меня зовут Тед Порджес, — сказал стройный мужчина, которого чуть раньше она видела стоящим у джипа. Принимая у нее чемодан, он быстро сказал: — А вы Мэри Бет…

— Нет, меня зовут…

Он резко прервал ее:

— Мэри Бет. До тех пор, пока вы будете здесь, ваше имя Мэри Бет.

— А это и есть горы Блю-Ридж? — спросила она, когда он уже повернулся и пошел в сторону джипа.

Он не ответил на ее вопрос, оставив ее на дорожке в состоянии растерянности и обиды. Стоит выйти из самолета, и сразу же наталкиваешься черт знает на что, подумала она и поплелась следом.

Дорога шла вверх на запад, петляя между виргинских холмов.

— Красивые места, — сказала Фиона, стараясь разбить стеклянную скорлупу, которой отгородился от нее Порджес.

— Да, — ответил он не отрывая глаз от дороги. — Через несколько минут мы приедем в гасиенду. И когда вы устроитесь, мы побеседуем.

Гасиенда оказалась несколько хаотическим комплексом одноэтажных фермерских домов и сараев, со всех сторон обступивших большой, помещичьего типа дом, из которого открывался вид на долину, поросшую сливовыми деревьями. На ровном участке местности между хозяйским домом и горами было поле для игры в европейский футбол.

В отличие от учебной базы в Квантико, штат Вирджиния, где хозяйничало Бюро, гасиенда представляла собой секретный тренировочный лагерь Ведомства генерального прокурора и ЦРУ, используемый для подготовки внедряемых в преступную среду агентов, а также для тренировки специального отряда «Дельта», получившего за свои труды малоприятное на слух прозвище «мусорщики».

Квартира, отведенная Фионе, находилась в задней части здания. Она была большая и комфортабельная, и благодаря окну во всю стену от пола до потолка отсюда открывался замечательный вид. Проверив ванную и шкафы, Фиона плюхнулась на королевских размеров ложе и улыбнулась, обнаружив, что оно весьма жесткое. Пройдя в гостиную, она обнаружила там Порджеса: он стоял у печи и сквозь стеклянную стену любовался пейзажем. Повернувшись к ней, он неторопливо произнес:

— Мне даны три недели на вашу подготовку. Срок весьма сжатый.

— Я быстро схватываю, — самоуверенно бросила Фиона.

Она подошла к длинному белому дивану и уселась на него, вовсе не испытывая, как правило, свойственной новичкам робости.

Порджес сел рядом.

— Наркодельцы прозвали США «многополоской», потому что их маршруты протянулись по всей стране, как линии шоссе. — Он подсел к ней поближе. — Чтобы обезопасить себя на этих дорогах, они развили в высшей степени тонкую технику, позволяющую им разоблачать внедренных к ним агентов. Вам придется быть паинькой, просто паинькой, иначе вы окажетесь просто покойницей. — Он сел, закинув ногу на ногу, и принялся рассматривать загорелые и обветренные кисти собственных рук. — Как правило, разоблачив агента, наркодельцы сперва подвергают его пыткам и стараются перевербовать. А если это не получается, убивают. Но когда они обнаруживают, что осведомителем стал кто-нибудь из них самих, изменника ждет медленная и мучительная смерть. И прежде чем заняться таким осведомителем, они уничтожают всю его семью, даже домашних животных. Многие полагают, что такая жестокость проявляется в назидание и в острастку потенциальным изменникам. Но существует и другая, куда более важная, причина, по которой они уничтожают семейство предателя. Может, вы сами подскажете мне, какая именно?

Она тоже закинула ногу на ногу, принялась болтать туфлей, от избытка напряжения на лбу у нее появились морщинки. Наконец она посмотрела на Порджеса:

— Не хотят оставлять никого, кто оказался бы в состоянии отомстить им спустя много лет.

— И о чем это свидетельствует применительно к нашим наркобаронам?

— Им хочется еще пожить на свете.

— Вы только что выдержали первый экзамен. — На лице у Порджеса заиграла неуверенная улыбка. Он повернулся к окну: с гор уже надвигались сумерки. — До ужина осталось еще немного времени, почему бы мне пока не ознакомить вас с правилами здешнего распорядка?


Через три дня, утром, без нескольких минут девять, капитан Дэйв Кац, начальник отдела по борьбе с наркотиками, вошел в кабинет своего шефа на девятом этаже нью-йоркской штаб-квартиры и передал Бурке конверт с пометкой «В собственные руки».

Верзила Паули отхлебнул утреннего кофе, отодвинул чашку в сторону, достал из верхнего ящика стола складной нож и вскрыл конверт. Письмо было от его племянницы Фионы, только что поступившей в университет. Она писала ему, что ей нравятся занятия в летней школе и что она старается вовсю.

Вложив письмо в конверт, генеральный инспектор Бурке встал, включил распылитель и бросил в прорезь конверт, который тут же превратился в рычащей машинке в ничто. Вернувшись на место, он спросил у своего заместителя:

— Что-нибудь новое относительно возможной утечки?

— Я покопался в связях и знакомствах всех наших сотрудников, но выявил всего лишь две любовные интрижки в стенах Бюро.

— Никто не разъезжает на итальянской спортивной машине?

— Как и все добропорядочные полицейские, все наши сотрудники в долгах как в шелках. Никаких любовных треугольников, ни одной гомосексуальной связи — словом, материала для шантажа я не обнаружил. Просто не могу поверить, что утечка возможна из нашего заведения.

Обхватив чашку обеими руками, Верзила Паули как бы невзначай поинтересовался:

— А что тебе известно о глубоко внедренных агентах в рамках нашего Бюро?

Кац был удивлен, да и не скрывал этого.

— Только слухи. Судя по всему, начальником на ними является Бандюга Джой. Выплачивает им жалованье и обеспечивает медицинское страхование в дружественных Бюро корпорациях и организациях. А также — в дружественных Ведомству генерального прокурора.

На лице у Бурке появилось озабоченное выражение.

— А о наших собственных агентах не осталось никаких следов в документах?

— Ни в коем случае! Данные на всех уничтожены, документы приведены в соответствие с «легендой» каждого. Включая телефонный справочник.

— Я все время ломаю себе голову над тем, каким образом наркодельцы вычисляют наших агентов.

— Я тоже. — Кац внезапно оживился. — Да, кстати. Для разнообразия хорошая новость. Ллойдсово судно из медельинского картеля прибывает на Сэнди-Хук через пару дней. Оно отправилось из Кубы четыре дня назад, на борту многокилограммовый груз кокаина и какая-то малость героина для нашего Восточного побережья. Группа захвата возьмет их на месте первой же передачи.

— А откуда эта информация?

— Субагент из Ведомства генерального прокурора передал из Мексики. — Мрачная усмешка появилась на лице Каца. — А «мулом», который должен принять груз, будет Роберто Барриос.

— Худой?

— Он самый. Тайный осведомитель по кличке Кекс пасет его уже целую неделю. Груз он собирается принять на борту арендованной им круизной яхты. Речь идет, как минимум, о трехстах килограммах. И как только Барриос перекинет мостик между двумя судами, в дело вступит группа захвата. И Худому ничего не останется, как либо расколоться, либо до конца дней заниматься зарядкой в камере девять футов на двенадцать.


Роберто Барриос вылез из постели и пошлепал в ванную. Отлив, он встал на весы и, нахмурившись, понял, что набрал два лишних фунта. Он тут же решил отправиться домой и позаниматься на велотренажере. Эти чертовы фунты он наверняка набрал прошлой ночью.

Вернувшись в спальню, он стал одеваться. Застегивая ворот рубашки, бросил взгляд на лицо спящей женщины. «Какая жалость! Слишком много ты задавала вопросов по поводу моего бизнеса, и это пагубно сказалось на тебе, любимая», — подумал он, доставая из кармана пакетик кокаина и кладя его на ночной столик. Нежно смахнув сбившуюся на лоб женщины прядку волос, он наклонился и поцеловал ее в губы.

Ее глаза тут же широко распахнулись. Потянувшись, она спросила:

— Который час?

— Начало одиннадцатого.

— И ты уже уходишь? Куда это ты так торопишься? — игриво воскликнула она, призывно взметнув к нему руки.

Это была крупная блондинка с грязноватыми гладкими волосами, серыми глазами и небольшими, но изящными грудками.

— Дела, дорогая. Мне самому не хочется.

Она надулась и обиженно спросила:

— Но вечером мы увидимся?

— Ну разумеется. Почему бы нам не поужинать?

— Вот это мне нравится! — Шлепнувшись на спину, она смотрела, как Барриос зашнуровывает башмаки. — Замечательная была ночка в этом клубе. Спасибо, что познакомил меня с Алехандро. Этот парень и впрямь что-то особенное!

— Хрен он собачий, вот кто.

От удивления она снова села:

— Что ты имеешь в виду? Мне казалось, что он твой друг.

— Нет, детка, ничего подобного. Он друг Чи-Чи — и если ты потрахаешься с ним, тебя убьют. — Похлопав по пакету с кокаином, он произнес несколько более дружественным тоном: — Тут для тебя маленький подарочек.

Она округлила губы как для поцелуя.

— О!.. Благодарю тебя, Роберто.

Позже тем же утром Кекс встанет и сварит себе кофе. Сидя за кухонным столом, она высыпет кокаин из пакетика на лист бумаги и с помощью бритвенного лезвия выложит порошок в узенький холмик. Поднеся порошок к лицу, она зажмет пальцем одну ноздрю и всосет другой всю порцию в глубь своего молодого прекрасного тела. И через шесть минут после этого сердце субагента по кличке Кекс остановится. Навсегда.

Специально изобретенную им смертельную смесь кокаина и героина Барриос называл «прощальным поцелуем».


Алехандро и Сивер давным-давно разработали сложную систему взаимного оповещения о необходимости встречи. Они выучили на память перечень явок, каждая из которых была привязана к определенному дню недели. Если Сиверу надо было повидаться с Алехандро, он звонил ему домой и просил к телефону некоего Фрэнка. Это означало, что встретиться им надлежит в тот же день, ровно в час.

А если Алехандро надо было повидаться с Сивером, то он звонил в местное отделение Бюро и, представившись кодовым именем Чилиец, называл время суток и день недели. Названный им день содержал для Сивера информацию и о месте встречи.

Сегодня утром Алехандро позвонили, ошибясь номером, и позвали к телефону Фрэнка. Алехандро еще спал, поэтому, после звонка, он выловил из корзины старый шлепанец и запустил его под кровать.

На широких ступенях у входа в Музей изящных искусств «Метрополитен» было полно народу. Здесь отдыхали, перекусывали, глазели на Пятую авеню. В воздухе пахло весной, небо было безоблачно синим.

Алехандро пришел в музей и проследовал в Оружейную палату — большой зал, наполненный богато изукрашенными мечами, шлемами и щитами. Были здесь и фигуры всадников в полных доспехах, и панцири рыцарей «Круглого стола» под родовыми стягами. Не торопясь он осматривал экспонаты и словно бы невзначай приближался к величественным и мастерски исполненным парадным доспехам короля Генриха II; однако же время от времени он оглядывался по сторонам, проверяя, нет ли за ним слежки. Осмотрев доспехи и так и не заметив ничего подозрительного, он покинул Оружейную палату, прошел через ротонду, вышел из здания и застыл у входа.

Яркий послеполуденный свет летнего солнца заливал всю авеню и озарял широкие ступени у входа в музей, тогда как само огромное здание отбрасывало густую тень на несколько верхних ступеней.

В самом начале второго такси, принадлежащее, судя по эмблеме на крыше, крупной компании, выехало с запада по Пятой авеню и подъехало к самому въезду в музей.

Алехандро сел на заднее сиденье и бросил водителю:

— Угол Третьей и Четырнадцатой.

Энди Сивер потянулся к щитку управления и включил счетчик. Следя за встречным движением, он влился в один из рядов, после чего произнес:

— Тайный осведомитель, который подвел Леви и Дилео к сети «Клеопатра», публично казнен в пятницу. Его задушила анаконда на подмостках кинотеатра, в котором собираются преступники.

Алехандро откинулся на сиденье.

— Имеющий очи да увидит.

— У отдела по борьбе с наркотиками есть трое внедренных агентов, задействованных в этом кинотеатре. Они докладывают, что руководил экзекуцией высокий хорошо одетый мужчина с седой прядкой в волосах. Он рябой.

— Вот как?

— Вот так. После расправы над Дилео и Леви Верзила Паули велел тщательно опросить всех «духов», задействованных в отеле «Савой». И никто ничего не заметил. Если не считать двух агентов женского пола, наблюдавших за вестибюлем. А они запомнили высокого, красивого, хотя и рябого, хорошо одетого господина с седой прядкой. Он спустился на лифте и вышел из гостиницы, как раз, очевидно, направляясь на экзекуцию.

Алехандро подался вперед:

— А что еще они рассказали об этом парне?

— Больше ничего.

— А вы попробовали сличить это описание с тем, что имеется у нас в картотеке?

— Разумеется. Но результат нулевой. — Он затормозил у светофора на Шестьдесят седьмой. — У нас есть информация, согласно которой Ллойдс из медельинского картеля в ближайшее время доставит партию товара на Восточное побережье, а принять товар должен Роберто Барриос, тот же самый «мул», который был задействован в отеле «Савой».

— А кто этот Барриос — «мул», дистрибьютор или самостоятельно действует?

Сивер, мрачно выругавшись, чудом избежал наезда на наглого пешехода.

— Барриос и Седая Прядь могут оказаться свободными гангстерами, нанятыми Клеопатрой на одно-два конкретных дела.

— Все большие парни, задействованные в наркобизнесе, придают огромное значение «фамильной чести». Для решения важных задач они используют только членов «семьи». Запомни, истинная царица требует верности от своих подданных и придворных.

Вспыхнул зеленый свет.

— Высадку ждут не дождутся группы захвата из Бюро и из Ведомства генерального прокурора, — сказал Сивер. — Они хотят захватить Барриоса и заставить его расколоться. — Он бросил взгляд в зеркало заднего обзора. — Как бы ты это провернул?

— Думаю, мы с Барриосом станем самыми настоящими амигос.

Глава 8

Алехандро расплатился с Сивером по счетчику и вышел из машины на Юнион-сквер-парк. «Находясь на людях, неизменно веди себя как все вокруг» — таково было одно из священных правил, внушенных ему на гасиенде. Порджес без устали напоминал ему историю внедренного агента из Ведомства генерального прокурора, который несколько лет назад был разоблачен в Чикаго, потому что один мафиози увидел, как он вышел из такси и отправился прочь, не расплатившись.

Погрузившись в размышления, он шагнул в толпу. В северной части парка в тот день проходила сельская ярмарка, и там можно купить свежих лепешек и бобов. Ему захотелось съесть чего-нибудь родного — мексиканского. Да и думалось ему лучше, когда он жевал нечто в этом роде.

В ходе разговора с Сивером они решили предупредить Барриоса о том, что Ведомство генерального прокурора «пасет» медельинское судно. Они прикинули, что срыв второстепенной операции против наркобаронов — не слишком большая плата за то, чтобы Алехандро сумел оказать услугу единственному уже выявленному фигуранту по делу Клеопатры. Проблема, с которой столкнулся сейчас Алехандро, заключалась в том, как объяснить появление у него информации такого рода, равно как и в том, каким именно образом предупредить Барриоса.

Он вроде бы бесцельно бродил по парку. Выставка флагов федеральных штатов была обнесена оградой, чтобы избежать возможного осквернения. Высоким забором была теперь обнесена и детская площадка, вся территория которой еще совсем недавно была буквально усеяна использованными иглами. Скамейками прочно завладели бродяги, все личное имущество которых состояло из украденной в магазине тележки на колесах, в которой хранились все их пожитки. Школьницы из Академии Святой Девы, в ослепительно чистых белых блузках и клетчатых черно-серых юбках, потупив взгляд и ускорив шаг, проходили мимо торговца наркотиками, «пост» которого находился у южного входа со стороны Парк-авеню. Вдогонку он поддразнивал их:

— Эй, девахи, угощаю вас бесплатно, узнаете, как оно вкусно!

Алехандро посмотрел на часы: десять минут третьего. В три ему предстояло репетировать с оркестром новые песни. Пройдя мимо торговца наркотиками, он поглядел через Четырнадцатую улицу на железобетонный каркас строящегося небоскреба. Точнее, уже не строящегося — как и многие другие, это строительство было заморожено ввиду депрессии.

Придя на сельскую ярмарку, Алехандро увидел человека, сгружающего с машины ящики с фруктами. Это был коротышка с широким лицом и чересчур толстыми губами, что выдавало в нем уроженца суровых гор Гверреро. Подойдя к нему, Алехандро сказал по-испански:

— Далеко же ты забрался, дружище. Как дела на родине?

Взвалив на плечо ящик винограда, мексиканец ответил:

— Там я был мужиком, и здесь я мужик. Всего-то и делов.

— Но здесь-то ты зарабатываешь кучу денег.

— Что здесь заработаешь, то здесь же и спустишь, — ответил грузчик и пошел со своей ношей прочь.

Алехандро на мгновение задумался, а затем отправился к автолавке и заказал ленч. Лакомясь горячей лепешкой, он невольно подслушал разговор двух испанок, стоящих всего в нескольких футах от него. Они пили кофе из пластиковых стаканчиков. Одна из них жаловалась на то, что муж ей, судя по всему, изменяет, потому что с недавних пор у него каждый вечер появляются какие-то дела вне дома. Придвинувшись к подружке поближе, она вполголоса добавила: «Даже приставать ко мне перестал». Подружка посоветовала ей порыться у него в карманах и прежде всего поинтересоваться кредитной карточкой а также спичечными коробками, на которых порой записывают чей-нибудь телефон.

Алехандро съел лепешку и бросил бумажное блюдце в пластиковое ведро для мусора и покинул ярмарку. Выйдя на Семьдесят седьмую, он обнаружил, что в районе Южной Парк-авеню образовалась пробка. Грохот работающих вхолостую моторов вливался в общегородской шум. Он поглядел через дорогу на явно покинутое красивое пятиэтажное здание с изящной чугунной оградой. Сиротливо вертелся на крыше флюгер. Выцветшую вывеску у входа ему удалось почитать не без труда: «Американская компания: шторы и ковры». «Гиблое дело в гибнувшем городе», — подумал он и решил отправиться в клуб пешком.

По всему «Энвироману» разносился едкий запах моющих и дезинфицирующих средств.

Было три часа, клуб только-только начинал оживать. Подвезли и разгружали под бдительным оком приказчика еду и напитки. Двое уборщиков мыли, драили, натирали. На подмостках Алехандро репетировал бахату — мелодию, популярную во всем испаноговорящем мире. Оркестр, состоящий из гитариста и двух барабанщиков, отбивал ритм, а трубач выводил мелодию. Алехандро стоял рядом с музыкантом, играющим на конге; он напевал, заменяя текст бессмысленным «па-па-па». Его губы слегка подрагивали в такт заводному ритму бахаты. Затем он спел песню уже со словами. Речь в ней шла о том, как хорошо заниматься любовью в тропическом климате. Пропев песню, аранжированную им под собственный стиль исполнения, он услышал окликнувший его знакомый голос. Обернувшись, он увидел Йошуа Будофски, своего импресарио.

Высокий симпатичный мужчина чуть за тридцать, всегда, даже в такую жару, появляющийся на людях в строгих темных костюмах и в галстуках, Будофски взял на себя заботы об артистической карьере Алехандро полтора года назад по просьбе Чи-Чи Моралеса.

— Великолепный текст.

— Рад, что тебе он понравился.

Алехандро сел на край рампы, свесил ноги и принялся болтать ими.

— Как мне хотелось бы, чтобы ты наконец осознал, что живешь в XX веке, и приобрел автоответчик. Тебя никогда не бывает дома, и когда возникает необходимость с тобой связаться, тебя приходится просто выслеживать.

Алехандро пренебрежительно отмахнулся:

— Терпеть не могу технические штуковины. А в чем дело?

— Я показал твою видеокассету Полю Бельмонту с кабельного, и ты ему понравился. Очень понравился.

— Ну и когда прикажешь подписывать контракт?

— Бельмонту понравился твой стиль, твой голос, то, как ты овладеваешь аудиторией.

— Ближе к делу, Йош.

Будофски недоуменно потупился:

— Проблема в том, что он не знает, как тебя подать. Говорит, что ты слишком уж латиноамериканец. Твоя музыка привела бы в экстаз жителей карибских архипелагов и южноамериканцев, но в Штатах, говорит он, у тебя нет шансов. Он предлагает тебе кардинальным образом изменить имидж.

— Вот как? И как это, на его взгляд, должно выглядеть? В ковбойском духе?

— Нет, скорее эдакий космополитический стиль. Урбанистический и слегка загадочный. Так он утверждает. Мы поменяем тебе имидж, запишем еще одну кассету и снова постучимся к Бельмонту.

— Йош, послушай, мой стиль таков, каков я. Я и мой стиль неразделимы.

«Я, — невольно подумал он. — А кто я такой на самом деле? Мне это не известно. Ирландец? Мексиканец? Индеец племени тараскан? Певец? Секретный агент?»

— Крупные телекомпании на корню скупили всех латиноамериканских звезд и потратили целые состояния, пытаясь внедрить их на североамериканский рынок. И потерпели полное фиаско.

— А как же Хулио?

— Не забывай, что он европеец. И он в равной мере нравится и мужчинам, и женщинам.

Алехандро устало покачал головой:

— Даже не знаю, что тебе ответить, Йош. Тебе придется смириться с моим нынешним обликом.

— Мы изменим тебя совсем чуть-чуть. Может быть, наймем какого-нибудь психолога, чтобы он помог сделать из тебя другого человека, смешав старое с новым.

— Мне надо подумать.

— Я разыщу тебя через пару дней.

Проводив взглядом своего импресарио, Алехандро подумал, как бы удивился Йошуа, узнай он о его двойной жизни. Он встал, посмотрел на оркестрантов, скомандовал:

— Продолжили.


Магазин автозапчастей Лопеса, расположенный на северной стороне Сто девяностой улицы, возле поворота на Манхэттен-авеню, находился в одном из домов, предназначенных исключительно для бедноты. В большей части зданий этого квартала были заколочены и окна, и двери. Но на этой нищей улице имелись тем не менее три ювелирных магазина, четыре бутика и два туристических агентства. Все эти заведения служили ширмами для отмывания наркоденег. Миллионы наркодолларов поступали сюда грязными, а выходили отсюда чистехонькими.

На задворках автомагазина находилась площадка, заваленная грудами старых покрышек. Она была обнесена забором, но ни высоковольтной проволоки, ни свирепых сторожевых псов здесь не было. Да и зачем: ведь каждый наркоман, вор и торговец из здешних мест знал, что магазин запчастей Лопеса на самом деле принадлежит Чи-Чи Моралесу.

Четверо мужчин играли в домино, сидя за столом у входа в магазин, когда сюда подъехало такси и из него вылез Алехандро. Чи-Чи Моралес бегло взглянул на него и снова углубился в игру.

Летние сумерки еще не опустились. У сорванного пожарного крана в клубах пены резвились ребятишки. Через дорогу, в Морнингсайд-парке, в траве лежал бродяга с пустой бутылкой из-под выпивки в руках. Глаза его были, казалось бы, закрыты. Не шевеля губами, он произнес в микрофон, спрятанный в рукаве:

— Засек мужика, только что вылезшего из такси.

Алехандро подошел к столу и стал наблюдать за игрой. Чи-Чи уже вышел. Игра закончилась, Чи-Чи встал и пошел в глубь двора. Алехандро последовал за ним. Чи-Чи проходил между грудами покрышек.

В центре площадки четыре аккуратные груды покрышек были сложены так, что между ними образовывался своего рода вулканизированный туннель. Чи-Чи протиснулся в глубь туннеля, заканчивавшегося тупиком. У него над головой порхала парочка голубей.

С трудом протиснувшись в святая святых, Алехандро сказал:

— Нравится мне этот офис. Кто же это до такого додумался?

— Такая штука не пропускает ни лазерного луча, ни радиоволн. Ни всякой прочей дряни, которую они используют в борьбе против меня, амиго. — Пристально поглядев на гостя, Моралес поинтересовался: — А тебя-то сюда что привело?

Алехандро заговорил вполголоса, заговорщическим тоном:

— Несколько дней назад твой компадре Роберто Барриос познакомил меня со своей последней блондинкой. Она была в полном улете. Он отправился отлить, а она начала травить что-то насчет большой партии товара, которую должен принять в море Барриос. Вот я и подумал: если этой прошмандовке такое известно — то кому ж оно не известно? — Алехандро понимал, что идет на риск, закладывая подругу Барриоса, и, возможно, подвергает ее смертельной опасности, но он рассчитывал на то, что Сиверу удастся успеть вытащить ее из дела. А уже сказанного им было более чем достаточно, чтобы параноидальная подозрительность Чи-Чи доделала остальное. Неписаный закон гласит: никогда не говори о делах с посторонними, особенно если ты их пользуешь в постели.

На лице у Чи-Чи появилось типичное для индейцев выражение мнимого бесстрастия. Мол, все вижу, но ничего не говорю. А когда он наконец заговорил, его голос звучал спокойно и даже безучастно:

— А почему ты мне об этом докладываешь?

— Потому что я твой друг и мне не хотелось бы, чтобы у тебя возникли сложности.

— Я передам твои сведения. Слишком скверно, когда приходится терять груз, доставленный морем.

— Что ты имеешь в виду? — Алехандро, напротив, был не в силах скрыть удивления.

— Я имею в виду, — рявкнул Чи-Чи, — что эта дамочка не с одним тобой язык распустила. Уж мне-то это известно.

Алехандро смахнул с плеча у Моралеса голубиный пух и посмотрел на воркующих у них над головами голубей.

— Так дело не делается.

Рот Моралеса напрягся.

— А откуда вообще этот внезапный интерес к моим делам?

Алехандро заранее заготовил ответ и на это:

— Сегодня днем ко мне заезжал импресарио. Судя по всему, в серьезных фирмах считают, что я талантлив, но уж больно по-латиноамерикански выгляжу. От меня требуют, чтобы я поменял стиль.

— А контракт они при этом гарантируют?

— Черта с два они гарантируют. Так, туманные обещания. Я начинаю догадываться, что мне всю жизнь придется петь в ночных притонах. Мне тридцать два, а денег на покупку дома для матери и сестры я так и не наскреб. А если так пойдет и дальше, то не наскребу и впредь.

Чи-Чи уперся головой в вулканизированную стенку туннеля. Он поглядел в небо, поглядел на воркующих голубков.

— И поэтому ты решил связаться на какое-то время с нами, провернуть парочку операций и обеспечить себя до конца своих дней?

Алехандро улыбнулся:

— Нечто в этом роде.

Чи-Чи пристально поглядел ему в глаза:

— Знавал я парней, которые приходили к нам на парочку операций, лишь бы намолотить деньжат — и сразу в кусты. Но, попав к нам, они оставались навсегда. И знаешь, почему? Потому что когда дорвешься до денег, то хочется их все больше и больше.

— Это не мой случай.

— Надеюсь. — Чи-Чи начал выбираться из туннеля. — Но порой мне кажется, что живым из нашего бизнеса не удается выйти никому.


Известняковое здание парковой администрации на краю Морнингсайд-парка было снабжено гаражом, дверь которого выходила на магазин запчастей Лопеса. Голуби, ворковавшие над головой у Чи-Чи, перелетели в переносную голубятню на плоской крыше гаража. Детектив-инструктор взял их по очереди в руки и извлек из оперения миниатюрные передатчики.

На чердаке двое детективов из Управления разведки, отдел по борьбе с наркотиками, установили постоянный пост слежения с соответствующим оборудованием. Здесь на треноге стояла телекамера с прибором ночного видения и с телескопическим объективом. Она была выведена в вентиляционное отверстие и нацелена на магазин Лопеса. Детектив, работавший сейчас с камерой, фокусировал ее на фигурах Чи-Чи и его неидентифицированного гостя, выходящих с заднего двора.

В другом конце чердака второй детектив сидел перед переносной консолью. Заключенная в консоль числовая система анализа и идентификации голосов была подключена к передатчикам, спрятанным в оперении голубей. Эта система одновременно записывала весь разговор между объектами слежки и, опираясь на электронную память, производила поисковый анализ голоса — в данном случае, голоса Алехандро.

Лейтенант Сал Элиа, начальник поста слежения, разглядывал выходящую с заднего двора парочку в обыкновенный бинокль.

— Снимок и голос этого парня надо немедленно переправить в Управление.


Позже тем же вечером, потягивая кофе, человек с седой прядью бросил пристальный взгляд на своего собеседника.

— Когда-нибудь, Роберто, ты подорвешься на траханье, как на мине.

Барриос весело рассмеялся:

— Я ведь насчет траха разборчив. Про СПИД слыхать доводилось? — Он взял чашку, стараясь не дать понять, как он испуган. Он сидел дома, когда ему позвонили и хорошо знакомый голос отдал приказ: «Встретимся у „Биллингса“. Немедленно». Это было название одного из самых дорогих ресторанов на Коламбус-авеню.

Человеком с седой прядью был Гектор Писсаро, хорошо одетый отставной офицер боливийской армии лет около шестидесяти. У него были большие холодные глаза, и он был рябым. Поднеся чашку к губам, Писсаро сказал:

— Твоя последняя подружка донюхалась до смерти нынче утром. Ты что, подложил ей один из своих «гостинцев»?

Барриос попытался изобразить изумление.

— Вы уверены?

— Люди поговаривают, Роберто. К тому же я прикармливаю служащих морга.

Барриос почувствовал, как на лбу у него выступила испарина.

— Гектор, я не путаюсь с наркоманками.

— Они представляют собой категорию риска, и люди, которые с ними спят, тоже представляют собой категорию риска.

— Гектор…

Писсаро, предостерегающе подняв палец, заставил его замолчать.

— А некоторые еще бахвалятся перед бабами. Так им кончать приятнее. Но в нашем деле это означает верную смерть.

— Гектор, я клянусь…

Глаза Писсаро были суровы и холодны, как две пули.

— Кончай с этой хреновиной и выслушай меня. Произошла утечка. В Ведомстве генерального прокурора знают о партии, прибывающей морем.

— Вы уверены?

— Или ты позабыл, что я возглавляю разведку? Я посылал людей туда, где пришвартована твоя шхуна. По чистой случайности, там сейчас полно гринго — и у всех башмаки на резиновом ходу. — Он отвел взгляд от собеседника. — Судя по всему, они замышляют захватить тебя, Роберто и завербовать.

Барриос, перегнувшись через стол, поклялся:

— Да никогда в жизни я не расколюсь.

Пот капал у него теперь с подбородка.

Гектор саркастически усмехнулся:

— Разумеется, не расколешься.

И, внезапно осознав всю тяжесть положения, в котором он оказался, Барриос спросил:

— А кто виноват в утечке?

Гектор неопределенно пожал плечами.

— Откуда мне знать? Если не эта девица… — Внезапно он схватил Барриоса за руку. — Сегодня же ночью отправляйся к Алехандро и переговори с ним. Он утверждает, что хочет на нас работать. Он голоден — и так и рвется в дело. Люди в таком положении порой оказываются… изобретательны и полезны. Посмотри, что он захочет нам предложить. Но будь осторожен: я его еще не проверил.


Трубач выдал заливистые арпеджио, стоило Алехандро выйти на сцену. На середине ее Алехандро замер, обежал глазами в ожидании застывшую публику; его бедра уже покачивались в такт музыке. Раскинув руки, он запел свой шлягер «Квиреме мачо».

Допев до конца и осыпав публику воздушными поцелуями, он поспешил в грим-уборную. Снял пропотевшую рубашку, склонился над заржавленным рукомойником, вымылся. Застегнув ворот свежей сорочки и причесавшись, вышел из грим-уборной.

Чи-Чи царственно восседал на излюбленном месте наверху. Он наблюдал, по обыкновению, за танцами в нижнем зале, когда в дальнем конце балкона взорвался хор возбужденных женских голосов. Оказывается, там как раз появился Алехандро, направлявшийся к Моралесу.

На полпути его остановила огненно-рыжая женщина в черном плотно облегающем фигуру спортивном костюме с множеством металлических «молний». В руке у нее был простой стакан, наполненный какой-то бесцветной жидкостью. Прижавшись к Алехандро и потеревшись о него бедрами, она сказала:

— Хочу с тобой трахнуться.

Он скосил на нее глаза:

— Что ты пьешь?

— Водку.

— Разбавляй ее морковным соком. Тоже напьешься, но, по крайней мере, у тебя будет хорошее зрение.

Он подошел к Чи-Чи, достал из ведерка со льдом бутылку шампанского, плеснул себе в бокал и, улыбнувшись Моралесу, сказал:

— Твое здоровье, амиго!

Чи-Чи кивнул.

Потягивая пенистый напиток, Алехандро осведомился:

— Ну что, придумал для меня работенку?

— Нравится мне, как ты поешь. — Окинув взглядом публику, танцующую под зажигательную латиноамериканскую музыку, Моралес добавил: — У меня работы нет. Но вон у того человека, может, и найдется.

Бокалом он указал на Барриоса, в одиночестве сидящего за столиком возле бара. Тот, не обращая внимания на творящееся вокруг него столпотворение, ел зеленый салат, запивая его содовой.

Алехандро не мог поверить собственным глазам.

— И ты доверяешь ему после того, что я тебе рассказал?

— Мы его проверяем. Ну а пока суд да дело, сходи поговори с ним.

Подойдя к столику Барриоса, Алехандро придвинул себе стул и, не дожидаясь приглашения, сел.

Барриос заговорил, не отрываясь от своего салата:

— Расскажи, как ты услышал о доставке морем.

— Я уже рассказал Чи-Чи.

— А теперь мне.

Говорил он спокойным тоном, что делало всю ситуацию еще более невыносимой.

Алехандро повторил свой рассказ о том, как проболталась подружка Барриоса.

— Бред собачий! Я ничего не говорил этой потаскухе.

— Ну, если ты не хочешь говорить начистоту…

Алехандро пожал плечами и сделал вид, будто собирается уходить.

— Сядь на место, — приказал Худой.

Алехандро сказал:

— Чи-Чи ручается за меня, для тебя этого должно быть достаточно.

— Чи-Чи ни за кого не ручается. — Он принялся водить вилкой по тарелке с салатом-латуком, вычерчивая какой-то узор. — Меня зовут Роберто Барриос. Мне сказали, что тебе хотелось бы поработать с нами. — Он комическим образом выгнул брови. — Но певцы нам не требуются.

Наклонившись к нему, Алехандро произнес:

— Я мог бы гарантировать безопасную доставку этого транспорта в Штаты.

— Гарантировать? Не слишком ли это нагло со стороны парня, зарабатывающего себе на хлеб, тряся жопой в притоне вроде здешнего?

Перегнувшись через стол, Алехандро свалил с тарелки Барриоса остатки салата и пальцем нарисовал в соусе очертания Американского континента.

Используя палец как указку, он начал объяснять:

— Ведомство генерального прокурора держит все ваши маршруты через Анды и по Карибскому морю под спутниковым и радарным слежением. У них есть самолеты систем «АВАКс» и «Хавкей» с радарным обеспечением, накрывающим перевалочные пункты в Мексике и на Кубе. Здесь по всему побережью установлены оборудованные радарами аэростаты для обнаружения низко летящих самолетов и морских транспортных средств. В настоящее время успех в этой войне все еще на вашей стороне, но они стягивают петлю все туже и туже. Большую часть товара вам приходится доставлять в машинах с двойным дном, в специально оборудованных багажниках и в прочих автомобильных тайниках.

Алехандро огляделся по сторонам и понизил голос на время внезапной паузы оркестра.

— Даже в «Нью-Йорк таймс» пишут о том, что Дядя Сэм развил спутниковую технику, позволяющую по испарениям отслеживать машины, в которых перевозят кокаин и опиаты. И как только эта техника будет введена в действие, у вас возникнут серьезные проблемы с транспортировкой. — Он стер ладонью свою импровизированную карту и сказал в заключение: — А я могу переправлять ваше дерьмо куда угодно, причем в любое время.

Барриос пригнулся поближе к столу, сложив руки на груди.

— Для начала объясни, откуда это певец стиля диско столько знает о бизнесе, в котором он не участвует.

— Оглядись по сторонам, Роберто. Все, кто здесь скачет с девками, задействованы в вашем бизнесе. И говорят они исключительно о наркотиках и о бабах.

Барриос, как могло показаться со стороны, заскучал. Он подцепил на вилку салатный лист и принялся водить им из стороны в сторону.

— Но как ты можешь вообще гарантировать что-либо?

Он явно пребывал в недоумении.

— Это мой секрет, пока мы не договоримся о «капусте».

— И сколько это будет?

— Пять процентов от всего, что я провезу.

— Всего-то? — В голосе Барриоса звучало недовольство.

— А что в той партии, о которой проведало Ведомство генерального прокурора?

— Китайский белый порошок и кокаин.

— Героин из «Золотого треугольника». Это дерьмо приходится доставлять через Бирму, Таиланд и Лаос, и все по горам. Вы не можете позволить себе серьезных потерь в таком деле.

— Но пять процентов это слишком много.

Музыка заиграла вновь, и, воспользовавшись этим, Алехандро заговорил громче:

— Килограмм чистого кокаина стоит вам одиннадцать тысяч в Бангкоке. Вы продаете его дистрибьютору в США по цене средней между восьмьюдесятью пятью и ста тысячами двадцатью пятью, а мелкие сбытчики берут его по четверть «лимона». Пять процентов, амиго, при таких масштабах, это сущая мелочь.

Они пристально смотрели друг другу в глаза, из динамиков доносилась оглушительная музыка.

— Два процента, — сказал Барриос.

— Пять.

— Объясни мне, как ты собираешься это провернуть, и мы вернемся к вопросу о цене:

Барриос встал и пошел прочь.

Следя за тем, как он пробирается сквозь толпу и исчезает где-то на подступах к лестнице, ведущей на первый этаж, Алехандро почувствовал, что за ним, в свою очередь, наблюдает Чи-Чи Моралес.

— Ну, как все прошло? — спросил Чи-Чи, когда Алехандро опустился на банкетку рядом с ним.

— Я сказал ему, что гарантирую доставку товара в любую точку на территории США.

Чи-Чи нахмурился:

— Ну-ка, повтори!

Алехандро повторил.

— Ну и как же ты собираешься все это провернуть?

— Еще не знаю.

Явно развеселившись, Чи-Чи покачал головой.

— Сразу видать, что ты из племени тараскан. Прешь вперед, как разъяренный бык, не обращая внимания на преграды. Но Барриос не так-то прост.

Алехандро улыбнулся доверительно.

— Кое-что я придумал, но мне нужно хорошенько обмозговать детали. — Он с любопытством посмотрел на Моралеса. — А ты и Барриос, вы с ним партнеры?

Чи-Чи потянулся за своим бокалом.

— Нет. Мы работаем на разные фирмы.

— Если дело у меня выгорит, я получу приличную долю. Причем товаром, а не деньгами. Ты поможешь мне реализовать его?

— Сперва придумай, как ты все это провернешь, а потом уж потолкуем.

— Я спешу, Чи-Чи. Я не собираюсь до конца своих дней ошиваться в диско-барах. И поверь мне, получу один раз свое — и на этом завяжу.

Чи-Чи, потягивая шампанское, промолчал.


Теплый ночной воздух овевал лицо Алехандро, когда он гнал свой «порше» по береговому парквею.[2] Вдалеке перед ним замерцали грациозные контуры Малого Моста Веррасано, а за мостом — на самом горизонте — уже начинала разгораться заря. Он проехал через весь город за сорок минут, мысленно оттачивая план сокрушения синдиката «Клеопатра». В машине была включена стереосистема, и звучал голос только что ярко вспыхнувшей и, несомненно, одаренной ирландской поп-звезды. Музыка успокаивала Алехандро и помогала ему думать четче. А главное, она не бередила душу, не будила горьких и страшных воспоминаний — и в этом было ее отличие от латиноамериканской музыки.

Машина мчалась по парквею. Алехандро видел большие суда, стоящие на рейде в Грейвсэнд-Бэй. Миновав Бенсонхарст-парк, он бросил взгляд на припаркованные во мраке машины — здесь предавались любви парочки — и вспомнил о женщине, у которой хватило дерзости бросить ему свои трусики и увести его к себе в постель. Сейчас он уже не ощущал ее призывного запаха, да что там, он даже не помнил ее имени — она превратилась в еще одну зыбкую тень, обитающую в замке его одиночества. Он переехал на скоростную магистраль Гоуэнос и всего несколько минут спустя уже мчался по почти заброшенному Бруклинскому туннелю. Выехав из него, он помчался по призрачно-пустынным в этот час улицам банковской столицы мира. Затормозил он у телефонной будки напротив церкви Святой Троицы. Выйдя из машины, он окинул взглядом чернеющий даже во тьме шпиль достопочтенного старинного здания.

В надежде на то, что телефон не окажется сломанным, он разместил над прорезью четвертак, услышал длинный гудок, набрал номер, быстро прикинув в уме, что уже пошла пятница, 24 июня.

Когда на другом конце провода взяли трубку, он сказал:

— Чилиец, тысяча триста.

— Чилиец, тысяча триста, — как эхо откликнулся голос на другом конце провода.


— У тебя нет ощущения, что тебя раскусили? — спросил Сивер.

Они с Алехандро прогуливались возле могилы генерала Гранта. Сивер был явно обескуражен оборотом, который принимали сейчас события.

— Сработает, — невозмутимо ответил Алехандро.

— В ходе нашей последней встречи ты напридумывал массу самых нелепых вещей. И я должен признать, что большинство из них сработало. Но на эту наживку они не клюнут.

— Почему же?

Не без раздражения Сивер ответил:

— Ну во-первых, большая часть этого совершенно противозаконна.

— Конечно, Энди. Мы сдаем властям бандитов, а сами растворяемся во тьме. Благодаря нашим действиями дюжина наркодельцов получает солидные сроки. — Он шутливо воздел руки к небу. — Мы безымянные герои. Ну и что, если мы разок-другой нарушим закон?

— На этот раз это чрезвычайно опасно. Слишком много рытвин и ухабов на дороге.

Сивер всячески противился затее Алехандро, но тот не уступал:

— Мне нужна Клеопатра.

Сивер, признавая свое поражение, тяжело вздохнул:

— Как только ты до всего этого додумался?

— В последний раз, когда ты отправил меня потренироваться на гасиенду, я подружился там с парочкой парней из отряда «Дельта». Они демонстрировали «Парапойнт». Объяснили мне, как эта штука действует, и я взял это себе на заметку. И вдруг — в беседе с Барриосом — вспомнил об этом.

Сивер закурил короткую сигару и выпустил дым в лицо Алехандро.

— Я знаю об этой системе. И я знаю, что она БУП. То есть «без употребления посторонними». А это включает в себя и секретных агентов Управления разведки. И как же ты собираешься наложить лапы на эту штуку?

Алехандро заговорил обстоятельно и несколько заискивающе:

— По воскресеньям клуб закрыт. Рано утром в воскресенье мы можем слетать в гасиенду, перекинуться парой слов с парнями из «Дельты», и они наверняка одолжат нам ее.

Сивер рассмеялся:

— Вздор! Эти парни не скажут тебе, который час, не получив на то письменного приказа, причем в пяти экземплярах.

— Ну, послушай, Энди, а что мы, собственно говоря, теряем?

— Ты осознаешь, надеюсь, что вся эта история потребует твоего выезда за границу без какого бы то ни было прикрытия?

— Ну и что?

Алехандро почувствовал, что Сивер заколебался.

— А то, что Соединенные Штаты подписали конвенцию, согласно которой они обязаны уведомлять иностранные власти о каждой служебной командировке офицера силовых ведомств США в соответствующую страну.

Алехандро пренебрежительно отмахнулся:

— Энди, я певец!

И он пропел строчку из латиноамериканской песни.

Сивер посмотрел на тлеющей конец короткой сигары.

— Барриос играет с тобой в кошки-мышки. Прежде чем самому вступить в игру, он хочет посмотреть, как ты провезешь его товар. Затем он попытается его у тебя украсть. А если при этом придется убить тебя, — убьет не моргнув глазом. Но прежде чем все это произойдет, ему предстоит ответить себе самому на ряд вопросов. И прежде всего — с чего это певец вдруг надумал удариться в наркобизнес?

— Алчность. Это-то как раз любой наркоделец поймет с ходу.

Сивер все еще сомневался.

— А откуда латиноамериканскому певцу стало известно про «Парапойнт», не говоря уж о том, что ему удастся обзавестись им? Да не одной штукой, а двумя, тремя.

— Прочел об этой штуке в журнале, а потом подмазал какого-нибудь чиновника в военном ведомстве или в прокурорском.

Сивер покачал головой:

— С байками про взятки у тебя ничего не получится. Они потребуют, чтобы ты свел их с этим человеком.

Алехандро поскреб в затылке, улыбнулся и поведал Сиверу «легенду», выдуманную им, чтобы объяснить преступникам, как он завладел «Парапойнтом».

Сивер рассмеялся.

— Это недурственно. На такое латиноамериканцы могут купиться. У них от этого мозги набекрень полезут. Но надо мне самому проверить, имеются ли какие-нибудь упоминания о «Парапойнте» в открытой печати. — Он пососал сигару. — Разговаривая с ними, тебе нужно сослаться на какой-нибудь открытый источник. — Он вынул сигару изо рта, посмотрел, как она тлеет, затем спросил: — А что, Барриос работает на Чи-Чи?

— Я спросил об этом у самого Чи-Чи. Он сказал «нет». Но я ему не верю. Я только что видел, как двое китайских дельцов толковали с Чи-Чи, причем явно о каких-то важных делах. А в партии, идущей морем, часть товара составляет героин, его контролируют китайцы. Я начинаю думать, не превращается ли Чи-Чи из дистрибьютора в дилера.

— В дилера «Золотой Клеопатры»?

— Может быть, и так. — Он придвинулся к Сиверу вплотную. — Мы доставим товар, позволим им переправить его к себе на склад, а уж потом известим «хороших парней». Возможно, нам таким образом удастся даже выяснить местонахождение «черной кассы».

Сивер вновь сунул короткую сигару в рот.

— Тогда это будет для них серьезным ударом.

Алехандро понял, что согласие на операцию им наконец получено.


«Историческая ассоциация» помещалась на девятом этаже серого здания на Дуэйн-стрит, поблизости от старого мясо-молочного городского рынка.

Пол и потолок здесь были выложены голубой звукопоглощающей плиткой, на полу лежал оранжевый ковер, в помещении не было окон. Икона Распятого Христа в золоченой рамке была украшена тремя бумажными розами. Двое мрачного вида мужиков, которым не мешало бы побриться, играли в домино за длинным кофейным столиком, со столешницей, имитирующей мрамор. Кряжистый тип со шрамом от правого уха до толстогубого рта листал «Ежеквартальник джентльмена» за письменным столом. Жирный коротышка сидел перед телевизором и, потирая руки, смотрел порноленту.

Дверь отсюда вела в большой добротно обставленный кабинет, в котором Гектор Писсаро, наркоделец с рябым лицом и с седой прядью в волосах, проводил большую часть дня, работая за письменным столом розового дерева, на котором лежала стопка коллективных фотографий за несколько лет школы ФБР. Установленный на конце стола компьютер хранил в банке данных копии «Городских анналов» — газеты нью-йоркских юристов, в которой публиковались сообщения обо всех назначениях, равно как и другая информация по тематике муниципальной службы, начиная со сведений о заключении контрактов и кончая отчетами о проведении дорожных работ. На другой кассете имелись имена всех сотрудников городских служб с указанием места работы и должности, в том числе и все кадры стационированного в городе отделения ФБР. Еще одна кассета содержала информацию обо всех муниципальных выплатах, равно как и о медицинском и социальном страховании в многочисленных страховых компаниях. Было также отдельное досье, содержащее специальные распоряжения по департаменту полиции, включая все назначения, повышения, переводы, отпуска, отставки, увольнения, командировки и больничные бюллетени. И смерти.

Большая часть сведений, накопленных «Исторической ассоциацией», была добыта сравнительно легко — из открытых источников. За получаемую здесь информацию Гектору Писсаро приходилось платить всего лишь по два грамма кокаина и по двести долларов в месяц. Доступ к закрытой полицейской информации обходился ему дороже — соответственно пять граммов и пятьсот долларов. В общем, сущие пустяки за столь высококачественные разведданные. Писсаро провел рукой по волосам и поглядел на стол, где лежала стопка журнала «Спринг-3100». Этот журнал издавался самим департаментом для служебного пользования. Он выбрал журнал, в котором была закладка, и раскрыл его на заложенном месте.

В номере журнала семилетней давности на странице 42 была помещена фотография группы захвата полиции Северного Бруклина, разгромившей к тому времени два склада, на которых хранились и распространялись наркотики, да и прочие предметы криминальной деятельности. На фотографии были деньги, оружие, многочисленные пакеты наркотиков, а надо всем этим высились участники группы захвата. В центре фотографии, обнявшись, стояли Дилео и Леви.

Писсаро не переставал удивляться тупости полицейского начальства, позволяющего своим сотрудникам фотографироваться для журнала, на который — хоть и был он для служебного пользования — свободно мог подписаться любой. Он пробежал по страницам, бегло просматривая улыбающиеся лица людей на пикнике или в лодке. «Идиоты», — пробормотал он, уже пересев к компьютеру, поставив кассету с кадровым составом силовых структур и набрав имя Алехандро Монэхен. Нет данных. Он обратился к списку отставников. Нет данных. Он обратился к картотеке медицинского страхования, он начал поиск всех Монэхенов, нанятых на службу в любое из ведомств города. И, нажав соответствующую кнопку, начал распечатку данных. Но тут сработало сигнальное устройство вызова, и Писсаро, не отводя глаз от монитора, достал радиотелефон.

Звонил Моралес. И он приступил к делу, не церемонясь.

— Какая информация относительно Роберто и умершей трепачки?

— Возможно, она была осведомительницей. Я еще не уверен.

— Узнай наверняка.

Писсаро закусил губу.

— Хорошо.

— Леви и Дилео подобрались к нам слишком близко. Мне не нужны в цепи слабые звенья.

У Писсаро замерло сердце.

— Понял.

— Надеюсь, Гектор, что понял, — бросил Чи-Чи и отключил связь.

Писсаро набрал код, означающий ввод досье «Ассоциативная память». Это досье содержало имена и прочие необходимые сведения относительно всех, кто когда-либо вводил в синдикат новичков. Затем эти имена совмещались с именами членов синдиката, которых арестовывали. Когда Писсаро, работая с «Ассоциативной памятью», выяснил, что Йордон Хайес ввел в синдикат человека, оказавшегося агентом, а потом тот же Йордон ввел Леви и Дилео, ему стало ясно, с кем он имел дело — с тайным осведомителем полиции и с двумя внедренными агентами из отдела по борьбе с наркотиками. Почему он не обнаружил этого раньше? Только потому, что идея создания досье «Ассоциативная память» принадлежала не ему, а Юдит, и сама программа была совсем недавно составлена. «Ассоциативная память» выдала информацию и на Алехандро Монэхена: он ввел в синдикат банкира Франклина Панцера. Писсаро откинулся в кресле, сцепил пальцы рук на затылке, уставился на экран. Посидев в таком положении несколько минут, он расцепил пальцы, нажал кнопку внутренней связи и сказал:

— Юдит, надо повидаться.

Дверь во внутренней стене кабинета открылась, на мгновение продемонстрировав его взору систему сложного компьютерного и телефонного оборудования. Миниатюрная женщина лет сорока в крайне короткой юбке и белой шелковой блузке явно от кутюр вошла с блокнотом в руке. С пышными черными волосами, широкими скулами и толстыми губами, она была либо очень смуглой либо чрезвычайно хорошо загорелой. Подойдя к столу, она села в кресло и осведомилась гортанным голосом:

— Чем могу быть вам полезна?

— Одна из подружек Роберто Барриоса умерла. Ее хоронят во вторник, и мне хотелось бы, чтобы ты присутствовала на похоронах. Весьма вероятно, что она была тайной осведомительницей, а если так, значит, на похоронах появится и ее контролер. Ищейки дорожат своими осведомителями, когда какую-нибудь из этих свиней разоблачают и устраняют, у ее начальника возникает ощущение собственной вины. Возьми с собой несколько человек и озаботься фотографиями и номерами машин.

— Ясно.

Она закинула ногу на ногу.

— Из-за утечки информации под сомнением вопрос о прибытии партии товара морем. Если подружка Роберто была осведомительницей, значит, источник утечки — сам Роберто. Совсем от своего траханья ослеп. Тогда ему придется скверно.

— Я позабочусь об этом.

— Затеряйся в толпе прощающихся с покойницей…

Она сделала большие глаза.

— Гектор, мне же не впервой!

— Понимаю, что не впервой. — Он перевел взгляд на ее длинные практически обнаженные ноги. — Еще одно. Певец по имени Алехандро Монэхен свел наших людей с банкиром Франклином Пензером с Тортолы. Это на Британских Виргинских островах. Его банк находится в Роадтауне, это столица острова. Мы там отмываем кое-какие деньги. Хочу, чтобы кто-нибудь слетал туда и посмотрел на этого мистера Пензера и на банк, который он возглавляет. Надо убедиться, что у него нет начальства в Вашингтоне.

— Слетать мне самой?

— Нет. Ты моя заместительница, и ты нужна здесь. — Еще раз посмотрев на ее гладкие ноги, он добавил: — И, кроме того, мне бы тебя не хватало. Кого-нибудь из этих поганых адвокатишек, которым мы платим жалованье.

— Я позабочусь об этом.

Она поднялась было с места.

Его взгляд скользнул по всему ее телу и задержался на губах. Он схватил ее за руку.

— Перед уходом сделай мне кое-что.

Кривая усмешка пробежала по ее губам. Она положила блокнот на письменный стол.

— Только не порти мне прическу.

Глава 9

Ленивая суматоха воскресного утра царила в Шарлотсвилле, штат Вирджиния. Стоянка у Первой пресвитерианской церкви была забита машинами прихожан. В кампусе Виргинского университета студенты поодиночке и группами шли в библиотеку. Вдалеке, над гребнями гор, стояли кажущиеся отсюда темной полоской тучи. Над расположенной на округлом холме фермой Дженкинса с запада появился одномоторный самолет «Муни-201».

За штурвалом сидела Фиона Ли. Самолет летел ровно.

В кресле второго летчика сидел Тед Порджес.

— Ты в небе не теряешься.

— Я управляю самолетом с пятнадцати лет.

— Что ж, давай назад.

Через четыре минуты Фиона Ли завела самолет на посадку на полосе возле гасиенды.

В ходе быстрой посадки Порджес не сводил глаз с приборов на пульте управления. Самолет выпустил шасси и плавно приземлился. Фиона подогнала его к джипу, стоящему у края полосы, выключила двигатель и подождала, пока винт не замрет окончательно.

Когда они уже ехали в джипе на гасиенду, Порджес сказал:

— Парни из наркобизнеса вечно ищут пилотов.

Лицо Фионы зарделось, когда она услышала этот невысказанный, но подразумеваемый комплимент.

Через несколько минут Порджес и молодая женщина, известная ему только под именем Мэри Бет, сидели в комнате с большой печью и с окном во всю стену, из которого открывался вид на горы. Порджес, взяв прибор дистанционного управления, включил видеомагнитофон. Снятый скрытой камерой фильм рассказывал о двоих мужчинах, переходящих через Кэнел-стрит в Манхэттене. У одного из них была в руках серая сумка из плащовки.

— Парня справа зовут Рейс Костас, а второго — Чи-Чи Моралес. Рейс — главный представитель медельинского картеля на территории Штатов. Моралес отвечает за доставку наркотиков в Штаты, главным образом через Мексику. Он оказывает те же услуги и синдикату Кальфа. Он изобретательный мужик, за это его и ценят в обоих картелях. Вон та сумка у Рейса в руках набита четвертаками. Для своих переговоров он пользуется исключительно телефоном-автоматом. Ну а теперь парочка вещей, которые тебе надо узнать и хорошенько запомнить, относительно этих людей…


Человек, стоявший на поле для игры в европейский футбол, носил на груди множество нашивок и наград. Это был сержант Дэйв Поллак, водитель транспортного спецсредства из группы «Дельта». Сейчас он вместе с Алехандро и Сивером пристально смотрел в небо на юго-восток. В руках у Алехандро был прибор, внешне напоминавший переносной телефон с выдвижной телескопической антенной. На ручке прибора имелось два рычажка.

В шестидесяти милях отсюда, летя на высоте в 30 000 футов, «черный» самолет «Бич Кинг-350», не имеющий других опознавательных знаков, кроме регистрационного номера, держал путь на юг. На борту самолета сержант из экипажа транспортного спецсредства, носящий кислородную маску, открыл люк в днище герметической кабины и тут же сделал шаг назад, ухватившись за подстраховочный ремень. Убедившись в его надежности, он подошел к люку и выбросил снабженный парашютом мешок.

Мешок полетел вниз.

Подстраховочный ремень напрягся, приводя в действие затвор парашюта. Полотнище вырвалось из мешка и раскрылось с такой силой, что вся посылка на мгновение взметнулась вверх, прежде чем начать плавный спуск на землю.

— Парашют раскрылся, — передал по радио сержант с борта «Бич Кинга».

Люди, стоящие на футбольном поле, уставились в небо. Сивер покусывал короткую сигару. Алехандро, обратившись к сержанту из отряда «Дельта», сказал:

— Ну-ка, повтори, как эта штука срабатывает.

Сержант Поллак, заткнув большие пальцы за поясной ремень оливкового цвета, объяснил:

— Система доставки «Парапойнт» способна доставить посылку весом до тысячи фунтов в точно заданное место со скоростью свыше шестидесяти миль и на высоте в 30 000 футов. У прибора есть усиковые антенны, способные изменять направление полета. Внутри находится черный ящик пятнадцати дюймов в поперечнике и двух дюймов в высоту, замкнутый контуром с усиковыми антеннами. В ящике мотор, работающий на никелево-кадмиевой батарее, и радиоприемник, воспринимающий сигналы той штуки, что у тебя в руках. Эти сигналы передаются в черный ящик и автоматически изменяют направление усиковых антенн. Проще говоря, эта штука у тебя в руках действует как магнит: она притягивает посылку.

— А к чему тогда эти рычажки на ручке? — поинтересовался Чилиец.

— Они нужны, только когда возникает необходимость управлять прибором вручную. Ну, например, если ты находишься в лесу и хочешь, чтобы посылка попала прямо к тебе, а не повисла где-нибудь на деревьях.

Увидев, что издали к ним по воздуху уже несется посылка, Чилиец спросил:

— А что насчет ветра?

— Парашют должен раскрываться по ветру, поэтому сопротивления воздуха не возникает, — сказал сержант Поллак. — Корректируя направление по твоему передатчику, прибор сам подстраивается под ветер, чтобы уменьшить угол падения. — Он указал в небо пальцем: — А вот и она!

В молчании все трое наблюдали за тем, как белый цветок парашюта у них на глазах становится все крупнее и крупнее.


— Убийцы, задействованные в наркобизнесе, предпочитают пользоваться револьвером, — пояснил Порджес той, кого он называл Мэри Бет. — Потому что револьвер никогда не заклинивает, он надежен и обеспечивает удвоенную скорострельность. Ну а когда им нужно устранить нескольких человек одновременно…

Он умолк, поняв, что она на что-то отвлеклась. Проследив за направлением ее взгляда, он увидел, как наземь опускается парашют.

— Должно быть, в отряде «Дельта» проводят воскресные учения.

— Но этот парашют опускается без человека, — ответила она, вставая с дивана и подходя к стеклянной стене.

Белый парашют показался Алехандро лебедем, величественным и изящным, без видимых усилий опускающимся наземь. Парашют проплыл прямо у них над головами, развернулся на сто восемьдесят градусов против ветра и опустился на газон.

Подойдя к нему, Алехандро спросил:

— И что, эта штука так безукоризненно срабатывает каждый раз?

Подойдя к парашюту и начав складывать его по заранее размеченным линиям, сержант ответил:

— Да. Каждый раз просто диву даешься. — На мгновение оторвавшись от своего занятия, он добавил: — Кроме как на высокогорном ветру. Но в Афганистане и в Пакистане эти малютки доказали надежность и эффективность. Круглые, так сказать, отличницы.

Помогая ему сложить парашют, Чилиец сказал:

— Мне бы парочку таких штук на несколько дней.

Поллак, не отрываясь от работы, задумался.

— Ну что ж, если тебе удастся связаться с какой-нибудь крупной шишкой в ЦРУ, в Ведомстве генерального прокурора или в армии… Потому что как пить дать здесь, у нас, никто не может взять на себя такую ответственность. У нас просто нет соответствующих полномочий.

Сивер вынул сигару изо рта, выплюнул табачную крошку, спросил у сержанта:

— А тебе когда-нибудь попадалось хоть какое-нибудь упоминание о системе «Парапойнт» в газете или в журнале открытого доступа?

Убирая уже сложенное оборудование, Поллак задумчиво посмотрел в небо.

— Да… Некоторое время назад мне попалась на глаза статейка в «Нью-Йорк таймс» о том, как мы помогали моджахедам. Да и в «Еженедельнике авиатора» что-то такое было.

— Значит, максимальная загрузка системы «Парапойнт» составляет тысячу фунтов? — спросил Чилиец.

— Да. Во всяком случае, вот у этой, последней, модели. Потому что у прежних моделей грузоподъемность была куда меньше.

Чилиец мысленно подсчитал: 2200 килограммов на парашют. Пять парашютов — 11 тонн белого порошка.

— А можно использовать четыре или пять парашютов сразу, управляя ими через один и тот же передатчик?

— Не вижу противопоказаний. Если их все сбросят сразу, то есть я хочу сказать — достаточно быстро друг за другом.

Чилиец посмотрел на Сивера:

— Как ты насчет того, чтобы заняться парашютным бизнесом?

Стоя у стеклянной стены и наблюдая за тем, как трое мужчин складывают парашют, Фиона Ли поняла, что до сих пор и не представляла себе, насколько велико поле для игры в европейский футбол. Наблюдая за тем, как они тащат за собой парашют по полю, она обратила внимание на того, что шел посередине, и подумала: попка у него что надо.

В три часа дня на поле шел второй тайм футбольного матча между отрядом «Дельта» и инструкторами здешней школы. «Дельта» вела со счетом один — ноль.

Сержант Поллак повел Алехандро и Сивера по длинному коридору, устланному коврами с цветочным орнаментом. Где-то на расстоянии из радиоприемника лились звуки музыки кантри, воздух наполнял приятный запах жареного хлеба и печеного картофеля. Поллак, шедший первым, открыл тяжелую дверь и пригласил Алехандро и Сивера внутрь. Впустив их и заперев за ними, сержант помчался на футбольное поле.

Они очутились в кабинете, стены которого были обшиты панелями розового дерева, украшены предметами западного искусства и от пола до потолка заставлены стеллажами с книгами. На темном паркетном полу лежали циновки племени навахо, а лоснящиеся от старости кожаные кресла пахли дымом дорогих сигар и — едва уловимо — старинными денежными купюрами.

Тед Порджес поднялся из-за овального стола, приветствуя своего давнишнего питомца, все еще известного ему только под кодовым именем Чилиец. Пожав ему руку, Порджес спросил:

— Ну, и как там дела? Я хочу сказать, в реальном мире.

— Сплошная облачность, — ответил Чилиец, горестно отметив, как постарел Порджес за последнюю пару лет. Усевшись в кресло, он обнаружил, что на столе перед Порджесом лежит пять плоских пакетов в алюминиевой фольге. Его улыбка утратила значительную часть своей сердечности, и он — еще как бы в шутку — спросил: — Мы что, собираемся сегодня нанюхаться?

— Не мы, а ты, — возразил Порджес.

Энди Сивер повернулся в кресле так, чтобы оказаться лицом к лицу с Чилийцем.

— Раз уж ты решил связаться с ними по-настоящему, тебе следует научиться имитировать прием дозы. Потому что в какой-то момент кто-нибудь из бандитов может настоять на том, чтобы ты употребил наркотик.

Порджес, кивнув, добавил:

— Такой у них тест на выявление ищеек.

— А почему ж вы меня этому до сих пор не научили?

Чилиец потянулся за одним из пакетов.

— Потому что раньше тебе это было ни к чему. — Порджес взял в руку прибор дистанционного управления и навел его на один из стеллажей. Часть книжных полок отъехала в сторону, перед ними появился экран. — А теперь смотри внимательно и запоминай: ловкость рук здесь главное. Рука реагирует быстрее, чем глаз.

На экране пошел фильм, снятый скрытой камерой. В нижней части каждого кадра мелькали индексный номер Ведомства генерального прокурора, дата и время с точностью до секунд. Номер отеля: трое людей сидят за стеклянным кофейным столиком, внутри которого — чемодан, полный денег. Двое из них негры лет по двадцать семь — двадцать восемь, хорошо одетые, похожие на представителей среднего класса, спортивные, но не вызывающие никаких опасений. У одного из них нет нескольких передних зубов; во внешности другого обращают на себя внимание ярко-зеленый галстук и коричневая рубашка. Третья в номере — красивая негритянка лет тридцати пяти, подстриженная под пуделя и одетая в костюм от Шанель с соответствующими аксессуарами. Она следит за тем, как мужчина в зеленом галстуке пропускает сквозь электронный счетчик пачку купюр.

— Все нормально, — говорит она.

— Но проверить не помешает, точно? — откликается Щербатый.

Зеленый Галстук искоса поглядывает на нее:

— Ты баба с яйцами.

Щербатый подсаживается к ней поближе, обнимает ее, ласкает грудь, вздыхает:

— Я б тебе больше верил, если б ты дала засунуть тебе в ротик.

Шлепком отбив его руку, она говорит:

— Если тебе нужно взбодриться, то засунь в ротик своей мамочке.

Ноздри Щербатого раздуваются от гнева. Его рука занесена над нею, готовая ударить.

Зеленый Галстук заканчивает проверку.

— Все в точности. — Потом он переводит глаза на женщину. — Можно просто оттрахать ее, а деньги забрать.

— Вас убьют прежде, чем вы дойдете до лифта, и вы сами это знаете. — Она защелкивает крышку чемодана. — Я этой негритянской хреновины вдосталь наслушалась. Все вы в городе такие. Или заключаем сделку, или я ухожу и «капусту» забираю.

Подавшись вперед, Зеленый Галстук вновь раскрывает чемодан, с жадностью смотрит на пачки денег. Он достает из внутреннего кармана пакет в серебряной фольге и протягивает его ей.

— Мы никогда не имеем дела с теми, кто с нами не нюхнет.

Она принимает пакет, рассматривает его с явной подозрительностью.

Щербатый встает с дивана и застывает в нескольких футах от нее. Сложив руки на груди, он пристально наблюдает за нею.

— Не потей так, детка. Это не отрава.

Возвращая пакет Зеленому Галстуку, она говорит:

— Сначала ты. Чтобы это не оказалось какой-нибудь дрянью.

— Людям надо доверять, сестричка.

Зеленый Галстук вскрывает пакет и выколачивает кокаин на стол. Затем берет из пачки стодолларовую купюру, складывает ее пополам и собирает ею кокаин со стола, словно совком. После этого сворачивает купюру в трубочку.

Женщина поднимается с места и встает рядом со Щербатым.

Перехватив трубочку в точке сгиба, Зеленый Галстук вставляет ее себе в ноздрю и втягивает носом наркотик. Глаза у него лезут на лоб. Изобразив на лице удовольствие, он облизывает губы:

— Ай как вкусно, сестричка!

После этого он вручает ей пакет, в котором осталось еще полдозы наркотика.

Приняв пакет, она выколачивает его содержимое себе на левую ладонь и возвращает Щербатому уже пустым.

Чилиец подался вперед, он тщательно наблюдает за происходящим на экране.

Женщина подносит ладонь с порошком к носу, словно бы упиваясь ароматом, одновременно проводя по белой линии кончиком языка, словно в попытке возбудить себя в сексуальном отношении. Она медленно проводит языком по кончикам пальцев, берет три пальца в рот, сосет их. А затем, одним молниеносным движением, подносит порошок к носу, втягивает, бросает руку вниз, запрокидывает голову, закатывает глаза и долго, протяжно вздыхает.

— Она приняла! — вырывается у Чилийца.

— Нет, не приняла, — поясняет Порджес и, орудуя дистанционным управлением, прокручивает пленку назад. Дойдя до места непосредственно перед приемом дозы, он запускает ее снова, но в замедленном темпе. — А теперь гляди хорошенько.

Теперь Алехандро обращает внимание на то, что самовозбуждающая игра женщины с собственными пальчиками отвлекает наркодельцов, потому что моментально заводит их. Он также обращает внимание на некий едва уловимый шорох в тот момент, когда женщина запрокидывает голову, закатывает глаза, строит гримасу и роняет руку, отводя ее от лица.

— Уловил? — строго спрашивает Сивер.

— А ну-ка, давайте еще раз, — просит Чилиец.

Порджес берется за дистанционное управление.

Просмотрев эпизод еще три раза, Чилиец говорит:

— Вместо того чтобы втянуть порошок в ноздрю, она сдувает его с руки в тот миг, как запрокидывает голову, и сразу вслед за этим роняет руку.

— В точности так, — говорит Порджес. — Причем сила выдоха из ноздрей в тот миг, когда рука падает вниз, развеивает кокаин по воздуху. Порошок настолько мелок, что, будучи развеян, он становится невидимым. А наркодельцы увидели именно то, что и хотели увидеть, — как она приняла дозу.

— А что было бы, если бы ей не удалось встать и пришлось бы принимать порошок сидя? — спрашивает Чилиец. — Тогда у нее не было бы спасительного движения руки.

— Гляди. — Порджес проделал трюк сидя. Затем поглядел на бывшего питомца и пояснил ему: — Ладонь вокруг трубочки складываешь чашечкой и прячешь в рот. Проделываешь, как и в предыдущем случае, все одним движением — разве что сдувать порошок приходится не носом, а ртом. Конечно, это труднее и требует большей тренировки. — Он сурово посмотрел на Чилийца. — А главное, не забывай о каких-нибудь уловках, отвлекающих их внимание от твоего рта. Агент из учебного фильма поступила безупречно, соблазняя их облизыванием пальцев. И на все про все нужна секунда, максимум две. — Порджес подтолкнул по столу оставшиеся пакеты поближе к Чилийцу. — Ну а теперь давай практикуйся, пока эта процедура не станет для тебя чисто рефлекторной.

Он открыл ящик стола и достал оттуда целую пригоршню пакетов. Распечатав один из них, Чилиец воскликнул:

— Это не кокаин!

— Разумеется. Это сахар. Закон запрещает употреблять наркотики, — с ухмылкой пояснил ему Сивер.


На обратном пути из Шарлотсвилла в Нью-Йорк тем же вечером Алехандро сидел в самолете у иллюминатора, наблюдая за тем, как тьма окутывает виргинский ландшафт, и размышляя о своем повторяющемся ночном кошмаре. Дело во сне всегда происходило ночью, и всегда на челне у Клеопатры. Алые паруса трепетали на легком ветру, полуобнаженные, но в золотых украшениях рабы сновали вокруг Клеопатры и Чи-Чи Моралеса. На борту неизменно оказывалось множество женщин, с которыми Алехандро довелось побывать в постели. Они следили за ним и о чем-то шептались друг с другом. И каждый раз главный евнух позволял ему приблизиться к шатру, в котором находилась Клеопатра, — и каждый раз, стоило ему откинуть полог шатра, ятаган евнуха вонзался ему в сердце — и Алехандро просыпался в холодном поту.

Энди Сивер опустил спинку кресла и сейчас полулежал с закрытыми глазами, предаваясь мыслям о Вильме Гальт, своей подружке-метрдотеле, оказавшейся такой трудоголичкой, что целыми днями и ночами устраивает пиршества в отеле «Бэррингтон» для богатых дам, которых в глубине души презирает. Вспоминая все пять лет, на протяжении которых они с Вильмой были вместе, он диву давался, как это она ни разу не усомнилась в его «легенде» — в том, что он сотрудник отдела краж и афер. Но, подумал он, разве это имеет какое-нибудь значение?

— Устал? — спросил Алехандро.

— Немного, — сонным голосом ответил Сивер. — Как подвигается твое историческое исследование о Клеопатре?

— Превосходно. Она была первой феминисткой в истории человечества.

Сивер открыл глаза и посмотрел на внедренного агента:

— Непростая у нас проблемка с этим лжеприемом наркотиков.

В его тоне сквозила еще большая тревога.

— Думаешь, мне, возможно, придется принимать их по-настоящему?

— Нечто в этом роде. В нашем деле не много писаных правил, но кое-какие из них буквально высечены на скрижалях. Первое: если секретный агент оказывается вынужденным принять наркотик, то он или она подлежит обязательному медицинскому обследованию.

— А второе?

— Три раза примешь наркотик — и тебя отправят в отставку.

Алехандро тоже опустил спинку кресла.

— Не собираюсь совать свой нос в кокаин.

Глава 10

Лейтенант Сал Элиа сидел в кабинете разведки на одиннадцатом этаже Первого полицейского управления. Он уже несколько раз прослушал запись разговора между Чи-Чи Моралесом и Алехандро. Огромные фотографии парочки, выходящей из вулканизированного туннеля, были прикреплены к стене над его письменным столом. Чем больше он вглядывался и вслушивался в видео- и аудиозаписи, тем сильнее проникался мыслью о том, что Алехандро не мешало бы заняться вплотную. Во всех следственных и разведывательных подразделениях было известно, что Чи-Чи Моралес похваляется и гордится тем, что у него нет душевных связей с остальным человечеством. Ни возлюбленной, ни возлюбленного, ни семьи, ни близких друзей. И даже те члены его команды, которым он хоть в какой-то степени доверял, откровенно перед ним трепетали. В отделе имелось немало записей разговоров ближайших сотрудников Чи-Чи, в которых они делились друг с другом испытываемым перед ним ужасом. Было известно также, что кое-кто из наркодельцов доставил сюда для устрашения остальных несколько анаконд из бассейна Амазонки. Элиа ломал себе голову над тем, где они держат гигантских змей в ожидании жертвы.

Согласно тому же источнику, Моралес пускал в ход своих удавов, не испытывая при этом ни малейших колебаний. Вскоре после того, как он обзавелся ими, в окрестностях магазина Лопеса начали бесследно исчезать бродячие животные.

Откинувшись в кресле и не сводя взгляда с фотографий, лейтенант Элиа подумал: «Этот парень единственный, кого мне до сих пор не доводилось видеть в обществе Чи-Чи и тем более держащимся с ним на равных». Он еще раз прослушал кассету и решил окончательно: этим парнем стоит заняться.

Сал Элиа был человеком среднего роста лет под сорок. Толстая шея и округлые плечи позволяли считать его толстяком. Но толстяком он не был. Под свободной спортивного покроя рубашкой и джинсами скрывалось широкоплечее мускулистое тело, тугое как тетива. Утренняя зарядка лейтенанта начиналась с сорока подтягиваний. Все шестнадцать лет в Бюро он проработал в «команде нюхачей», как порой назвали отдел по борьбе с наркотиками.

Элиа неколебимо верил в свою страну, в департамент, в Бога и в гигантский город Нью-Йорк. Он был приятным человеком с хорошими манерами, поставившим себе в качестве жизненной цели решимость запереть за решетку столько наркодельцов, сколько окажется в его силах, прежде чем он уйдет в отставку и переедет вместе с семьей куда-нибудь подальше от этого злополучного города. Его сестра-близнец Одри умерла от чрезмерной дозы героина через два дня после того, как ей исполнилось шестнадцать. А наркотик она тогда всего лишь попробовала. Со смертью сестры в душе у Элиа воцарилась мучительная пустота, вскоре после этого заполнившаяся ненавистью ко всем, кто распространяет наркотики.

Выслушав рассказ Алехандро о том, как он узнал о партии товара, поступающего морем от медельинского картеля, Элиа взялся за «сырой» разведывательный отчет. «Сырыми» их называли потому, что готовили их на скорую руку, без тщательной проработки и перепроверки информации. Они предназначались лишь для того, чтобы побыстрее ввести в курс дела по цепочке всех, кому полагалось быть в курсе дела.

В отчете он прочитал: «Алехандро Монэхен, мексиканец, 32–36 лет. Певец в ночном клубе „Энвироман“, известном как место сборища крупных наркодельцов. Живет в первом квартале на Пятой авеню. Гражданин США. Подписывается: А. Монэхен. Не значащийся в справочнике телефон зарегистрирован на то же имя. Криминальная предыстория отсутствует. По счетам платит аккуратно. Кредитной карточки нет, счета в банке нет. Криминальная предыстория отсутствует также по ФБР, по Ведомству генерального прокурора, по Контрольному центру борьбы с наркотиками. Владеет автомобилем марки „порше“, 89 года выпуска, зарегистрированным на имя А. Монэхена».

Выпустив отчет из рук, лейтенант подумал: откуда такой парень раздобыл секретную информацию, которой он поделился с Чи-Чи? Второсортный латиноамериканский диско-певец, который может позволить себе иметь «порше»? Еще раз взглянув на фотографию Алехандро, он почувствовал, как им овладевает охотничий инстинкт.


У Верзилы Паули взмокла рубашка от пота, испарина выступила на лбу, а он все продолжал отбивать чечетку на своей танцевальной доске: его стройное тело ритмично сотрясалось в такт неслышной музыке. Он танцевал уже целых полчаса, вымещая гнев на танцевальную доску и приговаривая: «Они завернули это проклятое судно, они убили троих моих агентов». Он уже не сомневался в том, что информация просачивается к наркодельцам из его собственного кабинета.

В дверь постучали. Вошел его заместитель Дэйв Кац в сопровождении лейтенанта Сала Элиа. Не желая отвлекать своего начальника, они прошли в другой конец кабинета и сели на диван лицом к коллекции профессиональных реликвий, которую Бурке собирал уже на протяжении двадцати восьми лет.

— В чем дело? — спросил он, едва не оступившись.

— Нам стало известно, кто предупредил медельинцев о готовящейся акции, — ответил Элиа.

Не сбиваясь с ритма, Бурке сказал:

— Давай, Ло, выкладывай.

Ло как уменьшительное от «лейтенант» было общепринято в здешних стенах.

Лейтенант Элиа раскрыл принесенную с собою папку, достал из нее «сырой» разведывательный отчет и расшифровку беседы, подслушанной с помощью голубей, под номером 93-486-7-УИ, а также видеозапись встречи Моралеса с Алехандро и положил их на письменный стол Верзилы Паули.

— Зачитайте мне, — тяжело дыша, приказал начальник.

Когда Элиа зачитал ему рапорт и показал видеозапись, генеральный инспектор Пол Бурке сошел с танцевальной доски и задумчиво отправился в свою персональную уборную.

Пока там шумела вода, лейтенант прошептал заместителю начальника:

— Он и впрямь выглядит обоссанным.

— А его и вправду обоссали.

Выйдя из туалета, Верзила Паули окинул взглядом весь кабинет, а затем посмотрел на лейтенанта.

— Ну и что, Ло, по-твоему, мы должны сделать?

— Я говорил со своими агентами, задействованными в мире дискотек. Этот Алехандро, судя по всему, не разлей вода с Чи-Чи Моралесом. Они земляки, из одного города в Мексике, и уже поэтому связаны крепкими узами. Сейчас он из кожи вон лезет, чтобы попасть в высшую лигу эстрадного бизнеса. И, судя по моим источникам, наркотиками он не занимается.

«Может, и не занимается, — подумал Бурке, сердито швырнув полотенце в ванную, — да только наверняка проложил себе тропинку в мою контору, и я считаю своим долгом разобраться в том, как это ему удалось».

Элиа меж тем продолжал:

— Мои агенты докладывают, что он большой бабник.

— Вот как? — лениво сказал Кац.

— Этот парень привык к богатым дамочкам, они от него без ума. Они отсасывают ему прямо в машине и проводят с ним одну ночь — и на этом дело кончается. Мне хотелось бы подвести к нему агента женского пола.

— Я против, — вырвалось у Каца.

— Почему же?

Бурке застегивал рубашку.

Облокотившись на диванную подушку, Кац ответил:

— Шеф, каждый раз, когда мы подводим к наркодельцу агента женского пола, возникает проблема… траханья. Они неизбежно оказываются в одной постели, мы проваливаем на этом всю операцию и оказываемся вынужденными уволить агента по нетрудоспособности из-за стресса, связанного с трудовой деятельностью.

— У меня есть агенты женского пола, соблазнить которых ему не удастся, — сказал лейтенант.

Кац кротко посмотрел на него.

— Этот парень не клюнет на твоих лесбиянок, Ло, какими бы длинноногими они ни оказались. — Поглядев прямо в глаза начальнику, он добавил: — Паули, я на этом слишком много раз прокалывался.

Неторопливо завязывая галстук, Верзила Паули заметил:

— Капитан Кац совершенно прав. У нас в таких ситуациях возникает слишком много проблем. Так уже не раз было в прошлом.

— Так что же тогда прикажете мне делать с этим парнем?

— Забудь о нем, Ло. Твои агенты сказали тебе, что он не занимается наркобизнесом. Должно быть, он просто подслушал то, что сказала осведомительница, и, задрав штаны, бросился рассказывать своему чертовому амиго.


Через два часа Верзила Паули пересек площадь Полиции и прошел под арку в здание муниципалитета. Поглядев на ряды мелочных торговцев, усиленно рекламирующих свой товар, он подумал: «„Ролекс“ за пятнадцать долларов! Каким идиотом надо быть, чтобы на такое польститься». Выйдя из-под арки на Центральную улицу, он вместе со всеми остановился, ожидая сигнала светофора. Дождавшись зеленого света, он пересек улицу и вошел в Сити-Холл-парк. Перед зданием, в котором сосредоточилась вся власть в городе, стояли ряды лимузинов. Находилась здесь также крикливая толпа демонстрантов: родители из Бенсонхарста протестовали против совместного обучения белых с цветными и черными в тамошней начальной школе; они норовили прорвать кордон и во что бы то ни стало проникнуть внутрь здания.

Выйдя из парка, он пошел вниз по Бродвею в поисках того, что в этом городе является основным дефицитом, — исправного телефона-автомата. Он прошел уже мимо нескольких будок, но в каждой безжизненная трубка болталась на шнуре. Так выразили свой гнев те, кто пробовал позвонить по телефону до него, и оставили другим знак, что рассчитывать здесь не на что. Он прошел мимо баров и ресторанов, в которых, вне всякого сомнения, имелись телефоны. Но опытный полицейский никогда не станет звонить из бара, расположенного поблизости от полицейского управления и Сити-Холла. Проходя по улице, он заметил множество карманных воришек, вылезших из своих берлог, чтобы «поработать» в полуденной толпе.

Наконец он нашел телефон-автомат в исправном состоянии на Франклин-стрит. Правда, его осаждала очередь из четырех человек. Он отошел к торговцу сосисками и заказал порцию. Торговец снял крышку с котла, из которого тут же повалил пар, выловил сосиску, обмакнул в горчицу, добавил кислой капусты и сизого лука, завернул все это в салфетку, и произнес:

— С вас один доллар.

С сосиской в руке Верзила Паули встал в очередь к телефону. Когда настал его черед, он опустил в прорезь четвертак, мысленно взмолился, чтобы телефон не сломался именно в эту минуту, набрал нью-йоркский номер и сказал женщине, взявшей трубку:

— Позовите, пожалуйста, ковбоя.


— В структуре каждого картеля имеются ячейки, руководимые бригадирами. Каждая бригада насчитывает от пяти до семи сотрудников и еще несколько человек на повременной оплате. Бригадир ведает главным: наркотиками и кассой. Как правило, наркотики и кассу держат в двух разных, хотя и в равной мере надежных местах, — поведал Мэри Бет Порджес, стоя с нею перед настенной схемной нью-йоркского отделения картеля Кальфа. — Заказ на наркотики производится зашифрованным текстом по прямому проводу непосредственно в Колумбию. В фильмах, снятых скрытой камерой, ты всегда можешь заметить, что в руке у бригадира холщовая сумка, набитая четвертаками. Вопреки расхожему представлению, бытующему среди обывателей, бригадиры не расхаживают по городу, обвешанные золотыми цепями. Они ведут скромный образ жизни, стараясь не привлекать к себе внимания. И вовсе не все они испаноязычны. Но все натренированы замечать за собой слежку.

Он остановился, задумался, посмотрел на внедряемого агента под кодовым именем Мэри Бет.

— Картели нанимают адвокатов, нотариусов, банкиров. В этом мире никому не следует доверять. Дури голову им всем, Мэри Бет.

Зазвонил телефон.

— Прости, — сказал он, снимая трубку. — Алло?

— Как успехи Мэри Бет? — поинтересовался Верзила Паули и, дожидаясь ответа, откусил полсосиски, роняя полосы капусты себе на пиджак.

Глава 11

Было душно и влажно. Тяжелая туча закрыла солнце. С севера время от времени доносились раскаты грома.

Немного посетителей пришло во вторник утром на заупокойную службу в католическую церковь Святого Григория в Хопвелл-Юнкшон, чтобы послушать, как преподобный Джон Макаллистер отпевает Бонни Хэли, тайную осведомительницу Ведомства генерального прокурора, значащуюся в его анналах под кодовым именем Кекс.

Прелат произносил добрые, возвышенные слова, которым надлежало утешить несчастное семейство. Он говорил о красивой девушке, выросшей в хорошей семье и устремившейся по окончании средней школы навстречу своей мечте стать актрисой.

Священнику не было известно, что Бонни вовсе и не собиралась становиться актрисой. Она приехала в Манхэттен, потому что ей не хотелось проматывать красивое лицо и стройную фигуру в браке с каким-нибудь занудой из Хопвелл-Юнкшон — с каким-нибудь толстобрюхим жлобом, который по воскресеньям удирает из дому в кабак, чтобы, потягивая пиво, бессмысленно пялиться в телевизор.

Бонни ждала от жизни большего. Ей нужен был преуспевший в жизни мужчина, который поселил бы ее в двухэтажной квартире с видом на Центральный парк, который возил бы ее летом и зимой на экзотические курорты, позволил бы ей нанять служанку, а когда появятся дети, няньку. Священнику не было также известно, что к двадцати пяти годам сама мысль о том, что придется отсосать у еще одного мужика, вызывала у нее отвращение, чуть ли не рвоту. И она обнаружила, что выпивка и кокаин помогают ей справиться с этой неприятной процедурой во все более безнадежных поисках идеального супруга.

Две одноклассницы Бонни рыдали на церковной скамье, пока их мужья пытались образумить расшалившихся детей.

Священник причитал:

— Такая милая, такая добрая, что Господу захотелось призвать ее к себе.

Вздор, подумал агент из Ведомства генерального прокурора по имени Фрэнк Кристофер — высокий мужчина, бывший моряк, с острыми чертами лица, благодаря которым он получил прозвище Дик Трэси, так как считалось, что он похож на этого знаменитого киноартиста. Пять лет назад он поймал Бонни на грошовой операции по покупке пяти граммов кокаина. Ночь, проведенная в следственной камере женской тюрьмы, убедила Бонни в том, что она не создана для жизни за решеткой. Глядя в сторону алтаря, где был установлен гроб, Кристофер признался себе в том, что Кекс постепенно начинала ему нравиться. Она была простой и душевной. Никогда не забывала поздравить его с днем рождения или с Рождеством. Те немногие приличные галстуки, которые у него имелись, были получены от нее в подарок. Он сейчас раскаивался: ему уже давно следовало законсервировать ее как агента. Спиртное и наркотики подействовали на остроту ее восприятия, она стала вести себя беззаботно там, где беззаботность означала верную гибель. Конечно, он понимал, что угрызения совести рано или поздно пройдут, потому что он был агентом федерального ведомства, а Кекс — всего лишь одним из его подручных.

Юдит Стерн достала носовой платок из черной сумочки от Гуччи и поднесла его к глазам, подумав при этом, что лучше уж даже оказаться в постели с Гектором, — пусть лижет ей клитор, — нежели высиживать на этой невыносимой церемонии.

Юдит Стерн носила фамилию своего деда Иосифа, прибывшего в Штаты в 1919 году из России и основавшего здесь фамильное дело — купальные костюмы фирмы Стерн. Когда старик умер, дело унаследовал отец Юдит, вовлекший в него впоследствии и двух ее братьев — Сола и Джея. Юдит закончила одну из самых дорогих еврейских школ в Манхэттене. Высшее образование и научную степень она получила в Колумбийском университете, специализируясь по экономике и математике. По завершении образования естественно было ожидать ее замужества. Но Юдит не собиралась замуж. Ей хотелось делать деньги. Она попыталась уговорить отца принять ее в дело. Но он был тверд как алмаз — образованной еврейской даме не подобает заниматься торговлей. После очередного серьезного скандала с отцом она покинула родительский дом в Локаст-Велли и никогда более туда не возвращалась.

Девять лет назад в Боливии она познакомилась с Гектором Писсаро. Они быстро стали любовниками. Вскоре после этого, выяснив, чем именно занимается Гектор, она захотела создать службу контрразведки для обслуживания наркосиндикатов. Качественная информация за качественные деньги. А для этого рода занятий она подходила больше, чем кто бы то ни было другой, из-за своих познаний и благодаря природным талантам аналитика и финансиста.

Спрятав платочек в рукав платья от Шанель, она поглядела на человека, сидевшего справа от нее.

На нем был дорогой двубортный костюм с удачно подобранными голубой рубашкой и синим галстуком. Подавшись вперед, она остановила взгляд на сплетенных пальцах его рук и заметила массивное кольцо с эмблемой колледжа. Она невольно улыбнулась, подумав о том, что только не очень престижные университеты способны предложить своим питомцам такие кольца в надежде на то, что массивность и аляповатая монограмма уже сами по себе способны придать солидности их владельцам. Он был коротко, почти на армейский лад, подстрижен. Вытянув шею, она ухитрилась рассмотреть его башмаки. Черные, тяжелые, до блеска начищенные. Башмаки полицейского. Отправляясь за покупками, он надел бы итальянские туфли. Но он пришел сюда не для этого, и его башмаки вкупе с университетским кольцом вполне соответствовали облику агента из Ведомства генерального прокурора. Хотя, конечно, ей следовало убедиться в этом. Она продолжила осмотр. Справа на боку у него что-то топорщилось, наверняка это была кобура.

Отсюда она сделал вывод, что покойница была осведомительницей Ведомства генерального прокурора, а следовательно, у Роберто Барриоса возникли серьезные неприятности. Она принялась просчитывать события на несколько ходов вперед.

— Даруй ей, о Господи, вечный покой, — затянул священник, сходя с алтаря и кропя гроб святой водой.

Через дорогу от церкви двое мужчин в автофургоне, оборудованном системой двойных зеркал, записывали всю сцену на видеокамеру. Трое других разгуливали по всему кварталу, в котором находилась церковь, держа в портфелях скрытые камеры, которыми они фотографировали номера машин.

По знаку распорядителя похорон появились служители похоронного бюро и торжественно обступили гроб. Еще один знак — и они подняли гроб, поставили на каталку и покатили к выходу. Оплакивающие покойницу встали со своих мест и потянулись следом за гробом.

На паперти служители похоронного бюро взвалили гроб на плечи и бережно понесли его по ступеням к катафалку. Люди Гектора Писсаро записывали и эту сцену, стараясь заснять лица всех, кто присутствовал на отпевании.

Фрэнк Кристофер с нетерпением дожидался конца церемонии: в офисе у него — уйма срочной бумажной работы. И, главное, ему необходимо было как можно скорее подыскать Кексу замену. Вдруг он почувствовал, как его обдало ароматом дорогих духов, а к спине прижалась женская грудь.

— Не оборачивайтесь, — прошептала женщина. — Подождите, пока все не разойдутся, а уж потом уходите. Через дорогу сидят люди Чи-Чи и все записывают на камеру.

Кристофер, ни секунды не колеблясь и даже не оглянувшись, оторвался от устремившейся к выходу толпы и вернулся на церковную скамью.

А Юдит Стерн, отойдя в тень, понаблюдала за тем, как он возвращается в церковь. Она сама ушла отсюда последней в веренице присутствовавших на отпевании. Остановившись на паперти, она достала платочек, в последний раз поднесла его к глазам и пошла по ступеням, стуча высокими каблучками и размышляя о том, что дела принимают для Роберто воистину дурной оборот.

— Ну?

Подняв голову от разложенных на столе бумаг, Гектор Писсаро поглядел на вернувшуюся с похорон Юдит.

Она прошла через весь кабинет и медленно опустилась в кресло у письменного стола. Положила сумочку на пол, закинула ногу на ногу и сказала:

— Подружка Роберто Барриоса была осведомительницей Ведомства генерального прокурора.

Писсаро откинулся в кресле, запустил пальцы в шевелюру.

— Я велю позаботиться о нем прямо сейчас.

— Кому?

— Одному из членов синдиката.

— Но если мы хотим продолжить работу над задуманным проектом, то он нам понадобится.

Однако, судя по выражению лица Писсаро, вопрос дискутированию не подлежал.

— Ему придется уйти, Юдит.

— Да, но к чему такая спешка? Выколотим из него все деньги, прежде чем отправить его… в отставку.

Он поразмышлял над ее словами.

— Ладно. Но не надо слишком затягивать с этим делом. Ходоки по бабам всегда опасны.

Она улыбнулась ему:

— Именно так, миленький.

Потянувшись за сумочкой, она достала оттуда золотую, в форме сердечка, пудреницу и принялась охорашиваться.

— И хотела бы добавить, что в этом деле лучше обойтись без наших постоянных сотрудников. Свидетели нам ни к чему.

— Но это ведь все надежные люди.

Она медленно покачала головой:

— Сегодня они надежные. Но что будет завтра, когда кто-нибудь из них схлопочет двадцать пять лет в федеральной тюрьме?

Писсаро улыбнулся. Улыбочка у него была не из приятных.

— Ты, как всегда, просчитываешь все наперед?

— А за что же еще ты мне платишь столько денег, миленький? Разве что еще кое за что.

Она сделала губы колечком.

Закурив сигарету, Писсаро сказал:

— Я поручу это наемному работнику.

Она опять улыбнулась:

— К чему транжирить деньги? Я сама обо всем позабочусь.


Энди Сивер зачерпнул ложкой майонез из серебряной миски и полил им печеный картофель. Поглядев через столик на Уэйда Хикса, связного между ЦРУ и ФБР, он заметил:

— Здесь всегда полно посетителей.

Они обедали во французском ресторане отеля «Баррингтон» — в строгом помещении, где, однако же, за столиками громко разговаривали и беспечно смеялись. Уэйд Хикс был крупным мужчиной с мясистым лицом и тяжелым подбородком; одобрительно осмотревшись по сторонам, он пригубил виски «Блэк Лейбл».

— Ну и как поживает Брекенридж? — осведомился Сивер, принимаясь за барашка.

— Думаю, он впоследствии будет признан одним из самых великих директоров.

— А что происходит с сотрудниками Управления, которые пытались воспрепятствовать его назначению?

Хикс напрягся.

— Ничего с ними не происходит.

— Мне кажется, он немного выждет, а потом расправится с ними в испытанном вашингтонском стиле.

Хикс улыбнулся:

— Это не его метод. — Поглядев на алый соус, которым сочилось его филе-миньон, он добавил: — Но я не удивлюсь, если произойдет определенное перераспределение обязанностей и смена приоритетов. Ну и кадровые перестановки, Энди, если уж речь зашла об отмщении.

— Естественно.

Сивер подцепил на вилку картофелину и отправил ее в рот.

— А как обстоят дела в Бюро?

— Актеры меняются, а на сцене разыгрывается с завидным постоянством один и тот же спектакль. В начале моей служебной карьеры при аресте одного человека надо было заполнить три голубых формуляра и четыре белых. В 71 году процедура была упрощена, а от формуляров решено было отказаться вовсе. И знаешь, что произошло потом?

— В 93-м ее опять усложнили и ввели три голубых формуляра и четыре белых.

— Ты попал в самую точку! — Покрутив ножкой бокала, Сивер признался: — Мы тренируем отряды по борьбе с терроризмом во взаимодействии с полицией на случай общественных беспорядков.

— Отличная идея.

Хикс отрезал кусок филе.

— Мы, как и в вашем ведомстве, ждем неприятностей от любого контингента, мыслимого и немыслимого.

— Ну, это естественно.

— А еще нас интересует, — невинно начал Сивер, счищая с картофелины кожуру, — не могли бы вы одолжить нам систему «Парапойнт». Разумеется, исключительно в целях тренировки.

Хикс бросил на него быстрый взгляд:

— С этим мне придется обращаться на самый верх.

— Разумеется, — невозмутимо отозвался Сивер.

Они замолчали, потому что к столику подошел официант. Они поизучали меню десертных блюд.

— Пирог с черникой — это просто замечательно, — сказал Сивер.

— Хорошо, пусть будет пирог с черникой. Платишь-то все равно ты. — После того как официант отошел от столика, Хикс допил виски и, в свою очередь, поинтересовался: — А у вас в департаменте есть кубинские иммигранты первого или второго поколения?

— Парочка есть.

Сивер насторожился в ожидании ответной просьбы.

— Мы ищем надежных людей, хорошо знающих Гавану и провинцию Сиего-де-Авила.

Сивер достал блокнотик и сделал пометку.

— Я проверю по картотеке.

Отрезая себе сочного пирога, Хикс сказал:

— Если мы их вам и одолжим, то без какой бы то ни было канцелярской волокиты.

— Насчет этого не беспокойся. По телефонному звонку их можно передать в ведение Полицейской академии на девяносто дней, а в дальнейшем продлевать этот срок хоть до бесконечности. И если вам угодно, мы и телефонограмму можем зашифровать. А потом вычеркнуть этот звонок из памяти абонентной сети.

— Это было бы замечательно.

Хикс облизал вилку.

Протокол предписывает платить по счету стороне, инициировавшей встречу. Поэтому заплатил — посредством кредитной карточки своего ведомства — Сивер. После чего спрятал карточку в бумажник.

— Это был великолепный ленч, Энди. Спасибо.

— Рад стараться.

Сивер предложил Хиксу выкурить короткую сигару.

Хикс охотно согласился. Неторопливо раскурив ее, он сказал:

— Насколько я понимаю, в последний уик-энд имел место визит на гасиенду.

— Да. Я просто без ума от гор Блю-Ридж.

Произнеся это, Сивер подумал, много ли известно Хиксу о том, чем именно он занимался на гасиенде. Он и его спутник.

Он препроводил друга к выходу и усадил в такси. Вернувшись в гостиницу, проследовал в кабинет администратора банкетного зала на верхнем этаже — большую и просторную комнату, увешанную картинами старых французских мастеров и украшенную великолепно аранжированными букетами свежесрезанных цветов. Какая-то парочка сидела у письменного стола, планируя рассадку гостей на предстоящей свадьбе. Сивер остановился у большого стола, принявшись безмятежно листать крупноформатные фотоальбомы со снимками серебряной и фарфоровой посуды, а также всевозможных букетов и цветочных гирлянд. Затем, подойдя к застекленному боксу администратора, заглянул внутрь. За изящным резным столом там сидела женщина. Их глаза встретились, вспыхнули светом тайного узнавания и сразу же разминулись. Он пошел прочь, спустился по лестнице к гостиничной стойке и сказал портье:

— Меня зовут Гарри Паркер. Я забыл, в каком номере живу.

Сверившись с компьютером, портье ответил:

— Анфилада 1506. — И, достав из ящика стилизованный под старину ключ, вручил его постояльцу.

Анфилада была с балконом, откуда открывался вид на город. Положив руки на перила балкона, Сивер полюбовался панорамой, вздохнул и подумал о том, проснулся ли уже Алехандро. У него за спиной дверь в номер открыли. Вильма Гальт, его подружка-трудоголичка, бросилась к нему с нескрываемой радостью на лице.

Высокая женщина, одетая в прелестное черное платье, упала в его объятия.

— Мне тебя не хватало!

Жар поцелуев уже отозвался во всем его теле. Они прижались друг к другу, их языки пустились в неистовую пляску. Ее рука скользнула ему в пах, сразу же возбудила его.

— Мне нравится ощущать тебя! — Она укусила его нижнюю губу, принялась тереться о него бедрами.

Он потянулся расстегнуть «молнию» на брюках.

— Не здесь, — шепнула она, взяла его за руку и повела в спальню.

Позже, когда они, изнеможенные, лежали на постели, она шутливо потеребила его член и промурлыкала:

— Бедненький, во что он превратился! А был такой величавый!

— Не убирай руку, и он встанет снова.

Она повернулась на бок, лицом к нему, поглядела ему в глаза:

— Я страшно скучаю по тебе, Энди. Но звонить тебе на службу больше не стану. Потому что каждый раз, как я звоню, мне отвечают, что ты на дежурстве. — Она не без любопытства посмотрела на него: — Какие могут быть дежурства у простого клерка?

Сиверу удалось довольно естественно и убедительно расхохотаться.

— Ты не понимаешь, что такое служба в полиции. На меня возложена обязанность хронометрировать работу других сотрудников. Это означает, что я должен обойти все суды, чтобы проверить, появлялись ли там детективы, которым предстояло там появиться. Я составляю расписание вызовов на целую неделю, а это означает, что мне приходится присутствовать на множестве всевозможных совещаний, на которых дают задания сотрудникам. И я должен также принимать жалобы у населения и передавать их по назначению.

— Ах ты Господи, — воскликнула она, почувствовав, что к предмету, который она держала в руке, вернулась жизнь. Продолжая гладить его, она спросила: — А как ты думаешь, нам когда-нибудь удастся послать все это к чертям собачьим и зажить по-человечески?

— Когда-нибудь да удастся, — ответил он, принимая устремленное к нему тело.


Отдел анализа и исследований занимал верхний этаж грязновато-желтого семиэтажного здания, в котором прежде размещалась фабрика, в пяти кварталах к северу от Голландского туннеля. В прекрасный летний день, в начале четвертого, Сивер вошел в захламленное помещение первого этажа, где все было поддельным — кожа кресел, искусственные цветы в вазах и суть того, чем здесь занимались. Женщина за обшарпанным зеленым металлическим пультом спросила у него:

— Могу ли я быть вам полезной, сэр?

Сивер бросил взгляд на вывеску на стене, гласящую «Промышленная продукция», и протянул женщине свои документы. Она повернулась к компьютеру и напечатала его имя.

Тут же на экране появились его фотография и краткие анкетные данные.

— Когда поступили на службу? — спросила она.

— Первого января 1962 года.

— Порядковый номер класса, в котором вы учились в Академии?

— Второй.

— Номер бляхи при несении патрульной службы?

— Пять — пять — девять — три.

— Нынешнее место службы?

— Отдел краж и афер.

Сивер на грузовом лифте поднялся на последний этаж. Он думал сейчас о Вильме, думал о том, как за годы их отношений возник запутанный клубок лжи, в глубине которого были надежно спрятаны такие важные вещи, как их любовь и возможная жизнь вдвоем. Они познакомились на свадьбе у общего друга — на одном из тех экстравагантных сборищ, которые продолжаются по нескольку дней подряд. Они довольно быстро сбежали с этого пира и отправились в старый джаз-клуб где-то в районе пятидесятых улиц, который Сивер посещал еще с тех пор, как ему стали в барах подавать спиртное. Энди и Вильма оказались отличной парой. Он никогда не был женат, она побывала замужем за симпатичным парнем, который на поверку оказался алкоголиком, что и привело к разводу несколько лет назад. Он почти сразу же понял, что влюбился. А позднее и полюбил. И собирался когда-нибудь, выйдя в отставку, усесться с ней рядом и рассказать ей о том, чем же он на самом деле занимался всю жизнь. Но согласится ли она ждать так долго? Порой его тревожила и такая мысль.

Выйдя из лифта, он зашагал по бетонному коридору, ведущему в компьютерный зал — застекленное помещение с рядами компьютеров, исполняющих на мониторах загадочные операции. На черном окантованном серебром жетоне, который Сивер достал из внутреннего кармана, не было ни его имени, ни фотографии — только выведенная серебряной вязью римская цифра IX. Это был спецпропуск высшей степени секретности, принятый в Управлении разведки; магнитная полоса на тыльной стороне жетона отпирала все двери в Королевстве Кривых Зеркал. Не многие были удостоены чести иметь такой жетон, и при каждой его демонстрации все присутствующие неизменно с завистью взирали на его владельца.

Войдя в компьютерный зал, он услышал приглушенный гул работающих кондиционеров. Здесь было шесть рядов банков данных, дюжина мониторов на столах, отделенных один от другого перегородками, образующими небольшие кабины, и с полкой, служащей неким подобием крыши.

Компьютеры были установлены таким образом, чтобы никому даже случайно не удалось считать информацию с чужого монитора. На полках над столами размещались лазерные принтеры, на столах — почти плоские печатные устройства.

Сивер сел за один из столов и принялся за работу. Сначала он напечатал номер своей налоговой декларации, потом — номер допуска к специальным операциям, потом — девичью фамилию своей матери — Слинглэнд. В верхней правой части экрана загорелся знак ХХХХХХ, позволяющий ему проникнуть в любой из имеющихся банков данных. Введя в компьютер код допуска к газетно-журнальной продукции, он набрал: «Система доставки „Парапойнт“».

По экрану побежали следующие строчки:

«Секретная война ЦРУ в Афганистане — „Ньюсуик мэгэзин“ — 2 марта 1987 г., индекс 474-87.

Скрытая война — „Нью-Йорк таймс“, „Санди мэгэзин“ — 12 апреля 1989 г., индекс 511-89.

Тайная армия ЦРУ — группа „Дельта“ и „Морские котики“ — „Эвиэшн уик“ — 1 февраля 1987 г., индекс 173-87.

Конец сообщения».

Ту же самую информацию он мог бы получить и в любой публичной библиотеке, прибегнув к «Путеводителю по периодике». Но, переписав себе эти выходные данные, он набрал код доступа к списку личного состава спецсотрудников департамента и начал выписывать фамилии тех, кто был родом с Кубы и имел какие-нибудь зацепки в Гаване или в провинции Сиего-де-Авила.

Двадцать три фамилии, личных номера и списка назначений прошли перед ним на экране. Он нажал на соответствующую кнопку, и лазерный принтер выдал ему копию списка. Глядя на экран, Сивер подавил внезапный импульс внести имя Алехандро Монэхена в список личного состава. Он слишком хорошо знал, что лишь весьма немногим сотрудникам Бюро дано было право проверять предмет текущих изысканий сотрудников, но тем не менее такие люди имелись. Он взял копию, положил в портфель и вышел из компьютерного зала. Теперь его путь лежал в библиотеку.

Женщина за библиотечной стойкой носила восьмиугольные очки. На ней были джинсы и рубашка с открытым воротом. Он попросил у нее соответствующие номера журналов, она взглянула на предъявленный им черный жетон, пробормотала: «Да, сэр» — и исчезла в глубине лабиринта книжных полок. Полки здесь, впрочем, были стальными.

Через шестнадцать минут, проведенных им в одиночестве у копировальной машины, Сивер опустил копии статей о «Парапойнте» себе в портфель. И тут проснулся его радиотелефон. Достав его из портфеля, он произнес:

— Алло!

— Все в порядке. — Это был Хикс. — Я тут переговорил с соответствующими лицами. Они согласны одолжить вам эти игрушки.

— Отлично. А у меня для вас есть список имен.

— Что ж, мы квиты. Ладно, до скорой встречи.

Хикс отключил связь.

Сивер щелкнул пальцами, внезапно вспомнив, что ему нужна еще одна информация из компьютерного банка данных.

Вернувшись в компьютерный зал, он сел за компьютер и вновь ввел идентифицирующие его данные, в душе посмеиваясь над Алехандро, с предложенной им нелепой «легендой» относительно того, как именно ему удалось якобы наложить лапу на систему «Парапойнт». Он опять затребовал список личного состава, введя уточняющую характеристику: мужчины с гомосексуальными наклонностями, задействованные Управлением разведки или отделом по борьбе с наркотиками.

Через минуту, изготовив копию этого списка, он тоже положил ее в портфель. После чего ввел свой личный код, уничтожив тем самым следы своих запросов и копирования. Выключил компьютер и пошел к лифту с нераскуренной сигарой во рту.

Глава 12

Она спала на спине, под смятой простыней угадывались очертания ее тела, темные каштановые волосы разметались по подушке.

Алехандро повернулся к ней, сунул руку ей под плечо, положил ладонь на полную грудь, принялся щекотать сосок.

Она всхлипнула во сне и слегка задрожала.

Алехандро прижался к ней поплотнее, завел другую руку ей между ног. У нее была гладкая и теплая кожа, от которой исходил запах духов. Он нежно поцеловал ее в шею, сейчас он чувствовал себя здесь в безопасности в ладу с самим собой.

Последний выход на сцену закончился около трех часов ночи — и он уже покидал клуб, когда на плечо ему, заставив его обернуться, легла чья-то рука.

— Меня зовут Джоанна, — сказала она. — И мне хочется только сказать тебе, что я без ума от того, как ты поешь.

Ее глаза улыбались ему.

Он улыбнулся в ответ.

— Привет.

Они оба знали, чего им хочется. Она только что оставила в дураках кавалера, чтобы уйти с Алехандро.

Проснувшись около полудня, они вновь занялись любовью. Приняли вместе душ, потом оделись. В час дня они сидели у него на балконе и пили кофе, прислушиваясь к городским шумам. Джоанна спросила у него на ломаном испанском:

— Сколько женщин у тебя было?

Он рассмеялся:

— Ты, наверное, хочешь спросить, когда мы снова с тобою увидимся.

Она покраснела.

— Да.

Он смахнул у нее со лба упавшую прядку волос.

— Я позвоню тебе. Мне жаль комкать встречу, но в полтретьего у меня репетиция.

Она поглядела на него с нескрываемым разочарованием. Выпила немного кофе, выплеснула гущу в блюдце и взяла сумочку. Она достала визитную карточку и, положив ее перед ним на столик, поднялась с места.

— По этому телефону меня всегда можно найти.

Он хотел было проводить ее до дверей, но она, положив руку ему на плечо, заставила снова сесть.

— Дорогу я сама найду. — Пройдя в гостиную, она еще раз повернулась к нему: — Увидимся.

И стремительно побежала прочь, чтобы не расплакаться у него на глазах.

Когда за нею захлопнулась входная дверь, он взял ее визитную карточку и с истинной грустью порвал пополам. То ли виной тому был откуда-то просочившийся едкий дым, то ли ему стало жаль обманутую женщину, но, так или иначе, он прослезился. Он судорожно глотнул воздух, выбросил обрывки визитной карточки в кофейную гущу и пошел в глубь квартиры. Что-то подсказывало ему, что с такой жизнью пора завязывать, — с жизнью в стране, не имеющей ни границ, ни географических очертаний, с жизнью в одиночестве и в безверии, с той жизнью, которую ведут внедренные в преступный мир агенты.


Небо было нежно-голубым, легкий ветер — теплым. Гроза прошла стороной, чуть освежив воздух в Нью-Йорке и сделав жару терпимой.

Алехандро в десантных защитного цвета слаксах, в легкой серой спортивной рубашке и в коричневых итальянских туфлях стоял на условленном месте на скрещении Пятой авеню и Пятьдесят четвертой улицы у входа в университетский клуб.

Женщина лет сорока вышла изящной походкой из клуба и подошла к ожидающему ее лимузину, бросив на ходу беглый взгляд в сторону Алехандро.

— Ей пришлось по вкусу то, что она увидела, — раздался за спиной голос Барриоса. — Пошли прошвырнемся.

Они пошли на север мимо дорогих магазинов и жилых домов с крупногабаритными квартирами, со швейцарами у входа. Смеющаяся парочка выбежала из ресторана «Лукулл» и вскочила в дожидающийся ее лимузин. Жадно поглядев на заголившиеся, пока она влезала в машину, ноги девушки, Барриос сказал:

— Если твоя система сработает, я могу предложить тебе два процента. Но сначала ты должен объяснить мне, что это такое. Объяснить все до тонкостей.

— Четыре процента — это, на мой взгляд, разумный компромисс.

Барриос пососал губу.

— Но сперва объясни, каким образом ты способен гарантировать доставку.

— На парашютах.

Лицо Барриоса выразило изумление и явное недоверие.

— На парашютах?

Но когда Алехандро рассказал ему о системе доставки «Парапойнт», на смену удивлению пришла глубочайшая заинтересованность.

— И сколько же килограммов можно доставить на одном парашюте?

— Максимум две тысячи двести.

— Прибегая к нашим испытанным методам, мы в состоянии доставить куда больше.

Алехандро остановился перед хрустальным фонтаном и полюбовался бьющей из него струей.

— Но ваши методы не гарантируют доставки. Вам только что пришлось вернуть с полдороги судно с товаром из-за утечки информации. А воспользовавшись моим способом, вы сбросите груз на расстоянии шестидесяти миль от заранее намеченного места приземления. Радар парашюты не засекает, и задействовать множество людей вам тоже не придется.

— Мы получаем товар из-за границы.

— Ну и что? Можете даже согласовать свой летный план с Американской ассоциацией воздухоплавания, войти в воздушное пространство США в любой произвольно выбранной точке, сбросить груз и лететь дальше по заранее намеченному маршруту. Когда самолет приземлится, наркотиков на борту уже не окажется. А когда груз будет доставлен на землю, дальнейшая перевозка в перевалочные пункты уже не составит труда.

Окинув взглядом потенциальных покупателей, толпящихся на Пятой авеню, Барриос негромко сказал:

— Ну-ка, объясни мне еще раз, как срабатывают эти самые твои парашюты.

— У этой штуки имеется несущая конструкция — рама и парашютный купол. Выглядит она как плывущий по воздуху парус. И вместо того чтобы лететь сверху вниз по вертикали, штука скользит по диагонали в любом направлении, которое задается ручным передатчиком, внешне похожим на радиотелефон. Плывет по заданной ей волне.

— Ну да, но почему она все-таки срабатывает?

— Потому что к парашюту прикреплен черный ящик, набитый электронной техникой и работающий на никелево-кадмиевой батарее. У него есть усиковые антенны, и он настраивается на волну, посланную передатчиком.

Барриос все еще был настроен скептически.

— И мы сможем сбросить груз с высоты тридцать тысяч футов?

— Совершенно верно.

— А как узнать, что эта штука сработает наверняка?

Барриос уставился на проходящую мимо них женщину.

— ЦРУ применяет ее для доставки грузов повстанцам в Афганистане и в Центральной Америке. Особенно в Афганистане. Они запускают груз из воздушного пространства Пакистана, а приземляется он в Афганистане.

На худощавом лице Барриоса вспыхнула акулья улыбка.

— А эти чертовы повстанцы продают полученное ими оружие кому угодно. Кое-кто из наших колумбийских друзей только что купил у них несколько «стингеров».

— Да, Дядюшка Сэм опять прищемил сам себе яйца.

Барриос кивнул:

— С этими кретинами из Вашингтона нам просто повезло.

Вместе с толпой пешеходов они остановились у светофора на Пятьдесят седьмой улице. Алехандро, бросив взгляд через дорогу, увидел хорошо знакомые лица индейского типа: мужчина и маленькая девочка сидели на тротуаре у входа в «Бергдорф Гудмен»; в руках у них был плакат: «Бездомные и голодные».

Вспыхнул зеленый свет.

Алехандро и Барриос перешли через дорогу. Барриос пихнул его в бок:

— И ты уверен, что сможешь достать нам эту систему?

— На все сто процентов. Я обеспечиваю все, кроме самолета и летчиков. Вот об этом вам придется позаботиться самим.

— А ты сам собираешься принять участие в доставке?

— Я буду на земле в точке доставки и прослежу за тем, чтобы ваши парни правильно управляли прибором. А уж все остальное — дело ваше.

Барриос насупился:

— Боишься ручки замарать?

— Боюсь пьяной болтовни ваших ребят. Чем меньше народу будет знать о моем участии, тем для всех нас будет надежней.

Некоторое время они шагали молча. Когда они проходили мимо отеля «Пьер» на углу Пятой авеню и Шестьдесят первой улицы, Барриос спросил:

— А как тебе удастся раздобыть эти парашюты?

Алехандро, внезапно остановившись, смерил его холодным взглядом:

— А вот это уже не ваше дело.

— Нет, наше, раз мы работаем вместе.

— Об этом поговорим позже, когда придем к согласию относительно моей доли.

— И нам потребуются проверочные испытания, причем очень скоро.

— Только скажи мне, когда и где.

— Я сообщу тебе. — Барриос посмотрел на Алехандро: — Одному моему другу хотелось бы повидаться с тобой. В семь вечера в Сапфировом зале отеля «Версаль».

— А как зовут этого друга?

— Гектор.


После встречи с Барриосом Алехандро помчался домой. Закрыв за собой дверь, он прошел прямо в спальню и, достав из шкафа набор театральной косметики, отправился в ванную.

Он положил коробку с косметикой на полку над умывальником и раскрыл ее. Достал оттуда контейнер, в котором хранил контактные линзы разных цветов, снял колпачок. Выбрал зеленые линзы и, широко раскрыв левый глаз, надел одну. Затем проделал то же самое с правым глазом. Положив контейнер с линзами в коробку, взял оттуда флакон с прозрачной жидкостью и протер ею подбородок. Поставил флакон на место, отыскал в коробке накладную бородку, примерил ее, немного поразмышлял. Никто, кроме Сивера, не догадается, что она накладная, подумал он и наклеил еще и усики. Проделав все это, он закрыл коробку и вернул ее на прежнее место в шкаф. Потом переоделся в застиранную рубаху и в линялые джинсы, напялил на голову кепочку болельщика нью-йоркской бейсбольной команды и, выйдя из квартиры, отправился на первый этаж, отведенный под гараж для жильцов этого дома.


Завод точных инструментов размещался в четырех длинных блочных строениях вдоль шоссе номер 110 в Фермингдэйле, на Лонг-Айленде; по другую сторону дороги находилась площадка для игры в гольф. Пятнадцатифутовая ограда с колючей проволокой поверху окружала завод, и модные прожектора освещали его по всему периметру. У двойных ворот стояли охранники, пропуская только тех, чьи имена были заранее занесены в список посетителей на каждый определенный день.

Во вторник, ближе к вечеру, Алехандро подъехал к контрольно-пропускному пункту завода точных инструментов.

— Чем могу помочь вам, сэр? — спросил один из охранников, прикрывая грудь щитом.

— Меня зовут Э. Браун, — сказал Алехандро. — Мне надо повидаться с Джимом Хансеном.

Охранник сверился со списком посетителей.

— А кто рекомендовал вас Джиму Хансену?

— Мистер Уэйд Хикс. — Произнеся это, Алехандро невольно подумал, доведется ли ему хоть раз в жизни увидеться со связным ЦРУ. Уже на протяжении долгих лет их знакомство оставалось заочным, хотя Хикс оказывал мистеру «Э. Брауну» немало услуг.

Охранник сказал:

— Джим встретит вас у входа в первый корпус.

Джим Хансен был худощавым, совершенно лысым, с крючковатым носом и обветренным лицом. Он стоял в дверном проеме, сунув большие пальцы в карманы джинсов. Его сапоги по щиколотку типа тех, в которых щеголяют летчики, были поношенными, но надраенными до ослепительного блеска.

Алехандро припарковал машину на специально предназначенной для посетителей стоянке возле газона и вышел из нее, надев на голову бейсбольную кепку.

— Хикс предупредил, что вы приедете, — сказал Хансен, выходя из дверей, чтобы пожать руку Э. Брауну.

Алехандро следом за ним прошел в глубь корпуса. С потолка здесь свисали целые гроздья парашютов, показавшихся Алехандро похожими на раскрытые зонтики, только без спиц. На фундаменте было установлено множество станков. Рабочие паковали парашюты в контейнеры, старательно следя за тем, чтобы те были сложены правильно — по нанесенным на них линиям. Работа хронометрировалась.

Оглядевшись по сторонам, Алехандро спросил:

— А на каком принципе эти штуки вообще работают?

— Все очень просто. Купол парашюта оказывает сопротивление воздушным потокам, замедляя тем самым спуск.

— И давно это придумали?

— Парень по имени Жак Гарнерин совершил первый прыжок в 1797 году. Сперва он поднялся на воздушном шаре на высоту в три тысячи футов.

Алехандро, остановившись, посмотрел на женщину, упаковывающую парашют.

— Людей, работающих здесь, называют укладчиками. Но Ассоциация воздухоплавания уравнивает их в правах с летным составом.

Алехандро подошел поближе и пощупал материю парашюта.

— Мелкопористый нейлон, — пояснил Хансен. — А веревки из полистирола или из кефлона.

— Расскажите мне о системе доставки «Парапойнт», — понизив голос, попросил Алехандро.

— В этой системе используется прямоугольная воздушная рама. В воздухе эта конструкция выглядит как парус. Воздух ударяет в лоб парашюту, но затем скользит по его несущим поверхностям и обеспечивает скольжение в заданном направлении. И в конечном счете — приземление в заданной точке. — Остановившись около одного из укладчиков, Хансен пояснил: — Груз помещается в пустое пространство, образующееся между складками. Мы называем это пространство «лавочкой».

— Ну и как он действует?

Хансен подошел к одному из станков и, взяв парашют, продолжил объяснения, подкрепляя их демонстрацией на практике.

— Контейнер крепится несколькими зажимами. Все зажимы соединены и дополнительно скреплены одной гигантской булавкой. В процессе доставки эта булавка автоматически отодвигается, высвобождая контейнеры. Ведущий парашют, прикрепленный к контейнеру спереди, раскрывается и срабатывает как якорь, потому что скорость его падения куда меньше, чем у главного парашюта. Когда всю систему сбрасывают с самолета, ведущий парашют практически застывает на месте, тогда как остальные вместе с грузом падают. Этим приводится в действие механизм, раскрывающий главный парашют, после чего, строго говоря, и начинается доставка.

— А как действует система наведения на цель?

Хансен подошел к расположенному между двумя рядами станков коробу с инструментами, порылся в нем, извлек черный ящик и передатчик и продемонстрировал их мистеру Э. Брауну.

— Смотрите, — сказал он, вскрывая ящик отверткой. Вслед за этим он вскрыл и передатчик. Достал из нагрудного кармана серебряную авторучку и принялся манипулировать ею как указкой. — Здесь мотор, а здесь электроконтур, воспринимающий сигнал передатчика, контролирующего скольжение парашюта по направлению и по высоте. — И дальше он преподал Алехандро детальный урок относительно устройства системы. Затем пристально посмотрел на него: — Остались какие-нибудь вопросы?

Мистер Э. Браун покачал головой.

Они пошли дальше.

Алехандро поправил на голове кепку.

— А может кто-нибудь просто прийти сюда и купить парашюты?

— Это совершенно исключено. У нас тут весьма строгий внутренний распорядок. Да и система контроля тоже. Не проходит и дня, чтобы какая-нибудь важная шишка из мафии не появилась в одном из наших выставочных залов с просьбой продать парашюты. Но мы имеем дело только с зарегистрированными, а следовательно, имеющими лицензию компаниями, с известными спортсменами и с клубами парашютного спорта, ну и с правительственными организациями, включая, разумеется, и военные.

Алехандро задумчиво потер подбородок.

— А если кому-нибудь придет в голову использовать систему доставки «Парапойнт» в незаконных целях? Или, скажем так, самому изготовить эту систему?

Хансен улыбнулся:

— Вот уж чего не может быть никогда! Аэродинамику парашютного дела невозможно изучить по учебнику или на каких-нибудь краткосрочных курсах. На освоение этого дела уходят долгие годы.

Они продолжали идти по цеху. Где-то в глубине его грохотала кузнечная баба. Лицо Алехандро приняло озабоченный вид.

— А что, если кто-нибудь создаст фиктивную организацию спортсменов-парашютистов, чтобы заключить с вами сделку как бы на законных основаниях?

Закурив сигарету, Хансен ответил:

— Раз не можешь сделать сам, значит, приходится покупать у нас. — Он затянулся, выпустил клуб дыма в сторону бессильно обмякшего парашюта, поглядел на загадочного мистера Э. Брауна с накладными бородкой и усиками и в бейсбольной кепке, низко надвинутой на глаза. — Насколько я понимаю, вам хочется получить эту систему в собственное распоряжение, чтобы ваши клиенты оказались вынужденными обращаться именно к вам.

— Да, это так.

— Пройдите краткосрочные курсы. Научитесь укладывать парашюты. Тогда они от вас никуда не денутся.

— А где можно пройти эти курсы?

— Есть частные инструкторы, частные школы. Разумеется, получившие лицензию в Ассоциации воздухоплавания. — Он еще раз затянулся. — Я не сомневаюсь в том, что мистер Хикс в состоянии помочь вам в этом. И вы можете даже основать фиктивную школу парашютного спорта.

— А можно будет тогда приобрести у вас ваши изделия так, чтобы на них отсутствовала ваша торговая марка?

— Определенным клиентам мы оказываем такого рода услуги.

— Ну а кроме укладки парашютов, не можете ли вы придумать какого-нибудь другого способа, чтобы я мог контролировать использование системы и гарантировать ее возврат в мои руки?

Хансен подошел к письменному столу в самом углу цеха. На столе была большая раковина, используемая в качестве пепельницы. В последний раз затянувшись, он раздавил окурок в раковине. Обернувшись к Алехандро, он сжал руками лысую голову.

— Вы можете так перелопатить электронику, что она будет нуждаться в вашей настройке через каждую пару дней.

Он пошел к станку и, вернувшись с разобранным черным ящиком, принялся водить авторучкой по электроконтуру, громко разговаривая с самим с собой:

— Разомкнуть контур здесь, чтобы схема вышла из строя через пару дней. Удалить это сопротивление и… и тогда им придется вернуть вам систему, чтобы вы ее починили. — Он радостно ухмыльнулся. — Именно так. Ничего другого им просто не останется.

— А разве их люди сами не смогут починить прибор?

— Я не знаю, что у них за люди. Но это не имеет значения, потому что, если они не являются специалистами по системе «Парапойнт», им с этим никогда не справиться. А я научу вас, как восстанавливать схему.

Алехандро снял кепку и в знак восхищения помахал ею в воздухе.

— А если здесь появится кто-нибудь с расспросами о том, не продали ли вы мне часом систему «Парапойнт», то как вы поступите?

— Я буду твердо стоять на том, о чем нам с вами еще предстоит договориться. Вы, мистер Браун, не первый из друзей мистера Хикса, которых он сюда направляет.

— А сколько будут стоить десять систем «Парапойнт»?

— Триста пятьдесят тысяч. Поскольку вы друг мистера Хикса, налоги — и федеральный, и штата — платить не надо.

— Я сообщу вам, куда их надо доставить.

— Пойдемте ко мне в кабинет. — Хансен показал дорогу.

Солнечный свет лился в окна кабинета Хансена, расположенного в угловой части корпуса. На рабочем столе у него валялось множество деталей, моделей и фрагментов сборных моделей. С потолка свисали миниатюрные парашюты, на стене висела большая фотография улыбающихся в полете парашютистов. Хансен сел за стол, расчистил немного места, раскрыл блокнот и что-то написал. Затем вырвал исписанный листок, вручил его Алехандро, говоря:

— Вот мой расчетный счет. Переведите деньги по телеграфу, но десятью депозитами по тридцать пять тысяч каждый.

— Договорились. — Алехандро сунул листок в карман джинсов. — А теперь давайте придумаем для меня «легенду», а потом вы поучите меня портить электронное оборудование.


Удар грома и всполох молнии рассекли небо в четверг после полудня, заставив прохожих испуганно посмотреть на небеса и ускорить шаг.

Алехандро в это время читал надписи на старых надгробиях на кладбище церкви Святой Троицы, с трудом разбирая их. Он посмотрел на часы: без десяти час. На встречу с Сивером, назначенную ровно на час, он пришел чуть раньше, чем нужно.

По Бродвею свободно шел транспорт. Пробок не возникало.

На Алехандро были джинсы, голубая рубашка с открытым воротом, белая хлопчатобумажная куртка. Итальянские туфли на босу ногу.

Туристы, разбредшись по священной земле, вовсю щелкали фотоаппаратами. Стайка школьников весело позировала у памятника Александру Гамильтону, выполненного в форме пирамиды.

Прочтя эпитафию на бронзовом постаменте памятника Роберту Фултону, Алехандро подошел к ограде и посмотрел на Бродвей, в сторону Уоллстрит. Торговец наркотиками ввязался в короткую, но страстную перепалку с несколькими хорошо одетыми господами, в руках у которых были дорогие бумажники. Алехандро увидел, как деньги перекочевали к торговцу, а пакетики в фольге — к покупателям.

— Система свободного предпринимательства приносит свои плоды в цитадели капитализма.

К глубоко внедренному агенту сзади подкрался начальник.

— Местный преступник обслуживает местных негодяев, — откликнулся Алехандро. — Пошли отсюда.

Они ушли с кладбища, повернули к западу на Ректор-стрит, пересекли площадь Троицы и устремились к башням Баттери-Парк-Сити.

— Я встречаюсь сегодня вечером с Гектором, — сказал Алехандро.

— По нашим данным, именно Гектор застрелил Леви и Дилео. Его можно узнать с первого взгляда. У него броская проседь. Если тот Гектор, с которым ты встречаешься, и тот, кого мы разыскиваем, одно и то же лицо, он, по всей видимости, закрасил эту прядку сразу же после убийства.

Алехандро покачал головой в знак несогласия.

— Вовсе не обязательно. Большинство этих убийц настолько самоуверенны и наглы, что они никогда не утруждают себя мыслью о том, что их могут когда-нибудь поймать. — Алехандро пристально поглядел на Сивера. — Скорее всего, после встречи с Гектором, они начнут меня «пасти». С нашей стороны было бы глупо встречаться до тех пор, пока вся эта история не закончится.

Они замолчали, каждый из них погрузился в собственные невеселые размышления.

Они оба знали, что с того момента, как глубоко внедренного агента начинают «пасти», наступает самый опасный этап операции. Именно на этом этапе контрразведка мафии — а таковая, вне всякого сомнения, имеется — начинает прощупывать агента и проверять его «легенду» на предмет возможной связи с полицией и с другими спецслужбами.

— Я уж и сюда добирался со всеми предосторожностями, — сказал Алехандро. — Раз двадцать то поднимался, то спускался по уличным эскалаторам, прежде чем пойти на место встречи.

— С нынешней минуты вся связь только звонками из телефона-автомата. Ну а если придется совсем худо, звони контролеру, чтобы прислал «кавалерию».

Алехандро подошел к фургону, с которого торговали сардельками. Взяв одну и полив горчицей, он разломал ее пополам и предложил вторую половину Сиверу.

— Я заказал десять систем «Парапойнт».

— И о какой сумме идет речь?

— Триста пятьдесят тысяч.

Алехандро протянул Сиверу листок с номером банковского счета изготовителя парашютов и рассказал ему об условиях, поставленных Хансеном, — десять телеграфных переводов по тридцать пять тысяч каждый.

Сивер взял листок и поинтересовался:

— Что еще тебе понадобится?

— Пока не знаю. Может быть, еще двести тысяч на то, чтобы открыть школу парашютного спорта.

— Дать тебе эти деньги можно. Но как ты объяснишь Чи-Чи и всем прочим, почему это ты внезапно разбогател?

У Алехандро был уже заготовлен ответ:

— Заложил квартиру и автомобиль.

— Не годится. — Сивер откусил сардельку. — Твое имя не значится в числе кредитоспособных лиц или лиц, имеющих солидный банковский счет, а следовательно, в этих сферах ты просто никто. Даже ни один из наших банков не согласится юридически подтвердить вручение тебе под залог такой большой суммы.

— Тогда я одолжу деньги у Чи-Чи. Предложу ему партнерство в операции.

— И он даст их тебе?

— Мы с ним братья по крови. — Алехандро улыбнулся. — Конечно, даст.

— Ну а я приготовлю двести тысяч тоже, просто на всякий случай. — Доев сардельку и слизнув с губ остатки горчицы, он спросил: — Ну и как, по-твоему, все это должно будет развернуться?

Алехандро остановился и на миг задумался, прежде чем ответить.

— Покупаем туристические рюкзаки и размещаем фиксируемые электросхемы размером с кредитную карточку в потайных карманах внутри рюкзаков. Электросхемы будут работать на плоских элементах от фотоаппарата «Полароид». Размещаем там же, по швам, двухфутовые куски проволоки, которые будут служить антеннами. Как только рюкзаки будут сброшены на парашютах над территорией Штатов, дельцы открепят парашюты и повезут всю партию рюкзаков в Нью-Йорк. А вы поручите нашим электронщикам контролировать своими приборами всю округу. И когда в рюкзаках заверещат сигнальные устройства, вам только и останется, что проследить весь путь «товара» до самых складов.

Сивера, судя по тону, это не убедило.

— А если они, приняв товар на территории Штатов, переложат его из твоих рюкзаков? Как прикажешь поступать в этом случае?

У Алехандро был готов ответ и на это:

— Можно снабдить партию дополнительными диодами. Им не требуется ни источник тока, ни антенна, по крайней мере если верить парням с гасиенды.

— А на чем же они работают?

Сивер перекатывал из одного угла рта в другой нераскуренную сигару.

— Это всего лишь открытые диоды, которые дают о себе знать, когда нелинеарный детектор направляет на них радиоволну. Диод испускает ответный сигнал, который на той же частоте возвращается на детектор. Всю мощность, необходимую для эксплуатации детекторов, подают наши собственные системы слежения. И ЦРУ, и КГБ используют этот принцип для просвечивания стен на предмет обнаружения «жучков». Эти диоды подают такое количество сигналов, что использование реального «жучка» становится невозможным. — Он задумчиво почесал щеку, посмотрел на своего контролера и добавил: — Энди, подумай, как замечательно все получится! Когда они поймут, что дело плохо, меня просто не окажется поблизости. Они примутся обвинять в предательстве друг дружку.

Сивер отвел глаза.

— Искренне надеюсь, друг мой, что все так и будет. — Он искоса посмотрел на агента. — Что тебе еще может понадобиться? Кроме, понятно, денег.

— Мне нужен краткосрочный курс парашютного дела. По парашютам рамочной конструкции.

— У «мусорщиков» на гасиенде есть для этого все необходимое. Но теперь, когда ты уже вступил в игру, вывести тебя из нее на несколько дней будет не так-то просто. Чтобы найти способ препроводить тебя туда, придется немало повозиться, да и, скорее всего, не обойтись без помощи не задействованных в операции людей.

— Используй кого-нибудь из отдела разведки.

— Никогда в жизни! Нельзя портить людей с Паззл-плазы, заставляя их участвовать в такого рода делах.

Алехандро улыбнулся. «Паззл» — детская головоломка — и впрямь напоминала о полицейских премудростях не только по созвучию.

— Я, возможно, задействую кого-нибудь из театральной группы, курируемой Бюро. Так что будь готов к сюрпризам в субботу после твоего последнего выхода на сцену.

Уже вступив на мостовую Баттери-Парк-Сити, Сивер остановился раскурить сигару. Алехандро смотрел на него, в глазах у него была грусть.

— Что ж, амиго, на том и простимся, — сказал он и пошел прочь.

Закусив кончик сигары, Сивер проследил за тем, как Чилиец пересекает площадь. Ему страшно хотелось окликнуть его и остановить, но он сумел подавить такое желание.


Второй федеральный резервный округ базируется в здании из песчаника и известняка на Либерти-стрит, 33, в трех кварталах к северу от церкви Святой Троицы. Сивер дошел сюда за три минуты, хотя ему и пришлось сперва проездить с полчаса по многоярусным уличным переходам.

Войдя в вестибюль, он предъявил служебное удостоверение охранникам и был препровожден одним из них в боковой офис, в котором за чересчур большим для него письменным столом сидел какой-то человечек. Тот поднял глаза, узнал Сивера, кивнул ему и, пренебрежительно поблагодарив, отпустил охранника. Затем встал, выбрался из-за стола.

— Как дела?

— Отлично, — ответил Сивер. — Мне нужно попасть вниз.

— Разумеется, — отозвался человечек и, не сказав более ни слова, провел Сивера в коридор, в середине которого была массивная деревянная дверь.

Вытащив связку ключей, он нашел нужный, отпер дверь и вежливо пропустил Сивера вперед. Как только они вошли, человечек сразу же запер дверь изнутри. На стене были размещены черные камеры слежения. Человечек вновь нашел нужный ключ и вставил его в замок лифта. Дверца лифта отъехала в сторону; они вошли. Потолок у этого лифта был ненастоящим — металлическая решетка, за которой Сивер углядел блеск телеобъективов. Под их тяжестью дверца автоматически закрылась. На кнопках этого лифта — общим числом шесть — отсутствовало обозначение этажей. Да и не кнопки это были, а замочные скважины. В одну из них человечек вставил соответствующий ключ, и лифт опустился на четвертый подземный уровень.

Они вышли в напоминающее пещеру подземное помещение, из самого центра которого расходились по окружности семь туннелей. Вход в центральный отсек из лифта был прегражден стальной — от пола до потолка — дверью.

В стенах туннелей были высечены ниши, и в каждой из ниш находились золото в слитках и купюры различных достоинств. На глубине пяти этажей золото, некогда принадлежавшее правительствам и людям во многих странах мира, перемещалось с одного места на другое, повинуясь приливам и отливам коммерции, но не выходило никуда из этого здания. Миниатюрные камеры слежения были незаметно встроены в стену каждой из ниш, а также вдоль по туннелям. Электрические роботы-манипуляторы сновали по туннелям туда и сюда, сжимая в стальных пальцах слитки золота и пачки купюр.

У стальных ворот перед входом в Казну была выставлена стража — с полдюжины вооруженных охранников. Сивер предъявил удостоверение сержанту, который, изучив его, передал в свою очередь другому сержанту через прутья решетки, а этот, последний, исчез с ним в офисе слева от стальных ворот. Вскоре он вернулся, в руке у него было краткое жизнеописание и фотография Сивера.

Сличив фотографию с лицом человека по другую сторону ворот и уставившись в жизнеописание, сержант спросил у Сивера:

— Девичья фамилия матери?

— Слинглэнд.

— Девичья фамилия бабки с материнской стороны?

— Макговерн.

— Имя жены?

— Холост.

Сержант дал отмашку, разрешая отпереть ворота.

Один из охранников открыл серый металлический стенной бокс и принялся манипулировать рычагами. Стальные ворота отъехали в сторону, впуская Сивера с сопровождающим в центральное помещение. Они пошли по одному из туннелей и очутились перед стальной дверью без петель, возле которой на стене имелась хромированная пластинка с шифровым замком, миниатюрной видеокамерой и отрывным блокнотом для записей вручную.

Сивер набрал свой кодовый номер на шифровом замке и встал перед видеокамерой. В ней вспыхнул красный индикатор и записанный на пленку голос произнес с расстановкой:

— Разместите вашу правую руку на блокноте.

Сивер так и поступил, и стальная дверь открылась перед ним.

— Ладно. Дальше сами. Но будьте осторожны, — сказал человечек и удалился.

Помещение, в котором очутился Сивер, было битком набито электронным оборудованием самого загадочного вида и назначения. Он попал в одно из самых потайных здешних гнезд, так называемое ПХ, или Полицейское хранилище. Такая комната имелась в каждом из двадцати четырех окружных участков федеральной резервной системы; здесь деньги налогоплательщиков передавались сотрудникам спецслужб для финансирования операций, связанных с деятельностью внедренных агентов и превышающим финансовые возможности локальных отделений Службы.

Рэй Киннехэн, коренастый мужчина с грубым лицом, одетый в серые брюки и в черную рубаху с открытым воротом, дожидался Сивера в самом хранилище. Подойдя к нему и крепко пожав ему руку, Киннехэн сказал:

— Спасибо, Энди, что вам удалось устроить перевод моего племяша из этой вонючей конторы на Шестьдесят седьмой. Парню там уже осточертело. Сплошное старичье.

— А он настроился на волну девятнадцатилетних?

— Вот-вот. Это как раз по нему.

Киннехэн был офицером связи в федеральной резервной системе и отвечал за финансирование спецслужб на территории второго округа. Он повел Сивера по проходу вдоль двух рядов консолей, нашпигованных электроникой. На стене была огромная карта полушарий, на которой сигнальными лампочками были высвечены пункты вложения и расходования денег налогоплательщиков в той их части, которая проходила по второму округу.

В кабинете Киннехэна не было окон. В углу был повешен звездно-полосатый флаг США, а на письменном столе стояла фотография в рамке: сам Киннехэн, его жена, их шестеро сыновей, невестки и внуки. Семейство было снято под рождественской елочкой.

Усевшись в кресло, Киннехэн полез в боковой ящик стола и достал оттуда стопку формуляров, а затем перекинул их по столу Сиверу. Такие формуляры требовалось заполнить, чтобы получить доступ к внебюджетным правительственным фондам; на каждом из них стоял гриф «Совершенно секретно».

Сивер в свою очередь перекинул по столу список лицевых счетов, составленный для Алехандро парашютных дел мастером Хансеном.

— Перечисление на эти счета увязано с инстанциями.

И далее Сивер изложил подробности относительно того, как именно следует перечислять деньги.

Проглядев список, Киннехэн спросил:

— И сколько же в общей сложности?

— Триста пятьдесят тысяч с концами, и еще пара сотен — взаимообразно.

Киннехэн откинулся в кресле.

— На всегдашних условиях?

— Да. Дядюшке Сэму будет возвращен весь долг сполна плюс половина всех конфискованных денег.

— Заметано.

Сивер снял бумажную ленту с пачки формуляров и стал их разглядывать. На каждом из формуляров сверху, на видном месте, значилось, что любая преднамеренная неточность влечет за собой уголовную ответственность по законам США. На обратной стороне формуляра была напечатана выдержка из налогового законодательства, а также напоминание о том, что любая выплата наличными на сумму, превышающую десять тысяч долларов, должна быть зарегистрирована по форме 4787, за исключением случаев, предусмотренных пунктом «е» параграфа 4 Закона, дающим благословение законодателя на тайную передачу, равно как и отмывание федеральных денег в ходе секретных операций спецслужб и других налогоплательщиков на счета промышленников и производителей услуг, снабжающих спецслужбы необходимыми «орудиями производства» в тех случаях, когда подобные платежи производятся не через офшорные компании и с разрешения соответствующих ревизионных инстанций.

Наблюдая за тем, как Сивер заполняет формуляры, Киннехэн поинтересовался:

— Крупная операция?

— У нас мелких не бывает, Рэй, и вы это прекрасно знаете. Но на этот раз — да, дело и впрямь очень важное. В нем есть, как у нас выражаются, привкус личной заинтересованности.

Киннехэн принял у него заполненные формуляры, вновь сложил их аккуратной стопкой, затем спросил:

— Ну а двести тысяч вы прямо на себе унести собираетесь?

— Нет. Меня ведь могут ограбить.

Киннехэн рассмеялся:

— Ну а пушка на что?

— На пушку в руках у полицейского всем в этом городе давным-давно наплевать. На прошлой неделе двое полицейских несли патрульную службу в районе Семьдесят девятой. На углу Фултон-стрит и Ностранда, представьте себе, их окружила банда наркоманов, сунули им в лицо стволы, забрали у них пушки и бляхи и пообещали, что прикончат, если те еще хотя бы раз попадутся им на глаза.

Недоверчиво покачав головой, Киннехэн спросил:

— Ну и как же поступили полицейские?

— Вернулись в участок и подали прошение об отставке.


Сапфировый зал, расположенный на втором ярусе ресторана «Версаль», представлял собой кобальтово-синюю раззолоченную залу с изысканной стойкой вишневого дерева, с полами, устланными синими коврами, с высокими потолками и с неярким освещением.

Алехандро, в темно-синей хлопчатобумажной куртке поверх желтой рубашки для игры в поло и джинсах, вошел в искрящееся кобальтовой синевой помещение за пару минут до семи.

В баре было полно народу, все столики заняты, за исключением одного-единственного, к которому метрдотель и проводил Алехандро, едва тот прибыл. «Как раз я его и заказал заранее», — подумал он, наблюдая за тем, как метрдотель, закатив глаза, прячет в карман десятидолларовый банкнот. «Классное местечко для встречи», — подумал он далее, проходя в зарезервированную кабинку и уже подзывая взмахом руки официанта.

— «Джонни Блэк» с содовой.

Потягивая виски и осматриваясь по сторонам, Алехандро принялся гадать, кто из присутствующих занимается наркобизнесом и где здесь пристроены видеокамеры. Он решил, что в кабинке, которую для него зарезервировали, есть «жучок».

Ровно в полвосьмого у входа показался Роберто Барриос и, даже не подумав о том, чтобы поискать Алехандро у стойки, прошел прямо к нему в кабинку.

— Пошли отсюда, — бросил он.

Алехандро подозвал было официанта, чтобы уплатить по счету.

Почесав подбородок, Барриос сказал:

— Уже уплачено.

Черный седан с матовыми стеклами пасся на ближайшем от гостиницы углу. Хорошо одетый мужчина — кожа на лице туго натянута, скорее всего, после косметической операции, волосы выкрашены в черный цвет, а зубы сияют белизной — стоял на углу у дверей машины.

Барриос, обняв Алехандро за плечи, подтолкнул его к незнакомцу.

— Моя карточка, — сказал тот, вручая Алехандро визитную карточку.

На ней значилось: «Карлсен, Сромберг, Стассен и Пич, члены коллегии адвокатов».

Спрятав карточку в карман, Алехандро поинтересовался:

— Ну и?..

— Меня зовут Джон Куртни Карлсен, и я должен предупредить вас, что мои клиенты, господа Роберто Барриос и Гектор Писсаро, не намереваются вступать непосредственно ни в какие контакты криминального толка и что, если вы являетесь офицером полиции или агентом федеральных спецслужб, я настоятельно призываю вас прекратить противозаконную активность, затрагивающую интересы и личности моих клиентов. Я также предупреждаю вас, что в том случае, если мои клиенты являются объектом уголовного расследования, от вас требуется напомнить соответствующим лицам о поправке, внесенной в Билль о правах. Я предупреждаю вас далее…

Пока адвокат разглагольствовал, Алехандро приблизился к нему вплотную, стиснул зубы, нашарил рукой и расстегнул «молнию» на джинсах, залез в них, выудил член и начал мочиться на ногу Джону Куртни Карлсену.

— А-а-а! — заорал адвокат. Отшатнувшись от Алехандро, он привалился к машине. — Сукин сын!

Алехандро спрятал член, застегнул «молнию», поглядел на Барриоса.

— Давайте ближе к делу.

— Мне нравится твоя манера держаться. — Барриос открыл машину и, поглядев на адвоката, сказал: — Мы вам позвоним.

Но как только Алехандро следом за ним влез в машину, Барриос сразу же вышел из нее, захлопнул за собой дверцу и вернулся в гостиницу.

Гектор Писсаро, одетый в шикарный золотистого цвета костюм, сидел в углу на заднем сиденье, уставившись на Алехандро. Подавшись вперед, он постучал по стеклянной перегородке, отделяющей их от водителя. Машина тронулась с места, удачно вписавшись в поток автомобилей, спешащих по Парк-авеню.

Проседь в волосах у Писсаро напомнила Алехандро сугроб посреди угольно-черного вешнего поля. «Да, он слишком самонадеян, чтобы закрасить ее», — подумал Алехандро, на которого такая наглость произвела сильное впечатление.

Писсаро передал Алехандро пластиковую корзинку из прачечной, стоявшую перед тем на полу в машине.

— Раздевайся.

Алехандро посмотрел на оранжево-красную корзинку, на мгновение замер в нерешительности, затем начал раздеваться. Снимая каждый следующий предмет туалета, он тщательно складывал его, а затем опускал в корзинку.

Через пару минут он сказал:

— Готово.

Писсаро, перед этим глазевший в окошко, бросил беглый взгляд на Алехандро:

— Трусы тоже.

Алехандро стянул плавки и положил их в корзинку.

Писсаро нажал на кнопку, вмонтированную возле его сиденья, и разделительное стекло отъехало в сторону. Писсаро передал корзинку с одеждой Алехандро смуглому человеку, сидящему на переднем пассажирском сиденье.

После этого разделительное стекло вернулось на место.

Писсаро принялся осматривать тело Алехандро на предмет поисков передатчика.

— Повернись ко мне лицом и подними руки над головой.

Алехандро повиновался.

— Ляг и расставь ноги.

Алехандро повиновался.

Тщательно осмотрев все тело, Писсаро приказал:

— Задери яйца.

Алехандро сделал и это.

— Теперь перевернись.

Алехандро повиновался.

Обшарив его спину и убедившись в том, что там ничего не спрятано, Писсаро запустил пятерню ему в волосы, потом приказал:

— Встань на четвереньки и раздвинь жопу.

Алехандро кое-как встал на четвереньки, упершись лбом в подлокотник и раздвинул ягодицы.

Писсаро проинспектировал его и там. Не найдя передатчика, он сказал:

— Ладно, можешь сесть.

Алехандро перекатился на спину, сел. Писсаро подсел к нему вплотную, еще раз пробежал пальцами по его волосам, поелозил и в них, и за ушами, и под мочками ушей. Не найдя ничего и там, он достал с полки за сиденьем махровое полотенце и кинул его Алехандро.

— На случай, если ты из стыдливых.

Накинув полотенце на колени, Алехандро сказал:

— Ты, амиго, человек весьма предусмотрительный. Но не объяснишь ли ты мне, что означает вся эта история с адвокатом?

Писсаро подозрительно посмотрел на него:

— Если выяснится, что ты ищейка, все, что мы сделаем вместе и о чем договоримся друг с другом, не будет иметь доказательной силы в зале суда.

— Ты все продумал.

Писсаро откинулся на верхнюю подушку кресла.

— Расскажи мне о твоем дружке, о Франклине Пензере.

— А, об этом банкире? Я с ним едва знаком. Мы встретились в клубе. Ему понравилось мое пение. А он одна из самых крупных шишек в банке Роадтауна. Это на Британских Виргинских островах. Он тратит кучу денег и бабник он большой, это точно. Какое-то время назад я познакомил его с Чи-Чи. Мне кажется, они кое-что провернули на пару.

— А ты за него не поручился?

— Я ни за кого не ручаюсь, если не считать, конечно, меня самого. Откуда мне знать, не связан ли этот Пензер с полицией?

В машине работал кондиционер, Алехандро озяб, его начало слегка трясти.

Писсаро испытующе посмотрел на него:

— А откуда мне знать, не связан ли с полицией и ты сам?

На мгновение они замолчали, уставившись друг на друга.

Наконец Писсаро, отвернувшись и поглядев в окошко, прервал паузу:

— Твоя система доставки «Парапойнт» — интересная штуковина. Но откуда ты узнал про нее?

— Прочитал что-то такое в «Санди таймс». Не помню точно когда.

— Точнее говоря, в «Санди мэгэзин». 9 апреля 1989 года. Статья называется «Тайная война».

«Этот парень не промах», — подумал Алехандро. А вслух он произнес:

— Ты явно из тех, кто ценит точную информацию.

— В боливийской армии я служил в разведке и меня обучали истинные специалисты своего дела.

— Как же ты очутился в Нью-Йорке?

Оставив этот вопрос без ответа, Писсаро в свою очередь поинтересовался:

— Ну и как, по-твоему, можем мы использовать систему «Парапойнт»?

Алехандро еще раз пересказал ему все, что ранее поведал Барриосу, войдя в куда большие детали относительно сравнительно более высокой надежности данного метода.

— Манипулятор принимающего может одновременно управлять только пятью парашютами?

— Совершенно верно. Но я могу раздобыть вам сколько угодно манипуляторов. Сколько у вас героина, столько манипуляторов я и достану.

— А кто тебе сказал, что речь идет о героине, а не о кокаине?

— Барриос.

Стряхнув со штанины невидимую пушинку, Писсаро пробормотал:

— Вот как? В самом деле?

Он отвернулся к окошку. По лицу его было заметно, что он задумался — и выражение это было не из приятных. Затем Писсаро вновь повернулся к Алехандро:

— Значит, ты собираешься доставить столько систем, сколько нам может понадобиться?

— В конечном счете, да. У меня есть две системы, на которых можно будет провести испытания, и еще десять по первому моему сигналу поставит изготовитель.

— Процветающее предприятие, причем перспективное, не так ли? Но мне хотелось бы понять, каким образом тебе удалось наложить лапу на систему «Парапойнт».

— У меня есть один друг.

На лице у наркодельца появилась пренеприятная усмешка.

— Этот ответ не годится, амиго. Попробуй еще разок.

Алехандро состроил гримасу крайнего изумления.

— Мой друг — майор резервной системы ВВС. Он служит в конторе на Квартермастер, в терминале Буша, в Бруклине. Я спросил у него, доводилось ли ему слышать об этой системе, а он ответил, что такого добра у них навалом. Ну вот я и попросил у него одолжить мне парочку. Но обещал вернуть их обратно.

— Если тебе нужно вернуть их другу, каким образом ты собираешься использовать их в наших интересах?

Алехандро поплотней закутался в полотенце.

— Я отвез их к изготовителю парашютов на Лонг-Айленде. Он нюхает, и это влетает ему в копеечку. За наличные он готов изготовить мне десять штук.

— Наркоманы — плохие партнеры по бизнесу.

— Он даже не знает, кто я такой. По его мнению, меня зовут Э. Браун.

— А как называется компания?

— Завод точных инструментов.

— А деньги у тебя откуда?

— Чи-Чи подарил мне тридцать тысяч, кое-что есть у меня в загашнике, на аванс этого должно хватить.

— А где ты раздобудешь остальное?

Алехандро похлопал себя по плечам, чтобы согреться, сел прямее, наконец выдохнул:

— Хочу одолжить у Чи-Чи.

Писсаро с улыбкой посмотрел на него:

— У Чи-Чи?

— Да.

— Ты, должно быть, осознаешь, что у нас хватит денег на то, чтобы самим купить систему «Парапойнт».

— Может быть. Но вам все равно понадобятся парашютоукладчики. Это удлинит цепочку, сделает ее еще более уязвимой для Ведомства генерального прокурора и всей остальной оравы. — Он испытующе посмотрел на Писсаро. — И кроме того, я беру дешево. Если захотите купить сами, это выйдет вам куда дороже. А я вам и упакую, и распакую.

— А где это ты научился укладывать парашюты?

— Мой друг-майор научил меня.

Писсаро замолчал, еще раз обдумывая слова Алехандро. Затем неожиданно произнес:

— Мы заплатим тебе по три тысячи долларов за каждый парашют. Я хочу сказать, за каждую доставку, произведенную каждым парашютом.

— Мы с Барриосом сошлись на четырех процентах.

— У Роберто не было полномочий о чем-либо с тобой договариваться. И, к твоему сведению, мы никогда не ведем счет на проценты.

— Пять тысяч за парашют, — сказал Алехандро.

— Три пятьсот.

— Четыре пятьсот, и вы оплачиваете доставку всей системы на переупаковку.

— Четыре.

— Четыре пятьсот и издержки, — настаивал Алехандро.

— Договорились.

Писсаро нажал на кнопку в подлокотнике кресла, и разделительное стекло отъехало в сторону. Жестом он приказал пассажиру с переднего сиденья вернуть Алехандро корзинку с одеждой. Наблюдая за тем, как певец натягивает на себе плавки, Писсаро полюбопытствовал:

— А почему это майор ВВС идет на риск оказаться за решеткой, доставляя тебе такую секретную систему, как этот чертов «Парапойнт»?

Влезая в тугие джинсы, Алехандро ответил:

— Я ему нравлюсь. Очень нравлюсь.

Писсаро смерил его взглядом, в глазах у наркодельца сквозило явное недоверие.

Поймав его взгляд, Алехандро сказал:

— Послушай, амиго, деньги не пахнут.

Он вновь запустил руку в корзинку, извлек оттуда желтую рубашку для игры в поло и надел ее через голову.

— Имя и адрес твоего дружка?

— Джефф Скотт. Он живет на Корнелия-стрит в Гринвич-Виллидже.

Глядя на затемненное разделительное стекло, Писсаро с самым бесстрастным видом и самым бесстрастным тоном осведомился:

— А что, твои мать и сестра по-прежнему проживают в Зихуатанеджо?

Сердце сжалось в груди у Алехандро.

— А какое ко всему этому имеет отношение моя семья?

Писсаро и не подумал ответить на этот вопрос. Машина остановилась, и водитель, не сказав ни слова, открыл заднюю дверцу с той стороны, где сидел Алехандро. Контакт состоялся, поэтому продолжать разговор не имело смысла.


Гром грохотал в небе, когда Чи-Чи Моралес, выйдя из ресторана «Ла-Бандера» на углу Рузвельт-авеню и Шестьдесят шестой улицы на Джексон-Хайтс в Куинсе, устремился к только что вырулившему из-за угла черному седану.

Полюбовавшись на грозовое небо, Чи-Чи подумал, не означает ли нынешняя гроза благословения, ниспосланного ему великим богом Квецалькотале.

Один из его телохранителей, вышедший из «Ла-Бандеры» раньше, чем сам Моралес, поторопился к машине распахнуть дверцу перед могущественным наркобароном.

Чи-Чи уселся и посмотрел на уже сидящего в машине Писсаро.

— Договорились?

Писсаро нажал на кнопку в подлокотнике, и в салоне прозвучала магнитофонная запись его разговора с Алехандро. Когда кассета была дослушана до конца, Писсаро открыл было рот, собираясь что-то сказать, но Чи-Чи предостерегающе поднес палец к губам.

Седан, за которым следовал микроавтобус с телохранителями, мчался по улицам Куинса. Глядя в окошко, Чи-Чи видел, как местные жители, главным образом промышленные рабочие, высыпая из своих домов, устремлялись в сумятицу, царящую на Лонг-Айленде. Обе машины проехали по Рузвельт-авеню, свернули на Скиллмен-авеню, там, где она переходит в Тридцать четвертую авеню, проехали мимо домов Равенсвуда и наконец, развернувшись на бульваре Вернона, оказались перед Рэйни-парком.

Наркоманы и мелкие торговцы наркотиками, давно облюбовавшие этот парк, услышав шум подъезжающих машин, с любопытством посмотрели в их сторону, но, увидев, как из микроавтобуса вываливается целая ватага устрашающего вида парней, почтительно покивали головами и сочли за лучшее удалиться. Один из телохранителей поспешил к седану, чтобы открыть дверцу. Наркобарон, в джинсах и в сандалиях на босу ногу, выбрался из машины. За ним следовал безупречно одетый глава его личной контрразведки.

Немногие из остававшихся еще в парке, при появлении Чи-Чи бросились врассыпную.

Чи-Чи и Писсаро направились к берегу. Волны с шумом ударялись о бетонированную набережную. Над городом уже сгущались сумерки, на мосту Куинсборо вспыхнули огни, высвечивая черные провода на фоне кроваво-красного закатного неба.

Писсаро, ухватившись за перила, посмотрел вниз на стелющийся над водой туман.

— А собственно говоря, для чего он нам понадобился, этот самый Алехандро?

Чи-Чи тоже ухватился за перила, но, в отличие от собеседника, посмотрел вверх — на неровную линию манхэттенских небоскребов.

— Потому что парашюты сэкономят нам кучу денег и помогут избежать массы неприятностей, и потому что все, что он рассказал тебе и Роберто относительно надежности такого способа доставки, — это сущая правда. Чем больше народу задействовано в цепочке, тем выше риск. — Он искоса посмотрел на Писсаро. — И обойдется нам это в жалкие гроши. Мой побратим и впрямь оказался изобретательным парнем. А нам нужны свежие идеи; пользуясь набившими оскомину методами, легко утратить осторожность.

Писсаро сунул руки в карманы брюк.

— Я еще не закончил его проверку.

— Он не ищейка. Я знаю его родных в Зихуатанеджо.

— Но его отец был гринго.

— Ну и что?

— Осторожность, Чи-Чи, никогда не помешает.

— Что верно, то верно. — В голосе у Чи-Чи впервые послышались нотки тревоги. — Проверь этого его друга из ВВС. Убедись, что он именно такой, каким расписывает его Алехандро.

Через дорогу от парка, перед одним из домов Равенсвуда, остановился бензовоз. Водитель вышел из кабины и подошел к газону около дома. Взял там шланг и вернулся с ним к бензовозу. Надев на шланг наконечник, подсоединил его к чему-то в своей машине, убедился в том, что все закреплено надежно. Затем подошел к кузову и нажал на кнопку автоматической подачи бензина. Счетчик заработал, показывая, сколько галлонов бензина уже набежало, хотя этот бензовоз не вез никакого бензина, кроме как в собственном баке.

Надпись на фургоне гласила: «Матараццо и сыновья». Умельцы из технического отдела нью-йоркского департамента полиции установили на днище гигантского овального бензобака металлическую платформу, с тем чтобы детективы, находящиеся в кузове и нацеливающие во все стороны сквозь невидимые постороннему глазу отверстия свои лазеры и видеокамеры, могли проделывать это в стоячем положении.

Лейтенант Сал Элиа, широкоплечий, на первый взгляд рыхловатый человек с бычьей Шеей, начальник разведывательного подразделения и тот самый ловкач, который первым увидел Алехандро в магазине автозапчастей Лопеса, стоял в дальнем конце платформы, рядом с кабиной водителя, глядя в телеобъектив на двоих мужчин на берегу. Через какое-то время он приказал помощникам:

— Навести лазеры на эту парочку.

Два детектива, находящиеся в псевдоцистерне с бензином, нацелили лазерные приборы на железные витые перила парапета. Лучи лазеров аккумулировались в точке, находящейся в непосредственной близости от рук и тел наркодельцов. Лазерные лучи затрепетали на перилах, улавливая вибрацию воздуха, возникающую в ходе разговора Моралеса и Писсаро. Эта вибрация обусловила изменение волны лазерных лучей, модулируя тем самым воспроизведение разговора на лазерном приемнике, расположенном на треноге внутри цистерны. Лазерный приемник передал модулированный луч на фотомультипликатор, который, в свою очередь, преобразовал его в серию электроимпульсов. Эти импульсы попали в амплификатор и в компьютеризованный демодулятор, которые отделили вибрацию от звучания, вычленив оригинальные голоса разговаривающих, озвучив их и одновременно начав записывать на кассету.

Писсаро, ухватившись за перила обеими руками, сделал несколько энергичных наклонов, искоса посмотрел на Чи-Чи и осведомился:

— Как нам доверять этому твоему дружку, если он путается с лидерами?

Чи-Чи нетерпеливо и даже отчасти раздраженно посмотрел на него, потом махнул рукой в сторону, где маячили телохранители.

— Думаешь, никому из них никогда не отсасывал мужик?

Писсаро ничего не ответил.

— Мне нужно, чтобы наш синдикат функционировал как герметическая конструкция. При возникновении любого рода проблем их надо устранять немедленно. И раз уж речь зашла о проблемах, что там насчет Роберто и его покойной подружки-наркоманки?

— Юдит проверила. Ее настоящее имя было Бонни Хэли, и она была осведомительницей Ведомства генерального прокурора.

Чи-Чи напрягся.

— Избавьтесь от Барриоса.

Писсаро бросил взгляд на другой берег реки.

— Нам понадобится самолет. Да и пилот тоже.

— У нас полно самолетов и уйма пилотов.

— Я не доверяю пилотам. Большинство из них — пьяницы-гринго без малейшего чувства собственного достоинства.

Чи-Чи нетерпеливо махнул рукой.

— Тогда заведи нового пилота. Кого-нибудь, кому можно было бы доверять.

— Я позабочусь об этом. Ну а как ты поступишь, если он и впрямь попросит у тебя в долг?

Моралес неторопливо улыбнулся:

— Я собираюсь одолжить ему деньги и стать тем самым его партнером.

Отбросив волосы со лба, Писсаро сказал:

— Нашим колумбийским друзьям может не понравиться, что мы начинаем действовать на свой страх и риск, оспаривая у них контроль над рынком героина. Нас могут и убить.


Алехандро прибыл домой из «Энвиромана» утром в пятницу, в пятом часу. Загоняя машину в подземный гараж, он почувствовал смутную тревогу. Чи-Чи не появился нынешней ночью в клубе, так что у Алехандро не было возможности попросить у него денег в долг; кроме того, он так и не сумел пока доложить Сиверу о беседе с Гектором Писсаро.

Загнав машину на ее постоянное место в гараже, Алехандро выключил зажигание и, потянувшись под сиденье, нажал на потайную кнопку, обесточивающую все системы, задействованные в автомобиле. Посмотрел вверх на поисковые камеры, охраняющие гараж, и пошел в сторону лифта. Увидев телефон-автомат у колонны возле лифта, полез в карман джинсов за четвертаком. Может быть, стоит рискнуть и выйти на молниеносный контакт с контролером, чтобы назначить финальное рандеву с Сивером. Он снял трубку, быстро огляделся по сторонам, но затем, передумав, положил трубку на место. И прошел к лифту, размышляя над тем, что он сам на месте Писсаро непременно поставил бы «жучок» на этот телефон, да и на любой другой телефон-автомат в ближайших окрестностях.

Дверь из гостиной на террасу в его квартире оставалась во время его отсутствия открытой, и сейчас в затемненной комнате приятно пахло дождем. Выйдя на террасу, Алехандро глубоко вздохнул, поглядел на остатки завтрака на столике и мысленно понадеялся на то, что женщина по имени Джоанна все же не будет думать о нем чересчур скверно. Собрав тарелки, он вынес их на кухню и помыл, после чего расставил в сушилке.

Вернувшись в гостиную, он закрыл дверь на террасу, задернул штору, выключил свет. После чего сел на диван. Стопки книг, которые он изучал, проводя исследование на тему об исторической Клеопатре, лежали на мраморной столешнице кофейного столика. Пробежав пальцами по корешкам книг, Алехандро подумал: «Царица Клеопатра, как бы ты поступила на моем месте?»

Он бросил взгляд на наручные часы: 5.22. Он встал, подошел к своей любительской выставке, взял изготовленное из раковины и бирюзы изображение головы ацтекского воина в шляпе с плюмажем, бляха на котором изображала, в свою очередь, бога войны, и прошел с этим предметом в спальню.

Из спальни он отправился в ванную, плотно прикрыл за собой дверь, сел на стульчак, пересчитал мелкие ракушки под левых ухом ацтекской головы, дошел до двенадцатой, повернул ее против часовой стрелки. Челюсть головы отвалилась — и оттуда в заранее подставленную руку выпал небольшой сверток, упакованный в пластиковый пакет. Снял со стойки банное полотенце, сложил его и заткнул им отверстие в унитазе, затем осторожно положил голову ацтекского воина на бок.

В пластиковом пакете помещался приемник-передатчик размером с записную книжку, но обладающий недюжинными возможностями, а также раздвижная спиральная антенна диаметром пятнадцать дюймов. Расставив антенну, он подключил ее к приемнику-передатчику. Когда он включил устройство, на панели зажегся слабый зеленый огонек. Он начал нашептывать донесение в микрофон. Он описал самым тщательным образом Гектора Писсаро, сообщил, что внешность последнего в точности соответствует описанию человека, вышедшего из гостиницы непосредственно после убийства Леви и Дилео. Далее он подробнейшим образом изложил содержание собственного разговора с Писсаро, добавив, что тот служил в разведке боливийской армии и, на взгляд Чилийца, занимает высокий пост в системе разведки и контрразведки синдиката «Клеопатра». Он предупредил Сивера о том, что банкиру из Роадтауна следует остерегаться встреч с незваными гостями. Наконец он упомянул и о завуалированной угрозе Писсаро расправиться с его собственной, Чилийца, семьей и потребовал у Сивера, чтобы тот не спускал с его матери и сестры глаз.

Вся его информация уложилась, однако же, в тридцать секунд. Он вновь поглядел на часы: 5.28. Оставалось две минуты до отведенного Чилийцу «окна» в эфире. Он встал, выключил свет и в ванной, затем, забравшись с ногами на стульчак, открыл окошко с дымчатым стеклом. Направив антенну на юго-восток, он подождал, пока секундная стрелка часов не оказалась ровно на пяти тридцати, а затем нажал красную кнопку на передней панели прибора, превратив все заранее записанное и зашифрованное тридцатисекундное сообщение в один импульс, длящийся менее секунды. Сигнал этот воспринял вращающийся далеко за пределами земной атмосферы спутник, обслуживающий специальные операции как ЦРУ, так и Ведомства генерального прокурора.

Антенна спутника уловила импульс, посланный передатчиком Чилийца, отфильтровала и дешифровала его и вернула на землю, направив на большую дековую антенну Центра по борьбе с наркотиками ЦРУ, расположенного в шестидесяти милях к северу от Нью-Йорка, в Ноксвилле, штат Теннесси.

В девять утра женщина с косынкой на голове забрела, прогуливая младенца в коляске, во двор Йешива Бет Хайма.

Во дворе вовсю резвились «еврейские сыщики».

Женщина с коляской трижды обошла весь двор, пока кто-то из клерков Манхэттенского совета по общему и специальному среднему образованию не выскочил на воздух покурить. А выскочив, обратил внимание на младенца в коляске и поиграл с ним. Обменялся любезностями с женщиной в косынке, потолковал о том, какой сегодня выдался чудесный денек.

Через одиннадцать минут после того, как женщина с коляской покинула школьный двор, заместитель начальника Джозеф Романо уже сидел в одиночестве в Помещении и, покуривая сигарету, читал расшифровку донесения, доставленного нынешним утром на школьный двор курьером из ЦРУ. Сообщение пробегало перед ним на экране компьютера. Но ему пришлось оторвать глаза от экрана, потому что раздался гудок, означающий, что кто-то вложил спецпропуск в шифровой замок.

Энди Сивер открыл тяжелую дверь и прошел в Помещение. Раздавив сигарету в грязной пепельнице, Бандюга Джой сказал:

— Он в игре, и ему нужна защита матери и сестры.

— Ах ты дьявол! — воскликнул Сивер, рассерженно ухватившись за спинку кресла.

Глава 13

Детектив Боб Тобин, отвечающий за борьбу с наркотиками по Десятому полицейскому участку, прибыл на Корнелия-стрит, 14 в пятницу, в десять вечера. На нем была форма майора ВВС.

Тобин занимался своими обычными делами у себя в участке, когда ему позвонили и сообщили о том, что Разведывательное управление начинает нынешним вечером новую игру и что при подборе игроков выбор пал, наряду с прочими, и на него.

— В соответствии со сценарием тебя будут звать Джефф Скотт, — сказал ему начальник.

Боб Тобин, сорокапятилетний мужчина высокого роста и приятной наружности, с темно-синими глазами и светло-рыжими волосами, едва успел войти в вестибюль дома на Корнелия-стрит, как ему на глаза попался притаившийся в лестничной тени человек.

Отставной капитан полиции Фрэнки Витали по кличке Бесподбородочный, проведший все тридцать лет безупречной службы в Королевстве Кривых Зеркал и удалившийся на покой в 1986-м с тем, чтобы заняться на свой страх и риск торговлей земельными участками, выступил из тени в освещенную часть вестибюля.

Бесподбородочный никогда на самом деле не порывал нить, связующую его с Бюро. У Королевства Кривых Зеркал имелся круг «близких друзей», которые в любой момент готовы были оказать родному ведомству необходимую услугу и сразу же забыть об этом, — и среди них Витали числился отнюдь не на последнем месте. Витали обеспечивал явки и явочные квартиры, соответствующие определенным «легендам», в отделе особых операций.

— К тебе парочка гостей, — сказал Бесподбородочный человеку в форме майора ВВС. — Пара наркодельцов, по которым тюрьма плачет, шарят тут повсюду, проверяя твою «легенду».

— Ну и как им Джефф Скотт? Они его еще не разоблачили?

Витали, явно довольный самим собой, широко раскинул руки и осклабился, обнажив полный рот коронок.

— Мой номер по-прежнему самый первый.

— Сегодня вечером я обнаружил за собой «хвост». Когда покидал терминал Буша. Они парковались дальше по кварталу.

— Они принюхиваются к твоей «легенде». Имеешь хоть малейшее представление о том, что происходит?

— Никакого. Мне было велено прийти сюда — и не более того. Но если хочешь хорошенько посмеяться, приходи «Под пальму». Наших друзей ждут всяческие сюрпризы.


«Под пальмой» — так называлось со вкусом оформленное кабаре, расположенное на Гроув-стрит, на расстоянии брошенного камешка от Шеридан-сквер. Окна витрины здесь были украшены вьющимися растениями. В начале двенадцатого Джефф Скотт в слаксах цвета хаки на темно-зеленом узорчатом поясе и в салатовой рубашке для игры в поло, легко неся свое стройное тело, вошел в кабаре.

Люди сидели за столиками или у стойки. Хозяин заведения, педераст, приторговывающий наркотиками, кокетничал в одной из угловых ниш с двумя жирными «голубыми», один из которых говорил чересчур возбужденно, что только подчеркивало его французский акцент. Тонга, здешняя любимица шимпанзе, восседала на ветке большого дерева, растущего в кадке, прямо над головой у этой троицы и заинтересованно поглядывала на нее, заслышав незнакомый акцент.

Из стереодинамиков неслась «Вечная зелень» в исполнении Барбары Стрейзанд.

Бесподбородочный скользнул в одну из ниш и теперь, потягивая напиток, следил за тем, как Джефф Скотт прокладывает себе дорогу к бару.

Детектив Хэнк Джонстон из Особой бригады сидел у стойки и пил темный ром, разбавляя его кока-колой. На нем были лакированные туфли на босу ногу, белые китайские брюки и гавайская рубаха без рукавов с огромными вырезом на груди. Было ему чуть за тридцать, и внешностью он обладал настолько непримечательной, что никому бы не пришло в голову к нему как следует присмотреться.

— Привет, Хэнк, — бросил Джефф Скотт, подсаживаясь к нему. И тут же крикнул бармену: — «Джек» с содовой.

Широкоплечий бармен взял бокал, бросил туда несколько кубиков льда, щедро плеснул виски «Джек Дэниелс», добавил малость содовой и водрузил бокал на алую салфетку прямо перед Скоттом.

Потягивая крепкий напиток, Скотт сказал:

— От эдакого юбка дыбом встанет.

— За это! — ответил Хэнк.

Улыбнувшись друг дружке, они чокнулись.

В бар вошли две мелкие сошки из наркобизнеса. Оба были низенького роста, оба щеголяли в рубашках нараспашку и были увешаны всевозможными золотыми украшениями: медальонами, часами на массивном браслете, усыпанном бриллиантами, и тому подобным. Обуты они были в одинаковые туфли серого цвета на пластиковой подошве. Едва переступив порог кабаре, они замерли на месте, свыкаясь со здешней обстановкой и царящими здесь нравами. Глаза у них полезли на лоб, а челюсти отвисли до самой груди, когда они увидели, как мужчины танцуют с мужчинами, тесно прижимаясь друг к дружке и целуясь, тогда как другие гомосексуальные парочки сидят, взявшись за руки, болтая и смеясь, у стойки. Пришедшие переглянулись, не скрывая друг от друга удивления и чувства неловкости.

Бесподбородочный отхлебнул своего напитка, любуясь замешательством наркодельцов.

Между тем те стали медленно пробираться к стойке, но дальше надо было прокладывать себе дорогу уже локтями, на что они не могли решиться из страха прикоснуться к «голубым». Потому что, кто его знает, не заразная ли это штука и не передается ли она при малейшем прикосновении. Поэтому они так и не дошли до стойки, остановившись на полдороге и бросая оттуда исполненные отвращения взоры на Джеффа Скотта и на второго педераста.

Увидев, в какое затруднительное положение попали наркодельцы, Хэнк Джонстон поискал глазами взгляд бармена и, поймав его, указал на растерявшуюся парочку. Бармен понял поданный ему знак, разглядел поверх голов сидящих за стойкой новоявленных визитеров и заорал:

— Эй, парни, пропустите сюда моих друзей.

Для наркодельцов образовался проход, и они, изо всех сил демонстрируя всю мужественность, неуверенно двинулись к стойке.

Наклонившись к ним, толстогубый бармен спросил:

— Ну и что вам подать, дамочки?

— Шампанского, — как можно громче и решительней рявкнул тот из коротышек, который был чуть повыше другого.

— Бокальчик или бутылочку, дорогуша? — попытался уточнить бармен.

— Бутылку, так твою мать, — прошипел второй, бросив на стойку две сотенные.

— Как тебе будет угодно, сосалочка. — Бармен отвернулся от них, полез в маленький холодильник под стойкой. При этом он изгибал шею и вилял задом. — Только смотрите, ребята, не заводитесь. За задницу меня хватать еще рано.

Посетители, находящиеся поблизости от наркодельцов, разразились хохотом.

Пошарив в холодильнике, бармен извлек оттуда бутылку шампанского и, показав ее новым клиентам, объявил:

— Самое сухое, как раз для таких, как вы.

После чего раскупорил бутылку.

А новички то и дело поглядывали на того, за кем и пришли сюда следить.

— А вот и оно, — нараспев протянул бармен, когда из раскупоренной бутылки забила пенистая струя.

— Налей в бокалы и оставь нам бутылку, — распорядился тот коротышка, что был повыше ростом.

Они осушили бокалы и тут же наполнили их вновь, опять выпили и опять налили, выпили до дна и тут же налили себе еще.

Тонга забралась на самый конец ветки, чтобы как можно лучше слышать говоруна с непривычным акцентом. Сейчас она сидела прямо над головой француза.

Бесподбородочный заказал себе еще порцию.

— Пойдем потанцуем, — сказал своему дружку Скотт.

Детективы слезли с высоких табуретов у стойки и, взявшись за руки, отправились на танцплощадку. Когда они проходили мимо столиков, Джонстон обернулся и поискал глазами тех, кто их подстраховывал. Он обнаружил их пьющими коктейль за одним из столиков.

Взгляды детективов встретились, они узнали друг друга, Джонстон даже позволил себе легонько кивнуть. Двое детективов-подстраховщиков поднялись из-за столика и направились к стойке, у которой продолжали сидеть двое наркодельцов. Детективы подождали, пока те допьют шампанское, а потом, одновременно положив им обоим руки на бедра, воскликнули хором:

— Пошли потанцуем!

Наркодельцы от неожиданности поперхнулись вином и закашлялись, забрызгав всю стойку слюной.

— Солнышко, с тобой все в порядке? — спросил один из детективов у того коротышки, который был повыше другого, погладив его по заднице.

— Оставь меня в покое!

Коротышка отшвырнул назойливую руку незнакомца и, продолжая кашлять, бросился прочь от стойки. Тоже продолжая кашлять, за ним последовал его приятель.

— А что я такое сказал? — изумленно проорал им вслед детектив.

И как раз в это мгновение Тонга решила, что иностранный акцент ей не нравится, и помочилась на голову говорливого француза.


Завернувшись в простыню, Юдит Стерн лежала на круглой кровати, наблюдая, как Карлсен, стоя перед зеркалом, любуется собственным отражением. На нем были боксерские трусы с монограммой на правой штанине.

— Этот проклятый мексиканец нассал мне на ногу. Надо было дать ему по его мерзкой физиономии.

Карлсен пригладил растрепавшиеся волосы.

— Все они — животные, дорогой мой. Не надо опускаться до их уровня.

Поглядев на нее в зеркале, Карлсен поинтересовался:

— Тебе было хорошо?

— И ты еще спрашиваешь! Я могла бы выдать тебе патент на те открытия, которые ты совершаешь языком.

Она поманила его к себе. Заулыбавшись, он подошел к ней, присел на кровать.

— Я люблю тебя, Юдит.

— И я тебя. — Она прижала его голову к груди. — Ты заставляешь меня чувствовать себя женщиной.

Он пощекотал зубами ее соски.

— Это нечестно. Тебе надо успеть на одиннадцатичасовой самолет, так что, пожалуйста, не заводи меня.

— По возвращении я рассчитываю найти тебя здесь же и в том же виде.

— Можешь мне поверить! И на полном взводе тоже.

— Вот и отлично.

Он встал, снял со спинки стула брюки, сунул ногу в штанину. Юдит села, закрыла простыней грудь, прижала руки к бокам.

— Джон, веди себя осторожно в Роадтауне. Этот город нашпигован разведчиками со всех концов света.

— Я, Юдит, свое дело знаю. Если этот Пензер или этот банк связаны с ЦРУ или с Ведомством генерального прокурора, я это сразу же пойму. — Глаза адвоката на мгновение померкли. — Гектор убьет нас обоих, если что-нибудь пронюхает об этой квартирке.

— Да уж. Он подозревает всех и каждого. Вот почему особенно важно, чтобы ты по возвращении доложил обо всем мне, и только мне. Никому другому ничего не рассказывай, не пользуйся телефоном и не шли факсов. — Она опустила глаза и увидела ложбинку у себя между ног под натянутой простыней. — Как ты думаешь, Джон, мы с тобою сможем когда-нибудь начать жить по-человечески?

Завязывая галстук, он обернулся и посмотрел на нее:

— На это нам понадобятся деньги, Юдит. Уйма денег. У меня трое детей, и всех надо отдать в колледж. Да и Банни не пойдет на развод без хорошенького отступного. По закону ей принадлежит половина всего, чем я владею. Я уйду от нее практически в одной сорочке.

— Ну а что насчет денег Гектора?

— На это нельзя рассчитывать. Поступления от него могут прекратиться в любую минуту.

Она отвела взгляд в сторону и негромко произнесла:

— Мы могли бы взять одну из их «касс».

У Карлсена отвалилась челюсть.

— Ты сошла с ума? Они найдут нас где угодно и спустят с нас шкуру, в буквальном смысле слова, спустят шкуру, сдерут кожу заживо. Они изрубят нас на куски.

Юдит поплотнее закуталась в простыню.

— А если нам удастся взять «кассу» так, что они об этом даже не узнают? Ты только подумай, дорогой мой, тридцать, а то и сорок миллионов долларов наличными, с никем не зафиксированными номерами купюр, лежат в какой-нибудь занюханной «кассе» и просятся нам в руки!

Он покачал головой, заговорил вдруг сердитым голосом:

— А ты хоть представляешь себе, как выглядит такая куча денег? И сколько она весит? И каких трудов стоит увезти ее из «кассы», не говоря уже о том, что получить доступ к ним будет далеко не просто. О том, где хранятся «кассы», известно только Гектору и двоим-троим его приближенным. И стерегут эти «кассы», понятно, денно и нощно.

— Но нам не надо будет похищать эти деньги, мой дорогой! Мы сможем их просто тратить!

— Ты шутишь?

Он прошел через всю комнату, на лице у него было выражение глубокой тревоги. Он смахнул волосинку со лба.

— Твоей матери нет в живых. Твой отец в приюте для престарелых. Ты терпеть не может своих братьев, в частности и за то, что они упрятали его туда. Я же люблю своих детей, я даже Банни люблю, и я не собираюсь совершать ничего такого, что способно повлечь за собой их неминуемую гибель. И мою собственную тоже.

Юдит чмокнула его в губы.

— Поторапливайся, мой дорогой. Ты опоздаешь на самолет.

Глава 14

Белая кроличья пелерина была надела на плечи статуи Мадонны в человеческий рост, стоящей около сцены в «Энвиромане». К двум часам ночи — пошло уже воскресенье — оглушительная музыка начала затихать, пестрые вращающиеся огни померкли, и обессиленные танцоры обступили затемненную сцену, скандируя: «Алехандро! Алехандро!»

Чи-Чи Моралес отставил в сторону бокал с шампанским.

Луч прожектора упал из тьмы на сцену. Публика восторженно приветствовала Алехандро, который появился во вновь возникшем световом кругу. На нем были выцветшие джинсы, черная рубашка с распахнутым воротом, в руках — его всегдашняя роза, которую он подносил к губам. Он стоял неподвижно, стоял, опустив голову, стоял, безмолвно и безучастно принимая овацию. Женщины теснились вокруг сцены, простирали руки, пытаясь до него дотронуться.

Он поднес розу к губам, перецеловал на прощанье все ее лепестки и, пройдя к рампе, опустился на одно колено, оставаясь при этом недосягаемым для протянутых к нему рук, и бросил розу женщине, без устали клявшейся в любви к нему. Женщина на лету поймала розу и, протиснувшись к сцене, вскарабкалась на нее. Она обняла Алехандро и принялась осыпать его страстными поцелуями. Публика восторженно приветствовала это зрелище.

Алехандро попытался выскользнуть из ее объятий, но не тут-то было, даже когда на помощь ему пришел музыкант, играющий на маримбе. В конце концов двое вышибал поднялись на сцену и весьма бесцеремонно увели женщину с цветком прочь.

Алехандро вернулся на середину сцены, посылая поклонникам и поклонницам воздушные поцелуи. Широко раскинув руки и покачивая бедрами, он запел самбу, огненная мелодия которой сама понесла его по сцене. Очарованные изящными телодвижениями поклонники принялись отбивать ритм ладонями и сами пустились в головокружительную пляску.

Через девяносто минут, взмокнув от пота, Алехандро запел свой ключевой хит «Квиреме мачо» — «Люби меня сильнее» — и, как всегда при исполнении этой песни, с потерянным видом уставился во тьму, словно надеясь увидеть там лицо той, которой не суждено было появиться здесь никогда.

Сбежав со сцены под оглушительные «браво» и «бис», он устремился в грим-уборную и первым делом скинул пропотевшую одежду. Встав обнаженным возле умывальника, он повернул кран, дождался, пока побежит вода, намочил полотенце и принялся растираться им.

Растершись досуха, он присыпал тело тальком, надел свежие плавки, натянул джинсы. Надев через голову рубашку для игры в поло, он собрал грязную одежду и швырнул ее в дорожную сумку.

Поглядев на часы, Алехандро обнаружил, что уже без нескольких минут четыре; Сивер велел ему быть готовым к поездке на гасиенду сразу же после его последнего выхода на сцену. Алехандро было интересно, каким образом Сиверу удастся организовать его исчезновение.

Причесываясь, он услышал, что в грим-уборную кто-то вошел, и, обернувшись, увидел своего импресарио Йошуа Будофски.

— Что-то ты сегодня, Йош, припозднился, — заметил он, откладывая в сторону расческу.

— Мне хотелось посмотреть твое выступление, — Будофски сел в металлическое раскладное кресло. — Я тут сегодня кое-кого привел тебя послушать. Моему гостю пришлось уйти, не то бы он был сейчас здесь вместе со мной. Это тот парень, о котором я тебе толковал, тот, которому хочется изменить твой имидж. Послушав тебя сегодня, он согласился со мной, что у тебя есть все шансы пробиться в высшую лигу.

— У меня, Йош, не так-то много времени.

Будофски, вскочив с места, едва не заорал на него:

— Что, черт побери, с тобой происходит? Агент я твой или нет? Я веду тебя на вершину успеха, а ты только тем и занимаешься, что на каждом шагу норовишь повернуть назад или шмыгнуть в сторону. Послушай, Алехандро, если я зря стараюсь, то изволь объяснить мне это начистоту. Тогда я присмотрю себе кого-нибудь другого.

Алехандро заволновался и расстроился. Будофски был отличным парнем, он искренне старался помочь ему добиться больших успехов в музыкальном бизнесе, но его мечты, сколь бы радужными они ни были, резко расходились с реальной оценкой собственных способностей самим Алехандро. А сейчас, вдобавок ко всему, на улице его дожидался Сивер.

— Извини, пожалуйста, Йош. Я сделаю все, что ты считаешь нужным.

— Тогда давай ближе к делу. Я уже договорился с ним о встрече на следующей неделе, хотя день нужно будет уточнить. Мы поедем в студию, поработаем над созданием твоего нового имиджа, в котором будет чуточку меньше латиноамериканского, чтобы на тебя могли польститься важные шишки. На это уйдет примерно неделя, а потом мы запишем клип, смонтируем его и выйдем с ним, нет, буквально ворвемся с ним на рынок. И вся эта история от начала до конца займет каких-нибудь четыре месяца.

— Звучит недурственно. — Алехандро украдкой взглянул на часы. — Так давай встретимся где-нибудь на неделе, договорились?

— Договорились. Я с тобой свяжусь. У тебя есть время пропустить со мной по стаканчику?

— Увы… Меня ждут друзья.

— Если ты и впредь будешь водиться с такой публикой, то погубишь и здоровье, и карьеру.

— Я уже большой мальчик, Йош.

Деликатно, но твердо Алехандро повел своего агента к выходу.

— Большой и, хочется надеяться, умный, — огрызнулся Будофски.

И, обернувшись, помахал Алехандро рукой.

Алехандро поднялся по лестнице на балкон, где его немедленно обступили поклонники. Но он проложил себе дорогу в привычную нишу и опустился на банкетку рядом с улыбающимся Чи-Чи Моралесом.

— Отлично спел, — сказал Чи-Чи.

— Спасибо.

Перейдя на диалект тараскан, Алехандро подробно рассказал Моралесу о системе доставки «Парапойнт» и добавил, что ему необходимо взять в долг деньги для покупки десяти парашютов и соответствующего количества приемных устройств.

Чи-Чи поднес к свету бокал с шампанским, любуясь многоцветной игрой пузырьков в хрустале.

— Поговори с Роберто и с Писсаро. Они вон там, у стойки.

— А они что люди надежные?

Чи-Чи, ничего не ответив, поглядел вниз, на площадку для танцев.

— А ты сам не одолжил бы мне денег?

— Одолжил бы. Давай станем партнерами. — Моралес заметил, как внезапно омрачилось лицо певца. — Ты что, не рад моему согласию?

— Да нет, полагаю, что мне сразу же удастся вернуть тебе эти деньги.

— Бизнес есть бизнес, брат мой.

— Судя по всему, я смогу купить матери дом не так-то скоро.

— Как я уже говорил тебе, ввязавшись в это дело, ты сразу же поймешь, что такого слова, как «достаточно», применительно к деньгам не существует.

— А я все равно постараюсь довольствоваться малым.

— Да, в этом-то и заключается главная задача. Золотое правило гласит: проводи операцию как можно проще и никому не доверяй.

Алехандро откинулся спиной к стене и подложил руку под голову, чтобы сбросить внезапно овладевшее им напряжение.

— Сперва я хотел было создать фиктивную школу парашютного спорта, но по здравом размышлении решил, что мне это не понадобится. Берлога где-нибудь в городе, в которой я мог бы перепаковать парашюты и перенастроить приемные устройства, — вот и все, что мне нужно.

— Ты схватываешь все на лету.

Поглядев на одну из запотевших бутылок шампанского, Алехандро осмелился задать вопрос:

— Неужели ты настолько не доверяешь мне, что не хочешь сказать, что Писсаро и Барриос работают на тебя?

— Я знал, что ты и сам догадаешься об этом.

Алехандро посмотрел Моралесу прямо в глаза, размышляя над тем, истинный ли он главарь или, в свою очередь, чей-то подчиненный.

Выдержав его взгляд, Чи-Чи сказал:

— Писсаро и Барриос ждут тебя у стойки.

Не долго думая, Алехандро направился через заполненный танцующей публикой зал к стойке бара. Здесь тоже негде яблоку было упасть. Алехандро с трудом втиснулся между Писсаро и Барриосом.

— Ну и когда мы этим займемся? — спросил он.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — в свою очередь поинтересовался Писсаро.

— Нравится мне, как ты поешь, Алехандро, — сказала Жасмин, барменша-китаянка с желтой ленточкой в волосах.

Алехандро ласково улыбнулся ей:

— Спасибо, Жасмин.

— «Джонни Блэк» со льдом?

— Так точно, — ответил певец, наблюдая за тем, как шотландское виски льется в бокал.

Писсаро ткнул его в бок:

— Ты ей приглянулся.

— Просто я человек хороший.

Жасмин отвлеклась от своего занятия.

— Дело не только в этом. У тебя очень красивые руки.

Алехандро посмотрел на свои руки:

— Не вижу в них ничего особенного.

— Ты не женщина, — ответила китаянка, кладя перед ним на стойку салфетку и ставя на нее бокал.

Выждав, пока барменша отвлечется на других клиентов, Писсаро придвинулся к Алехандро и зашептал:

— Послезавтра будь в девять утра на выходе из своего дома. И прихвати с собой пару систем доставки.

Быстро сообразив, что это неизбежно повлекло бы за собой отмену визита на гасиенду, Алехандро возразил:

— В понедельник у меня выходной, а во вторник — выступление. Так что давай во вторник.

— Давай так, как сказал я. А об остальном позаботится Чи-Чи.

Барриос, потягивая виски, таращился на барменшу.

В сопровождении трех телохранителей подошел Чи-Чи. Всю мелочь наркобизнеса, ошивавшуюся у стойки, сразу же как ветром сдуло.

— Обо всем договорились?

— Пожалуй, — ответил Писсаро.

На плечо Алехандро опустилась женская рука. Девушка оказалась высокой и стройной, густые черные волосы рассыпались у нее по плечам. На ней было черное платье чуть выше колен, через плечо у нее была переброшена сумочка от Гуччи.

— Пошли потанцуем?

— Спасибо, не хочется, — ответил Алехандро.

— Я великолепно танцую. — Девушка сняла сумочку с плеча и протянула ее Чи-Чи. — На, подержи.

И вот она уже оказалась на танцевальной площадке, изгибаясь всем телом в такт музыке, лаская себя руками, зазывая и соблазняя Алехандро каждым движением гибкого тела.

Глядя на этот сексуальный танец, Алехандро заулыбался, давая понять, что вызов принят. Как знать, не эту ли девушку прислал за ним Сивер?

Ее тело искушало его. Толпа принялась скандировать: «Алехандро! Алехандро!» Жасмин сзади приблизилась к Алехандро и сказала:

— Готова держать пари, что ты и сам великолепно танцуешь.

— Давай, не стесняйся, — бросил Чи-Чи.

Руки девушки манили его. Алехандро начал слегка раскачиваться в такт музыке. Наконец поставил бокал на стойку, соскользнул с высокого стула и, упершись руками в бока, заскользил по паркету.

Они с девушкой начал кружить друг подле друга, сходясь все ближе и ближе, пока их тела не соприкоснулись, а соприкоснувшись, слились воедино и уже двигались синхронно, подвластные бешеному темпу музыки, два огненных взгляда встретились и впились один в другой.

Кое-кто из публики наблюдал за танцем этой пары, другие поспешили пуститься в пляс сами.

— Что в нем такого? Почему он сводит женщин с ума? — угрюмо пробормотал Барриос Гектору Писсаро.

— Все дело в том, что он не такая свинья, как ты, — вмешалась Жасмин.

Барриос злобно посмотрел на нее, хотел было огрызнуться в ответ, но в это мгновение заметил, что за ним следит Чи-Чи Моралес.

Женщина обвила Алехандро руками за плечи, и впилась ему в губы.

— Как тебя зовут?

— Джеки, — ответила она, продолжая яростно тереться о него. — Меня прислал общий друг.

— Давай вести себя натурально, — прошептал он ей из губ в губы.

После нескольких минут совместного танца он нарочито громким голосом, чтобы было слышно у стойки, спросил подружку:

— А почему бы нам с тобой не свалить отсюда?

— Пошли.

Она отпрянула, подошла к стойке, взяла у Чи-Чи свою сумочку, холодно поблагодарила его и, взяв Алехандро за руку, пошла с ним к выходу.

Увидев, что они исчезли, Писсаро многозначительно посмотрел на Барриоса. Худой правильно истолковал этот взгляд и тоже поспешил к выходу, знаком велев четверке своих парней последовать за собой. Они шли быстро, торопясь догнать улизнувший объект наблюдения.

Держа девушку за руку, Алехандро провел ее по всему клубу, вышел в холл и, избегая встречи с назойливыми поклонниками, вывел ее на улицу. Но и там их встретила толпа поклонников, и только чудом ему удалось избежать обмена любезностями и дружеских объятий.

— Вот мой лимузин, — сказала она, кивнув в сторону длинной машины на стоянке. Она открыла дверцу и пропустила Алехандро внутрь.

Барриос с четверкой гангстеров тем временем выбрались из клуба вместе с толпой расходящейся по домам публики.

— Что ты толкаешься, жопа? — заорал здоровенный парень из толпы на одного из телохранителей Барриоса и принялся охаживать его кулаками. Драка, сразу же ставшая всеобщей, завязалась возле металлоулавливателя. Охранники бросились разнимать дерущихся. Барриосу и одному из его парней удалось вырваться из потасовки и они помчались догонять лимузин. Другие телохранители выскочили на улицу, чтобы заблокировать лимузину дорогу. Подбежав к машине, Барриос рванул на себя дверцу — и обмер.

Алехандро с закрытыми глазами раскинулся на сиденье. Из его раскрытого рта время от времени доносились судорожные всхлипы. Джеки, стоя на коленях, жадно отсасывала ему. У Барриоса сразу отлегло от сердца. Понаблюдав за ними несколько мгновений, он осторожно закрыл дверцу. И жестом дал понять телохранителю, чтобы он перестал блокировать лимузин, и тот вскоре тронулся с места.

В машине Джеки поднялась с пола, убрала искусственный член в сумочку, оправила одежду и прическу. Вновь раскрыла сумочку, достала помаду, намазала губы.

Алехандро сел, пригладил волосы руками.

— Большое спасибо.

— Не о чем говорить, — ответила она и пояснила: — ЦРУ завербовало меня в выпускном классе. Прекрасная карьера, волнующая работа — так убеждал меня преподаватель политологии. А я бы не сказала, что сосать искусственный член и впрямь признак прекрасной карьеры или волнующая работа.

Алехандро улыбнулся:

— В любом случае, спасибо.

Она убрала помаду в сумочку.

— Муж порой допытывается у меня, чем это я занимаюсь по ночам.

— И что вы ему рассказываете?

Она подмигнула ему.

— Да вешаю на уши ту же лапшу, что и вы, мужчины, своим женам. — Защелкнув сумочку, она сказала: — Но если захочешь испытать настоящий оргазм, позвони мне как-нибудь. Со мной обычно это замечательно получается.

— Возьму себе на заметку.


Через дорогу от клуба Энди Сивер откинулся на кожаном сиденье и закурил очередную сигару. Они сидели в принадлежащей ЦРУ машине с мигалкой, это был «ягуар» 1993 года выпуска. Мягкая музыка звучала в салоне, бесшумные кондиционеры всасывали сигарный дым. Сивер поинтересовался:

— Никто из ваших так называемых игроков не знал моего парня раньше?

— Они профессионалы, Энди. — Хикс закурил сигару, которой угостил его Сивер. — Они знают только то, что нужно знать, чтобы не провалить операцию. Агенту женского пола было дано описание объекта и объяснено, где его можно найти. Другим было приказано предотвратить любую слежку.

— А где ваши люди высадят его?

— На углу Пятой авеню и Семьдесят девятой улицы, а оттуда его на нашем микроавтобусе перебросят в аэропорт. Самолет, который доставит его на гасиенду, тоже наш. — Он поглядел на собеседника: — А что, вам кажется, будто «плохие парни» будут его разыскивать?

— Нет. — Сиверу хотелось бы и впрямь испытывать такую же уверенность, какая прозвучала в его в голосе. — Они наверняка подумают, будто он трахается с новой подружкой. Это прежде всего придет им на ум.

Перекатывая короткую сигару из одного угла рта в другой, Сивер вспомнил свою собственную подружку Вильму Гальт и подумал, что она, наверное, все еще на работе.

Глава 15

Полоска сизого дыма тянулась в небо от утреннего костра, разведенного на привале в лагере на склоне Голубых гор, когда покрытый дорожной грязью пикап с раздвижными дверьми промчался по одноколейке от взлетно-посадочной полосы в окрестностях гасиенды, взметая из-под колес клубы серой пыли. Сидя рядом с шофером, Алехандро открыл окошко и жадно вдыхал свежий и сладкий воздух сельских мест, время от времени искоса поглядывая на водителя. Он был весьма удивлен, когда, выбравшись из самолета, не обнаружил у трапа своего учителя. Порджес в прошлом всегда встречал его. Как знать, не дурное ли это предзнаменование?


В восьми и четырех десятых мили от Шарлотсвилла запыленная одноколейка, ответвляющаяся от дороги И-64 и змеящаяся по густым лесным зарослям, выходила на большую поляну, на которой высилась белая деревянная церквушка на бетонном фундаменте. Автомобили, мини-грузовики и пикапы были как попало припаркованы на неприметной стоянке возле неухоженного газона. На борту у многих из них было написано: «С Богом по дорогам».

Двойные врата церкви были широко распахнуты и удерживались в таком положении на пружине. Все окна были раскрыты; прихожане, собравшиеся в церкви, пели, молились и славили Господа.

Фиона Ли, агент, которого тренировали для внедрения в преступную среду, известная на гасиенде под псевдонимом Мэри Бет, в ярком цветастом платье без лифчика, стояла в главном нефе в первом ряду, распевая псалмы и размахивая руками над головой. Порджес, нахмурившись, стоял рядом, поневоле будучи вынужден считаться с необычайным религиозным рвением своей подопечной.

Мэри Бет объявила Порджесу о своем желании посетить нынешнее богослужение в пятницу после обеда, когда он проводил с ней занятия в тренировочном коттедже связистов на восточной стороне футбольного поля. Он только что разобрал у нее на глазах новейший передатчик, искусно замаскированный под гигиенический тампон с тем, чтобы агенты женского пола носили его в соответствующем месте. Объяснив Мэри Бет устройство батареи, от которой работал передатчик, Порджес закончил свой рассказ словами: «А вот эта ниточка представляет собой антенну», и тут Мэри Бет взяла у него из рук передатчик, собрала его, разобрала вновь и, потеребив ниточку антенны, заявила:

— В воскресенье мне необходимо отправиться в церковь.

У Порджеса брови на лоб полезли.

— Но у нас тут есть свои капелланы.

— Ну и по каким же конфессиям, а, Тедди?

— Католик, протестант, раввин.

— А евангельские христиане у вас имеются?

— Капеллан знает методистскую службу.

— Не хочу обижать тебя, Тедди, но я не принадлежу ни к традиционным протестантам, ни к методистам. Я урожденная, глубоко верующая и чрезвычайно ревностная евангельская христианка. Мне, когда я молюсь, ногами по полу стучать надо, ясно?

— Мэри Бет, можешь сколько влезет стучать ногами по полу прямо здесь. В город для этого отправляться вовсе не обязательно.

Шваркнув обернутым в бинт передатчиком по металлическому инструментальному столу, она объявила: «Я пошла» — и бросилась вон из помещения.

Порджес посмотрел на новейшее достижение технического отдела, потом перевел взгляд на удаляющуюся фигурку Мэри Бет.

— Погоди-ка, — крикнул он ей вслед. — Давай потолкуем.

Он отчаянно пытался вспомнить, что именно подразумевается в уставе под параграфом «Гарантии свободы вероисповедания».

В воскресенье утром, когда Порджес подогнал свой пикап к портику главного здания и увидел, как Мэри Бет мчится ему навстречу, а ее груди вовсю колышутся под платьем, он сразу же заподозрил, что совершил ошибку, согласившись свозить ее в церковь.

И вот проповедник возгласил:

— Слава Господу нашему!

И Мэри Бет тут же бросила его, устремилась в толпу молящихся, начала петь и орать вместе с остальными. Молящиеся пошли вокруг церкви — и Мэри Бет конечно же с ними. Порджес почувствовал, как напряглась его шея. Вжавшись в церковное сиденье, он стиснул кулаки, костяшки пальцев побелели от напряжения и от гнева. Он не заглядывал в церковь уже лет сорок, а в такой, как здешняя, ему и вовсе бывать не доводилось.

Через тридцать шесть минут пикап уже выруливал с одноколейки на шоссе И-64.

— Я такого натерпелся, что впору загнать тебя за это заживо в землю, — рявкнул Порджес.

— Остынь, Тедди, что я такого дурного сделала? Мне надо было немного отвлечься от чертовых тренировок. — Она поглядела на него: — И знаешь что? Проповеднику понравились мои титьки.

Порджес поневоле улыбнулся:

— Я это заметил.

Они возвращались на гасиенду, проезжая по федеральной дороге; Мэри Бет вовсю глазела в окно. Они только что миновали большой оружейный завод, и тут Мэри Бет обратила внимание на небольшую отводную дорогу, ведущую на захламленную автостоянку перед длинным приземистым зданием с плоской крышей. Каким-то образом все это напомнило ей катание на роликовых коньках по Сто семьдесят девятой улице и юность в Бронксе. Вывеска, тянущаяся поверх всего здания, гласила «Каждый вечер — техасский тустеп».

Она так и припала к окошку. Потом, улыбнувшись, сказала:

— Не беспокойся, Тедди. Начиная с сегодняшнего дня я буду вести себя хорошо.


У сержанта Амброза Дж. Мэйхью была самая черная кожа, которую Алехандро когда-либо доводилось видеть у негров, и оглушительный голос, в интонациях которого звучала курьезная смесь южной беспечности и армейской властности. Пристройка, в которой они сидели, находилась на задах главного здания, в нескольких метрах вправо от гаража, которому скорее подошло бы название автопарк; пристройка была снаружи укрыта штабелями сена. Здесь располагался учебный центр гасиенды по парашютному делу.

Мэйхью и глубоко внедренный агент, известный под кличкой Чилиец, склонились над длинным столом или, скорее, верстаком, на котором укладывают парашюты.

— Готов? — спросил инструктор ученика.

Алехандро посмотрел на человека в военной форме без знаков отличия и отозвался:

— Да, сэр.

— Называй меня, сынок, сержантом.

Мэйхью выложил на стол контейнер с уложенным парашютом рамочной конструкции, открыл его. Вытащил из шелкового чехла купол, разложил его во всю длину на столе, указал на скрепу, соединяющую купол с основной частью парашюта.

— Первое, чем надо заняться, — проверь короткие веревки, проследи, чтобы они не перепутались между собой и чтобы ни одна из них не запуталась в панели купола, — сказал Мэйхью заботливо расправляя и разглаживая каждую панель огромными ручищами, проверяя, не порвалась ли она, не оказалась ли прожжена, пробуя ее на вес и на ощупь. Все это заняло довольно долгое время: Мэйхью явно никуда не спешил. Проверив все, он сложил парашют и надел на него чехол, защелкнул основное устройство и над куполом, и под веревками, а затем, изогнув парашют в виде знака доллара, вывернул его наизнанку. И поглядел на ученика: — Схватываешь, сынок?

— Ага.

Мэйхью кивнул и начал укладывать парашют и упаковочную форму. И на этот раз не спеша он «зарядил» на пружину ведущий парашют и, закончив упаковку, заменил скрепы постоянными зажимами. Положив руки на уложенный парашют, поглядел на ученика:

— Схватываешь?

— Кажется.

Мэйхью послал парашют по столу к Чилийцу.

— Теперь твоя очередь. Только не спеши, времени у нас достаточно. Когда укладываешь парашют, спешить нельзя ни в коем случае.


Покрытая росой трава источала свежий и острый аромат. Небо было усыпано звездами. Воскресным вечером, в начале двенадцатого, Алехандро вышел из главного здания, пересек газон и уселся на краю футбольного поля. Он сидел, прижимая колени к груди. Пальцы у него онемели после многочасовой возни с парашютами.

Порджес пришел к ним с Мэйхью лишь в три пополудни и провел на парашютном участке остаток дня. Потом они втроем и поужинали. За кофе и за десертом Алехандро с взволнованным вниманием слушал импровизированную лекцию Мэйхью об аэродинамических свойствах парашютов.

А сейчас, уставившись на мигающие огоньки в домиках на дальнем склоне холма, он пытался себе представить людей, живущих в такой глуши, в вынужденном или в добровольном уединении, и пришел к выводу, что они, должно быть, именно такие, каким хотелось бы стать и ему самому, что, в отличие от него, им удалось заключить мир с самими собой и с природой. Улегшись в траву, он принялся дышать всей грудью. Ему хотелось идентифицировать различные запахи, делающие в своей совокупности здешний воздух таким чудесным.

Он посмотрел, запрокинув голову, в небо, залюбовался созвездиями, поневоле подумал о том, не пребывает ли там, в бесконечном просторе Вселенной, на расстоянии множества световых лет отсюда, Клеопатра, последняя царица египетская, величайшая из всех земных цариц, и не глядит ли она сейчас на него, благословляя его поход против презренной и дьявольской узурпаторши ее величественного имени.

Услышав поблизости шорох чьих-то шагов, он поднял голову и огляделся по сторонам.

— Удобно устроился?

Фиона Ли, стажерка, которой предстояло стать внедренным агентом, известная на гасиенде под именем Мэри Бет, опустилась на траву рядом с ним.

Он сел. Лунный свет, падая ей на лицо, придавал дополнительный блеск глазам, делал улыбку особенно таинственной. По воздуху на Алехандро волнами наплывал исходящий от нее аромат — смесь жасмина и можжевельника. Он уставился на нее, отвлекшись от своих фантастических размышлений. «Кто эта женщина?» — подумал он с нарастающей тревогой.

Упершись руками в землю, она подалась вперед и спросила:

— Ты член персонала или стажер? — А поскольку он ничего не ответил, она посмотрела на него повнимательней и сделала собственный вывод: — Стажер. Знаешь, что я тебе скажу? Только, чур, никому ни слова! Вообще — забудь о нашей встрече! Но мне нужно поговорить с кем-нибудь из реального мира. У меня уже от здешней муштры глаза на лоб лезут! И это, поверь, еще мягко сказано.

Поднявшись на ноги, он наконец удостоил ее ответом:

— Леди, нам не следует разговаривать друг с другом.

— Да расслабься ты, парень! Ну, немного пооткровенничаем — а какое значение это будет иметь через сотню лет, когда мы увидимся в следующий раз?

— Но это может произойти не через сто лет, а уже через неделю.

И он собрался было пойти прочь.

— Слушай, а не сходить ли нам нынче в «Техасский тустеп»? Есть тут поблизости такое заведение.

Он резко повернулся, начиная злиться по-настоящему. Какого дьявола, кто она такая и откуда взялась? Может быть, очередной тест устраивает ему руководство гасиенды? Или этой девице пришло в голову нарушить установленные правила? Алехандро решил, что в этом вопросе имеет смысл разобраться наверняка.

— А как, по-твоему, мы удерем отсюда в город?

— Проявим изобретательность и угоним машину из здешнего автопарка.

Алехандро посмотрел в сторону главного здания. На втором этаже в комнате отдыха еще горел свет. Над ними пролетела сова, что ж, это доброе предзнаменование. Наклонившись, он сорвал несколько травинок, бросил их в воздух, проследил за тем, как они плавно парят в воздухе, прежде чем опуститься наземь. Его бабка без устали твердила ему, что человек должен разбираться в травах, потому что именно через них помогает смертным бог Этцель принимать правильные решения. Травинки упали таким образом, что образовалось нечто вроде стрелки, направленной в сторону автопарка. Удивляясь себе самому, Алехандро подал девушке руку и сказал:

— Пошли.


Неоновая вывеска с изображением ковбойских сапог сверкала над заведением «Техасский тустеп». Алехандро запарковал угнанный мини-грузовик на стоянке на заднем дворе танцевального заведения, и они вышли наружу. Оглядевшись по сторонам, Алехандро удивился, когда нигде не обнаружил Порджеса во главе целой группы захвата, прибывшей за ними с гасиенды. Ему было трудно представить себе, что им удалось бы проникнуть в автопарк, угнать мини-грузовик и смыться, так и оставшись незамеченными. Взяв Фиону за руку, он повел ее по грязному и захламленному двору на танцплощадку.

— Как мы собираемся обращаться друг к другу? — полюбопытствовала она.

— Называй меня Джесси Джеймсом.

— Отлично. А я тогда буду Белл Старр.

Они пожали друг другу руки, одновременно как бы скрепляя этим рукопожатием гласный уговор не упоминать ни о своей работе, ни о конкретной цели прибытия на гасиенду, равно как и ни о чем таком, что может выдать их подлинную сущность или ведомство, на которое они работают. Они вошли в вестибюль заведения и с интересом осмотрелись по сторонам.

В центре большой танцевальной площадки на шнуре с потолка был спущен кубический видеопроигрыватель с четырьмя экранами. На экране пощипывал струны гитары и напевал что-то об отвратительных манерах своего папочки Хэнк Уильямс-младший. На большинстве мужчин, явившихся на танцульки, были джинсы и ковбойские шляпы. Многие были и в ковбойских сапогах, тогда как другие просто в уличной обуви или даже в кроссовках. Женщины тоже в основном были в джинсах, и лишь немногие из них в платьях, а три или четыре девицы были одеты в ковбойском стиле, и спины их жакетов были украшены речным жемчугом.

Чуть в стороне от танцплощадки имелся небольшой подиум, поднявшись на который можно было следить и за танцующими, и за видеоэкраном. И тут и там стояли небольшие столики, имелся и подковообразный бар из неотполированных и смолистых сосновых досок, украшенный колесами и другой атрибутикой железнодорожного дела. Справа у входа, неподалеку от того места, где сидел контролер, продававший входные билеты, располагался застекленный киоск, в котором торговали всякой всячиной в ковбойском духе и в котором любой желающий мог выгравировать свое имя на пряжке ремня с тем, чтобы обойтись без представления будущей партнерше, когда пригласишь ее на танец. Да ведь и впрямь: зная имя того, кто позвал тебя танцевать, легче сломать лед молчания в первую минуту встречи.

— Давай и наши имена выгравируем тоже, — сказала девушка, подводя Алехандро к киоску.

Они сняли ремни и передали их местной служащей, одетой, разумеется, в ковбойском стиле.

Наблюдая за тем, как служащая вставляет пряжку ремня в гравировальный автомат, так называемая Белл Старр искоса посмотрела на своего партнера по танцам. Она смутно вспомнила, что видела эту симпатичную задницу, когда он тащил по футбольному полю приземлившийся там парашют.

Алехандро осмотрелся по сторонам, внезапно осознав, что впервые за много лет он оказался среди обыкновенных людей, будучи столь же обыкновенным, как они сами, и собираясь предаться столь же обыкновенному развлечению. Ему выпала короткая передышка, во время которой он может быть неким никому не известным Джесси Джеймсом и плясать техасский тустеп с красивой женщиной, которой нравится нарушать предписанные правила игры.

И только здесь он впервые увидел ее в более или менее приличном освещении. Ее коротко остриженные волосы были ослепительно черными, кожа — гладкой и золотистой. Она была стройна и с виду — хрупкого сложения, но, едва прикоснувшись к ней, он понял, что ее тело — сильное и отлично тренированное. Шея у нее была длинной и изящной, губы — твердыми, но многообещающими.

С трудом ориентируясь в собственных многочисленных кличках и кодовых обозначениях, да пребывая и здесь под только что выдуманным именем, он осознал себя всего лишь неким фиктивным персонажем, ведущим фиктивную жизнь в грязном болоте, именуемом реальным миром. И еще он со всей очевидностью осознавал, что, сколько бы ни довелось ему поездить и полетать по свету, самым длинным его путешествием окажется путь из глубин собственного сознания в наглухо заблокированный мир личных эмоций. Он неистово тосковал по тому, что было совершенно несовместимо с его профессией. А ему так хотелось погрузиться в собственные глубины и обрести наконец, а вернее, вызволить оттуда свою подлинную сущность.

— А вот и они.

В руках у девушки уже были их ремни с гравировкой на пряжках.

Продев ремень в петли на джинсах, Белл Старр взяла партнера за руку.

— Пошли потанцуем.

Джонни Кэш пел на видеоэкране о собственном вероломстве и о том, как ему жаль обманывать такую славную женщину.

Джесси Джеймс и Белл Старр пошли тустепом. Белл прошлась пируэтом у него под рукой. Он повернул ее, возвращая в свои объятия, и ощутил при этом теплоту и отзывчивость ее тела, ощутил, как между ними промелькнула некая искорка.

Почувствовав его руку у себя на талии, она внезапно остро ощутила собственное тело. Порой его рука случайно касалась ее груди, и она судорожно вздыхала каждый раз при этом.

— Ты замечательно танцуешь, — прошептала она, пряча от него взгляд.

— Ты тоже, — ответил он, испытывая странное, незнакомое или начисто забытое волнение. Он вдруг ощутил себя подростком, впервые попавшим на школьные танцульки.

Тед Порджес влез на высокий стул у стойки и обратился к одетой в ковбойском стиле барменше:

— Бурбон с водой и со льдом.

Раздавив сигарету в пепельнице с проваливающейся крышкой, он посмотрел на своих подопечных, пустившихся сейчас в кадриль, подумав при этом: «Ну и спектакль устраивают эти задницы!» Отхлебнув бурбона, он почувствовал, как в нем нарастает ярость; мысленно осыпая своих питомцев проклятиями, он решал, как поступить с ними дальше.

Они только что нарушили одно из священных правил, существующих на гасиенде: «Ты не должен вступать в осознанный контакт, не должен разговаривать, знакомиться и, в особенности, ложиться в постель с другим внедренным агентом, если не хочешь подставить под удар самого себя и своего коллегу в ходе дальнейших операций». На территории гасиенды никогда не тренировалось больше дюжины агентов одновременно. И каждый инструктор составлял расписание своего подопечного таким образом, чтобы тот в ходе занятий не встречался с кем-либо из остальных. Подлежащие внедрению или внедренные агенты питались в одиночестве, каждый у себя в комнате, или, в порядке исключения, вдвоем с инструктором. Им не разрешали ни с кем заговаривать, не получив на это предварительного разрешения; особенно суров был этот запрет применительно к общению с временными обитателями гасиенды.

Он допил свой бокал и заказал еще один, наблюдая за тем, как эта парочка льнет друг к дружке, как веселится, с какой непринужденностью держится. И уже не в первый раз за долгие годы службы он признавался себе в том, что, сколько бы он их ни тренировал, как бы сильно порою к ним ни привязывался, ему никогда не дано и не будет дано осознать всю одинокую безнадежность их существования, их неутоленную жажду любви и привязанности, в которых им было раз навсегда отказано. «Каждому нужно за что-нибудь подержаться», — каждое утро твердила Порджесу его собственная жена. Положительные эмоции помогают жить всем и каждому, но для глубоко внедренного агента вспышка подобных чувств может закончиться взрывом или, вернее, прорывом плотины, что повлечет за собой применительно к нему же самому необратимые и роковые последствия. Да и сколько раз он уже был свидетелем того, как внедренный агент давал волю своим до той поры тщательно скрываемым чувствам, после чего со всей неизбежностью оказывался на носилках в морге. Какими счастливыми кажутся сейчас эти двое, пустившись в пляс вместе со здешним людом. Да их сейчас ни за что не отличишь от окружающих!

Вилли пел на видеоэкране «Квиреме мачо». Чилиец поплотней прижал подружку к себе, он танцевал сейчас с закрытыми глазами. Порджес допил третий бокал бурбона швырнул двадцатку на стойку и устремился прочь из заведения.


Луна уже почти скрылась за гребнями гор, когда Алехандро пригнал мини-грузовик в автопарк гасиенды. Он запарковал машину, но они с подругой продолжали сидеть в кабине. Они сидели молча, вслушиваясь в тишину сельского утра. Его рука скользнула по сиденью и нашла ее руку.

— Что ж, спасибо, Белл Старр. Мне было очень хорошо.

Она распахнула дверцу со своей стороны, обернулась к нему, провела пальцами по его лицу.

— Когда ты убываешь?

Он отвел взгляд в сторону подернутых утренней дымкой гор.

— Сегодня утром.

— Прощай.

Наблюдая за тем, как она молча вылезает из машины и удаляется в сторону главного здания, он чувствовал, как его охватывает так хорошо знакомое ему ощущение безысходного одиночества.


В полдень Порджес остановил джип у самого борта двухмоторного военного самолета. Поездка на взлетную полосу прошла в ледяном молчании. Учитель был явно недоволен своим подопечным и Алехандро, конечно, догадывался и причинах этого недовольства.

— Что ж, увидимся.

Алехандро открыл дверцу.

Порджес смерил его взглядом.

— За все эти годы, что ты сюда наезжаешь, тебе хоть раз попался на глаза охранник? Или, может, ты здесь контрольно-пропускной пункт обнаружил?

— Нет.

— Так вот что я тебе скажу, друг мой «Джесси», — здесь за тобой следят буквально каждое мгновение. Глаз с тебя не спускают. На всех дорогах, по которым можно попасть на гасиенду, установлены телекамеры, здесь есть и замаскированные станции слежения — и слежение осуществляется денно и нощно!

Чилиец отвел глаза и уставился на самолет.

— Ты хоть отдаешь себе отчет в том, как грубо нарушил внутренний режим?

Алехандро вновь повернулся к нему, щеки залила краска смущения.

— Простите. Я повел себя безрассудно. Но я так давно не чувствовал себя обыкновенным человеком.

Руки Порджеса, лежащие на руле, так сжали его, что у инструктора побелели костяшки пальцев.

— Что-то слишком рано ты расчувствовался, если еще надеешься выпутаться из всей этой передряги живым. У тебя нет и не должно быть личной жизни, запомни это! — Он тяжело дышал, пытаясь не потерять самообладания. — Пойми ты, черт тебя побери! У тебя нет права на личную жизнь!

Алехандро сокрушенно вздохнул:

— Мне очень жаль, Тед.

В разговоре возникла пауза, прерванная треском разогреваемого двигателя. И первым заговорил инструктор:

— Расскажи мне все, что тебе удалось узнать о ней.

— Она славная, она любит танцевать, мне было приятно провести с нею время. И это все. Никаких имен, никаких зацепок на память.

— Убирайся отсюда. И вот что, Чилиец. Прошлой ночью ровным счетом ничего не было!

Глава 16

Когда во вторник утром Бурке прибыл в свой офис в Первом полицейском управлении, он обнаружил, что лейтенант Сал Элиа, начальник отряда технической разведки, дожидается его в приемной, перелистывая подшивку одного из юридических вестников.

— Доброе утро, шеф.

Элиа сразу же положил подшивку на полку.

— Доброе утро, — буркнул Верзила Паули, жестом предложив лейтенанту проследовать за ним в кабинет.

Очутившись в кабинете, Верзила Паули первым делом прошел в туалет, наполнил водой бутылку из-под содовой и, вернувшись в офис, принялся поливать цветы. Едва он успел покончить с этим, как вошел клерк, молча поставил на письменный стол кофейник и чашки и так же молча удалился.

После поливки цветов Верзила Паули оставил бутылку из-под содовой на подоконнике, подошел к столу, налил себе кофе и, воротясь к окну, принялся пить его. При этом он смотрел на прохожих, снующих по улице.

— Когда-нибудь обращал внимание на то, что люди в начале недели ходят по улицам в несколько более быстром темпе, чем в середине или в конце?

Открывая принесенное с собой досье, лейтенант Элиа заметил:

— Каждому хочется прибавить пару, чтобы его хватило на всю неделю.

— Да, наверное… — Отойдя от окна, Бурке повернулся к лейтенанту: — Ну, в чем дело?

Элиа подошел к видеомагнитофону и вставил в него кассету скрытого наблюдения, на которой Чи-Чи Моралес и Гектор Писсаро беседовали на берегу реки в Рэйни-парке. Каждый кадр сопровождался указанием числа, часа, минут и секунд происходящего на экране. Беседа наркодельцов, записанная с помощью лазера группой слежения, укрывшейся в «бензовозе», была снабжена звуковой дорожкой. Когда Верзила Паули услышал, как Писсаро говорит: «Нам понадобится самолет. Да и пилот тоже», он задумчиво воздел очи горе.

Кассета закончилась. Верзила Паули схватил прибор дистанционного управления и перемотал ленту. Они посмотрели кассету еще раз, а потом и еще раз.

— Ну, и что скажешь обо всем этом? — осведомился Верзила Паули.

— Мне кажется, что Чи-Чи вступил в бизнес, связанный с героином, причем без посредников и сразу по-крупному. Мне также кажется, что он надеется получить крупную партию китайского «белого порошка» непосредственно у лидеров «Золотого треугольника».

Бурке потер обеими руками копчик, потянулся, зевнул, затем осведомился как бы невзначай:

— А тебе не кажется, что именно он руководит синдикатом «Клеопатра»?

— Если даже это и не так, то он достаточно приближен к тамошнему Номеру Первому, кем бы тот на самом деле ни оказался. — Элиа встал, пододвинул кресло вплотную к письменному столу начальника, сел. Упершись локтями в колени и подавшись вперед, он невинным голосом продолжал: — А почему бы нам не запустить парочку пташек в колумбийские леса, чтобы они разнесли там трескучую дезинформацию относительно этого самого Чи-Чи Моралеса? Поднимется паника — и мы сумеем высветить значительную часть всего синдиката. Это избавит нас от массы дополнительных усилий.

Верзила Паули встал и снял с себя рубашку. Подойдя к шкафу, он достал доску для танцев и бальные туфли. Носки туфель были изношены и отливали шелковым блеском.

Элиа встал, подошел к окну, принялся смотреть в него.

Надев бальные туфли, Верзила Паули встал на доску и принялся раскачиваться в джазовом ритме. Сжав руки в кулаки, он вспоминал сейчас о том, сколько раз за долгие годы своей службы он скармливал противнику дезинформацию, намеренно игнорируя человеческие потери, вызванные ее распространением. Но он был твердо убежден в том, что именно так и следует вести войну с наркомиром — не придерживаясь никаких правил и не испытывая при этом никаких сомнений. «Мало-помалу я начинаю ненавидеть собственную службу», — подумал он, сбившись на этой мысли с собственного ритма, заерзав, начав подпевать себе, чтобы восстановить прежний темп, неистовым топотом ног выдавая те чувства, которые им сейчас завладели.

— Ну а что насчет этого самого Писсаро, — слегка запыхавшись, спросил он.

— Наши «духи» определенно опознали его как человека, которого они видели на месте расправы над Леви и Дилео. Почти стопроцентная вероятность того, что именно он был убийцей.

— А кто такая эта Юдит, о которой они толкуют на видеокассете?

— На этот счет ничего определенного. Единственная Юдит, зарегистрированная в нашей картотеке, работает всегда в одиночку, да и о ней-то нам ничего конкретного не известно. А эта, судя по всему, постоянный член команды Чи-Чи.

— А как тебе кажется, где Писсаро начнет искать себе пилота?

Элиа по-прежнему смотрел в окно, на мостовую.

— Вам что-нибудь говорит имя Лиль Касуэлл?

Продолжая топтаться на танцевальной доске, Верзила Паули ответил:

— Дезертир ЦРУ, обучавший террористов взрывной технике. Его заманили в Штаты в ходе операции «на живца», схватили и посадили пожизненно в федеральную тюрьму. Это было в шестидесятом или в шестьдесят первом.

— В шестидесятом, — уточнил Элиа. — Его выпустили под подписку; он владеет рекламным агентством, оказывающим определенные услуги наркобизнесу. Но клянется, что его собственные сотрудники не являются ни наркоманами, ни пьяницами. Он набирает к себе только самых лучших.

— Ну и сколько же ему сейчас лет?

— Что-то вроде семидесяти с хвостиком.

— И где он работает?

— Да прямо здесь, в Нью-Йорке. Его агентство называется «Неограниченные исполнители». Писсаро там какое-то время назад видели.

— Отличное название для преступной организации!

Верзила Паули все еще продолжал топтаться на танцевальной доске.

Элиа вернулся к вопросу о засылке дезинформации в лагерь противника.

— Так вы позволите мне отправить к ним почтового голубка?

Бурке остерегающе поднял руку:

— Не гони лошадей. Думаю, наш лучший шанс заключается в том, чтобы подождать, пока мы не поймем, кто какую роль в этой пьесе играет.

— А что насчет Гектора Писсаро?

— Так или иначе, мы еще успеем с ним рассчитаться.

Вновь сбившись с ритма, Верзила Паули вернулся к джазу и принялся плясать, свободно болтая руками.

Глава 17

В девять утра во вторник Алехандро вышел из подъезда дома на Пятой авеню с двумя нейлоновыми чемоданами, в которые были тщательно упакованы две системы доставки «Парапойнт». Пусковые устройства находились у него в дорожной сумке — вместе со сменой белья, парой рубашек для игры в поло, зубной щеткой, расческой, кремом для бритья и одноразовым бритвенным станком.


Домой с гасиенды он вернулся в понедельник около девяти вечера и сразу же завалился спать. Но перед тем как заснуть, поставил будильник на четыре утра и швырнул старый шлепанец на середину спальни, чтобы не позабыть о том, что в пять тридцать надо будет радиографировать из окна ванной Сиверу.

В радиограмме контролеру будет доложено о том, что испытание системы «Парапойнт» назначено на вторник и что Алехандро не имеет ни малейшего представления, где оно состоится.

В девять тридцать утра во вторник грязно-зеленый микроавтобус вырулил из-за угла прямо к подъезду, у которого дожидался Алехандро. За рулем сидел Барриос. Писсаро — рядом с ним, на пассажирском сиденье. Боковая дверца открылась, из микроавтобуса выскочили двое, они выхватили у Алехандро чемоданы и шмыгнули с ними обратно.

Алехандро, с дорожной сумкой через плечо, забрался в микроавтобус.

— Куда мы поедем?

Никто и не подумал ответить на его вопрос.

В то же утро, без двадцати двенадцать, частный самолет компании «Грамман Гольфстрим», набирая скорость, катил по взлетно-посадочной полосе у Морского вокзала в аэропорте имени Кеннеди.

Алехандро, сидя на отдельном сиденье за спиной у Писсаро и Барриоса, поглядывал в иллюминатор на унылые воды Флашинг-Бэй. Западнее ему были видны обнесенная колючей проволокой тюрьма на Райкерс-Айленде и остров Южного Брата. Когда частный самолет взмыл в небо, Алехандро почувствовал определенное беспокойство. «Такой самолет может летать на большие расстояния, — подумал он. — Куда это, интересно, они меня потащат?» Поглядев на Писсаро и Барриоса, он заметил, что те о чем-то шушукаются. Двое парней, забравшие ранее чемоданы у Алехандро, расположились сейчас в заднем углу.

Алехандро вновь посмотрел в иллюминатор. Но теперь ему были видны только тучи. Самолет продолжал набирать высоту. Набрав крейсерскую высоту, которая, по прикидке Алехандро, составляла по меньшей мере двадцать тысяч футов, он прекратил подъем и полетел куда-то на запад.

Минуты складывались в часы; Алехандро становилось все неуютней. Он по-прежнему смотрел в иллюминатор, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь просветы в тучах, — что-нибудь, что имело бы знакомые хотя бы по карте географические очертания. И такие просветы время от времени возникали, но внизу Алехандро была видна только вода — сплошной бесконечный океанский простор.

Они летели уже примерно пять часов в юго-западном направлении. Внезапно тучи рассеялись, и они оказались в безоблачно чистом, ослепительно синем небе. Внизу Алехандро сразу же распознал знакомые очертания Калифорнийского залива, причем в его южной части. Сердце у Алехандро затрепетало от страха. «А что, твои мать и сестра по-прежнему проживают в Зихуатанеджо?» В этих словах заключалась недвусмысленная угроза и ему самому, и его семье. Он почувствовал, как начинает обуревать его ярость, но заставил себя успокоиться. Желая ничем не выдать своих чувств, он сказал Писсаро, перегнувшись к нему через проход:

— Приятно будет ненадолго заглянуть домой.

Писсаро в ответ только улыбнулся.


В два часа дня по центральному времени «Гольфстрим» перемахнул через гребни гор и совершил посадку в аэропорту Зихуатанеджо. Самолет подкатился к той части аэродрома, где в непринужденном соседстве уже стояли аэропланы военные и гражданские, принадлежащие спецслужбам и торговцам наркотиками. Все эти самолеты здесь словно бы объединил экуменический девиз: «Ты меня не тронешь, и я тебя не трону».

Для прибывающих из США здесь не был предусмотрен ни паспортный, ни иммиграционный контроль. Черный седан с цветастой эмблемой местной судебной полиции уже дожидался, с занавешенными окнами, около того места, куда подрулил самолет. Прислонившись к машине, стояли двое крупных мужчин в солнечных очках с зеркальными стеклами и в пестрых мексиканских рубахах. Писсаро, сойдя по трапу первым, направился к этим двоим. После непродолжительной беседы, он обернулся и подал знак остальным последовать его примеру.

Когда двое служащих судебной полиции уселись спереди, а самого Алехандро усадили сзади, между Писсаро и Барриосом, он понял, что балансирует на канате без подстраховки в виде натянутой внизу сетки. Оглянувшись, он сквозь щель в занавеске увидел, как из самолета выгружают его чемоданы, содержащие систему «Парапойнт».

Пока седан выезжал за пределы аэропорта, Алехандро подумал о том, что не был на родине уже восемь лет. Но когда машина проезжала мимо жилых строений, ему стало ясно, что ничего здесь не изменилось. Домохозяйки все еще, взвалив ношу на голову, трусили вслед за мужьями по залитым солнечным светом дорожкам, тогда как глава семейства восседал на единственном, как правило, во всем хозяйстве ишаке, болтая ногами и лихо заломив соломенное сомбреро, а к изготовленному из обыкновенной веревки поясу было прикреплено устрашающих размеров мачете. Он заметил также, что здешняя золотая молодежь по-прежнему мчится сломя голову в шикарных автомобилях по национальному шоссе номер 200, тогда как женщины и дети подолгу дожидаются на многолюдных остановках битком набитых автобусов, которые вечно опаздывают и передвигаются с черепашьей скоростью. Откинув занавеску, Алехандро обнаружил, что у многих лачуг, лепящихся по склонам холма, появились новые — и более просторные — пристройки, и невольно подумал о том, связно ли нынешнее процветание местных жителей с упорным трудом или же с участием в торговле наркотиками.

Когда машина судебной полиции проезжала по площади Киото, представляющей собой единственную транспортную развязку во всем Зихуатанеджо, и Алехандро, выглянув из окна и увидев синтоистские храмовые ворота, — в который уже раз! — подумал: под воздействием какого дурмана отцы-основатели воздвигли эти синтоистские ворота и назвали площадь в честь далекого японского города.

Седан помчался по пересохшему дну канала, служащего во многих местах и городской свалкой, потом выехал на прибрежную дорогу, пролегающую вдоль берега Ла-Плайя-Ропы. На склоне гор вовсю шли строительные работы, и, увидев их размах, Алехандро понял, что сонный рыбацкий поселок пробуждается к жизни, и вновь подумал о том, в какой мере этим своим пробуждением он обязан наркобизнесу.

Когда машина проезжала мимо «Бэй-клуба» и ресторана «Контики», Алехандро пересел слева направо и, раздвинув занавеску с другой стороны, принялся любоваться здешним великолепным пейзажем. Меж двух гор, в лагуне, сияла ослепительной синевой морская вода. На якоре стоял круизный лайнер, яхт же здесь было без счету. Откинувшись на сиденье, Алехандро спросил у Писсаро:

— Ну и когда нам предстоит вернуться в Нью-Йорк?

— Завтра после полудня.

Писсаро раздвинул занавеску на своем окне и увидел, как с булыжной дорожки у въезда в гостиницу «Сотовенто» выезжает и пристраивается им в хвост небольшой грузовик.

Поехав мимо гостиницы «Каталина», седан внезапно свернул влево и помчался по длинной извилистой дороге, откровенно игнорируя дорожные знаки, извещающие о том, что здесь начинаются государственные владения и что въезд посторонним лицам воспрещен.

Они ехали в Парфенон, многомиллионное роскошное здание, построенное по образцу афинского Парфенона в самом центре наиболее крупного поместья во всем Зихуатанеджо. Поместье и здание принадлежали начальнику полиции города Мехико, ежемесячное жалованье которого составляло триста пятьдесят долларов США.

Караван, состоящий из седана и из грузовика, въехал на возвышенный участок почвы и остановился там. Из грузовика высыпали люди с автоматическим оружием, они сразу же разбежались во все стороны, спеша занять стратегически выгодные позиции на склоне холма. Барриос подошел к грузовику, сунулся в кабину, достал оттуда бинокль и, расхаживая по всему участку, принялся следить в бинокль за дорогой. Наблюдая за ним, Алехандро подумал: «Мы находимся на их территории, здесь у них все схвачено и за все уплачено, а они все равно сходят с ума от страха. „Хорошим парням“, покажись они здесь, пришлось бы весьма несладко».

Подойдя к Писсаро, стоящему у грузовика, Алехандро спросил:

— Когда и где проведем испытания?

Проигнорировав его вопрос, Писсаро сказал:

— Раз уж мы в твоем родном городе, почему бы тебе не пригласить нас к себе домой, посмотреть, как твоя матушка стряпает. Да и с сестрицей твоей неплохо бы познакомиться. Ее ведь зовут Мария, верно?

Алехандро мрачно посмотрел на него:

— Если мне захочется повидаться со своими, я повидаюсь с ними один. Вас с собой брать не собираюсь.

На этом участке они оставались три с половиной часа. За это время солнце уже опустилось, коснувшись линии горизонта и окрасив морскую гладь в алый цвет. Вот-вот должен был начаться закат, и Алехандро было известно, что в этот час люди по всей Ла-Плайя-Ропе высыпают на берег, чтобы полюбоваться «зеленой вспышкой» — особым световым эффектом, присущим этому часу.

В северо-западной части Ла-Плайя-Ропы находится пляж, который местные жители называют «Заливом гринго», потому что именно здесь обретались американские и канадские хиппи и другие изгои западной цивилизации. Люди на пляже уже собирались на ритуал любования закатом в ресторане «Росси» — двухэтажном, с открытой верандой строении типа бунгало на самом берегу.

Сердито закусив губу, Алехандро наблюдал за тем, как ярко-красный пламенеющий шар, казалось настолько раскаленный, что вокруг него в небе плавала золотистая дымка, озаряет одинаково интенсивным светом и небо, и море.

Он поглядел на наркодельцов. Но все они тоже были поглощены созерцанием великолепного зрелища.

Солнце скользнуло за горизонт, уводя с собой день и погружая мир в ночную тьму.

Никогда в жизни Алехандро не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас.

Из глубины грузовика высунулся какой-то человек и крикнул по-испански:

— Самолет только что вылетел.

— А где зона приземления? — спросил Алехандро у Писсаро.

— Через несколько минут выезжаем, — ответил тот, переглянувшись с Барриосом, который по-прежнему смотрел в бинокль на дорогу.

Прямо из песка на пляже в Ла-Плайя-Ропе начинались каменные ступени лестницы, ведущей к началу крутой тропы по горному склону. Тропа поднималась вверх по спирали, с каждым витком оказываясь все выше и выше над уровнем океана, а на самом верху заканчивалась у заброшенного маяка, который одиноко высился над широким водным простором.

На черном небе сияла полная луна, прохладный бриз с моря заглушил последние воспоминания о дневной жаре. Алехандро посмотрел на юг, где уже зажглись огни Зихуатанеджо. Казалось, в ущелье между скалами раскинулся огромный лагерь и его обитатели зажгли множество костров.

Алехандро услышал, что Писсаро с кем-то переговаривается по «уоки-токи», и, оглянувшись, посмотрел на него. Барриос, в свою очередь, прислонясь к стене маяка, не спускал глаз с Алехандро. С плато, на котором был расположен здешний Парфенон, караван автомобилей выехал двадцать минут назад, проехал по прибрежной дороге и остановился, едва миновав ресторан «Росси». Телохранители выскочили из грузовика и заняли позиции у подножия невысокой горы, тогда как Алехандро, Писсаро и Барриос отправились по каменной лестнице, а затем по тропинке к маяку.

Алехандро посмотрел вниз, на пляж. Вид ночного песка пробудил в нем воспоминания о днях юности. Тогда, давным-давно, пляж принадлежал по ночам древесным крысам, бродячим одичавшим собакам, рыщущим в поисках пищи, и влюбленным парочкам, уединяющимся под досчатым навесом и предающимся любви под шум морского прибоя. И он вспомнил, как босоногим юнцом шнырял из отеля в отель, сбывая туристам поделки из местного дешевого серебра. «Серебряное ожерелье, сеньора? Браслет из чистого серебра, сеньора?» Он вспомнил с улыбкой и еще об одном — уже не столь невинном — промысле тогдашних дней: Алехандро похищал у туристов их любимых собачек, а позднее, когда владельцы впадали в истерику, возвращал их за вознаграждение. Вспомнились ему и более приятные вещи: праздники, фестивали, первая подружка, которой он обзавелся в двенадцатилетнем возрасте. Но от приятных воспоминаний его отвлек голос Писсаро:

— Парашюты спущены.

Алехандро выставил ручную антенну и подошел к честной компании, держа прямо перед собой принимающее устройство и целясь им куда-то во тьму.

Писсаро и Барриос встали над обрывом, уставившись во тьму, в надежде разглядеть хоть что-нибудь в тропической ночи.

Сначала Алехандро показалось, будто навстречу к ним в лунном свете устремились ночные птицы. Но когда птицы подлетели поближе, он почувствовал неизъяснимый восторг. Нацелившись в их сторону принимающим устройством, он сказал наркобаронам:

— А вот и они!

Писсаро и Барриос бросились к нему и застыли на месте рядом с ним, следя взглядом за направляющимися в их сторону парашютами. Грациозно скользящие по воздуху парашюты могли показаться доисторическими хищными птицами, рыщущими над землей в поисках добычи; но в клюве у этих птиц были смерть и страдания для людей. И в это мгновение Алехандро поневоле порадовался тому, что он не наркоделец, а полицейский, помогающий пресечь преступный промысел и упрятать его организаторов за решетку.

Парашюты рамочной конструкции подплывали все ближе и ближе, на глазах увеличиваясь в объеме, — и наконец, очутившись уже всего в нескольких метрах от горной вершины, они замедлили лет и, казалось, остановились, ориентируясь с помощью компьютера в направлении ветра, чтобы завершить спуск. Писсаро удовлетворенно ухмыльнулся, Барриос то и дело переводил взгляд с принимающего устройства в руках у Алехандро на парашюты и обратно, как будто ему не терпелось выяснить, чем же все это представление в конце концов закончится.

Парашюты вильнули влево, развернулись, полетели над ровной площадкой возле самого маяка и наконец упали к самым ногам ожидающих их прибытия людей. Куполы сразу же обмякли, окутав груз, который они доставили.

Спрятав принимающее устройство за пояс, Алехандро подошел к парашютам, опустился на одно колено, откинул куполы в сторону, предъявив наркодельцам доставленные рюкзаки.

Поглядев на Писсаро, он сказал:

— Ну что, мы договорились?

— Весьма впечатляюще, — ответил тот, подойдя поближе и поставив ногу на один из рюкзаков. — Но где гарантия того, что система «Парапойнт» всегда будет работать с такой же прицельной точностью? Ведь если мы утратим партию или часть партии в ходе доставки, это принесет нам колоссальные убытки. В конце концов, мы не более чем маленькое сообщество друзей, пытающееся встать на ноги в сугубо враждебном окружении.

— Эй, амиго, сойди с креста, аборигенам он сгодится на дрова. Поза мученика тебе не идет, — насмешливо отозвался Алехандро.

Писсаро неприятно рассмеялся:

— Что верно, то верно.

Алехандро не заметил, как Барриос зашел ему за спину. Не заметил он и того, как костистые пальцы наркодельца скользнули за пазуху и вытащили оттуда девятимиллиметровый автоматический пистолет. Лунный луч, упав на хромированную рукоять, привлек к себе внимание Алехандро как раз в тот миг, когда он увидел, что лицо Писсаро превратилось в сатанинскую маску откровенной ненависти. И тут же услышал у себя за спиной шорох шагов.

«Они собираются прикончить меня!» — подумал он, вскакивая на ноги, взбивая каблуками тучу пыли и кидаясь назад — туда, откуда доносились угрожающие звуки. Он столкнулся с Барриосом, с разгону въехав ему затылком в лицо. Они повалились наземь, из носу и изо рта у Барриоса хлестала кровь, он вслепую тыкал в Алехандро своей пушкой.

Писсаро подскочил к дерущимся, взял Алехандро борцовским захватом и потянул его вверх, заставив встать на колени, — причем потянул с такой силой, что боль сразу же разлилась у Алехандро по шее и по плечам. Он впился зубами в руку Писсаро.

Тот взвыл от боли, но ему все же удалось все тем же могучим захватом наклонить вперед голову Алехандро.

Барриос поднялся на ноги. Разъярившись, он ударил рукояткой пистолета по голове Алехандро. Ярость, охватившая сейчас и Алехандро, позволила ему вытерпеть эту боль, он лишь глубже вонзил зубы в руку Писсаро, чувствуя во рту вкус чужой крови. Потянувшись вниз обеими руками, он ухватил Писсаро за щиколотку и дернул на себя, сбивая с ног, одновременно он изогнулся всем телом и, подпрыгнув, ударил Барриоса обеими ногами в пах. Тот, скрючившись, опустился на колени.

С диким воплем Барриос скорчился на земле в позе зародыша, зажав руки в паху. Алехандро потянулся за пистолетом, который выронил Барриос, но Писсаро ухватил Алехандро за ногу и оттащил прочь.

Алехандро ударил Писсаро в лицо и, вырвавшись из захвата, бросился к пистолету. Но сзади на него навалился Барриос. Завязалась отчаянная борьба, каждый стремился дотянуться до пистолета первым. Алехандро уже удалось было продеть палец в спусковое устройство, но подоспел Писсаро и принялся беспощадно избивать Алехандро. Прозвучал выстрел. Пуля попала в стену здания маяка, осыпав дерущихся каменным щебнем. Алехандро услышал звук близящихся шагов. Собрав всю оставшуюся у него силу, Алехандро выхватил у противников пистолет и крепко сжал его в руке, но в то же самое мгновение, получив сокрушительный удар по затылку, потерял сознание.

Глава 18

Линии расплывались. Алехандро увидел их сразу же, как открыл глаза, и тотчас же ощутил тупую боль в голове и острейшую — в спине и в плечах. Он был распластан на холодном цементированном полу. Несколько раз моргнув, он попытался сфокусировать зрение на вертикальных линиях — они оказались прутьями решетки на стене прямо перед ним.

Он сел. Боль стала еще острее. «Если им хотелось меня убить, — подумал он, — то они почти добились своего». Его зрение медленно привыкало к камере, одновременно исследуя ее. Раковина и «параша» были страшно грязны, над ними вились мухи. Он с отвращением ощутил здешний запах. На стене были надписи и рисунки, сделанные экскрементами. Имена и даты. Проклятия, адресованные полицейскому начальнику и его матери — самой дешевой и непотребной из потаскух.

Снаружи доносилась неподобающе веселая музыка. Заставив себя подняться на ноги, Алехандро дошел до стены с зарешеченным окном и приник к нему лицом в отчаянной попытке глотнуть хоть немного свежего воздуха. У себя на кончиках пальцев он обнаружил черные пятна. Поднеся руки к слабому свету, падающему из окна, он понял, что у него сняли отпечатки пальцев. Эти ублюдки доставили его сюда для испытания системы «Парапойнт», высказали ему недвусмысленные угрозы по поводу его семьи и в довершение ко всему сняли у него отпечатки пальцев при помощи подкупленной ими здешней полиции и наверняка уже переслали их по факсу в ФБР, в нью-йоркскую полицию и, должно быть, в отдел по борьбе с наркотиками ЦРУ.

Они умны и предусмотрительны, подумал он, приникая к стене в попытке дотянуться до прутьев решетки и ухватиться за них. Ему надо было определить, где он находится. По собственным прикидкам, он потерял сознание не меньше чем на час, и оставалось только надеяться, что у него не произошло сотрясения мозга или чего-нибудь худшего. Он подпрыгнул, но не сумел ухватиться за прутья и повалился на пол. Лежа на полу, он еще раз огляделся по сторонам. Здесь не было ни стула, ни табуретки, встав на которые он сумел бы выглянуть в окно. «Параша» и рукомойник находились в другой половине камеры. Кое-как добравшись туда, он взгромоздился на «парашу», оттолкнувшись, уцепился руками за решетку и повис на ней.

На легком ветру трепетали острые, как лезвия бритвы, листья пальм, растущих вдоль авениды Морелес. Через дорогу от тюрьмы находилась почта, справа от нее — площадь Квахтемок. Очередь перепуганных посетителей выстроилась вдоль тюрьмы в ожидании, пока их позовут на суд и расправу в здание главной штаб-квартиры судебной полиции города.

Алехандро навострил уши: до него донесся тяжелый металлический скрип поворачиваемого в замочной скважине ключа. Он спрыгнул на пол. Дверь широко раскрыли. Двое охранников, в каждом из которых было не больше пяти футов росту, одетые в грязную униформу, явно с чужого плеча, равно как и сорочки не первой свежести, вошли в камеру. Они несомненно имели бы комический вид, не торчи в руках каждого из них по помповому ружью.

— Пошли, — рявкнул один из них по-испански.

Алехандро, собравшись с силами, вышел в захламленный переход, освещенный одной-единственной лампочкой без абажура, свисающей на проволоке из дыры в потолке. Воздух здесь был спертым: пахло человеческим потом, дерьмом и страхом. По обе стороны прохода виднелись ряды металлических дверей. И то, что из-за этих дверей не доносилось ни звука, наверное, свидетельствовало о том, что люди, томящиеся там, уже устали взывать о помощи. Один из охранников велел Алехандро пройти вперед — в сторону досчатой двери в дальнем конце коридора.

У него под ногами шмыгнула невероятных размеров крыса. Таких больших он в жизни своей не видел. Она рванулась вперед, к досчатой двери, и попыталась пролезть в щель под нею. Но ее жирному телу было не протиснуться внутрь, так что крыса торопливо попятилась назад и помчалась прочь. Выстрел из помпового ружья едва не разорвал Алехандро барабанные перепонки. Крыса взлетела в воздух, взорвалась, превратилась в кровавое месиво меха, костей и внутренностей, разлетевшихся по стенам и по потолку. Часть этой мерзости попала в лицо Алехандро. Вытирая лицо, он обернулся и с яростью посмотрел на охранников. Они ухмылялись щербатыми ртами, сохранившиеся еще зубы в которых были гнилыми. Тот, что выстрелил в крысу, удалил из ружья гильзу и ткнул Алехандро стволом в спину, приказывая идти вперед.

В офисе за досчатой дверью стены были панельными и работал кондиционер. На человеке, сидящем за большим письменными столом в центре комнаты, были потрепанные белые брюки и ручной работы рубашка для игры в поло. За поясом у него торчал автоматический пистолет, а на запястье сверкали золотые часы в массивном браслете. На вид ему было всего на пару лет больше, чем Алехандро. Черные волосы полицейского были гладко, без пробора, зачесаны назад.

Он отпустил охранников и кивком велел Алехандро сесть в единственное стоящее у стола кресло. Когда дверь за охранниками захлопнулась, он заговорил на безупречном английском:

— Меня зовут майор Эрнандес у Эрнандес.

— За что меня сюда посадили?

Майор пренебрежительно развел руками:

— Хранение кокаина, сопротивление при аресте, порча имущества — ну и так далее.

— Я немедленно должен связаться с посольством США в Мехико.

Толстые губы Эрнандеса у Эрнандеса расплылись в саркастической усмешке.

— Боюсь, эта процедура в данном случае неуместна. Поскольку вы являетесь гражданином Мексики.

— Я гражданин США!

— К сожалению, это не совсем так, мистер Алехандро Монэхен. Ваши родители поступили при вашем рождении точь-в-точь как большинство смешанных американо-мексиканских пар. Они выписали вам и американский, и мексиканский паспорта. У вас двойное гражданство; это незаконно, но широко распространено.

Алехандро прямее сел в кресле, все его тело раскалывалось от невыносимой боли.

— Ну и что вам от меня нужно, майор?

Эрнандес у Эрнандес взял со своего стола единственный находившийся там лист бумаги, пробежал его глазами, после чего сказал:

— Мы переслали по факсу отпечатки ваших пальцев и фотографию в Штаты. У вас отсутствует криминальная предыстория, о вас ничего не известно спецслужбам, ведающим борьбой с наркотиками. И… — Он посмотрел на Алехандро в упор. — Вы никогда не состояли на службе ни в одном из правоохранительных органов и силовых ведомств.

Он разжал пальцы, и листок плавно спланировал на стол.

— Чудеса современных коммуникаций. И все это вам удалось установить за какие-то несколько часов.

Алехандро начал подниматься из кресла.

— Не торопитесь. Я вас еще не отпустил. Не так-то часто нам удается схватить крупного наркодельца.

— Это потому, что они вас всех прикармливают.

Эрнандес у Эрнандес рассмеялся:

— Вы человек смелый. Большинство тех, кто попадает в это кресло, при взгляде на меня дрожит от страха.

— Итак, сколько?

Эрнандес у Эрнандес выдвинул боковой ящик стола, достал калькулятор и принялся считать на нем.

— Мои личные издержки… умышленная порча государственного имущества… ну и предоставление в ваше пользование служебного помещения… В общем, две тысячи долларов США.

— Две тысячи за полуторачасовое пребывание в таком клоповнике? Амиго, держитесь ближе к реальности!

Майор отвел глаза от калькулятора и посмотрел на Алехандро:

— Если бы мы посадили вас в общую камеру, вы бы еще долго не смогли сидеть на стуле. Вот так-то, амиго.

— Ну а сколько всего?

Эрнандес у Эрнандес нажал кнопку на калькуляторе, смерил Алехандро взглядом.

— Поскольку вы друг наших друзей, то ограничимся общей суммой в пять тысяч долларов США.

— Знаете что, амиго, пошлите-ка этот ваш счет нашему общему другу. У меня с собой нет наличных.

Алехандро поднялся из кресла и отправился к двери.

— Только откройте эту дверь, и вы мертвец.

Алехандро ухватился за дверную ручку, дернул ее на себя и обнаружил тех же двух охранников с ружьями наперевес. Оба целились ему прямо в грудь. Он осторожно прикрыл дверь, вернулся к столу, сел в кресло.

— Амиго, у нас возникла проблема, — сказал Алехандро.

— У меня лично никаких проблем нет.

— Мы оба — в одном и том же бизнесе, и оба работаем на одних и тех же людей. Мы оба знаем, что вам хорошо заплатили за столь молниеносно проведенную проверку отпечатков пальцев. А сейчас вы хотите пересластить свой плод манго, шантажируя меня. Людям, на которых мы оба работаем, это не понравилось бы, если бы они, конечно, об этом узнали. Я имею для них важное значение, очень важное. И если что-нибудь со мною стрясется, то и вам не поздоровится.

С лица у Эрнандеса у Эрнандеса сошла самодовольная улыбка. Он уставился на Алехандро.

— У меня с собой действительно нет денег, но если бы и были, я бы все равно их вам не отдал, — сказал Алехандро, чувствуя, что кровь по жилам побежала веселее. — Мои друзья ждут.

Эрнандес у Эрнандес закусил нижнюю губу. Он встал, подошел к двери, широко распахнул ее и сказал охранникам по-испански:

— Выпустите его.

Алехандро покинул здание полицейской штаб-квартиры и пошел вдоль по проспекту, быстро затерявшись в толпе прохожих. Он упивался сейчас памятными с детства запахами и звуками. Он понятия не имел о том, где находятся сейчас Писсаро и Барриос, но где бы они ни находились, — он был абсолютно уверен в этом, — после драки они чувствуют себя ничуть не лучше, чем он. Он поглядел на часы: десять минут десятого по центральному времени. Он понятия не имел о том, как именно спланировано его возвращение в Нью-Йорк, но зато ему было прекрасно известно, что, раз уж он оказался здесь, у него есть срочные дела, которыми необходимо заняться, и совсем не много времени на то, чтобы успешно завершить их.

Кафе-мороженое, которым владела Роза, ломилось от посетителей, были заняты и все вынесенные на улицу столики у «Полло Локо» и «Ла-Сирена Горда». Люди целыми семьями вышли на площадь подышать вечерним воздухом. Проходя быстрым шагом по авениде, Алехандро заглянул в ресторан «Кокос» — и здесь, когда он сидел под пальмовым деревом на свежем воздухе, ему попался на глаза старый дружок по кражам собак у туристов Билл Трут, американский экспатриант из Чикаго. Борода у Билла уже поседела, но на шее по-прежнему висел талисман — зуб дикого кабана на серебряной цепочке, который подарила ему давнишняя возлюбленная. Судя по тому, что происходило сейчас на виду у Алехандро, Билл не оставил прежнего промысла: он успокаивал безутешную парочку из Штатов, явно обещая им помочь разыскать любимого песика. У Алехандро возникло искушение подойти поздороваться, но он не решился. Да и времени на это у него не было; он помчался по авеню Бенито Хуареса, свернул налево и зашагал по разбитой дорожке мимо лачуг, двери в которых заменяли трепещущие на ветру занавески.

Перейдя улицу Антония Нава, он наконец увидел то место, куда направлялся, — «Эль Глобо», городской рынок, выстроенный в форме бумеранга, который был открыт до одиннадцати часов вечера во все дни недели, кроме воскресенья. Если за Алехандро пущен «хвост», то «Эль Глобо» — как раз подходящее место, чтобы от него избавиться. Попав на рынок, он пошел по проходам, время от времени останавливаясь и оглядываясь в поисках того, кто поспешил бы воровато отвести глаза в сторону.

Крестьяне стояли за прилавками, торгуя овощами и фруктами. Овечьи и свиные туши лежали на широких досчатых прилавках, над ними роились мухи, а по ним самим ползали другие насекомые. Домохозяйки проходили по рядам, торгуясь с продавцами, каждый раз пытаясь заставить их сбавить цену. Зайдя в детский ряд, Алехандро с радостью убедился в том, что игрушки здесь по-прежнему делают привычным способом — вручную.

Переходя из одного ряда в другой, он не забывал все время оглядываться. Поднявшись на небольшую земляную площадку, где торговали плетеной обувью, он привалился к стене и замер, ожидая, не появится ли кто-нибудь следом за ним. И вновь его поразило, сколь малые перемены произошли здесь за все эти годы. На единственной помойке, расположенной возле «Эль Глобо», по-прежнему валялись кости животных, и по-прежнему сюда слетались тучи птиц всех сортов и собирались своры бездомных собак, вступая друг с другом в схватку за каждую кость с ошметками мяса. Через дорогу, у булочной, выстроилась терпеливая очередь домохозяек, решивших с вечера запастись на утро лепешками. Старый скрипучий конвейер по-прежнему выплевывал из печи одну горячую лепешку за другой.

Удовлетворенный тем, что «хвоста» за ним не пустили, Алехандро отвалился от стены, вышел на улицу и поймал такси. Усевшись на пассажирское сиденье дряхлого «фольксвагена», он пожелал таксисту доброго вечера и назвал адрес:

— Галерея «Зонья».

Проезжая по городу, Алехандро заметил, что здешние автомобилисты по-прежнему прибегают к одной и той же нехитрой уловке: паркуя машину в неположенном месте, они снимают и уносят с собой номера с тем, чтобы их не сняла, а потом не заставила выкупить дорожная полиция.

Галерея «Зонья» располагалась на самой середине Квахтемок-авеню — улицы, на которой было полно лавок и ресторанов, предназначенных для иностранных туристов. В галерее торговали индейской одеждой, оригинальными и поддельными работами местных ремесленников. Зонья было имя владелицы, и она слыла среди местных индейцев большой выдумщицей.

Истинная представительница племени тараскан, отличавшаяся необычайной энергией, она посвятила свою жизнь сохранению устного творчества индейского народа, в котором нашла отражение его история. Ей уже под шестьдесят, с темными волосами, могучим каскадом рассыпающимися по плечам, с большими серыми глазами в черную крапинку и с широкоскулым худощавым лицом с полными губами — вот такою она была. В платье по щиколотку, из гватемальского хлопка ручного тканья в черно-красную клетку, босая и увешанная ожерельями и браслетами из акульих зубов. Сейчас она сидела в лавке, в углу, слушая звучащую на магнитофоне южноамериканскую мелодию. Когда Алехандро вошел, она посмотрела на него через плечо и сразу же заулыбалась. Она встала, подошла к нему, обняла его обеими руками, расцеловала, спросила на диалекте тараскан:

— Что ты делаешь у нас в Зихуа? — Так она, да и все местные жители называли Зихуатанеджо. — А я слышала, что ты стал в Нью-Йорке знаменитым певцом.

Взяв ее руки в свои, Алехандро сердечно улыбнулся ей:

— Я ненадолго заехал повидаться с матерью и с сестрой. И еще мне надо расспросить тебя кое о чем из наших индейский преданий.

— В Мексике больше не осталось индейцев. Они променяли свое предание на автомашины и холодильники.

Он улыбнулся:

— А ты совсем не переменилась. Как, замуж не вышла?

Она возразила ему с улыбкой:

— Брак — это институт белого человека, предназначенный для порабощения женского духа. — Она заперла входную дверь и погасила в лавке свет. — Пошли-ка в дом, угощу тебя мескалинчиком. Сама приготовила.

Она провела его сквозь завешенную дверь в заднюю комнату. Ящики с поделками были расставлены здесь повсюду. Большой, ручной работы, резной стол бразильского дерева стоял в центре комнаты под электровентилятором. Она подала мескалиновый отвар в высоких бокалах. Вместо того чтобы чокнуться, они постучали ножками бокалов по столу, после чего выпили.

— Круто забирает, причем сразу же, — сказал Алехандро.

Зонья тут же налила по новой. Склонив голову набок, Алехандро прислушался — откуда-то доносились звуки ружейной пальбы.

— Кто-то что-то празднует, — сказал он.

— Или какой-нибудь местизо застал жену с другим, — равнодушно откликнулась она.

Местизо — так здесь называли метисов.

— Зонья, у меня не так-то много времени, — начал Алехандро. — Моя бабка когда-то рассказывала нам историю о царице, приплывшей из великого моря в соломенном челне и привезшей с собой несметные сокровища. И о том, что эта царица вышла потом замуж за царя племени тараскан. Ты знаешь эту историю?

— Эту царицу звали Клеопатра.

Зонья отодвинула кресло, встала, прошла в другой конец комнаты и села в кресло там.

Видя, что она принялась рыться в какой-то шкатулке, Алехандро сказал:

— Но Клеопатре пришлось бы выплыть по Красному морю в Индийский океан, пересечь в южной части Атлантический, обогнуть мыс Горн и по Тихому океану попасть сюда.

Зонья вернулась к нему, держа в руке глиняную статуэтку, потом поставила ее на стол прямо перед ним. Статуэтка высотой семьдесят сантиметров представляла собой изображение статной женщины в головном уборе царицы племени тараскан; из тюрбана росли, переплетаясь, кобра и гадюка. На мордочках у обеих змей были едва ли не человеческие ухмылки. А лицо самой статуи отдаленно напоминало лицо исторической Клеопатры, отчеканенное на старинных монетах династии Птолемеев. Шею статуи украшала миниатюра с изображением челна или, может быть, маленького корабля, на носу у которого имелся символ египетского бога Ра — скарабеи и бабуины, молитвенно склонившиеся под лунным серпом. Львиные морды украшали нос и корму корабля.

— Наполовину египетский, наполовину тараскан, — сказал, внимательно разглядывая статуэтку, Алехандро.

— Это копия. Оригинал был найден при раскопках на острове Икстапа в 1962 году. Он хранится в национальном антропологическом музее в Мехико.

Алехандро был настолько поражен и взволнован, что начисто забыл и о своем беспощадно избитом и ноющем от боли теле, и об острой нехватке времени.

— В искусстве племени тараскан мне никогда не встречались змеи, подобные этим.

— Потому что во всей Мексике их и не найти.

— А почему ты думаешь, что этой царицей была Клеопатра?

— Так говорила прабабка моей прабабки.

— А как датируют оригинальную статую?

— Классическая эпоха. Что-то между 25-м и 30-м годом до Рождества Христова.

Алехандро на миг задумался, потом мягко произнес:

— Клеопатра, как утверждают, умерла 2 марта 242 года до Рождества Христова. Каким образом археологи объясняют появление египетских мотивов в произведении искусства племени тараскан, датированном классической эпохой?

Зонья ликующе улыбнулась:

— У них нет этому никакого объяснения. Кое-кто из них утверждает, что речь идет о чистом совпадении. Но прабабка мой прабабки рассказывала, что наш царь подарил Клеопатре остров Икстапа на свадьбу. Царица пребывала на острове в сопровождении придворных дам, мужчины на остров вообще не допускались. В Мадриде хранится письмо, отправленное Кортесом Карлу Первому. В этом письме Кортес рассказывает, что на острове Икстапа обитают только женщины.

Зонья поиграла своим бокалом, отчего на столешнице остались мокрые круги. Взор ее влажных глаз был устремлен куда-то мимо Алехандро в далекое прошлое.

— Считается, что царица умерла от укуса аспида.

— Я не могу в это поверить. — Алехандро отхлебнул напитка и, посмотрев на Зонью, перешел на диалект тараскан: — Яд аспида проникает в кровь. Он убивает медленно и мучительно. Тело под воздействием этого яда теряет естественный цвет и распухает. Древние не были специалистами в области токсикологии, но в змеиных ядах они разбирались превосходно. Женщины не лишают себя жизни способом, обезображивающим их внешность. Клеопатра была для этого чересчур красива и слишком тщеславна.

Зонья кивнула, соглашаясь с его доводами.

— Так что же, по-твоему, произошло на самом деле?

Алехандро начал объяснять:

— Яд кобры поражает центральную нервную систему. Это безболезненная смерть, и она не приводит к распуханию тела. У нас с тобой у обоих есть основания полагать, что царице удалось спастись. Убежав из Египта. Мне кажется, Клеопатра приказала рабыне с похожим на нее телосложением одеться в царские одежды. А затем велела ей позволить аспиду ужалить себя. После чего призвала к себе двух верных слуг и велела им опустить руки в корзину, в которой держала кобру. Когда римляне ворвались в Тронную залу, они нашли обезображенный труп в царских одеждах и двух слуг, один из которых был еще жив; это исторический факт. И слуга этот произнес Октавиану: «Это была достойная смерть царицы из столь величественной династии», после чего умер.

— А разве римляне не изумились бы тому, что Клеопатра избрала столь мучительный способ самоубийства?

Алехандро с крепнущей уверенностью продолжил свои пояснения:

— Мне кажется, римляне увидели только то, что им хотелось увидеть. Умершую Клеопатру. И, опять-таки исторический факт, зная о неминуемой развязке, Клеопатра заранее построила пять кораблей на случай возможного бегства. Клеопатра была прямой наследницей Птолемея и хранительницей всех его сокровищ. А когда римляне ворвались в сокровищницу, они обнаружили ее пустой. Археологи уже на протяжении столетий ищут эти сокровища. А недавно в Кампехе, Мексика, открыли царскую сокровищницу династии Майя. — Наклонившись к великой выдумщице, Алехандро добавил: — И в этом захоронении нашли часть сокровищ Птолемея.

Зонья опустила глаза, словно принявшись вдруг рассматривать структуру бразильского дерева столешницы.

— Судя по всему, ты тщательно изучал жизнь великой царицы. — Она посмотрела ему в глаза. — Это потому, что женщина по имени Клеопатра убила твоего отца?

Выдерживая ее взгляд, Алехандро заерзал в кресле. Он понимал, что этой женщине удалось заглянуть в самую сокровенную глубь его души, выявить подлинный смысл всей его жизни.

В комнате воцарилось неловкое молчание.

В конце концов Алехандро все же заговорил, вновь перейдя на английский:

— А тебе доводилось здесь, в Зихуа, знать кого-нибудь или слышать о ком-нибудь, кто использовал бы имя Клеопатра?

Она снова наполнила бокалы.

— Твой путь был труден и долог, не так ли, Алехандро?

— Да.

Она выпила.

— Много лет назад я слышала об убийце из медельинского картеля, которая пользовалась этим именем. Но она была не из Мексики.

Алехандро прикоснулся к царственному головному убору маленькой статуи; змеи, поднимающиеся из тюрбана, казалось, откровенно смеялись над ним.

Глава 19

Горизонт казался едва различимой линией, где одна тьма встречалась с другой и куда исчезали звезды.

Дом под черепичной крышей стоял на склоне утеса над Ла-Плайя-Ропой. Перед домом имелся крошечный дворик, из которого открывался головокружительный вид на всю лагуну. Мощенная кирпичом тропа тянулась сюда от прибрежной дороги, по обеим сторонам тропы росли авокадо и пальмы. Тропа кончалась у черного хода в дом; отсюда можно было попасть в большую кухню, пол в которой был крыт ржавого цвета досками.

Алехандро приехал сюда от Зоньи на такси. Застыв в тени деревьев, прислушался к шуму волн. Он очутился у себя дома.

Какое-то время он простоял, глядя на темные контуры дома, потом вышел из тени и прошел вдоль газона к дверям.

Несколько собак, которых здесь держали, огласили полуночный воздух громким лаем.

— Кто здесь? — по-испански просила его мать.

— Мама, это я, Алехандро, — крикнул он в ответ, входя в дом по скрипучим половицам.

В свете одной-единственной лампы, зажженной на кухне, волосы его матери казались совсем белыми; они волнами струились у нее по плечам. На ней была хлопчатобумажная ночная рубашка. Несмотря на морщины, красота ее черт по-прежнему бросалась в глаза. Она кинулась в объятия сыну, причитая:

— Мой мальчик вернулся! — Осыпая его поцелуями, она успела посетовать: — Но почему ты не предупредил заранее о своем приезде? И посмотри только, как ты похудел!

Он прижал ее к груди, упиваясь материнской любовью и заботой.

— Я люблю тебя, мама!

Мать так разволновалась, увидев сына после восьмилетней разлуки, что сейчас ее била дрожь и на глаза наворачивались слезы.

— Но что ты здесь делаешь? Тебя привели сюда добрые дела?

По-прежнему сжимая ее в объятиях, Алехандро ответил:

— Ассоциация управления гостиницами предложила мне провести выступление в одной из гостиниц на острове Икстапа. Мне надо лететь туда через несколько часов. — Он огляделся по сторонам, впитывая в себя привычный и ничуть не изменившийся домашний уют, упиваясь знакомыми запахами. — Я люблю тебя, мама.

Но ее голос внезапно изменился:

— Давай выйдем во двор и посмотрим вдвоем на звезды.

Держать за руки и не говоря друг другу ни слова, они прошли под авокадо и пальмами.

— Почему ты солгал матери? Или ты думаешь, что я не узнала бы, если бы мой сын выступал в какой бы то ни было гостинице на территории Мексики?

— Мама…

— Нет, Алехандро. Я влюбилась в полицейского-ирландца из Штатов и вышла за него замуж. Вышла за него замуж, потому что он меня полюбил. Но, кроме меня, он любил и это чертово Управление полиции. И не было дня на протяжении всей нашей совместной жизни, чтобы я не чувствовала себя из-за этого глубоко несчастной.

— Мама…

— Послушай меня! Сивер и Романо, тот самый, которого все называли Бандюгой Джоем, прилетая сюда на отдых, всегда о чем-то секретничали с твоим отцом. Они уходили подальше, чтобы я не услышала о чем они разговаривают. Но мне и не нужно было слышать — достаточно было только поглядеть на них, чтобы понять, о чем они разговаривают. А потом твой отец ушел в отставку, и мы начали жить здесь как в раю, и я никогда не была так счастлива ни раньше, ни потом. — Она умолкла, на нее волной нахлынули воспоминания. — И однажды, много лет спустя, Сивер прибыл один. Они с твоим отцом уселись вот под это авокадо и начали о чем-то секретничать, и мое сердце опять стало обливаться кровью. Торговцы наркотиками прибыли в Зихуатанеджо, а потом прилетел Сивер, а через две недели твоего отца убили…

— Мама…

— Послушай же! Когда тебе было двадцать лет, Сивер снова приехал сюда. Вы с ним уселись под тем же деревом, под которым он сидел с твоим отцом, вы начали секретничать, и мое сердце заледенело от страха за тебя. Я-то ведь понимала, что ему нужно. И потом ты уехал, и моя жизнь на этом закончилась.

— Мама, мужчине приходится…

Она ударила его по лицу.

— Только не начинай со мной в этом отвратительном мужском тоне! Твой отец рассуждал точно так же. Мужчине не приходится делать ничего, кроме того, что ему хочется делать.

Алехандро, потерев заполыхавшую щеку, возразил:

— Ты не поняла…

— Проблема как раз в том, что я все прекрасно поняла.

Он поддел ногой упавший наземь кокосовый орех.

— Я никогда не собирался причинить тебе боль.

Она утешающим жестом потрепала его по щеке:

— Я знаю, сынок. Но тебе уже пора вернуться домой, жениться, обзавестись детьми. Прежде чем Господь призовет меня к себе, мне хотелось бы полюбоваться на внуков.

Физическое ощущение бесконечной виновности перед матерью пронзило его насквозь.

— Мама, прошу тебя, не говори со мной так.

— Так когда же ты все-таки вернешься сюда окончательно?

— Скоро, мама, честное слово, скоро. — Поглядев в сторону дома, он осведомился: — А где же Мария?

— Твоя сестра в гостях у друзей.

— Это в час ночи?

Мать рассмеялась:

— Ты не пробыл дома и получаса, а ведешь себя как самый настоящий брат-ревнивец из Мексики. Твоя сестра — взрослая женщина, она не обязана давать тебе отчет в своих поступках.

Он сокрушенно улыбнулся:

— Прости, мама.

Они продолжили прогулку. Поглядев снизу вверх на сына, она спросила:

— А это верно, что квартирная плата в Нью-Йорке порой достигает десяти тысяч долларов в месяц?

Глава 20

Свет фар пронзил ночной мрак. Перед домом матери Алехандро остановилась прибывшая по прибрежной дороге машина. Алехандро подбежал к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как его сестра, перегнувшись на сиденье, целует человека, сидящего за рулем. Выйдя через черный ход во двор, Алехандро закричал во весь голос:

— Мария!

Она сразу же выскользнула из объятий, бросила взгляд в ту сторону, откуда послышался крик, увидела брата, выкрикнула его имя и, выскочив из машины, бросилась к нему навстречу.

Сидевший за рулем человек вышел из машины и, оперевшись о нее, крикнул вслед женщине:

— Я позвоню тебе завтра.

— Хуан Карлос, познакомься с моим братом Алехандро.

— Привет, — нервно бросил мужчина, вернулся в машину и помчался прочь.

Мать выбежала из дому и одновременно обняла обоих своих детей. Слезы бежали по щекам у Алехандро; он стоял на пороге дома, целуя мать и сестру и рассказывая им о том, как он их любит и как сильно по ним скучает. Семейство Монэхен было сейчас в полном сборе, и это заставило Алехандро вновь почувствовать себя человеком.


Хуан Карлос мчал машину по прибрежной дороге. Доехав до скульптурной группы, изображающей четырех дельфинов, он свернул налево, проехал по извилистой улице и остановил машину у входа в полицейский участок, расположенный рядом с гостиницей «Ла вилла дель соль». Бросив взгляд на полицейский участок и убедившись в том, что там погашены все огни, он подумал: «Наши защитники спят». Поглядел на антенны, торчащие на крыше полицейского участка, и полез в нагрудный карман за пачкой сигарет «Фиеста». Взял одну, щелкнул зажигалкой и, положив пачку на колени, нажал на неприметную кнопку, притаившуюся в боковой стенке пачки. Выключил зажигалку, затянулся табачным дымом и произнес: «Братец вернулся». Его сообщение сразу же было автоматически зашифровано числовым кодом миниатюрного передатчика. Убрав сигареты в карман, он развернул пачку в кармане так, чтобы она была нацелена прямо на антенны на крыше участка, и нажал кнопку пуска.

Он посидел в машине еще пару минут, пока не докурил сигарету до конца. Вышвырнув окурок в окно, он проследил за тем, как тот, разбрасывая горстку искр, упал наземь. Пора ехать домой и послушать, что там передаст Си-эн-эн.

Глава 21

Ряд связанных между собою переходами одноэтажных гаражей на заднем дворе Йешива Бет Хайма пребывал во тьме, лишь в помещении отдела специальных операций на коммуникативной подстанции — то есть в угловом гараже напротив Вэст-Энд-авеню — расположенные на потолке лампы дневного света заливали весь офис мягким белесым сиянием. Детектив Мэри Реддингтон, ногастая баба лет тридцати пяти, соломенная блондинка, сидела за коммуникативной консолью, раскладывая на компьютере пасьянс. Она поглядела на часы как раз вовремя, чтобы заметить, как меняются их показания: 0.4.30 — среда. Ей оставалось провести на дежурстве еще ровно три с половиной часа, после чего они с мужем отправятся в двадцатидневный круиз на Канарские острова. Снаружи она услышала какой-то шум, какой-то шорох и повернулась в кресле, чтобы выглянуть в окно. Широкоплечий мужчина доставил свой товар в винную лавку, находящуюся через дорогу на Вест-Энд-авеню. Она видела, как он заносит в двери длинные ящики неопределенно-бурого цвета, как запирают за ним раздвижные ворота. Вернувшись в прежнее положение у консоли, она успела краем глаза заметить, что дымка смога уже витает над городом. Она вновь бросила взгляд на часы: 0.4.33. И продолжила раскладывать пасьянс.

В шестидесяти милях к северо-востоку от Ноксвилла, штат Теннесси, ночной дежурный отдела ЦРУ по борьбе с наркотиками прочитал уже расшифрованную криптограмму Хуана Карлоса.

— Ну и как прикажете переправить это дальше? — спросил шифровальщик, глядя в окно на густой частокол различающихся по размеру и по конфигурации антенн.

Возвращая ему криптограмму, дежурный сказал:

— Шифровкой по факсу. Причем немедленно.


Детектив Реддингтон отвлеклась от своей игры и вновь бросила взгляд на часы: 0.4.50. Заработал факс. Реддингтон, оставаясь в кресле, развернула его так, чтобы оказаться лицом к прибору. Вынула из факса зашифрованное сообщение, включила дешифровочную машину, пропустила через нее полученный текст и принялась наблюдать за тем, как пляшут все новые цифры в окошечке дисплея. Прочитав расшифрованное сообщение, она подъехала в кресле к компьютеру, набрала код допуска к банку информации контролеров и ввела кодовое имя «Чилиец». На экране появилось имя Энди Сивера. Она позвонила ему домой и, не получив ответа, набрала на компьютере номер «альтернативной экстренной связи». Напечатала имя Сивера. На экране появились имя и номер телефона Вильмы Гальт, а также «легенда», которой в своих отношениях с нею придерживался Сивер.

В 5.26 утра Бандюга Джой уже проиграл ежедневную битву с самим собой, закурив третью сигарету за одно утро. Он посмотрел на Сивера через стол:

— И все-таки… Какого черта они потащили его в Зихуатанеджо?

Пожав плечами, Сивер пустился в неуверенные догадки:

— Возможно, чтобы испытать систему доставки «Парапойнт» на их собственной территории, а заодно, чтобы показать ему, что им известно, где проживают его мать и сестра.

— Если испытание прошло нормально, Чи-Чи захочет приступить к делу немедленно. Парашюты у нас готовы?

— Я заберу их у Хансена сегодня же.

— А деньги на то, чтобы расплатиться с ним?

— Все заранее переведено на закрытые счета завода точных инструментов. — Сивер вынул изо рта манильскую сигару, заложил руки за голову. — К Хансену наведалась какая-то дамочка с документами из Ведомства генерального прокурора. Документы оказались поддельными. Ей понадобилось навести справки об Алехандро. Хансен сказал, что она красивая и хорошо одета, с густыми черными волосами и очень смуглая или с очень хорошим загаром.

Романо явно забеспокоился.

— Ну а что сказал ей Хансен?

— Он строго придерживался «легенды», выработанной им совместно с Алехандро.

— И она купилась на это?

— На его взгляд, да.

Бандюга Джой сделал глубокую затяжку, выпустил дым под потолок.

— Надо еще тщательней организовать охрану семьи Чилийца. Не мог бы ты передать Хиксу, что их людям следует быть готовыми к тому, чтобы забрать их и спрятать на одной из явочных квартир ЦРУ, если дело начнет разворачиваться совсем круто?

— Я уже позаботился об этом.

— А как вы собираетесь поддерживать с ним связь после его возвращения?

— Импульсными радиопередачами.

— А если у него не будет на это времени?

— В случае крайней необходимости он всегда сможет позвонить контролеру. И кроме того, мы разработали кое-какую альтернативную технику, позволяющую ему передавать мне информацию через определенных посредников в ходе его ночных выступлений.

Звук отпираемой двери заставил их прервать разговор.

Детектив Реддингтон вошла в Помещение и закрыла за собой дверь. Она передала шефу расшифрованный факс из отдела по борьбе с наркотиками ЦРУ. Шифровка гласила:

«Чилиец находится на борту самолета, вошедшего в воздушное пространство США в 0.6.49 по центральному времени сегодняшнего числа. Согласно плану полета, приземлятся в Нью-Йорке, в аэропорту имени Кеннеди».

Романо отодвинул от себя листок с сообщением, посмотрел на детектива Реддингтон и сказал:

— Приятного тебе морского путешествия, Мэри.


Еще один пассажир прибыл примерно в это же время в аэропорт имени Кеннеди. Безупречный костюм Джона Куртни Карлсена изрядно поизмялся, мягкие туфли утратили привычную опрятность, когда он, пройдя через зал ожидания, смешался с толпой, наполняющей здание аэровокзала. Разве что плащ последней модели оставался в безупречном виде. Самолет Американской авиакомпании, летящий из Тортолы, совершил промежуточную посадку в Сан-Хуане, Пуэрто-Рико, где Карлсен еще раз просмотрел все свои записи, имеющие отношение к банку Кингкросс в Роадтауне — к безукоризненной, как ему показалось, финансовой организации, с охраной на входе и сложной техникой внутри, занимающейся дебетно-кредитными операциями едва ли не по всему свету. Он испытал определенное облегчение, выяснив, что реальные владельцы банка скрываются за целым рядом подставных или в лучшем случае промежуточных европейских и ближневосточных компаний, и не без радости убедился в том, что среди подлинных или воображаемых владельцев оказались, наряду с прочими, пакистанцы и саудоаравийцы. Это лишний раз укрепило его в мысли о том, что Чи-Чи Моралес отмывает свои деньги в безупречной коммерческой организации, из которой не торчат уши ни ЦРУ, ни Ведомства генерального прокурора.

Пройдя сквозь застекленные двери в переполненный встречающими зал ожидания, Карлсен увидел человека в шоферской кепке, держащего на груди картонный плакат с его, Карлсена, именем, написанным мелом. Подойдя к незнакомцу, он представился:

— Меня зовут мистер Карлсен.

— Мне приказано отвезти вас в гостиницу «Мэдисон».

— Кем это вам приказано?

— Человеком по имени Леон. Он просил вас позвонить ему в гостиницу, вот телефонный номер. Он в 708-й комнате.

Шофер передал Карлсену сложенный пополам листок.

Карлсен подошел к ряду ослепительно сверкающих телефонов-автоматов, вставил в прорезь одного из них четвертак и, услышав гудок, набрал номер. Трубку взяли после первого же гудка. Раздался радостный голос Юдит Стерн:

— Добро пожаловать домой, мой дорогой.

— А что это за ерунда с каким-то Леоном?

— Тебя, наверное, не удивит, что кое-кто назначил тебе свидание. Тебя отвезут в гостиницу.

Карлсен улыбнулся:

— Но почему в гостинице, а не на нашей квартире?

Нотки веселья исчезли из голоса Юдит.

— Гектор в последнее время ведет себя странновато. К чему рисковать?

— Сейчас приеду, — сказал Карлсен, вешая трубку.

А на уме у него было только одно — «кассы» синдиката, о которых заговорила с ним при последнем свидании Юдит. Мысль о них преследовала его на протяжении всего пребывания в Роадтауне. Все эти деньги, хранящиеся в какой-то вонючей дыре и только и ждущие, когда же наконец их вывезут из страны. Раз за разом он задавал себе один и тот же вопрос: «А может быть, нам и впрямь удастся похитить их и скрыться от неизбежного преследования?»

Гостиница «Мэдисон» была ничем не примечательным отелем на Сорок девятой улице, в двух кварталах к западу от Девятой авеню.

Карлсен прошел мимо портье и поднялся на лифте на седьмой этаж. Цветастый ковер в вестибюле выцвел и истерся, из настенных светильников четыре, как он насчитал, не горели.

Юдит открыла ему дверь в то же мгновение, когда он постучал, и, впустив его в номер, бросилась ему в объятия. Страстно целуя его, она нашарила рукой ключ и повернула его в замке, запирая номер изнутри. Он отступил на шаг. Окинул ее влюбленным взглядом.

— Я тосковал по тебе.

И тут же стиснул ее в объятиях.

Взяв его за руку, она повела его к кровати. Карлсен повалился на постель и побудил Юдит оседлать его.

— Не сразу, мой дорогой, — уклонилась она от немедленного соития. — Сначала дела. Расскажи, что тебе удалось выяснить в Роадтауне.

— Могу доложить тебе, что этот Франклин Пензер, дружок Алехандро, отъявленный жулик. Он нечист на руку и любит с шиком пожить.

— А кто истинный владелец банка?

Он рассказал ей о сложной системе подставных и промежуточных владельцев, заключив свое сообщение такими словами:

— Пензер уверил меня в том, что правила в его банке не носят незыблемого характера, что в переводе на человеческий язык означает, в этом банке вообще нет никаких правил или почти никаких, все держится на конфиденциальной доверительности и на деньгах, подлежащих отмывке.

— А возле директорского кабинета не ошиваются какие-нибудь типы, смахивающие на ищеек из ЦРУ или из Ведомства генерального прокурора?

— Нет. — Он сел, взял ее руку в свою и с замиранием в голосе спросил: — Ты действительно любишь меня, Юдит?

На лице у нее появилась обида.

— Ты еще спрашиваешь!

В воздухе повисло зябкое молчание. Карлсен принялся гладить Юдит по руке. Избегая смотреть ей в глаза, он в конце концов заговорил:

— Я много размышлял над тем, о чем мы с тобой говорили перед моим отбытием.

Глаза у нее помрачнели и стали холодными, как лед, но он не заметил этого.

— О чем это, мой дорогой?

Она прильнула к нему, начала ластиться, обняла его рукой за плечи.

Он поцеловал ее в лоб.

— О «кассах». Ты действительно убеждена в том, что нам такое удастся?

— Убеждена.

Она подергала его за мочку уха.

— На все сто процентов?

— А ты полагаешь, в противном случае, я рискнула бы поставить на карту и твою жизнь, и свою собственную?

— Полагаю, что нет.

— Дело заключается только в том, чтобы вычеркнуть одну из «касс» из компьютерной памяти. И, конечно, на случай, если пропажа обнаружится, организовать все так, чтобы вину можно было свалить на Гектора.

Жадно дыша ей в затылок, он прошептал:

— Мне нравится эта идея — свалить всю вину на Гектора.

Она поцеловала его, сжимая ладонями его щеки, и встала. Подошла к вешалке и взяла свою сумочку.

— Куда это ты собралась?

Вернувшись с сумочкой в руках, она присела к нему на постель.

— В ванную, глупыш. Мы ведь не собираемся заводить Джона Куртни-младшего прямо сейчас, не так ли?

Она жадно поцеловала его. И в то же самое время ее правая рука скользнула в сумочку и появилась наружу, сжимая револьвер «магнум» 32-го калибра, в барабане которого не было ни одной пули, и лишь одна — в стволе. Она поднесла револьвер к виску Карлсена и спустила курок, превратив всю левую часть его черепа в кровавое месиво: кость, мозг и кровь брызгами и крошками разлетелись по обоям дешевого номера гостиницы для свиданий. Положив револьвер в сумочку, она бросила взгляд на его замирающее в последних конвульсиях тело и сказала:

— Джон, ты провалился на испытании.


В одних подштанниках Роберто Барриос работал у себя в спальне на тренажере, одновременно поглядывая с высоты восьмого этажа на крыши кирпичных домов вдоль по Западной Девяносто девятой улице. Все его тело еще раскалывалось после схватки с Алехандро у этого вонючего маяка. Гектор настоял на том, чтобы провести всю эту экзекуцию по-настоящему с тем, чтобы нагнать на певца страху и заставить его убедиться в том, что дружба с Чи-Чи ни от чего его не страхует. «Этот самодовольный боливиец горазд поучать других, — подумал он, накручивая дополнительные обороты на тренажере и чувствуя, как уже взмокло у него под мышками. — Какое-то время назад Гектор заставил меня порядком поволноваться из-за этой подружки из Хоупвелл-Джанкшен. Сучка и впрямь меня подставила».

В дверь позвонили. И он как ошпаренный соскочил с тренажера. Домой из Зихуатанеджо он прибыл всего час назад и сейчас никого не ждал.

В дверь позвонили еще раз.

Выключив тренажер, Барриос взял с постели халат, накинул его на плечи и подошел к ночному столику. Порывшись в ящике, достал оттуда девятимиллиметровый автоматический пистолет и убедился, что тот заряжен. Затем, сняв пистолет с предохранителя, вышел из спальни, прошел через гостиную, очутился в прихожей и осторожно подобрался к входной двери.

— Кто там?

— Это я, Юдит!

Держа пистолет в одной руке, он отпер дверь другой, откинул цепочку, отступил на шаг, целясь в дверной проем.

— Добро пожаловать, Юдит.

Она вошла в прихожую. Он сразу же выхватил у нее сумочку и, швырнув куда-то в глубь комнаты, резко схватил Юдит за плечи, притиснул спиной к стене и в то же мгновение ногой закрыл дверь на защелку. По-прежнему держа ее у стены, он приставил к ее виску ствол пистолета.

— Не успел я прибыть из Мексики, как подстилка Гектора уже наносит мне неожиданный визит. Что бы это могло значить, а, подруга?

Стараясь не встревожить его ненужным движением, она сказала примирительным тоном:

— Нет, Роберто, не такого я ждала приема.

— Оставь эту фигню и не шевели руками! Объясни лучше, как тебя пропустил привратник?

— Я прошла служебным ходом. Не забывай, что я владелица этого дома. Нам нужно поговорить, Роберто.

— Расставь пошире ноги, запрокинься назад и упрись в стену кончиками пальцев!

Она выполнила его приказ, после чего пожаловалась:

— Это неудобно.

— На тот свет отправиться будет еще неудобней, — рявкнул он, шаря рукой по всему ее телу в поисках припрятанного оружия. Отступив на шаг, он опустил дуло девятимиллиметрового пистолета на уровень ее лица и скомандовал: — Повернись.

Она повернулась лицом к нему.

— Раздевайся.

Она сбросила с ног туфли, заведя руки за спину, расстегнула «молнию» на платье, выскользнула из него. Смерив Роберто презрительным взглядом, саркастически воскликнула:

— Хватит с тебя?

— Все снимай!

Глядя ему прямо в глаза, она сняла колготки, медленно освободив сперва одну ногу, а потом другую. Затем сняла лифчик и трусики.

— Медленно поворачивайся, — приказал он, обшаривая взглядом все ее тело. — Подними сиськи.

Она повиновалась. Увидев, что у нее к телу ничего не прицеплено, Барриос подошел поближе, поглядел ей прямо в глаза, запустил руку между ног, сунул палец во влагалище.

Она презрительно скривила губы.

— Ах ты, свинья!

Отступив от нее на шаг, он, махнув пистолетом, велел ей пройти в глубь гостиной. Здесь вокруг бамбукового кофейного столика со стеклянной крышкой стояли четыре белых дивана. Он подождал, пока Юдит пройдет в комнату и сядет на диван, а затем и сам расположился по другую сторону столика напротив нее.

— Ну а теперь расскажи, чего ради ты сюда явилась.

Рассерженная нелепым приемом, она попыталась, взяв две подушки, прикрыть наготу.

— Твоя покойная подружка была осведомительницей отдела по борьбе с наркотиками, — сказала Юдит на диво невозмутимым голосом.

Затем подхватила еще две подушки и положила их себе на колени.

Барриос угрожающе усмехнулся в ответ:

— Ты стала такой же сумасшедшей, как твой дружок. Оба заболели манией преследования. Всюду вам мерещатся агенты Ведомства генерального прокурора.

Прижав к телу подушки, она подалась всем корпусом вперед и заговорила. Вылетавшие из ее уст слова были исполнены глубокого презрения.

— Гектор приказал мне присутствовать на ее похоронах. Скорбящие родители на них присутствовали. И контролер из Ведомства генерального прокурора — тоже. Бонни Хэли умерла от одного из твоих проклятых «прощальных поцелуев», значит, ты сам прекрасно понимал, кто она такая. Чи-Чи, если он узнает обо всем этом, распорядится ликвидировать тебя.

— Все это голословные заявления. У тебя нет и не может быть никаких доказательств.

Однако же в голосе у него прозвучал страх, скрыть который было уже невозможно. И Юдит с радостью ухватилась за это, начав развивать свою тему.

— Я солгала Гектору. Я сказала ему, что девка была чиста. Я, Роберто, спасла твою вонючую задницу.

Глядя на нее с нескрываемым недоверием, Барриос саркастически осведомился:

— А с какой стати ты меня вдруг так балуешь, а, Юдит?

Она слегка подалась назад вместе со своими подушками.

— Ты не обращал внимания на то, что в нашем бизнесе большинство его участников умирают молодыми?

— Обращал.

— А умный человек выходит из игры молодым и здоровым и с кучей денег.

Задумавшись, он посмотрел на нее, пистолет вяло болтался сейчас у него в руке.

— Значит, ты решила взять «кассу»?

— Мне не справиться с этим в одиночку.

Барриос посмотрел на нее так, словно она решила угостить его сандвичем с гремучей змеей.

— Это никогда еще никому не удавалось, а с тех немногих идиотов, которые на это решались, заживо снимали кожу. Нет, спасибо, я воздержусь от этого.

— Мне известны почти все коды, обеспечивающие доступ к банкам данных.

— Тебе известно все, кроме местонахождения самих «касс». Верно?

— Скоро у меня появится и эта информация.

— И что произойдет, когда ты завладеешь ею?

Она пересказала ему свой план, точь-в-точь тот же, которым ранее делилась с Карлсеном.

Он откинулся на спинку дивана.

— Но почему ты выбрала меня?

Юдит почувствовала, что снова обретает почву под ногами.

— Потому что большинству членов синдиката известно, что мы терпеть друг друга не можем и уж подавно никогда не затеем что-нибудь сообща. Поэтому нас никогда не заподозрят в каких бы то ни было совместных действиях.

— Ты сучка со странностями, но в уме тебе не откажешь. Так что, по моим прикидкам, у тебя что-нибудь в этом роде может даже получиться. — Он посмотрел в сторону. — Но, допустим, местонахождение «кассы» ты обнаружишь. А как быть со всей тамошней охраной?

— Охрану каждый день отвозит на место один из людей Гектора. Причем никто не дежурит у одной и той же «кассы» два дня подряд. Единственное, что нам потребуется, — это уничтожить один наряд, потому что никто не поспешит ему на смену. Все достанется нам самим. Главная загвоздка в том, как вывезти оттуда деньги.

Понемногу начиная свыкаться с ее идеей и даже одобряя ее, Барриос добавил:

— И в том, чтобы отмыть их.

— Ну, об этом беспокоиться нам как раз не придется, — возразила она, улыбаясь его внезапному интересу к ее замыслу.

Он подался на пару дюймов вперед, жадно уставившись на ее грудь, не скрытую диванными подушками.

— А что, Гектор удовлетворяет тебя в койке?

Она посмотрела на него ледяным взглядом:

— А вот это уж не твое дело! И, кстати, не позволишь ли ты мне одеться?

— А я подумал, не перейти ли нам в спальню, чтобы обмозговать всю эту историю до конца.

— Ты свинья, — с неподдельным отвращением сказала Юдит.

— Но свинья, которая тебе понадобилась. Послушай, Юдит, я начинаю доверять женщинам после того, как потрахаюсь с ними.

— И дело тут вовсе не в сексе. Тебе нравится чувство собственности и власти, которое возникает у тебя при этом. — Юдит выдержала прямой взгляд Барриоса, на лице у нее возникло задумчивое выражение. — А впрочем, почему бы и нет? — Она отбросила подушки, раскинулась на диване. — Только давай прямо здесь.

Он встал и скинул с плеч халат. Сел рядом с ней, принялся гладить ей груди левой рукой, тогда как в правой по-прежнему держал девятимиллиметровый автоматический пистолет. Он взял ее за соски.

— Ты очень красива.

Она застонала. Потребовала:

— Крепче!

Он стиснул длинный сосок двумя пальцами. Она обвила его рукой, прижала его голову к своей, поцеловала его, просунула ему в рот язык. Оторвавшись от поцелуя, он принялся лизать ее, постепенно спускаясь все ниже и ниже.

Замирающим голосом она попросила:

— А не мог бы ты убрать эту чертову пушку? Знаешь, как трудно расслабиться, когда она приставлена к виску?

Улыбнувшись, он положил пистолет на кофейный столик и с новой страстью принялся ласкать ее тело. Она застонала, правой рукой направив его ближе к заветной цели, тогда как левая скользнула под парик и извлекла оттуда стальную полоску длиной примерно в два с половиной дюйма, одна грань которой была тупой, а другая — острой, как бритвенное лезвие. Продолжая бурно стенать и содрогаться всем телом, она зажала смертоносное лезвие большим и средним пальцем, положив кончик указательного на тупую грань. И тут простонала:

— Роберто, посмотри на меня!

Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как над ним вздымается в воздух лезвие. Его глаза расширились от ужаса, но сделать он уже ничего не мог: прежде чем он успел отреагировать на угрозу, Юдит с силой полоснула ему лезвием по обоим глазам.

— А-а-а! — заорал он, зажимая руками глаза, из которых хлынула кровь.

Шатаясь, он поднялся с дивана, подошел к столику, упал, опрокинув и столик, и лежащий на нем автоматический пистолет на пол, скорчился от невыносимой боли.

Юдит соскочила с дивана, подобрала с пола пистолет, и хотела было разнести Барриосу голову, но ей никак не удавалось прицелиться, потому что он дергался и метался по полу, а кровь хлестала у него сквозь пальцы, прижатые к глазам. Юдит не отводила ствол от его судорожно дергавшейся головы и выстрелила только, когда та замерла на какую-то долю секунды.

Она вытерла лезвие о белый диван и вернула его в потайной кармашек с внутренней стороны парика. Вышла в прихожую и начала подбирать раскиданную по полу одежду.


Дымка тумана, прочно окутывавшая город на протяжении ночных и ранних утренних часов, сошла на нет, и на безоблачно ясном небе ослепительно засверкало полуденное солнце, когда Юдит во взятом напрокат «форде» съезжала с лонг-айлендского экспрессвея на бульвар Куинс, в динамиках орала во весь голос очередную песенку Тина Тернер.

В одиннадцати кварталах южнее, на западной стороне Шестьдесят восьмой улицы, благоухал оазис квартир с зимними садами, окна которых выходили на Форест-Хиллз. Длинная присыпанная гравием дорожка, сворачивавшаяся с бульвара, заканчивалась среди искусно подстриженных газонов и живых изгородей. Знак на въезде гласил: «Община Джейкоба Дж. Файна».

Поездка сюда по забитым в полуденное время транспортом улицам заняла у нее семьдесят минут. Выехав из дома, расположенного в Вест-Сайде, в котором до недавних пор жил Роберто Барриос, она должна была кружным путем проехать по «Кокаиновой аллее», как называют вудсайдскую часть Рузвельт-авеню. Остановившись у светофора на Шестьдесят девятой улице, она потянулась под сиденье и достала оттуда сверток в промасленной бумаге, в котором, уже тщательно вычищенные, находились два пистолета, из которых она застрелила Карлсена и Барриоса. За мгновенье перед тем, как дали зеленый свет, Юдит открыла дверцу со стороны водителя и выкинула сверток на тротуар; ей было ясно, что его поднимет кто-нибудь из здешних наркоманов — и сразу же спустит по дешевке в своем кругу. А в конце концов кого-нибудь из этих типчиков арестуют с ее пистолетом в кармане, а то и с обоими, и полиция постарается «повесить» на него оба убийства. Ей доставляли удовольствие подобные заочные игры с полицией. До сих пор счет оставался сухим в пользу Юдит.

Замедлив ход на гравиевой дорожке, она припарковала и заперла взятую напрокат машину. Оказавшись на маленькой автостоянке, предназначенной только для машин здешних посетителей, она посмотрела на старика в темно-зеленых солнечных очках с изумрудной оправой в эффектном спортивном костюме, который прогуливался с «плейером» на груди, в ухе гремел динамик. «Это призрак», — подумала она, идя по извилистой тропинке в сторону отдельных апартаментов с медной табличкой у входа, на которой значилось «Сол Стерн».

Она увидела отца в кресле-каталке посреди небольшой лужайки возле его апартаментов. Он с отсутствующим видом смотрел в пространство. Сиделка, в джинсах, тапочках и голубой хлопчатобумажной блузке, сидела в шезлонге возле старика и читала дешевую книгу в бумажном переплете.

— Как мой отец?

Сиделка захлопнула книгу и вскочила на ноги:

— Без изменений.

Ее явно удивил неожиданный визит дочери старика.

— Оставьте нас ненадолго, — распорядилась Юдит. Потом добавила: — Я плачу вам куда больше, чем положено по таксе, и поэтому вправе рассчитывать на то, что вы будете, выходя на работу, одеваться с большим вкусом. Моему отцу нравится, когда его окружают хорошо одетые люди.

Опытная сиделка, обладающая соответствующей лицензией, открыла было рот, собираясь возразить, но Юдит не дала ей сказать ни слова.

— Если у вас проблемы с гардеробом, сообщите мне, и я подышу вам замену.

— Никаких проблем, мисс Стерн, — поспешно уверила ее сиделка и пошла прочь по тропе. При нынешнем режиме экономии даже сиделкам непросто трудоустроиться.

Юдит нежно поглядела в жалкие глаза старика. Ей было трудно поверить, что он некогда был высоким, красивым и сильным человеком, которого она так любила в детстве. Как же ухитрился ее отец превратиться в такого сморчка с коричневыми пятнами на обеих щеках и с бессильно трясущимися руками? Неужели это и впрямь ее отец? Неужели это и впрямь человек, сумевший превратить «Купальные принадлежности Г. Стерна» из жалкой лавчонки в одну из самых крупных систем конфекциона во всей стране?

Юдит достала из сумочки носовой платок и стерла с отцовского рта застрявшие там крошки. Затем вынула миниатюрные ножницы и принялась выстригать ему волосы в ноздрях и в ушах.

Покончив с этим, она подсела к отцу, взяла его бесчувственную руку в свою, поцеловала ее.

— Я люблю тебя, папа. Я навсегда запомнила, как ты брал меня на колени, когда я была маленькой, и рассказывал мне о том, какая я хорошенькая и умненькая. Я помню секретные игры, в которые мы с тобой играли. — В голосе ее внезапно послышался холодок. — Ты разбил мое сердце, когда ввел в семейный бизнес Сола и Джея и отказался ввести меня. Я всегда была умнее обоих братьев. Когда умерла мама, я только того и ждала, что ты придешь ко мне и предложишь наконец-то заняться семейным бизнесом. — Ее голос дрогнул. Она посмотрела на черного дрозда, усевшегося на ветку золотистого тополя, и вернулась мыслями в настоящее. — А я в своем бизнесе создала себе целое состояние. Вот так-то, папа. Жаль, что тебя доконал этот чертов Альцгеймер. Ты бы наверняка гордился мною. Я уверена, ты гордился бы мною…

Когда мягкий голос дочери зазвучал рядом со стариком, его губы задрожали, словно он силился, но не мог что-то произнести. В его, как всегда, бессмысленном взгляде скользнула тень узнавания.

— Аххх… Аххх… Аххх… — захрипел он.

Юдит подсела поближе.

— В чем дело, папа? Объясни мне!

— Аххх… Аххх… Марта, хоть на этот раз выпотроши курицу как следует.

— Я тебе не твоя служанка драная! — заорала Юдит.

Но было уже поздно. Старик вернулся в полную лишь отголосками пустоту, в который пребывал уже долго.

Глава 22

Остров Томаса Кая представлял собой изящно изогнутую в форме гарпуна полоску земли длиной в пять миль. Наряду с семьюстами другими, остров Томаса Кая принадлежал к Багамскому архипелагу и находился на расстоянии ста пятидесяти шести миль к северо-востоку от Майами, штат Флорида. Бетонная взлетно-посадочная полоса длиной в пять тысяч футов пролегала по местности, очищенной от бурной лесной и морской растительности, которой был так богат остров. На западном берегу острова раскинулась трехмильная полоса золотистого песка, огибавшая небольшую лагуну, которая называлась Пиратской бухтой. Здесь стояли на якоре быстроходные моторки, двухместные катера и довольно внушительные боты, снабженные мотором в триста лошадиных сил.

Чи-Чи Моралес практически приобрел этот остров пять лет назад, воспользовавшись услугами подставных офшорных компаний. И сразу же после этого остров Томаса Кая превратился в опорную базу по доставке наркотиков в США. Ночью на пляже несли патрульную службу питбуль-терьеры и доберманы, не говоря уже об их хозяевах; вдобавок к этому, по всему периметру острова ежечасно проезжали джипы, оснащенные станковыми пулеметами. В центре острова была воздвигнута коммуникационная башня, оснащенная, наряду с прочим, и новейшими навигационными антеннами; сложный радар, прежде принадлежавший вооруженным силам СССР, контролировал своими лучами небо и море. Шесть блочных бараков, со своим контрольно-пропускным пунктом каждый, стояли на восточном берегу; камуфляжная облицовка скрывала массивные бетонные сооружения на западной оконечности острова: здесь был дислоцирован воздушный флот синдиката, состоящий из небольших реактивных и двухмоторных турбо-пропеллерных самолетов.

Алехандро, в шортах цвета хаки, в расстегнутой хлопчатобумажной рубашке с короткими рукавами и в офицерской фуражке, находясь в одном из ангаров к югу от взлетно-посадочной полосы, стоял на коленях и упаковывал набитый пакетами с героином рюкзак в «багажное отделение» системы доставки «Парапойнт». Чи-Чи, Писсаро и Юдит, стоя рядом, наблюдали за его стараниями. На полу перед ним в ряд были разложены еще девять парашютов, целый штабель туго набитых четырехкилограммовых пакетов с «золотом Клеопатры» и девять пока еще пустых рюкзаков.


На острове Томаса Кая, выжженном солнцем, было одиннадцать утра. Понедельник. Алехандро закончил накануне последнее выступление в «Энвиромане» в пятом часу утра. Он поднялся в баре на балкон, чтобы пожаловаться Моралесу на то, какую трепку ему задали в Мексике Писсаро и Барриос, — но, едва очутившись на балконе, увидел Писсаро в компании темноволосой, похожей на статуэтку женщины с маленькой дорожной сумкой через плечо и решил подойти к ним. Парочка молча остановилась у столика, за которым сидел Чи-Чи и к которому, стремясь перехватить ее, подошел и сам Алехандро. На лице у Писсаро была натянутая улыбка. Чи-Чи допил шампанское, отставил бокал и, поглядев на Алехандро, сказал:

— Нам всем предстоит небольшое путешествие.

Алехандро на мгновение перехватил взгляд незнакомки, а затем, совершенно сознательно, рассмотрел ее, раздевая глазами, сверху донизу. При этом он обратил внимание на чрезвычайно полные алые губы и глубокий загар.

— Меня зовут Юдит, — сказала она хрипловатым голосом. — Мы с Гектором свозим тебя домой, чтобы ты сложил вещи.


Встав с колен, Алехандро заметил, что Юдит наблюдает за ним. Отправляясь за очередным рюкзаком, он успел перехватить ее взгляд. Раскрыв рюкзак, он принялся заполнять его пакетами с героином, беря их при этом по одному из штабеля. Занимаясь этим, он внимательно рассматривал швы, пытаясь выяснить, в состоянии ли он сам обнаружить панели с двойным дном, в которых упрятаны передатчики размером с плоскую кредитную карточку и крошечные батареи, на которых они работают. Каждый раз, когда ему это не удавалось, у него становилось немного легче на душе. Просовывая руку в рюкзак с очередным пакетом героина, он проводил рукой в поисках спрятанных в нем диодов — и не находил ничего. Набив рюкзак до отказа, он сложил накладные крылышки и соединил их «молнией». Затем установил скрепу, которая понадобится ему позже. После чего протянул руку с раскрытой ладонью Писсаро, который вложил в нее зажим, извлеченный из тряпичной сумки. Алехандро соединил скрепу с зажимом, следя за тем, чтобы не перепутались швы и складки.

Через сорок шесть минут Алехандро, подняв голову, посмотрел на Моралеса:

— Этот был последним.

Юдит, в сандалиях, белых шортах, бежевой хлопчатобумажной блузке, оставлявшей плоский живот обнаженным, поглядела на Алехандро в упор:

— А ты проверил систему поиска в каждом их этих черных ящиков?

Алехандро обратил внимание на то, что Чи-Чи Моралес держится как бы безучастным наблюдателем, предоставляя Юдит исполнять сольную партию. «Интересно, как эта дамочка вписывается в общую схему? — промелькнуло у него в голове. — То она ведет себя как рабочая лошадь, а через секунду держится как царица».

Посмотрев на нее, он ответил:

— Я проверил каждую никелево-кадмиевую батарею, все приемники, все схемы и оба устройства, с помощью которых осуществляется доставка. Я также проследил за тем, чтобы все радиооборудование было настроено на одну длину волны.

— А как насчет парашютов? Ты их тоже проверил?

— Проверил? — вознегодовал Алехандро. — Да я собственноручно уложил каждый. — Он настороженно огляделся по сторонам. — А где, собственно говоря, Барриос?

— Вышел из игры, — ответил Писсаро. Тон, которым это было сказано, не располагал к дальнейшим расспросам.

Юдит прошла вдоль всего ряда разложенных на полу парашютов, тщательно осмотрев каждый, после чего с самым невинным видом спросила у Алехандро:

— А как раскрываются парашюты?

— С помощью веревки, — ответил он, пряча за бледной улыбкой внезапно возникшее чувство тревоги. — Статическим напряжением.

Юдит присела на корточки и принялась барабанить пальцами по набитому героином рюкзаку.

— А почему не использовать пневматический принцип?

И, оставив один парашют, она перешла к следующему.

— Потому что этот принцип применяется только при вертикальных прыжках, когда хотят чтобы прыжок получился затяжным, а парашют раскрылся над самой землей, — ответил Алехандро.

Проведя пальчиком по верху очередного рюкзака, она вполоборота посмотрела на Алехандро.

— Для певца диско ты слишком уж здорово разбираешься в парашютах.

Алехандро мысленно поблагодарил сержанта Мэйхью за многочасовые интенсивные уроки в области парашютной аэродинамики. Он решил, что, в следующий раз отправляясь на гасиенду, непременно привезет сержанту бутылку шотландского виски.

Писсаро поглядел в дальний конец ангара, где у стены из легированной стали был припаркован автофургон.

— Хорошо, что с этого островка во Флориду пешком дойти можно.

Алехандро презрительно улыбнулся:

— Доставка во Флориду исключена.

Чи-Чи сверкнул глазами:

— Почему ты заговорил об этом?

— Потому что сущий идиотизм — производить доставку в самое осиное гнездо. Во Флориде сходятся щупальца всех спецслужб по борьбе с наркотиками. Пришлось бы иметь дело с системой «АВАКс» и с радарами, укрепленными на аэростатах.

— Ты же говорил нам, что «Парапойнт» выследить нельзя, — сказал Писсаро.

— «Парапойнт» нельзя, — ответил Алехандро. — Это верно. Но как быть с самолетом? Ведомство генерального прокурора только что разместило во Флориде систему радаров на аэростатах, расположенных на высоте десяти тысяч футов, и эта система обеспечивает полный контроль воздушного пространства на предмет поиска самолетов, норовящих прошмыгнуть ниже зоны, контролируемой наземными радарами.

— Для нас это не новость, — отозвалась Юдит, не глядя на Алехандро и продолжая рассматривать систему доставки.

Писсаро пристально посмотрел на Алехандро. Потом произнес, тщательно выговаривая каждое слово:

— Мы заполнили летный план и подали его в Ассоциацию воздухоплавания. Наше появление в воздушном пространстве будет совершенно законным.

— Чушь собачья! — рявкнул Алехандро. — Знаете, парни, поступайте как хотите, только на меня не рассчитывайте. Если и впредь собираетесь меня дурачить.

Юдит с изумлением посмотрела на него:

— А с чего ты взял, что мы тебя дурачим?

— Вы представляете собой организацию, работающую в Нью-Йорке и в его окрестностях. Не такие вы идиоты, чтобы понапрасну жертвовать системой «Парапойнт», применяя ее в такой дали от мест, где оперируете.

У Юдит глаза полезли на лоб от удивления. Она подошла к Алехандро и длинными наманикюренными ногтями провела ему по руке, оставив на ней заметные белые полосы.

— А почему ты не объяснишь нам, как ты сам провел бы эту операцию?

Алехандро смерил ее долгим взглядом, а потом сказал:

— Я бы погрузил товар на борт одного из этих «лиров», которые стоят у вас в ангарах. Я вылетел бы ночью и, не зажигая навигационных огней, полетел бы прямо в Нью-Йорк. В тридцати минутах лета от места десантирования груза я бы до предела сбавил скорость, чтобы избежать малейшего риска. Затем поднял бы самолет на высоту двадцать тысяч футов, дал задний ход, приказал парню в кабине сбросить груз, затем снизился бы до минимально возможной высоты и полетел туда, откуда прилетел. И тогда бы никто меня не заметил ни по пути туда, ни обратно.

— Просто чудо! — Юдит издевательски захлопала в ладоши.

Чи-Чи откинул со лба прядь длинных волос и спросил у Алехандро:

— А почему ты не запустил бы парашюты с расстояния шестидесяти миль и с высоты тридцать тысяч футов?

— Потому что мне хотелось бы доставить всю партию тем парням, что будут на земле, как можно скорее. Произвести десантирование груза с расстояния в сорок миль — этого вполне достаточно, чтобы обеспечить парашюту рамочный конструкции надлежащий угол скольжения, особенно если место для приземления выбрать в береговой зоне.

Наркодельцы обменялись загадочными, непроницаемыми взглядами. Затем Юдит спросила:

— Ну а где конкретно в береговой зоне выбрать место для приземления?

— Понятия не имею.

Писсаро покинул остальных и широким шагом пошел по ангару в сторону автофургона. Залез внутрь. Мотор взревел, и машина, затрясшись, тронулась с места и подъехала к выложенным в ряд парашютам. Писсаро вылез из кабины, полез в кузов, привел там в движение ряды металлических роллеров, смонтированных на днище кузова, раскрыл изнутри раздвижную заднюю дверь и встал в ее проеме. Мотор машины продолжал работать.

Юдит подошла к транспортеру, работающему на роллерах и предназначенному для подачи пакетов с героином. Она подвела рабочий конец транспортера к разложенным в ряд парашютам. Алехандро полез в картонный ящик, стоящий на полу рядом с неразложенным еще до конца штабелем пакетов с героином, и достал оттуда целую охапку перепончатых ремней, похожих на конскую сбрую, у каждого из которых на обоих концах были петли. Часть этих ремней он передал Писсаро, вдвоем они начали опутывать и закреплять ими контейнеры парашютов.

Чи-Чи наблюдал за происходящим, ничего не говоря, но подмечая все.

Алехандро нацепил петли ремней первого контейнера на двурогую вилку транспортера. Юдит, взяв в руки устройство по приему груза, вошла в кузов фургона через боковую дверь. Алехандро и Писсаро также полезли в машину. Высунувшись из открытой дверцы и крепко поставив ногу на вращающийся коленвал, Алехандро отмашкой приказал Юдит включить транспортер на обратный ход — в кузов фургона. Система доставки «Парапойнт» и груз, который надлежало доставить, покатились по роллерам. Алехандро и Писсаро принимали его и складывали в глубь кузова.

Так продолжалось до тех пор, пока все подготовленные заранее системы не оказались загружены в машину. После чего Писсаро прошел в кабину и сел за руль, а Чи-Чи Моралес опустился на сиденье рядом с ним.

Юдит крикнула Алехандро:

— А ты со мной проедешься.

И Алехандро пришлось разделить с нею потрепанное кожаное сиденье в кузове, возле транспортера.

Дверь ангара отодвинулась в сторону, и фургон выехал под ослепительные лучи послеполуденного солнца; в кузове тряслись Алехандро и Юдит. Двое обнаженных до пояса восточного типа людей, одетые в белые шорты и обутые в сандалии, шли в сторону ангара. Алехандро узнал их: он видел их в «Энвиромане». Они там о чем-то шушукались с Чи-Чи. Фургон остановился, Чи-Чи выпрыгнул из кабины и поспешил к вновь прибывшим.

— Кто эти парни? — спросил Алехандро у Юдит.

— Понятия не имею.

— Держу пари, что это сбытчики из «Золотого треугольника»!

Юдит пристально поглядела на него:

— Даже если и так, то я бы ничего об этом не знала. Я, точь-в-точь как ты, получаю приказы — и не более того.

«Для человека, всего лишь выполняющего чужие приказы, ты, дамочка, держишься чересчур спесиво», — подумал Алехандро. Чи-Чи обменялся рукопожатиями с вновь прибывшими и поспешил назад, к дожидающемуся его фургону.

Они поехали по направлению к взлетно-посадочной полосе. В пятидесяти метрах к западу от нее стояли тесным рядком шесть сараев. Наркотики выгружали с борта турбо-пропеллерного самолета и по ленте транспортера направляли в сараи, тогда как множество обнаженных по пояс мужчин с жестокими небритыми лицами охраняли и самолет, и сараи, и все прилегающее пространство, щеголяя широким ассортиментом автоматического оружия. На вершине ближайшей дюны стоял джип, оснащенный двумя станковыми пулеметами.

Дыхание бриза ласкало обожженное лицо Алехандро. Оглядевшись по сторонам, он нигде не заметил контейнеров с химикатами или с пластиковой смесью, равно как и сушилок, в которых листья коки проходят термическую обработку, прежде чем их превратят в порошок. Да и никаких других примет столь широко известного производства кокаина заметить ему не удалось. Он пришел к убеждению, что остров представляет собой не перерабатывающую, а, главным образом, перевалочную базу «Золотой Клеопатры».

— Не такая уж это простая операция, раз сам Чи-Чи почтил ее своим присутствием, — сказал он Юдит.

Она улыбнулась:

— Чи-Чи — человек умный.

Фургон тронулся с места и поехал по дорожке вдоль бараков в камуфляжный облицовке.

Алехандро подставил лицо дыханию бриза.

— Устал ты, должно быть, — сказала Юдит.

— Да нет. Просто адреналин в крови на исходе.

— Ну и как, начинаешь привыкать жить на лезвии бритвы, не так ли?

— Начинаю.

И он погладил ее по обнаженной ляжке.

Она сильно ударила его по руке.

— Последнего, кто попытался затеять такое, бросили на съедение змеям.

— А может, овчинка стоит выделки.

— Не больно на такое рассчитывай.

Он поглядел на нее сбоку, отметил про себя ее точеный профиль и спокойно спросил:

— А что, собственно говоря, произошло с Барриосом?

— Не знаю. — Юдит пожала плечами, потом, поглядев на Алехандро, добавила: — Возможно, он заболел и умер от чрезмерной болтливости.

Они заехали за последний барак. Под обширной сетчатой крышей здесь стоял «Боинг-767». Фургон остановился прямо у трапа. Юдит выставила транспортер из кузова.

Писсаро вылез из кабины, подошел к боковой дверце, сделал какой-то знак Юдит. Она отогнала Алехандро от транспортера и подвела его ленту к конвейеру, выставленному из грузового отсека самолета. Писсаро ткнул пальцем в Алехандро:

— Забирайся в самолет и принимай, а я буду их тебе подавать.

В салоне были убраны сиденья, а к полу прикреплены металлические роллеры. Внутри салона были натянуты канаты, служившие поручнями при передвижении. Справа от двери был прикреплен огромный баллон с кислородом.

— Готов? — крикнул Писсаро Алехандро, уже поднявшемуся на борт.

— Начинай, — откликнулся тот.

Чи-Чи и Юдит стояли у фургона, разговаривая приглушенными голосами. За мгновение перед тем, как начать прием парашютов на борт, Алехандро увидел в ложбинке грудей у Юдит вспышку золотого блеска. Порыв ветра, на мгновение распахнувший на ней рубашку, позволил Алехандро увидеть очень крупный медальон на золотой цепочке. Что-то в этом медальоне показалось ему до боли знакомым, но он так и не смог сообразить, что именно.

Писсаро поставил на ленту транспортера систему «Парапойнт», конвейер подал ее в глубь самолета. Алехандро переправил систему в хвост самолета. Они с Писсаро начали работать словно наперегонки, и прекратилось это только, когда Чи-Чи строжайше предупредил обоих, чтобы они занимались погрузкой с большей осмотрительностью. Встав на колени, Алехандро принимал один груз за другим и проталкивал их вперед, пока вся передняя часть салона не оказалась загруженной.

Затем, без малейшего предупреждения, дверь, ведущая в кабину пилота, открылась — и оттуда вышла Фиона Ли. Их глаза встретились — и тут же разминулись; явно смутившись, она вернулась в кабину и захлопнула за собой дверь.

На борт подняли еще одну систему «Парапойнт». Алехандро проворно принял ее и уложил вместе с остальными. Но глаза его продолжали неотступно следить за кабиной пилота, в ушах звучало давнишнее — еще из тех времен, когда он готовился к внедрению в преступную среду, — предостережение Сивера: «Старайся не заводить связей с женщинами. Знакомство с ними может обернуться для тебя смертельной опасностью».

Подали еще одну систему доставки.

Сидя в кабине пилота, Фиона Ли с такой силой вцепилась в штурвал, что у нее побелели костяшки пальцев. «О Господи, — думала она, — как же мне теперь быть?»

После окончания погрузки, Алехандро спустился на землю. В голове у него сейчас царила полная сумятица. «На кого она работает? Что мне с нею делать? И я даже не имею права сообщить о нашем знакомстве Сиверу — он просто вышвырнет меня, я так и не сумею подобраться к Клеопатре».

Чи-Чи ждал его у фургона.

— Сегодня вечером тебе еще в «Энвиромане» выступать. — Произнося это, он поглядел на Юдит. — Она полетит вместе с тобой.

Алехандро ответил ему на диалекте племени тараскан:

— Но как насчет получения груза? Мне надо быть там, чтобы убедиться в том, что эта штука сработала.

И вдруг Юдит тоже заговорила на диалекте племени тараскан:

— О получении груза позаботятся и без тебя.

У Алехандро глаза на лоб полезли.

— Где это ты изучала язык?

— Я ж говорила тебе, что быстро схватываю.

Глава 23

Посетители, набившиеся в «Энвироман» во вторник к ночи, были в большинстве своем явно обитателями Ист-Сайда, что придало заведению налет в целом не свойственного ему шика. Алехандро прибыл к своему первому выходу заблаговременно и сейчас в одиночестве сидел на балконе, наблюдая за танцующими парами. Без Чи-Чи и его спутников заведение казалось ему пустынным. Алехандро полагал, что они остались на острове Томаса Кая, но у него не было ни малейшей возможности проверить свою догадку.

Он по-прежнему пребывал в полном смятении, не зная, что предпринять по отношению к девушке, известной ему под именем Белл Старр. Не было никакого смысла в том, чтобы предаваться раскаянию и бесплодным сожалениям. Эти игры с самим собой никуда не вели. Ему надо было разобраться в другом: как повести себя в создавшейся ситуации, чтобы не утратить контроля над нею. Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что необходимо обо всем доложить начальству, но Алехандро прекрасно понимал, что непременно произойдет в таком случае. Его отстранят от дела, выведут из игры и дадут ему какую-нибудь работенку в департаменте полиции. А жизнь обыкновенного полицейского окажется для него просто невыносимой — после высоковольтного напряжения, в котором он провел последние двенадцать лет.

Ему надо каким-нибудь образом ухитриться и переговорить с Белл Старр, выяснить, на кого работает она сама, и заставить ее забыть о том, что они знакомы, и, главное, убедить ее ничего не сообщать своему начальству. Он чувствовал, что приходит все в большее и большее замешательство, — а для внедренного агента это крайне скверный симптом.

Сейчас они держат его на коротком поводке, но он, так или иначе, преисполнился решимостью сегодня же, после первого выхода, выйти на связь с Сивером. В этом заключается немалый риск, но ему необходимо было известить контролера о том, что десантирование груза может состояться с минуты на минуту, с тем чтобы тот держал электронные глаза и уши в боевой готовности.

У него возникло искушение просто позвонить контролеру, но он удержался от этого, потому что Писсаро вполне мог приставить к нему наблюдателей, умеющих читать по губам. Ему доводилось слышать о том, как тренирует таких специалистов Боливиец, — он усаживает их на долгие часы у телеэкрана с выключенным звуком, заставляя сконцентрироваться на губах дикторов и актеров. И эти чертовы специалисты могут сейчас оказаться буквально повсюду. А насколько он мог об этом судить или, вернее, догадываться, «золото Клеопатры» уже вполне могло быть к настоящему моменту сброшено с воздуха. Он огляделся в еще не слишком переполненном помещении. Барменша-китаянка Жасмин мыла бокалы. Увидев, что Алехандро смотрит в ее сторону, она спросила:

— Куда это все подевались?

Алехандро пожал плечами.

— Хочешь чего-нибудь?

Она жестом указала ему на свои припасы.

— Бокал содовой.

— Держи, красавчик.

Жасмин бросила в бокал кубики льда, вышла из-за стойки и направилась к столику, за которым сидел Алехандро. Она положила салфетку, поставила на нее бокал и спросила:

— Хочешь чего-нибудь еще?

Он заглянул в ее серые глаза.

— Нет, спасибо. — Она поклонилась ему, и он спросил: — А что, ты всегда носишь в волосах эту желтую ленточку?

Ее профессиональная улыбка барменши сменилась куда более откровенной, а пальчики заскользили у него по руке.

— Не всегда.

Он проследил, как она возвращается за стойку. Потягивая содовую, он увидел своего импресарио Йошуа Будофски. Поднеся бокал к губам, Алехандро следил, как тот деловито поднимается на балкон. Подойдя к его столу, Будофски бросил Алехандро листок бумаги, говоря:

— Вот номер дома и квартиры человека, с которым мы встречаемся, чтобы поработать над твоим новым имиджем. Встретимся там завтра, в три часа дня. И пожалуйста, Алехандро, без фокусов.

Алехандро встал из-за столика, убрал листок с адресом в карман и сказал Будофски:

— До завтра.

— Я посижу здесь и послушаю тебя.

Будофски посмотрел на Жасмин и заказал коктейль.

Музыка смолкла. Огни погасили, и толпа с танцевальной площадки ринулась к сцене, скандируя: «Алехандро! Алехандро!» Луч прожектора выхватил из мрака фигуру певца: он стоял неподвижно, опустив голову и, как всегда, держа в правой руке розу.

Через семьдесят минут он под бурные возгласы «Бис!» покинул сцену. Ворвавшись к себе в грим-уборную, он с изумлением обнаружил там Юдит. Она сидела на раскладном стульчике и освежала маникюр.

— Весьма недурно, — бросила она, даже не повернув голову в его сторону.

— Благодарю. — Сейчас впервые за все время ему бросилось в глаза, какие у нее красивые и длинные ноги. Короткая черная юбка выгодно подчеркивало это. — Но мне надо переодеться, причем немедленно.

— Ну, не меня же тебе стесняться, — возразила она, все еще подправляя маникюр и явно не собираясь подниматься с места.

— Не тебя, — согласился он, расстегивая рубашку.

Сняв пропитавшуюся потом рубашку, он положил ее в пластиковую сумку, предназначенную для похода в прачечную. И почувствовал, как его охватывает нетерпение.

Обтачивая пилочкой ноготок, Юдит наконец посмотрела на его пропахшую потом одежду и, сморщив носик, полюбопытствовала:

— И когда же ты все это отдаешь в прачечную?

— Когда сумка наполнится доверху, — ответил он, расстегивая «молнию» на брюках и позволяя им соскользнуть с него на пол. Затем поднял их и тоже швырнул в сумку.

Когда он, в одних плавках, наклонился к рукомойнику, Юдит с легким изумлением уставилась на него. Он тем временем снял плавки и надел свежие, и тут она соблаговолила даже отвести взгляд. Он оделся: джинсы, рубашка с короткими рукавами, туфли на босу ногу.

— Чего это ты сюда явилась? — поинтересовался он.

— Решила провести с тобой время вдвоем.

— Я собираюсь куда-нибудь поужинать.

— И я с тобой.

Последняя фраза прозвучала даже не констатацией факта, а приказом.


Прошел теплый дождь, освежив воздух. Ирландский ресторан «Изумрудный», в восточной части Второй авеню, находился на расстоянии меньше квартала от Пятьдесят первой улицы. Тяжелые двери-вертушки, выложенные узорчатым стеклом в форме ирландского трилистника, вели в зал, в левой части которого размещался просторный бар, дальше, по центру, — подиум для оркестрантов, а по правую сторону — обеденные столики.

В начале второго, когда в баре появились Алехандро и Юдит, здесь уже было полно народу. «Изумрудный» был одним из немногих заведений во всем Манхэттене, где по-прежнему «кантри мьюзик» звучала не «под фанеру»; часто появлялись здесь и заезжие солисты с жалобными и мятежными песнями, в которых находила свое отражение древняя и горькая история Ирландии.


Они с трудом пробрались сквозь толпу к обеденным столикам и, в поисках свободного, остановились у подиума для оркестра. Здоровенный мужик с бычьей шеей и мясистыми щеками стоял на сцене, горестно распевая о своих «печалях». Алехандро взглянул на него и, поймав взгляд певца, кивнул ему, одновременно потерев левое крыло носа большим пальцем правой руки.

Певец ответил ему тоже кивком.

Обеденная зала состояла из целого ряда ниш, которые при определенной доле фантазии можно было бы назвать и отдельными кабинетами; в пространство между нишами были втиснуты в два ряда столики. Официант повел Алехандро и Юдит в нишу, из которой было видно сцену. Они сели рядышком, уставившись на трио оркестрантов.

— Я никогда не бывала в ирландских ресторанах, — призналась Юдит.

— Тогда, детка, твоим образованием самым откровенным образом пренебрегли.

Она рассмеялась:

— Порядочной еврейской девушке вообще не пристало ходить в какой-либо ресторан.

— Но здесь чувствуешь себя в полной безопасности. — Алехандро с изумлением обнаружил, что говорит как бы оправдываясь. — Мы, ирландцы, люди добрые, мягкие, сердечные, жизнелюбивые. И вдобавок увлекаемся литературой.

Она критически посмотрела на него:

— Странный ты парень. Ты себя здесь чувствуешь как рыба в воде, не так ли?

— А как же иначе, детка? Моя фамилия — не забывай — Монэхен.

Она рассмеялась снова:

— Ты такой же ирландец, как я. Ты мексиканец, ты латиноамериканец, ты индеец племени тараскан. Бьюсь об заклад, ты тут единственный, кто не носит носков и здоровенных «семейных» трусов.

— Ты за мной подглядывала.

Она потупилась.

Он поглядел на нее, на какое-то время замешкавшись с очередной репликой. Потом сказал:

— Ну а как насчет Юдит? Сама-то она знает, кто она такая?

— Знает.

— А я даже не знаю ее фамилии.

Юдит помрачнела.

— Это не имеет значения. Да тебе и не нужно знать.

Подошла официантка, и они заказали «пастуший пирог».

Певец взял в руки микрофон, а барабанщик выдал громкую дробь, призывая к всеобщему вниманию.

— Леди и джентльмены, — начал певец. — Прошу вас поаплодировать, чтобы помочь мне вытащить на сцену старого друга и заставить его спеть для нас хотя бы одну песню. — Он махнул здоровенной лапищей в сторону Алехандро. — Ал Монэхен, споешь ли ты нам?

Алехандро посмотрел на Юдит, с наигранной беспомощностью пожал плечами, поднялся с места и зашагал по направлению к сцене, сопровождаемый вежливыми — но не более того — аплодисментами.

Двое людей, сидящих у стойки, обменялись удивленными взглядами. Один из них сказал:

— Что-то не похоже, чтобы его фамилия была Монэхен.

После небольшой консультации с оркестрантами, Алехандро повернулся лицом к аудитории. Он вытянул руки по швам и уставился в даль, которая казалась ему далью прошлого. И запел «Балладу о Вилли Макбрайде», охотничью песню, в которой говорилось о девятнадцатилетнем парне, погибшем в траншеях в 1918 году. В мягком баритоне Алехандро угадывалась ирландская манера пения, его голос звучал особенно проникновенно в повторявшемся многократно припеве, где речь шла о том, как горько юноше становится мужчиной в одиноком окопе и отдавать жизнь на войне, до которой ему самому нет ни малейшего дела. Постепенно публика попала под обаяние Алехандро, теперь к нему были устремлены взгляды едва ли не всех присутствующих. На нескольких бесцеремонных мужиков, продолжавших громко переговариваться, зашикали со всех сторон. Мужчина у стойки, только что весьма скептически отозвавшийся по поводу Алехандро, сказал приятелю:

— Может, он и не похож на Монэхена, но поет как самый настоящий ирландец.

Юдит следила за ним и слушала его пение не без неожиданных для нее самой томления и тревоги. Она обратила внимание на то, что непроизвольно стиснула ноги под столиком. Крутя в руке винный бокал, она сейчас не сводила глаз с красивых рук Алехандро с длинными выразительными пальцами.

Энди Сивер раздавил короткую сигару в медной пепельнице, слез с высокого стула у стойки и пошел прочь из бара. Чилиец должен был исполнить «Вилли Макбрайд» в том случае, если десантирование груза могло произойти с минуты на минуту. Пройдя быстрым шагом по Второй авеню, Сивер свернул на Пятьдесят вторую улицу и спрятался в темном подъезде запертого на ночь магазина. Торопливо извлек служебный радиотелефон, набрал нужный номер и, услышав ответ, сказал: «Началось» — и сразу же дал отбой.

Алехандро закончил песню. Публика, поднявшись с мест, бурно аплодировала ему, требуя новых песен. Он стоял на сцене, изящный и стройный, принимая заслуженные аплодисменты. Потом подошел к здешнему певцу, обменялся с ним рукопожатием, легко спрыгнул с подиума и вернулся за свой столик в зале.

— Ну ты даешь, — сказала Юдит, когда он подсел к ней впритирку.

— Воспринимаю это как комплимент и отвечаю на него: с моим удовольствием!

Когда они отужинали, Юдит взяла вилку и принялась сбрасывать ею крошки с тарелки.

— Почему ты не просишь счет? Нам уже пора.

— В моем распоряжении есть еще сорок минут.

— Чи-Чи отменил твой последний выход. Он хочет, чтобы ты отправился со мною, причем прямо сейчас.

Глава 24

Грузовой вертолет, похожий на доисторическую птицу, взмыл в небо со взлетно-посадочной площадки в Ист-Сайде. Путь его лежал на север. Алехандро и Юдит оказались единственными пассажирами на борту. Они сидели в креслах с откидывающимися спинками. Ряды металлических роллеров были смонтированы на полу. Поглядев в иллюминатор на спящий город, Алехандро увидел, как внизу под ними лишь немногие машины с включенными фарами мчатся по Франклин Делано Рузвельт-Драйв. Затем вертолет резко повернул на запад. Теперь они летели над гарлемскими трущобами.

Алехандро смотрел на мелькающие внизу крыши домов. Квартал за кварталом тянулись здесь дома, покинутые обитателями. И хотя различить что-либо невооруженным глазом было невозможно, воображение рисовало Алехандро небольшие группки подозрительных субъектов, собирающихся на углах пустынных улиц, чтобы обменять смятые купюры на стекловолокнистые пакеты с наркотиками. Потом они пролетели над испанской частью Гарлема, прямо вдоль берега ярко освещенного Гудзона. Он поглядел на загорелое лицо своей спутницы и спросил:

— Куда мы направляемся?

Ответ прозвучал на безукоризненном испанском:

— Подзаработать деньжат.

И вдруг вертолет резко развернулся и взял курс на северо-восток. Теперь они пролетали над Бронксом. Вскоре ослепительное сияние городских улиц уступило место одиночным огонькам, разбросанным там и сям, — они летели уже над пригородами. Прошло еще тридцать минут, и внизу под ними замаячили смутные очертания невысоких гор. Юдит не отрываясь смотрела в иллюминатор, явно ища или ожидая увидеть какой-нибудь опознавательный знак. Алехандро решил, что они находятся где-нибудь над горами Кэтскиллс.

И вдруг Юдит сунула руку в дорожную сумку, достала очки ночного видения и быстро надела их. Затем направилась к кабине пилота и что-то громко сказала ему, стараясь перекричать рев моторов. Вертолет развернулся на сто восемьдесят градусов, а Юдит по-прежнему продолжала оглядывать местности. Наконец, убедившись, что в зоне приземления все в порядке, приказала пилоту посадить вертолет.

Вертолет опустился на небольшую поляну, поросшую невысокой травой и со всех сторон окруженную деревьями, силуэты которых чуть заметно выделялись на темном фоне ночи. Впрочем, в центре поляны мигал один-единственный огонек.

— Живее вниз, — приказала она, едва шасси коснулись травы на поляне.

Схватив дорожную сумку, она выскочила из вертолета и жестом приказала Алехандро следовать за нею. Они побежали, уворачиваясь от замедляющих во тьме вращение винтов. Мотор был включен, и вскоре на поляне воцарилась звенящая тишина.

Алехандро понимал, что они где-то в глубине леса, и вскоре стал улавливать доносящиеся из-за деревьев звуки, но не отметил ни малейшего признака жизни. Юдит остановилась на участке, поросшем сочной травой, оглядывая деревья сквозь очки ночного видения.

— Радируй Гектору, что у нас все готово, — приказала она пилоту.


«Боинг-767» нырнул во тьму, пролетая без сигнальных огней, затем внезапно взмыл вверх, на высоту в тридцать тысяч футов, и бросился оттуда вниз на головокружительной скорости.

Пристегнув ремень безопасности и надев кислородную маску, впрочем, одновременно с радио-наушниками, Гектор Писсаро наклонился над последним из парашютов системы «Парапойнт», выложенных в линию у открытого люка в уже разгерметизированном отсеке. Крепко сжав в руках первый из парашютов, он нетерпеливо ждал сигнала. Услышав его в наушниках, толкнул последний из парашютов, тот толкнул предпоследний; толчок прошел по всей цепочке, и парашюты, один за другим, начиная с первого, высыпались из люка в воздушное пространство. Все десять систем поначалу летели со скоростью свободного падения, но затем канаты сработали, первый парашют рамочной конструкции, а за ним и все остальные, расцвели во тьме невидимыми цветами. С помощью другого наркодельца Писсаро с трудом закрыл крышку люка — слишком сильный свирепствовал на этой высоте ветер. Писсаро оказался явно неподготовленным к тому, чтобы разрешить эту почти неразрешимую задачу — задраить люк большого аэроплана в ходе полета. Когда это ему наконец удалось, он вырвал из настенной ниши телефон внутренней связи и, трясясь от усталости, скомандовал:

— Летим назад.

Фиона Ли припала к дисплею, поворачивая самолет и уносясь вместе с ним в сторону моря и навстречу своему весьма туманному будущему.


Алехандро, нервничая, расхаживал взад и вперед по лужайке, не отрывая взгляда от звездного неба и сжимая в руках приемное устройство. Другое приемное устройство было в руках у Юдит, она выставила вперед антенну и водила ею в воздухе, как фокусник, добивающийся внимания зрительного зала.

У них за спиной пилот вертолета, маленький усталый человечек, давным-давно разменявший шестой десяток и, видать, хлебнувший немало на своем веку, стоял в проеме дверей, служащих одновременно и для пассажиров и для грузов. На нем были потрепанная авиакуртка, джинсы и туфли на мягкой подошве. Он нажал на кнопку транспортера, проверяя его работу, и выпустил приводной кабель.

Алехандро первым заметил парашюты. Медленно, бесшумно и грациозно плыли они по небу, устремившись к лужайке. «Вот они!» — крикнул он, направив на них антенну приемного устройства.

Юдит, невольно охнув, подбежала, встала рядом с ним и тоже принялась «целиться» в парашюты антенной приемного устройства. Алехандро и Юдит видели, как парашюты, приближаясь к ним, увеличиваются в размерах. Один за другим они приплывали сюда, зависали над верхушками деревьев, а затем опавшие купола складывались по швам, а рюкзаки с грузом опускались в невысокую траву. Один из парашютов чуть было не застрял в ветвях, но затем все же выпутался из них — с треском, прозвучавшим в здешней тишине подобием ружейного выстрела.

— Кабель, — приказала Алехандро Юдит.

Алехандро бросился назад, к вертолету. Пилот передал ему пару рабочих перчаток, Алехандро сразу же надел их. Взявшись за конец кабеля, он побежал с ним к ближайшему рюкзаку и, отведя его «крылья», закрепил кабель скрепой и зажимом. Пропустил стальной трос и прикрепил его с другой стороны компрессорным зажимом, который подала ему Юдит. После этого он повернулся лицом к пилоту и дал отмашку, а тот нажал у дверцы соответствующую кнопку. Кабель начал сматываться назад, таща рюкзак по траве, пока тот не оказался поднят на борт вертолета. Пилот снял компрессорный зажим, вернул кабель, а рюкзак затолкал в заднюю часть вертолета. Еще тридцать три минуты ушло на то, чтобы аналогичным образом поднять на борт остальные девять рюкзаков. Покончив с этим, Алехандро принялся подбирать с земли парашюты.

— Брось их к черту, — распорядилась Юдит.

— Мы не можем оставить здесь это оборудование, — проорал он в ответ, стараясь перекрыть шум разогреваемого мотора и начавших раскручиваться винтов.

— Быстро на борт!

Но он не собирался уступать ей.

— Я не оставлю здесь это оборудование. Ты что, рехнулась? Ведь такая дрянь на ветвях не растет.

Она подбежала к нему, крича на бегу:

— Ты что, считаешь, что все остальные здесь круглые идиоты? Важен товар, а вовсе не эта дрянь. Так что изволь поторопиться. На борт!

Он забрался в вертолет. Юдит все еще стояла на траве. Выждав, пока он не окажется внутри, она достала из сумки переносной радиопередатчик и, повернувшись к нему спиной, чтобы он ничего не смог прочесть по ее губам, передала какое-то сообщение.

Вертолет взлетел с лужайки, оставив парашюты в траве. Их белый шелк едва заметно колыхался под порывами ночного ветра. И вновь Алехандро поневоле задумался над тем, какое именно место занимала Юдит в структуре синдиката. Когда вертолет миновал гряду низких гор, Алехандро заметил внизу нечто, напоминающее силуэтом грузовик. И этот грузовик, с включенными сигнальными огнями, стоял как раз на той лужайке, с которой они только что поднялись в воздух. «Выходит, — подумал он, — они и об „уборке мусора“ позаботились». И тут же его охватили волнение и тревога: а что, если они обнаружат передатчики, спрятанные в рюкзаках? Но в конце концов он решил, что этот риск минимален, и вновь принялся размышлять о Юдит. Сейчас она стояла в передней части вертолета, рядом с пилотом, при слабом освещении навигационных огней, рассматривая нечто вроде карты или схемы. Когда она повернулась к пилоту и что-то сказала ему, медальон вновь на миг выскользнул у нее из-под блузки. На него упал луч света, и Алехандро успел отчетливо увидеть его.

Когда она вернулась к Алехандро и уселась с ним рядом в кресло, он повернулся к ней и в самое ухо, чтобы она смогла услышать его в царящем здесь невероятном шуме, сказал, указывая на медальон:

— Кажется, мне откуда-то знаком этот профиль.

Поглядев на него во тьме, Юдит ответила:

— Едва ли. Она жила в Египте и умерла давным-давно. Но, можешь считать, она послужила нам талисманом.


— Все наши люди наготове? — спросил Романо у Сивера.

— Да, каждый на своем посту. — В голосе Сивера звучала куда большая уверенность, чем та, которую он испытывал на самом деле. Вынув изо рта свою всегдашнюю короткую сигару, он вгляделся в фосфоресцирующую схему района оперативных действий, с нанесенными на ней горизонтальными и вертикальными линиями, размещенную над большой консолью в коммуникативном центре отдела специальных операций. Между линиями там и тут мигали огоньки. Указав на них сигарой, Сивер пояснил: — Каждый огонек представляет собой один из наших мобильных отрядов. На схеме находятся пять основных районов Нью-Йорка, а также графства Нассау, Вучестер и Саффолк. Охвачена также часть территории Нью-Джерси по дуге от Байонны до Форт-Ли. Как только рюкзаки с наркотиками окажутся на этой территории, наша электроника сработает, и мы, окружив группу доставки с трех сторон, сумеем проследить ее путь до пункта назначения.

Романо с тревогой в голосе спросил:

— А если они изымут наркотики из рюкзаков с «жучками»?

— Тогда мобильные отряды выследят их по «встроенным» диодам.

Но тревога не оставляла Романо. Операция была беспрецедентной; ни в одном учебнике ни о чем подобном даже не упоминалось.

— Ну, если предположить, что они повезут наркотики в какой-нибудь пункт за пределами этой схемы, скажем, в Филадельфию, и выгрузят их там?

— Я бы поставил на то, что они так не поступят.

Романо продолжал упорствовать:

— А если все-таки?

— Тогда мы проиграли.

Поглядев на своих подчиненных, столпившихся у схемы, Бандюга Джой с досадой воскликнул:

— Черт побери! У кого-нибудь найдется закурить?

Вертолет спокойно зашел на посадку там же, откуда вылетел, — на взлетно-посадочной площадке в Ист-Сайде. За последние двадцать минут двое находящихся на борту пассажиров не обменялись ни единым словом.


Наконец Юдит посмотрела на Алехандро и не без участия спросила:

— Устал?

— Немного, — ответил он.

Она улыбнулась:

— Тебе, амиго, пора привыкать к сверхурочной работе.

Вертолет наконец приземлился.

— Разгрузку будем производить здесь? — спросил он, сам не веря в то, что наркодельцы решатся на такое в столь оживленном месте.

— А это уж нас с тобой не касается, — ответила Юдит, встав с места и направившись к выходу.

Они вышли из вертолета, подошли к дожидающемуся их седану и сели на заднее сиденье. Алехандро узнал в водителе одного из подручных Чи-Чи Моралеса. Оглянувшись назад, он увидел, что к единственной дверце вертолета подъехал черный фургон.

— Знаешь, — сказал Алехандро. — На мой взгляд, с таким же успехом это можно было проделать и на Таймс-сквер.

Юдит окинула его холодным взглядом.

— Ты не сечешь. Чем с большей наглостью себя ведешь, тем меньшие подозрения вызываешь. Если кто-нибудь поинтересуется, чем мы занимаемся, ему скажут, что идет разгрузка мешков с компьютерными распечатками. — Отвернувшись от него и уставившись в окно, она поинтересовалась: — Куда тебя теперь подбросить?

— Домой. Хочу забраться под одеяло и отоспаться.

Она положила руку ему на бедро:

— Я не прочь составить тебе компанию.

— Вряд ли это удачная мысль, — ответил он, отворачиваясь от нее.

Черный фургон без окон выехал со взлетно-посадочной вертолетной площадки на Шестьдесят шестой улице и свернул на север, в сторону Йорк-авеню. Над ним бесшумно скользил поезд канатной дороги, совершая регулярный рейс с острова Франклина Делано Рузвельта к конечному пункту на Второй авеню.

Едва заметно начало светать.

На Шестьдесят третьей улице фургон резко повернул вправо, к южной подъездной дороге на Франклин Делано Рузвельт-Драйв. Десять рюкзаков, набитых пакетами с «золотом Клеопатры», лежали в глубине кузова; их охраняли трое гангстеров — двое с мини-автоматами «узи» и третий — с гранатометом «лау». За рулем сидел широкоплечий толстогубый мужик, короткий конский хвостик его волос был стянут резинкой. В левом ухе у него поблескивала бриллиантовая серьга.

Жасмин, барменша-китаянка из «Энвиромана», с желтой ленточкой в длинной косице, сидела рядом с шофером. На ней были бежевые слаксы и бежевая шелковая рубашка, расписанная картинками морской фауны. Сумочка от Келли с бежево-золотистой ручкой лежала у нее на коленях. В сумочке, так, чтобы можно было мгновенно пустить его в ход, лежал девятимиллиметровый автоматический пистолет «смит-и-вессон».


Разбросанные по всему городу мобильные платформы слежения, замаскированные под коммерческие и увеселительные транспортные средства, улавливали сигналы, излучаемые передатчиками, спрятанными в швах на внутренней стороне рюкзаков с наркотиками.

В мобильной платформе слежения номер 1 — выпотрошенном изнутри фургоне — укрытая со всех сторон пустыми ящиками из-под содовой детектив Кэти Херер сидела у зафиксированной на полу контрольной консоли, с наушниками на белокурой головке, и принимала сигналы мобильных отрядов, преследующих черный фургон.

«Платформа номер 1 — всем мобильным отрядам, — набрала она на компьютере. — „Люцифер“ продвигается на юг по Франклин Делано Рузвельт-Драйв. Под углом в три и пять прикрыть выход через Боулин-Грин на случай, если „Люцифер“ попробует оторваться от нас».

Глядя на фосфоресцирующую схему в центре коммуникаций отдела специальных операций, Бандюга Джой подмигнул своему помощнику Сиверу:

— Судя по всему, удача начинает нам улыбаться.

— Да, может быть, — улыбнувшись уголком рта, ответил Сивер; он осознавал, что Чилиец по-прежнему находится в смертельной опасности.

Романо, поднявшись из кресла, поглядел Сиверу прямо в глаза, потом подошел к окну. Сивер понял намек и последовал за начальником.

Глядя на пустой школьный двор с баскетбольными кольцами, Бандюга Джой сказал:

— Они сейчас ввезли в страну кучу героина. Полагаю, нам надо наложить на него лапу. — Подтянув брюки, он добавил: — Полагаю, на этот раз мы разобьем их в пух и прах, как команда высшей лиги — команду из низшей.

— Если мы так поступим, то к нам в руки попадут одна партия героина и несколько «шестерок», но при этом мы рискуем оборвать нить, ведущую к руководству синдиката.

— Да брось! — возразил Романо. — Писсаро — не «шестерка». И мы можем обвинить Чи-Чи Моралеса в соучастии. Преступный импорт наркотиков — звучит совсем недурно!

— Чилиец далеко не убежден в том, что Чи-Чи — глава всей организации. — Сивер достал коробку сигар, вынул из нее очередную штуку. — Мне бы хотелось и впрямь изловить эту самую Клеопатру. Именно она отдала приказ о ликвидации трех внедренных агентов.

Романо перевел разговор на более всего волнующую его тему.

— Если мы не захватим груз, а им каким-нибудь образом удастся выскользнуть из сети электронного слежения, у нас могут возникнуть серьезные проблемы с начальством.

— Какой еще груз? — спросил Сивер, раскуривая сигару и глядя на шефа сквозь облако табачного дыма.

Глава 25

Машина едва затормозила у подъезда дома, в котором жил Алехандро, а Юдит уже взяла его за руку.

— Ты абсолютно уверен, что не хочешь, чтобы я поднялась с тобой?

Бросив взгляд на часы, расположенные на панели водителя, и увидев, что осталось всего семь минут до времени радиопередачи из окна в ванной, Алехандро ответил:

— Я был бы счастлив, но сейчас я действительно валюсь с ног. В следующий раз, договорились?

Перегнувшись через сиденье, она взъерошила ему волосы.

— Надеюсь, я держалась не слишком большой командиршей… Хочу сказать, в ходе операции.

Алехандро ободряюще улыбнулся ей:

— Послушай, тебе надо было сделать дело — и ты его сделала. Я оценил это.

Она поглядела ему прямо в глаза. Теперь уже он перегнулся через сиденье и нашел ее нетерпеливые губы. Кожа у нее была гладкой и горячей, ее груди жарко прижались к его груди. Обняв ее за плечи, он легонько отодвинулся от нее.

— Надеюсь, мы подружимся.

Она шутливо подергала его за ухо.

— Я тоже надеюсь.

Ее рука скользнула вниз. Она жарко зашептала:

— А хочешь, я тебе отсосу? Здесь! Сейчас!

Он застонал.

— Это было бы просто здорово, но все-таки в другой раз. Когда я сам буду на высоте.

Он бросил взгляд на водителя: тот уставился в окно, явно не обращая на пассажиров никакого внимания. Алехандро понял также, что прошла еще одна из оставшихся у него минут. Он открыл дверцу.

— До скорого!

— Искренне надеюсь, что так.

Он вышел из машины и медленным шагом пошел к подъезду, белеющему в рассветной полутьме.

Юдит откинулась на сиденье, закинула ногу за ногу, обхватила рукой левую ступню.

— Вези меня к Чи-Чи, — сказала она шоферу.

И, поглядев на Алехандро, входящего в вестибюль дома, пробормотала себе под нос:

— Мы увидимся куда раньше, чем тебе кажется.


По Вашингтон-сквер-парк уже совершали свои ежеутренние пробежки любители бега трусцой. Очутившись в вестибюле, где его уже не было видно с улицы, Алехандро, больше не скрывая нетерпения, помчался к лифту.

Едва открыв дверь в свои апартаменты на восьмом этаже и сразу же захлопнув ее за собой, он помчался в гостиную и схватил голову ацтекского воина. Быстро прошел в спальню, вытряс из ацтекской головы переносной передатчик. Швырнул ацтека на кровать, прошел в ванную, вынул приемник из пластикового чехла. Достал антенну, развернул ее и подсоединил к передатчику.

Встав на стульчак, он открыл окно с матовым стеклом, выставил в него антенну и торопливым шепотом наговорил на диктофон:

— Героин прибыл в окрестности гор Кэтскиллс сегодня в 2.30. Необходимо срочно выяснить биографию и предысторию белой женщины от сорока до сорока семи лет, покинувшей со мною ресторан «Изумрудный». Имя Юдит, фамилия неизвестна. Бегло говорит по-английски, по-испански и на диалекте племени тараскан. Посещала еврейскую школу. Мне необходимо встретиться с контролером. Покину квартиру примерно в 14.45, чтобы успеть на заранее назначенную встречу с Будофски.

Он проверил время. Секундная стрелка уже приближалась к 4.30. Следя за быстрым движением стрелки, он подумал о горе цвета львиной шкуры в окрестностях Зихуатанеджо, на которой груда камней представляет собой мемориал честным полицейским и неподкупным журналистам, убитым наркодельцами. Он вспомнил и тот давнишний солнечный день, когда он сам принес камень в эту импровизированную пирамиду. Стрелка дошла до цифры «6»; он нажал на красную кнопку, превратив все свое сообщение в один мгновенный энергетический импульс, взметнувшийся ввысь, навстречу спутнику космической связи спецслужб.

Выйдя на террасу, Алехандро увидел, как на смену ночи приходит тусклый пока рассвет. Казалось, спазмы сковали тело от обуявшего его волнения. Где-то там, внизу, ударные отряды спецслужб окружают хранилище наркотиков. Он опасался, что наркодельцы почуют за собой «хвост», или обнаружат один из «жучков» в рюкзаках с наркотиками, или им удастся каким-нибудь другим образом избежать расставленных для них сетей.

«У меня начался синдром внедренного агента», — подумал он. Он сознавал, что ощущал бы себя иначе, если бы сейчас принимал участие в операции наравне со всеми. Но в глубине души он понимал, что это ровным счетом ничего не изменило бы.

Крепко вцепившись руками в перила, он подумал о том, как приятно было бы ощущать тело Юдит в своих объятиях, и о том, как трудно ему было ответить на ее недвусмысленное предложение отказом. Внезапно он почувствовал ту самую смертельную усталость, которой и объяснил Юдит свой отказ. Вернувшись в апартаменты, он разделся и принял долгий, обжигающе горячий душ. Потом забрался в постель, но едва успел накрыться одеялом, как зазвонил телефон.

— Да? — сонно пробормотал он, взяв трубку.

— Ты? — Чи-Чи Моралес заговорил на диалекте тараскан, объяснив Алехандро, что хочет встретиться с ним нынче вечером перед его первым выходом на сцену. Моралес собирался прислать за ним машину к семи часам вечера. Закончил разговор он следующим предупреждением: — Смотри никому не проговорись об этом звонке. В целях безопасности.

— Ясно, — ответил Алехандро и повесил трубку.

До сих пор Чи-Чи еще ни разу не звонил ему домой. Он перегнулся через край кровати, достал из корзины старый шлепанец и швырнул его на середину комнаты. Повернувшись на бок, укрылся с головой одеялом и смежил веки, понимая, однако же, что теперь заснуть ему будет не так-то просто.


Четырехмачтовая шхуна «Пекин» была надежно пришвартована к причалу в Морском порту на Южной улице. Черный фургон, груженный «золотом Клеопатры», выехал с Франклин Делано Рузвельт-Драйв на Фронтальную улицу и направился вниз по Южной.

Жасмин бросила взгляд на массивные чугунные ворота Фултонского рыбного рынка. В здешних великолепных интерьерах уже кипела ежеутренняя жизнь, владельцы магазинов и ресторанов покупали у рыбаков ночной улов. Жасмин увидела мужчину в тяжелых рыбацких сапогах и в забрызганном кровью белом переднике. В руках у мужчины было ведерко со льдом, во льду трепыхалась живая камбала.

— Следующий поворот направо, — резко бросила она водителю.

Фургон свернул на Берлинг-Слип, развернулся на площади Благоразумия, проследовал на север по Уотер-стрит. Он остановился у трех стальных опор, представляющих собой транспортное заграждение на перекрестке Уотер-стрит и Бекмен-стрит, препятствующее дальнейшему проезду транспорта в северном направлении.

Водитель погнал фургон по пешеходной дорожке, что позволило ему объехать заграждение, свернул на запад по Бекмен-стрит, еще раз въехал на тротуар и остановился перед заброшенным складом, когда-то переданным федеральными властями в веденье штата Джорджия. Склад представлял собой здание с готической крышей. В этой части Морского порта на Южной улице уличные фонари появились еще в девятнадцатом веке, равно как и вымощенная бельгийской брусчаткой мостовая с гранитными столбиками у обочины — и все это будило воспоминания о временах, когда люди путешествовали исключительно в экипажах. К западной стене склада вплотную примыкало пятиэтажное здание, внешне похожее на коробку, под шатровой крышей и с деревянными внешними ставнями на всех окнах; большая часть ставень была расписана синими якорями. Здание это, как и сам склад, было заброшенным.

Жасмин выскользнула из машины и пошла по галечному тротуару до угла, осматриваясь по сторонам на предмет обнаружения чего-нибудь подозрительного. Ничего такого не обнаружив, она сделала знак водителю. Тот, выпрыгнув из кабины, дважды постучал в стальную раздвижную дверь склада.

Телекамеры, расположенные по обе стороны от ворот, внимательно «оглядели» его. Затем ворота раздвинулись. Водитель вернулся в кабину и загнал фургон на территорию склада. Здесь и начали его разгружать.

Жасмин, не отходя ни на шаг, следила за тем, как, один за другим, извлекают из кузова рюкзаки с наркотиками. После того как двое грузчиков закончили разгрузку, Жасмин обошла все рюкзаки, отпирая зажим на каждом. Складское помещение было поделено на несколько отсеков высокими металлическими стеллажами, на которых находились всевозможные игрушки, куклы, поддельные амфоры, модели судов различных размеров и тряпичные животные.

Жасмин расхаживала по складу, надзирая за рабочими, которые извлекали героин из пакетов и осторожно упаковывали его в полые фигурки кукол и в тряпичные игрушки.

— Несколько пакетов порвалось, — крикнул один из рабочих водителю фургона.

— Засуньте их в куклу, — распорядилась Жасмин.

— А куда девать рюкзаки? — спросил кто-то другой.

— Положите обратно в кузов, — сказала Жасмин.

Ее голос дрогнул, так как именно в это мгновение она заметила, как один из рабочих слизнул рассыпавшийся героин у себя с кончиков пальцев. Медленно подойдя к водителю, Жасмин молча указала в сторону рабочего, слизавшего с пальцев героин, и спросила:

— Кто этот парень, а, Хуан?

— Мэнни Родригес. Мы привезли его сюда с острова пару недель назад.

— Убейте его, — спокойно сказала Жасмин и пошла прочь.

Машина городской водопроводной службы с водопроводными трубами различных диаметров, закрепленными на бортах, ехала вниз по Бекмен-стрит. Водопроводчик, сидящий в кабине рядом с водителем, говорил, обращаясь к водителю, как раз с достаточной громкостью для того, чтобы передатчик, прикрепленных к зеркалу, безошибочно улавливал его речь:

— Мобильный отряд четыре — центральной базе. «Люцифер» произвел разгрузку. Не приступить ли к захвату? К.

В центре коммуникаций отдела специальных операций у Сивера сильнее заколотилось сердце. Он бросил взгляд на Романо; тот сидел в кресле, потупившись, и жадно курил очередную перехваченную у кого-то из подчиненных сигарету.

— Что ему ответить? — спросил у начальника Сивер.

Бандюга Джой стряхнул пепел с сигареты на пол и недрогнувшим голосом произнес:

— Пусть держатся на дистанции, продолжают наблюдение и регулярно обо всем докладывают.

Такси с рекламным плакатом на крыше, изображающим красивую женщину в купальном костюме, втирающую в кожу крем для загара, подъехало к дому, в котором жил Алехандро. Сев в машину, Алехандро назвал водителю адрес: Бродвей, номер 1049. Сивер включил счетчик и помчался по Пятой авеню, а затем вокруг Вашингтон-сквера.

— Как дела? — спросил он.

— Что произошло с грузом? — нетерпеливо спросил Алехандро.

— Доставлен в склад на Бекмен-стрит, за Фултонским рыбным рынком.

Увидев, что Сивер следит за ним в зеркало заднего обзора, Алехандро ответил на это сообщение радостным кивком.

— А рюкзаки?

— Их вернули в фургон. — Сивер повернул на восток. — Мы проследили их до твоего лежбища.

Алехандро задумчиво кивнул:

— Теперь мне понятно, почему Писсаро настоял на том, чтобы я дал ему ключ. Теперь, когда они знают, что система срабатывает, Чи-Чи не собирается понапрасну тратить время.

Сивер резко вильнул, избегая наезда на отчаянно пробирающегося между автомобильными рядами пешехода.

— Мне бы хотелось, чтобы у нас оставалась хоть какая-нибудь возможность сохранить контроль за этими чертовыми рюкзаками.

— Они убьют меня, как только обнаружат в них передатчики. Чем дальше мы медлим, тем большему риску я подвергаюсь.

Сивер кивнул, вынужденный без малейшей радости согласиться с доводом Алехандро, и поспешил сменить тему.

— Какие-нибудь соображения относительно Клеопатры?

— Ничего определенного. Только какие-то смутные ощущения.

— А кто эта Юдит, которую ты попросил проверить?

— Стекло своей штуковиной резать может. А кроме этого, и не считая того, что я сообщил тебе ранее, я ничего про нее не знаю.

— И какое ты ей отводишь место в иерархии синдиката? — спросил Сивер.

— Судя по тому, как она ведет себя в определенных ситуациях, весьма высокое.

— А Чи-Чи?

— Еще не знаю. Просто не могу себе представить, что такой высокомерный латиноамериканец, как Чи-Чи, позволяет женщине отдавать ему приказы. А самое смешное в том, что я вообще ни разу не видел его вместе с женщиной.

— На основании только того, что ты ее не видел, нельзя утверждать, что ее не существует. Этот парень ведет более чем скрытную жизнь, не подпускает к себе никого, даже самых близких. Как знать, не вписывается ли Юдит в эту схему.

— Возможно. Но меня беспокоит кое-что еще. Мне кажется, у Чи-Чи не хватило бы мозгов организовать такой синдикат. — Он сделал паузу, задумался. — Сколько времени вам понадобится на то, чтобы вскрыть подноготную Юдит?

— Над этим работают мои лучшие сотрудники. Как только что-нибудь прояснится, ты сразу узнаешь все.

Алехандро этого было мало.

— А как ты сумеешь передать мне полученную тобою информацию?

— Обнаружишь в присланной тебе по почте рекламе, — ответил Сивер, вновь вглядываясь в лицо своего агента, отраженное в зеркале заднего обзора. Он впервые отметил про себя свидетельства возраста на лице Алехандро, углубившиеся складки в углах глаз. Алехандро сам настоял на нынешней встрече, но до сих пор не упомянул ни о чем, достаточно важном для того, чтобы она получила оправдание, а это означало, что ничего такого у него в загашнике и не имелось. Соответственно, Сивер заподозрил, что истинная причина встречи заключается в личных мотивах, в необходимости, осознанной Алехандро, встретиться с кем-нибудь, кто заботился бы о нем и знал бы его. Сивер был единственным звеном, связующим Алехандро с внешним миром, — с настоящим миром, в котором люди вели подлинную жизнь, и она имела настоящий смысл. — А тебе не понадобится какое-нибудь оборудование для того, чтобы переупаковать парашюты? — спросил он в конце концов.

— У меня в берлоге имеется все, что нужно. Хотя через какое-то время мне понадобятся дополнительные диоды.

— Я раздобуду их для тебя. — И тут Сивер неожиданно сменил тему. — Ты помнишь Карлсена? Ну, этого адвоката?

— Помню, — криво усмехнувшись, сказал Алехандро.

— Карлсена и Барриоса убили в один и тот же день. И нам кажется, что оба убийства совершены женщиной.

— Почему?

— На месте преступления возле обнаженного тела Барриоса были обнаружены клочки женских срамных волос. — Продолжая рассказ, Сивер невольно вздрогнул. — Ему вырезали оба глаза. А на губах у адвоката была помада.

Алехандро, покачав головой, угрюмо заметил:

— Женщины-убийцы становятся фирменной приметой наркобизнеса.

Сивер остановился на красный свет на Двадцать третьей улице. Отвернувшись так, чтобы не видеть Алехандро даже в зеркале заднего обзора, он спросил у него:

— А почему ты не выходишь из игры? И, пожалуйста, не говори мне, что все дело заключается в твоем отце. Здесь должно быть что-то еще.

— Я, Энди, человек верующий. Мой отец боролся с наркодельцами и с другими бандитами всю свою жизнь. И в конце концов они убили его. Народ, к которому я принадлежу по материнской линии, они эксплуатировали на протяжении веков. Использовали моих предков, спаивали, отравляли наркотиками.

— Но не кажется ли тебе, что ты уже совершил возмездие?

Дали зеленый свет, и такси, первым вырвавшись из потока машин, рванулось вперед.

Алехандро разразился проникнутым сарказмом и горечью монологом:

— «Скажи „Нет“ наркотикам» — так называлась рекламная кампания, которую развернули в нашей стране вместо реальной войны с ними. Если кто-нибудь захочет понять, что такое настоящая война с наркотиками, ему надо оправиться в Колумбию, где наркодельцы перестреляли половину руководящих сотрудников правоохранительных органов. Убили сотни полицейских, сотни журналистов, тысячи ни в чем не повинных простых людей. Вот там и начинаешь понимать, что такое война с наркотиками.

Сивер подождал, пока Алехандро успокоился, а затем мягко заметил:

— Мне страшно за тебя.

— Со мной все в порядке, Энди, — урезонил его Алехандро. — Но я более, чем когда-либо раньше, убежден в том, что если мы и впрямь хотим выиграть эту войну, то единственный метод заключается в проведении тайных операций против синдикатов, в уничтожении инфраструктуры, в ликвидации или изоляции главарей.

— Многие из них свое пожизненное заключение уже отбывают.

Алехандро раздраженно отмахнулся от этой реплики.

— Вздор. Система правосудия ухитрилась отпустить под залог Ники Бернса — и это после того, как его осудили на пожизненное заключение без права освобождения под залог. А скольких бы людей удалось спасти, если бы Ники застрелили при задержании?

— Множество людей, — вздохнул Сивер. — Но Ники ведь сдал нам множество наркодельцов, чтобы его освободили под залог, не так ли?

— Он сдал нам парней из Гарлема, которым при любом развитии событий не удалось бы дожить и до тридцати пяти. Назови хоть одного серьезного наркобарона, сбытчика или дистрибьютора, которого бы он сдал! А он сдал нам собственных «шестерок» — и вышел на свободу.

На шее у Сивера начала пульсировать жилка.

— Ну и каким будет твой следующий ход?

— Собираюсь сообщить Чи-Чи Моралесу, что я придумал другой способ отмывки его денег. Он внезапно позвонил мне и сказал, что нам надо встретиться. Сегодня в семь вечера он пришлет за мной машину.

Сивер повернулся к Алехандро, не в силах скрыть удивление.

— А разве ты настолько разбираешься в отмывке денег, чтобы разрабатывать новые способы?

— На гасиенде нас учат и этому.

— Ну и что же ты придумал для Чи-Чи?

— Использовать систему «Парапойнт» для отмывания денег.

— Мы уже помогли его синдикату ввезти в страну героин, а теперь ты хочешь помочь ему отмыть деньги. Кое-кто может подумать, будто мы решили покровительствовать наркобизнесу.

— Кто это «мы»? Не зазнавайся, Энди! Я всего лишь диско-певец, а ты — мелкий клерк из полиции.


— Руки по бокам, бедра в расслабленном положении. Так, а теперь спой «Звездную пыль», — сказал Скотт Харт.

Они находились сейчас в студии на девятнадцатом этаже, которую снял Будофски. Алехандро один стоял на пустой сцене перед некогда золотистым, а сейчас ставшим кремово-серым занавесом. Будофски, волнуясь, сидел у прохода в последнем ряду, рядом с Хартом — сухощавым негром лет шестидесяти с редкими седыми волосами и большими темно-карими глазами.

Алехандро начал петь без аккомпанемента.

Глядя вдаль и ввысь, над головами обоих своих слушателей, Алехандро пел сейчас для незнакомца, собиравшегося помочь ему изменить сценический образ. Он тоже нервничал. «После всего, что мне пришлось пережить за эти годы, я пою этому старику — и волнуюсь», — невольно усмехнулся он про себя.

Харт уперся подбородком в спинку кресла в следующем ряду, буквально пожирая глазами поющего на сцене человека. Когда Алехандро спел «Звездную пыль», Харт велел ему исполнить «Что за штуку мы называем любовью?».

Алехандро запел и, сам не сознавая этого, начал двигаться в латиноамериканском ритме.

— Нет-нет, — прервал его Харт. — Пой в точном соответствии с тем, как песня написана композитором Портером. И чтобы каждое слово звучало отчетливо и ясно.

Когда Алехандро спел и эту песню, Харт предложил ему исполнить что-нибудь по собственному выбору.

Глубоко вздохнув и устремившись мысленным взором к ирландским холмам, о которых столько историй рассказывала ему бабка, Алехандро совершенно расслабился и спел прекрасную, но, по сравнению с Портером, несколько сентиментальную ирландскую народную балладу.

Харт вздохнул, уронив руки на колени.

Будофски, наклонившись к нему, прошептал:

— А в чем, собственно, дело?

— Мне кажется, этот голос невозможно изменить или улучшить в результате занятий, — сказал Харт, вставая. — То, что мы слышали, — потолок, большего ему никогда не достичь. — Пройдя мимо Будофски, он приблизился к сцене. — Ладно, парень! Давай вместе поломаем башку над тем, что тут можно сделать.

Барчестер-Тауэрс, роскошное тридцатиэтажное здание из стекла и бетона со множеством пристроек функционального свойства, стояло на углу Семьдесят девятой улицы и Ист-Ривер. В просторном холле были мраморные полы, резного дерева стены и огромные, хотя местами потрепанные ковры.

Когда Алехандро вышел из машины, которую прислал за ним Чи-Чи, его встретил один из помощников наркобарона. Он провел Алехандро мимо привратника и швейцара к уже дожидавшемуся их лифту. Пока они поднимались в пентхаус, спутник Алехандро не произнес ни слова.

В прихожей Алехандро встречал большой широкоплечий мужик с лицом профессионального боксера. На нем был белый пиджак дворецкого, джинсы, туфли на плоской подошве. Под пиджаком сбоку, естественно, топорщилась пушка.

— Мистер Моралес ждет вас, — сказал он, препровождая Алехандро в большую комнату, украшенную пятью скульптурными группами, наверняка английскими и французскими подлинниками двух-, трехсотлетней давности.

Впрочем, обстановка здесь была достаточно разнообразной.

Рядом с изысканной скульптурой соседствовал, например, вполне современный зеркальный столик, и тут и там валялись различные видеоигры. Было здесь и изрядное количество матерчатых игрушек, главным образом животных, включая гигантских размеров жирафа, слона и льва. Если эти игрушки предназначались для детей, то родители детей должны были быть великанами. В трех ведерках со льдом томились три бутылки шампанского «Дом Периньон», в серебряных чашах стояла зернистая черная икра.

Алехандро был поражен обилием и качеством антикварных вещей, резьбой и росписью по дереву, шелковыми гобеленами и прочим антиквариатом. Совершенно исключено, чтобы все эти приобретения были сделаны самим Моралесом, подумал Алехандро.

Моралес в одних плавках и в плетеных сандалиях, щеголяя ожерельем из акульих зубов, казалось, был поглощен компьютерной игрой «Звездные войны».

— Кто выигрывает? — пошутил Алехандро, остановившись за спиной наркобарона.

— Я, — ответил Чи-Чи, не отвлекаясь от игры. — Мне нужно, чтобы ты сложил и упаковал парашюты. Они должны быть готовы к завтрашнему утру.

Моралес наконец отвлекся от игры и потянулся к вазочке с икрой. Подцепив ее ножом с роговой ручкой, он слизал икру и вновь воткнул нож в черную маслянисто поблескивающую массу. Попутно он подхватил лежавший на столе конверт и вручил его Алехандро.

— Пятьдесят тысяч долларов за отличную работу. «Парапойнт» оказался чудом!

— Спасибо.

Алехандро взвесил конверт на руке, прикидывая, поместится он под рубашкой или нет.

Чи-Чи подошел к огромной игрушечной панде, прижал ее к груди, приник щекой к мягкому меху.

— В детстве у меня не было никаких игрушек. Зато теперь я покупаю все, что приглянется. Я держу эти игрушки всюду, где бы ни жил, они напоминают мне о том, что в детстве я вовсе не был таким дерьмом, как сейчас. — Выронив панду, Чи-Чи кивнул в сторону стеклянной двери на террасу. — Пошли потолкуем. У моих врагов есть лазеры, умеющие считывать содержание бесед с вибрации воздуха.

С террасы был виден раскинувшийся под ними город, огни, дороги, величественные мосты, широкие ленты рек, рассекающих сушу. Подойдя к самому краю крыши, Чи-Чи сказал:

— Я кажусь себе богом в образе змия Коатикве, охватывая и оплетая все вокруг моими кольцами.

Алехандро в недоумении уставился на него:

— Надеюсь, что ты не потребуешь, чтобы я называл тебя «Господи»?

Чи-Чи рассмеялся:

— Ты единственный, кому я позволяю разговаривать со мной в таком тоне.

— Это потому, что мы побратимы.

Яростное, почти дикарское выражение появилось на лице у Чи-Чи. Повернувшись к Алехандро, он задумчиво произнес:

— Когда я подростком сутенерил в Икстапе, я водил своих баб то в один модный отель, то в другой. Они как бы на бегу отсасывали гринго, пока жены гринго брали уроки самбы. С годами я возненавидел гринго. Все они свиньи, они смотрят на нас сверху вниз, обращаются с нами как с последним дерьмом. — Он отвернулся от друга. — Мы, торговцы наркотиками, — единственные, кто помогает нашему народу. Мы строим стадионы, больницы, мы привозим докторов, как только в них возникает нужда.

Алехандро согласно кивнул.

— Гринго ненавидят нас, потому что это мы, а не они изобрели торговлю наркотиками.

Лицо Чи-Чи озарила горькая усмешка.

— Все эти разговоры о том, что ты входишь в наше дело ради того, чтобы купить дом матери, — брехня, верно? Тебя привела к нам жажда денег — и острые ощущения, связанные с нашим ремеслом.

— Нет, Чи-Чи. — Алехандро отвернулся, тщательно подбирая слова. — Мы с тобой — сыновья Кортеса и Квахтермока, мы метисы. В глубине души все мы, мексиканцы, метисы, люди со смешанной кровью, гордимся тем, что именно мы контролируем наркобизнес. Это наше отмщение всем им.

Чи-Чи обнял его, расцеловал в обе щеки.

— Иногда мне так одиноко. И я счастлив, что ты вместе со мной. — Обхватив голову Алехандро руками, он зашептал ему в самое ухо на диалекте тараскан: — Но никому не доверяй и никогда даже не упоминай об этом разговоре, особенно Писсаро и этой шлюхе Юдит.

— Договорились.

— Пошли погуляем.

Они сделали несколько шагов по террасе.

— Мне пришла на ум парочка идей относительного того, как тебе отмывать деньги с куда большей легкостью, — сказал Алехандро.

Чи-Чи сразу же оживился:

— Вот и хорошо, потому что с моими деньгами уже возникают серьезные затруднения. Стиральных машин перестало хватать, амиго.

— А что насчет Роадтауна? — как бы невзначай спросил Алехандро.

— «Капусту» приходится доставлять вручную, и это ограничивает сумму, которую удается отмыть в результате одной операции. Банк кредита и международной коммерции брался отмывать наши деньги за два процента, зато в любых количествах, которые мы предоставляли. А потом перечислял деньги на мои личные счета в Люксембурге и в Панаме. Но поскольку этот банк вышел из игры, мы оказались вынуждены вернуться к прежней практике, то есть к услугам агентов, способных провернуть операцию с несколькими десятками тысяч долларов наличными или в чеках, чтобы избежать подачи декларации, которую предписывает Закон о деятельности банков…

Слушая горестные излияния наркобарона, Алехандро поневоле подумал о том, что тот рассуждает вполне как управляющий какой-нибудь крупной, но вполне легальной корпорации.

— Мы стараемся не оставлять «бюрократического следа». Но подобная работа означает, что нам сперва приходится разбивать всю сумму на партии, выражающиеся пятизначными числами, а потом опять собирать ее воедино. Все это хлопотно, накладно и опасно. К тому же не так давно парочка наших людей на этом попалась.

— Вам нужно знать подноготную тех представителей банковского мира, с которыми вы связываетесь.

— Их проверяет Писсаро.

Проведя рукой по перилам, Алехандро поинтересовался:

— А кто в таком случае проверяет Писсаро?

Чи-Чи строго посмотрел на своего собеседника, но ничего не ответил. Продолжая прогуливаться по террасе, он сказал:

— Ну а теперь расскажи, что ты придумал для отмывания моих денег.

Алехандро ответил не сразу — а когда ответил, то его слова прозвучали не столько утверждением, сколько вопросом.

— Смысл отмывания денег заключается в том, чтобы включить крупные суммы грязных денег в банковскую систему, не так ли?

— Ну и что?

— Значит, помимо перевода по почте, самым быстрым и надежным способом должна быть погрузка денег на борт самолета с тем, чтобы доставить их в ближайший дружественный банк в любой офшорной зоне. Единственная загвоздка в том, что Ведомство генерального прокурора, Налоговая служба и ЦРУ контролируют воздушное пространство над Штатами и способны отследить самолет с таким грузом на борту. Такой самолет могут принудить к посадке, могут при случае даже сбить, а если не сделают ни того, ни другого, то проследят, куда он летит, и передадут по радио тамошней полиции, чтобы она готовила «радушную встречу». А полиция вас, конечно, не арестовывает, но откупиться от нее стоит больших денег.

Чи-Чи сокрушенно кивнул:

— Чертово Ведомство генерального прокурора, само не отдавая себе в этом отчет, помогает иностранной полиции на нас наживаться. Пару недель назад Ведомство предупредило боливийцев. Когда самолет приземлился, его уже дожидались и полиция, и армия, словно две стаи стервятников. Они выжали у нас восемь миллионов долларов и имели наглость назвать это налогом на импорт.

Почувствовав, что подходящий момент наступил, Алехандро перешел к сути дела.

— А почему бы не использовать систему «Парапойнт» для доставки денег на борт какого-нибудь плавсредства, уже находящегося вне территориальных вод, в открытом море? Плавсредство доставит их в офшорную зону, где имеются дружественные банки. А оттуда уже ты сможешь перевести отмытые деньги в любую точку земного шара.

Алехандро умолк и посмотрел на Чи-Чи. Тот размышлял долго, трудно… Да и немудрено — слишком уж об ответственном решении шла речь.

Поглядев на собирающиеся в северной части неба облака, Чи-Чи спросил:

— А тебе какую долю за все это хочется получить?

— Мне хочется плавать там, где не будет акул.


В ночь со среды на четверг Алехандро закончил последнее выступление без нескольких минут четыре. Приветствуя публику в ответ на бешеные аплодисменты, он бросил взгляд на балкон и увидел там Чи-Чи, Жасмин и двух мужчин восточного типа, которых встречал на острове Томаса Кая. Взоры всех четверых были обращены к нему.

Алехандро удалился в грим-уборную, переоделся, швырнул грязную одежду в кучу, уже накопившуюся на полу. Раскрыл металлическую дверь черного хода и вышел на автостоянку.

Сидя за рулем по дороге домой, он не раз и не два повторял про себя имя Жасмин. Интересно, что у нее общего с наркобандитами? Размышляя над этим, он вспомнил, что желтую ленточку вроде той, что у нее в волосах, он обнаружил в пепельнице в апартаментах Моралеса. Ассоциация сработала — и он представил себе Жасмин с неизменной желтой ленточкой в косице.

Раздеваясь, а потом принимая душ, он по-прежнему думал о том, часто ли ему доводилось видеть Жасмин и Чи-Чи вместе. Инстинкт подсказывал ему, что какие-то тайные связи здесь несомненно существуют. И вот желтая ленточка здесь — и желтая ленточка там. В одних плавках он прошел в гостиную. Снял с полки голову ацтекского воина и вернулся в спальню. Присел на кровать, вынул передатчик и полез в полость черепа за чем-то еще. Пошарив пальцами, извлек значок, приколотый там с изнанки. Уставился на бляху из отдела по борьбе с наркотиками, перевернул ее, прочел на обороте: «Ассоциация личного страхования детективов. Вручено детективу первого разряда Имону Монэхену в день его отставки, 2 июля 1963 г.».

Проведя несколько минут за разглядыванием этой надписи, он взял приемник и закодировал сообщение:

— Необходимы установочные данные на женщину желтой расы по имени Жасмин. Работает барменшей в «Энвиромане». Возраст — от двадцати семи до тридцати трех.

Наговаривая этот текст на магнитофон, он внезапно вспомнил один случай, изрядно озадачивший его в свое время. Как-то ближе к утру, когда никто ничего не соображал от изрядного количества выпитого спиртного, ему бросилось в глаза, как Чи-Чи Моралес выплел ленточку из волос у Жасмин и намотал ее себе на палец.

Глава 26

В нанятой им студии на Тридцать шестой улице имелись два больших фабричной работы стола длиной по пятьдесят футов и шириной по пять. Имелись здесь и большие сундуки. Некогда хранившиеся в них вороха женского платья сейчас были разбросаны на полу. Стены были увешаны старыми афишами и рекламными фотографиями красавиц в туалетах, давно уже вышедших из моды.

Когда Алехандро прибыл сюда во вторник утром с термосом горячего кофе, он обнаружил, что рюкзаки разбросаны по одному из длинных столов. Алехандро включил верхний свет. Потягивая кофе, он прошелся по помещению, пытаясь сообразить, куда именно пристроил Писсаро «жучки» или какие-нибудь другие средства слежения. Ничего не обнаружив, он допил кофе и отшвырнул термос, затем подошел к вещевому шкафу. Отсутствие «жучков» было просто невероятным, а значит, ему попросту не удалось их найти.

Здесь пахло дизинфектантами. На полу валялась черная губка. Из оранжевого мусорного ведерка торчала швабра, на полке стоял пластиковый контейнер, до половины наполненный светло-зеленым пятновыводителем. Тут же имелось полдюжины бурых бумажных полотенец и шесть пульверизаторов, в которых, судя по этикеткам, находился освежитель воздуха.

Алехандро полез на верхнюю полку, достал пульверизаторы и вернулся с ними к столу, на котором лежали рюкзаки. Взял в руки один из рюкзаков и тщательно проверил их внутренние швы — не распарывали ли их в его отсутствие. Не обнаружив ничего подозрительного, он взял один из пульверизаторов, повернул его головку на три четверти против часовой стрелки и опрыскал рюкзак с внутренней стороны большой дозой липких диодов. Проделывая ту же операцию и со всеми остальными рюкзаками, он продолжал ломать себе голову над тем, кто же в действительности возглавляет синдикат «Клеопатра». Кем бы ни был этот человек, у него хватало выдержки и самоуверенности, чтобы не засветиться. Возможно, этот человек был просто-напросто вынужден не всплывать на поверхность. Кто-нибудь на государственной службе? Причем важная шишка? «Ведь о каждом синдикате сразу можно сказать, кто является его главным боссом», — подумал Алехандро. Правда, в конце концов, главным боссом мог оказаться и Чи-Чи Моралес. Но тут его вывел из задумчивости шум поднимающегося грузового лифта.

Цинкового цвета дверь лифта отъехала в сторону. Писсаро и трое его помощников вкатили на тележке большую куклу, обернутую брезентом. Сердце у Алехандро забилось быстрее, когда он обнаружил, что одною из вновь прибывших была женщина, известная ему под именем Белл Старр. «Когда же они успели вернуться с острова Томаса Кая», — удивился он, приветственно помахав им рукою.

— Как дела, амиго? — Писсаро подошел к Алехандро и хлопнул его по плечу. — У тебя все пошло путем, просто путем!

— Спасибо, — ответил Алехандро, намеренно стараясь не встречаться глазами с женщиной. Но тут же сообразил, что нарочитое игнорирование само по себе способно их обоих выдать. Поэтому он поглядел ей в глаза и воскликнул: — Привет! Как тебя звать?

Фиона в это время помогала остальным распаковывать брезент. Она мельком взглянула на него и отрезала:

— Не твое собачье дело!

— Это что — ваш новый агент по связям с общественностью? — сострил Алехандро.

— Да, — ответил Писсаро, — баба не промах. Верно?

— Как на чей вкус.

— Ты можешь уложить парашюты к вечеру? — спросил Писсаро.

— Постараюсь, — ответил Алехандро.

Он проследил за тем, как они сняли с куклы брезент. Кукла была обернута в парашюты вместе с тросами. Наркодельцы осторожно сняли с куклы парашюты и разложили их на том же столе, что и рюкзаки.

— Кладите в ряд, — подсказал Алехандро.

Писсаро спросил у Алехандро, остались ли у него оба приемных устройства.

— Да, они у меня.

Писсаро окинул студию начальственным взглядом, а затем распорядился:

— Когда уложишь парашюты, привяжи их к кукле и вали отсюда. Мы сами заберем их.

— Ладно. — Алехандро заметил, что Фиона, зайдя за спины всех остальных и словно желая о чем-то поведать, неотрывно смотрит на него. При этом она жевала резинку. — Надеюсь, твои парни осторожно обращались с парашютами при транспортировке. В ткани куполов не должно быть ни дыр, ни трещин, — напоследок предостерег он Писсаро.

Тот, не сказал ни слова, направился к грузовому лифту. За ним последовали и остальные.

Перенеся первый парашют с одного стола на другой, Алехандро распустил на нем ремень и отделил купол с веревками от контейнера. Пропуская по руке одну веревку за другой, ощупывая каждую складку, он разложил в конце концов парашют на столе и взялся за следующий. При этом он осознавал, что Писсаро со спутниками еще находятся в студии.

Когда Алехандро услышал, как открылась, а потом вновь закрылась дверь лифта, он обернулся, чтобы убедиться в том, что они действительно уехали, а потом подошел к тому месту, где только что стояла внедренная агентка и явно подавала ему какие-то знаки. Он тщательно обшарил пол, рассчитывая найти упаковку из-под жевательной резинки, но ничего не обнаружил. Тогда он нагнулся и заглянул под стол. Да, здесь она и была, среди горок пыли и смятых бумажных стаканчиков, — смятая в комок обертка из-под жевательной резинки с серебристой полосой сбоку.

Сунув руку под стол, он пошарил там, подгреб обертку к себе. Он развернул обертку и разгладил ее на столешнице. Большим и указательным пальцем разгладил складку сгиба.

«Алиса, 16» — было написано на сгибе. Алехандро вновь скомкал обертку и спустил ее в унитаз.

Вернувшись к столу, он разгладил складки рамочной конструкции во всю длину и закрепил конец парашюта заранее припасенным зажимом. Проверил каждую деталь матерчатого купола на предмет возможного обнаружения дыр или прожженных мест, разгладил и разровнял все складки, а затем вскрыл черный ящик, содержащий источник энергии, на котором работало все устройство, проверил счетчиком никелево-кадмиевую батарею. Покончив с этим, скатал парашют в форме знака доллара, соединил ведущий парашют с ведомыми и установил изогнутую скрепу. Принес парашют к гигантской кукле, укрепил его на ее теле, а затем взялся за следующий.

Обучающимся на гасиенде был известен простой код, которым они могли воспользоваться в случае необходимости назначить кому-нибудь встречу. Код состоял из имени, как правило одного-единственного, или названия места, внесенного в телефонный справочник, в сочетании с двумя цифрами, означающими час встречи по военному времени.

Зал, принадлежавший Алисе Талли, находился в северо-западной части Бродвея, на пересечении с Шестьдесят пятой улицей. Афиши в застекленных витринах возвещали о том, что Элен Уайтхед дает фортепианный концерт в четыре часа дня. На концерте должна быть исполнена «Соната ля мажор» Шуберта.

Алехандро прибыл сюда за восемь минут до начала концерта. Кассирша сообщила, что все билеты проданы. Тогда он спросил у нее, не оставлен ли билет на имя Дж. Джеймса, и она принялась рыться в груде конвертов с надписанными фамилиями.

— Мистер Дж. Джеймс, — произнесла кассирша и протянула Алехандро конверт с билетом.

Войдя в переполненный вестибюль, Алехандро принялся оглядываться по сторонам, пока не обнаружил «Белл Старр» в правом дальнем углу. Сейчас вместо джинсов на ней было платье в черно-белую шашечку с черными рукавами. Пока Алехандро пробирался к ней, ему пришло в голову, что она почти такого же роста, как он сам. Подойдя к ней и встав у нее за спиной, он спросил:

— Как тебя зовут?

— Фиона. А тебя зовут Алехандро.

— Откуда ты знаешь?

— Спросила у парней.

— На кого ты работаешь?

Она с явным изумлением посмотрела на него:

— Не сказав и «здрасьте» или «как приятно повидаться»? Ты, видать, и впрямь большой любитель переть напролом.

— У нас нет времени на обмен любезностями. Мы с тобой нарушили главное правило, познакомившись, — самое главное правило. А теперь нам надо попытаться как-то разобраться с этим, чтобы искупить собственную вину, а если повезет, то, может быть, даже остаться в живых. Поэтому почему бы тебе не сказать мне, на кого ты работаешь?

Она сразу посерьезнела.

— Нью-йоркская полиция, отдел по борьбе с наркотиками. А ты?

— Мы работаем на одних и тех же людей, — сказал он, пытаясь внушить ей, что он и впрямь агент ведомства по борьбе с наркотиками. — Ты сообщила своему начальству о нашей тогдашней встрече?

— Нет. Хотела подождать, пока нам с тобой не представится шанс объясниться. Это задание очень важно для меня. Мне бы не хотелось, чтобы меня вышвырнули.

— Если наши с тобой начальники узнают о том, что мы знакомы, они именно так и поступят. И с тобой, и со мной. — Разговаривая, он тревожно оглядывался по сторонам, искал лица, которые могли бы показаться ему подозрительными. Пребывание здесь вместе с нею означало огромную опасность для них обоих. Подойдя к ней вплотную, Алехандро спросил: — Как это тебе удалось попасть в команду к Чи-Чи?

— Мне было велено попроситься на работу в агентство «Безграничные исполнители». Агентством руководит ренегат из ЦРУ по имени Лиль Касуэлл, отсидевший немалый срок за продажу новейших в то время вооружений каким-то арабам.

— И что же, Касуэлл поглядел на тебя и с ходу предложил подобную работенку?

В голосе Алехандро сквозило откровенное недоверие.

— Не совсем так. Он велел мне провести испытательный полет с аэродрома в Нью-Арке. Но все же не это решило исход дела. Элементарное везение. Когда я пришла к нему в контору, он как раз искал летчика, печень которого не была бы поражена алкоголем.

Алехандро скрестил руки на груди. Он обратил внимание на ее мягкие шелковистые волосы, ощутил аромат ее духов.

— Работая на пару, мы могли бы управиться с этим делом быстрее.

— Я — за. Но нам нужна «легенда», которая позволила бы нам появляться вместе. Такие встречи украдкой, как нынешняя, до добра не доведут.

— Станем любовниками.

Ее губы растянулись в циничной усмешке.

— Прикинемся любовниками. Во всем нужна точность.

— Это я и имел в виду, — сразу же согласился Алехандро, сам удивляясь тому, что испытал при этом однозначное разочарование. — Ты ведь не сблизилась ни с кем из этих парней?

— Нет! Хотя двое говнюков уже подкатывались ко мне.

— Попытайся пообщаться с ними и расколоть — особенно, когда они накачаются текильей. Надо выяснить, есть ли у Писсаро или еще у кого-нибудь в этой компании офис, фасад, дело — что-нибудь в этом роде.

— Это важно?

Алехандро кивнул:

— Крайне важно. Они отмывают кучу денег в Роадтауне, на Британских Виргинских островах, а кое-что и в других местах. Но это синдикат с большим оборотом наличных денег. И как-то у меня одно с другим не рифмуется.

Фиона на мгновение задумалась, потом высказала предположение:

— А может, они складируют деньги или держат в «кассах», пока не смогут вывезти из страны?

На Алехандро эта догадка не произвела особого впечатления.

— Ты была на острове Томаса Кая, видела, что там за сооружение, что за оборудование. Это крайне разветвленный синдикат. Они могут внушать всем и каждому, будто держат деньги в «кассах», но полагаю, что это дезинформация. Каким-то образом им удается отмывать значительную часть денег прямо здесь.

— Попробую разузнать.

Она хотела уже было проститься с ним, но тут Алехандро задал ей еще один вопрос:

— А что тебе известно о Юдит?

— Только то, что она, судя по всему, возлюбленная Гектора Писсаро.

Еще раз оглядевшись по сторонам на предмет выявления «хвоста», Алехандро сказал:

— Ее роль наверняка этим не ограничивается. У тебя есть соображения относительно того, когда состоится следующее десантирование груза?

— Нет. Я ведь на подхвате. — Она открыла сумочку и продемонстрировала Алехандро пейджер. — Его дал мне Писсаро. Он меня вызывает, я ему перезваниваю — и должна всегда быть готовой к полету.

— Этот пейджер дал тебе Писсаро?

Она увидела, как потемнело лицо Алехандро, и поспешила успокоить:

— Не волнуйся. Я разбирала его. Никакого микрофона там внутри нет.

— Надеюсь, что это так. Потому что если ты ошибаешься, то мы оба уже покойники.

Она ободряюще положила руку ему на плечо:

— Увидимся ночью в «Энвиромане». Я представлюсь тебе, начну приставать — и мы устроим для них спектакль из нашей великой любви.

Прозвенел звонок; люди устремились из фойе в зал и стали рассаживаться по своим местам.

— Ты остаешься на концерт? — спросила Фиона.

— Нет.

Алехандро пошел прочь.

Фиона просидела на концерте до перерыва, а потом уехала, потому что у нее была назначена какая-то встреча.


Верзила Паули молча разглядывал фотографии, сделанные скрытой камерой. Вертикальные ставни частично пропускали солнечный свет, и его лучи скользили по письменному столу. Наконец Бурке поднял глаза на лейтенанта Элиа и спросил:

— Где это снято?

— Через дорогу от известной берлоги Чи-Чи Моралеса на Восточной Семьдесят седьмой.

Верзила Паули еще раз посмотрел на снимок, на котором был запечатлен Алехандро входящим в подъезд дома, в котором жил Моралес.

— Ну и что? Нам известно, что они друзья.

— Шеф, я твердо убежден в том, что этот агнец заслуживает того, чтобы им заняться по-настоящему.

— А есть ли какие-нибудь улики, свидетельства, показания, подтверждающие связь этого Алехандро с наркобизнесом?

— Нет. Все наши осведомители утверждают, что он просто певец.

Бурке раздраженно посмотрел на него:

— Так какого же черта ты вокруг него все вынюхиваешь и вынюхиваешь?

— Интуиция, — ответил лейтенант Элиа. — Что-то в этом Алехандро, — он насмешливо произнес его имя нараспев, — подсказывает мне, что кошерным он не ограничивается.

— Нам не за то платят, чтобы мы сидели спокойно, полагаясь исключительно на интуицию. В задачи нашего подразделения входит сбор материалов на основные синдикаты, а грошовых дилеров и сбытчиков мы предоставляем заботе местных участков, не так ли?

Элиа настаивал на своем, преодолевая очевидное сопротивление начальника.

— Я тут еще кое-что относительно него раскопал. Хотите послушать?

— Ну давай, выкладывай, — не без досады согласился Верзила Паули.

— Алехандро Монэхен. Его отец — явный сумасшедший. Служил в армии США, вышел в отставку, уехал в Мексику, женился на мексиканке. Был позднее убит как случайная жертва или очевидец в ходе покушения на главу городской полиции.

У Верзилы Паули глаза на лоб полезли от удивления. Не желая обнаружить своего замешательства, он отвернулся от лейтенанта и с напускным равнодушием спросил:

— А в каком, собственно говоря, городе это было?

— В Зихуатанеджо.

Тело главы отдела по борьбе с наркотиками забила ледяная дрожь.

— А как звали его отца?

— Имон Монэхен.

«Эти ублюдки не гнушаются тем, чтобы использовать сына Имона», — подумал он, из последних сил стараясь сохранять на лице выражение предельного безразличия.

— Забудь об этом парне, лейтенант. Он сущее ничто. Если бы у нас были лишние деньги, я потехи ради разрешил бы тебе повозиться с ним, но денег у нас нет. Так что сделай такое одолжение: оставь этого парня в покое раз и навсегда и займись действительно важными вопросами.

— Хорошо.

Элиа привстал со стула и потянулся за фотографиями.

— Оставь их, — распорядился Верзила Паули. — Чтобы больше не таскать мне его фотографий.

После того как лейтенант Элиа ушел, Верзила Паули вложил одну из фотографий Алехандро в конверт и в раздражении вышел из офиса.

Эспланада Баттери-парк-Сити шла вдоль набережной Гудзона, прямо напротив Джерси-Сити. Вода в реке поднялась высоко. Шагая по парку, Бурке заметил свою внедренную агентку на набережной. Держась за перила, она стояла у воды и провожала взглядом выходящий в открытое море сухогруз.

— Большой корабль, — произнес он, подойдя к ней сзади и остановившись у нее за спиной.

— Есть нечто романтическое в том, как большой корабль пускается в далекое плавание навстречу опасностям и бурям.

— Звучит как описание собственной профессии.

— Не совсем.

Она отошла от парапета и настороженно осмотрелась по сторонам. Мимо них на роликовых коньках пронесся молодой человек в блестящем черно-зеленом тренировочном костюме в обтяжку; его руки летели по воздуху, живя, казалось, самостоятельной, отдельной от всего тела жизнью.

— Поговори со мной, Фиона.

Она рассказала ему о том, как вела самолет наркодельцов с острова Томаса Кая; затем, со всеми подробностями, поведала ему о разнообразной преступной и деловой активности, замеченной ею на острове, равно как и о технических чудесах, там стационированных. И, как бы вспомнив об этом в последний момент, добавила:

— Они сбрасывают в город наркотики при помощи парашютов.

Верзила Паули вполголоса выругался.

— А куда же они их сбрасывают?

— Я не знаю. Где-то к западу от города, в горах Кэтскиллс, так мне кажется. Часть информации на компьютере в кабине пилота была для меня закрыта; мне не называли пункта назначения, только координаты. — Она улыбнулась. — Они там такие же сумасшедшие, как мы.

Глава 27

Из динамиков в «Энвиромане» неслась кубинская мамба, когда Алехандро в ночь со среды на четверг поднялся на балкон после своего последнего выхода на сцену. Чи-Чи и Писсаро сидели на своем обычном месте, разговаривая с теми же двумя мужчинами восточного типа, которых Алехандро видел на острове Томаса Кая. Фиона в компании с несколькими наркодельцами и их подружками сидела у столика неподалеку от бара. Она громко смеялась в ответ на что-то, только что сказанное одною из девиц за их столом.

Увидев ее в таком обществе, Алехандро весь внутренне подобрался. Сделав вид, будто не обратил на нее внимания, он подошел к стойке.

— Чего тебе, красавчик? — спросила Жасмин.

— Виски с содовой.

Жасмин приготовила ему напиток, поставила бокал перед ним на стойку и, уже уходя в другую сторону, улыбнулась и провела пальцами по его руке.

Потягивая виски, Алехандро повернулся в сторону танцующих на крошечной танцевальной площадке второго этажа, но краешком глаза следил за столиком, за которым со своей компанией восседал Чи-Чи. Один из «восточных» мужчин о чем-то рассказывал Писсаро, подкрепляя свои слова выразительной жестикуляцией. Через пару минут оба незнакомца решительно поднялись из-за столика и удалились. Чи-Чи заметил, что Алехандро смотрит на него, и призывно помахал ему рукой.

— Что-нибудь случилось? — спросил Алехандро, подсаживаясь к наркобарону.

— Ничего особенного.

Чи-Чи, взяв бокал, проследил за тем, как двое его недавних гостей спускаются по лестнице.

— Чи-Чи рассказал мне, что ты собираешься сбрасывать наши деньги на парашютах на борт судов, — сказал Писсаро, подливая себе в бокал золотистого шампанского.

— А почему бы и нет? — Алехандро поднял в воздух пустой бокал, давая понять официантке, что хочет еще виски с содовой. — Эта штука одинаково срабатывает и на суше, и на море, — проникновенно произнес он. — На море даже можно десантировать груз на парашюте прямо в трюм.

Писсаро переглянулся с Моралесом и, кивнув, заметил:

— Просто и безопасно.

— Проблема в том, что каждый раз, когда нам удается придумать что-нибудь новенькое, ищейки из полиции или из Ведомства генерального прокурора в конце концов узнают об этом и затевают охоту, исходя из приобретенных знаний. Кто-нибудь или разучается держать язык за зубами, или его перевербовывают, или нам подставляют внедренного агента, — сказал Чи-Чи, глядя на одну из танцующих, явившуюся сюда в феноменально короткой юбке.

— При использовании системы «Парапойнт» это не имеет значения, — сказал Алехандро. — Даже если они об этом пронюхают, им никак не удастся нам помешать. У них не будет никакой возможности определить, где конкретно и когда именно будет произведено десантирование груза.

— Если только кто-нибудь им не расскажет, — заметил Писсаро. Его внимание тоже было приковано к одной из танцующих на площадке.

Все помолчали.

Фиона и девицы за ее столиком о чем-то шушукались. Потом все разом разразились хохотом.

Алехандро сфокусировал свое внимание на Фионе и начал следить за ней. Чи-Чи заметил, куда смотрит его друг, и вполголоса спросил у него:

— Что, приглянулась?

— Да, пожалуй… Она тут с кем-нибудь? — полюбопытствовал Алехандро.

— Пока еще нет, — ответил за Моралеса Писсаро, улыбнувшись одной из танцующих на площадке девиц.

— Прошу прощения, — сказал Алехандро соседям по столику.

Он встал и направился к тому столику, за которым сидела Фиона.

Фиона с подружками удивленно уставились на него, а одна из них, что-то прошептала остальным — и все они весело рассмеялись. Алехандро почувствовал себя так, словно появился на людях с расстегнутой ширинкой.

— Привет, — сказал он Фионе, едва кивнув при этом Хуану и двум другим парням, сидящим за столиком.

— Привет! — воскликнула Фиона, ослепительно улыбнувшись ему. — А это мои подруги Чюс, Арлен и Лаура. Чюс — с красавчиком Хуаном, который сидит вон там, а Арлен — с очаровательным Тито, а Лаура с…

— Каждым, — успела вставить Лаура.

Девицы снова расхохотались.

Алехандро окинул взглядом несколько пустых бутылок, уже стоящих у них на столике.

— А с кем ты сама?

— А я сама по себе. У меня есть вибратор с двумя головками — и он лучше любого мужика.

— Как знать, не удастся ли мне переубедить тебя в этом? Может быть, потанцуем и все хорошенько обсудим?

— А почему бы и нет? — отозвалась Фиона, уже вставая из-за столика.


Наблюдая за тем, как Алехандро танцует с Фионой, Писсаро вполголоса спросил у своего шефа:

— Когда же ты наконец прикажешь мне убрать этого парня?

— Гектор, ты чересчур кровожаден. Тебе просто нравится убивать людей. А кто, интересно, будет укладывать парашюты и перезаряжать приемные устройства?

— Можем натаскать на это кого-нибудь из наших.

— Черт, с которым ты имеешь дело, всегда лучше того черта, с которым ты еще не связался. И, кроме того, мне нравится, как он поет.

Писсаро надулся от злости.

— Я ему не доверяю. Он не из нашей команды. Он может погубить все дело.

— Зато я ему доверяю, — сухо заметил Чи-Чи, наблюдая за тем, как Фиона всем телом прижимается к Алехандро. — А эту-то сучку ты проверил?

— Да, с ней все в порядке. Я получил ее в агентстве у Касуэлла.

Чи-Чи смерил помощника настороженным взглядом.

— И все же меня удивляет, что его выпустили из-за решетки.

— Послушай, Касуэлл отсидел более чем достаточно.

— Но не весь срок, к которому его приговорили: Возможно, он согласился перевербоваться, лишь бы оказаться на свободе. И, может быть, тебе стоит нанести ему визит и еще раз проверить всю подноготную этой дамочки. Я начинаю плохо спать по ночам, когда в нашей команде появляется свежее лицо.

— Я позабочусь об этом, — уверил его Писсаро.

Чи-Чи внезапно схватил его за запястье, прижал руку Гектора к столу.

— Рамон и Конрадо были отличными стрелками, но они позволили двум ищейкам чересчур близко подобраться к нашей организации и должны были поплатиться за это. Надеюсь, ты никогда не проявишь излишней беспечности.

— Никогда, — уверил его Писсаро, высвобождая руку.

Он почувствовал, что у него внезапно пересохло во рту.

Положив обе руки на раскачивающиеся бедра Фионы, Алехандро буквально вонзился в нее всем телом. При этом он прошептал ей на ухо:

— Надо, чтобы со стороны это выглядело хорошо.

— Но не настолько хорошо, — возразила она, чуть отстранившись от него и продолжая руками и телом вторить ритму музыки, льющейся из динамиков.


Энди Сивер находился в большом трейлере, запаркованном на автостоянке на Южной улице, прямо через дорогу от Фултонского рыбного рынка и за полтора квартала от склада, в котором сейчас хранили «золото Клеопатры». Сивер наблюдал за развитием событий одновременно на четырех мониторах коммуникационной консоли. В то же самое время ему со всех сторон поступали радиосообщения и фрагменты радиоперехвата. Мобильные платформы слежения «просвечивали» склад из его окрестностей.

— Надеюсь, сеть у нас получилась крепкой и мелкоячеистой, — сказал он детективу Кэти Херер, которая обеспечивала радиоперехват.

— Это уж точно! И мышь не проскользнет сквозь сеть, которой мы опутали это место. Мы даже установили стационарные платформы слежения в окнах близлежащих небоскребов.

— А что относительно этой пристройки, примыкающей к складским помещениям с запада?

— Насколько нам известно, там никого и ничего нет.

— А кто сейчас у нас на складе?

— Те, кто группой туда зашли, группой и вышли. Они уехали на фургоне.

— А что, наши «взломщики» уже сделали свой заход?

Кэти Херер передала ему официальный отчет. Прочитав его, Энди сложил лист вчетверо и сунул себе в нагрудный карман. Вновь уставившись на мониторы, он распорядился:

— Посвети-ка лазером на замки на раздвижной двери.

Кэти Херер нажала на зеленую пластиковую кнопку на коммуникативной консоли; видеокамеры, скрыто расположенные в окрестных уличных фонарях, сфокусировались на стальной раздвижной двери.

— Эти замки от фирмы Руджера. Пусть кто-нибудь из наших прогуляется в окрестностях и выяснит их заводские номера. Узнав номера, мы можем затребовать у компании дубликаты ключей.


Алехандро и Фиона вышли из клуба, держась за руки. Включив зажигание своей спортивной машины, он обернулся к Фионе и поднес палец к губам.

Загнав машину в подземный гараж дома, в котором жил, и поставив ее на всегдашнее место, Алехандро вышел, выпустил Фиону, запер машину. Направляясь к лифту, он вновь взял девушку за руку.

— Страшно было?

— Немного. А тебе?

— Мне всегда страшно. — Он нажал на кнопку вызова лифта. — Только я больше не позволю страху взять надо мной верх. Я пребываю как бы в постоянном отупении. — Он посмотрел на нее с неподдельной тревогой. — Нам следует исходить из предположения, что Писсаро пустил по нашему следу своих ищеек с тем, чтобы выяснить, действительно ли мы с тобой столковались. Поэтому, начиная с сегодняшнего вечера, нам с тобой при любой встрече следует вести себя так, словно мы без ума друг от друга.

— Я понимаю, — сказала она, потупившись. Войдя в квартиру Алехандро и осмотревшись в ней, Фиона спросила:

— А у тебя есть привычка приводить сюда женщин, с которыми ты только что познакомился?

— Иногда я именно так и поступаю.

Она принялась без конкретной цели бродить по комнатам, пытаясь получше узнать хозяина, исходя из того, какова обстановка в его квартире. Подойдя к стеллажу, она полюбовалась корешками книг. С восхищением посмотрела на голову ацтекского воина.

— Какая прелесть!

— Спасибо. Пошли на террасу поговорим.

Воздух в это время суток был довольно свеж, на смену утренним сумеркам шествовала алая заря. Он обнял ее за талию, и они вдвоем залюбовались панорамой еще не проснувшегося города.

— Ты когда-нибудь вспоминала о нашей с тобой ночи в «Техасском тустепе»?

— Бывало и такое.

Она бросила взгляд на Вашингтон-сквер.

— Я видел, как ты болтала с этими девицами. Удалось выведать что-нибудь?

Фиона ответила ему хитрой усмешкой.

— Подружкам обычно известно о парнях куда больше, чем это кажется самим парням. Судя по всему, у сеньора Писсаро имеется офис на Дуэйн-стрит. Согласно «легенде», он называется «Исторической ассоциацией». Никто из его парней не любит бывать там, потому что в соседней комнате сидит Юдит, а ее они все боятся. — Улыбка исчезла с ее лица, она посмотрела Алехандро прямо в глаза и нервно добавила: — Судя по словам Чюс, — это одна из девок за тем столом, подружка Хуана, — они разработали какой-то способ, позволяющий им разоблачать внедренных в организацию агентов.

— Какой же именно?

— Она не сказала, а я не стала проявлять чрезмерного любопытства. Но Чюс сказала мне, что офис Юдит нашпигован высококлассным электронным оборудованием всех сортов и что она никого к себе в офис не впускает, даже Писсаро.

— А мне казалось, что Писсаро — ее начальник.

— Таково распоряжение Чи-Чи.

Алехандро обдумал только что полученную информацию, а затем спросил:

— Писсаро и Юдит состоят в любовной связи?

— Согласно рассказам девок, да. Но там, кажется, нет ничего серьезного.

— А что насчет Жасмин?

— Ее имя за столом не упоминалось.

Пытаясь скрыть разочарование, Алехандро продолжил свои расспросы:

— А что они рассказывают о самом Чи-Чи?

— Они все до смерти боятся его. И, судя по тому немногому, что я слышала, его стоит бояться.

— А что насчет этих «восточных» с острова Томаса Кая, которые разговаривали сегодня ночью с Чи-Чи?

— Чюс мимоходом бросила, что один из «денежных мешков» за столиком у Чи-Чи выглядит обоссанным. Она предположила, что это потому, что он ни с кем не… совокупился.

— Один из «денежных мешков»?

Алехандро озадачила такая характеристика.

— Так она выразилась.

— Что-нибудь еще?

Фиона улыбнулась:

— Да нет, ничего особенного.

— Что значит «ничего особенного»? Изволь доложить мне все, любая информация может оказаться важной.

— Ну ладно. Речь шла о том, что Хуан не обрезан и что головка члена у него не раскрывается. И поэтому Чюс чуть ли не тошнит, когда ей приходится заниматься с ним любовью.

Невольно покраснев, он сказал:

— Пошли в комнату.

Он закрыл за собой дверь, выходящую на террасу, и впустил Фиону в спальню. Она села на кровать, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу.

— А почему это задание так важно для тебя? — спросил Алехандро.

— Мой отец страшно злился из-за того, что я родилась не мальчиком, и весь остаток своих дней употребил на то, чтобы выбить из меня девчонку. Я лучше управляюсь с самолетом, чем он, но он внушал всем и каждому, что я не умею водить самолет. Кажется, мне до сих пор хочется доказать себе самой, что он ошибался. — Она посмотрела на него: — Ну а как попал во всю эту историю ты?

Он уже раскрыл рот, собираясь ответить, но язык у него не повернулся рассказать правду. Ему страшно хотелось исповедаться перед ней, но он просто не мог этого сделать. Поэтому он прибег к одной из «легенд» о своем прошлом, какие «скармливал» дамочкам, правда на этот раз несколько скорректировав ее.

Когда он закончил свой рассказ, то обнаружил, что Фиона взирает на него с раздражением и обидой.

— Я не верю ни единому твоему слову. Все, что я только что услышала, — сплошные выдумки.

Прежде чем он успел запротестовать, она поднесла палец к его губам и сказала:

— Да ладно. Ты совершенно не обязан рассказывать мне правду.

И в этот момент раздался звонок ее пейджера. Они оба соскочили с кровати, не зная, что делать. Она посмотрела на прикрепленный к поясу пейджер и, перекатившись через Алехандро по кровати, взяла с ночного столика телефон и начала набирать номер.

Ощущение в тот краткий миг, когда ее тело навалилось на него, Алехандро пришлось по вкусу.

На звонок Фионы ответили прежде, чем закончился первый длинный гудок.

— Где ты? — спросил Писсаро.

— У Алехандро.

— Оденься и жди меня у «Энвиромана».

— Слушаюсь. — Она осторожно положила трубку на рычажки. — Это был Гектор. Он хочет немедленно встретиться со мной. Судя по всему, предстоит очередное десантирование груза. — Присмотревшись к рисунку на простынях, она добавила: — Разумеется, он решил, что мы трахаемся.

— Вот и отлично.


Серое здание на Дуэйн-стрит было похоже на плоскую широкую коробку, из которой почему-то торчала высокая дымовая труба. Был ранний час воскресного утра, улицы и дороги в этой индустриальной по преимуществу части города выглядели пустынно. В большинстве здешних зданий располагались фабрики и склады, принадлежащие главным образом компаниям по производству станков и автомобильных запчастей. Лишь одинокий грузовик, промчавшись по Гудзон-стрит, нарушил всеобщую тишину.

Все одиннадцать этажей серого здания были погружены во тьму. Главный вход, состоящий из центральной, вращающейся, и двух боковых дверей, был заперт. В вестибюле горел слабый свет. Здесь был пропускной пункт, но сейчас нигде не было видно сотрудников охраны. Последние пятнадцать минут Алехандро простоял под козырьком подъезда дома напротив, наблюдая за вестибюлем серого здания.

Прежде чем выйти из дому и отправиться на выступление в «Энвироман» в субботу вечером, Алехандро прошел в спальню и вынул из шкафа сапожную лапу. Осторожно закатал край ковра. Кухонным ножом вскрыл одну половицу. Полез в тайник и извлек оттуда безупречный по совершенству «набор взломщика», изготовленный в технических мастерских гасиенды. Поглядев на хранящиеся там же револьвер и два мини-автомата, он по некотором размышлении решил отправиться на дело безоружным.

Метнувшись сейчас через улицу, Алехандро заглянул в вестибюль и, по-прежнему не увидев там никаких охранников, достал из перекинутой через плечо сумки черную плоскую отмычку, гаечный ключ, плоскую полоску легированной стали и алмаз для резки стекол.

Он вставил гаечный ключ в замочную скважину той двери, что была слева от вращающейся центральной, и повернул его направо, создавая такую же нагрузку на запор замка, какую создал бы и ключ. Вставив в замочную скважину алмаз, начал искусно искать бороздки на запоре, соответствующие бороздкам ключа. Найдя первую, слегка нажал на нее и просунул под нее алмаз, начав искать следующую. Алмаз действовал по тому же принципу, что зубчатая головка ключа, сбивая натянутую пружину и позволяя запору проворачиваться.

Он отыскал таким образом еще три бороздки и приступил к поиску следующей, когда резкий скрежет тормозов, внезапно донесшийся с улицы, заставил его вздрогнуть, одновременно ослабив хватку, в результате чего все бороздки соскользнули в изначальную позицию. Обернувшись, он увидел, как по Дуэйн-стрит несется гоночная машина. Ах ты дьявол! Ему пришлось начать все сначала. И ушло еще четыре минуты, прежде чем ему удалось отпереть замок и попасть внутрь.

В вестибюле пахло спиртным; Алехандро решил, что охранник, должно быть, напился и где-то уснул. Подойдя к плану здания, Алехандро обнаружил, что «Историческая ассоциация» располагается в квартире номер 900. Он помчался к лестнице — лифт производит ненужный шум, так учили его на гасиенде. На площадке девятого этажа он перевел дух, потом с грохотом открыл дверь и уставился в даль пустынного коридора. Уйдя с площадки, двинулся по слабо освещенному подковообразному коридору на поиски квартиры номер 900.

Дверь, ведущая в офис «Исторической ассоциации», на первый взгляд не была оборудована сигнализацией. Алехандро не обнаружил никаких проводков, которые ожидал найти. Присев на корточки, полез в свой «набор взломщика» и извлек оттуда маленькую телекамеру с длинным проводом, увенчанным оптической линзой. Он был в состоянии запустить этот провод под дверь и таким образом воочию увидеть, что же находится по другую ее сторону, но решил не тратить на это времени. Хотя сегодня было воскресенье, надо было исходить из того, что в какой-нибудь из компаний, расположенных в здании, могут работать и сверхурочно. А раз так, то они, скорее всего, разойдутся по домам ближе к утру. Алехандро посмотрел на часы: 3.48. Он достал отмычку, гаечный ключ и алмаз и принялся возиться с замком.

Попав в приемную, он с интересом огляделся по сторонам. Акустические колонки на потолке, ярко-оранжевые, но изрядно потертые ковры, картина, изображающая Христа, и бумажные розы, воткнутые под рамочку. Он решил, что учинил все это безобразие кто-нибудь из людей Гектора. Внимательно осмотрев дверь, судя по всему ведущую в кабинет Писсаро, он не обнаружил никаких сигнальных устройств и поэтому просто повернул ручку и вошел.

В отличие от приемной кабинет Гектора был обставлен со вкусом. Алехандро решил, что здесь интерьером наверняка занимался кто-то другой. Подойдя к большому письменному столу розового дерева, он с изумлением наткнулся на стопки «Спринг-3100» — журнала, издаваемого полицией для внутреннего пользования; было здесь и великое множество других публикаций. Причем, — и Алехандро сразу же обратил внимание на это, — судя по библиотечным штампам, они поступали сюда из нескольких различных библиотек.

Обратил Алехандро внимание и на то, что во многих журналах были закладки на определенных страницах.

Он взял один из номеров и принялся листать его, отыскивая заложенные страницы. На одной из них была фотография красивой женщины в красно-бело-синем гимнастическом трико. Женщина на снимке держала в руке футбольный мяч и улыбался. Подпись под фотографией идентифицировала ее как офицера полиции из 108-го округа; в июле прошлого года она участвовала в составе олимпийской сборной США по гандболу в соревнованиях, проходивших в Барселоне, Испания.

Следующая закладка оказалась на выпускной фотографии, сделанной 3 июля 1992 года. Была здесь и групповая фотография бригады по борьбе с наркотиками из Куинса: парней сфотографировали вокруг стола, на котором лежало девяносто килограммов конфискованного ими кокаина. Каждый из офицеров полиции был назван по фамилии.

Быстро пролистав еще несколько журналов, Алехандро наткнулся на фотографию внедренных агентов Дилео и Леви, устраненных наркодельцами. В приписке от руки, сделанной под снимком, отмечалось, что этих людей подвел к синдикату Йордон Хайес.

Алехандро положил этот номер «Спринг-3100» на прежнее место и принялся листать «Городские анналы». Первый же попавшийся ему номер содержал фамилии всех свежеиспеченных выпускников Полицейской академии. «Гектор знает толк в своем деле», — с невольным восхищением подумал Алехандро.

Заботливо восстановив прежний вид стопки номеров «Городских анналов», Алехандро уселся на рабочее место Писсаро и включил компьютер, на поиск списка программ. Компьютер загудел, и на мониторе появились, в левой верхней части, слова: «Назовите пароль». Алехандро бросил взгляд на часы, потом перевел его в дальний конец кабинета, сосредоточив внимание на двери с кодовым замком. «А вот и гнездышко Юдит», — подумал он. Судя по количеству и качеству замков, именно ради них были проданы все семейные драгоценности.

Он выключил компьютер, поставил кресло Гектора в точности на то же место, где оно стояло раньше, подхватил свой «набор взломщика» и прошел вразвалочку к двери с кодовым замком.

Алехандро полез в рюкзак, достал оттуда черную электронную коробку размером четыре на четыре дюйма с видоискателем в самом верху. От коробки отходил провод с мини-антенной тарелочного типа. Коробка была снабжена переключателем на лицевой стороне и тонким магнитом на тыльной. Алехандро пользовался этим прибором уже много лет, но так и не понял, по какому принципу он работает. Однажды он спросил об этом у Порджеса, но ему ответили, что в смысле данного устройства разбирается лишь парочка сумасшедших из технического отдела.

Он приставил коробку к замку, причем мини-антенна присосалась к замочной скважине. После этого Алехандро нажал на переключатель. Видоискатель залился алым цветом, и по нему с бешеной скоростью принялись мелькать шестизначные числа, в то время как прибор продолжал поиск нужной комбинации методом исключения. Вскоре первая цифра искомого шестизначного числа определилась, тогда как пять остальных продолжили бешеное вращение. А вот определилась и вторая цифра. Затем — третья и четвертая. Через восемь минут в приборе возникла нужная комбинация. Он набрал ее на кодовом замке и открыл дверь.

Помещение без окон, в которое вошел Алехандро, было длинным и узким. Оно оказалось битком набито электронным оборудованием, включая радиоконсоль, к которой был подсоединен компьютер с большим монитором, два факса и машина для уничтожения документов. Повсюду в этом достаточно убогом помещении ощущался едва уловимый аромат духов Юдит. На полке консоли стоял флакон с растворителем и сидела кукла в ярком весеннем платье, в руке у которой был зонтик. Под консолью имелся ряд выдвижных полок. Открыв ящики, Алехандро обнаружил в них коробки карандашей, бумагу для лазерной и факсовой печати, неоткупоренные флаконы растворителя, духи с пульверизатором и нераспечатанную пачку трусиков «неделька». Оглядевшись по сторонам, Алехандро понял, что, какие бы сокровища здесь ни таились, искать их следовало в компьютерной памяти.

Усевшись в кресло Юдит, он включил компьютер и набрал перечень программ. Уже знакомая ему надпись «Назовите пароль» замерцала на экране.

Отведя глаза в сторону от монитора, Алехандро задумался. Какой пароль могла бы избрать Юдит, закрывая свою информацию? Она непременно изобрела бы что-нибудь диковинное, что-нибудь не слишком известное и не способное прийти на ум в первую очередь. Не какой-нибудь легкий орешек типа своего дня рождения или номера полиса социального страхования. Нет, она обязательно придумала бы что-нибудь особенное, что-нибудь, о чем было бы известно лишь весьма немногим. Он подумал о ее золотом медальоне с изображением Клеопатры и решил: да, вот что-то в этом роде. Он медленно набрал имя «Клеопатра». На экране по-прежнему значилось: «Назовите пароль».

«Клеопатра Седьмая».

«Назовите пароль».

Затем он набрал имена служанок Клеопатры, Иры и Чармиан, порознь и вкупе, и каждый раз получал отрицательный ответ. Он вспомнил и набрал год рождения Клеопатры — 69-й до Рождества Христова. «Назовите пароль».

«Ты столько времени провел, изучая жизнь этой дамочки, так что изволь подумать хорошенько», — подстегнул он себя, борясь с нарастающей безнадежностью. Как звали того парня, который втащил ее в шатер Цезаря, завернув в ковер? Аполлодор, вот как его звали. Алехандро набрал это имя. «Назовите пароль». «Думай! Черт тебя возьми, думай!»

Марк Антоний написал Октавиану, что она была ослепительно красивой женщиной, наделенной исключительным любовным даром, вспомнил он. Мужчины, которых она любила? Он набрал имена Цезаря и Марка Антония, порознь и вкупе, и получил отказ во всех случаях.

Кого же еще она любила? Своего отца. Он набрал имя Птолемея Двенадцатого. «Назовите пароль». Наблюдая за тем, как эти два слова вновь и вновь появляются на экране, Алехандро с трудом удержался от того, чтобы заехать по нему кулаком. Но вместо этого он заставил себя думать еще старательней и задался вопросом, не было ли у отца Клеопатры какой-нибудь клички. Вспомнил кличку — Аулет, — набрал ее, получил отказ. Безнадежно покачивая головой, он подумал о том, что Аулет — в переводе с латыни «флейтист», и набрал это слово. На экране монитора сразу же возник полный список программ. Алехандро удовлетворенно вздохнул.

Одна из программ называлась «Доходы корпорации». Он набрал ее. Синдикат владел целой сетью дорогих магазинов-бутиков, ювелирных лавок, ресторанов и конфекционов по всей стране. Каждые несколько предприятий — общим числом от четырех до шести — образовывали дочернюю корпорацию, в свою очередь, как составное звено, входящую в синдикат. Дочерние компании находились в США, а материнские — непременно за рубежом. Деньги из Штатов перечислялись на счета зарубежных материнских корпораций, а уже оттуда — на счета других зарубежных корпораций. Деньги кочевали туда-сюда по свету, пока не оказывались в Монтевидео, Уругвай, или в Милане, Италия, откуда их в последний раз переводили на номерные лицевые счета в Люксембург и в Панаму.

На бумаге все эти переводы и перечисления выглядели вполне нормальной деловой активностью. В числе операций фигурировали также продажа циркония и брускового свинца. Они переправляли цирконий, который на любой взгляд, кроме истинного специалиста, был неотличим от алмазов, и позолоченные бруски свинца, выглядевшие золотыми слитками, и все это находило отражение в документации как операции по импорту-экспорту реальных алмазов и золота, чтобы оправдать вывоз из страны столь крупных денежных сумм.

Согласно содержащейся здесь информации, со стороны синдиката имели место и случаи незаконного вывоза крупных сумм из страны, равно как и отмывание денег через банк в Роадтауне. У Алехандро не было времени просмотреть всю программу; но и увиденного им было достаточно для того, чтобы убедиться: синдикат «Золотая Клеопатра» сумел отмыть тридцать пять миллионов долларов за восьмимесячный период.

Алехандро включил лазерный принтер. Когда работа принтера была завершена, он вынул из машины полученную распечатку и спрятал ее себе в сумку. Тревожно бросив взгляд на часы, он мысленно прикинул, есть ли у него время ознакомиться еще с одним банком данных.

«Не жадничай, не проявляй чрезмерной беспечности», — сказал он себе. Оглядев офис и убедившись, что все находится на своих местах, как было до его появления здесь, Алехандро придвинул кресло Юдит к консоли и вышел, тщательно заперев за собой дверь.


В понедельник утром, выключив дребезжащий будильник, Алехандро, усевшись в постели, взглянул на пол, усеянный компьютерными распечатками. Все воскресенье он провел, не вылезая из своей норы, за изучением похищенных данных.

В пятничной почте пришла реклама, отправленная первым классом в большом бежевом конверте, в которой сообщалось, что Алехандро благодаря своему почтовому номеру оказался в числе претендентов на выигрыш нового «БМВ» 850-й модели или 100 тысяч долларов наличными. Никаких собственных расходов от него не требовалось, но надо было принять участие в конкурсе претендентов. В прорези конверта крупными знаками был проставлен столь «перспективный» номер: Е 3125517 М. Алехандро расшифровал это как вызов на встречу с контролером на явочную квартиру по Пятьдесят пятой улице, дом номер 312, в понедельник, в 17.00.

Алехандро поднялся из постели и принялся собирать с полу распечатки, скатывать их в рулоны, с тем чтобы затем спрятать в тайник под паркетом. Потом он принял душ и тщательно промыл заспанные глаза. Намылившись, он побрился безопасной бритвой перед зеркалом в ванной, оделся и, наскоро выпив кофе, собрался уходить. Выйдя из дому, поймал такси и велел водителю отвезти его на Тридцать шестую улицу. Там находилась взятая в аренду студия.

Рюкзаки уже дожидались его, аккуратно сложенные в стопку на одном из длинных столов. Пересчитав их, он подумал, что ожидается троекратное десантирование груза. Разобравшись, что с рюкзаками все в порядке, Алехандро начал по одному снимать парашюты с гигантской куклы. Когда он окончательно подготовил всю систему доставки, было уже начало третьего. Он как раз прицеплял последний дуплекс к кукле, когда с изрядным шумом открылась дверь грузового лифта, и в студию вошел Писсаро с тремя помощниками, одним из которых оказалась Фиона.

— Готово? — с ходу спросил Писсаро.

— Только что закончил, — ответил Алехандро, мысленно отметив следы усталости в глазах и на лице Фионы. На ней мало-помалу начало сказываться напряжение постоянных полетов в оба конца без подмены и подстраховки. Она устало улыбнулась ему — и тут же принялась помогать остальным обтягивать брезентом куклу, вместе со всеми нацепленными на нее причандалами. Когда все было готово, Писсаро, возглавив шествие, устремился к грузовому лифту.

Фиона метнулась к Алехандро и на бегу поцеловала его в щеку.

— Идем, Фиона, — в нетерпении рявкнул Писсаро.

Алехандро подождал пять минут после их ухода, а потом запер студию и спустился вниз. Когда он вышел из здания, на глаза ему попался черный седан, припаркованный ближе к углу. Заднее окошко машины открылось.

— Привет!

Это была Юдит.

Забравшись на заднее сиденье, Алехандро обратил внимание на то, что Юдит барабанит ногой по ковру; она была явно взвинчена.

— У нас с тобой осталось одно незавершенное дельце, — сказала она, беря его руку в свою.

— Я с нетерпением ждал этого, — улыбнулся в ответ Алехандро, а про себя подумал: ей не терпится обналичить чек.


Фиона сидела на откидной доске в кузове фургона, предаваясь смутным и сладким воспоминаниям о том, как она впервые увидела Алехандро на поле игры в европейский футбол, — но внезапный скрежет тормозов вернул ее к реальности. И когда она, изогнувшись на сиденье, заглянула в крошечное оконце, ее затрясло от страха.

Они остановились у дома в нижней части Мэдисон-авеню, где располагалось агентство «Безграничные исполнители». Писсаро вышел из кабины и открыл перед нею боковую дверцу кузова.

— Пошли проведаем старого друга, — сказал он ей.

Фиона вышла из машины и вошла вместе с Писсаро в неприметное здание. Сердце у нее готово было выскочить из груди, а поджилки тряслись.

Маленький офис «Безграничных исполнителей» находился на четвертом этаже. Писсаро провел Фиону по извилистому коридору, и вот они оказались у дверей с полустершимися золотыми буквами. Войдя без стука, они очутились в небольшой приемной с зеленым дермантиновым диваном и с пенопластовым столиком, на котором стояла большая коричневая лампа из керамики с шарообразной ножкой, под черным абажуром. Из кабинета, соседствующего с приемной, доносились конский топот и звуки ружейной пальбы. Писсаро распахнул дверь.

Лиль Касуэлл, поставив переносной телевизор на край письменного стола, смотрел старый вестерн. При этом он потягивал кофе из пластикового контейнера; судя по запаху, в кофе была добавлена изрядная порция спиртного. Писсаро, принюхавшись, весь скривился.

— Привет, Гектор! Как поживаешь? — сказал Касуэлл и тут же перевел взгляд на Фиону.

Касуэлл был человеком поджарым и стройным, с ввалившимися щеками и с густой сетью морщин вокруг глаз. Судя по всему, он не слишком обрадовался неожиданным визитерам.

Писсаро уселся в единственное свободное кресло, предоставив Фионе оставаться на ногах.

— Припоминаешь Фиону?

— Конечно, — ответил Касуэлл, выдвинув нижний ящик, спрятав туда контейнер с кофе и вновь задвинув ящик. — Ну, девочка, и как эти мужики обращаются с тобой?

— Вполне прилично.

Фиона изо всех сил пыталась не показать, как она нервничает.

Назидательно подняв палец, Касуэлл сказал:

— С этим Гектором надо держаться начеку. Он большой юбочник. Я хочу сказать, только и норовит залезть под юбку.

Глядя не на собеседника, а на сине-желтый рисунок собственного шелкового галстука, Писсаро сказал:

— Кое-кто из твоих друзей удивляется твоему досрочному освобождению.

— Я заслужил досрочное освобождение тем, что отсидел черт знает сколько, — обиженно ответил Касуэлл.

Писсаро перевел взгляд на экран телевизора. Ковбой, взобравшись на коня, погнался за другим ковбоем, а тот, удирая, отстреливался на полном скаку.

— Есть люди, которым кажется, будто ты перешел на другую сторону, лишь бы заслужить досрочное освобождение.

Жила на шее у Касуэлла начала нервно пульсировать.

— Что ты суешь нос не в свое дело, Гектор? Меня отпустили досрочно, потому что им понадобилась моя камера. Ты что, газет не читаешь? Все тюрьмы в этой стране буквально переполнены.

Писсаро смерил его холодным взглядом.

— Да, припоминаю, что-то такое я слышал. — Он перевел взгляд на Фиону. — Она отличный пилот.

Касуэлл перевел дух.

— Я поставляю своим друзьям только первоклассный товар.

— А ты знал, что она ищейка?

Слабая улыбка, расплывшаяся было на лице у Касуэлла, превратилась в маску ужаса.

— Но я проверил ее. Клянусь, я ее проверил!

Он сложил руки так, словно решил помолиться.

— Ах ты, сукин сын! Никакая я не ищейка! — заорала на Писсаро Фиона.

— Я проверил ее, за ней и в самом деле ничего нет, — взмолился Касуэлл, от него сейчас исходил запах животного страха, который ни с чем невозможно спутать.

— Ах ты, ублюдок, я никакая не ищейка! — опять закричала Фиона.

Писсаро достал «смит-и-вессон» 38-го калибра и выстрелил Касуэллу в лицо. Пуля со смещенным центром вошла ему в голову под правым глазом и разнесла череп вдребезги.

Фиону охватил ужас. Она вцепилась Писсаро в плечо, начала трясти его:

— Я не ищейка!

— Я знаю, — хладнокровно произнес Писсаро. — Но не был в этом уверен на все сто процентов, а ему следовало бы. Поэтому он начал представлять для нас опасность. — Ствол пушки уперся в живот Фионе. — Ну, давай выкладывай, какие у тебя имеются проблемы.

Она пристально посмотрела на него.

— Единственная моя проблема — то, что не пришли месячные. Уже на два дня задерживаются.

Он улыбнулся ей одними губами, глаза его оставались холодными.

— Ты мне нравишься.

— Ты мне тоже нравишься. Ты великий гуманист.

Писсаро вынул из кармана шелковый платок и тщательно стер с оружия отпечатки собственных пальцев. Обойдя вокруг стола, он вложил «смит-и-вессон» в руку покойника.

— Ты что, полагаешь, что полицейские купятся на такое самоубийство? Не такие уж они идиоты! — сказала Фиона, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Разумеется, купятся. У них в этом городе столько нераскрытых убийств, что они готовы съесть все что угодно, лишь бы не обзаводиться еще одним гиблым делом.

Когда они уже выходили из здания, Писсаро заметил:

— Даже если ты ищейка, теперь это уже не имеет никакого значения. Ты ведь стала соучастницей в убийстве.

Глава 28

Круглые груди Юдит были мягки на ощупь, соски стояли торчком. Она закинула ногу на бедро Алехандро и покусывала ему плечо, причем довольно болезненно, тогда как его пальцы прокладывали себе дорогу в густых зарослях ее срамных волос.

— Ну что, я оказалась не хуже твоей Фионы? — спросила она, заглядывая ему в глаза.

— Какое может быть сравнение! Ты женщина, а она малолетнее дитя.

Она перехватила его руку своей и направила его палец себе во влагалище. Она застонала от наслаждения и широко раскинула ноги.

Они еще раз потрахались, потом, улегшись на спину, уставились в потолок, каждый — в свою отдельную точку на нем. Переведя взгляд на загорелое, практически бронзовое, тело Юдит и на золотой медальон с изображением Клеопатры у нее на шее, Алехандро спросил:

— А что связывает тебя с Гектором?

— У нас связь, но, по взаимному уговору, она не носит эксклюзивного характера.

Перекатившись на живот и приподнявшись на локтях, она предприняла попытку отвлечь его от нежелательной темы. На ее взгляд, исповедоваться надлежало самому Алехандро.

Твердо выдерживая ее пристальный взгляд, Алехандро пустился по знакомой дороге повествования о своем фиктивном прошлом и настоящем. Завершил он рассказ уже и впрямь подлинной историей о том, как устроился на работу в «Энвироман».

— Ну а что насчет тебя? — произнес он в конце концов.

Она рассказала ему о том, что была единственным ребенком в семье, и о том, как был разочарован ее отец, когда она отказалась войти в фамильный бизнес.

— Но мне хотелось всего добиться самой.

— А как ты познакомилась с Гектором?

— Мы встретились в Боливии много лет назад.

— А с Чи-Чи?

— А с ним здесь, в Нью-Йорке, года три назад, — столь же спокойным голосом солгала она.

— А интересно, как это ему пришло в голову такое название — «Золотая Клеопатра»?

Юдит изогнула бровь, удивленная неожиданным вопросом.

— А я-то думала, тебе об этом известно. Согласно вашему же, племени тараскан, мифу, Клеопатра бежала из Египта и прибыла на остров Икстапа.

— Я еще ребенком слышал это предание, но, конечно, никогда не мог в это поверить.

Она поднялась из постели и принялась собирать разбросанную по всему полу одежду. Прошла в ванную и заперлась там. Услышав, что она пустила душ, Алехандро тоже поднялся, нашел плавки и надел их.

— Ну, и как тебе понравилось заниматься любовью с женщиной, которая старше тебя? — крикнула она ему из ванной.

— Очень понравилось, — откликнулся он, с удивлением отметив про себя, что сказал ей сущую правду.

Когда она, уже одевшись, вышла из ванной, он лежал раскинувшись на постели.

— Мы еще увидимся? — спросил он, поднявшись и заключив ее в объятия.

Она поцеловала его взасос на прощанье.

— Да. Но не в этом смысле. Пересыпчик у нас был разовый, намотай это себе на ус. Я никогда не смешиваю дела с личными радостями.

— Ну а как же насчет Гектора?

— Это — случай особый.

После того как она ушла, он торопливо принял душ, оделся, размышляя при этом о только что закончившемся свидании. И пришел в конце концов к выводу, что по части лживых россказней о самой себе она ему ни в коем случае бы не уступила.


Алехандро вылез из такси на углу Пятьдесят седьмой улицы и Второй авеню. С тех пор как он вышел из дому, он сменил уже третью машину, избавляясь от любого пущенного по его следу «хвоста». Он перешел через авеню, зашел в пиццерию на северо-западном углу улицы, заказал себе пиццу. Стоя у стойки, посматривал вполглаза на улицу, стараясь уловить малейшее изменение всегдашнего ритма. Учащиеся Высшей школы живописи и дизайна толпились на углу. Терпеливо дожидалась прибытия автобуса очередь на остановке. Женщины катили коляски с младенцами; дама, выгуливающая собак, вела их на длинном поводке по улице. Алехандро выбросил остатки пиццы в корзинку для мусора и, выйдя из пиццерии, отправился в южном направлении по Второй авеню. Он шел не спеша и разглядывал товары, выставленные в витринах.

Табличка на двери гласила: «Дж. Мак-Мэхон».

Алехандро открыл дверь своим ключом.

— Хочешь чего-нибудь выпить, — спросил Сивер, хлопотавший у бара.

— Шотландское виски. — Подойдя к окну, Алехандро добавил: — Опасная это затея — встречаться здесь уже после того, как я вступил в игру.

— Надо поговорить, — как бы извинился Сивер, подходя к своему подопечному и вручая ему налитый чуть ли не до самого верха бокал.

Поглядев в окно, Алехандро отметил, что фонтан бездействует. Повернувшись к Сиверу, он передал ему пластиковый пакет для покупок, в котором находились распечатки, сделанные в офисе у Писсаро.

— Кое-что тут по финансовой части. И лучше будет, если этим займутся соответствующие специалисты, — сказал он.

Сивер положил пластиковый пакет на пол, даже не заглянув внутрь.

— Ну и как это выглядит в общем и целом?

— Как крупномасштабная финансовая афера. У них по всей стране сеть лавок, торгующих черт-те чем, а на самом деле всего лишь собирающих деньги у наркодилеров. Они проникли и в банковскую систему путем подключения фиктивных корпораций — и все это заканчивается счетами в подставных зарубежных компаниях. — Алехандро отхлебнул виски. — Ну а что тебе удалось выяснить относительно Юдит и Жасмин?

— Фамилия Юдит — Стерн. Она родилась на Лонг-Айленде 3 июля 1942 года.

— Значит, ей пятьдесят один, — подсчитал Алехандро, невольно удивившись тому, что ей уже столько лет.

— Ее отец создал крупный семейный бизнес на базе унаследованной от отца мелкой лавчонки. Они специализируются на производстве женских купальников и их продаже. Старик сейчас находится в приюте для престарелых в Куинсе; семейным бизнесом заправляют братья Юдит. Судя по всему, она тоже хотела вступить в дело, но строгий папаша сказал: «Ни в коем случае», поэтому она послала все семейство к чертовой матери и занялась собственным делом на свой страх и риск.

Сивер передал Алехандро копию студенческого диплома Юдит с вкладышем об отметках.

Ознакомившись с документами, Алехандро отметил:

— Она не дурочка. И магистр, и бакалавр, и хрен еще знает что.

Сивер продолжил рассказ, сверяясь со своими записями.

— Она познакомилась с Чи-Чи в Икстапе и начала работать на него. Не установлено, занималась ли она вербовкой проституток для него или нет. Но, так или иначе, она угодила за решетку в Мексике за продажу туристам фальшивых карточек на право пользования ЭВМ. Чи-Чи освободил ее, дав кому-то на лапу. — Подавшись вперед и глядя Алехандро прямо в глаза, Сивер добавил: — Я попросил Уэйда Хикса проверить ее паспортные данные. Достоверно установлено, что она была в Мексике в тот день, когда был убит твой отец. Конечно, это отнюдь не доказывает, что стреляла именно она или что она вообще была к этому убийству каким-то образом причастна.

Алехандро поставил бокал на кофейный столик. Он начал проникать в истинную суть событий.

— Они партнеры, Энди. У Чи-Чи есть связи с главными производителями наркотиков в Колумбии, а Юдит ведает «ноу-хау» всего синдиката. Вдвоем они составляют славную парочку.

— А Писсаро?

Алехандро в задумчивости потер щеку.

— Как мне представляется, Писсаро — всего лишь наемный убийца экстра-класса и соответственно на редкость высокооплачиваемый. Юдит живет с ним — и поэтому всегда может контролировать его планы, аппетиты и амбиции. А что тебе удалось выяснить относительно Жасмин?

— Ее полное имя Жасмин Са Ки. — Сивер вновь сверился со своими записями. — Ее отец — один из крупнейших во всем мире дилеров героина. Он действует в «Золотом треугольнике».

Алехандро щелкнул пальцами.

— Вот оно как! Вот откуда доступ к «белому порошку» из Китая. Отец Жасмин обеспечивает поставки этого дерьма, а Чи-Чи и Юдит пакуют его и организуют сбыт.

— Вопрос в том, известно ли Чи-Чи или Юдит о том, кто такая Жасмин на самом деле, — понизив голос, сказал Сивер.

— А как тебе кажется?

— На мой взгляд, они об этом и не догадываются.

Алехандро кивнул:

— Готов согласиться. Я побился бы об заклад, что папочка прислал дочурку в Штаты для того, чтобы она вникла в здешнюю сторону бизнеса, хорошенько изучила ее и подготовила почву для создания здесь китайской инфраструктуры наркобизнеса. Кроме того, я убежден, что она живет с Чи-Чи.

Сивер откинулся в кресле, поднял глаза к потолку и уставился на протянувшуюся по нему из конца в конец едва заметную трещину.

— У нас возникла большая проблема.

— Какая же?

— Шефу надо было представить перед наблюдательным советом и представить полугодовой отчет. Он только намекнул им на размах нашей операции — и у них затряслись поджилки. Когда они узнали о том, какое количество героина мы пропустили в страну… Они потребовали немедленных арестов и конфискации героина… или…

— Или что? — гневно воскликнул Алехандро. — Энди, не для того я насадил на булавку этот синдикат, чтобы увидеть, как мерзавцы начнут изворачиваться в зале суда. Большинство улик, которыми мы располагаем, не имеет никакой ценности для суда — вроде этих финансовых записей. Я не хочу, чтобы эта сучка Клеопатра опять выпуталась!

Сивер поднял руки вверх, успокаивая подопечного:

— Я согласен с тобой. Мне тоже хочется ликвидировать их при задержании, но сейчас нам необходимо отобрать у них наркотики.

Алехандро принялся мерить шагами комнату; его мозг работал сейчас на лихорадочных скоростях.

— А почему бы мне не пробраться на склад и не уничтожить товар? Кстати, они после этого ударятся в самую настоящую панику. Я даже мог бы «забыть» там мешок с четвертаками, тогда наверняка они решат, что на такое дело отважилась одна из колумбийских скотин. И даже царица может допустить серьезную промашку, увидев, что все ее добро пошло прахом.

Вопреки собственной воле, Сивер не мог скрыть того, что эта идея пришлась ему по вкусу.

— Ну и как бы ты сделал это?

— Взорвал пиренолом.

— Это было бы и впрямь неплохо. Но у нас нет пиренола.

— Твой друг из ЦРУ, Уэйд Хикс, даст тебе все, что нам может понадобиться.

На этот счет у Алехандро не было никаких сомнений.

— Далеко не уверен, — возразил Сивер.

Алехандро отвел взгляд от контролера.

— Энди, ты был у моего отца за пять дней до того, как его убили. Ты сам говорил, что просил его проследить за наркодельцами и их активностью в Зихуа и в его окрестностях. Но на кого он должен был работать? На отдел по борьбе с наркотиками нью-йоркской полиции! Исключено! Ты попросил его оказать услугу ведомству Хикса. Вот почему Чилиец, он же мистер Э. Браун, всегда получает от ЦРУ все, что ему нужно. Хикс таким образом пытается искупить свою вину за то, что случилось с моим отцом.

Несколько долгих минут Сивер стоял молча, глядя в окно. Потом, по-прежнему не поворачиваясь лицом к Алехандро, сказал:

— Возможно, ты прав.

Он достал короткую сигару, закурил ее, церемонно выпустил дым. А потом обыденным тоном, словно только что в этой комнате не разорвалась бомба в виде внезапного прозрения Алехандро, спросил:

— Что еще тебе понадобится?

Алехандро долго молчал, уставившись Сиверу в глаза. Потом, пожав плечами, заговорил так, словно диктовал список необходимых покупок:

— Взрыватели для пиренола. Часовые устройства, работающие на фотоэлементах. — Снова помолчал минуту, потом деловито добавил: — На случай возможных осложнений раздобудь мне девятимиллиметровый ручной пулемет «хеклер-и-кох» и четыре-пять лент к нему.

— Почему именно «хеклер-и-кох»?

— Потому что в его комплект входит глушитель. К тому же у него почти нет отдачи, а длина ствола — всего двадцать два дюйма.

— Но пули-то у него осколочные. Тридцать стальных иголок в каждой.

— Это как раз то, что мне нужно. В человеческом теле они оставляют дыры размером с чайное блюдце, но зато они не проходят сквозь стены и не убивают ни в чем не повинных людей.

Сивер внезапно занервничал.

— Не уверен, что шеф пойдет на это. Твоя задача заключается в том, чтобы лгать направо и налево, втираться в доверие, добывать информацию и тому подобное. Никто не ждет от тебя подвигов в духе Рэмбо.

Глаза Алехандро побелели от гнева.

— Скажи Романо, что мне так хочется. А если он устроит тебе взбучку, сообщи ему, что я раздобыл кое-что, о чем он так страстно тоскует.

— Что же именно?

— Я знаю, каким образом разоблачали внедренных агентов.

Глава 29

Кальвин Джонс был старшим сотрудником Управления полиции, ведающего административными и финансовыми вопросами. Долговязый парень с огромными ушами, с глазами навыкате и с раннею сединою в волосах, старший советник Джонс был наркоманом. И на протяжении последних двух с половиной лет — главным осведомителем Писсаро по всем вопросам, связанным с нью-йоркской полицией. И сейчас его вывел из себя внезапный звонок Писсаро в неурочный час.

— Встретимся внизу. Немедленно. — Вот что услышал по телефону Джонс.

Выйдя из Первого полицейского управления, Джонс увидел человека, которому продал душу, — безжалостного убийцу с седой прядью в волосах, — сидящим на одной из деревянных скамей неподалеку от управления. Увидев Джонса, Писсаро поднялся со скамьи и прошествовал под арку здания муниципалитета; Джонс направился следом за ним. Писсаро, перейдя Центральную улицу, вошел в Сити-Холл-парк, пройдя через него, вышел на Бродвей и купил в киоске кусок торта-мороженого. Повернув на север, он дождался, пока его догонит осведомитель, и как ни в чем не бывало спросил:

— Как дела, Кальвин?

— Все в порядке. Мне хотелось поговорить с вами о наших делах.

Писсаро с насмешливым удивлением поднял брови:

— Вот как?

— Мне просто повезло с этой информацией — поэтому должно повезти и с оплатой. Я полагаю, что вы должны заплатить мне вдвое больше обычного.

Писсаро снисходительно улыбнулся, но при этом злобно сощурил глаза.

— Рассчитаемся по-честному, амиго. Вы для нас — просто бесценный источник. — Он холодно улыбнулся Джонсу. — Скажите, большинство персональных документов на полицейского заполняются в тот день, когда он принимает присягу, не так ли?

— Гектор, мы с вами обсуждали эту тему уже много раз.

— И все-таки?

— Да. Заполняется страховой полис каждого новобранца, медицинская карточка с учетом специфики организма, заполняется декларация о доходах и устанавливается круг служебных обязанностей.

— И в Департаменте больше не делают никаких записей?

— Насколько мне известно, никаких.

— А кто присутствует на церемонии присяги?

— Как правило, на нее заглядывает сам мэр. Верхние чины полиции, разумеется, родственники, друзья. Однако всю документацию заполняют заранее, еще до того, как начинают съезжаться гости.

— А до их прибытия кто занимается новобранцами?

Джонс подумал, прежде чем ответить, и принялся отвечать, загибая один палец за другим:

— Представители различных медицинских ведомств, излагающие новобранцам особенности своих программ физического воспитания, из пенсионного отдела — с разъяснением прав н