Book: Ночной путь



Ночной путь

Джанет Дейли

Ночной путь

Часть первая

1

Эти земли раскинулись так широко, что их не окинуть взглядом, не охватить воображением. И только где-то в немыслимой дали их окаймляют, как кружево, массивы столовых гор с плоскими вершинами и крутые холмы. На их склонах темнеют кедры и сосны, а пустынные плато устилают лишь белый шалфей и травы. В сияющем голубом небе тает длинный белый росчерк – след реактивного самолета, пролетевшего над резервацией племени навахо.

Четыре штата граничат с резервацией – Аризона, Нью-Мексико, Юта и Колорадо – и занимают большее пространство, чем Коннектикут, Массачусетс и Нью-Хэмпшир, вместе взятые.

На южной оконечности границы резервации с Аризоной массив карминно-красного песчаника перерезает узкое ущелье. На дне его стоит высокий тополь, вознесшийся вершиной почти до самого края каньона. Его густая листва скрывает вход в пещеру, выдолбленную в отвесном склоне. Пещеру давным-давно покинули люди. А когда-то в ней было святилище. Но выбитые в каменной стене углубления для ног, по которым можно забраться в заброшенное святилище, остались до сих пор.

Из пещеры открывается вид на весь каньон, в котором стоит лишь единственное жилище – хоган, шестистенное бревенчатое строение с одной комнатой и с дверью, выходящей на священный восток. Около него виднеется грубо сколоченный навес – «рамада», в тени которого можно укрыться от палящего солнца. Поодаль, в сбитом из жердей коррале стреноженная лошадь уныло отгоняла хвостом назойливых мух. В тени прикорнул тощий пес с выступающими ребрами.

Из хогана выбежал вприпрыжку мальчик лет девяти. На нем – голубые холщовые штаны и ничем не подпоясанная пестрая рубашка, на ногах – мокасины, на голове – желтая повязка, схватывающая непокорную гриву черных, как вороново крыло, блестящих волос. Кожа мальчика была медно-коричневой, но глаза – такими же голубыми, как и небо над его головой.

Молодая женщина, сажавшая кукурузу, выпрямилась и посмотрела на ребенка. На губах ее заиграла горделивая улыбка. Темные глаза излучали любовь. Прямые черные волосы женщины были стянуты низко на затылке белой тесемкой, и это лишь подчеркивало высокие скулы женщины и резкую линию подбородка. Свободная рубашка из зеленого вельвета схвачена в талии серебряным пояском, украшенным раковинами. Длинная юбка из набивного ситца поднималась волной от множества нижних юбок и ниспадала на высокие, по самую щиколотку, мокасины с блестящими узорами из раковин. Высокая грудь и узкие бедра придавали стройной фигуре женщины совсем девичий вид.

Мальчик подбежал к матери и, едва переводя дух, заговорил с ней на языке навахо, но женщина перебила его:

– Нет, – поправила она Того-Кто-Должен-Идти-Двумя-Путями – таково было имя мальчика по-индейски. – Скажи это по-английски. Отец хочет, чтобы ты хорошо говорил на языке белых, потому что ведь это и твой язык.

Мальчик выслушал замечание матери с невозмутимым спокойствием.

– Я принес дрова в дом за одну ходку, – тщательно подбирая слова, повторил он по-английски то, что сказал раньше. – А отец сегодня приедет?

Женщина отвела глаза с поднятого к ней лица сына и оглядела степь, уходящую на юг. Здесь не было ни одной дороги, и лишь кое-где на земле виднелись следы автомобиля. Аризонский ветер быстро заметает все следы в этих пустынных местaх. Ближайший отсюда город Флагстаф, штат Аризона, находился примерно в семидесяти милях к востоку. Городок Галлап, штат Нью-Мексико, лежал в ста двадцати милях на западе. На север протянулись только земли навахо, лишь кое-где пересеченные шоссе, а главным образом – тропами, которые вряд ли можно назвать дорогами. Ранчо, принадлежавшее мужу женщины, находилось на юге.

– Возможно, приедет, – ответила она на вопрос сына.

Женщина тоже на это надеялась. Вздохнув, она взглянула на палку для посадки кукурузы, которую держала в руке, – напоминание о незаконченной работе.

– Теперь, когда ты запас топливо для очага, помоги мне сажать кукурузу, – сказала она и протянула сыну мешочек с зернами.

Мальчик склонился над лункой, чтобы опустить в нее кукурузные зерна, и вдруг спросил мать:

– Мы бедные?

– Нет, мы не бедные. Ты же знаешь, у нас в доме всегда много еды и теплой одежды. Твой отец обеспечивает нас всем, в чем мы нуждаемся, и даже большим. Он – «рико».

Мэри Белый Шалфей знала, что муж ее богат, ведь только очень богатый мужчина может позволить себе содержать два дома и две семьи. Белые учителя из школы, которая работала в резервации, говорили своим ученикам, что мужчина должен иметь только одну жену. А Смеющиеся Глаза, ее муж, рассказал ей, что белые мужчины тоже часто заводят себе нескольких женщин. И она вместе с мужем часто смеялась над глупыми обычаями белых, которые проповедуют одно, а делают совсем другое.

У ее мужа по имени Смеющиеся Глаза уже была первая жена. Муж объяснил ей, что его первой жене не понравится, если все они будут жить вместе в одном доме. Она ведь была воспитана в других обычаях. Белый Шалфей хорошо помнила, что произошло с ее подругой, вышедшей замуж за человека, у которого уже была одна жена. Подруга постоянно ссорилась с первой женой, потому что та была большой лентяйкой. Наконец муж подруги, чтобы прекратить свары и сохранить семейный мир, построил второй хоган в миле от первого и таким образом разделил двух своих жен.

– У нас много овец? – прервал воспоминания матери мальчик.

Состояние навахо измеряется главным образом количеством овец, которыми он владеет.

У навахо, за исключением тех, кто живут за пределами резервации, нет единоличного владения землей. Права на нее скорее можно назвать «наследственным землепользованием», которое распространяется на всю семью в целом. Мужчина, возглавляющий семью, управляет семейными землями, но не может ни отнять их у своей семьи, ни даже отрезать от нее хоть клочок. Главным образом он распоряжается землей как бы по доверенности подлинных «владельцев» – своей жены и детей. Каждый член семьи наследует права на пастбище в строго определенной местности. Площадь пастбища зависит от количества голов скота, которым владеет член семьи. Хоган, в котором жила Белый Шалфей, был построен на земле, которая «принадлежала» семье ее матери. Менее чем в двух милях от него стоял хоган ее дяди, которого звали Кривая Нога.

– У твоего отца много, много коров, – сказала Белый Шалфей.

Это звучало более впечатляюще, чем много овец, потому что крупный скот требует для прокорма большие пастбища, чем бараны и овцы.

– И на него работает очень много людей – таких, как этот человек, Ролинз, который приезжает сюда вместе с ним, – закончила она.

– Нам надо завести овец, – решительно проговорил мальчик. – Я уже достаточно взрослый, чтобы приглядывать за ними. Кривая Нога позволяет мне пасти своих овец, когда мы бываем у него в гостях.

– А как же ты будешь следить за овцами, когда ты в школе? – возразила мать.

Ясные голубые глаза, только что сверкавшие веселыми искорками, помрачнели, и в них вспыхнул мятежный огонь.

– Мне не надо ходить в школу. Ты сама можешь меня учить. И отец может научить меня всему, что мне необходимо знать.

Мэри показалось странным, что это говорит ее собственный сын. Он всегда с такой охотой и нетерпением стремился в школу, быстро схватывал любую науку, его интересовало буквально все на свете. Он был любопытен как койот. Белый Шалфей оставила работу и внимательно посмотрела на сына.

– Почему ты не хочешь ходить в школу?

Он не спешил ответить.

– Потому что они говорят, что я не отношусь к Людям.

«Люди» – так называют себя навахо. А название «навахо» произошло от имени, которое дали им индейцы из племени пуэбло, – «Апачи из наваху», что означает «враги с плодородных полей».

– Кто это говорит?

– Все, – он пожал плечами, не желая называть имена. – Это оттого, что волосы у меня не прямые, как у них, а глаза – голубые, а не темные.

Мэри Белый Шалфей молчала, не зная, что сказать сыну, но тут услышала отдаленный рокот, не похожий на привычные звуки. Она обернулась и увидела далекое пыльное облако, которое двигалось по направлению к их жилищу. Большие ее глаза засветились от радости, когда она различила знакомый пикап.

– Он едет, – сказала она.

Мальчик быстро сунул в руки матери мешочек с зерном. Мрачное выражение на его лице мгновенно сменилось радостью. Со скоростью антилопы он помчался к хогану, чтобы добежать до дома прежде, чем туда подъедет грузовик.

Все! Раз муж здесь, то на сегодня больше никаких посевов. Белый Шалфей с котомкой семян и палкой для посадок поспешила за сыном. Хотя она не бежала, но шаги молодой женщины были не менее быстрыми, чем у мальчика. Ее нижние юбки шуршали при каждом движении.

Когда пикап остановился, мальчик стоял уже возле хогана, готовый броситься в объятия высокому человеку, который вышел из кабины. Мужчина, подхватив сына, подбросил его высоко в воздух. Ритуал их встречи всегда был одним и тем же. Мальчик смеялся от восторга, взлетев над головой мужчины, и радостно прижимался к широкой отцовской груди, когда его ловили мужские руки.

– Как это может сын так вырасти всего за два дня? – мужчина шутливо потер макушку мальчика, взлохматив черные волосы, выбивавшиеся из-под желтой головной повязки.

– Я, как кукуруза, все время расту. Я знал, что ты сегодня приедешь.

Сейчас, когда его голова оказалась на одном уровне с головой мужчины, мальчику нетрудно было понять, почему мать зовет отца Смеющимися Глазами. Тысячи крошечных морщинок разбегались от уголков его светло-голубых глаз: казалось, что отец всегда смеется. Загорелая смуглая кожа чуточку светлее, чем у сына, – у мальчика она совсем бронзовая. А там, где солнце не коснулось кожи Смеющихся Глаз, она белая.

– Я привез тебе кое-что.

Фолкнер вынул из кармана своей рубахи пачку жевательной резинки, любимого лакомства мальчика, отдал ее в тянущиеся к нему нетерпеливые руки и поставил сына на землю.

Пачка была тут же разорвана, первая пластинка резинки развернута и отправлена в рот. Не успел еще мальчик разжевать до мягкости первую пластинку, как принялся разворачивать упаковку со второй. Затем принялся за третью. Так мгновенно была пущена в ход вся пачка, и мальчик, набив рот, принялся с упоением жевать любимое лакомство.

– Удовольствие длится гораздо больше, если жуешь их по одной за раз, – снисходительно произнес отец, но Тот-Кто-Должен-Идти-Двумя-Путями ничего не ответил. Он не мог вымолвить ни слова, потому что рот его был набит.

Белый Шалфей, глядя на встречу отца и сына, замедлила шаг, чтобы дать им хоть несколько мгновений побыть наедине друг с другом. Она с гордостью окидывала взглядом мужа – его высокую широкоплечую фигуру в белой рубахе и коричневых вельветовых брюках. Рыжий широкополый «стетсон» с высокой тульей прикрывал его каштановые волосы.

Он и сейчас выглядел точно так же, как и тогда, когда она в первый раз увидела его. Это было в ночь церемонии Путь Врагов, когда исполняется Танец девушек, единственная часть обряда, на которую Люди допускают чужаков, – те могут не только присутствовать, но и принимать в ней участие. Белые зовут ее Танцем скво, и только очень немногие из них знают, что на самом деле означает этот танец. Девушки, созревшие для замужества, танцуют и выбирают себе партнеров из присутствующих мужчин. В тот раз Белый Шалфей первый раз принимала участие в танце. На ней тогда было самое лучшее ее тяжелое ожерелье из серебра и бирюзы, которое перешло к ней от матери.

В какой-то момент она заметила его. Он сидел со скрещенными ногами, и Белый Шалфей поняла, что он наблюдает за ней, не обращая внимания на других девушек. И тогда она решилась пригласить его стать ее партнером, и он принял приглашение. Она не помнит, сколько раз они обошли в танце вокруг столба со скальпом прежде, чем окружающие стали замечать, что они слишком долго танцуют вместе. Белый Шалфей начала беспокоиться: возможно, он не знает, что должен заплатить ей прежде, чем прекратит танцевать с ней. Обычно над всяким невежеством чужаков принимались потешаться, но Белый Шалфей не хотела, чтобы Люди смеялись над этим человеком с улыбающимися глазами. И поэтому она шепотом подсказала ему на своем хорошем школьном английском, что он должен сделать.

– Но я не хочу прекращать танцевать с тобой, – ответил он.

Когда она посмотрела ему в глаза, то увидела, что он желает ее. И Белый Шалфей тоже ощутила смутный порыв желания, хотя и не была еще зажжена солнечным лучом, то есть оставалась девственницей. Наконец он заплатил ей в десять раз больше, чем платили все другие, а сам вернулся в круг мужчин. Теперь она могла выбрать другого партнера.

Но он узнал, как назывался ее клан и место, где жили ее родители. Несколько раз он приезжал к ним с подарками для нее и ее близких. Фолкнер был одним из немногих белых, которого Люди уважали. Белый Шалфей узнала, что он – хозяин большого ранчо и часто нанимал ее соплеменников на временные работы. Месяц спустя после их первой встречи он приехал к ее дяде, чтобы взять ее в жены. Их свадьбу устроили по обычаю Людей.

В первую брачную ночь Белый Шалфей обнаружила, что у ее мужа странная привычка спать голым. Люди ее племени всегда спали в той же самой одежде, которую носили днем, хотя Белый Шалфей помнила, как белые учителя объясняли, что белые люди, ложась в постель, надевают для сна особое платье. Но Смеющиеся Глаза не надевал ничего и настаивал на том, чтобы и она делала то же самое. Постепенно и Мэри привыкла к этой его необычной причуде.

Но все это было в прошлом.

Теперь он был здесь и улыбался ей. Белый Шалфей нетерпеливо пошла навстречу мужу, и он крепко обнял ее. Прижав к себе молодую женщину, Фолкнер наклонился и прижался щекой к ее щеке.

– Я скучал по тебе, – хрипловатость голоса, прошептавшего эти слова ей на ухо, напомнила женщине шум ветра, раскачивающего вершины кедров. – Мне кажется, что я живу только тогда, когда я рядом с тобой.

Она ощущала голод в его руках, скользнувших по ее телу, и понимала, что он чувствует: муж не мог дождаться ночной поры и ему кажется, что время тянется медленнее, чем хотелось. Сделав над собой усилие, он поднял голову, оторвавшись наконец от ее щеки, и нежно провел ладонью по лицу жены.

– Я беспокоился о тебе. У тебя все было хорошо?

– Да, – ответила женщина и посмотрела на мальчика. – Он мне все время помогает.

– Рад это слышать, – мужчина слегка ослабил объятия, посмотрев на сына. – Потому что я привез ему кое-что еще. Посмотри-ка, парень, что там лежит в задней части кузова.

Мальчик опрометью бросился к опущенному заднему борту грузовика. Его синие глаза округлились от изумления:

– Седло! Ух, здорово!

Взобравшись в кузов, он взял в руки и поднял вверх красивое, обитое тисненой кожей седло, чтобы показать его матери. Держать на весу большое седло было очень неудобно, но мальчик не подавал виду, что ему тяжело.

Подарок непременно требовалось опробовать, не откладывая. Это означало, что надо поймать лошадь, бегающую в коррале, и приладить на нее новое седло. После того, как поводья были укорочены, Тот-Кто-Должен-Идти-Двумя-Путями вскочил на лошадь. Он проскакал по большому кругу перед хоганом, демонстрируя свое умение перед родителями.

– Хотел бы я, чтобы Чэд ездил верхом так же хорошо, – пробормотал Фолкнер и тут же пожалел о том, что упомянул о своем старшем сыне.

– Наш ездил верхом еще с той поры, когда был ростом не выше стебелька юкки.

Белый Шалфей, говоря о Том-Кто-Должен-Идти-Двумя-Путями, избегала называть сына по имени, поскольку слишком частое употребление имени изнашивает его. Поэтому у всех Людей было по нескольку имен. Их сын, кроме своего тайного имени, имел еще прозвище Голубоглазый, а также имя, которое ему дали в школе, – Джимми Белый Шалфей.

– Сегодня он сказал мне, что нам надо завести овец, чтобы он мог следить за ними, – сказала Белый Шалфей. – Он не хочет ходить в школу, потому что ребята говорят, что он не относится к Людям.

– Он не индеец, – с чувством произнес ее муж, но тут же умерил резкость и объяснил более спокойно: – Знаю, что дети от смешанных браков часто считают, что они принадлежат к Людям, но я не хочу, чтобы наш сын отрицал, что он наполовину белый. Он должен закончить школу. Он будет продолжать учебу в колледже. Он получит самое лучшее образование, какое я только смогу ему дать. Мы уже говорили с тобой об этом, и я не собираюсь менять свои планы.

– Ты должен поговорить с ним, – сказала Белый Шалфей. – Ему не нравится быть не таким, как все остальные.

– И тем не менее он другой… и это только начало, – мрачно объявил Фолкнер. Затем он взглянул на жену и улыбнулся.

Но эта улыбка только еще больше встревожила женщину. Белый Шалфей увидела, насколько она неискренна, и тяжелое предчувствие охватило ее.

– Я поговорю с ним, – пообещал мужчина.

Он помахал мальчику рукой, чтобы тот подошел к нему. Тот-Кто-Должен-Идти-Двумя-Путями неохотно направил гнедую лошадь, к ограде корраля, где ждал его отец. Белый Шалфей наблюдала, как Смеющиеся Глаза схватил уздечку и придержал лошадь, чтобы сын мог спрыгнуть на землю. Затем она повернулась и вошла в хоган, чтобы начать готовить обед.



Фолкнер повел лошадь в корраль.

– Что это я слышал насчет того, что ты хочешь оставить школу? – спросил он с кажущейся небрежностью, пока мальчик, поднявшись на цыпочки, распускал подпругу.

– Они говорят, что мы бедные, потому что у нас нет овец. Но мы не бедные, и потому должны завести овец, чтобы они все заткнулись. Когда ты купишь овец, я буду присматривать за ними. Я уже достаточно взрослый, – он ни разу не взглянул на отца, избегая его испытующего взгляда.

– И это единственная причина, по которой ты не хочешь ходить в школу?

Вопрос был встречен молчанием.

– Ребята насмехаются над тобой в школе, потому что ты не такой, как они? – спросил мужчина, так и не дождавшись ответа.

– Я не другой. Я такой же, как они.

– Знаешь, сынок, они правы. Ты – другой. И не надо тебе убеждать всех, что ты индеец. Ты ни индеец, ни белый. И в то же время в тебе течет кровь индейцев и кровь белых. Нет ничего плохого в том, чтобы быть не таким, как все…

Мальчик по-прежнему не смотрел на отца.

– Будь тем, кто ты есть, – твердо продолжал мужчина. – Всю твою жизнь индейцы будут ждать от тебя, что ты проявишь себя большим индейцем, чем они сами, а белые – что ты будешь более белым, чем сами белые.

Голубые глаза ребенка хмуро и встревоженно глядели на отца.

– Как же мне быть двумя разными людьми?

– Узнавай все, что можешь, о Людях и узнавай все, что можешь, о белых. Бери от каждой стороны все самое лучшее и самое мудрое, что у них есть, и усваивай это. Ты понял?

Мальчик помолчал в нерешительности, а затем спросил:

– А как я узнаю, что самое мудрое?

– Вот это ты сам должен решать, – грустно улыбнулся Фолкнер. – Я тебе в этом помочь не могу, и мать помочь не может. В этом тебе придется быть одному. – Он, пожалуй, только сейчас по-настоящему начал понимать, как трудно придется сыну, когда тот из мальчика превратится в мужчину. Он посмотрел в сияющее небо над их головами и увидел одинокого сокола, парившего в воздушных струях. – Ты должен стать таким, как этот сокол… одиноким… не рассчитывающим ни на кого, кроме самого себя. И летающим высоко надо всем.

Запрокинув голову, мальчик неотрывно смотрел на сокола, на его крылья, без малейшего усилия распростертые в полете. На небе не было ни облачка, и сокол торжествующе парил в бездонном пространстве.

– С этого дня я становлюсь другим, – объявил мальчик серьезно. – Теперь меня будут звать Джим Белый Сокол. – Он повернулся к отцу. – Тебе нравится это имя?

В светло-голубых глазах мужчины засветилась гордость.

– Да, мне оно нравится, – ответил он.

2

Этим летом в животе его матери зародилась новая жизнь. А Сокол, начавший после разговора с отцом размышлять о самом себе, обнаружил, что на свете существует многое, о чем следует подумать, и всматривался в окружающее новыми глазами – острыми и зоркими, как у птицы, именем которой он назвался. Когда осенью пришла пора идти в школу при резервации, он внимательно слушал белых учителей, не сопротивляясь более тому в их словах, что противоречило верованиям Людей. Школьные товарищи продолжали по-прежнему подшучивать над его голубыми глазами и вьющимися волосами, но теперь он не обращал на это никакого внимания. Он оставил все попытки выпрямить волосы и перестал носить головную повязку, удерживающую прежде его непокорную черную гриву. Сокол знал, что он – другой, не такой, как его сверстники из резервации, а поскольку он – другой, он собирался стать самым лучшим.

Еще до того, как наступила весна, у него родилась сестра. Сокол с интересом заметил, что и она – другая, хотя и на иной лад. У малышки были большие карие глаза, как у матери, но волосы не черные и блестящие, как вороново крыло, а каштановые, как кедровая кора. Оттого ее и назвали Девочка-кедр.

Сокол начал звать сестренку Та-Которая-Плачет-От-Всего-На-Свете. Она плакала, когда была голодна, когда ей хотелось спать, когда слышала громкий шум, когда мать брала ее на руки и когда клала ее в колыбель. Ничто и никто не мог успокоить ее, за исключением Смеющихся Глаз. Вначале Сокол испытывал приступы ревности и обиды, глядя, как родители хлопочут вокруг девочки. Его дела отошли на второй план, вся забота и ласка отдавалась теперь новорожденной. Теперь он был одинок, как сокол, выброшенный из гнезда и оставленный без присмотра. Но он мог сам о себе позаботиться. Разве он уже не взрослый? Разве он не стал носить набедренную повязку? Разве он не прошел обряд посвящения в племя? И Сокол начал жалеть сестру, потому что малышка во всем зависела от других.

Малышка отнимала у матери почти все время, и Соколу пришлось взять на себя больше ответственности, чем прежде. Отец по-прежнему приезжал два или три раза в неделю, привозя еду и подарки, и оставался у них на несколько часов или на часть ночи, но всегда уезжал до рассвета. И поэтому на плечи Сокола легли заботы, которые достались бы отцу, если бы тот жил с ними все время.

Так, когда заболел дядя его матери и было сказано, что для того, чтобы его излечить, необходимо провести Путь горной вершины, то все родственники должны были сложиться, чтобы оплатить лечение. Все другие люди клана договорились пригнать овец и устроить угощение для нескольких сотен – а возможно, и не менее тысячи – гостей, которые соберутся, чтобы стать свидетелями церемонии. Сокол взял на себя обязанность обеспечить топливо для очагов – это будет вклад его матери в общий котел, хотя она сама каждый день бывала в доме дяди, чтобы помогать его семье в приготовлениях.

Уроки в школе в тот день закончились рано. Это было очень кстати – Сокол беспокоился о том, сколько дров он успеет нарубить до темноты. Мелкий снежок, сеющий с неба, ему не помеха. Но снег усиливался. Из серых облаков, затянувших небо, сыпалась теперь густая колючая крупа.

«Значит, белые учителя верно предсказали снежную бурю», – подумал Сокол.

К тому времени, когда мальчик добрался до хогана, поднялся яростный ветер, закруживший в воздухе белые хлопья. В снежном месиве было трудно что-либо разглядеть, но Соколу не пришлось входить в дом, чтобы понять, что в доме никого нет. Над отверстием в крыше не вился дымок, значит, в очаге не пылает огонь. Сокол с трудом продирался сквозь пургу, уверенный, что мать и маленькая сестренка из-за снежной бури остались у дяди.

Когда Сокол проходил мимо корраля, он услышал лошадиное ржание. Мальчик, недоумевая, замер на месте: в коррале стояла гнедая в сбруе и хомуте. Сокол огляделся, но повозки во дворе не увидел.

Мальчик стал всматриваться в направлении дома дяди матери, но в снежном вихре он ничего не мог различить. И Сокол решился. Он не стал терять времени на то, чтобы снять сбрую и оседлать лошадь. Вскочив на спину гнедой, он подобрал поводья и связал так, чтобы были покороче.

Но лошадь не желала двигаться с места в бурю. Соколу пришлось бить ее ногами и хлестать вожжами, чтобы заставить покинуть безопасный корраль. Он направил ее в сторону хогана Кривой Ноги.

Ледяной ветер бил мальчику в лицо. Лошадь брела по снегу, который начал собираться в сугробы. Почти доехав до хижины дяди, Сокол увидел у русла пересохшего ручья занесенную снегом повозку со сломанной осью. Прикинув, что он никак не мог разминуться с матерью и сестренкой, Сокол двинулся дальше – к хогану Кривой Ноги.

Но, к изумлению мальчика, в хогане дяди матери не было. Сокол задержался в хогане только для того, чтобы согреть продрогшее до костей тело. Родные пытались уговорить его остаться до тех пор, пока не утихнет снежная буря.

Но мальчик и слышать ничего не хотел. Единственное, что могли сделать родные, – это дать ему теплое одеяло. Сокол завернулся в него и снова отправился на поиски.

Тревога и страх гнали его вперед, но все попытки Сокола продвигаться быстрее были обречены: лошадь увязала в снегу, спотыкалась и, наконец, ноги ее словно подломились, она рухнула в глубокий пушистый снег. Сокол спрыгнул с лошади и тут же провалился в сугроб.

Занемевшими, непослушными пальцами он привязал вожжи к сбруе и освободил гнедую. На ее ворсистой попоне налипли снег и лед. Так лошадь, может быть, спасется от холода и сумеет добраться до родного корраля.

А как ему самому спастись от стужи и пронизывающего ветра? Впереди, почти занесенная снегом, громоздилась груда валунов. И мальчик решил переждать здесь непогоду. Он свернулся за камнями калачиком. Одеяло он накинул на себя, как палатку. Сокол не думал о том, что может случиться с ним, если погода не изменится. Как и все индейцы, он безропотно принимал любые обстоятельства, в которых оказывался. Мальчик словно оцепенел – один в этой круговерти снега и ветра, в которой не существовало ничего, кроме слабой искры тепла, горящего внутри него и называемого жизнью.

Текло время, которого Сокол не замечал, он сидел неподвижно, прикрыв глаза. Снег запорошил укрывшее мальчика одеяло, под которым еще теплилась жизнь Сокола и билось его маленькое мужественное сердце.

В какую-то минуту Сокол сбросил как уже ненужную одежду свое оцепенение – он услышал, что ветер стих и снег уже не падает. С трудом расправляя занемевшие руки и ноги, Сокол стряхнул с «палатки» тяжелый слой снега, набросил одеяло себе на плечи и оглянулся. Все пространство вокруг сияло ослепительной белизной. В первые секунды Сокол не мог определить, где он находится, – снег сделал пейзаж неузнаваемым. Но уже через несколько мгновений он, безошибочно выбрав направление, медленно двинулся в сторону дома. Не успел он пройти и нескольких шагов, как увидел впереди темное пятно на снегу и небольшой запорошенный холмик. Мальчик ринулся вперед, бороздя глубокий снег и спотыкаясь на бегу. Но, не добежав нескольких шагов, он остановился. Снежный холмик имел очертания человеческой фигуры. Рядом с ним – небольшой белый бугорок. Сокол долго смотрел на страшные холмики, зaтем, переборов ужас, начал разгребать снег. Вначале он откопал засыпанную доску для младенцев, на которой мать носила сестренку. На заледенелом лице малышки льдинками застыли слезы.

Сокол закрыл лицо руками, отступил на шаг и, утопая в снегу, продолжал пятиться. Потом, не открывая глаз, повернулся спиной к страшной находке и бросился прочь. Он падал, поднимался обессиленный и двигался дальше от этого места. И вдруг в этом леденящем безмолвии Сокол услышал звуки: конское ржание, поскрипывание седла.

Сокол замер и поднял голову. И тут он увидел всадника. Вслед за всадником бежала в поводу вторая лошадь – гнедая. Сбруя с нее так и не была снята.

Отец кричал что-то сыну, мальчик помахал ему рукой и кинулся навстречу. Фолкнер спрыгнул на снег и сжал сына в объятиях.

– Я нашел лошадь… Где твоя мать? Где малышка? – огромные руки в перчатках впились через плотное одеяло в плечи сына.

– Они ушли.

Это было сказано ровным голосам, безо всякого чувства.

– Ушли? Что ты хочешь этим сказать – ушли? – голос мужчины дрогнул.

– Они ушли… по дороге, которая ведет только в одну сторону, – Сокол твердо смотрел в глаза отцу, стараясь не показать своей боли.

– Нет! Проклятье! Я не позволю им умереть! – в отчаянной ярости закричал мужчина. – Ты нашел их? Покажи мне, где они.

– Нет! – мальчик в страхе отшатнулся назад, пытаясь освободиться от мощной руки, которая сжимала его плечо.

– Ты должен отвести меня к ним! Ты слышишь? – слова отца сопровождались встряской, от которой голова мальчика запрокинулась назад.

И не давая сыну вырваться, мужчина развернул Сокола и потащил его за собой. Фолкнер не шел, а почти бежал по следам, которые оставил Сокол, в безумном нетерпении рыская взглядом по расстилавшемуся перед ними покрытому снегом пространству. Бежать им пришлось недолго. Ужас охватил мальчика, когда он увидел, что Смеющиеся Глаза непослушными руками сбрасывает снег с мертвых тел. А в уши ему неслись жуткие звуки – рычание обезумевшего мужчины…

– Нет! – в ужасе закричал Сокол, когда увидел, что Смеющиеся Глаза поднимает тело матери на руки.

На лбу ee застыли ледяные кристаллики крови. Сокол быстро отвернулся, избегая смотреть на ее мертвенно-белое лицо. Он испугался, когда отец начал растирать окоченевшие руки мертвой женщины. Жалким голосом Смеющиеся Глаза уговаривал жену сказать хоть слово, но, когда он прижал рот к ее посиневшим губам и задышал часто и жарко, пытаясь вдохнуть жизнь в холодное тело, страх за отца пересилил собственный ужас Сокола.

– Нет! – он подбежал к стоявшему на коленях отцу и что было силы потянул его за руку. – Пойдем! Оставь их! Нельзя на них смотреть! – он почти рыдал. – Если посмотришь на мертвых, то может случиться что-то ужасное! Их духи завладеют тобой! Уходи скорее!

Отец медленно повернул голову и посмотрел на сына. И Сокола сковал ледяной ужас. Искаженное лицо отца напоминало страшную маску.

– Убирайся прочь! – голос, вырвавшийся изо рта отца, казалось, принадлежал другому, незнакомому человеку.

При виде надвигавшегося на него страшного лица Сокол оцепенел. Удар отца опрокинул его навзничь. Сокол потерял сознание прежде, чем рухнул на снег.

Он уже не чувствовал, как сильные руки отца бережно подняли его и как дрожащие пальцы коснулись ярко-красной ссадины на его лице, не слышал голоса, умолявшего о прощении. Сокол плавал в черной пустоте, в которую ничто не проникает.

Сокол пришел в сознание в хогане. В очаге пылал огонь, но в хижине никого не было. Лицо мальчика жгло от боли. Сокол приподнялся на локте, и в это время дверь открылась. Мальчик съежился при виде громадной фигуры отца. Он не боялся его, он боялся духов, которые им завладели. Когда Смеющиеся Глаза подошел ближе, Сокол увидел, что глаза отца словно потухли, и он старался не смотреть на сына.

– Ты голоден? – отец стоял перед очагом и грел руки, повернувшись к Соколу спиной. – Твоя двоюродная сестра сварила похлебки.

Говорил отец хрипло и отрывисто.

– Я не хотел сделать тебе больно, парень, – его голос переполняла горечь от жалости и раскаяния.

– Тебе не следовало смотреть на них, отец. Может быть очень плохо, – повторил Сокол. – Если не будет сделано все, как следует, их духи начнут приходить к нам.

– Я не верю в духов. Ничего подобного на свете нет, – с яростной убежденностью проговорил отец. – Как ты можешь верить в то, что твоя мать способна прийти, чтобы причинить тебе какой-нибудь вред? Ты же знаешь, как она тебя любила.

– Дух – это плохая часть человека. – Сокол проглотил еще одну ложку супа. – Он есть у каждого.

Глаза мальчика были опущены вниз, и он видел, как руки отца сжались в кулаки: признак гнева и попытки овладеть собой.

– Во что ты… во что верят Люди? Что, считают они, происходит с человеком, когда он умирает? – отрывисто спросил отец.

– Мертвые уходят в местность, которая находится ужасно далеко на севере. – Соколу был неприятен этот разговор. Говорить об умерших означало приглашать духов вернуться. – Добравшись до этого места, мертвый человек скитается четыре дня, и ему служит проводником кто-либо из его родных, умерший раньше него. Там, у подножия высокого утеса, есть вход, который ведет вниз, под землю. Но прежде, чем умерший спустится туда, те, кто охраняют вход, проверяют его, чтобы убедиться, что он мертв.

Отец плотно прикрыл глаза и сокрушенно покачал головой. Подбородок его дрожал. Когда Сокол закончил свое объяснение, он услышал, как отец прошептал:

– Боже, какое ужасное место! – сказал отец. – Нет, это совсем не то, во что верят белые люди. Они верят, что когда такой человек, как твоя мать, умирает, он отправляется на небеса, где есть только красота и покой… Там нет ни холода, ни боли. И там твоя мать познает мир и довольство, каких никогда не могла бы найти на этой земле.

Мальчик слушал отца с хмурой задумчивостью. Учитель в школе уже рассказывал нечто подобное, но Сокол тогда не поверил этим рассказам. Но если его отец верит в это…

– Если эти… небеса такие чудесные и если ей там будет так хорошо, то почему ты не хотел, чтобы она ушла туда? Почему ты пытался вернуть ее к жизни?

– Потому что я эгоист. Я не хочу жить здесь без нее. Мне больно, что я никогда больше не увижу ее счастливой улыбки и не почувствую прикосновений ее нежных рук. – Слова, которые произнес отец, казалось, душили его. Он отвернулся от огня и от внимательного взгляда Сокола. – Уже поздно. Скоро стемнеет. Мы переночуем здесь, а утром уедем.

– Уедем? – повторил Сокол. – Но у нас здесь очень много дел. Нужно собрать вещи, которые надо положить вместе с ней. А потом еще нужно провести обряды на могиле, чтобы умилостивить ее дух и дух сестры. – Он собирался продолжить перечисление дел, но отец оборвал мальчика.

– Я сказал тебе, что нет никаких духов! – крикнул он.

Сокол бросил испуганный взгляд на Смеющиеся Глаза, чтобы определить, не завладели ли духи отцом вновь. Фолкнер с усилием разжал кулаки и потер рукой лоб.

– Прости. Мне не следовало кричать на тебя. Я… нервничаю, потому что… не могу забрать твою мать и сестру с собой, чтобы похоронить их по обычаям моего народа. Мне приходится оставить их здесь… – он не закончил фразы. – Твоя двоюродная сестра уже собрала вещи, которые положат в могилу. Те, какие ей хотелось. Я дал свое согласие на похороны в соответствии с их верой и традициями.



– Ты возьмешь меня в свой хоган, чтобы я жил с тобой?

Отец долго молчал, прежде чем ответить сыну:

– Я возьму тебя с собой, но… мы не сможем жить вместе.

– Почему? – удивленно спросил Сокол. – Разве я не понадоблюсь твоей второй жене? Я сильный. Я могу много работать и делать множество разных дел, я буду помогать ей.

– Черт побери, Сокол! Если я даже все объясню тебе, ты все равно не поймешь, – воскликнул отец нетерпеливо. – Когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы понять, то сам найдешь ответ на свой вопрос и мне не придется тебе ничего объяснять. У меня есть друзья, они славные люди. Думаю, они согласятся взять тебя к себе. Ты знаешь этого человека. Это Том Ролинз. Он работает на моем ранчо.

– Я могу жить с Кривой Ногой. Ему нужна помощь, чтобы присматривать за овцами. – Соколу было странно оставлять все то, что он знал, – близких людей, родной дом.

– Нет, – решительно отрезал отец. – Когда твоя мать была жива, ты жил с ее народом. Теперь будешь жить с моим. Для тебя настало время идти путем белых, узнать новые ценности, принять новые убеждения. Это мир белых людей. И тебе предстоит найти в нем свое собственное место… Хотелось бы мне, чтобы я мог помочь тебе в этом, но я связан по рукам и ногам… связан системой, которой ты еще не понимаешь. – Голос его звучал обреченно. – Прежде я думал только о себе и о том, чтобы у меня было все то, что делает меня счастливым. Я пытался удержать слишком многое разом. И потерял то, что ценил, пожалуй, больше всего. А теперь у меня на руках осталось слишком много других людей, которым будет плохо, если я… Я не думал о них прежде, но теперь приходится вспомнить и о них.

Он взглянул на Сокола и увидел в его сузившихся голубых глазах недоумение. Мальчик был совершенно сбит с толку. Губы мужчины скривились в угрюмой усмешке.

– Ты не понимаешь, о чем я говорю, не так ли?

Сокол смущенно кивнул.

– Давай-ка я объясню тебе это так, – пробормотал отец. – Предположим, у тебя есть стадо овец и ягненок, который пасется отдельно и на которого напали волки. Конечно, ты захочешь спасти этого ягненка и отправишь его в стадо. Однако если ты это сделаешь, то волки нападут на все стадо. Что ты выберешь? Спасешь ли ягненка и потеряешь все стадо? Или же останешься со стадом и будешь надеяться, что ягненок сумеет как-нибудь выжить?

– Я останусь со стадом, – сказал Сокол.

– Это именно то, что я делаю. Ты – мой ягненок, – объяснил отец. – Кое-что я смогу для тебя сделать, но остаться рядом с тобой я не смогу.

Проговорив эти слова, он оглянулся, словно почувствовав бессознательную потребность подкрепить их действием.

– Пойду-ка присмотрю за лошадью, устрою ее на ночь, – вдруг сменил он тему. – Нам придется заночевать здесь. Не хотелось бы мне этого делать, но придется.

– Но ты ведь не веришь в духов, – напомнил ему Сокол, он понял, почему отец не хотел спать в хогане.

– Да, в духов не верю, – согласился Фолкнер. – Но воспоминания будут преследовать меня. И отец торопливо вышел из хогана.

С первыми лучами солнца два всадника отъехали рысью от хогана и направились в расстилавшуюся перед ними белую безбрежность.

Всадники молча удалялись от каньона. Утро было пронзительно холодным. Мужчина поднял воротник своей толстой парки, широкополый «стетсон» он низко надвинул на глаза. Мальчик ехал с непокрытой головой. Его взъерошенные черные волосы блестели в первых лучах солнца. Мужчина ехал сгорбившись, понурив широкие плечи. Мальчик сидел в седле прямой, как стрела.

Двигаясь все время на юг, они миновали земли, которые Сокол никогда раньше не видел. Его взгляд метался по сторонам, запоминая и замечая все, что попадало в пределы его видимости.

Первых коров он увидел, когда солнце поднялось уже довольно высоко. Ему и прежде доводилось видеть крупный рогатый скот, но никогда еще в таких количествах. Сокол сморщил нос, вдыхая теплый запах, который излучали эти гиганты. Он глянул на отца, но тот, по-видимому, ничего не замечал.

Сокол всмотрелся в профиль ехавшего рядом с ним человека. Морщинки, разбегавшиеся от уголков его глаз и раньше придававшие им смеющийся вид, превратились теперь в обычные морщины, лишившие голубые глаза выражения радости и жизненной энергии. И теперь эти глаза все реже смотрели на Сокола.

Один. Сокол бессознательно готовился к тому, чтобы принять это как данность. Точно так же, как индейский образ жизни подготовил его к тому, чтобы принять как данность смерть матери и сестры. Это не значит, что он не чувствовал сожаления. Он скучал по матери. И хоган казался холодным и пустым без плача его беспокойной маленькой сестренки. Но ничего уже нельзя изменить, следовательно, он должен принять то, что случилось.

Скачи прочь и забудь. И не останавливайся в пути. Над новым днем сияло солнце.

3

Увидев впереди большие строения, Сокол решил, что они подъезжают к городу. От каждой из деревянных построек тянулись к другим грязные дороги, пересекаясь коричневыми крестами на белом снегу. Сокол искал глазами здание торговой фактории. Но кругом были только коррали – загоны для скота, сколоченные из досок. В некоторых из них бродили по снегу всего одна или две лошади, и только в одном загоне сгрудился целый табунок. Лошади были большие и мускулистые, похожие на ту, на которой ехал отец.

Чуть поодаль Сокол увидел три строения, к которым они и направились. Наверное, это конюшни. Отец однажды рассказывал про них. До сегодняшнего дня Сокол никогда не бывал за пределами резервации. Единственные белые, которых ему довелось знать, – строгие учителя в школе, мормоны, заведующие торговой факторией, да еще тот человек, Ролинз, что несколько раз приезжал с отцом Сокола в их хоган. Своего отца в этот список знакомых ему белых людей Сокол не включал. И все же, как ни мало встречал мальчик белых, он знал об их мире из рассказов отца. А теперь Сокол своими глазами увидел все это.

Большая машина на трех колесах тянула за собой тележку без бортов, а на тележке стоял мужчина. Сокол догадался, что большая машина – это трактор, он видел такой на картинке в школьном учебнике. Трактор с тележкой остановился около одного из корралей, и мужчина принялся большими вилами сбрасывать в загон сухую, желтую траву – сено для лошадей.

Когда они проезжали мимо, мужчина мельком глянул на них и помахал отцу рукой. Он перевел взгляд на Сокола и взялся уже было за вилы, но тут же вновь поднял глаза и стал всматриваться внимательнее. Соколу стало неловко от того, что его так пристально рассматривает чужой человек. Он тронул поводья и подъехал поближе к отцу.

Отец уже въезжал, не слезая с лошади, в дверь средней конюшни. Мальчик последовал за отцом.

После ослепительно-яркого блеска солнца на снегу в конюшне было темно.

Отец остановил свою лошадь. Натянул поводья и Сокол и спешился вслед за отцом.

Не зная, что делать дальше, мальчик остановился в нерешительности, но затем увидел, что отец начал расседлывать свою лошадь. Сокол отвязал скатанное одеяло, в котором находились его пожитки, и опустил скатку на пол. Забросив стремена на седло, он потянул за подпругу. Прошло уже полтора года с тех пор, как ему дали седло, и он вырос настолько, что ему уже не приходится больше подниматься на цыпочки и тянуться изо всех сил, чтобы достать до седла.

Незнакомая обстановка обострила до предела чувства мальчика. И чьи-то приближающиеся шаги он услышал задолго до того, как в дверном проеме появилась фигура мужчины.

– Кто-то к нам подходит, – предупредил он отца еле слышным шепотом.

Отец ничего не ответил, он обернулся только тогда, когда шаги приблизились настолько близко, что их мог расслышать даже белый. Наконец в высокой двери конюшни показался человек. Сокол укрылся за своим гнедым, стоявшим рядом с отцовой лошадью, и настороженно разглядывал вошедшего. Мужчина был среднего роста и телосложения, одет в грубые голубые джинсы и плотную куртку, застегнутую до самого горла. Воротник поднят так высоко, что касался полей шляпы. Сокол узнал этого человека – это был Ролинз. Его светло-карие глаза и спокойное лицо всегда напоминали мальчику неторопливую равнинную реку – на первый взгляд не сразу и заметишь, как мощно и быстро ее течение.

На какой-то миг Ролинз в нерешительности замедлил шаг. Затем проговорил негромко:

– Наконец-то вернулся. Я уж начал беспокоиться.

Глаза Ролинза не сразу привыкли к темноте, и он вначале не заметил второй, низкорослой лошади. Отец, не отвечая, стянул со своей лошади седло и отнес к стене. Когда он выпрямился, Ролинз стоял уже совсем рядом и внимательно смотрел на него.

– Ну как там… все? – Ролинз явно не знал, как задать вопрос.

Наступило долгое молчание. Отец стоял неподвижно, глядя на товарища. Затем Сокол увидел, как лицо отца передернуло судорогой.

– Она умерла, Том. И девочка тоже. Она гостила у своего дяди и уехала как раз перед тем, как разразилась буря. У повозки сломалась ось, она, похоже, сама выпрягла лошадь, – наверное, решила добраться домой верхом. Очевидно, ее выбросило из седла. У нее на лбу была рана, и кровь запеклась. Они замерзли насмерть – она и малышка.

Отец замолчал, и Сокол увидел, как он отвернулся, опустив голову, и закрыл глаза рукой.

Ролинз шагнул было к отцу, но затем замер на месте, глядя в сторону:

– Я… мне очень жаль.

– Да, – это короткое слово ничего не означало. Отец провел рукой по лицу, словно стряхивая невидимую паутину, и шумно выдохнул через нос.

– А как насчет мальчика?

Отец в это время снимал седелку и потник. Он застыл на миг, с легким удивлением оглянулся на Ролинза, на Сокола и быстро отвел взгляд.

– Я взял его с собой, – хрипло выговорил он, взял седелку и потник и расправил их поверх седла, лежащего на полу. Должно быть, он заметил, как вскинул голову Ролинз, потому что счел нужным кратко добавить: – Я не мог оставить его там.

– Ты хорошо подумал? – голос Ролинза прозвучал удивленно.

– Черт возьми, говорю же тебе, я не мог оставить его там. Ты представляешь, что ждет его в резервации. Ему надо получить образование… А кроме того… я хочу, чтобы он был рядом со мной, – последние слова он произнес дрогнувшим голосом.

– Но как ты себе все представляешь? – нахмурился Ролинз.

– Я думал об этом, – вздохнул Фолкнер и быстро глянул на Сокола, который, по-прежнему скрываясь за гнедой, снял с нее седло и пристраивал его у стены. – Я не могу взять его домой. Кэтрин будет… – он замялся и не закончил фразы. – Знаешь, дружище, но, кроме тебя, мне некому больше довериться.

Наступила такая тишина, что Сокол слышал шуршание осыпающейся на пол соломы. Отец прервал молчание, обернувшись к мальчику.

– Сокол, подойди сюда, – приказал он.

Нагнувшись, чтобы подхватить свой узел с пожитками, Сокол поднырнул под шею гнедой и, беззвучно шагнув, встал рядом с отцом. Он открыто встретил взгляд Ролинза, бесстрастно изучая человека, с которым отец хотел его оставить. Тот смотрел на мальчика без обычной приветливости и теплой улыбки, которыми прежде его встречал. И поэтому Сокол просто стоял и глядел на Ролинза, ничем не показывая, что знает и помнит его.

– Он смышленый мальчик и быстро всему учится. Обещаю, он не доставит вам никаких хлопот, – сказал отец.

– Что у него с лицом? – резко бросил Ролинз, прищурившись, разглядывая правую щеку Сокола.

– Прости меня, Боже, – едва слышно пробормотал отец и громко ответил: – Я ударил его.

– Почему? – ошеломленно спросил Ролинз.

– Не знаю, – устало покачал головой отец, словно не желая вспоминать того, что было. – Когда мы нашли их там, в снегу… Белый Шалфей и девочку… Ты сам знаешь, Том, как навахо относятся к смерти. Он начал нести всякую чушь о духах и попытался оттащить меня от них…У меня и в мыслях не было его ударить. Сокол пытался защитить меня на свой лад. Мальчик вел себя как настоящий смельчак, а я ударил его. – Отец замолчал и потом спросил с надеждой: – Так ты возьмешь его, Том?

Ролинз медленно опустил голову в знак согласия.

– Соседи начнут гадать, кто он. Некоторые будут молчать, другие будут спрашивать. Как ты хочешь, чтобы мы отвечали?

На скулах у отца заиграли желваки:

– Разве не естественно, что христианская пара дает пристанище сироте-полукровке?

Ролинз немного подумал и вновь медленно кивнул:

– Да. Думаю, это естественно.

Рука отца нерешительно легла на спину сына, а затем слегка подтолкнула мальчика вперед, к Ролинзу.

– Его зовут Джим Белый Сокол. Он откликается на имя Сокол.

– Здравствуй, Сокол, – легкая улыбка осветила спокойное лицо Ролинза, когда он протянул мальчику руку: – Ты ведь помнишь меня, парень?

Мальчик кивнул, но взгляд его оставался по-прежнему настороженным. Пожимая Ролинзу руку, мальчик ощутил, насколько тот силен, но все же не сильнее его отца, который и ростом повыше, и в плечах пошире.

– Ты, должно быть, проголодался и продрог после долгого пути, – сказал Ролинз, отпуская руку Сокола. – Я отведу тебя домой. Вера, моя жена, соорудит тебе что-нибудь перекусить. Ну как, идет?

Сокол молча кивнул, и большая ладонь, только что пожимавшая его руку, легла на плечо мальчику и повела его вперед.

– Том, – нерешительный голос отца остановил уходившего Ролинза, и тот остановился, глядя через плечо. – Спасибо… Я… Ну, короче говоря, ты каждый месяц будешь получать кое-какие деньжата… на одежду парню, на содержание и все такое.

– Ладно.

– Что ты сказал вчера Кэтрин, когда она спрашивала обо мне?

– То, что ты и просил, – уехал проверять поголовье.

– Какие у нас потери из-за снежной бури? – вопрос звучал так, словно отца на самом деле не интересует, сколько скота погибло, и он спрашивает лишь оттого, что об этом следует спросить.

– С полдюжины голов, не больше. Еще счастливо отделались, – ответил Ролинз.

Лицо отца скривилось в какой-то болезненной и мучительной гримасе:

– Кэтрин, вероятно, почувствует облегчение, когда убедится, что я больше не уезжаю лично «осматривать скотину».

– Да, вероятно, так.

Сокол видел, как отец пристально всматривается в лицо друга.

– Ты ведь никогда этого не одобрял, не так ли, Том?

– Не мое это дело – осуждать тебя, – покачал головой Ролинз.

– Я сам себя казню. Я виноват в том, что мне не хватало мужества, ни тогда… – он глянул на Сокола, – …ни сейчас.

Отец махнул рукой и отвернулся, показывая, что разговор окончен. Сокол смотрел на отца, не отводя глаз, пока рука на плече не подтолкнула его вперед. В этот миг мальчик ощутил, что его жизнь изменилась гораздо больше, чем он мог предположить. Ему не только предстояло жить с чужими белыми людьми, потому что его мать и маленькая сестра погибли. Теперь он почувствовал, что теряет и своего белого отца. Связь, которая была между ними, оборвалась. Сокол стал по-настоящему одиноким.

Выходя из темной конюшни на простор, залитый ослепительным солнечным светом, мальчик поднял глаза к ярко-голубому небу. Пустота. Бесконечность. И этот голубой безбрежный простор, казалось, говорил о том, что бежать некуда.

Сокол шел за Ролинзом, придерживая под мышкой свернутое одеяло. Снег скрипел под башмаками его спутника, шаги мальчика были почти не слышными. Когда они проходили мимо стоящих неподалеку белых ковбоев, Сокол почувствовал на себе пристальные взгляды, но не опустил головы. За редкими деревьями он увидел большой, несуразный дом. Но Ролинз направлялся не к нему, а к нескольким стоявшим поодаль домикам поменьше. Вскоре Сокол понял, что один из них и есть его будущее жилье. Когда Ролинз стал подниматься по деревянным ступеням, Сокол тревожно замер на месте.

– В чем дело, Сокол? – спросил Ролинз. – Входи. Все в порядке. – И он поманил его за собой.

– Дверь дома не выходит на восток, – сказал мальчик озабоченно.

Улыбка исчезла, а взгляд Ролинза сделался холодным.

– Белые люди не верят в то, что двери домов непременно должны смотреть на восток. Ты должен знать это.

Это Сокол действительно знал, но мысль о том, что ему придется жить в таком месте, наполняла его тревогой. Ролинз ждал, спокойно и терпеливо глядя на мальчика. Он не стал подгонять Сокола, он просто ждал. Наконец Сокол начал подниматься по ступенькам следом за Томом. В доме Ролинз принялся топать ногами по коврику, стряхивая снег.

Сокол не тронулся ни на шаг дальше того места, где остановился мужчина. Он замер, с любопытством оглядывая небольшую прихожую, где на крючках, вбитых в стену, висела зимняя одежда и стояла раковина для умывания. Внутренняя дверь открывалась в комнату с большим белым шкафом: оттуда тянуло запахом вкусной еды. Ролинз забрал у мальчика его скатку и положил ее на пол.

И тут Сокол увидел свое отражение в зеркале над раковиной. На вздувшейся щеке багровело красное пятно. Он потрогал ушиб. Хотя лицо застыло от холода, к щеке было невозможно прикоснуться.

– Вера! – громко позвал Ролинз.

– Папочка! Папочка! – раздался звонкий голосок, и из комнаты, откуда доносились вкусные запахи, выбежала маленькая девочка и бросилась на руки к Ролинзу. – Мамочка разрешила мне самой печь печенье! – гордо объявила она. – Хочешь попробовать? Я все делала сама.

– Почти все сама, – поправил ее женский голос.

Но Сокол даже не взглянул на женщину, которая стояла в дверях кухни. Все его внимание было приковано к девочке и ее золотым локонам.

– Как вы сумели поймать солнечный свет? И как заставили его светиться в ее волосах? – в изумлении спросил он Ролинза.

Он слышал, что у белых бывают золотые волосы, но никогда не видел их.

Ролинз поцеловал девочку и поставил ее на пол. Сокол увидел ее глаза и вновь поразился, потому что они оказались зелеными. Он не мог отвести от них взгляда, а золотоволосая девочка изумленно смотрела на него.

– Нам не пришлось ловить солнечный свет, – сказал Ролинз. – Просто у нее белокурые волосы, такие бывают у белых людей. Так что здесь нет никакого волшебства.

– Кто ты? – спросила девочка.

Сокол не ответил, переваривая сведения, которые сообщил ему Ролинз.

– Кто этот мальчик? – на этот раз вопрос задала женщина.

– Кэрол, познакомься с Соколом, – Ролинз подтолкнул девочку вперед. – Сокол, это моя дочь Кэрол.

– Сокол? – девочка забавно сморщила носик. – Как птица! Какое смешное имя.

– Возможно, твое имя тоже кажется ему смешным, – предположил Ролинз.

– Что у тебя с лицом? – требовательно спросила девочка, разглядывая вздувшуюся щеку Сокола.

Не успел мальчик вымолвить и слова, как вмешался Ролинз:

– Он упал и расшибся. А что, Кэрол, не отвести ли тебе его на кухню и не угостить ли твоим печеньем? А потом, может быть, сумеем уговорить твою мать приготовить для него сандвич. Он давно уже ничего не ел.

– Пойдем, Сокол, – Кэрол потянула за руку своего нового знакомого. Он вначале поупирался, а затем позволил златокудрой девочке, чья макушка едва доходила мальчику до груди, отвести себя в соседнюю комнату.

– Том, чей это мальчик? Почему ты привел его сюда? – требовательно прошептала женщина, и Сокол оглянулся, чтобы рассмотреть ее. Волосы у женщины были тоже белокурые, но не золотистые, как у девочки.

Больше Сокол ничего не успел увидеть, потому что девочка подтащила Сокола к столу. Она быстро шмыгнула куда-то в сторону и тут же вернулась, неся тарелку с домашним печеньем. Она двигалась так шумно, что Сокол едва расслышал ответ Ролинза:

– Его привел Фолкнер. Он…

Его бормотанье прервал возмущенный шепот:

– Уже не хочешь ли ты сказать, что это ребенок его любовницы-навахо?

Хотя Ролинз и его жена разговаривали в прихожей очень тихо, Сокол слышал каждое слово.

– Да. Она замерзла… во время бури. Фолкнер попросил нас позаботиться о нем. Я согласился, – так же негромко пробормотал Ролинз.

– Так значит, он хочет, чтобы мы воспитали этого мальчика? – голос женщины стал пронзительным. – И ты согласился? – продолжала она. – Да как ты мог? Кэтрин – моя подруга. Неужели вы оба думаете, что она ни о чем не догадается?

– Кэтрин будет делать вид, что ничего не знает, что она всегда и делает, – Ролинз осуждающе покачал головой. – Никто не мог понять, как ему удается так привязывать к себе женщин. Жаль только, что с мужчинами у него это не получается.

– Меня это все не касается. А вот с тем, что у Фолкнера хватило нахальства поселить своего незаконного ребенка в нашем доме, под самым носом у жены, я мириться не стану.

– Разве ты не понимаешь, Вера, что Фолкнер нам доверяет? – Ролинз оставался спокойным, несмотря на нападки жены. – Ты поостынешь, задумаешься и поймешь: это же честь для нас – то, что он привел сюда сына.

– Ну, уж не знаю, много ли в этом чести! Надеюсь, он понимает, в какое неловкое положение нас поставил, – немного смягчилась женщина.

В это время девочка встала прямо перед Соколом, положила руки ему на колени и строго спросила:

– Так ты съешь хоть одно?

Сокол взглянул на тарелку, стоявшую перед ним на столе. Кэрол внезапно обернулась к двери, взмахнув золотыми кудряшками.

– Папочка, он не хочет есть мои печенья, – пожаловалась она.

Ролинз ответил, чуть помедлив:

– Он, наверное, хочет оставить их на сладкое. Вера, у нас в холодильнике есть ведь немного ростбифа? – обратился он к жене. – Может быть, сделаешь парню сандвич?

Ролинз снял шляпу, повесил ее на крюк. Расстегнув и сбросив с плеч подбитую овчиной куртку, он взглянул на Сокола.

– Почему бы и тебе не снять теплую одежку, Сокол? В доме тепло, ты не замерзнешь.

В отличие от белых людей, которые, еще не разобравшись в незнакомой обстановке, сразу же начинают действовать, Люди его клана, попав в такую ситуацию, не делают ничего до тех пор, пока не определят, как надо поступить. Слова Ролинза были для Сокола сигналом к тому, как следует вести себя в доме. Мальчик встал и принялся расстегивать куртку.

– Да, и вымой-ка руки, – распорядилась женщина. – В нашем доме умываются перед тем, как сесть за стол.

Ролинз приглашающе махнул Соколу рукой и, когда тот вышел в прихожую, взял у него куртку и повесил на крюк рядом со своей. Затем мужчина подошел к раковине, мальчик последовал за ним. Ролинз открыл кран, намочил руки и стал намыливать их. Как и белые учителя в школе при резервации, он обращался с водой так, словно ее запасы неисчерпаемы. Сокол молча с осуждением наблюдал, как понапрасну расходуется вода, но не сказал ни слова и тоже вымыл руки. Все белые люди глупы и расточительны, решил мальчик. Ему пришлось бы два раза сходить к источнику, чтобы принести столько воды, сколько утекло попусту, пока Ролинз умывался. Так же молча он вытер руки поданным ему полотенцем и, проследовав по пятам за мужчиной, вернулся на кухню.

– Кофе еще горячий, голубушка? – спросил Ролинз жену.

– На плите, – ответила та, кивнув на кофейник.

Сокол молча наблюдал, как Ролинз достает из посудного шкафчика белую фарфоровую чашку.

– Не хочешь ли чашечку кофе, Сокол?

Мальчик утвердительно кивнул, и Ролинз потянулся за второй чашкой.

– Ему нельзя давать кофе, – запротестовала женщина. – Иначе он расти не будет.

Ролинз улыбнулся, и, не обращая на жену внимания, налил кофе и во вторую чашку и поставил чашки на стол.

– Зато от кофе у тебя вырастут волосы на груди, не правда ли, Сокол? – подмигнул он мальчику.

Однако у Сокола никогда не было такого желания, поэтому он промолчал.

– Ты не должен разрешать ему пить это! – сердито нахмурилась женщина. – Он же совсем еще мальчишка.

Она подошла к столу и поставила перед Соколом тарелку с мясом и хлебом.

– Дети навахо привыкли пить кофе и чай, Вера, – объяснил Ролинз. – К тому же ему надо согреться.

Жевать было больно – давали себя знать ушиб и распухший подбородок. Сокол ел медленно, сначала он покончил с сандвичем, потом съел пару печений, прихлебывая горячий кофе.

– Папа, а почему он такой молчаливый? – сидящая на коленях у отца девочка повернулась, чтобы заглянуть ему в лицо.

– А почему ты говоришь так много? – вопросом на вопрос, поддразнивая дочку, ответил Ролинз.

– Может быть, его язык съела кошка? – рассмеялась Кэрол.

– Навряд ли. Вернее всего, он, в отличие от тебя, никогда не говорит, если у него нет ничего важного, о чем стоит сказать. – Ролинз прижал пальцем нос дочери, как кнопку.

– А где твои мама и папа? – на Сокола внимательно смотрели два зеленых глаза.

– Он сирота. Не приставай к нему, Кэрол. У него больше нет мамы и папы, – продолжал Ролинз. – Они умерли.

Ответ Ролинза подтвердил опасения Сокола. Отец остается его отцом, но отношения между ними больше никогда не будут такими, как прежде.

– Значит, у него нет никого? – глаза девочки округлились.

– Да, у меня никого нет, – с вызовом сказал Сокол.

– А где ты живешь? – не унималась девочка.

Объяснения все более и более разжигали ее любопытство.

– Он будет жить с нами, – оборвал расспросы Кэрол ее отец.

– Пусть так, Том Ролинз, – вмешалась женщина, – но сначала присмотри за тем, чтобы мальчишка хорошо выкупался. Я не удивлюсь, если окажется, что у него вши. Где одежда, что он принес с собой? Мне нужно ее выстирать, да и то, что одето на нем, тоже.

– Ты права, Вера, – вздохнул Ролинз, словно ему не хотелось с ней соглашаться. – Его вещи завернуты в одеяло и лежат в прихожей. Но ему же нужно во что-нибудь одеться.

– Кэтрин оставила коробку старой одежды, из которой Чэд вырос. Она принесла ее на прошлой неделе, чтобы я могла отдать вещи в женский клуб при церкви. Там наверняка найдется что-нибудь, что ему подойдет.

– Пойдем, Сокол. Вначале мы вымоем тебе голову шампунем, а потом ты залезешь в ванну.

Сначала Ролинз сунул его голову под струю воды, текущую из крана. После того, как волосы были вымыты с шампунем, его отвели в маленькую комнатку за кухней, где стояла длинная белая лохань. Это и была та штуковина, которую однажды описывал ему отец. Ролинз пустил воду, начавшую наполнять ванну. Затем велел мальчику после купания надеть чистую одежду, которая была сложена в стопку на столе, и оставил мальчика одного.

Когда Сокол, чистый и в новой одежде, которая, правда, была ему великовата, вышел после купания, Ролинз позвал его с собой. Они вместе вынесли коробки из маленького чулана и на освободившееся место установили узкую кровать и комод с выдвижными ящиками. Теперь это будет его комната, сказал ему Ролинз.

Далее последовали наставления, многие из которых показались мальчику странными. Сокола научили, как чистить зубы, как использовать масло, чтобы смягчить его густые непокорные волосы, как зачесывать их на пробор. На ночь ему дали еще одну смену одежды, называющуюся пижамой. Учителя в школе говорили об этом, но у его отца были другие привычки.

Спал Сокол плохо. Вокруг было слишком много непривычных звуков. Когда на следующее утро солнце заглянуло в окно, он уже был одет. Он вышел из своей комнаты, в доме еще было темно, и Сокол не знал, куда ему направиться, но включать электричество не стал.

Пробравшись в прихожую, мальчик наощупь пытался отыскать свою куртку. Вдруг за его спиной, на кухне, зажегся свет. Вздрогнув, Сокол резко повернулся к двери и споткнулся о стоявший на полу сапог.

– Кто там? – послышался властный женский окрик. Но не успел Сокол ответить, как женщина уже стояла в дверях и свирепо смотрела на него. – Что это ты шныряешь здесь в этот час?

– Что такое, Вера? С кем это ты разговариваешь? – из-за спины женщины показался Ролинз.

– Моя лошадь умирает от голода и жажды. Мне надо накормить и напоить ее прежде, чем придет школьный автобус, – ответил мальчик.

Однако Сокол не был уверен, что водитель автобуса будет знать, где его подобрать, ведь он уехал из своего дома.

– Не беспокойся о своей лошади. Лютер накормит и напоит ее, когда будет давать корм всем остальным, – сказал Ролинз. – А что касается школы, то она закрыта на каникулы. А кроме того, ты больше не будешь ходить в школу при резервации. Ты будешь учиться в другой школе. А сейчас иди на кухню, Вера приготовит завтрак.

Женщина молча повернулась и ушла в комнату.

– Мистер Ролинз, а разве нет никаких дел, которые я должен сделать? – спросил он нерешительно.

– Дел? – Ролинз нахмурился. – Что ты имеешь в виду?

– Моей работой было рубить дрова для очага, приносить воду и помогать матери на кукурузном поле, – объяснил Сокол.

– Понимаю, – Ролинз улыбнулся. – У нас тут у каждого тоже есть свои обязанности. Я после завтрака пойду проверять скотину, можешь пойти со мной.

4

Том Ролинз провел мальчика по ранчо и бегло рассказал ему об обязанностях ковбоя. В первый день Сокол едва успел осмотреть ранчо, на второй день он начал задавать вопросы.

– Кому принадлежат вся эта скотина? – он указал на стадо, где на бедре у каждого животного было клеймо с летящим ястребом.

Коровы жевали сено, которое несколько ковбоев сбрасывали с тележки.

– Они принадлежат мистеру Фолкнеру, – ответил Ролинз.

Подтверждение того, что стадо действительно принадлежит его отцу, вызвало второй вопрос:

– Все приходят к тебе, Том, чтобы узнать, что нужно делать. Ты отдаешь приказы. Почему не он, если все эти животные принадлежат ему?

– Потому что он нанял меня, чтобы я следил за ними. Иными словами, я замещаю здесь мистера Фолкнера.

В это время Ролинза окликнули, и разговор был окончен. Но Сокол уже понял, что Том Ролинз – очень важный человек, гораздо более уважаемый, чем все прочие на ранчо.


На третий день, когда они были снова на ранчо, Ролинз послал Сокола домой с поручением.

– Скажи Вере, что днем я уезжаю в город по делам, пусть приготовит лeнч к половине двенадцатого.

Когда Сокол поднялся на высокое крыльцо, он услышал голоса, доносившиеся из гостиной. Один из голосов мальчик узнал сразу – говорила жена Ролинза. Но только сейчас она говорила почтительно и неторопливо. Второй голос – тоже женский – звучал чисто и мягко, как голос птицы, и Соколу захотелось взглянуть на его обладательницу.

Женщины говорили так громко, что разговор, очевидно, заглушил звук открывшейся входной двери, а потому ни Вера, ни ее собеседница не заметили Сокола, застывшего на пороге гостиной. А он во все глаза глядел на удивительную женщину, сидевшую на длинном диване. Она была стройной, тонкой и гибкой, ее руки двигались плавно и грациозно, как ветви ивы на ветру. Ее светло-русые, как шкурка новорожденного олененка, волосы отброшены назад с лица и падали на плечи длинными шелковистыми волнами. Лицо, гладкое и светлое, сияло каким-то золотистым светом, а губы были алыми, как Красные Скалы. Она была одета в белый, просторный свитер грубой вязки с высоким воротником, закрывающим шею и – что вообще было самым удивительным – мужские брюки. Сокола настолько изумила эта белая женщина, что он едва обратил внимание на высокого мальчика, который сидел рядом с ней.

– Муж убежден, что в Фениксе скоро начнется новый земельный бум, – говорила женщина. – Можешь себе представить? Летом это место сущий ад, хотя признаю: зимой там – просто рай небесный. Как бы то ни было, он поговаривает о том, чтобы купить в городе землю… может быть, даже построить дом и проводить зимы в Фениксе. Говорит, что на этой неделе поедет в город, чтобы разузнать все получше.

Ее зубы казались такими белыми, а губы такими алыми, что Сокол не мог оторвать взгляда от этого рта.

– Неужели он решится? – спросила Вера Ролинз.

– Думаю, да. Это ранчо всегда было нашим домом, но ты знаешь, как уныло и одиноко бывает здесь зимой – снег иногда отрезает от всего мира на несколько дней, и никаких развлечений. А в Фениксе мы могли бы завести знакомых, сходить куда-нибудь пообедать и потанцевать.

Лицо ее осветилось улыбкой, которая мгновенно погасла, когда она наконец заметила Сокола, стоящего в дверях. Губы женщины сжались, их мягкий изгиб превратился в жесткую линию.

Эта внезапная перемена в лице собеседницы заставила Веру Ролинз обернуться. Глаза ее недобро блеснули, когда она увидела Сокола.

– Сколько раз я говорила тебе, не появляйся здесь, как из воздуха! Все вынюхиваешь, все подслушиваешь?!

Когда Вера Ролинз не успевала услышать, как он приближается – а так оно обычно и бывало, – она обвиняла его в том, что он следит за ней.

– Это и есть тот осиротевший полукровка, которого вы с Томом взяли на воспитание? – спросила Кэтрин.

– Да, это он, – казалось, Веру смутило это признание.

– Подойди поближе. Я хочу посмотреть на тебя, – женщина жестом велела Соколу приблизиться.

И хотя Сокол подчинился приказу, он почувствовал, как переменилась атмосфера в комнате, словно запахло грозой и перед ним засверкали невидимые сполохи молний. Он остановился перед женщиной, глядя в ее карие, отливавшие золотом глаза. Издали Соколу казалось, что они светятся теплым солнечным светом, но отсюда, с близкого расстояния он увидел в глазах женщины гневные молнии. Пристальный оценивающий взгляд словно обжигал его.

Когда Сокол вдохнул, он ощутил аромат, исходящий от женщины.

– Вы пахнете, как лужайка в горах, где растут дикие цветы, – благоговейно пробормотал он.

– Как тебя зовут? – спросила она, пропустив мимо ушей его комплимент.

– Сокол.

Женщина скривилась от неудовольствия, и тогда он сообщил ей свое имя полностью, чтобы она не смотрела на него так:

– Джим Белый Сокол.

– Кто дал тебе это имя? – спросила она требовательно.

– Я сам, – Сокол мог бы объяснить ей, как это было на самом деле, но женщина не дала ему такой возможности.

– У тебя есть еще какое-нибудь имя?

– Да, – кивнул Сокол.

– Какое?

Он заколебался. Возможно, если он сообщит свое тайное имя и тем самым даст ей власть над собой, то она перестанет поджимать губы и солнечный свет опять вернется в ее глаза.

– Тот-Кто-Должен-Идти-Двумя-Путями.

– Но ты зовешься Соколом, – подвела она итог, не оценив его откровенности. – А меня зовут Кэтрин Фолкнер. Мой муж – владелец этого ранчо. Ты знаешь это?

Сокол покачал головой. Он не знал, что эта женщина – первая жена его отца.

– Ты знаешь, что означает фамилия «Фолкнер»? – спросила она.

Он опять покачал головой.

– Нет.

– Она означает «тот, кто тренирует соколов или ястребов». Забавное совпадение! А ты как думаешь? – Ее голос звенел от напряжения. Она вовсе не ожидала, что Сокол ответит на вопрос, и повернулась к мальчику, сидевшему рядом. – А это мой сын Чэд Фолкнер.

Сокол увидел, как посветлел ее взгляд, а выражение лица стало мягким и теплым, полным гордости, когда женщина посмотрела на своего сына. Как ему хотелось, чтобы она так же взглянула и на него!

Сокол внимательнее посмотрел на своего сводного брата. Он был старше Сокола года на четыре и на несколько дюймов выше. Волосы – темнее, чем у матери, каштановые, но глаза – такие же карие, как и у нее. Рядом с ним сидела маленькая Кэрол, держа на коленях книжку-раскраску. Чэд Фолкнер изучал Сокола с любопытством. Разговор матери с миссис Ролинз, по-видимому, мало интересовал его.

– Здравствуй, – проговорил он с притворным безразличием. – Что ты здесь делаешь?

Этот вопрос напомнил Соколу о поручении, с которым его послали в дом.

– Он… сказал, что собирается днем ехать в город и просил приготовить для него лeнч к половине двенадцатого.

– Кто сказал? – переспросила Вера и, нагнувшись к Кэтрин Фолкнер, объяснила: – Каких трудов мне стоит заставить его, говоря о людях, называть их по имени. – Затем вновь обратилась к Соколу: – Ты хочешь сказать «мистер Ролинз»?

– Да, это просил передать вам мистер Ролинз.

Уголком глаза Сокол видел, как жена его отца поглядела на плоские золотые часики. – Если тебе надо готовить лeнч, Вера, то мы, пожалуй, пойдем.

Она встала и направилась к двери, старательно обходя Сокола.

– Не уходите, – запротестовала Кэрол, когда с коленей у нее забрали книжку-раскраску. – Я еще не успела закончить раскрашивать для Чэда эту картинку.

– Принесешь ее к нам домой после обеда. – Чэд снисходительно погладил девочку по золотой головке. – Может быть, тогда вместе слепим снеговика.

– Правда? – лицо девочки вспыхнуло от радости.

– Чэд, ты ее так балуешь! – притворно вздохнула Вера, но Сокол понял, что миссис Ролинз очень этому рада.

Сокол смотрел, как жена его отца надевала тяжелую парку с меховым воротником и слушал ее мягкий голос, когда она благодарила хозяйку и прощалась с ней. Затем хлопнула входная дверь, гости ушли. И только запах, оставшийся в прихожей, напоминал об этой необыкновенной женщине, жене его отца.


Дважды за неделю Сокол видел отца. Всякий раз тот расспрашивал мальчика, как живется на новом месте, и не надо ли ему чего-нибудь. Сокол смотрел в голубые глаза и понимал, что отец и не ждет от него ответов на свои вопросы. И он ничего не говорил о том, как ему одиноко здесь, среди чужих людей.

А вскоре он впервые пошел в школу, в которой учились дети белых людей. Он проснулся рано утром и был готов задолго до того, как настала пора отправляться на занятия. Сокол с тревогой ждал этого дня. Что ждет его в новой школе? Будут ли учителя бить линейкой по рукам, если услышат, как кто-нибудь заговорил на языке навахо? О своих новых товарищах по школе он старался не думать.

Уже одетый, с зачесанными назад волосами, он стоял на кухне у окна и ждал с кажущимся бесстрастным спокойствием, пока Вера расчешет золотые волосы маленькой Кэрол и завяжет на них банты. Сегодня Том Ролинз отвезет их в школу сам. А потом они будут ездить туда на автобусе.

– Сокол, ты запаришься здесь в своем пальто. – Ролинз сидел за кухонным столом и допивал кофе. – Почему бы тебе не выйти на улицу и не подождать? – предложил он. – Кэрол скоро будет готова.

Сокол с готовностью принял это предложение и, почти беззвучно ступая, вышел из дома. Морозный воздух покалывал лицо, и при каждом выдохе изо рта мальчика вырывалось белое облачко. Сокол посмотрел в сторону большого белого дома, видневшегося за деревьями. Там жил его отец. И тут он увидел отца. Фолкнер вышел из дома и направился к машине, стоящей у крыльца. Отец был одет необычно. Сегодня на нем было длинное темное пальто, полы которого развевались на ветру, и темные брюки. И Сокол вдруг почувствовал себя маленьким, слабым и одиноким.

Он сорвался с места и со всех ног побежал к отцу, подгоняемый непонятным страхом.

– Ты поедешь с нами в школу? – мальчик с надеждой смотрел на отца.

– Нет. Я еду в Феникс… по делам. И как раз собирался зайти к Тому, чтобы попрощаться с тобой.

Он избегал глядеть Соколу в глаза и рассматривал ключи от автомобиля, которые держал в руке.

Страх пробежал холодком по спине мальчика. Неужели отец бросит его здесь совсем одного!

– Когда ты вернешься?

– Должно быть, не слишком скоро. – Попытайся понять, Сокол. Мне надо уехать. Я не могу больше здесь оставаться, потому что меня постоянно преследует мысль, что она по-прежнему ждет меня. Здесь слишком многое напоминает о ней… Мне нужно сменить обстановку. Я вернусь, я ведь и прежде уезжал, не так ли?

Но на этот раз все было по-другому. Его отец был единственным, кто мог защитить и поддержать в этом чужом, переменчивом мире. Но мальчик не знал, как сказать об этом отцу, и лишь молча смотрел на него.

– У тебя теперь будет много дел – и в школе надо учиться, и Тому помогать. Ты даже не заметишь, что я уехал.

Сокол услышал легкие шаги за спиной и оглянулся. Это была Кэтрин, жена его отца. Женщина с неприязнью взглянула на Сокола, холодное выражение в ее глазах растаяло, когда она перевела взгляд на мужа.

– Ты ведь сказал, что должен спешить, – недоуменно проговорила она.

– Уже еду.

Мужчина взглянул на Сокола и направился к машине, потом обернулся и проговорил:

– Успеха тебе, парень, в твой первый школьный день. – Затем глянул на женщину. – До свидания, Кэтрин.

– Не забудь позвонить, – напомнила она с улыбкой.

Вместо ответа отец помахал ей рукой и сел за руль.

– Сокол! – послышался издали оклик Тома Ролинза.

Мальчик встрепенулся и побежал к нему.


Ходить в новую школу оказалось для Сокола мучением. Мальчика определили в младший класс, где он оказался самым старшим. Сокол держался в стороне от одноклассников. Ученики дразнили новенького немилосердно.

Хотя Сокол и понимал уже, что он – другой, не такой, как окружающие, насмешки больно задевали его. Учился он прилежно не потому, что хотел отличиться, – это было не в обычае Людей. Он учился потому, что знание ценно само по себе.

Отец отсутствовал целый месяц. За это время в дом к Ролинзам несколько раз приходила Кэтрин, но Сокол не видел ее – в это время он был в школе. Но он знал, что она побывала здесь, потому что в те дни, когда Кэтрин появлялась в доме, после нее оставался еле уловимый запах диких цветов.

Сокол увидел отца, когда шел к конюшням. Он бросился к его машине безо всякой опаски. Как когда-то, когда отец приезжал в его родной хаган, он устремился навстречу отцу с радостью и нетерпением.

– Ты приехал! – лицо мальчика освежила беззаботная улыбка.

– Я ведь говорил тебе, что я вернусь, – с грубоватой лаской пробормотал отец. Он протянул руку куда-то в глубь машины и извлек пакет в яркой упаковке. – Я тут привез тебе кое-что.

Сокол тут же раскрыл пакет. Внутри оказалась клетчатая рубашка – такая же, как те, что носили ковбои на ранчо.

– Я вижу, она тебе нравится? – спросил отец, довольно наблюдая за мальчиком.

– Раздаешь подарки? – с вызовом спросила первая жена отца, приближаясь к ним. Следом за ней шел Чэд Фолкнер.

Сокол ни разу не видел его после первой встречи. Чэд учился и жил в привилегированной школе-интернате для мальчиков – так слышал Сокол.

– Здравствуй, Кэтрин. Здравствуй, Чэд. – Глаза его не лучились гордостью, когда он пожал руку своему старшему. – Отлично, что ты приехал домой на уик-энд, Чэд.

– Так точно, сэр, – решительный кивок, казалось, вполне соответствовал расправленным плечам и искусственно прямой выправке мальчика.

– Что ты привез Чэду? – Кэтрин повторила вопрос, на который ранее не получила ответа.

– Ничего, – смущенно сказал Фолкнер. – У Чэда и так все есть. Разве что птичьего молока не хватает.

– Ты хочешь сказать, что привез подарок этому индейскому мальчишке, а сына оставил с пустыми руками? – голос Кэтрин был ледяным.

– Именно так. Не продолжить ли нам этот разговор чуть позже, если у тебя еще будет желание? Я порядком устал.

Лицо женщины смягчилось.

– Конечно, устал, дорогой. Чэд, пойди-ка в дом и налей отцу стаканчик виски, – она взяла мужа за руку и повела к дому. – Не беспокойся о багаже. Я пришлю кого-нибудь за ним.


Соколу казалось, что наступившая зима никогда не закончится. Но, какой бы она долгой ни была, она прошла, и наступила весна. Все это время Сокол редко видел отца, так как тот большую часть времени проводил в городе. Правда, всякий раз перед тем, как он уезжал, он разыскивал Сокола и разговаривал с ним. И всегда они встречались наедине.

А когда отец возвращался из поездки, то привозил Соколу подарок: то новенький блестящий карманный нож, то кожаный ремень или еще что-нибудь.

К тому времени, когда школа закрылась на лето, мальчик узнал значения таких слов, как «ублюдок» или «бастард», «любовница» и «незаконнорожденный ребенок». А невольно присутствуя при разговорах ковбоев, Сокол узнал еще и то, что эти люди с презрением относятся к большинству индейцев.

Оскорбительные реплики детей, рассуждения ковбоев привели его к осознанию того, что отец стыдится… стыдится, что Сокол рожден «не на той стороне одеяла», и что мать мальчика была «индейской скво». И теперь он понял, почему отец встречается с ним всегда так, чтобы никто их не видел.

С приходом лета Сокол все больше времени проводил с ковбоями. Они постепенно привыкли к нему и стали брать его повсюду с собой. Их отношение к Соколу изменилось, они уже не смотрели на него, как на чужака. Они многому научили Сокола. Мальчик с благодарностью воспринимал их советы и подсказки, жадно обучался тому, что умели и знали ковбои. Он не раз поражал их своими способностями, данными ему природой.

В начале июня на ранчо вернулся Чэд, чтобы провести дома каникулы. В первые несколько дней после его приезда обстоятельства сложились так, что Сокол редко видел сводного брата. Но вот однажды под вечер, когда он только что закончил чистить стойла, в конюшню вошел Чэд.

– Ты не видел моего отца? – Чэд последовал за Соколом к водному гидранту, стоявшему около поилки для лошадей в коррале. – Мы с ним собиралась сегодня проехаться верхом.

– Нет. – Сокол повернул вентиль и пригнулся, чтобы напиться воды, бьющей из крана в желоб поилки.

– Наверное, он скоро придет сюда, – бросил Чэд и поставил носок ботинка на нижнюю перекладину ограды корраля.

Утолив жажду, Сокол закрыл гидрант и посмотрел на Чэда. Конечно же, ему хотелось получше узнать своего сводного брата. А потому он не спешил уходить. Чэд, в свою очередь, искоса глянул в его сторону, а затем обвел взглядом конюшню.

– В один прекрасный день все это будет моим, – объявил он, затем посмотрел на Сокола и вдруг выпалил: – А я знаю, кто ты.

И принялся изучать сводного брата со спокойным любопытством.

– Я слышал, как моя мать говорила о тебе.

– Что она сказала? – не утерпел и спросил Сокол.

Он испытывал непреодолимое чувство восхищения этой женщиной. Ему нравилось в ней все: красивое лицо, завораживающий голос, ее жесты, походка и… аромат. Ее всегда окутывал волшебный аромат, который пьянил Сокола.

Однако Чэд не собирался отвечать на его вопрос.

– Твоя мать действительно была навахо?

– Да, – Сокол не сумел прочитать на лице Чэда ни капли презрения. Видимо, того действительно интересовали экзотические подробности происхождения невесть откуда взявшегося сводного брата.

– Ты когда-нибудь бывал на церемониях навахо? – поинтересовался Чэд.

– Да.

– Джесс Ханкс, мой школьный товарищ, говорит, что они могут держать во рту гремучих змей.

– Хопи делают это во время танца змей, – объяснил Сокол.

– И у змей есть жало?

– Иногда, – равнодушно сказал Сокол, пожав плечами, тем самым давая понять, что это не так уж и интересно.

– А это правда, – спросил Чэд, отворачиваясь, – что твоя мать была шлюхой и что она спала с любым, с кем приказывал мой отец?

При этом оскорблении в глазах Сокола засверкало пламя.

– Она была его второй женой. Она ни с кем не спала, кроме него.

Чэд рассмеялся.

– Второй женой! У мужчины может быть только одна жена. И мой отец женат на моей матери. Если твоя мать спала с ним, значит, она была шлюхой.

Гнев, бушевавший в Соколе, лишил его осторожности. Теперь не имело значения, что Чэд старше, выше и сильнее его, и даже то, что тот – его сводный брат. Он бросился на Чэда, опрокинув его наземь. Сокол бил Чэда руками и ногами, но тот скоро как-то вывернулся из-под Сокола и заломил ему руку за спину. Потом Чэд ткнул сводного брата лицом в грязь.

– Сдаешься? – хриплым задыхающимся голосом спросил он.

Когда побежденный ничего не ответил, Чэд заломил руку еще сильнее.

– Сдаешься?

Сокол сжал зубы, чтобы не вскрикнуть от боли, и попытался вырваться.

В этот момент раздался резкий окрик отца:

– Что здесь происходит?

Чэд ослабил хватку. В следующее мгновение он стоял уже в стороне, а Сокол оказался свободен. Отец помог встать Соколу, а затем смахнул грязь с его щек.

– Ты не пострадал, парень?

Сокол, уставившись в землю и не поднимая на отца глаз, отрицательно покачал головой.

– Иди домой, Чэд, – приказал отец.

– Но мы собирались поехать вместе покататься, – запротестовал Чэд.

– Я сказал, иди домой.

– Это не я начал. Он – первый.

– Мне нет дела до того, кто начал! Я хочу, чтобы ты отправился домой! – сказал отец и строго посмотрел на Чэда.

Скривив губы, Чэд неохотно повиновался.

– Сокол, из-за чего началась драка? – сурово спросил отец, когда Чэд ушел.

Сокол поднял голову и изучающе посмотрел на него бесстрастными голубыми глазами.

– Ты был женат на моей матери?

Лицо отца помрачнело.

– Да, мы были женаты по обычаю Людей.

– Но не по обычаю белых?

– Нет.

– Почему ты так поступил?

– Потому что я любил твою мать, а, следовательно, уважал ее обычаи.

– Но по обычаю белых людей она не была твоей женой.

– Белый Шалфей была женой в моем сердце, – настойчиво произнес отец.

– Тогда почему ты не женился на ней по обычаям белых людей? – не смягчался Сокол.

– Если бы я женился на ней, этот чуждый ей мир она поневоле должна была считать своим домом. Посмотри вокруг, Сокол. Твоя мать не была бы счастлива здесь.

Сокол понимал, что в этом отец прав. Этот вопрос был решен и как бы уложен на нужное место где-то в тайниках сознания. Теперь же ему предстояло выяснить другое.

– Я твой сын. Почему я не живу в твоем доме?

– Это невозможно, – сказал отец, покачав головой.

– Ребята в школе часто дразнят меня, издеваются над тем, что я – наполовину индеец.

– Для тебя было бы еще тяжелее, если бы ты жил в моем доме, – устало объяснил отец.

– Потому что тогда они стали бы звать меня ублюдком, – предположил Сокол. В последнее слово он не вложил совершенно никакого чувства.

– Да. Теперь ты тоже понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты нес на себе этот груз?

– Тебя беспокоит, что люди будут думать обо мне, или что они будут думать о тебе? – спросил мальчик, обнаружив мудрость, не свойственную его годам.

Отец побледнел и виноватым тоном начал объяснять сыну:

– Попытайся понять, Сокол. Это дело касается многих людей, не только тебя и меня. Я должен подумать также о Кэтрин и Чэде. Я обеспечил тебе хороший дом. Ты получишь самое лучшее образование. Придет время, когда ты примешь участие в моем бизнесе.

Сокол молча смотрел на него бесстрастными голубыми глазами, затем медленно повернулся и пошел прочь. Один. Одинокий. Ему о многом надо было подумать.


В день празднования Дня Независимости на ранчо «Летящий ястреб» устроили свое собственное родео и скачки. Ковбои соревновались в том, кто быстрее и точнее заарканит скотину, кто больше продержится без седла на спине необъезженной лошади. Небольшое состязание было устроено даже для детей ковбоев – кто быстрее подоит козу. И наконец гвоздь программы – скачки.

Когда Сокол выехал на своем гнедом пони на стартовую линию и присоединился к толпе других всадников, говор зрителей на мгновение стих. Большинству ковбоев приходилось время от времени наблюдать, насколько этот рожденный в степи пони хорош в беге, он как будто летел над землей. И все же они не могли не заметить еще одного мальчика, сына владельца ранчо, сидевшего на лоснящейся длинноногой гнедой кобыле. Обычно Чэд Фолкнер выигрывал скачки. На первое место никто, кроме него, и не претендовал. Борьба пойдет за то, кто займет второе и третье места.

Возле стартовой линии встала Кэтрин Фолкнер с пистолетом в руке. Теперь все взгляды были устремлены на нее. Ближе всех зрителей к Соколу находился Лютер Уилкокс, один из ковбоев ранчо. Он внимательно рассматривал пони, на котором сидел Сокол, и вдруг сказал:

– Хорошая у тебя лошадь, но тебе не победить той гнедой кобылы, что у Чэда.

– Его лошадь быстрее, – согласился Сокол. – Но я езжу лучше.

Прозвучал выстрел, и лошади рванулись вперед. Им предстояло проскакать милю до одиноко стоявшего тополя, обогнуть его и вернуться назад к месту старта.

Сокол с самого начала вырвался вперед, но затем позволил гнедой кобыле догнать и обогнать его. Тщательно выбирая маршрут, он избегал неровных мест, которые замедлили бег лошади Чэда. Вместо того, чтобы пересечь русло высохшего ручья, спустившись по пологому склону, он направил свою лошадь туда, где берега сходились, образуя довольно узкую щель с отвесными краями. Пони, легко преодолев овраг, оказался впереди всех, но быстроногая кобыла опять настигала его сзади, затем вновь отстала возле пересохшего ручья.

Когда же они пересекали финишную черту, пони Сокола был впереди на полкорпуса. Тяжелый топот скачущих лошадей оглушил Сокола, и он почти не слышал нерешительных и редких аплодисментов зрителей.

Разгоряченный и оживленный своей победой, он натянул поводья и, переведя пони на легкий галоп, направился обратно к финишу за призом. Обиженное выражение на потемневшем, как туча, лице его сводного брата мало тревожило Сокола. Он увидел, что отец стоит впереди толпы зрителей, и на лице его играет легкая гордая улыбка.

Но, как ни странно, мальчику было мало одобрения отца. Ему хотелось, чтобы его победу оценила и признала стройная, грациозная женщина – Кэтрин Фолкнер, которая должна была вручить победителю ленту и денежный приз. Его голубые глаза сияли, когда он подскакал к ней. Он ждал не приза, а похвалы этой женщины.

Сокол остановил своего поджарого пони возле Кэтрин и тут увидел маленькую Кэрол, стоящую рядом с ней. Прошло несколько долгих томительных секунд прежде, чем Кэтрин Фолкнер подняла голову, чтобы взглянуть на мальчика. Сердце замерло в груди Сокола, когда он различил в ее глазах ледяной гнев и ненависть. Победная улыбка мгновенно исчезла с его губ. Разгоряченный скачкой гнедой танцевал под ним, а Сокол продолжал с упрямой гордостью смотреть на женщину, отказываясь смириться с тем, что у него хотят отнять признание, принадлежащее ему по праву.

– Ты смошенничал, – она произнесла это обвинение тихим, хриплым голосом, дрожащим от едва сдерживаемой ярости.

Оскорбление обожгло Сокола как хлыст. В глазах потемнело от боли, и он словно ослеп на миг.

– Ты победил только потому, что уклонился от трассы скачек, – прошипела Кэтрин.

Кто-то высокий приблизился к женщине и встал рядом с златокудрой девочкой, руку которой сжимала женщина. Сокол не сразу понял, кто это, потому что все его внимание было устремлено на Кэтрин.

– Он победил честно, – проговорил подошедший. Это был отец. Он тоже говорил тихо, чтобы никто из зрителей не мог их услышать. – Кэтрин, тебе не следует на глазах у всех выказывать такое пристрастие к Чэду.

Кэтрин все еще держала в руках голубую ленту и конверт. С вымученной улыбкой она повернулась к маленькой девочке.

– Кэрол, на этот раз ты можешь вручить награду.

Отец нагнулся и приподнял девочку так, чтобы она смогла дотянуться до Сокола и наградить его за победу. Но когда мальчик протянул руку, чтобы взять у нее ленту и конверт, Кэрол отдернула призы назад, обернулась через плечо и бросила на Фолкнера нахмуренный взгляд.

– Но я хотела отдать их Чэду, – запротестовала она. – Победить должен был он.

– Да, должен был, – согласился Фолкнер. – Но на этот раз голубую ленту завоевал Сокол. А красную можешь отдать Чэду.

Девочка с неохотой отдала Соколу призы. Отступничество Кэрол не удивило мальчика. Он давно заметил, что когда Чэд приезжал домой из частной школы, то время от времени снисходил до того, чтобы удостоить вниманием дочь управляющего ранчо, а она отвечала ему на эти незначительные жесты внимания восторженным обожанием.

Получив приз, Сокол отпустил удила и едва заметным толчком ноги направил коня рысью к конюшням. Там уже толпились почти все ковбои со своими лошадьми. Когда он подъехал к ним и спешился, чтобы расседлать своего скакуна, разговоры стихли. И вдруг он услышал:

– Хорошая работа.

– Дьявольские были скачки, Сокол.

Сокол не промолвил в ответ ни единого слова, пряча разочарование под маской стоического безразличия.

Чуть позже все собрались на лужайке перед низким, нескладным главным домом, где готовилось барбекю. Сокол тоже пошел вместе со всеми, но присоединился к группе рабочих ранчо, расположившихся на самом краю лужайки. Сокол просто сидел вместе с ними, не делая ничего, чтобы привлечь к себе внимание компании. Его взгляд часто устремлялся к первой жене отца – она оживленно беседовала, весело смеялась.

Тарелки опустели, вновь наполнились и вновь опустели прежде, чем собравшиеся на лужайке почувствовали, что не могут съесть больше ни кусочка. Тогда взрослые расселись на траве небольшими группками, попивая виски и пиво, а дети затеяли озорные шумные игры – все, за исключением Сокола, который одиноко сидел в тени под деревом и наблюдал за всеми.

– Сокол!

Он оглянулся. К нему опрометью бежала Кэрол. Она подбежала к Соколу и остановилась, задыхаясь от быстрого бега. Тугие золотые локоны растрепались, лицо разрумянилось. Она была очаровательна, как маленький цветок гвоздики или золотая куколка, и Сокол улыбнулся.

– Сокол, ты на самом деле индеец? – спросила она, склонив головку набок.

– Да, наполовину, – признался Сокол.

Глаза девочки расширились то ли от любопытства, то ли от страха.

– А ты снимаешь с людей скальпы? – пролепетала она.

По лицу Сокола пробежала озорная усмешка.

– Только с маленьких девочек с белокурыми волосами, – поддразнил он Кэрол и шагнул к ней с шутливой угрозой.

Резко развернувшись, она опрометью побежала, пронзительно крича:

– Чэд! Чэд!

И когда тот появился, бросилась ему на руки.

– Он собирается снять с меня скальп! – кричала Кэрол. – Чэд, не дай ему схватить меня!

– Все в порядке, голубушка, – успокоил ее мальчик и бросил на Сокола свирепый взгляд. – Я не дам ему обидеть тебя.

Сокол молча наблюдал, как его сводный брат повернулся и пошел, унося на руках девочку.


Поздно ночью, когда все уже спали, Сокол выскользнул из дома, оседлал своего пони и поскакал на север. Полная луна освещала его путь, заливая землю серебряным светом. Не раз и не два он пришпоривал лошадь, почувствовав присутствие духов, странствующих в ночной мгле.

Перед рассветом он благополучно добрался до хогана дяди своей матери. Там он провел три дня, а затем приехал отец, чтобы забрать мальчика обратно. И Сокол не слишком горевал, покидая хоган Кривой Ноги. Почти год, проведенный вдали от родных мест, заметно изменил его. Пища в доме дяди казалась ему скудной. Соколу не хватало также душа перед сном и чистой смены одежды на каждый день.

И он без сожаления вернулся в мир белых людей.

Часть вторая

5

Когда Сокол перешел в выпускной класс школы, отец сообщил, что выбрал для него факультет в одном из восточных университетов, куда осенью и отправит его. Новость совсем не обрадовала Сокола. Второй раз в жизни отец резко меняет его жизнь. Однако он понимал, насколько важны для него жизненный опыт и образование. А потому когда пришло время уезжать, он собрался без малейшего протеста.

Отец проводил юношу до аэропорта и буквально до последней минуты твердил ему наставления и советы. Сокол слушал молча, как делал это всегда, затем мысленно просеял услышанное и оставил только то, что было, на его взгляд, ценным. Отец, сам того не желая, научил его главному – доходить до всего своим умом.

Пропасть, возникшая между отцом и сыном, могла быть уничтожена Фолкнером. Но он не хотел или не мог изменить своего взгляда на незаконнорожденность сына и его смешанное происхождение. Поэтому их близкие отношения так и не восстановились. Когда им случалось оставаться наедине, они говорили о чем угодно – о ранчо, школе или отцовых делах в Фениксе, но только не о том, что действительно волновало или тревожило мальчика.

Все эти годы Фолкнер активно скупал земли в Фениксе – некоторые продавал с огромной для себя выгодой, другие отводил под жилищные участки, а на остальных строил промышленные или торговые сооружения. Не брезговал Фолкнер и приобретением цитрусовых рощ и акций медных рудников. Многие шутили, что Фолкнер намеревается до того, как умрет, прибрать к рукам весь штат Аризона.

Итак, Сокол начал учиться. Каждое лето он возвращался на ранчо, чтобы поработать во время каникул. Парень никогда не требовал для себя снисхождения и брался за любую работу, за что снискал уважение всех ковбоев на ранчо. И все же между ним и теми, с кем ему приходилось общаться здесь, всегда стоял барьер, который Сокол так и не сумел преодолеть. Он был незаконнорожденным сыном мультимиллионера.

Только среди навахо он мог оставаться просто человеком. И поэтому всякий приезд в резервацию был для него праздником. Каждое лето Сокол проводил две недели у родственников своей матери – отец дал на это разрешение много лет назад после той ночи, когда мальчик сбежал с ранчо в резервацию.

В этот свой приезд Сокол направился верхом на высокогорное пастбище, где его дядя Кривая Нога держал овец.

В горах Сокол окунулся в знакомый с детства мир и следовал всем обычаям Людей, все глубже постигая их образ жизни. Он бережно расходовал воду, умывая лишь лицо и руки, как делали все, – чистота очень важна. Однако купались навахо редко, потому что на это уходит очень много воды. Стояло лето, и большинство членов семьи спали не в хогане, а снаружи, и Сокол всегда следил за тем, чтобы ненароком не перешагнуть через спящего и тем самым не навлечь на него какую-нибудь беду. Он вообще придерживался всех табу, принятых у его соплеменников. Избегал разбитых молнией деревьев, никогда не убивал койотов или гремучих змей… Для Сокола эти предрассудки казались не более смехотворными, чем маниакальная боязнь, которые белые испытывают по отношению к черным кошкам или тринадцатому числу, выпавшему на пятницу. А чего стоит одно только убеждение белых, что, пройдя под прислоненной к стене лестнице, навлечешь на себя несчастье…

Вместе со взрослыми мужчинами из дядиного семейства Сокол сидел в парильне, распевая монотонные молитвы, обращенные к северу, и очищая тело. По вечерам, когда семья собиралась вокруг костра, он вместе со всеми обсуждал новости и слушал занимательные истории. Чаще всего в эти дни они обсуждали новый дом, который власти штата строили для Кривой Ноги. Они подробно расспрашивали Сокола обо всем, ведь он жил в подобном доме. Родственников интересовала и его жизнь на Западе, они буквально засыпали Сокола вопросами. Во время этих бесед Сокол очень ясно почувствовал, с каким презрением родные его матери относились к белым.

Заветные две недели, как всегда, пролетели, словно один день. Наступило утро отъезда. Спустившись верхом в долину, Сокол пересел в свой пикап, который он оставил возле хогана одного из своих двоюродных братьев, и под жарким августовским солнцем отправился в другой мир – мир белых. Зной преследовал его весь день пути. Прохладнее стало лишь поздним вечером, когда Сокол подъехал к двору ранчо. Здесь царило непривычное оживление, и Сокол с запозданием вспомнил, что сегодня должен вернуться Чэд. Очевидно, импровизированная вечеринка в честь сына и наследника Фолкнера – в самом разгаре.

Соколу были совершенно чужды злоба или зависть. Он перенял у Людей способность принимать ситуацию, которую нельзя изменить, такой, какая она есть. При подобном отношении жизнь становится намного проще.

Остановив машину перед домом Ролинза, Сокол некоторое время прислушивался к звукам, доносившимся через двор из главного здания, – музыке, смеху, английской речи… Сокол выпрыгнул из кабины и вошел в дом, чтобы принять душ и переодеться.

Полчаса спустя он был уже в самой гуще веселящихся. Пробравшись вдоль стены к бару, Сокол взял банку холодного пива и скромно стал в стороне, наблюдая за присутствующими. Отыскал взглядом почетного гостя празднества – Чэда, стоявшего у буфета с Кэтрин, и тут заметил, что к нему подходит отец.

– Вижу, ты вернулся, Сокол, – приветствовал сына Фолкнер, несколько смягчив улыбкой серьезность тона.

– Да, – кивнул Сокол и отхлебнул пива. – Кривая Нога шлет приветы.

Он бессознательно подчеркнул, где именно он провел последние две недели.

– Ну и как он? – в вопросе слышался подлинный интерес.

– Отлично.

Сокол, разговаривая с отцом, не сводил взгляда со своего сводного брата. Сокол отметил про себя, что Чэд заметно возмужал и его красота стала более утонченной. В этот миг Чэд поднял голову и на долю секунды встретился взглядом с Соколом, затем посмотрел на стоящего рядом с ним отца и вновь на Сокола. Прищурившись, он принялся рассматривать брата, но тут его кто-то отвлек. Сокол перестал наблюдать за Чэдом и перевел свой взгляд на толпу.

«Кажется, Чэд рад вернуться домой», – подумал он.

– Этот прием устроен в честь приезда Чэда, – говорил между тем отец. – Сегодня вечером я сказал Чэду, что поручаю ему управление моей недвижимостью в Фениксе.

Новость не стала для Сокола неожиданостью. Отец долгие годы готовил Чэда к тому, чтобы тот со временем смог принять участие в семейном деле.

– Для этого его и готовили, – заметил Сокол, чтобы что-нибудь сказать, ибо это и так само собой разумелось.

– В следующем году ты получишь степень по управлению в бизнесе и политическим наукам. В настоящее время этого вполне достаточно, чтобы выдвинуться на работу с национальными меньшинствами в правительстве. Для меня не составит никаких затруднений протолкнуть тебя на какой-нибудь высокий пост в нашем штате.

Сокол перевел взгляд на отца и увидел, как он с самодовольным видом излагает этот давно задуманный им план. Сокол сразу же понял двойную цель, которую предследует сей замысел: отец покупает ему респектабельность и положение в обществе, тем самым как бы расплачиваясь с сыном за незаконнорожденность и смешанное происхождение; и в то же самое время не просто заводит выгодные связи, но и получает своего человека в правительственных кругах. Сокол признавал, что план этот – в своем роде гениален. Впрочем, он давно заметил удивительную способность отца извлекать огромную пользу для себя из всего, за что бы он ни брался. Ловко придумано: одним ударом – двух зайцев! И вину перед сыном загладить и упрочить свое влияние в обществе…

– Ты все отлично продумал, – заметил Сокол и вдруг уловил аромат диких цветов, который всегда сопутствовал появлению Кэтрин. Она прервала отца на полуслове.

– Да, я… – говорил тот.

– Это все-таки прием, Фолкнер, – еще издали раздался звучный, глубокий, полный оттенков женский голос. Сокол полуобернулся: Кэтрин подходила, держа за руку сына. – Тебе не следует держаться в стороне и устраивать тайные совещания.

Сокол криво усмехнулся, забавляясь ситуацией. Кэтрин дозволяла ему существовать где-то рядом с семьей, но ревниво охраняла границы и восставала против любых попыток нарушить их. Она неизменно видела в Соколе угрозу для своего сына. И эта подозрительность передавалась Чэду.

– Здравствуй, Чэд. Фолкнер только что рассказал мне новость. Поздравляю, – он протянул руку, обмениваясь со сводным братом рукопожатием, сознавая, что Чэд расценивает его замечание как выражение зависти или обиды.

– Спасибо, – и Чэд тут же повернулся к отцу, как бы выключая Сокола из беседы.

Допивая пиво, Сокол искоса смотрел на Кэтрин Фолкнер. Какой странный тип красоты, – думал он, – холодная и лишенная признаков возраста. Он не мог понять, почему она так притягивает его. Возможно, потеряв мать, он невольно видит в Кэтрин ее преемницу. Или все дело в том, что от своих предков навахо, у которых родство передается по материнской линии, он унаследовал врожденное чувство верности и преданности «матриарху» семьи. Но как бы там ни было, тяготение к Кэтрин было подлинным и искренним.

Он постоял еще немного, а потом направился к одному из столов, расставленных в патио. За спиной он услышал шуршание нижних юбок – Сокол обернулся и увидел рядом с собой Кэрол. Скромное белое платье мало сочеталось с соблазнительным выражением ее зеленых глаз. Две недели воздержания обострили и без того сильное желание Сокола, а вид Кэрол возбудил вожделение еще сильнее.

Девушка вызывающе надула розовые губки:

– Ты пришел так поздно, что я не понимаю, зачем ты вообще здесь появился.

– Я только что вернулся, – он просто объяснял свое опоздание, но не извинялся за него. – Но ведь на самом деле ты не скучала по мне… раз здесь твой любимый Чэд, – поддразнил Сокол.

– Чэд считает, что я очень красивая, – колкостью на колкость ответила Кэрол.

Сокол подумал, что, пожалуй, в первый раз он полностью согласен со своим сводным братом. Прошлым летом он заметил, что Кэрол расцветает и превращается в очаровательную женщину. Увидел и возжелал, но ей рядом с ним было как-то неловко и тревожно, и настроение ее менялось, как ветер. Иногда она вела себя так, словно намеренно старалась привлечь к себе его внимание, но как только Сокол выказывал интерес, Кэрол тут же убегала от него.

Но этим летом все было по-иному – почти с первого же дня его возвращения из университета. Теперь во взглядах, улыбке Кэрол, в том, как она двигалась, ясно читалось приглашение, а из глаз исчезла невинность. Для Сокола не имело ни малейшего значения, что он будет не первым мужчиной в ее жизни, как не заботило и то, с кем она спала до него. Навахо не ценит женскую девственность так, как ценит ее белый мужчина. Он считает, что лучше иметь дело с опытной женщиной, чем тратить уйму времени на то, чтобы преодолеть все страхи и опасения неискушенной.

В конце концов Кэрол призналась, что прошлым летом Сокол растревожил ее и пробудил в ней чувства, с которыми она не знала, как совладать. Однако сдержанность Кэрол полностью не исчезла даже сейчас. Она проявлялась в оправданиях, которые девушка выдумывала каждый раз, чтобы остаться с Соколом наедине, и в подчеркнуто дружеском обращении с ним в присутствии родителей и всех остальных. Сокол не возражал. Навахо не щеголяют интимными отношениями перед членами семьи и друзьями.

И вот сейчас он молча с улыбкой любовался Кэрол, только что заявившей, как ценит ее красоту сводный брат Сокола.

– А ты разве не считаешь, что я красивая? – с вызовом спросила Кэрол, так и не дождавшись ответа.

– Ты сама знаешь, что красива.

– Как-то странно ты это сказал, – с видом уязвленного достоинства надула губки Кэрол. – А из Чэда не приходится вытягивать каждое слово, как из тебя.

Сокол уже не раз отмечал, что она пытается возбудить соперничество между ним и Чэдом. Типично женская черта. А поскольку Сокол не поддавaлся на ее уловки, она стала проявлять некоторое недовольство.

Он не принял вызова и на этот раз:

– Я не собираюсь соревноваться с Чэдом за твое внимание.

– А кто говорит, что ты на это способен? – вспыхнула Кэрол и, резко повернувшись, отправилась на поиски Чэда.

Сокол проследил за ней взглядом, наблюдая с безразличием, к которому примешивалось веселое любопытство, как Кэрол усиленно флиртовала с его сводным братом. И он совсем не удивился тому, что парочка в конце концов ускользнула в ночную темноту. Уже не в первый раз Кэрол использовала Чэда, чтобы сравнять воображаемый счет в той игре, которую она вела с Соколом. Однако он знал, что настанет и его черед.


Два дня спустя Сокол отправился на пастбище. Пустив лошадь легким галопом, он перевалил через гребень холма и остановился у ветряка, возвышавшегося возле артезианской скважины. Спешившись, Сокол проверил двигатель водяного насоса, установленного на скважине. Все работало исправно. Вернувшись к лошади, щипавшей траву, он невольно остановился, уловив боковым зрением какое-то движение. Сокол обернулся и увидел, что к нему приближается всадник. Он сразу же узнал в нем Кэрол и спокойно ждал, пока она подъедет поближе. Ее волосы не были сегодня завиты в локоны, а свободно падали на спину, доходя почти до самой талии, а ветер подхватывал их, играя золотым чудом.

В свои восемнадцать лет Кэрол была уже полностью сложившейся женщиной, искушенной во всех приемах, способных разжечь кровь мужчины. И вот сейчас она пустила в ход свой арсенал. Остановив лошадь рядом с Соколом, Кэрол заставила ее танцевать, двигаясь боком, чтобы юноша смог полюбоваться в профиль ее пышной грудью. Она запыхалась от быстрой езды, на ее губах играла улыбка, сладкая и естественная, как дикий мед. Соколу страстно захотелось ощутить вкус ее губ, но он обуздал свое желание. Он знал, что время придет, а пока просто ласкал взглядом ничем не стесненные очертания ее груди под тонкой тканью блузки.

– Наконец-то я нашла тебя, – заявила Кэрол.

– Разве я потерялся? – спросил он с мягкой насмешкой.

Она вздернула носик, выражая демонстративный протест:

– Мамочка хочет, чтобы я напомнила тебе, что мы сегодня вечером обедаем в главном доме. Тебе надо вовремя вернуться, чтобы успеть принять душ и переодеться. Мамочке не хотелось бы, чтобы ты забыл или опоздал.

– Я не забыл, – Сокол подошел поближе, взял лошадь под уздцы и погладил ее бархатистую морду, чтобы успокоить животное.

– Иногда, когда ты уезжаешь один, ты забываешь о времени, Сокол. Никак не пойму, что тебя здесь так привлекает, – промурлыкала Кэрол.

Сокол отвел взгляд от Кэрол и глянул вдаль. Восхищение девичьей красотой сменилось в его душе восторгом перед вечной красотой земли.

– Навахо верит, что он сотворен из Всего, что необходимо для жизни. Он сотворен из Воды, потому что ее влага – в его поте, его крови. Он сотворен из Воздуха. Воздух наполняет легкие и передается в кровь. Он сотворен из Солнца, потому что его тело, подобно солнцу, излучает тепло. А еще он сотворен из Земли, из грязи, которая дает ему плоть и в которую он возвращается, когда умирает. «Все произошло из праха, и все возвратится в прах [Экклесиаст, 3, 20.]…» – Сокол обвел взглядом расстилавшийся перед ними простор. – Посмотри вокруг, Кэрол, и ты увидишь то «Все», из чего я состою. Через две недели я опять оставлю эту землю, чтобы уехать на восток, но это будет последний раз. Когда вернусь весной, останусь здесь навсегда.

– А как же твоя ученая степень?..

Вопрос заставил Сокола вновь посмотреть на девушку, и в крови его опять вспыхнуло желание.

– Выходит, ты понапрасну потратил время на учебу, не так ли? – продолжала Кэрол.

– Учение никогда не бывает напрасным, – поправил ее Сокол.

Сокол двумя руками взял девушку за талию, приподнял в седле и, медленно опуская, поставил ее на землю. Глаза Кэрол засветились нетерпеливым блеском.

– Но ты ведь знаешь, что Фолкнер собирается дать тебе работу. Чэд будет управлять всей недвижимостью. А ты… Ты думаешь, Фолкнер передаст тебе ранчо?

– Зачем ему это? – такая возможность казалась Соколу маловероятной, в особенности, если вспомнить планы, которые отец строил насчет его будущего. Однако его это совсем не волновало. – Твой отец отлично со всем справляется.

– Но папа мог бы работать на тебя, – возразила Кэрол.

Некоторое время Сокол молча глядел на нее, присматриваясь к огоньку честолюбия, мерцавшему в ее глазах.

– Ты всегда представляла себя хозяйкой большого дома, не правда ли? – задумчиво спросил он безо всякого осуждения. – Ты вечно старалась подражать Кэтрин. И даже переняла некоторые из ее манер.

Склонив набок голову, Кэрол бросилa на Сокола взгляд, в котором сквозили одновременно забавное нахальство и желание защититься.

– Ах так? – бросила она с вызовом. – А я помню, как ты подростком по вечерам пробирался тайком к ее дому и часами сидел в кустах, глядя через стекло веранды, как она играет на пианино.

– А ты что, следила за мной? Или тайком пробиралась туда, чтобы хоть мельком да увидеть Чэда? – подтрунил Сокол, равнодушный к тому, что Кэрол знает о его чрезмерном интересе к жене отца.

Она жеманно отступила назад:

– Ревнуешь?

– Я никогда не ревновал к Чэду.

Он действительно не возражал против того, чтобы поле с диким овсом засевали до замужества обе стороны. И только потом, уже не от возлюбленной, а от жены он ожидал абсолютной верности. До того, как Кэрол отступила на шаг, она стояла рядом с Соколом, почти касаясь его. Желая вернуть это ощущение близости, он взял ее за плечи, пытаясь привлечь, но Кэрол засопротивлялась, упершись руками во влажную от пота рубашку на груди юноши.

– Мне надо возвращаться, – ее сочные красные губы сложились в недовольную гримаску сожаления. – Я приехала только затем, чтобы передать тебе мамочкины слова.

На лице Сокола промелькнула легкая, понимающая улыбка.

– И это единственная причина, по которой ты приехала сюда?

Кожа девушки источала соблазнительный аромат диких цветов – тот самый редкий аромат, который всегда исходил от Кэтрин и который Кэрол каким-то образом переняла у нее.

– Конечно, – настаивала она.

Продолжая улыбаться, Сокол нагнулся, приблизив свои губы к ее губам. Кэрол инстинктивно потянулась навстречу поцелую и теснее прильнула к юноше. Она дрожала от предвкушения близости, но Сокол, дразня девушку, так и не коснулся ее губ. Протянув руку за ее спину, он раскрыл откидной клапан седельной сумки.

Кэрол, казалось, не замечала, чем занята рука Сокола за ее спиной, и тогда он прошептал на ухо девушке:

– Если ты и вправду приехала только затем, чтобы передать мне мамочкин наказ, то почему по пути остановилась и сняла лифчик?

Кэрол рванулась из его рук, и в ее зеленых глазах вспыхнул гнев, когда она увидела белый кружевной бюстгальтер, свисавший с его пальцев. Однако Сокол понимал, что ее возмущение вызвано вовсе не его открытием. Кэрол сердилась скорее оттого, что он не стал скрывать того, что раскусил ее уловку. Кэрол хотелось представить все так, словно их объятие было непроизвольным и совершенно не запланированным ею. А Сокол поддразнивал девушку тем, что разгадал цель ее женских хитростей, – она желает его.

– Зачем ты все это делаешь? – воскликнула Кэрол с хорошо рассчитанным возмущением.

– Тебе нравится, чтобы тебя преследовали, не так ли? – он крепче сжал ее в объятиях. Кэрол сопротивлялась, но Сокол увидел, как губы ее приоткрылись, приглашая к поцелую. – Почему ты сопротивляешься? Оттого, что считаешь, что мы дурно поступаем, или оттого, что это усиливает твое наслаждение?

– Сокол, прекрати! Отпусти меня! – гневно запротестовала девушка.

Юноша помедлил секунду, затем разжал объятия и отступил назад.

– Хорошо.

На лице Кэрол промелькнула растерянность. Она ожидала совсем не этого, и ей вовсе не хотелось, чтобы ее отпускали. Но Сокол, не тая усмешки в голубых глазах, протянул ей свою кружевную находку.

– Тебе надо будеть надеть эту штуковину, когда поедешь назад. А не то «мамочка» станет задавать тебе очень неприятные вопросы.

– Чтоб тебе пусто было, Сокол. – Кэрол попыталась скрыть разочарование под резкостью и выхватила лифчик из его руки.

Сокол гортанно рассмеялся, забавляясь ее замешательством. Кэрол замахнулась, чтобы ударить его, но Сокол схватил девушку за руку и вновь привлек ее к себе.

– Скотина! – прошипела она.

– А ты такая соблазнительная, – прошептал он с мягким упреком и заглушил ответ, прижавшись ртом к ее губам. И она тут же ответила на властность его поцелуя с яростной, голодной жадностью. Тело ее обмякло, прильнуло к телу Сокола.

Страсть вспыхнула в обоих, жаркая и необузданная. Сокол позволил ей разгореться – по его телу, ставшему необычайно чувствительным, струился огонь. И все же он не поддавался ни спешке, ни нетерпеливости. Он возьмет ее, когда подойдет нужный момент, который выберет сам, не покоряясь несдержанности торопившей его Кэрол.

Он не считал, что поступит плохо, овладев ею. В близости нет ничего дурного или греховного. В ней нет ничего сложного или запутанного. Все очень просто. Это единственное, в чем сходятся обычаи навахо и белых. Плотская близость и вожделение – естественны и неотвратимы, как жизнь и смерть.

А это значит, что Соколу нет нужды самому отказываться от наслаждения, которое сулит тело Кэрол. Ее руки ласкали лицо юноши, трепали его густые волосы, она все теснее прижималась к нему, целуя губы, подбородок, шею Сокола. Он слегка отстранился от девушки, чтобы опытной рукой начать быстро и уверенно расстегивать пуговицы на ее блузке.

– Здесь так открыто, – прошептала она протестующе, хотя блузка уже соскользнула с ее плеч. – Что, если нас кто-нибудь увидит?

На этот вопрос невозможно было найти удовлетворительный ответ, и Сокол не стал и пытаться отыскивать его. Сняв блузку с плеч Кэрол, он шагнул в сторону и расстелил ее на земле. Снял свою шляпу и повесил на луку седла. Затем сбросил рубашку и положил ее рядом с блузкой Кэрол, чтобы жесткая, выгоревшая на солнце трава не колола их обнаженных тел. Когда он обернулся, Кэрол стояла полуобнаженная и ждала, наблюдая за его приготовлениями.

Сокол протянул ей руку. Она колебалась только миг, затем положила свою маленькую белую ручку на его большую коричневую ладонь и позволила ему уложить себя на импровизированное ложе. Сокол медленно склонился над девушкой, не сводя глаз с ее стройного тела.

– Красивое у меня тело, Сокол? – спросила она задыхающимся, но требовательным голосом.

Сокол прилег рядом с ней, вытянулся во весь рост и, приподнявшись на одном локте, посмотрел на Кэрол.

– Да.

Его рука легла на трепещущее тело девушки. Погладила плоский живот и поднялась выше, к пышной груди.

– Я представляю, как в один прекрасный день твои груди отяжелеют и нальются молоком, а младенец будет жадно их сосать.

Палец Сокола скользнул к напряженному соску. Когда Кэрол застонала от безудержной страсти, Сокол улыбнулся, и рука его, едва коснувшись шеи, зарылась в шелковистые волосы, разметавшиеся вокруг головы девушки, как золотая корона.

– Твои волосы блестящие и яркие, как солнечный свет, – он искренне и от всей души говорил ей то, что отказывался сказать на вечеринке, когда Кэрол требовала, чтобы он вступил в соревнование с Чэдом. – И на ощупь мягкие, как кукурузные рыльца. А глаза у тебя цвета она-камня.

Он приподнял ее голову, чтобы ощутить губами шелковистость ее щеки.

– Что такое она-камень? – прошептала Кэрол.

Комплимент пробудил в ней невольное любопытство, заставив на миг отвлечься от ласк.

– Навахо верят, что все на свете бывает двух родов – мужского и женского. – Сокол поцеловал Кэрол в шею, и она вновь застонала от наслаждения, а его рука уже остановилась на поясе ее джинсов. – Колорадо – это река-мужчина, потому что его воды несутся бурно и стремительно, а спокойная Рио-Гранде с тихим течением – женщина. Высокие, крепкие деревья – мужчины, а те, что поменьше и послабее, хотя и той же породы, – женщины. Точно так же и камни. У бирюзы есть два основных цвета. Темно-голубая бирюза – это он-камень, а та, что имеет зеленоватый оттенок, как твои глаза, – это камень-она.

Его пальцы проворно расстегнули застежку на поясе и потянули за язычок «молнии». Кэрол стала помогать ему стягивать с себя джинсы. Потом Сокол встал, чтобы снять свои выцветшие «леви». Отбросив брюки в сторону, он увидел в ее глазах лихорадочный блеск.

– Боже, ты выглядишь таким дикарем в этой набедренной повязке, – проговорила она, задыхаясь от возбуждения. – Зачем ты носишь ее?

– В ней гораздо удобнее, – слегка пожал плечами Сокол и сбросил повязку, скрывавшую его мужскую плоть.

– Когда я увидела тебя в таком виде, мне почудилось, что я – белая пленница, – Кэрол попыталась засмеяться, чтобы показать, что это всего лишь шутка. – Скажи, а навахо когда-нибудь крали белых женщин?

Ее голос дрожал от любопытства.

Сокол привык к этому вопросу. Всякий раз, когда женщина узнавала о его смешанной крови, она задавала его до или после того, как ложилась с ним в постель, и даже во время любовных ласк.

Он утвердительно кивнул:

– Белых женщин, мексиканок, апачей – всяких женщин. Совершенно неважно, какого они были роду-племени. Из-за того, что браки внутри клана запрещались, навахо иногда совершали набеги за женами.

Сокол опустился рядом с ней. Движение было плавным и неспешным, словно у змеи, скользящей в сухой траве.

– А что, если я буду сопротивляться?

Он без труда прочитал выражение, застывшее на лице девушки, – возбуждение от близости «опасного» полукровки. Губы его скривились в ленивой усмешке. Сокол придвинулся к Кэрол, и, приподнявшись, он грудью прижал ее к земле.

– Ты, как и все остальные, не так ли? Пьянеешь от мысли о «благородном дикаре», как кошка от валерьянки. – В его насмешке не было никакого осуждения, он всего лишь забавлялся. Крепкие пальцы Сокола обхватили запястья ее рук, вытянутых над головой. Зеленые глаза Кэрол светились от возбуждения. – Зов дикой природы, так ведь? Это придает остроты, а? Возбуждает сексуальные фантазии…

Скрытная девушка никогда бы не призналась в подобных мыслях, но Сокол не стал ждать, пока Кэрол начнет притворно отрицать, что они вообще когда-либо приходили ей в голову. Ее полураскрывшиеся губы сами сказали все, что ему было нужно знать, и Сокол прильнул к ним, чтобы напиться их зовущей сладости. Колено юноши вклинилось меж ног Кэрол и раздвинуло их. Кэрол изогнулась дугой, принимая его в себя, и с ее губ сорвался алчный, стонущий вскрик, заглушенный поцелуем Сокола. Приподнявшись на руках, он вдвинулся еще глубже в ее тело.

Какой-то частью сознания Сокол, словно наблюдая со стороны, отмечал контраст между белизной ее атласной кожи и бронзовым оттенком своей. Но скоро этот отстраненный наблюдатель исчез, изгнанный нетерпеливым ритмом, с каким двигались бедра девушки, приглашая Сокола к яростным толчкам. Сокол намеренно отодвигал миг удовлетворения, дожидаясь, пока Кэрол первая достигнет его. И только услышав вскрик Кэрол, он содрогнулся от неистового взрыва, пламенем пробежавшего по жилам. Судорога наслаждения еще несколько раз прошла по его телу, постепенно затихая.

Он лежал на ней, тяжело дыша, затем, собрав силы, вытянувшись, лег рядом, чтобы дать успокоиться неистово стучащему сердцу. Кэрол перевернулась на бок и уютно свернулась возле него. Ее рука по-хозяйски скользнула на грудь Сокола в безмолвном утверждении собственничества.

– Скажи, что любишь меня, Сокол, – приказала девушка хриплым, дрожащим голосом.

Оба они только что испытали общее удовлетворение, как это неизменно бывало всегда у Сокола с женщинами, но требование Кэрол вызвало в его глазах проблеск удивления.

– Что такое любовь? – ворчливым тоном поинтересовался он. – Навахо не верит в «романтическую» любовь, какой ее понимают белые.

Сокол давно подметил, что это слово легко и свободно употребляют применительно к доброй полусотне самых различных чувств и жизненных ситуаций. Любовью называют сексуальное желание. Если человеку нравится что-то, то он и это называет любовью. Заботиться о ком-то – это тоже любовь. Несколько раз Сокол просил своих собеседников, помянувших любовь в разговоре, определить, что значит сие слово. И всегда выходило так, что под личиной любви скрывалось какое-то другое чувство.

Эта пресловутая романтическая любовь всегда казалась ускользающей – неосязаемой, неуловимой и неопределимой. И Сокол пришел к выводу, что ее не существует. Он взвесил оба отношения к женщинам – навахо и белых людей – и заключил, что отношение навахо намного разумнее.

– Как же в таком случае навахо выбирает себе жену? – засмеялась Кэрол, уверенная, что он говорит несерьезно.

– Он судит по тому, есть ли в женщине качества, которые он ищет. Жена, естественно, должна уметь готовить и следить за домом. Она должна быть такой, чтобы мужчине хотелось спать с ней. Она, конечно же, должна быть сильной и здоровой, способной принести ему детей и работать вместе с ним.

Все эти качества он находил в Кэрол. И, кроме того, у нее было одно преимущество: она знала, кто он. Немаловажным он считал и то, что они знакомы практически всю жизнь, это, по его мнению, создавало прочный фундамент для будущего. Но время сделать ее своей женой еще не настало. В будущем году, закончив университет и получив степень, он женится на ней.

– Какой шовинизм! – воскликнула в возмущении Кэрол. – Стряпать, стирать и вынашивать детей – совсем не мой идеал семейной жизни. Я хочу от замужества гораздо большего.

Сокол заглянул ей в глаза, читая в них, как в раскрытой книге. Он понял, что Кэрол сейчас представляет себе Кэтрин Фолкнер, всезнающую и умудренную опытом матрону, первую леди Феникса. Это обеспокоило его, но лишь на миг.

– Шовинизм? Да среди навахо царит матриархат. У мужчины нет ничего своего, кроме одежды и седла. Все остальное – земля, дом, домашний скот – принадлежит его жене. Он просто работает на нее, – объяснил Сокол с ленивой улыбкой.

– Вот это звучит гораздо лучше, – Кэрол прижалась поближе к нему, но Сокол, увидев, как солнце, клонящееся к закату, удлинило тени на земле, вскочил и потянулся за набедренной повязкой и джинсами.

– Я так и думал, что это может тебя привлечь, – он оглянулся через плечо. Кэрол все еще лежала, потягиваясь, как самодовольная белая кошка. Она жадна и избалованна, но это его не тревожило. Он знает, как с ней управляться.

– Лучше бы тебе одеться, – посоветовал Сокол.

– Дай полежать еще немножко, – она скользнула по нему соблазняющим взглядом.

6

– Вставай! Мне нужно одеться.

Он задернул «молнию» на «левисах» и нагнулся, чтобы выдернуть из-под Кэрол клетчатую рубашку.

Но девушка демонстративно раскинулась на его рубахе еще привольнее, словно дразня: а ну-ка, отними… В голубых глазах Сокола заиграл дьявольский озорной огонек, он опустился на колени, чтобы вступить с девушкой в шутливую борьбу.

Но, едва коснувшись земли, он ощутил еле уловимую вибрацию – от топота конских копыт. В тот же миг Сокол вскочил на ноги и, выпрямившись во весь рост, оглядел горизонт. Если бы любовная игра не притупила его чувств, лишив их естественной остроты, он почуял бы приближение всадников задолго до того, как они показались в поле зрения.

– Одевайся, – на сей раз прозвучал категорический приказ. – Сюда кто-то едет.

– О Боже мой, – в ужасе прошептала Кэрол. Вскочив на ноги, она схватила свои джинсы и принялась торопливо их надевать.

Сокол узнал мчащихся галопом верховых, хотя те еще не приблизились настолько, чтобы можно было разглядеть лица. Всадников – четверо. Впереди, напряженно и скованно застыв в седле, скакал Чэд Фолкнер. Рядом с ним – Том Ролинз. Немного позади – рабочие с ранчо – Билл Шорт и Лютер Уилкокс.

– О нет! Это папочка, – всхлипывала за его спиной Кэрол. Сокол оглянулся и увидел, что она никак не может справиться с застежкой джинсов.

Сокол стремительно шагнул к девушке и молниеносным движением застегнул молнию, но тут же понял, что нет никакой надежды провести Ролинза. Конечно, подъехав поближе, он увидит достаточно, чтобы догадаться, что происходило до его приезда. Сокол поднял с земли свою ковбойку и сунул руки в рукава, не потрудившись застегнуть пуговицы или заправить рубаху в джинсы. Кэрол в это время безуспешно пыталась непослушными пальцами справиться с крючками лифчика, и Сокол, шагнув, встал так, чтобы заслонить девушку от приближавшихся всадников.

Верховые резко остановились на всем скаку шагах в пяти от Сокола и Кэрол и, бросив поводья, соскочили с седел. Сокол смотрел только на Ролинза, не обращая внимания на его спутников. Ростом отец Кэрол был невелик, однако жилист и крепок. Кротость его была обманчивой, и Сокол никогда не недооценивал воли и силы Тома. Ворочать таким огромным ранчо – означало держать в узде более тридцати грубых, а порой и буйных ковбоев, и Сокол с раннего детства видел, как Ролинз умело с ними управляется.

Он был справедливым и мудрым человеком. Единственное, в чем он был по-настоящему слеп, это только в отношении своей дочери. Ролинз был свято убежден, что Кэрол не способна сделать ничего дурного. Сокол мгновенно понял: то, что произошло, меняет его планы – теперь ему придется жениться на Кэрол нынешним летом, а не будущим, как он рассчитывал. Он уважал этого человека, который взял его в свою семью, вырастил и научил всему, что Сокол знает о скоте и ведении хозяйства на ранчо. И еще юноша не раз убеждался: в какой бы ярости ни был Ролинз, он всегда прислушивается к разумным доводам.

Однако сейчас выражение жесткой и холодной ярости, застывшей на лице Ролинза, говорило, что он не расположен выслушивать объяснения. Но Сокол не отступил и встретил, не отводя глаз, свирепый взгляд Тома. Он слышал, как за его спиной задыхается от всхлипываний Кэрол.

– Что, черт возьми, все это значит? – проревел Ролинз громовым голосом. – Что ты сделал с моей маленькой девочкой?

Сокол был готов к подобной вспышке и потому не дал воли гневу.

– Том, я… – начал Сокол, но так и не докончил фразы.

– Папочка, я не хотела, – истерически провизжала Кэрол. – Он взял меня силой, папочка. Он заставил…

Сокол, ошеломленный ложным обвинением, резко обернулся. Красное от стыда лицо Кэрол было залито слезами. Белые лямки лифчика свободно свисали с ее плеч, и она прикрывала грудь скомканной блузкой. Сокол был ошеломлен ее предательством.

– Сучий ублюдок, я относился к тебе как к сыну! – с ненавистью проревел Ролинз. – А ты ответил мне тем, что изнасиловал мою дочь!

Сокол обернулся, чтобы яростно опровергнуть навет, но не успел сказать ни слова. Словно кувалда ударила ему в солнечное сплетение, лишив дыхания и заставив согнуться. И тут же в его подбородок с сокрушительной силой врезался кулак, распрямив Сокола и отбросив на землю. Голова раскалывалась от мучительной боли.

В его сознании эхом отдавались женские вопли, и он потряс головой, пытаясь прийти в себя. Он заставил себя привстать на колени и, пошатываясь, сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, увидел, как Кэрол бежит к Чэду. Но встать так и не удалось – новый удар швырнул его в пыльную траву.

Сокол вновь стал подниматься, упершись руками в сухую жесткую землю, однако не успел он поднять даже голову, как носок сапога вонзился ему в ребра, приподняв тело в воздух и перевернув его на спину. Теперь им владел один только инстинкт, заставивший Сокола откатиться в сторону от нападающего и встать на колени.

Когда Ролинз двинулся к нему, Сокол рванулся навстречу. На голову его обрушился кулак, но Сокол успел обхватить руками Ролинза и повис на нем всей тяжестью, чтобы свалить его с ног. Он был намного крупнее и тяжелее противника, и сумел бы опрокинуть того на землю. Но Ролинз не упал. Что-то поддержало его. И в следующий миг пара крепких рук оттащила Сокола от нападавшего. Вначале он решил было: кто-то пытается остановить драку, но тут же осознал, что держат только его. Руки Сокола были, как тисками, прижаты к телу мертвой хваткой, и он не смог отразить следующего удара – кулак впечатался ему в живот.

Бешено сопротивляясь, Сокол почти освободил одну руку, но к тому, кто его схватил, присоединился второй. Каким-то отдаленным краем сознания он понимал, что мужчины, держащие его за руки, – это ковбои, Билл Шорт и Лютер Уилкокс, люди, рядом с которыми он не один час провел в седле и вместе с которыми бок о бок работал на ранчо. Но кулаки Ролинза обрушивались на него, как молоты, затмевая сознание и солнечный свет в глазах.

Ослепший, оглушенный и беспомощный, Сокол чувствовал, как подкашиваются ноги, как его покидают последние силы. Тело обмякло, и он давно упал бы, если б двое ковбоев не удерживали его на весу. Хрустнула кость, и Сокола захлестнул туман мучительной боли. Удары продолжали сыпаться один за другим, но юноша начал проваливаться в черное забытье и уже почти ничего не чувствовал. Его тело становилось все тяжелее и тяжелее, обвисая на руках державших его мужчин. Голова моталась на шее, как на шарнире, перекатываясь из стороны в сторону при каждом ударе Ролинза. И наконец чернота окончательно поглотила Сокола, и он тяжело осел, как мертвый.

– Он кончается, хозяин, – сказал Лютер Уилкокс, стоявший справа от Сокола.

– Поднимите его, – проклекотал Ролинз дрожащим от ярости голосом, едва переводя дух.

Какое-то мгновение стояла тишина. Затем Лютер пробормотал нерешительно, пытаясь образумить Ролинза:

– Нельзя убивать его, хозяин. Господи Боже, да он… – он бросил косой взгляд на Чэда. Не сказав того, что почти уже выговорил.

Кроме того, Лютер считал, что Ролинз достаточно уже расправился с Соколом, а на большее прав у него нет. Уилкокс пару раз видел своими глазами, как дочь Ролинза нынешним летом уезжала вместе с Соколом верхом на прогулку. Стало быть, если Сокол и не упустил своего, оставшись с девушкой наедине, то лишь потому, что она сама его к этому подтолкнула. Лютер вовсе не был уверен, что Сокол – первый и единственный у Кэрол. А Фолкнер? Что будет, когда он узнает, что убили его сына?..

И вновь наступило долгое молчание. Лицо Ролинза все еще пылало жаждой мести, но яростный огонь в его глазах погас. Лютер покосился на ковбоя, обхватившего руками скрюченное тело Сокола.

– Отпусти его, Билл, – распорядился он, кивнув и понизив голос, показывая тем самым, что не покушается на власть Ролинза и его право отдавать приказы.

Билл разжал руки, и Сокол тяжело рухнул на сухую землю. Ролинз, казалось, опомнился, кулаки его медленно разжались, он обернулся и посмотрел на дочь. Кэрол уже успела с помощью Чэда надеть блузку и теперь стояла, спрятав лицо у него на груди. Чэд обнимал ее за плечи. Встретив взгляд Ролинза, он мрачно усмехнулся в ответ, а затем попытался отвести руки девушки, вцепившейся ему в рубашку, и отстраниться.

Но пальцы Кэрол еще сильнее сжали клетчатую ткань.

– Держи меня, Чэд, – всхлипнула она.

– Подожди немного, – мягко приказал Чэд. – Я приведу твою лошадь.

Когда Чэд отошел от нее, Ролинз шагнул к дочери. Лицо Кэрол, опустившей голову, скрывала завеса спутанных золотых волос. Ролинз положил руку ей на плечо, но Кэрол задрожала и отвернулась. Он что-то негромко пробормотал – девушка утвердительно кивнула. Ролинз убрал руку с плеча дочери, плечи его поникли, растерянно и беспомощно. Казалось, это он, а не Сокол потерпел только что поражение.

По пути к лошади Кэрол Чэд остановился возле распластанного на земле Сокола. Постоял немного, разглядывая его, затем пeрешагнул через неподвижное тело брата и, взяв лошадь под уздцы, отвел ее к девушке.

Гнедой пони, на котором приехал Сокол, поднял голову и протестующе заржал, увидев, что пятеро всадников скачут прочь от скважины. Но он был слишком хорошо обучен, чтобы броситься вслед за остальными. Лошадь, насторожив уши, посмотрела на человека, лежащего на земле, – тот не шевелился. Опустив голову, гнедой вновь принялся щипать пожелтевшую траву, слегка хрустевшую на зубах.


Когда Сокол пришел в себя, над землей гулял холодный ветер, а на темнеющем небе появились первые звезды. Все вокруг расплывалось в сумеречном свете. Вначале он никак не мог сообразить, где он и почему лежит на земле. Затем попытался подняться. Тело пронзила такая резкая и сильная боль, что юноша закричал и вновь рухнул на пыльную траву. Прошло немало времени, прежде чем сознание его опять прояснилось, и тогда Сокол понял, что у него сломано несколько ребер справа.

Держась за грудь, он вновь попытался встать. На этот раз ему удалось подняться на ноги, но устоять оказалось нелегко – его шатало, как пьяного. В голове словно стучали какие-то молотки, путая мысли. Сокол чувствовал, как саднит разбитое лицо и что-то неладное творится с носом – должно быть, он тоже сломан. Оба глаза заплыли, остались лишь узкие щелки. Нестерпимо болело все тело, а одеревеневшие мышцы сводило судорогой. Разбитые губы запеклись, и Соколу казалось, что в них всажены тысячи иголок. Он попробовал облизнуть их языком и ощутил вкус пыли, перемешанный с кровью.

Он поднес было руку ко рту и замер, услышав рядом какой-то негромкий звук – словно бы звон уздечки. Сокол вгляделся в темноту и различил на фоне ночного неба в нескольких шагах от себя знакомый силуэт своего коня. Он попробовал шагнуть к нему, но сигналы, которые мозг посылал ногам, путались и терялись. Ноги почти не слушались его, и Сокола бросало из стороны в сторону, словно на палубе в бурю.

Когда ему наконец удалось нащупать поводья, лошадь шарахнулась, почуяв запах крови. Сокол начал уговаривать испуганное животное, перейдя на язык навахо. Гнедой нервно фыркал, но позволил ему ухватить поводья. Забросив их на шею лошади, Сокол продел ногу в стремя и, собрав всю свою волю, превозмогая дикую боль, взобрался в седло. Он мертвой хваткой вцепился в седельную луку, оставив поводья висеть свободно и предоставив лошади идти самой.

Гнедого не надо было понукать, ему не терпелось вернуться в корраль, и он припустился домой тряской рысью. Каждый его шаг отзывался нестерпимой болью во всем теле Сокола, и уже через сотню ярдов он опять потерял сознание. Только инстинкт удерживал его в седле: ноги сами сжимали лошадиные бока, а руки – луку седла.

Сокол не знал, сколько прошло времени, но, очнувшись от вызванного болью забытья, понял, что лошадь остановилась. Он толкнул гнедого ногой, понукая идти дальше. Лошадь заржала, но не тронулась с места. Сокол с усилием выпрямился, пытаясь осмотреться, но его так сильно качало в седле, что он чуть не упал. Прошло несколько секунд прежде, чем он понял, что находится около одного из корралей ранчо. Откуда-то из полутьмы, совсем рядом с ним, доносились негромкие звуки – кто-то вел лошадь в поводу, но боль застилала глаза Сокола густым туманом, не давая ничего увидеть. Все его силы сосредоточились на том, чтобы спешиться, не потеряв сознания от новой вспышки боли.

– Сокол!

Кто-то окликал его. Голос был знакомым, но Сокол не сразу узнал встревоженный и резкий голос отца:

– Я только что узнал, что ты попал в беду. И как раз собирался ехать тебя разыскивать.

Сокол уже спустил одну ногу на землю, но вторая выскользнула из стремени, и он потерял равновесие. Его бросило в сторону, и Сокол упал бы, если бы не ухватился за седельную луку. Привалясь к боку гнедого, он с большим трудом сосредоточил взгляд на потрясенном лице отца, застывшего на полушаге.

– Господи! – хрипло вырвалось у Фолкнера, увидевшего, в каком состоянии находится Сокол. Затем он громко закричал: – Фрэнк! Педро! Скорее сюда, помогите мне!

– Нет! Не подходи! – яростно и резко выкрикнул Сокол, когда отец шагнул к нему.

Но по телу Сокола разливалась безмерная усталость, грозившая захлестнуть его окончательно. Боль пульсировала в разбитом лице, растекалась палящим жаром по ногам и рукам. Откуда-то из темных глубин сознания всплыло воспоминание о том, что этот корраль соединялся с соседним общей длинной поилкой для лошадей. Вода! Только вода может сейчас привести его в чувство… Отпустив седельную луку, он приказал себе, едва передвигая бесчувственными, заплетающимися ногами, добраться до поилки.

Доковыляв до длинного деревянного желоба, он вцепился руками в окованный железом край, чтобы не упасть. Затем погрузил в воду голову до самых плеч. Холодная вода обожгла лицо, но в голове прояснилось. К нему возвращалось сознание. Теперь он вновь мог думать. Он почувствовал, как что-то теплое течет у него из носа, но это была не вода. Кровь… Значит, действительно сломаны не одни только ребра, но и нос. Уголком заплывшего глаза он увидел, что к нему приближается отец, и вспомнил, что тот ему только что говорил.

– Так значит, ты собирался искать меня? – разбитые и сильно распухшие губы с трудом выговаривали слова. – Стало быть, кто-то наконец сделал нечто такое, что не входило в твои планы? Ты разве забыл предупредить Ролинза, что собираешься через несколько лет купить мне кое-какое общественное положение?

Все еще держась за края поилки, он повернулся к отцу, за спиной которого столпились все работники ранчо. Но Соколу, охваченному дерзким безразличием, было все равно, слышит ли его слова кто-либо еще, кроме отца.

– Я даже представить не мог, что ты так… сильно избит, – пробормотал Фолкнер. Это было запоздалое признание, слабая попытка избежать грубых вопросов.

– А чего же ты ждал? – с омерзением бросил Сокол. Ярость, с которой он выкрикнул эти слова, растревожила сломанные ребра – бок пронзила мучительная боль, и Сокол невольно задохнулся, схватившись за грудь.

– Надо позвать доктора, – отец опять шагнул к Соколу.

– Нет! – Сокол тяжело привалился к поилке, пережидая, пока пройдет боль. Склонив голову, он закрыл глаза, и подумал, что доктор здесь ничем не поможет. Переломанные кости со временем сами срастутся, а внутренних повреждений у него, по всей видимости, нет – треснувшие ребра не задели легкие.

– Я поговорю с Томом и все улажу, – сказал Фолкнер.

Собрав все силы, Сокол поднял голову и выпрямился. Стоять было трудно, ноги подгибались, но он твердо посмотрел в лицо отцу.

– Много лет назад ты, Фолкнер, посоветовал мне, чтобы я все делал по-своему, как сам сумею. И мне не нужно, чтобы ты сейчас улаживал мои дела. Я управлюсь с Ролинзом без твоей помощи, как справлялся со всеми другими, – проговорил он с презрительной небрежностью.

Отец побледнел. Было видно, что он не знает, что предпринять, и старается не придавать значения пренебрежительному заявлению сына.

– Может быть, раз уж все так получилось, тебе лучше вернуться в университет пораньше…

Губы Сокола скривились в гримасу, которая должна была изображать улыбку.

– Сбежать? Это именно то, что должен сделать в таком случае навахо, не так ли? – спросил он с вызовом. – Когда дело начинает пахнуть жареным и врагов становится слишком много, он пускается наутек. Готов поспорить, что тебе это пришлось бы по душе – тебе… и Тому… и Кэрол. Так для вас было бы проще, не правда ли? А больше всего вам понравилось бы, если б я никогда не вернулся. Но я не собираюсь бежать, – Сокол умолк, и последние его слова повисли в тишине, тяжелой и наэлектризованной. – И даже больше: отныне я буду поступать только по-своему. А если тебе это не нравится, Фолкнер, то можешь убираться к черту.

И Сокол, тяжело ступая, пошел прочь. Каждый шаг давался ему с трудом и отзывался во всем теле мучительной болью. Рабочие ранчо провожали его нестройным гулом голосов, а отец, молча застыв на месте, смотрел ему вслед.

Свет горел в окнах коттеджа Ролинза, коттеджа, который был домом Сокола на протяжении одиннадцати лет. Сокол переборол охватившую его усталость и, цепляясь за перила лестницы, вполз на заднее крыльцо. Его избитое тело требовало отдыха, но ночь еще не кончилась.

Войдя на заднюю веранду, он глянул в зеркало, висевшее над раковиной, и не узнал себя. На него глядел какой-то монстр со спутанными черными волосами и распухшим лицом, покрытым синяками и ссадинами.

Сокол отвернулся от зеркала и увидел через распахнутую кухонную дверь, что Том Ролинз сидит за столом и пристально смотрит на него. Его руки крепко сжимали чайную чашку. Сокол шагнул в кухню.

– Я пришел, чтобы забрать свои вещи, – процедил он слабым от боли голосом.

– Бери, и чтоб духу твоего здесь не было! – прорычал Ролинз.

В прежнее время Сокол смолчал бы, но сейчас все изменилось.

– Ты знаешь меня, Том. И ты знаешь, что я не насиловал твою дочь. Ты мог относиться ко мне как к сыну, но я – последний человек на свете, которого ты бы хотел себе в зятья. Не это ли так взбесило тебя, Том? Мысль о том, что твоя дочь выйдет замуж за полукровку? За незаконного отпрыска Фолкнера? – проговорил он с презрительным вызовом.

Кровь бросилась Ролинзу в лицо. Он не вымолвил ни слова, но отвел взгляд в сторону. Сокол понял, что удар достиг цели – он сквитался с Томом. Обогнув стол, он направился к коридору, ведущему к его комнате. И тут на кухне появилась Вера Ролинз. Увидев Сокола, она замерла на месте, словно пораженная громом, затем лицо ее вспыхнуло гневом.

Но прежде, чем она успела сказать хоть слово, Сокол заговорил вновь, обращаясь к обоим:

– Кстати, я не был первым у вашей дочери, хотя признаюсь: будь она девственницей, меня это вряд ли остановило бы.

Проходя мимо Веры, он отодвинул ее плечом в сторону и проковылял по темному коридору к своей комнате. Распахнув дверь, вошел, потом закрыл ее за собой. Он некоторое время постоял, прислонившись к двери и прижав руку к сломанным ребрам. Собравшись с силами, Сокол подошел к кровати и сдернул на пол шерстяное одеяло, свернутое в ногах. Это было то самое одеяло, с которым он когда-то много лет назад пришел в этом дом. Опустошив ящики и вешалки платяного шкафа, он свалил на одеяло всю свою одежду и остановился, чтобы в последний раз взглянуть на комнату, которая больше ему не принадлежала.

Из-за двери послышался слабый звук. Что там еще затевается? Какая-то очередная хитрость? Сокол, не оборачиваясь, замер, напряженно прислушиваясь. Дверная ручка потихоньку повернулась… Мышцы Сокола, несмотря на боль, сжались, готовые к отпору. Дверь бесшумно распахнулась – это была Кэрол.

– Сокол, мне очень жаль, что так получилось, – донесся до юноши ее извиняющийся шепот. – Я сама не знаю, почему я это сказала. Я была так… испугана. Ты должен мне поверить. Ма и па убьют меня, если узнают…

Сокол медленно обернулся. Глаза Кэрол расширились, когда она увидела его лицо. Девушка побледнела и отвернулась.

– Ну что, отвратительный у меня вид, не так ли?

– Пожалуйста… прости меня, – пробормотала она, не в силах еще раз взглянуть на Сокола.

– Если я прощу тебя, то, стало быть, должен и забыть то, что произошло? Так ты считаешь? – Сокол отвернулся и начал связывать углы одеяла. – Почему бы тебе не побежать к Чэду? Он простит тебя.

Левой рукой Сокол поднял свернутое в узел одеяло, и тут его пронзила такая острая боль, что он резко задышал, чтобы немного унять ее.

– Сокол, пожалуйста, – Кэрол повернулась к нему, опустив голову, и прошептала еле слышно: – Если бы на твоем месте был Чэд, ничего этого бы не случилось.

Губы Сокола скривились в усмешке, искаженной болью. Он протянул руку и провел пальцами по прядке длинных золотистых волос Кэрол.

– Какое сияние!.. Но нет, это не солнечный свет, – проговорил он, словно размышляя вслух, и вышел из комнаты.

Путь через двор ранчо к бараку, где жили рабочие, показался Соколу бесконечным – ноги подгибались от слабости. Когда он наконец распахнул дверь и вошел, в бараке воцарилась тишина. Но Сокол слишком устал и слишком плохо себя чувствовал, чтобы обращать внимание на пристальные взгляды. Один его глаз полностью заплыл, а от второго осталась только узкая щель, и через эту амбразуру Сокол разглядел свободную незастланную койку с матрасом, свернутым в цилиндр в головах. Прохромав с неловкой поспешностью к койке, он уронил рядом с ней свой узел.

Всего лишь несколько секунд ушло на то, чтобы расправить матрас, осторожно опуститься на него и, превозмогая боль, вытянуться на нем. Он не потрудился снять ботинки или найти одеяло, чтобы укрыться, – едва коснувшись спиной грубой постели, Сокол закрыл глаза и тут же уснул. Это был глубокий целебный сон, отключивший сознание и позволивший телу самому начать долгую восстановительную работу.

Он провел во сне, ни разу ни проснувшись, целые тридцать шесть часов. Когда он наконец открыл глаза, то обнаружил, что засохшая кровь смыта с его тела, грудь стягивает тугая повязка и чьи-то мозолистые руки подносят ему чашку с горячим бульоном. Переведя глаза с рук на лицо сидящего на краю постели человека, Сокол узнал Лютера Уилкокса.

– Что это? Яд? – спросил он хрипло, пытаясь приподняться, и почувствовал, что все его тело словно бы окаменело. – Кажется, ты решил закончить то, что начал…

– Да это уже вроде ни к чему, – Лютер подождал, пока Сокол возьмет чашку с бульоном, вернулся к столу, на котором раскладывал пасьянс, и закончил: – Кэрол уехала в Феникс и поживет там некоторое время с мистером и миссис Фолкнер.

Затем он сел на стул спиной к Соколу, взял карты и молча углубился в пасьянс, не обращая более на больного никакого внимания.


Три дня спустя Сокол оседлал лошадь, взял кое-какие свои пожитки и уехал в каньон. Он провел у родственников матери около месяца. Окреп и поправился, но жизнь в резервации была не для него, и он опять вернулся на ранчо.

Никто не спросил его, где он был или по какому праву поселился в бараке для работников. Утром он вместе с остальными ковбоями выехал на пастбище и начал работать. Ролинз не поручал ему никаких работ и не требовал отчета о том, что Сокол сделал за день, но всякий раз, когда они сталкивались, глаза Тома загорались ненавистью.

Так прошел еще один месяц, и Сокол услышал о том, что Кэрол и Чэд поженились. Для него это ровным счетом ничего не значило. А спустя полгода Кэрол родила мальчика, которого назвали в честь деда – Джоном Букананом Фолкнером.

Часть третья

7

Небо над Фениксом заволокла гряда серо-черных туч, скрывших солнце и погрузивших город во тьму, хотя до ночи было еще далеко. То и дело в облаках сверкали ослепительные молнии, освещая на миг окрестности, и гремели раскатистые удары грома, сотрясавшие небо и землю.

Проливной дождь заливал ветровые стекла автомобилей, и, несмотря на то, что наступил час пик – шесть вечера, – потоки машин ползли со скоростью черепахи по скоростному шоссе, соединяющему два штата – Аризону и Колорадо. Ланна Маршалл, сидя за рулем своего «Фольксвагена», напряженно всматривалась в дорогу – «дворники», бешено метавшиеся взад и вперед, едва успевали смахивать ручьи воды с ветрового стекла. Девушка на миг разжала пальцы, напряженно стиснувшие руль, чтобы передохнуть. Она слышала рассказы местных жителей о яростных грозах и бурях, обрушивающихся на землю внезапно, но считала их в большей степени выдумкой. Однако все оказалось правдой. Совсем еще недавно стояла жара, небо было безоблачным, а солнце опаляло безжалостным зноем сухие и пыльные окрестности, и невозможно было представить, что не пройдет и получаса, как все окажется залитым водой.

Автомобильный поток тек вперед по скоростному шоссе медленно, но безостановочно. Не отводя глаз от дороги, Ланна нагнулась и развязала шнурки своих белых кожаных «оксфордских» полуботинок. Левый соскользнул легко, и девушка, прижав педаль акселератора левой ногой в белом нейлоновом чулке, сбросила правый полуботинок и расправила уставшие и занемевшие в обуви пальцы.

– Вот так-то лучше, – вздохнув, громко сказала она, почувствовав облегчение.

Идущие впереди автомобили замедлили ход, и Ланна сбавила скорость. За все это время она проехала всего пять миль, стало быть, осталось преодолеть еще не менее двух с половиной. При такой скорости придется тащиться часа полтора прежде, чем она доберется до дома.

С гримаской покорности Ланна подняла руку к своим волосам, забранным в тугую прическу – «французское» кольцо. Нащупав пальцами шпильки, скалывающие волосы, она принялась извлекать их одну за другой и складывать в сумочку, стоящую рядом на сиденье. Затем улыбнулась и тряхнула головой – каштановая волна спутанных волос, сверкающих глубоким блеском, как мех норки, упала ей на плечи.

Иногда после долгого рабочего дня, проведенного в больнице, где Ланна работала медсестрой, она ощущала себя бабочкой, вырвавшейся на волю из кокона. И не то чтобы униформа скрывала явные достоинства ее фигуры. Напротив, отлично сшитое белое форменное платье лишь подчеркивало округлые формы и стройность талии. Дело было скорее в чувстве свободы…

В автомобиле было душно. А стекла не опустишь – ливень, хлещущий косыми струями, мгновенно зальет весь салон. Уже не в первый раз Ланна пожалела, что в ее машине нет кондиционера. Девушка расстегнула две пуговицы своего белого форменного платья и приподняла нейлоновую ткань, влажно прильнувшую к груди. Прохладнее не стало. Единственное облегчение, которое испытала Ланна, – сознание, что она не застегнута теперь до самого горла.

Краем глаза она различила мигающие красные огоньки стоп-сигнала какой-то машины, стоящей справа от нее на дороге. Секундой позже фары осветили желтый грузовик пикап, приткнувшийся на обочине. Проезжая мимо, Ланна увидела, что дверь водительской кабины грузовика распахнулась и из нее вышел на дорогу высокий, плотно сбитый человек в светло-рыжей куртке.

На краткий миг фары «Фольксвагена» осветили его, и Ланна вскользь заметила покатые плечи, волосы с проседью под широкими полями ковбойской шляпы и усталое лицо с крутым подбородком. Мелькнула надпись на борту грузовика: «Фолкон. Строительные работы» и эмблема в виде черной головы какой-то хищной птицы – ястреба или сокола. Затем и водитель, и его грузовик остались позади. Ланна посмотрела в зеркало заднего обзора и увидела, как человек, ссутулившись и опустив голову под струями дождя, зашагал по дороге.

Она колебалась только миг, затем включила сигнал поворота и резко свернула с проезжей полосы на обочину. Не выключая двигателя, она перегнулась через пассажирское сиденье и опустила стекло.

Когда старик поравнялся с ее машиной, Ланна закричала, стараясь перекрыть раскаты грома:

– Хотите, подвезу?

Человек остановился в явном удивлении, затем пригнулся и просунул голову в раскрытое окно. С загнутых полей его шляпы текла вода. Из-под густых седых бровей на Ланну изучающе глядели выцветшие голубые глаза. Годы иссекли морщинами суровое, загоревшее на солнце лицо, обтянутое, казалось, дубленой кожей.

– Садитесь, – пригласила она с легкой улыбкой.

На какую-то долю секунды старик заколебался, затем открыл дверцу.

– Спасибо, – серьезность его голоса, казалось, вполне соответствует грубой и суровой внешности.

– Снаружи довольно сыро. Вы уже промокли до нитки, – сказала Ланна, глядя, как старик втискивает свое крупное тело в маленькую машину и поднимает стекло на двери.

– Да, я заметил.

Ланна включила скорость, и «Фольксваген», тронувшись с места, опять скользнул в поток машин на шоссе. Девушка украдкой бросила взгляд на своего попутчика. От уголков его глаз разбегались многочисленные морщинки, придававшие лицу выражение глубокой печали. Что-то в этом человеке напомнило Ланне состарившегося плюшевого медвежонка, надевшего маскарадную маску серого гризли. Старик, почувствовав на себе ее любопытный взгляд, повернул голову и посмотрел на девушку. Ланна быстро перевела взгляд на мокрое от дождя шоссе.

– Разве родители не учили вас, что нельзя сажать к себе в машину незнакомых людей? Это опасно для молодых девушек…

Она тихо рассмеялась. Каждый мужчина, которого Ланне доводилось подвозить, непременно делал ей подобное замечание.

– Да, они предупреждали меня насчет тех, кто голосует на дороге, – весело заверила она строгого попутчика. – Но, кроме того, они рассказали мне историю о добром самаритянине. Думаю, она произвела на меня большее впечатление. Что случилось с вашим грузовиком?

– Видимо, свечи подмокли, – проворчал старик, в голосе его послышалось раздражение.

Ланна глянула на показавшийся впереди зеленый знак, обозначающий съезд с шоссе на боковую дорогу.

– Не могу припомнить, есть ли на этом съезде станция техобслуживания, но знаю, что на следующем – есть наверняка…

«Станция стоит немного в стороне от шоссе, придется сделать небольшой крюк», – подумала Ланна.

– Могу вас туда подбросить, – продолжала она. – Они, вероятно, сумеют отбуксировать ваш грузовик.

Старик ничего не ответил. Ланна уголком глаза заметила, что он взглянул на наручные часы.

– Через пару кварталов от следующего съезда идет стройка. Я должен быть там через пятнадцать минут. Не могли бы вы подбросить меня туда? – спросил он. – А уж там я попрошу кого-нибудь вернуться за грузовиком. – Это там, где строится новый медицинский комплекс? – Ланна вопрошающе посмотрела на попутчика.

– Да, – кивнул тот.

– Конечно, подвезу, – согласилась Ланна. Еще раз окинув старика взглядом, девушка решила, что, судя по одежде, преклонным годам и потребности поспеть вовремя на строительную площадку после окончания рабочего дня, он скорее всего работает там ночным сторожем, – а вслух сказала: – Если дождь не перестанет, у вас сегодня выдастся легкая ночь.

– Что? – нахмурил старик густые брови.

– В такую погоду люди сидят по домам, а не таскают материалы со строек. Поэтому я думаю, что вам сегодня будет легче работаться, – пояснила девушка.

Старик отвернулся, а когда он понял, что Ланна принимает его за ночного сторожа, на его губах впервые за все это время появилась довольная улыбка.

– Да, это верно, – пробурчал он. – Так оно и будет.

– А когда думают закончить это здание?

– Если не будет никаких задержек, то к первому октября.

– Так нескоро? – вздохнула Ланна. – Мне придется еще долго держать пальцы скрещенными на счастье, чтобы получить место в этом медицинском комплексе, когда построят. Тогда мне не надо будет так далеко ездить на работу.

– Вы работаете у частного врача? – голубые глаза попутчика задержались на белой униформе Ланны.

– Да. У педиатра доктора Фэрчайлда, – ответила девушка. – В зависимости от дорожного движения и от погоды на дорогу уходит от тридцати до сорока минут.

– Вы его секретарь?

– Я – сестра в регистратуре, – поправила Ланна.

– Неподалеку отсюда есть больница. Там всегда требуются медсестры. Почему бы вам не поступить туда?

– Нет, спасибо, – Ланна протестующе покачала темноволосой головкой. – Я больше не желаю работать ни в каких больницах.

– Почему? – столь решительный отказ явно заинтриговал старика.

– Предполагается, что сестры не должны принимать слишком близко к сердцу болезни пациентов. Но я, к сожалению, не могу сохранять нужной «эмоциональной объективности», ухаживая за больными изо дня в день. Они становятся слишком мне дороги. А потому, – она пожала плечами, – я вышла из этой эмоциональной соковыжималки. Теперь работаю у частного врача, где мои контакты с пациентами очень недолгие и очень ограниченные.

– Но вы, должно быть, скучаете по этому… по работе в больнице?

– Иногда, – призналаcь Ланна. – Я скучаю по товариществу, которое возникает в больших коллективах… Доктора, сестры, техперсонал – все работают вместе, заодно. Но зато теперь у меня гораздо меньше душевной боли. Да и рабочий день значительно короче и уик-энды всегда свободны.

– Вы замужем?

Ланна заметила, как он посмотрел на ее левую руку. Но на службе она не носила никаких украшений – привычка, оставшаяся еще со времени учебы на курсах медсестер, когда все это запрещалось. И по сей день Ланна надевала драгоценности только тогда, когда снимет униформу.

– Нет, не замужем, – в ее улыбке сквозил легкий оттенок печали. – Мне кажется, что замужество – это вообще не моя участь.

– Трудно в это поверить, – сухо проворчал старик. – Такая красивая женщина, как вы… вами должна увлекаться тьма мужчин.

– К двадцати пяти годам я выслушала бесчисленное множество предложений, но среди них ни одного брачного, – призналась Ланна с самоиронической улыбкой. – Что-то, должно быть, во мне есть, что привлекает волокит со всего света.

– Кажется, я слышу в вашем голосе нотки, говорящие: «С иллюзиями покончено навсегда», – улыбнулся попутчик. – Обычно это означает, что роман плохо закончился.

Ланна рассмеялась, удивленная проницательностью мужчины. И еще ее немного удивило, какой поворот приобретает их беседа. Но чем она рискует, обсуждая личную жизнь с человеком, который ей совершенно незнаком? Ланна еще раз глянула на своего пассажира. Она просто слишком легко чувствует себя в его присутствии, чтобы ощущать в нем какую-либо угрозу.

– Вы очень проницательны, – заметила она.

– Это приходит с годами, с опытом, – сказал собеседник. – Так что случилось? Он оставил вас ради другой женщины?

– Можно сказать и так, – согласилась Ланна и улыбнулась – со временем она даже обрела способность улыбаться над произошедшим. – Разумеется, другая женщина была его женой. Два года я ждала, пока он с ней разведется, пока наконец мою твердолобую голову не осенило: да он вовсе и не собирается разводиться. Да и зачем ему было уходить от нее, если он и так получал от нас обеих все лучшее?

Ее риторический вопрос повис в воздухе – наступило тягостное молчание, хотя до этого беседа текла легко и непринужденно. Ланна с любопытством покосилась на собеседника – тот уперся взглядом в залитое дождем ветровое стекло и, казалось, полностью ушел в себя. Он выглядел печальным и очень угрюмым.

– Я сказала что-нибудь не так? – спросила она, удивленно нахмурившись.

– Что? – переспросил он отсутствующе, словно не слышал ее вопроса. Затем спохватился: – Нет, конечно нет… А вот как раз и съезд с шоссе, – кивнул попутчик и начал говорить совершенно о другом. – Несколько лет назад на этом месте не было ничего, кроме кактусов и шалфея. А посмотрите-ка сейчас.

Ланна почувствовала, что столь резкая перемена темы намеренная, но не стала возражать, напротив, с легкостью приняла ее, спросив:

– Вы родом из Феникса?

– Нет, я воспитывался в северной Аризоне, неподалеку от Фор-Корнерс. А вы откуда?

– Из Денвера, Колорадо, – Ланна свернула на пандус, плавно спускавшийся к боковой дороге.

– Давно вы здесь, мисс?..

Ланна заколебалась, но после того, как она так много о себе рассказала, утаивать имя было просто нелепо.

– Ланна Маршалл. Я живу здесь менее полугода.

– Нравятся здешние места? – спросил он.

– Очень жарко, – ответила девушка, выразительно приподняв бровь.

– Как в аду, – мужчина рассмеялся. Смех оказался таким же резким, как и тон его беседы с ней, но слушать его было почему-то приятно.

– Кажется, я скучаю по горам, по снегу… и по деревьям, – немного подумав, призналась Ланна.

Она подождала, пока пройдет поток машин, и свернула на улицу, пересекающую магистраль.

– Много вы здесь завели друзей с тех пор, как переехали?

– Несколько человек.

На самом деле их было совсем мало, но Ланне не хотелось, чтобы собеседник решил, что она жалуется или жалеет себя. Все гораздо проще: она – от природы человек общительный и легко сходится с людьми, однако она слишком недолго прожила в Фениксе, чтобы у нее появилось много друзей.

Впереди, справа от дороги, показалась строительная площадка. Здание центрального корпуса было почти уже завершено. Поравнявшись с площадкой, Ланна остановила «Фольксваген».

– Не подбросите ли меня вон к той строительной времянке? – старик кивнул на длинный трейлер, стоявший на краю площадки.

На одном из концов трейлера светилось крошечное квадратное окошко, а на двери под надписью «Контора» виднелась вывеска: «Строительная компания Фолкон» и тот же самый силуэт птичьей головы, что Ланна видела на борту желтого грузовика, застрявшего на дороге. Ланна остановила свой автомобиль на обочине, напротив трейлера.

– Ну вот и приехали, – объявила она, хотя это было и без того ясно, и дружески улыбнулась попутчику. Как хорошо, что нашлось с кем поговорить по дороге. Сегодняшняя поездка не показалась ей слишком долгой.

Старик положил руку на дверную ручку, но дверь открыл не сразу. Он улыбнулся Ланне в ответ, и теплый свет на миг рассеял печальную тень в его голубых глазах.

– Спасибо, что подвезли. Но когда в следующий раз увидите на шоссе незнакомого человека, то уступите роль доброго самаритянина кому-нибудь другому, – посоветовал он.

– Попытаюсь запомнить, – пообещала Ланна. – А у вас нет дождевика или чего-нибудь в этом роде? Ночью на дежурстве вы промокнете насквозь.

Он хрипло рассмеялся.

– Если я простужусь, то знаю теперь человека, который сможет меня выходить, – попутчик открыл дверь и быстро шагнул в дождливую темноту. – Берегите себя, – произнес он и захлопнул дверь.

Помахав девушке рукой, старик повернулся и, опустив голову, зашагал к строительной времянке. Ланна подождала, пока не открылась дверь трейлера, отбросившая на мокрую землю прямоугольное пятно света. Ее попутчик исчез внутри, и Ланна вновь вырулила на дорогу, ведущую домой.


До конца недели всякий раз, когда Ланна проезжала мимо строительной площадки, спеша на работу или с работы, она вспоминала о ночном стороже. К этому человеку мало подходило слово «старый», хотя ему, несомненно, исполнилось лет шестьдесят. Однако в нем чувствовались жизненная сила и энергия, и вместе с тем твердость, резкость и прямота, что делало его привлекательным, несмотря на возраст. И все же было странно, что воспоминание о нем так живо и так прочно засело в ее памяти – о его грубоватости, его мягкости и печали в его глазах.

Ланна пожимала плечами, отметая эти мысли прочь и убеждая себя, что думает так часто об этом человеке просто потому, что в Фениксе у нее почти нет знакомых. Естественно, что дружески расположенный незнакомец надолго ей запомнился.

Однако если быть совсем правдивой, то следует признать, что она скучает по отцу, которого напомнила ей мягкая грубоватость незнакомца. Мать умерла, когда Ланне было одиннадцать. После ее смерти дочь и отец очень сблизились, и их дороги начали расходиться, когда Ланна уехала, чтобы поступить в колледж. А затем отец повстречал молодую вдову с детьми и влюбился в нее. Ланна искренне радовалась за отца.

Только теперь каждый из них не является центром существования другого. Каждый живет своей личной жизнью. Ланна не хотела бы перевести стрелки часов назад и вернуть прошлое, и все же временами ей очень недоставало естественного и непринужденного дружелюбия, верного плеча, на которое можно было бы опереться, и чувства, что ты кому-то нужен. Кого-то, кто стал бы ее собственной семьей. Конечно, после того несчастного романа она не спешила очертя голову броситься в новое увлечение. Одно время она все силы отдавала работе. Позже стала подумывать о том, чтобы заняться административной работой, связанной с медициной, – может быть, поступить на какие-нибудь вечерние курсы в местном университете. Однако окончательного решения до сих пор не приняла.

Поставив корзину со свежевыстиранным бельем на пол – каждое ее субботнее утро непременно начиналась с посещения прачечной, – Ланна достала из кармана белых шортов ключ от квартиры. Отперла дверь и, придерживая ее носком сандалии, чтоб не захлопнулась, подняла корзину с бельем и вошла в комнату. Квартирка была маленькой и скудно обставленной. Это все, что Ланна могла сейчас себе позволить. Впервые в жизни она жила одна. До этого всегда приходилось делить жилье с кем-то из медсестер, с которыми она работала. Сейчас ей временами недоставало этого постоянного дружеского общения, но вместе с тем и было приятно, что не нужно убирать в доме ни за кем, кроме себя.

Ланна перекладывала стопку чистых полотенец из корзины в шкаф для белья в ванной. И, как всегда, когда она бывала в ванной, ей бросились в глаза безвкусные ярко-голубые рыбки на обоях – Ланна нахмурилась и покачала головой. Что она сделает в первую очередь – так это заменит обои. Раз уж поселилась одна, надо придать дому уют и ощущение постоянства.

Ланна настолько углубилась в свои мысли, что невольно вздрогнула, когда раздался стук во входную дверь. Отбрасывая на ходу со лба влажную прядь и приглаживая волосы, она поспешила к двери. Но прежде, чем отпереть, набросила цепочку на дверь и слегка приоткрыла ее.

– Здравствуйте! – в голосе Ланны прозвучало одновременно и удивление, и настороженность, когда она узнала в человеке, стоящем за дверью, ночного сторожа, которого так часто вспоминала последние дни.

– Рад, что вы хотя бы дверь закрываете на цепочку, – заметил тот с улыбкой.

– Что вы здесь делаете? Я хочу сказать… я рада вас видеть, но… Вы, должно быть, забыли что-то у меня в машине? – Ланна никак не могла подобрать верных слов, чтобы спросить, как он здесь оказался.

Она окинула взглядом высокую фигуру своего неожиданного гостя. На этот раз ночной сторож был одет в белую рубаху и брюки цвета хаки. Ланна заметила, что его туфли с заостренными носами начищены до блеска. Талия схвачена ремнем с серебряной пряжкой, украшенной бирюзой. Он что-то держал позади себя. Карие глаза Ланны расширились от изумления, когда посетитель извлек из-за спины букет алых роз.

– Хочу поблагодарить вас, – произнес он.

– Очень красивые, – невпопад ответила девушка, вдыхая донесшийся до нее сладкий душистый аромат. Она все еще не могла справиться с замешательством. – Но как вы узнали, где я живу?

– В телефонной книге есть только одна Ланна Маршалл, – объяснил ночной сторож.

Это было настолько очевидно, что Ланна рассмеялась, по-прежнему не зная, что сказать. Затем спохватилась:

– Но я даже не знаю вашего имени.

На какую-то долю секунды посетитель замешкался. Позже Ланна решила: ей просто почудилось, что он колеблется.

– Джон Буканан.

– Чем могу быть вам полезна, Джон Буканан? – девушка все еще не решалась откинуть цепочку на двери, хотя роскошный букет выглядел очень соблазнительно.

– Я думал… Мне бы хотелось, чтобы вы со мной позавтракали. Вам нравится мексиканская кухня? – проговорил Джон Буканан и, не дав ей ответить, продолжил: – Неподалеку отсюда есть небольшой ресторанчик. Снаружи он выглядит не слишком внушительно, но готовят там великолепно. – Он заметил нерешительность Ланны и улыбнулся: – Чтобы вы чувствовали себя спокойнее, вы можете поехать вслед за мной на своей машине.

Это замечание рассеяло все подозрения, и Ланна улыбнулась:

– Хорошо. Дайте мне минут десять, чтобы переодеться во что-нибудь более пристойное.

– А как быть с цветами? Вы не хотите поставить их в вазу? – Джон Буканан глянул на букет, который держал в руке.

– Конечно. – Ланна сбросила цепочку и, распахнув дверь, приняла букет. Затем, после некоторой паузы, предложила: – Может быть, вы войдете?

– Ну вот, приглашаете в дом незнакомого человека, – гость покачал головой с шутливой безнадежностью. – Вы так никогда ничему и не научитесь, Ланна Маршалл?

Ланна засмеялась, а Джон Буканан в ответ только хмыкнул:

– Подожду здесь, на площадке, пока вы будете готовы.

Отказ от приглашения еще сильнее развеселил Ланну – этот человек начинал ей все больше нравиться. Не часто в наши дни встретишь такие старинные представления о приличиях.

– Я недолго, – пообещала она и закрыла дверь.


Народу в маленьком ресторанчике было немного, хотя время приближалось к полудню. Джон провел Ланну в угловую кабинку и сел спиной ко входу. Как он и обещал, еда оказалась отличной. И Ланна поймала себя на мысли о том, что присутствие ее спутника делает все блюда намного вкуснее. Он беседовал с ней так же легко и непринужденно, как и прежде. Сдержанное и суховатое чувство юмора нередко заставляло Ланну смеяться.

Официантка унесла грязные тарелки и подала кофе. Ланна откинулась на спинку мягкого стула.

– Расскажите мне что-нибудь о себе, Джон, – сказала она. – А о моей жизни вы, кажется, все уже знаете.

– О чем же вам поведать? – улыбнулся он, но в его улыбке ощущалась некоторая уклончивость.

– Не знаю, – Ланна выразительно развела руками. – Что-нибудь. Все. Вы женаты? Есть ли у вас дети?

– Законные или незаконные? – переспросил он.

– Перестаньте шутить и отвечайте прямо, – потребовала Ланна.

– Ну ладно. Я женат. У меня двое сыновей и один внук, – Джон Буканан отвечал так, словно заполнял какую-то анкету. – Неплохой мальчик. – Он извлек из бумажника фотографию и протянул Ланне. – Трудно поверить, что ему только без малого двенадцать.

Сходство мальчика на фотографии с Джоном было совершенно очевидным, особенно бросались в глаза такие же голубые глаза.

– Вы можете даже не говорить, что он ваш внук. Это и без того сразу видно, – улыбнулась Ланна, возвращая фотографию. – А девочек у вас нет?

– Была когда-то дочь, – Джон задумался, укладывая снимок в бумажник. Когда он наконец поднял взгляд на Ланну, его глаза туманила дымка воспоминаний, окрашенных печалью. – Она умерла совсем еще маленькой. Этим летом ей исполнилось бы двадцать три – примерно столько же, сколько вам сейчас. У нее были каштановые волосы – такие же темные, как у вас, – цвета кедра. Думаю, вы немного напоминаете мне ее, – он усмехнулся. – Только, пожалуйста, не говорите мне, что я напоминаю вам вашего отца.

– Не напоминаете… по крайней мере, внешне. Он ниже вас ростом, худее, и волосы у него другого цвета, – начала перечислять Ланна, сознавая, что эти различия не имеют особого значения.

– И он, вероятно, не так стар, как я, – добавил Джон, шутливо сгорбившись. – Расскажите мне о ваших родителях. Где они живут?

– Мама умерла, когда мне было одиннадцать. Отец женился вторично несколько лет назад и живет в Колорадо-Спрингс.

– И теперь у вас, как у Золушки в сказке, злая мачеха, – подсказал Джон.

– Нет, – протестующе покачала головой Ланна. – Энн – чудесная женщина. Когда бы я к ним ни приехала, всегда чувствую себя желанной гостьей. Папа с ней очень счастлив.

– Однако вы с ним не часто видитесь. Почему?

– Они живут своей жизнью. У Энн трое детей, и ей хватает забот – ну вы сами знаете: школа, уроки, спорт, не говоря уже о домашнем хозяйстве. Да и у папы уходит на это очень много времени, так что он даже письма мне не слишком часто пишет. Но мне не хотелось бы, чтобы у вас сложилось о нем ложное впечатление, – добавила она, спохватившись. – Отец очень меня любит и всегда любил. Просто сейчас на него легла большая ответственность.

– Понимаю, – Джон произнес это так убедительно, что Ланна поверила: он действительно понимает. – Всякий мужчина должен иметь обязанности перед всей семьей.

– Расскажите мне о вашей жене, – попросила Ланна и попыталась представить себе женщину, которой выпала удача быть замужем за этим человеком, способным к пониманию.

– Мы с Кэтрин живем в одном доме. Вот и все. Больше тут добавить нечего, – Джон пожал плечами, и Ланна подумала, не в этом ли причина печали, которая постоянно скрывается в его глазах. – У нее свои интересы: женские клубы, постоянные общественные хлопоты, которыми она увлечена… Ну а у меня – свои.

– Ах да, понимаю, – пробормотала Ланна, почти жалея, что задала этот вопрос.

– Нет, сомневаюсь, чтоб вы понимали, – меланхолично усмехнулся Джон. – Это мало похоже на брак, как его понимают большинство людей, но мы оба, и Кэтрин, и я, получаем от него то, что хотим. Она была верной женой и хорошей матерью. Я уважаю Кэтрин. И не виню ее в том, что наши отношения сложились так, а не иначе.

Однако он не сказал, что любит свою жену, подумалось Ланне, и эта мысль отчего-то наполнила ее жалостью.

– У меня сложилось впечатление, что ваша жена – замечательная женщина, – сказала она вслух. – Хотелось бы мне когда-нибудь с ней встретиться.

Это несколько неуклюжее замечание заставило Джона угрюмо поджать губы.

– Не думаю, что это удачная мысль, – сказал он. – Кэтрин только взглянет на вас и сразу же заподозрит неладное. Хотя признаюсь, в прошлом я, возможно, и давал ей повод для подозрений. Некоторые считают меня грешником. Кто знает? Может быть, они и правы. – Казалось, его не столько заботит, сколько забавляет, что думают о нем другие, и если он позволяет кому-то осуждать Джона Буканана, то только самому себе.

Ланна поспешила перевести разговор на другую тему, чувствуя, что ей не хочется пускаться ни в какие обсуждения частной жизни Джона. Они допили кофе, поболтали еще немного о том о сем, а затем Джон проводил Ланну до дверей квартиры. Она пригласила его войти, но Джон отказался.

– Спасибо за лeнч и цветы, – сказала Ланна. – И то и другое доставило мне большое удовольствие.

– Ну что вы, это я должен вас благодарить. И это не просто слова, – проворчал Джон. – Мне хотелось бы увидеться с вами еще, Ланна.

– И мне хотелось бы увидеться с вами, Джон, – для Ланны это тоже были не просто вежливые слова. Она чувствовала, что это неописуемое знакомство может превратиться в настоящую дружбу.

– Вокруг меня много людей, но нет человека, с которым бы я мог поговорить, а с вами могу. Я позвоню вам, – пообещал он.

Когда Джон начал спускаться по лестнице, дверь напротив распахнулась и на площадку выглянула соседка – женщина средних лет, работавшая по ночам. И она, и ее муж редко бывали дома, Ланна видела их только по выходным.

– Здравствуйте, миссис Морган, – приветливо улыбнулась девушка.

– Я так рада, что вы вернулись, Ланна, – возбужденно затараторила соседка. – Нет ли у вас корицы? Я думала, что у меня ее уйма, но оказалось, что это мускатный орех. А мне надо ставить в духовку яблочный пирог. Я только что вернулась в ночного дежурства, и если мне придется бежать в магазин, то я ничего не успею. Вечером к нам приходят на ужин брат Арта с женой, а я пообещала Дону, что испеку им яблочный пай. Он говорит, что у меня самые лучшие пироги, какие он когда-либо пробовал. Ох уж эти выходные дни, – вздохнула она, прервав на миг свой безостановочный монолог. – Подумать только, целую неделю ждешь, когда они настанут! И что в итоге? Мне кажется, что в субботу утром начинаются крысиные бега. Такое у меня ощущение… А у вас?

– Никогда об этом не думала, – покачала головой Ланна, про себя подсмеиваясь над тем, как вцепилась в нее соседка. Она была очень милая женщина, но ее болтливость могла уморить кого угодно до смерти. Повернувшись, чтобы открыть дверь, Ланна начала готовить почву для отступления: – Я уверена, что у меня есть немного корицы. Может быть, зайдете ко мне, пока я поищу.

– Если найдете, то просто спасете мне жизнь, – тут дородная брюнетка глянула вниз и заметила выходившего Джона Буканана, и в глазах ее сверкнуло любопытство. – Мне так много еще надо сделать до прихода Дона и Мэриэнн. Господи, да я еще не успела прибрать в гостиной. А кто был этот человек? – она вошла вслед за Ланной в маленькую кухоньку. – Родственник?

– Нет, друг, – Ланна пошарила на полке со специями и достала баночку с корицей. – Ну вот, нашла. Вы можете вернуть ее завтра утром.

– Замечательно! Я действительно не могу терять ни минуты на то, чтобы бегать по магазинам. Хотела послать Арта, но его буквально не оторвешь от телевизора. Бейсбол!!! – она скорчила гримасу. – Так это был ваш друг? Но, мне кажется, он немного староват для вас?

– Он мой друг совсем в другом смысле, миссис Морган, – терпеливо объяснила Ланна. – Просто настоящий товарищ.

– А чем он занимается? Где вы с ним познакомились? В наше время девушке надо быть очень осторожной.

– Он – ночной сторож на стройке неподалеку отсюда. Его грузовик сломался ночью на дороге, и я подвезла его. Джон – очень милый человек, и наши отношения совершенно невинны.

– Вы подвезли его, даже не зная, кто он такой?! Он же мог ограбить вас или… сделать что-нибудь еще похуже! – соседка была явно потрясена.

– То же самое сказал и Джон, едва только сел в машину, – засмеялась Ланна. – Но ничего не случилось. С Джоном я в полной безопасности.

– В безопасности? Почему вы в этом так уверены? Из-за того, что он намного старше вас? Но ведь он мужчина, не так ли? – возразила миссис Морган. – Вы – медсестра и должны знать, что мужская сила совсем не зависит от возраста.

– Мы с ним друзья, миссис Морган, и ничего больше, – попыталась убедить соседку Ланна.

– Девушка с вашей внешностью и мужчина, который годится вам в дедушки! – скептически фыркнула та. – Если вы его интересуете, то совсем не как друг.

– Вы ошибаетесь, – сказала Ланна, прекрасно понимая, что раз уж соседка в чем-нибудь убеждена, то выбить это убеждение из ее головы можно только динамитом. Спорить с ней бесполезно, и единственное, что можно сделать, это отвлечь ее. – Я всегда очень любила яблочные пироги. Скажите, а много вы кладете в них корицы?

Миссис Морган тут же переключилась на любимую тему и, пока Ланна провожала ее до двери, успела сообщить свой рецепт приготовления яблочных пирогов во всех подробностях. Оставшись наконец одна, Ланна печально покачала головой. Жаль, что соседка не способна ее понять. Ланне вспомнились последние слова Джона о том, что только с ней он может поговорить. Она понимала, какой смысл он вложил в эти слова и какая близость, почти родство, возникли между ними, родство, основанное на взаимопонимании, а не на сексуальном влечении! Такое случается крайне редко, и Ланна не позволит, чтобы мнение какой-то миссис Морган нанесло этой близости хоть какой-нибудь ущерб.

8

Дружба между Ланной и Джоном с каждым его визитом становилась все крепче. Он заезжал к ней дважды в неделю, и они обедали вместе. Иногда он водил Ланну в какое-нибудь дорогое заведение, но чаще всего она готовила обед дома, потому что Джон не разрешал ей платить за себя в ресторанах.

Надо сказать, что среди жителей Феникса было немало пенсионеров, которые, как и Джон, вынуждены были подрабатывать на различных необременительных работах. Зная это, Ланна с пониманием относилась к трудностям Джона и не хотела вводить его в лишние расходы. Временами Джон приходил к ней по субботам, чтобы вместе провести выходной, и тогда они шли в кино или погулять по городу, а то и просто оставались у нее дома – смотрели телевизор и беседовали. Однако следует заметить, что более они никогда не говорили о семье Джона и его семейных делах – должно быть оттого, по предположению Ланны, что его брак был несчастлив.

До знакомства с Джоном Ланна от одиночества иногда позволяла себе встречаться с молодыми людьми. Это были мимолетные свидания, за которыми ничего потом не следовало. Подружившись же с Джоном, Ланна перестала испытывать одиночество, которое могло подтолкнуть ее к поискам мужского общества и странствиям от одной несчастной любви к другой.

В последнюю субботу августа Джон предложил поехать в музей Херда, где была выставлена огромная коллекция этнографических материалов и произведений «примитивного» искусства, и обширнее всего в ней были представлены работы племен американских индейцев, в особенности – живущие или жившие на юго-западе.

Когда они осмотрели экспозицию и перешли в галерею, где были выставлены качины – индейские куклы, Ланна прошептала:

– Никогда не могла понять, почему в музеях так тихо. Почему-то все говорят шепотом…

– Может быть, потому, что опасаются потревожить и разбудить незнакомых и непонятных им духов, – совершенно серьезно ответил Джон.

Ланна с удивлением посмотрела на спутника. Может быть, он шутит? Но Джон не шутил. Он пристально рассматривал экспонаты, выставленные в галерее, но было видно, что мысленно он унесся куда-то очень далеко. Ощутив на себе взгляд Ланны, он сказал:

– Сегодня это одно из лучших в мире собраний качин хопи и зуни.

Теперь и Ланна стала вглядываться внимательнее в витрины, привлекшие его внимание. В них были выставлены куклы, вырезанные из дерева и украшенные перьями и раковинами улиток, колючками кактуса, костяными пластинками и бирюзой. Разного размера и вида, они были похожи только в одном – гротесковости изображения: у всех были огромные глаза, круглые головы с длинными клювами или зубастыми пастями и хохолками на макушке. У всех был свирепый и загадочный вид, словно куклы эти вышли из ночного кошмара.

– Наверное, это идолы, изображающие индейских богов, – прошептала Ланна.

– Это куклы, а не идолы, – поправил Джон и улыбнулся. – Думаю, что скорее можно сказать, что качины являются воспроизведениями богов. А говоря более точно, символизируют силы природы в виде сверхъестественных существ.

Каждая из фигур была вырезана с необычайной тонкостью.

– Они привлекают и завораживают, – признала Ланна, – но на свой особый, пугающий лад. Для чего их применяли? Наверняка это не просто игрушки…

– В известном смысле, это игрушки. Качины давали детям. Но куклы эти служили не столько для игры, сколько для того, чтобы познакомить детей с различными качинами, – объяснил Джон.

– Вы говорили, что эти куклы относятся к культурам зуни и хопи?

– Те, что мы здесь видим, – да, – кивнул Джон. – У пуэбло и навахо тоже есть качины. У навахо костюмы и головные уборы изготовлены менее тщательно, хотя они такие же страшные на вид. Их маски делаются из раскрашенной оленьей кожи и иногда украшаются орлиными перьями или ожерельями из еловых сучьев вокруг шеи. А выбор той или иной маски зависит от обряда и от того, какая из качин в нем участвует.

– Какие это бывают обряды? – Все, что рассказывал Джон, звучало для Ланны странно и чуждо, одновременно привлекая ее и отталкивая.

– Мальчики из племени навахо проходят обряд посвящения в члены племени в возрасте от семи до тринадцати лет. Вы, наверное, сами представляете, насколько ребята в это время впечатлительны, – лицо Джона на миг помрачнело, он стиснул зубы и на щеках его заиграли желваки. Затем он заговорил вновь: – Это происходит во время Ночного пути. Мальчики одеты только в набедренные повязки, а на головы им набрасывают одеяло. Затем их приводят к костру и приказывают не смотреть на «богов».

Ланна представила себе эту картину: темнота, рвущиеся в ночное небо языки пламени и горстка мальчиков с головами, покрытыми одеялами, – встревоженные и не знающие, чего ожидать…

– Двое помощников шамана моют волосы в воде, смешанной с соком юкки, а затем облачаются в киртлы – нечто напоминающее шотландский килт – и различные украшения. Все открытые части тела – руки, ноги, грудь – они обмазывают белой глиной. Один из них в черной маске представляет Деда чудовищ, второй – в белой маске – изображает Женское божество. Поскольку маски скрывают их лица, мальчики не догадываются, что они хорошо знают их… И вот, перевоплотившись в сверхъестественные существа помощники шамана выходят к костру.

Каждого мальчика по очереди выводят вперед, и Женское божество священной кукурузной мукой наносит ему на плечо знак. Дед чудовищ в черной маске держит в руке пучок тростника, связанный в виде хлыста. Издавая резкие крики, он наносит мальчику удары этим хлыстом по плечам, а затем по другим частям тела. Толпа мужчин, окружающих костер, просит качину бить то сильнее, то легче, но тот всегда поступает наоборот, время от времени неожиданно вскрикивая, чтобы испугать и сбить с толку мальчика.

Ланна внутренне содрогнулась, представив себе ужас, который охватывает ребенка, который не видит нападающего, а только слышит устрашающие вопли и чувствует, как хлыст обжигает кожу.

– Когда обряд завершен, – продолжал Джон, – качины снимают маски, и мальчик узнает тех, кто под ними скрывался. Обычно это бывают его дяди или двоюродные братья – люди, которых он хорошо знает. Мальчику дают цветочную пыльцу из мешка шамана и приказывают осыпать ей маски, а затем и людей, которые их надевали. Человек, изображавший Деда чудовищ, надевает маску на голову мальчика и издает пронзительный крик, который до этого так его пугал.

Джон умолк. Казалось, он мысленно перенесся куда-то далеко – возможно, к тому самому костру, о котором только что рассказывал… Затем, как бы стряхнув с себя воспоминания, посмотрел на Ланну:

– Это очень интересный с психологической точки зрения обряд. Открывая мальчику, кто они такие, качины показывают ему, что они не настоящие «боги», а обычные люди. Ему не следует бояться фигур в масках – в них нет ничего страшного. Позволяя мальчику самому надеть маску, ему пытаются символическим образом показать, что божественные или сверхъестественные силы обитают в самом человеке – как злые, так и добрые.

Это объяснение заставило Ланну по-другому взглянуть на обряд, который вначале показался ей бесчеловечным. Теперь она начала понимать, сколь глубокий – по-своему – смысл скрывался в нем. Да и Джон предстал перед ней в неожиданном свете, оказывается, он так много знает!..

– Вам доводилось побывать на таких обрядах посвящения? – спросила она.

– Нет, – покачал головой Джон. – Белым не разрешается присутствовать.

– Откуда же тогда вы так много об этом знаете? – удивилась Ланна.

– Не забывайте, мое детство прошло неподалеку от резервации. Навахо, пуэбло и даже апачи с Белых гор были нашими соседями.

– Не понимаю, как вы можете отличать одних индейцев от других, – Ланна не успела еще договорить, как ощутила неловкость от своих слов. Лицо Джона словно окаменело. Но ведь Ланна совсем не разделяла расовых предрассудков, которыми страдают некоторые ее соотечественники, и потому в замешательстве поспешила добавить: – О, я совсем не то хотела сказать. Вы ведь понимаете, что мои знания об индейцах ограничиваются голливудскими вестернами и тому подобным…

– Членов одного племени легко отличить от тех, кто относится к другому, по многим признакам – по чертам лица, по сложению… Навахо – высокомерные и худощавые, а пуэбло – коренастые, с круглыми лицами, – пояснил Джон.

– Высокомерные? Я почему-то никогда не думала, что это можно сказать о навахо, – с удивлением заметила Ланна, когда они направились к следующей витрине. – Я всегда считала, что они – пастухи. Первое, что мне приходит в голову, когда я думаю о навахо, – это овцы и шерстяные одеяла. Мне они всегда представлялись очень мягким народом. И вдруг высокомерные!..

– Они в самом деле были пастухами. И сейчас – пастухи, – согласился Джон. – Но в прошлом они были довольно воинственным племенем. Навахо – это хозяева всех земель на западе Колорадо. Когда испанцы предъявляли права на эти территории, навахо хвастливо заявляли, что они разрешили испанцам жить на этих землях, чтобы те были их «овцами», и это в каком-то смысле – правда, потому что навахо постоянно угоняли овец из испанских отар. – Джон остановился и посмотрел на Ланну. – Вы когда-нибудь слышали о Длинной тропе?

– Нет, – созналась Ланна.

– Когда американцы начали селиться в этих местах, было решено, что всех индейцев следует согнать в резервации. Кавалерия белых сумела силой заставить апачей сдаться и уступить, но покорить навахо ей не удалось. Войска нападали на поселения навахо, уничтожали их отары, выжигали дотла кукурузные поля, и, когда пришла зима, те фактически умирали от голода. Но они выстояли и, собравшись вместе, проделали «долгий переход» в Боске-Редондо на юго-востоке от Санта-Фе. Четыре года спустя белые отдали навахо дикие и бесплодные земли, часть их прежних владений – Фор-Корнерс, Четыре угла, – где они и поселились. В отличие от многих других племен, вообще исчезнувших с лица земли, племя навахо растет – их становится все больше.

– Вы восхищаетесь навахо, не так ли? – догадалась Ланна.

– Это необычный народ.

– Индейское слово чести, – пробормотала Ланна.

Джон подхватил ход ее мысли:

– Мы – пожалуй, единственный народ в мире, который попытался истребить «дикарей», населявших земли, куда мы пришли. Думаю, что я испытываю то же смущение, что и многие американцы. Я все спрашиваю себя: как это могло произойти? Был ли это страх, потому что мы не могли понять их образа жизни, а поскольку мы не понимали индейцев, то проще было их просто уничтожить? Но размышляя об этом, я понял, что все же два наших мира не могли бы существовать рядом, не изменяясь. Например, у индейцев не было представлений о частном владении землей, а белые сразу же установили границы личных участков. Индейцы считали боевые походы и угон скота благородным делом, а белые смотрели на это занятие с презрением и расценивали его как простое воровство. Столкновение было неизбежным. Уж слишком не совпадали наши взгляды на мир, – заключил Джон. – И в конце концов одержал верх закон природы – выживает сильнейший. – Однако мы должны признать: индейцы относились к земле с большим уважением, чем мы, – задумчиво сказала Ланна. – Посмотрите, что творится сейчас с окружающей средой и какую мы ведем борьбу за ее восстановление.

– Да, есть движения, которые ратуют за то, чтобы вернуться назад к прежнему отношению к земле и к древнему простому образу жизни, но я не могу с этим согласиться. Человечество не может идти к прогрессу, возвращаясь в прошлое, – возразил Джон. – Даже навахо утверждают, что Дорога жизни – только одна и идти по ней можно только в одном направлении. Нельзя развиваться по горизонтали, только – по вертикали.

Так, беседуя, они обошли весь зал и подошли к выходу. Джон открыл дверь, пропустил Ланну вперед, и оба молча вышли из музея. Они уже направлялись к желтому грузовику компании «Фолкон», стоявшему на стоянке перед галереей, когда кто-то схватил Ланну за руку.

Девушка обернулась и увидела уставившиеся на нее красные воспаленные глаза, затуманенные алкоголем. Старый индеец. Всклокоченные полуседые волосы с воткнутыми в них красными перьями. На сгорбленные плечи накинуто изодранное и грязное розовое одеяло. Он шатался, едва держась на ногах.

– Кедровые бусы, – невнятно пробормотал индеец, протягивая Джону простенькое ожерелье. – Ты купить для леди? Один доллар.

В лицо Ланне пахнуло его зловонное дыхание, смешанное со спиртным перегаром. От индейца несло запахом пота и еще чем-то. Все его потуги держаться прямо только усиливали смехотворное зрелище, которое он являл собой. Ланна покосилась на своего спутника и заметила, как на лице Джона промелькнуло выражение жалости.

– Нет, спасибо, – проговорил он.

– Дешево. Пятьдесят центов, – не унимался индеец, поднося ожерелье еще ближе, чтобы покупатели могли лучше его рассмотреть. – Настоящие индейские бусы.

– Нет, – повторил Джон.

Индейца повело в сторону, но он устоял, с трудом сосредотачивая взгляд на Джоне. – Я тебя знать? – спросил он.

– Я знаю тебя, Бобби Черный Пес, – с печальной улыбкой сказал Джон.

Мутный взгляд индейца озарился почти видимым светом узнавания.

– Смеющиеся Глаза, – закричал он, – муж Белого Шалфея.

И тут же перешел на язык, который показался Ланне неразличимым потоком горловых звуков. Джон отвечал ему на том же самом непонятном языке. Оживленная беседа продолжалась минуты две, и Джон наконец поднял руку, заставляя собеседника умолкнуть.

– Ты используешь трудные слова. Слишком уж много времени прошло с тех пор, когда я их слышал.

– Тебе надо идти домой, – сказал индеец.

– И тебе надо идти домой, – ответил Джон и обеими руками пожал грязную руку Черного Пса.

– Где дом? – в налитых кровью мутных глазах индейца блеснули слезы и появилось выражение мучительного одиночества, как у потерявшегося ребенка.

– Береги себя. – Джон быстро отдернул руки, но Ланна успела заметить оставшуюся в пальцах индейца свернутую зеленую бумажку и поняла, что ее спутник дал Черному Псу деньги.

– Пойдем. – Джон взял Ланну под руку и повел девушку прочь от индейца. – Вот так оно всегда и бывает, – пробормотал он устало. – Всякий раз, как кто-нибудь начинает разглагольствовать о благородных дикарях, появляется индеец, вроде Бобби – пьяный и грязный, и пытается всучить тебе дешевые побрякушки…

– Я понимаю, что вы хотите сказать, – вздохнула Ланна. – Это сразу же разрушает образ, не так ли?

– Да. Бобби Черный Пес – случай особый, но он олицетворяет собой многие аспекты проблемы навахо, да нет, пожалуй, всех индейских проблем. Тридцать лет назад Бобби снимался в Голливуде. Киношники утверждали, что у него лицо идеального индейца. Вы вряд ли помните, но то была эпоха, когда в каждом вестерне индейцы непременно атаковали караван с фургонами переселенцев. Черный Пес никогда не сидел без работы. В карманах у Бобби водились деньжата, и у него была уйма белых друзей. К несчастью, он совершил непоправимую ошибку – постарел. И в один прекрасный день оказалось, что никто не хочет приглашать его сниматься. Но Бобби уже покинул путь навахо, встав на путь успеха, каким его понимают белые люди.

– А когда успех прошел, у него не осталось ничего, чем бы он мог заняться, – предположила Ланна.

– Вот именно. Это общая беда. Раз уж человек отказывается от традиционных верований и запретов, он должен заменить их чем-то другим. – Он должен найти какое-то равновесие, какую-то среднюю дорогу между индейским путем и путем белых людей. Не знаю как, но должен найти…

Последние слова он произнес с непривычной для него пылкостью, но Ланна, испытующе посмотрев на Джона, не сумела прочитать на его лице ничего, кроме усталости.

Ярко сверкало солнце, раскаляя тротуар под их ногами. Желтая кабина грузовика возвышалась над прочими автомобилями, заполнившими стоянку. Горячность, с какой Джон Буканан говорил об индейцах, невольно вернули мысли Ланны к Бобби Черному Псу, который был, по-видимому, сверстником Джона. Смеющиеся Глаза – так назвал его индеец, однако Ланна чаще всего видела в глазах своего друга не смех, а глубокую печаль.

Когда они подошли к пикапу, Ланна вновь подняла взгляд на Джона:

– Белый Шалфей. Так ведь индейцы звали вашу жену?

На лбу и верхней губе Джона выступила испарина. Ланна увидела, как он сильно побледнел, несмотря на темный загар. Глаза девушки невольно сузились, изучая спутника с профессиональным вниманием, а в глубине ее сознания зазвенел сигнал тревоги.

– Да, – сдержанно кивнул он. Казалось, за этим кратким ответом Джон старается скрыть упадок сил, но когда он протянул руку, чтобы открыть дверь грузовика, Ланна заметила, как дрожат его пальцы.

– Джон, с вами все в порядке? – настойчиво спросила она.

Он почти подтолкнул девушку на сиденье и пробурчал:

– Все хорошо, – и захлопнул дверцу.

Ланна с тревогой наблюдала, как Джон обошел грузовик и открыл дверь с водительской стороны. Лицо у него так и блестело от пота. Сунув руку в карман, он вынул маленькую прямоугольную коробочку. Ланна заметила, что перед тем, как взобраться в машину и сесть за руль, Джон сунул в рот какую-то таблетку.

– Сердце? – предположила она.

– Сейчас все пройдет. – Джон обессиленно привалился к спинке сиденья, откинул голову назад, на подголовник, и закрыл глаза.

Ланна привычным движением взяла его за запястье и нащупала пульс.

– Посидите тихо пару минут, – скомандовала она, глядя на секундную стрелку своих часиков.

– Я любил ее. Я так любил ее, – прерывающимся, полным страдания голосом прошептал Джон.

– Ну конечно, любили, – успокаивающе проговорила Ланна.

Каким-то уголком сознания она отметила, насколько странно и неожиданно для нее это заявление. До сих пор она была убеждена, что Джон не любит свою жену. Очевидно, когда-то все было по-другому, поскольку он говорит об этом в прошедшем времени. Но что бы ни всплыло в его памяти, воспоминания причиняют ему боль, и у Ланны не было ни малейшего желания поддерживать беседу на эту тему сейчас.

– Вы когда-нибудь любили, Ланна?

– Джон, не разговаривайте, – строго приказала Ланна, отметив, что пульс немного улучшился, следовательно, таблетка уже начинает оказывать свое магическое воздействие.

– Я никогда до этого не знал такой безграничной радости, – пробормотал Джон. – Словно включили свет в темной комнате. Но когда это внезапно теряешь, страдание остается с тобой навеки…

Наступило долгое молчание. Однако Ланна видела, как к Джону постепенно возвращаются силы. Вдруг он сказал:

– Я всегда был эгоистичным и себялюбивым, Ланна.

– Мне кажется, в это трудно поверить, – ее беспокойство к этому времени улеглoсь уже настолько, что она могла позволить себе дружеское подтрунивание.

– Однако это так, – Джон улыбнулся ей в ответ. Лицо его уже не было таким бледным. – Я всегда брался за то, что полегче, и выбирал только гладкие тропинки. Я всегда ожидал, что кто-то другой решит за меня мои проблемы, а затем удивлялся, почему это я не имею никакой власти над тем, что выходит в итоге.

– Если вы уже закончили разбирать себя по винтикам, почему бы нам не поменяться местами? – Ланна отказывалась выслушивать его самообвинения.

– Так вы не слышали ничего из того, что я говорил, так что ли, – обвиняюще проговорил Джон.

– Ни единого слова, – Ланна вышла из кабины и, обойдя грузовик, открыла водительскую дверцу. – Подвиньтесь. Машину поведу я.

Джон замялся, в глазах его блеснул упрямый огонек мужской гордости, но Ланна решительно отрезала:

– Я могу быть такой же упрямой, как и вы, Джон Буканан.

– Хорошо, – неохотно уступил он. – Вы можете сесть за руль… на этот раз. Но сейчас со мной уже все в порядке. Эти таблетки всегда творят чудеса.

Но после того, что произошло, Ланне было не по себе. Аура железного здоровья и силы, окружавшая Джона, была только иллюзией. Всю дорогу они молчали, а когда подъехали к дому, где жила Ланна, то она не стала глушить двигатель.

– Джон, позвольте мне отвезти вас домой. А там я могла бы поймать такси, – предложила она.

– Я не инвалид. Вы, Ланна, как медсестра, обязаны это понимать.

Глубоко вздохнув, Ланна вынуждена была согласиться:

– Вы правы.

– А вы знаете, что вы, возможно, единственный человек, которого волнует… которого действительно волнует, что у меня кое-какие нелады с сердцем? – Джон изучающе смотрел на девушку, и какое-то теплое чувство смягчило его суровое, изборожденное морщинами лицо. – И вас это беспокоит только по одной причине: мы с вами – друзья, и ничего больше. Думаю, что вы даже не представляете, как это замечательно.

– Как бы вы ни считали, я уверена: вашу семью это заботит… вашу жену и сыновей, – убежденно проговорила Ланна.

– Уверены? – поднял брови Джон. – Хотел бы и я быть так же уверенным. – И прежде, чем Ланна успела хоть что-то возразить на это безрадостное заявление, он добавил: – Увидимся во вторник, если у вас еще ничего не намечено на этот день.

– Нет. Вторник – это в самый раз, – согласилась Ланна и спрыгнула на землю, уступив Джону место за рулем.


Во вторник Ланна приготовила обед. Джон явился к ней в безоблачном настроении, смеялся и шутил за столом, словно доказывая себе и Ланне, что случившееся в предыдущую субботу было лишь досадной случайностью.

Когда они покончили с едой и Ланна встала, чтобы убрать со стола, он предложил:

– Давайте я помогу вам вымыть посуду…

– Нет, управлюсь сама, – Ланна собрала тарелки стопкой и принялась за ножи и вилки. – Лучше посидите и почитайте газету.

Ланна подняла стопку тарелок и унесла ее в маленькую кухоньку, которая отделялась от столь же маленькой гостиной чем-то вроде стойки. Затем вернулась к столу, чтобы забрать остальное. Проходя мимо кресла, в котором сидел Джон, Ланна невзначай глянула на газету в его руках, и в глаза ей бросился крупный заголовок на самом верху страницы. Наклонившись над его плечом, чтобы прочитать статью, она заправила за ухо прядку каштановых волос, упавшую ей на глаза.

– Увидели что-то интересное? – полюбопытствовал Джон.

– Да вот эта статья о Фолкнере и конфликте интересов, который возник вокруг строительства больницы. Я слышала, как доктор Фэрчайлд обсуждал это с кем-то по телефону, – объяснила Ланна, пробегая взглядом начало статьи. – Фолкнер входит в больничный совет, и его строительная компания предложила очень низкую цену за строительство нового крыла больницы. – Она дочитала абзац до конца и воскликнула: – Джон, оказывается, Фолкнер – владелец «Фолкон констракшн», компании, где вы работаете!

– Совершенно верно, – кивнул он. – Лично я не понимаю, из-за чего поднялся весь этот шум. Почему бы не предположить, что так называемый конфликт интересов возник, когда нескольким компаниям было предложено назначить свои цены на строительство? Думаю, дело просто в досаде проигравшего. Цены на выполнение этого подряда, назначенные каждой из компаний, представлялись на закрытые торги в запечатанных конвертах, которые были открыты в присутствии всех членов попечительского совета больницы.

– Вы правы, – согласилась Ланна. – И все же признайтесь, выглядит это подозрительно.

– Только для подозрительных умов, – резко бросил Джон.

Она лишь пожала плечами, понимая, что Джону не остается ничего иного, как защищать человека, у которого он работает.

– Судя по тому, что я слышала или читала, Фолкнер прибрал к своим рукам чуть ли не все самые аппетитные куски из пирога нашего города. Мог бы позволить и кому-нибудь другому отрезать себе ломоть-другой, – стояла на своем Ланна, не найдя более убедительного аргумента.

Джон повернулся в кресле, бросив на нее быстрый, любопытный взгляд.

– Недолюбливаете богатеньких?

– Нет. Тем не менее хотелось бы, чтобы парень время от времени брал передышку, – она улыбнулась. – Об этом вашем Фолкнере говорят, как о довольно безжалостном типе.

– Вот как? – Как же вы умудрились, не прожив здесь и года, так много узнать об этом человеке?

– Он в Фениксе своего рода легендарная личность, – насмешливо улыбнулась Ланна. – Совершенно неважно, большой город или маленький. Как только вы приезжаете в новое место, то буквально в ту же минуту узнаете все о самых богатых людях, которые здесь живут. У нас тут ходит множество историй о том, как Фолкнер покупает акры земли буквально за гроши, обводя первоначальных владельцев вокруг пальца, а затем продает их в сто или двести раз дороже.

Джон склонил голову набок и от души рассмеялся.

– Он ни разу не обманул ни единой души. Платит ту цену, которую ему назначают. Просто выходит так, что он благоустраивает землю, а затем продает ее с хорошей выгодой. Этот человек всего лишь смотрит вперед и прикидывает, как будет расти город. Это нечто вроде азартной игры. Он рискует, и риск себя оправдывает. Я бы не стал называть это преступлением.

– Итак, ему не надо никого обводить вокруг пальца, чтобы победить? Я никогда еще не смотрела на дело с этой стороны, – задумчиво протянула Ланна. – Думаю, есть люди, которые родились в счастливой рубашке. Должно быть, Фолкнер – один из них.

– Вот этого я не знаю, – возразил Джон. – В чем-то ему, возможно, действительно повезло. Но я… я слышал, что он – человек одинокий. За деньги можно купить власть, влияние и почет в обществе, но на них не купишь друзей. Я даже не уверен, что его любит и уважает собственная семья.

– Думаю, вы правы. Но когда я еду по скоростному шоссе в своей маленькой машинке, задыхаясь от жары и духоты, а мимо меня проносятся «Кадиллаки» с кондиционерами, мне просто не до того, чтобы пожалеть людей, которые в них сидят, – засмеялась Ланна. – Меня слишком одолевает жалость к себе самой. Это нe что иное, как самая обычная, древняя как мир зависть.

– А я скажу, что это не что иное, как самое честное заявление, которое я когда-либо слышал! – Джон решительным движением свернул газету. – И благодаря ему вы завоевали себе помощника, который вытрет и отполирует до блеска ваши тарелки.

Войдя вслед за Ланной на кухню, он увидел лежащую на стойке книжку с образцами обоев.

– Что это? Задумали небольшой ремонт?

– Да, захотелось сменить моющиеся обои в ванной – вот и решила сделать себе подарок ко дню рождения. – Ланна поставила на стол вымытую салатницу и развернула книжку с образцами на рисунке, который давно приглядела. – Как вам нравится вот этот?

– Выглядит очень мило. – Джон едва ли удостоил образец взглядом. – Когда ваш день рождения? Вы никогда о нем не упоминали.

– На следующей неделе в пятницу, но я притворяюсь, что не помню о нем. Мне исполнится двадцать шесть. Думаю, настало время перестать считать свои года.

– Вот доживете до моих лет, тогда и перестанете считать, – сухо буркнул Джон.

– Ну что ж, я как раз начинаю приходить к решению, что раз уж у меня не будет мужа, который мог бы заботиться обо мне, когда я доживу до ваших лет, то лучше мне начать сейчас копить деньги, чтобы самой содержать себя.

– Не такая уж плохая мысль, – согласился он, поддразнивая. – У старой девы должно быть спрятано в чулке немного денег.

– Премного вам благодарна! – Ланна с притворным гневом смерила его уничижительным взглядом.

– Как вы собираетесь отметить свой день рождения?

– Готова принять любое предложение. Придете ко мне на обед? – пригласила Ланна.

– У меня есть идея получше. Поведу вас куда-нибудь на праздничный ужин.

– Принято! – кивнула Ланна.

9

– Белая скатерть, свечи, шампанское! Джон, я не ожидала ничего подобного…

Колеблющееся пламя свечей бросало отблески на каштановые волосы Ланны, посверкивая огненными искорками в золотом гребне на них. Девушка подождала, пока официант наполнит ее бокал искрящимся вином, а затем подняла бокал, приветствуя Джона, сидящего напротив:

– Спасибо.

– Это особый вечер, – напомнил он в своей обычной грубоватой манере, правда, на этот раз смягченной некоторой теплотой. – Мы празднуем ваш день рождения.

Ланна отпила несколько глотков, тихо посмеиваясь над тем, как пузырьки шампанского щекочут ей нос.

– Будет очень неприлично, если я чихну, правда, ведь?

– Весьма дурной тон, – с шутливым укором сказал Джон, прищелкнув языком.

Ланна поставила бокал на стол и задумчиво произнесла:

– Мне нравится это шампанское. Приятно смотреть, как оно играет в бокале. И вообще все тут нравится. Так вот, вдвоем праздновать день рождения гораздо лучше, чем в шумной толпе гостей. Откуда вам известны все эти чудесные маленькие ресторанчики на окраинах? Здесь есть все – и своя особая атмосфера, и спокойная элегантность, и уединенность…

– Как вы думаете, почему я выбрал именно этот ресторан? Это место, куда я привожу всех своих подружек, – серьезным тоном произнес Джон, доверительно наклоняясь к Ланне. Его глаза при этом светились озорным блеском. – Каждый мужчина в этом зале завидует мне. Каждый из них ломает голову: кто вы – моя внучка или любовница? А разве вы не слышите, как эти женщины спрашивают, что этот грязный старикашка делает здесь с такой юной и привлекательной девушкой?

– Держу пари, любая из них мечтает оказаться на моем месте в обществе столь видного мужчины, – парировала Ланна.

Потускневшее серебро его густых, волнистых волос искрилось в свете свечей. Ланна заметила, что в строгом вечернем костюме, ладно сидевшем на нем, Джон чувствовал себя так же естественно и непринужденно, как и в рабочей одежде.

– Вам очень идет этот костюм, – заметила она. – А вы знаете, что я впервые вижу вас таким нарядным?

– Не всю же жизнь я проработал ночным сторожем… И перестаньте поглядывать на часы, – приказал он ворчливо.

– Я думаю, что надо заказать что-нибудь поесть, – оправдываясь, сказала Ланна. – Не знаю, как долго нас будут обслуживать, а мне не хотелось бы, чтобы вы опоздали на работу.

– А разве я вас не предупредил? – шутливо приосанился Джон. – У меня сегодня выходной, так что нам незачем торопиться.

– Нет, вы мне ничего не сказали, – радостное оживление, мелькнувшее на лице Ланны, тут же сменилось виноватым выражением.

Острый взгляд Джона мгновенно уловил эту перемену.

– Что-то не так?

– Я просто подумала…

– Что вы подумали? – настойчиво спросил он.

Ланна улыбнулась и предупредила:

– Вам это не понравится.

– Значит, сам буду виноват, что спросил. Так в чем дело?

– Когда у мужчины выдается в пятницу свободный вечер, он должен провести его с женой и семьей, – вскинув голову, Ланна прямо встретила его взгляд.

Джон никогда не обсуждал с ней своих семейных проблем, но она знала о его напряженных отношениях с женой по тем странным замечаниям, которые он иногда ронял.

– Моей жены, словно нарочно, нет в городе, – сообщил Джон. – Она забрала невестку с внуком и уехала на север погостить. А у сына свои планы на этот вечер. Останься я дома, мне пришлось бы сидеть в полном одиночестве. Так что ужин с вами никак не помешает мне исполнить семейный долг.

– Я рада, – любопытство, которое постоянно одолевало Ланну, наконец-то прорвалось наружу и ей не терпелось удовлетворить его. Большинство людей его возраста беспрестанно рассказывают о своих детях и внуках, но Джон упоминал о них крайне редко. – Вы не ладите со своими сыновьями? Ведь вы никогда о них не рассказывали. Я даже не знаю, как их зовут. Они живут здесь, в Фениксе?

– Старший сын живет здесь, – Джон немного помолчал, затем продолжил: – Очень трудно описывать своих собственных детей. У младшего сына очень острый ум и выдающиеся способности, но нет, по-видимому, никакого честолюбия. Мы с ним не в слишком хороших отношениях. Ну а что до моего старшего… думаю, он во многом напоминает меня самого. – Джон поднял на Ланну взгляд внезапно заблестевших глаз и без всякого перехода сказал: – Не помню, говорил я вам или нет, но у меня никогда прежде не было друга среди женщин. Или может быть, правильнее сказать – друга, который был бы женщиной, – со смехом поправился он.

– То же самое могу сказать и о себе, – призналась Ланна, понимая, как ловко Джон сменил тему разговора, но раз уж он не желает обсуждать свою семью, она не станет принуждать его. – Я никогда до этого еще не наслаждалась подлинно платоническими отношениями с мужчиной. Так что у нас обоих это впервые.

– Время, которое я провел с вами, – самая счастливая пора за последние годы. Долгие годы. Люди почему-то стыдятся делать подобные признания тем, кто им по-настоящему дорог, но я хочу, чтобы вы знали, что я чувствую, – Джон говорил с проникновенной серьезностью, на глаза его навернулись слезы, затем, словно встряхнувшись, он заморгал и поднял свой бокал. – Ну ладно, хватит сентиментальностей. Оставшийся вечер мы будем есть, пить и веселиться. За ваш день рождения, Ланна.

Так они и сделали, выполнив полностью программу, предложенную Джоном. Бокал все время был полон, так как Джон, несмотря на ее веселые протесты, постоянно подливал ей шампанское. Еда была простой, но необычайно вкусной: толстенный, сочный бифштекс, нежные побеги спаржи и жареный картофель, утопающий в масле, взбитые сливки… Вершиной праздничного пира был маленький торт, украшенный зажженными свечками. Но самым приятным была оживленная беседа, которая не стихала ни на миг – они замолкали только затем, чтобы отведать очередного яства.

И когда наконец поздно вечером Джон остановил у дома Ланны взятый напрокат фургончик, его спутница настолько разомлела, что не захотела выходить из машины. С трудом повернув голову, она посмотрела на Джона, сонно улыбаясь:

– Зайдете на чашечку кофе?

Джон заколебался, затем кивнул:

– Разумеется.

Однако Ланна расслышала в его голосе утомленные нотки.

– Устали?

– Становлюсь слишком стар, чтобы кутить всю ночь напролет, – отделался шуткой Джон и вышел из машины.

Однако когда он помогал девушке выбраться из кабины, а затем вел к дому, походка его была нетвердой. Впрочем, это и понятно, подумалось Ланне: они выпили немало шампанского. У нее и самой кружилась голова. Покачиваясь, Ланна оперлась на руку Джона, поддерживающего ее под локоть.

– Ой! А у меня все слегка плывет перед глазами, – сообщила она, развеселившись. – Одной чашкой кофе тут не поможешь. Джон, а вы умеете лечить своих друзей от похмелья?

– Я знаю одно великое средство. Оставить вам рецепт на тот случай, если он потребуется вам утром? – насмешливо подмигнул Джон, помогая Ланне подняться по лестнице.

– У меня еще ни разу в жизни не было похмелья. Правда, я никогда еще не напивалась допьяна шампанским. – Ланна остановилась перед своей дверью, нащупывая на дне сумочки ключ от квартиры.

– Может, разрешите мне открыть, – предложил Джон, когда Ланна, наконец найдя то, что искала, столкнулась с еще более трудной задачей – попасть ключом в замочную скважину.

– С радостью, – она передала ключ Джону и отступила назад, ожидая, пока он отопрет замок.

Но тут распахнулась дверь соседки Ланны, и на площадку выглянула миссис Морган. Ее круглое лицо было болезненно бледным, и Ланна, как ни шумело у нее в голове, немедленно встревожилась:

– Вам нездоровится, миссис Морган?

– Грипп. Он гуляет сейчас по городу. Меня прихватило сегодня утром. В таком состоянии я не смогла пойти на работу, но стиркой все же пришлось заняться. Поздний вечер – это единственное время, когда в этом доме можно найти свободную стиральную машину.

– Это верно, – соглашаясь, пробормотала Ланна.

Но внимание Сильвии Морган уже переключилось с болезни и стирки на Джона, облаченного в темный вечерний костюм. Она уставилась на него с таким пристальным интересом, что Ланна почувствовала себя обязанной представить их друг другу.

– Джон, это моя соседка, миссис Сильвия Морган. Мой друг, Джон Буканан.

– Очень приятно с вами познакомиться, миссис Морган. – Джон вежливо склонил голову и вернул Ланне ключи от двери.

– А мне чудится, что я вас знаю, – миссис Морган что-то припоминала, нахмурившись и склонив голову набок.

– Уверен, мы никогда не виделись, – ответил Джон, и по его тону Ланна поняла, что эта встреча его забавляет.

– Вы мне кажетесь очень знакомым. Я точно знаю, что видела вас, но вот где – никак не могу припомнить. Вертится в голове, а не ухватишь, – вздохнула женщина. – Вы похожи на кого-то, кого я непременно должна знать.

– Такое уж у меня лицо, – беззаботно улыбнулся Джон. – Мне всегда говорят, что я напоминаю чьего-то дядюшку или двоюродного брата, или какого-нибудь известного актера на телевидении.

– Может быть, и так, – ухватилась за это предположение миссис Морган. – Вероятно, вы напоминаете мне кого-то из актеров. Об этом-то я не подумала…

– Вы сказали, что оставили белье в стиральной машине? – напомнила Ланна.

– Да, оставила, – соседка сделала шаг, затем остановилась в нерешительности, словно раздумывая, а стоит ли ей уходить. – Пожалуй, переложу-ка я его в сушку, а не то придется провести в прачечной всю ночь. Хотя, наверное, в любом случае раньше утра оттуда не уйдешь, – брюзгливо проворчала она.

Ланна не спешила войти в свою квартиру и стояла, наблюдая, как соседка спускается по лестнице к прачечной. На нижней площадке Сильвия Морган не утерпела и остановилась, чтобы посмотреть вверх, и только после этого скрылась в боковом коридоре.

– Ей очень хотелось посмотреть, приглашу ли я вас к себе, – объяснила Ланна, входя в дверь впереди Джона. – Она решила, что вы мой «сахарный папочка».

Джон рассмеялся, но в смехе его не слышалось обычной сердечности.

– Меня это не удивляет. Такая мысль придет в голову любому, кто увидит нас вместе, – он прошагал через комнату и грузно опустился на хромированный стул возле столика для завтраков. – Не тратьте времени, готовя для меня кофе. Моим старым костям пора на покой.

– Вода вскипит быстро, – пообещала Ланна, исчезая в кухонной нише.

Пошатываясь, она скинула туфли на высоких каблуках, чтоб не мешали, – прохладные плитки пола приятно холодили ноги в тонких чулках. Ланна набрала в чайник воды, поставила его на плиту, а затем долго соображала, какую из ручек следует повернуть, чтобы зажечь нужную горелку. Наконец трудное дело было сделано. Ланна развернулась к шкафчику, чтобы достать чашки, но движение оказалось слишком резким, голова закружилась, и девушка вцепилась руками в край стойки, чтобы устоять на ногах.

– Джон, я уже говорила вам, что заказала обои для ванной? – крикнула она, открывая посудный шкаф. – Их привезут на будущей неделе. В следующую субботу начну клеить. Не хотите ли помочь мне?

В гостиной что-то тяжелое с шумом обрушилось на пол.

– Джон? – Ланна обернулась и поверх стойки, отделяющей кухню от гостиной, взглянула в комнату. Стул, на котором сидел Джон, был пуст. Затем Ланна увидела тело, лежащее на полу. Она мгновенно отрезвела.

– О Боже!

Только многолетняя профессиональная привычка удержала ее от паники. Бросившись к распростертому на полу Джону, Ланна с трудом перевернула тяжелое тело на спину. Ослабив галстук, расстегнула пуговицы на рубашке и положила поудобнее голову, чтобы освободить дыхательные проходы. Ее пальцы нащупали вену на шее Джона – пульс был тонким и слабым. Мимоходом, каким-то краем сознания она отметила на полу открытую коробочку и рассыпавшиеся белые таблетки рядом.

Оставив на время Джона, Ланна подбежала к телефону, висевшему на стене в кухне, и набрала номер «Скорой помощи». Ясно и кратко продиктовала свое имя и адрес и попросила, чтобы скорую выслали немедленно: у больного – сердечный приступ. Все это заняло не более тридцати секунд.

Теперь оставалось только ждать, когда приедут врачи. Ничем больше помочь Джону Ланна не могла. Ее лихорадочно работавшее сознание словно разделилось на три части. Одна – чисто профессиональная – полностью сосредоточилась на лежащем без сознания больном, другая напряженно вслушивалась в городскую тишину, стараясь уловить спасительные звуки сирен «скорой помощи». А третья горько ругала себя за то, что вовремя не разглядела тревожных признаков, которые давно обязана была заметить, хотя Джон и пытался скрыть дурное самочувствие, не желая омрачать праздник…

Прошли, казалось, целые столетия прежде, чем она услышала вой сирены «скорой помощи», подъезжающей к дому. Хлопнула входная дверь внизу, послышались торопливые шаги на лестнице, встревоженно переговаривающиеся голоса, затем – резкий стук в ее квартиру.

– Не заперто! Входите быстрее! – крикнула Ланна.

Дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошли люди в белых халатах. Врач почти оттолкнул Ланну и склонился над телом Джона, санитары начали извлекать из принесенных с собой чемоданчиков-контейнеров необходимое оборудование. Ланна стояла в стороне, с облегчением и благодарностью наблюдая за их сноровистой деятельностью.

Один из санитаров обратился к ней:

– Вы его родственница?

– Нет. Мы всего лишь друзья, – с трудом произнесла Ланна. Она никак не могла унять страх, возникший при виде распростертого тела Джона.

– Имя?

– Джон Буканан.

– Возраст?

Ланна на миг смутилась, не зная, что ответить, затем взяла себя в руки и решительно тряхнула головой:

– Шестьдесят три.

– Вам известно, были ли у него в прошлом нелады с сердцем? Принимал ли он какие-нибудь лекарства?

– Да, принимал. Вон на полу его таблетки. На коробочке должно быть написано, что это такое.

Санитар поднял коробочку и несколько таблеток.

– Никакой надписи нет. Он успел принять одну из них?

– Не знаю. Я была в соседней комнате, – объяснила Ланна. – А потом услышала, как он упал.

В это время второй медик сказал:

– Состояние достаточно стабильное. Его можно транспортировать.

– Разрешите мне поехать вместе с ним, – попросила Ланна.

– Разумеется. Можете ехать.

Санитары развернули складные носилки и положили на них Джона.

Ланна поспешила на кухню за туфлями, выключила газ под чайником и лишь в последнюю секунду вспомнила, что надо прихватить с собой кошелек с деньгами. Санитары уже выносили носилки на площадку, и через распахнутую дверь Ланна увидела там застывшую миссис Морган. Она наблюдала происходящее с каким-то жадным любопытством.

– Что случилось? У него сердечный приступ? – обрушила она на Ланну град вопросов, но девушка, не ответив и даже не взглянув на соседку, побежала вниз по лестнице вслед за носилками.

– Я так и знала, что произойдет что-нибудь подобное, – неслось ей вслед. – Мужчина в его годах не должен позволять себе таких вольностей…

Но Ланна едва ли понимала смысл нравоучений соседки – сейчас ее тревожила только одна мысль – о здоровье Джона. Она взобралась в санитарную карету, дверь захлопнулась, и «скорая помощь» рванула с места под неприятное завывание сирены.

Процедура, последовавшая за прибытием больного в приемный покой больницы, была знакома Ланне до мельчайших подробностей. И все же привычная суета казалась ей до странности нереальной. Словно она видит происходящее в каком-то фильме ужасов. Сестры и санитары, ожидающие карету у входа, чтобы быстро переложить пациента на каталку, резкие и властные приказы врачей, запах антисептика – все это складывалось в разрозненные, но яркие картины ночного кошмара. Наверное, это из-за ее вынужденного бездействия. Будь у Ланны возможность принять участие в общей работе, ощущение нереальности рассеялось бы.

– Нам нужны кое-какие сведения о больном, мисс, – путь Ланне преградила женщина в белоснежном халате и белой шапочке, прикрывающей полуседые волосы. Она властно, но мягко взяла девушку за руку.

Ланна не отрываясь смотрела на Джона, и, когда носилки на колесиках исчезли за раздвижными дверями, на глаза у нее невольно навернулись слезы. Дай Бог, чтобы все обошлось хорошо. Она растерянно пыталась сообразить, что спросила у нее стоящая рядом медсестра.

– Ах да, конечно, – вспомнила она и направилась вслед за женщиной в маленький кабинетик. Там ее усадили на стул с прямой спинкой, и Ланна, положив на колени сцепленные руки, коротко повторила все, что рассказала уже санитару «скорой помощи».

– Вы знаете, где живет мистер Буканан? Какой у него адрес? – в деловом тоне сестры не было ни на йоту симпатии или сочувствия. Единственное, что ей требовалось, – это информация, а эмоции здесь вовсе ни к чему.

– Он живет здесь, в Фениксе, – перебирая в памяти все, что ей известно о Джоне, Ланна машинально запустила пальцы в свои густые волосы и вынула их них гребень. – Адреса я не знаю.

– Ну а номер его телефона вам известен? – спросила сестра.

– Нет, его я тоже не знаю, – покачала головой Ланна.

– Есть у него какие-нибудь близкие родные? Кто-нибудь, с кем мы могли бы связаться? – голос сестры оставался бесстрастным.

– У него есть жена. Ее зовут Кэтрин, – вспомнила Ланна и почувствовала на себе быстрый, изучающий взгляд, который бросила на нее сестра, тут же прикрыв любопытство маской профессиональной сдержанности. – Он упоминал о том, что жена уехала из города… куда-то на север, погостить. Джон говорил, что его сноха с внуком уехали вместе с ней…

– А его сын? Вероятно, вы знаете, где мы можем его отыскать? – предположила сестра.

– Нет. И этого я не знаю. Я вам не многим помогла, не так ли? – вздохнула Ланна, сжав в руке гребень так, что острые зубья впились ей в ладонь. Затем она внезапно вскинула голову: – Постойте– ка! Джон работает в «Фолкон констракшн». Он – ночной сторож там, где строится новая больница. В компании в личном деле должны быть все данные о нем.

– Ну вот, видите, что-то вы в конце концов вспомнили, – произнесла сестра с ободряющей улыбкой.

В больничном коридоре внезапно началась какая-то суета. В голосах, приглушенно переговаривающихся за стеной, Ланна расслышала тревожные нотки. В кабинет стремительно вошла женщина в белом халате и протянула регистрационной сестре, на вопросы которой отвечала Ланна, пластиковый пакет с личными вещами Джона.

– Ну теперь на нас обрушится целый ад! – резко бросила она приглушенным от ярости голосом. – Скажите санитарам «скорой помощи», чтобы в следующий раз записывали имя больного полностью, а не одну только его половину. Знаете, кого нам сейчас привезли? Джона Буканана Фолкнера!

Ланна, удивившись, запротестовала:

– Должно быть, произошла какая-то ошибка.

Вошедшая повернулась к ней, словно только что заметила девушку. И на Ланну был устремлен взгляд, хорошо знакомый ей по прежней работе в больницах, – холодный стальной взор старшей медсестры, которая не потерпит, чтобы в ее присутствии мололи всякую чушь.

Регистрационная медсестра поспешила представить девушку:

– Это мисс Маршалл. Она была с… пациентом, когда у того случился сердечный приступ.

– Его зовут Джон Буканан, – стояла на своем Ланна. – Я знакома с ним несколько месяцев. Он – ночной сторож, это верно как Божий день. Не понимаю, откуда вы взяли эту дикую мысль, что…

– Из его бумажника, мисс Маршалл. Я заглянула туда, чтобы проверить, нет ли какой-нибудь карточки с медицинскими данными, что обычно носят при себе хронические больные. Там оказалось удостоверение личности, в котором черным по белому написано – Джон Буканан Фолкнер. – Она оглядела Ланну с головы до ног, задержав взгляд на бледно-янтарном платье, выгодно подчеркивавшем стройность девичьей фигуры. – Уверена, что у вас есть свои причины, по которым вы желаете скрыть, кто он такой.

Лицо Ланны вспыхнуло ярким румянцем, но она не стала отвечать на оскорбление и совершенно спокойным тоном сказала:

– Вы ошибаетесь, сестра. Я знаю его как Джона Буканана и только поэтому назвала вам это имя.

– Теперь уже совершенно несущественно, кто из нас ошибается, – старшая сестра отвернулась от Ланны и обратилась к своей подчиненной: – Поступило несколько звонков из разных концов города. Постарайтесь как можно быстрее выслать бригады…

Повернувшись, она быстро вышла из кабинета, неслышно ступая туфлями на резиновой подошве. Только тихо прошуршал на прощанье ее накрахмаленный халат.

Ланна посмотрела на регистрационную сестру и повторила четко и раздельно:

– Я не знала.

Губы сестры изогнулись в слабом подобии улыбки, но от прямого ответа на это заявление она уклонилась.

– Если пожелаете, мисс Маршалл, можете подождать в приемной. Я дам вам знать, как только станет что-нибудь известно о его состоянии.

– Спасибо.

Ланна встала и вышла из кабинета совершенно подавленная. Здесь ей больше нечего делать. Она прошла через пустой холл приемного покоя и села в кресле у стены. Теперь осталось только одно – ждать. И неизвестно, как долго продлится это ожидание.

10

Ланна сидела, наклонившись вперед, руки судорожно сжимали пластиковый стаканчик, из которого она так и не отпила ни глотка. Кофе давным-давно остыл – кто-то ей принес его час назад… А может быть, прошло уже два часа. Она потеряла всякое представление о времени. Ланна выпрямилась, провела рукой по волосам и тяжело вздохнула.

Она поймала взгляд медицинской сестры, сидевшей за регистрационной стойкой, безмолвно спрашивая, нет ли новостей. Но та лишь покачала головой – никаких сообщений не поступало. Состояние Джона не изменилось. Джон по-прежнему оставался для Ланны всего лишь Джоном, а не Фолкнером. Она так и не успела еще полностью осознать, кем оказался ее друг. Но какая, впрочем, разница! Джон ли, Фолкнер ли – ее волновал друг, которого она привезла сюда, а не то, как его зовут.

Она цеплялась за мысль о том, что он все еще жив. Это само по себе уже давало надежду. И не было никаких сомнений, что врачи сделают все, что только возможно, чтобы спасти его.

Раздался телефонный звонок, и Ланна вновь впилась глазами в регистрационную сестру. Она изo всех сил напрягала слух, пытаясь расслышать, что та говорит.

– Слушаю вас, доктор… Да, нам удалось разыскать миссис Фолкнер по телефону два часа назад, на ранчо в северной Аризоне, – говорила сестра. – Она немедленно вылетела сюда на частном самолете. – Последовала долгая пауза. – Его сын?.. Нет. Домоправительница сказала, что он уехал куда-то на весь вечер, и она не знает, где его искать. Мы оставили для него записку с просьбой связаться с больницей, как только он вернется. – Молчание. – Да, доктор. Непременно.

Когда сестра положила трубку, Ланна поставила стаканчик с холодным кофе на стол, заваленный потрепанными журналами, и поспешила к регистрационной стойке. Глаза ее светились тревогой и надеждой.

– Это был врач, не так ли? – спросила она. – Как Джон себя чувствует? Что сказал доктор?

– Мне очень жаль, мисс Маршалл, но врачи считают его состояние по-прежнему критическим. Вот и вся информация, – ответила сестра.

– Но у вас наверняка есть еще какие-то сведения, – настаивала Ланна. – Джон пришел в сознание? Ему уже…

– Вы должны понять, мисс Маршалл, – строго прервала ее сестра, – мы можем сообщить подробную информацию только членам семьи мистера Фолкнера. Думаю, вам лучше уехать домой. Здесь вы ничем не можете помочь.

– Нет, – Ланна решительно отвергла это предложение. – Я буду ждать.

Повернувшись, она медленно побрела к тому месту, где сидела все это время, ожидая известий. Ей казалось, что голова ее словно налита свинцом, а живот сводит от напряжения. Должно быть, сказывается душевное потрясение и треволнения нынешней ночи, а может быть, и спиртное, к которому она не привыкла. «Похмелье», – горько усмехнулась она про себя. Джон обещал ей великое средство от похмелья. Казалось, это было целую вечность назад. Кто бы дал сейчас ему самому великое средство от смерти!.. Кончиком указательного пальца Ланна помассировала точку между бровями – ей стало немного легче.

«Боже, пожалуйста, спаси его. Пожалуйста, спаси», – твердила она про себя беззвучную молитву. Вслух она не могла произнести ни слова – рыдания перехватывали голос.

Проглотив жесткий комок, стоящий в горле, Ланна собрала все силы, чтобы справиться с обуревавшими ее чувствами. Просто так сидеть, ждать и осознaвать свою бесполезность и бессилие – это выбьет из равновесия кого угодно, но нельзя позволить эмоциям одержать над собой верх. Джону этим не поможешь. Как медицинская сестра, Ланна знала, что ближайшие несколько часов – критический период. Именно сейчас решается, будет ли Джон жить… Она оглядела холл приемного покоя, пытаясь отвлечься и сосредоточиться на чем-нибудь другом.

Внезапно в холл вошла пара, сразу же приковавшая к себе внимание Ланны. Мужчина и женщина. Девушка невольно отметила, что они как-то странно не подходят друг к другу! Дело не только в разнице в возрасте – было еще что-то неуловимое… Какой-то контраст, который Ланна не могла бы определить словами.

Женщина была немолода, но годы мягко обошлись с ее внешностью. По-девичьи стройную, отлично сохранившуюся фигуру облегали темно-зеленая юбка и терракотовый жилет поверх шелковой блузки, узор которой состоял из тех же цветов, что ее жилет и юбка. Изысканная одежда, казалось, делала женщину выше ростом, а тонкие каблучки только усиливали это впечатление. Шла она решительным шагом, властно цокая каблучками по мраморному полу приемного покоя, нимало не заботясь о том, что нарушает торжественную больничную тишину. Светло-каштановые волосы уложены в аристократически простую прическу, придававшую женщине вид элегантной холодности. Но главное, что сразу же бросалось в глаза и приковывало к ней внимание, – царственное величие, с которым она держалась.

Молодой мужчина составлял полную ей противоположность. Скромная, почти незаметная внешность. Он шагал рядом с женщиной мягко и беззвучно, как тень. Плавные движения естественно перетекали одно в другое. Казалось, он не идет, а скользит подле своей спутницы. Но при этом плечи и спина были совершенно прямыми, а посадка его головы менее всего говорила о том, что он ощущает какую-то зависимость от шествующей рядом властной особы. В нем явственно ощущалась гордость и непоколебимая уверенность в себе. Резкое, четко вылепленное лицо покрывал темный, бронзовый загар. Густые угольно-черные волосы в небрежном беспорядке падали на высокий лоб. А в профиль его лицо походило на какую-то хищную птицу.

Ланна почувствовала, что, несмотря на кажущееся ленивое безразличие, этот человек отлично видит и ощущает все, что происходит вокруг. Казалось, его взгляд только скользнул по холлу, но Ланна поняла, что он отметил каждую деталь, а чувства его инстинктивно впитали каждый звук и запах. Впрочем, все это Ланна отмечала чисто механически. Внезапно вспыхнувший интерес к необычной паре пропал столь же быстро, сколь и возник. И Ланну вновь охватила дрожь при мысли, что где-то там, в глубине больницы, лежит Джон, окруженный приборами и хлопочущими врачами… Идет борьба за его жизнь… А она сидит здесь в бездействии и ничем не может помочь… Нет, так можно сойти с ума. Надо думать о чем-нибудь другом…

Ланна взяла с заваленного журналами стола стаканчик с кофе. Поднесла его ко рту и ощутила на губах холодную горечь кофе… Ее вдруг охватило беспокойство: выключила ли она, уходя, газ под чайником? Ведь она собиралась сварить кофе, когда Джону стало плохо… А что, если она в спешке не заперла дверь квартиры? Эти два вопроса – невыключенный газ и незапертая дверь – вдруг приобрели для Ланны первостепенную важность. Она должна сейчас же найти телефон и позвонить соседке, миссис Морган, чтобы та проверила, все ли порядке.


Женщина остановилась у регистрационной стойки и назвала себя:

– Я – Кэтрин Фолкнер. Хочу увидеться со своим мужем, – всем своим видом и тоном она показывала: я не прошу ни у кого разрешения, а просто требую то, что мне положено…

Сокол стоял рядом с Кэтрин и наблюдал за реакцией медсестры на демонстративную властность супруги великого Фолкнера. Девушка на миг растерялась, но быстро овладела собой.

– Подождите, пожалуйста, минутку, – вежливо произнесла она, поднимая телефонную трубку. Негромко сообщила кому-то о прибытии семьи пациента и, выслушав ответ, утвердительно кивнула. Затем с легкой улыбкой обратилась к Кэтрин: – Доктор Сандерсон уже направляется сюда. Не желаете ли присесть, пока…

Но не успела сестра договорить, как Кэтрин повернулась и отошла от стойки так резко и внезапно, что девушка от неожиданности застыла с открытым на полуслове ртом. Кэтрин прошла по залу приемного покоя с таким видом, будто она явилась сюда только за тем, чтобы проведать какого-то чужого ей человека, а не узнать, будет ли жить муж.

Но Сокол видел, как она грызла ногти во время полета с ранчо в Феникс. Его удивляло, что у нее остались хоть какие-то чувства к мужу. Было время, когда он восхищался непоколебимой преданностью Кэтрин, но затем решил, что ее безответная верность человеку, который того не заслуживает, – просто обычная глупость.

Прошло столько лет, но он так и не преодолел своей привязанности к этой женщине. Кэтрин продолжала по-прежнему привлекать его, хотя Сокол давным-давно отказался от попыток заслужить ее похвалу или любовь. Ненависть Кэтрин к Соколу коренилась слишком глубоко. Он был зримым доказательством и постоянным напоминанием неверности мужа. А Фолкнер был настолько равнодушен к Кэтрин, что его не трогали ни ревнивый гнев, ни ее жалкое желание добиться его привязанности.

Кэтрин знала о чувствах, которые испытывает к ней Сокол. Какая ирония судьбы! Мечтать о любви мужа, а получать ее от пасынка, да к тому же еще незаконного. И поэтому Кэтрин вымещала свое разочарование на Соколе – это была своеобразная месть мужу. Так было и на этот раз, когда она взяла с собой Сокола, чтобы тот пилотировал принадлежащий семье двухмоторный самолет…

Она привезла его в Феникс вовсе не из чувства сострадания. Напротив, в этом был холодный расчет: пусть присутствует рядом со всеми в трудный для семьи час, но чувствует, что он здесь – лишний, посторонний. Кэтрин хотела, чтобы Сокол находился в больнице, рядом с отцом, но не имел бы возможности увидеться с ним. Устроить это нетрудно. Строгие больничные правила разрешают посещать больного только непосредственным членам его семьи. Фолкнер же никогда не признавался, публично или в узком кругу знакомых, что Сокол – его незаконный сын. Так что нет никаких оснований считать, что он это сделает теперь.

Сокол появился на свет в хогане навахо, не получив свидетельства о рождении, так что он не сможет доказать, кто его родители. А людей, желающих ему помочь в этом, нет – родственники навахо, презирающие все, что связано с белыми, не скажут ни слова об отце Сокола; белые, кто знают правду, будут ее отрицать… Том Ролинз и его жена будут продолжать держать происхождение Сокола в секрете из-за своей дочери… Несколько ковбоев, работавших на ранчо еще в те годы, когда Фолкнер путался с матерью Сокола, будут молчать из страха потерять работу: если их вышвырнут с ранчо, никто их уже к себе не возьмет – слишком велико влияние Фолкнера, да и работникам-то уже немало лет.

Однако Сокол прилетел вместе с Кэтрин совсем не из желания быть рядом с отцом, а только из желания быть с ней. Он знал, что может понадобиться Кэтрин, и, следовательно, он должен находиться подле нее, если ей будет трудно.

Сокол первым услышал, как почти бесшумно распахнулись двери лифта. Из них вышел высокий мужчина с редеющими седыми волосами в зеленом халате. Увидев Кэтрин, он решительно направился к ней. Держался он с обычной профессиональной уверенностью опытного врача, под которой Сокол ощутил беспомощность человека, столкнувшегося с проблемой, разрешить которую не в силах ни его мастерство, ни знания.

Когда врач приблизился, пронзительный взгляд Сокола сделался вежливо-безучастным. Юноша отступил, как обычно, незаметно принимая на себя роль человека, который всего лишь прислуживает стоящей рядом с ним женщине.

– Миссис Фолкнер? – вежливо спросил доктор, придав голосу выражение почтительности с некоторым оттенком озабоченности. – Я доктор Сандерсон. Рад, что вы наконец-то прибыли.

– Как он? – Кэтрин стояла с высоко поднятой головой.

– Могу заверить вас, миссис Фолкнер, мы делаем все, что в наших силах, – доктор мягко уклонился от прямого ответа. – Наше кардиологическое отделение – лучшее в штате.

– Я хочу видеть его, – потребовала она тоном, не терпящим возражений.

Врач бросил взгляд на Сокола, словно ожидая, что тот вмешается, но Сокол бесстрастно молчал.

– Мистер Фолкнер находится без сознания, но вы, разумеется, можете несколько минут посидеть возле него. Если вы пройдете за мной, я отведу вас к нему.

Доктор отступил в сторону, чтобы пропустить Кэтрин. Женщина выразительно посмотрела на Сокола. «Жди меня здесь», – сказал ее взгляд. Этот приказ явно отводил ему роль слуги, которую он и без того уже сам принял. Сокол кивнул, безмолвно соглашаясь.

Но Кэтрин, уже не обращая на него внимания, шла к лифту. Доктор поспешил за ней. И тут Сокол краем глаза уловил в приемном покое какое-то движение. Он повернул голову и увидел темноволосую девушку, которую впервые заметил, когда они с Кэтрин входили в холл. Только что она стояла в телефонной будке, но теперь спешила наперерез доктору. На бледном лице девушки ясно читались тревога и волнение, но голос ее прозвучал неожиданно спокойно и уверенно:

– Доктор! – негромко позвала она.

Врач в нерешительности остановился. Кэтрин всем своим видом показала, что торопится и недовольна задержкой, и это только усилило замешательство доктора. Он вопросительно посмотрел на Кэтрин, словно пытаясь прочитать на ее лице что-то еще, кроме простого нетерпения и недовольства промедлением. Что так смутило его? Сокол с любопытством наблюдал за разыгрывающейся сценой.

– Сестра, – доктор кивком подозвал проходившую мимо пожилую женщину в униформе. – Проводите миссис Фолкнер в отделение интенсивной терапии.

Смена эскорта только увеличила недовольство Кэтрин, но Сокола удивила не ее реакция, а то, как повела себя незнакомка. Услышав слова доктора, она замерла на месте. Быстро взглянув на Кэтрин, девушка хотела что-то сказать, но миссис Фолкнер было не до того, чтобы выслушивать каких-то неизвестных девиц. Она отвернулась и зацокала каблучками вслед за медсестрой. Но темноволосой девушке тоже было не до того, чтобы обижаться на пренебрежительное поведение Кэтрин.

– Доктор, как он? – спросила она врача. – Как себя чувствует мистер Фолкнер?

Глаза Сокола сузились. Он пристально разглядывал незнакомку. Какое ей дело до отца?

– Мы делаем все, что можем, – терпеливо повторил врач дежурную фразу.

В карих глазах девушки промелькнуло раздражение.

– Я – медицинская сестра. И я хочу знать, каково его состояние, – твердо выговорила она.

– Его шансы очень невелики, мисс Маршалл, – отрывисто бросил доктор. – У него уже дважды останавливалось сердце. Если остановится в третий раз, то будет просто чудом, если он останется в живых.

Несмотря на заверения, что она в состоянии вынести правду, темноволосая девушка сильно побледнела. Глаза ее расширились от потрясения и недоверия. Она открыла было рот, но не смогла произнести ни слова.

Сокол шагнул вперед.

– Кто эта женщина?

Вопрос был обращен к доктору, но Сокол не сводил глаз с девушки, которая проявляла такое беспокойство о Фолкнере.

Ее волосы напомнили ему измятый коричневый бархат – те же переливы света и тени, что и в живописно беспорядочных складках мягкой тяжелой ткани, придающие ей особое очарование. Каштановые завитки обрамляли лицо, каждая из черт которого, взятая отдельно, не производила особого впечатления, но общая картина… Огромные карие глаза, классические скулы, большой рот – все вместе было неотразимо. Простое платье цвета бледного золота не скрывало стройной фигуры. Тугие, выступающие груди при каждом вдохе вздымали лиф ее платья. Будь это при других обстоятельствах, Сокол испытал бы при виде такой женщины сильное чувственное желание, но сейчас его интересовала вовсе не ее красота.

– Мисс Маршалл была с мистером Фолкнером, когда у него случился сердечный приступ, – каким-то нерешительным тоном объяснил доктор Сандерсон.

Челюсти Сокола сжались во внезапном припадке гнева. Это была злость на отца за то, что так явственно скрывалось за этим объяснением, и за то унижение, которое вновь нанесено Кэтрин.

– Где это происходило? – вопрос, заданный резким тоном, казалось, вывел девушку из состояния удивления.

– У меня дома, – сказала она.

Сокол сдержал ярость и перевел взгляд с девушки на доктора.

– Был здесь уже кто-нибудь из прессы? – требовательно спросил он.

– Мне известно только о паре человек, – ответил врач, поняв ход его мысли. – Больница дала только краткое сообщение о состоянии мистера Фолкнера. И больше пока никаких подробностей.

– Я хочу получить имена всех, кто может знать об обстоятельствах, при которых произошел приступ. Больница не имеет права давать информацию о состоянии мистера Фолкнера. Любое заявление для прессы будет исходить только от членов семьи. Вам понятно, доктор? – в холодном голосе Сокола звучали стальные нотки угрозы и вызова.

– Полностью, – на лице доктора отразилось едва заметное облегчение, словно с плеч у него свалилась тяжкая и нежеланная ноша. – Я прикажу сестре Барроуз в регистратуре, чтобы она выписала для вас все имена.

– Хорошо… Тем временем, есть ли у вас какая-нибудь комната, где… мисс Маршалл могла бы подождать? – он замялся и посмотрел на темноволосую девушку прежде, чем назвал ее по имени. Но ту, по-видимому, не смущала щекотливость ситуации, или же она была слишком оглушена ночными событиями.

– Мисс Маршалл может пройти в комнату отдыха для медперсонала, – предложил он и указал Соколу коридор, ведущий туда. – Вы можете выпить кофе, там всегда есть горячий кофейник.

– Благодарю вас, – рука Сокола крепко ухватила Ланну под локоть.

Девушка не сопротивлялась, когда он повел ее прочь от доктора в сторону комнаты отдыха.

– Если миссис Фолкнер спросит… – начал врач.

Отпустив руку девушки, Сокол, успевший пройти уже несколько шагов, вернулся к доктору.

– Скажите ей, что я на время вышел. И ничего больше. Миссис Фолкнер узнает о мисс Маршалл в свое время, когда настанет более подходящий момент.

– Разумеется. Предоставляю все это вам, – согласился доктор с улыбкой облегчения.

Когда Сокол проводил темноволосую девушку мимо регистрационной стойки, доктор остановился, чтобы дать медсестре указания выписать имена, которые просил Сокол. Но прежде, чем он успел заговорить, сестра начала первой. До Сокола, свернувшего в коридор, донесся ее голос:

– Только что звонил сын мистера Фолкнера. Он скоро будет здесь.

Сокол встретил эту новость с мрачным удовлетворением. Дел здесь предстоит проделать немало и, главное, – быстро. Скорое прибытие Чэда означает, что теперь за работу возьмутся двое. А кое-какие из этих дел таковы, что для них потребуются вся сила и власть имени Фолкнера. Но Сокол не имел прав на использование этого имени. Тут уж ответственность ляжет на Чэда. Хмурая, безрадостная улыбка искривила губы Сокола, когда он подумал, что ему придется работать рука об руку со своим полубратом. Впервые в жизни.

Но прежде, чем можно будет начать действовать, Сокол должен получить ответы на кое-какие вопросы, чтобы точно знать, с чем им предстоит столкнуться. Скрывая резкость взгляда за завесой темных ресниц, он глянул искоса на шедшую рядом с ним девушку. Он чувствовал, как она дрожит не переставая. На напряженном лице – выражение страха. Чувство было подлинным, неподдельным. В этом Сокол не сомневался.

Он отыскал дверь комнаты отдыха медперсонала и шагнул вперед, чтобы распахнуть ее перед своей спутницей. На какую-то долю секунды он оказался совсем близко от девушки и ощутил исходивший от нее еле уловимый аромат сандала и мускуса. Затем он уловил в этом тонком запахе дух спиртного и распознал в нем шампанское. И в нем вновь вспыхнула злость на эту молодую привлекательную женщину, веселившуюся совсем недавно с его отцом.

В комнате отдыха никого не было. Темноволосая девушка вошла, казалось, она даже не заметила, что Сокол отпустил ее руку, чтобы закрыть дверь. Он окинул помещение взглядом и увидел кофейник, стоящий на столе, и рядом – стопку пластмассовых чашек.

– Хотите кофе? – казалось, его вопрос застал девушку врасплох, словно она забыла, что в комнате есть еще кто-то, кроме нее.

– Нет, – машинально ответила она, затем мгновение спустя передумала: – Да, пожалуйста.

Сокол наполнил две чашки. На столе подле кофейника стояли сахарница и банка сухих сливок.

– Сливки или сахар?

– Нет, – покачала головой девушка, и Сокол решил, что она отказывается и от того, и от другого.

Он прошел через комнату и протянул девушке чашку с кофе. Та взяла ее и стала безучастно отхлебывать обжигающий черный напиток. Вид у нее был очень хрупкий и беззащитный. Сокол понял, что она едва удерживается от слез, то и дело наворачивавшихся на глаза. Душевная мука, казалось, полностью поглотила ее, хотя девушка ничем внешне этого не показывала. Сокол с холодным отчуждением восхищался ее самообладанием. Для него было очевидно, что сия особа испытывает к его отцу глубокое чувство, но это ничуть не уменьшало раздражения молодого человека.

– Давно вы знакомы с Джоном Букананом? – Сокол не спросил, а буквально бросил ей в лицо этот вопрос.

Девушка вздрогнула и недоуменно посмотрела на него, смущенная и озадаченная яростной враждебностью, прозвучавшей в его голосе. «Так от нее ничего не добьешься», – подумал Сокол и постарался смягчить и выражение лица, и тон разговора:

– Почему бы вам не присесть, мисс Маршалл?

– Я не могу больше сидеть, – тихо проговорила девушка, и Сокол каким-то внутренним чутьем понял, что означают эти слова. Ее угнетало собственное бездействие, невозможность хоть как-то помочь Фолкнеру.

– Как давно вы с ним знакомы? – повторил он, не пытаясь более уговорить девушку присесть.

– С июня, – она прижала руку ко лбу и вздохнула. – По-видимому, уже более трех месяцев.

Значит они познакомились не совсем так, как решил вначале Сокол… Узнав, что девушка – медсестра, он подумал, что отец заприметил ее год назад, когда попал в больницу с первым инфарктом.

– Вы ведь медсестра? – спросил он. – Как вы с ним познакомились?

– Однажды вечером ехала домой после работы. Шел сильный дождь. Его грузовик сломался на дороге. Я остановилась, чтобы подвезти его, – она откинула назад голову, обозначив чистую, плавную линию шеи, и рассмеялась тихим, недоверчивым смехом: – До сегодняшней ночи я даже не знала, кто он такой. Ну разве можно в это поверить? Он сказал, что его зовут Джон Буканан и что он работает ночным сторожем. Я ему поверила. А почему, собственно, я должна была в этом сомневаться?

– Его зовут Джон Буканан Фолкнер, – проговорил Сокол с нажимом на фамилию.

Чем больше он узнавал об этой истории, тем менее его удивляло, что отец скрывал, кто он такой. Это было очень на него похоже: стараться сохранить инкогнито, чтобы завести любовную связь с женщиной, которую бы привлекал он сам, а не его положение. Разве он не сделал то же самое, выбрав себе в любовницы мать Сокола? Женщину из племени навахо, которая не имела ни малейшего представления о том, кем на самом деле был отец ее детей…

– Это уже здесь, в больнице, медсестра обнаружила, кто он. Почему Джон скрывал от меня свою фамилию? – недоуменно спросила девушка. – Я понимаю, отчего он таился от меня в первое время, но потом, когда мы стали друзьями… Неужели он думал, что это может как-то изменить мое отношение к нему?

Но Сокола вовсе не интересовало обсуждение мотивов, двигавших его отцом. Ему были нужны подробности, имевшие непосредственное отношение к обстоятельствам, при которых тот попал в больницу.

– Я хочу точно знать, что произошло нынешним вечером, мисс Маршалл. Что вызвало у него сердечный приступ?

Девушка пристально рассматривала чашку с кофе, которую сжимала в руках.

– Сегодня день моего рождения, – начала она почти бесстрастно, и по этой бесцветности и невыразительности голоса можно было догадаться, как много радости доставляло ей общество Фолкнера и как много она потеряла после того, что случилось. – Джон пригласил меня на праздничный ужин – шампанское, свечи и все такое. – Сокол без труда представил себе эту романтическую обстановку и отца, который веселится за праздничным столом, сидя с привлекательной юной женщиной. – Он ни слова не сказал о том, что неважно себя чувствует. Думаю, не хотел портить вечер. А я так ничего и не заметила, – в голосе девушки впервые прорвалось какое-то чувство, и это был горький укор самой себе. – Потом, когда мы приехали ко мне домой, я собиралась приготовить кофе…

– Потом? После чего – потом, мисс Маршалл? – внезапный вопрос Сокола прервал ее нерадостные воспоминания. – Меня не особенно заботят ваши любовные отношения с мистером Фолкнером… Я хочу только знать, был ли он одет, когда приехала карета «скорой помощи», и находился ли он в это время в постели.

– Да, он был одет! И нет – он не лежал в постели! – горячо воскликнула девушка. – Джон и я были друзьями! У нас не было любовной связи! Только простая дружба – с обеих сторон! Почему никто не желает в это поверить? Неужели это настолько невозможно?! – она отвернулась, задыхаясь от гневных рыданий.

Сокол ничего не ответил, молча изучая плачущую девушку. Ее возмущение выглядело совершенно искренним. Возможно, Сокол с самого начала неверно оценил ее взаимоотношения с отцом, но сейчас совершенно неважно, какими они были на самом деле. Главное – он получил ответ на два самых важных вопроса. Теперь можно начинать действовать.

Сокол повернулся и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Ему даже в голову не пришло извиниться перед девушкой или как-то утешить ее. Однако эта бесчувственность не была намеренной. Никто никогда не проявлял к нему ни сочувствия, ни внимания, потому и он не привык их выказывать.

Регистрационная сестра уже приготовила нужный список имен. Но не успел Сокол просмотреть его, как в приемный покой вошел Чэд.

Отлично сшитый костюм из светлой шерсти скрывал начинающую полнеть талию – неизбежное следствие слишком многих лeнчей с мартини, – и это позволяло Чэду сохранять подтянутый вид. Он держался с напряженно прямой спиной – выправка, сохранившаяся после нескольких лет, проведенных в частной военной школе. Его неправдоподобно красивое, загорелое лицо обрамляли золотисто-русые волосы. Из прически не выбивалась ни единая прядка, словно Чэд явился в больницу прямо из парикмахерской – спокойный, невозмутимый, уверенный в себе баловень судьбы. И вдруг его безмятежные карие глаза похолодели – он увидел Сокола.

– Что ты здесь делаешь?

Сокол, не отвечая, отошел прочь от регистрационной стойки. Убийственный взгляд, которым одарил его сводный брат, уже привлек внимание медсестры, а Сокол не хотел, чтобы она слышала их разговор. Они прошли к дальней стене и остановились.

– Я прилетел сюда с Кэтрин… по ее просьбе… – начал Сокол.

Это сообщение еще больше возмутило Чэда. Он не понимал той жестокой игры, которую его мать вела с Соколом, и ревниво негодовал всякий раз, когда побочный сын отца оказывался так или иначе вовлеченным в семейный круг.

– Где Кэрол и Джонни? Они здесь? – бросил он, оглядывая холл приемного покоя в поисках жены и сына.

– Нет. Ее родители привезут их утром на машине.

Сокол внезапно подумал о том, что когда отец умрет, то не останется больше никого, кто стоял бы между ним и Фолкнерами с Ролинзами. Последние десять лет с молчаливого разрешения отца Сокол свободно приезжал на ранчо и уезжал, когда того хотел. Теперь же они позаботятся о том, чтобы сын индианки исчез навсегда. Но сейчас это мало заботило Сокола.

– Как там отец? Он что, того?..

Такой вопрос могли бы задавать друг другу, если бы умели говорить, стервятники, слетающиеся к упавшему животному, – подумалось Соколу. Долго ли еще осталось ждать или можно начинать рвать добычу? Странный вопрос для любящего сына… Но какую бы привязанность к отцу не испытывал Чэд в прошлом, это чувство давно разъела и исказила горечь. Слишком уж долго он находился в тени, на втором плане. Сокол не осуждал брата. Он понимал, что без стервятников в природе не обойтись – и они выполняют нужную работу. Ничего не поделаешь, если эти пожиратели падали иногда набрасываются на живую жертву, не дождавшись ее смерти.

– Он жив, но состояние не слишком хорошее, – сообщил Сокол, наблюдая, как его сводный брат пытается изобразить озабоченность и тревогу.

– Где он? Думаю, мне лучше пойти туда. Я наверняка нужен матери, – сказал Чэд.

– Есть более неотложные дела, которыми тебе надо заняться, – Сокол остановил Чэда, направившегося уже к регистрационной стойке.

– Что такое? – высокомерно осведомился Чэд: «Не тебе, дескать, решать, чем мне заниматься».

Сокол скривил губы в усмешке:

– Выяснилось, что Фолкнер находился у друга, когда у него случился приступ. А другом этим оказалась женщина…

Чэд не сразу осознал, что говорит Сокол, а когда понял, гневный румянец залил его загорелое лицо.

– Сукин сын! – пробормотал Чэд сквозь стиснутые зубы. – Он даже умереть не может без того, чтобы не затащить нас в свое дерьмо.

– Вот список тех, кому известны обстоятельства, при которых Фолкнер попал в больницу, – Сокол протянул брату листок бумаги. – Пока еще у прессы нет никакой зацепки, но мы оба понимаем, что если газетчики и телевидение сумеют что-нибудь раскопать, то поднимут такой шум, что чертям станет тошно.

– Так что же нам, шут его побери, делать? – Чэд запустил пальцы в свою безукоризненную прическу.

«Стало быть, уже «мы», – отметил про себя Сокол.

– Позвони судье Гарви. Он кое-чем обязан Фолкнеру. Ну, сам знаешь, политические долги. Фолкнер помог ему. Дом Гарви находится в том же районе, что и квартира этой женщины, и в радиусе действия той же самой «Скорой помощи». Я уверен, тебе удастся убедить Гарви, что в момент, когда начался сердечный приступ, Фолкнер находился у него в доме, – объяснил Сокол.

– Откуда ты узнал про Гарви? – насторожился Чэд, удивленно и подозрительно изучая сводного брата прищуренным взглядом.

– Слышал, – Сокол махнул рукой: не время, дескать, сейчас обсуждать такие пустяки. – Затем тебе надо будет подмазать людей из этого списка, чтобы они держали язык за зубами. Самым трудным будет изменить запись в журнале о вызове «скорой помощи». Сколько у тебя с собой наличных?

Сокол знал, что обычно Чэд носит с собой уйму денег. Повернувшись, чтобы регистрационная сестра за стойкой не видела, что он делает, Чэд достал из кармана бумажник и заглянул в него. Денег действительно оказалось немало.

– Хорошо, – сказал Сокол. – Я тут кое-что выиграл в покер, так что у нас двоих соберется достаточно, чтобы уладить это дело.

– Опять сплутовал и выманил у ребят всю получку? – ухмыльнулся Чэд.

– Я никогда не прибегаю к плутовству.

Сокол хорошо помнил тот единственный раз, когда Чэд сел играть в покер с рабочими на ферме. Он совершенно не умел скрывать своих чувств, на его красивом лице отражалось все, что творилось у него в душе, – читать его было легко, как детскую книгу. Не прошло и получаса, как он проигрался в пух и прах. А Сокол, как на грех, выиграл большинство ставок. Разразилась безобразная сцена, и неизвестно, чем бы закончилось дело, – какой дракой, а, может быть, и кровопролитием, – если бы не вмешались двое ковбоев, которые не играли с ними.

Тогда удалось поладить миром, но с тех пор, когда за карточным столом появлялся Чэд, Сокол тут же выходил из игры, независимо от того, выигрывал он или проигрывал. Сокол знал: Чэд уверен, что сводный брат просто боится его. На самом деле было множество причин, по которым Сокол избегал столкновений с Чэдом, но ни одна из них не имела ничего общего со страхом перед братом. Во-первых, он почти был уверен, что ковбои в драке встанут на сторону Чэда. Ни один из тех парней, кто позволил себе дружбу с Соколом, не остался работать на ранчо. Ролинз лично следил за этим. Но это было лишь полдела. Самым главным из того, что удерживало Сокола от схватки со сводным братом, было сознание: Чэд – сын Кэтрин. Причинить ему боль – означало причинить боль самой Кэтрин.

Сокол никогда не давал себе труда анализировать мотивы своих поступков и сами поступки, или же задумываться о прошлом. Сталкиваясь с какой-либо ситуацией, он действовал так, как, по его мнению, следует действовать в настоящий момент, и не терзал себя сомнениями – прав он или неправ. Точно так же он вел себя и сейчас, когда события требовали от него быстрых, решительных поступков. Он знал, что никто его за это не поблагодарит. Вернее всего, Чэд припишет все заслуги себе. Но Сокол преследовал только одну цель – уберечь Кэтрин от публичного унижения. Ничто другое его не волновало. И поскольку Чэд согласился с его планом, то следовало действовать, не теряя ни секунды.

– Думаю, тебе стоит позвонить Гарви прямо сейчас, – предложил Сокол. – А как только ты уладишь с судьей, тут же примемся работать со списком.

– Идет. – Чэд направился было к телефонной будке, затем остановился: – А как быть с этой женщиной?

– Обсудим это потом. Давай сначала разберемся с Гарви.

Судье пришлось слегка повыкручивать руки – словесно, разумеется, – после чего он согласился изложить нужную версию событий, чтобы сберечь доброе имя своего друга. Затем настал черед людей из списка, подготовленного медсестрой. Тактика была простой, но действенной. Братья убеждали каждого из них по отдельности помочь честной и ни в чем не повинной семье, которая может пострадать от грязи, которая на нее обрушится, и подкрепляли свои убедительные просьбы деньгами. В общем, все это заняло менее получаса. Сокол понимал: несмотря на то, что удалось скрыть правду, толки об этой истории все равно поднимутся немалые. Скандала избежать не удастся. Но он по крайней мере не просочится ни в газеты, ни на телевидение.

Осталась лишь одна сложность – запись в журнале вызовов «скорой помощи». Но и она разрешилась довольно просто. Сокол и Чэд вскоре встретились в приемном покое возле регистрационной стойки. На красивом лице Чэда играла усмешка.

– Фрэнк Бродмор уладит дело с журналом, – сообщил он довольно. – Нам повезло. Оказалось, что он по совместительству – юрист при этой больнице. Так что запись будет исправлена. Теперь принимаемся за женщину…

– Она здесь… – начал Сокол, но так и не успел закончить.

– Здесь?! – ошеломленно воскликнул Чэд, словно не веря своим ушам. – В этой больнице?

– Да. Она приехала в «скорой помощи» вместе с Фолкнером, – бесстрастно ответил Сокол.

– Где она сейчас? – Чэда не интересовало, как женщина попала сюда. Его занимало совсем другое: – Господи Боже, надеюсь, не в палате отца! Я не позволю, чтобы мать переживала подобное унижение!

– Кэтрин пока даже не подозревает о ее существовании. Уверен, что позже придется ей рассказать обо всем, но сейчас доктор… доктор Сандерсон… согласился держать в тайне от Кэтрин обстоятельства, при которых Фолкнер попал сюда, – объяснил Сокол. – Доктор разрешил мне отвести женщину в комнату отдыха для сотрудников – на тот случай, если в больницу прорвутся репортеры и начнут задавать вопросы.

– Я требую, чтобы ее немедленно убрали отсюда, – отрезал Чэд.

– Кажется, придется оставить ее здесь до тех пор, пока не станет что-либо известно о состоянии Фолкнера. Она утверждает, что они были всего лишь друзьями, – добавил Сокол, припомнив, как страстно и убедительно говорила об этом девушка.

– Друзьями? – брови Чэда приподнялись в высокомерном и насмешливом скептицизме. – Женщины всегда были нужны отцу только для одного.

По лицу Чэда было видно, что он причисляет и самого Сокола к той же самой категории кобелей, что и отца. Он до сих пор испытывал к сводному брату холодную ненависть из-за Кэрол, своей жены, которую Сокол познал – в библейском смысле – до ее замужества.

– Во всяком случае, она не показалась мне девушкой того рода, к которому ты ее относишь, – пожал плечами Сокол. – Она, видимо, по-настоящему любит Фолкнера.

– Он был и остается ублюдком, – хрипло выговорил Чэд. – Я никогда не понимал, почему женщины, включая и мою мать, этого не замечают. Но если эта девица и вправду о нем беспокоится, ее можно уговорить уехать отсюда.

– Если она кого и послушается, то только не меня, – заметил Сокол.

Он понимал, что после недавней беседы девушка примет в штыки любые его уговоры.

– Я поговорю с ней. Только покажи мне, где она находится, – приказал Чэд.

Сокол подчинился, но было видно: он делает это не из-за приказа, а потому, что считает, что Чэд лучше его справится с делом. В конце концов наследник Фолкнера действительно обладал неким обаянием и внушал людям доверие. Они прошли по больничному коридору и остановились перед комнатой отдыха. Когда Сокол распахнул дверь, темноволосая девушка стояла у окна и смотрела в ночную темноту. Услышав звук открывающейся двери и шаги за своей спиной, она стремительно обернулась. Но тут же оживление и надежда на ее лице сменились ледяной холодностью – она узнала смуглого молодого человека, оскорбившего ее недавно цинизмом и беспричинной враждебностью.

Сокол услышал, как Чэд за его спиной пробормотал:

– Х-м-м, отец впервые проявил хоть какой-то вкус…

Это было косвенное оскорбление, направленное в адрес Сокола, – намек на его мать, в жилах которой текла кровь навахо. В голубых глазах Сокола вспыхнул огонь, но лишь на миг… Вспыхнул и тут же погас.


Вначале Ланна подумала, что кто-то из больничного персонала принес ей вести о состоянии Джона. Но когда ее взгляд встретился с безразличными голубыми глазами – единственное, что можно было прочитать в них, это скрытое высокомерие, – девушку охватил холодный гнев. Она и подумать не могла, что этот человек осмелится вернуться после тех отвратительных обвинений, которые он бросил ей в лицо. А ведь можно было сразу понять: он – из тех, кто осмелится сделать что угодно. Любую низость, любую подлость…

Вместе с тем, его грубо откровенные вопросы заставили Ланну понять: другие люди, а их не менее полдюжины, думают, вероятно, про себя все то, что этот человек произнес вслух. Хотя Ланна знает, какова на самом деле правда, но от этого ей не было легче встречаться лицом к лицу с посторонними, таящими грязные мысли. И оттого она насторожилась, заметив за спиной смуглого грубияна второго мужчину.

Этот человек был красив – настолько красив, что дух захватывало. Ростом не выше своего спутника, он был одет в дорогой, отлично сшитый костюм, придававший ему серьезный и основательный вид. Человек пошел ей навстречу, и Ланна увидела, что, несмотря на мягкую улыбку, в светло-карих глазах светилась печаль. Это немного успокоило девушку. Кажется, первоначальная надежда оказалась верной – наконец пришел хоть кто-то, чтобы утешить ее.

– Я Чэд Фолкнер, сын Джона Фолкнера, – негромко произнес молодой человек.

Эти слова разом объяснили Ланне все. Действительно, мягкость и спокойная сила, чувствовавшиеся в мужчине, во многом напомнили ей Джона.

– Я приехал сразу же, как только узнал о случившемся. Спасибо вам за то, что оставались здесь до тех пор, пока не приехали члены семьи, мисс… – он выжидающе умолк, прося тем самым Ланну представиться.

– Ланна Маршалл.

Чэд взял руку Ланны и тепло сжал ее в своих руках, и девушке захотелось разрыдаться от облегчения: наконец-то нашелся человек, с которым она может разделить свою тревогу.

– К-как он? – спросила она. – Я ничего не слышала о нем вот уже полчаса, а может, и больше…

– Держится изо всех сил, – заверил Чэд и улыбнулся, чтобы подбодрить девушку. – Вы ведь знаете, какой он сильный. Настоящий боец.

– Да, – взгляд Ланны скользнул с Чэда Фолкнера на смуглого человека, молчаливо наблюдавшего за ними, и девушка увидела в его глазах насмешку. Кажется, он только и делает, что насмехается надо всем и всеми. – Джон и я – друзья, – быстро сообщила она прежде, чем у сына Джона успело сложиться ложное представление об их отношениях с его отцом.

– Да, я знаю. Я слышал, вы находились рядом, когда у него случился приступ. Для вас это наверняка было тяжелым ударом, – сказал Чэд, успокаивая ее.

И Ланна испытала невероятное желание положить голову на плечо этому человеку, который, казалось, так хорошо понимает все, что она чувствует.

– Мы были в ресторане, чтобы отметить мой день рождения. Затем Джон проводил меня до дома, и я пригласила его войти и выпить чашку кофе. Когда я вышла на кухню, чтобы сварить кофе, то услышала, как он упал. Я…

– Нет, нет я не прошу вас рассказывать об этом, – остановил ее Чэд, когда Ланна запнулась. – Ведь все произошло совсем не оттого, что вы праздновали день рождения, не так ли?

– Нет.

Ланне начало казаться, что она нечестно использует его заботливое к ней отношение. Она выпрямилась и отдернула свою руку, все еще покоившуюся в его ладонях. Затем слабо улыбнулась, чтобы показать, что с ней все в порядке. И все это время каким-то краем сознания она чувствовала, что смуглый человек отчужденно и холодно наблюдает за ними с непроницаемым выражением на лице.

– Ланна… Могу я вас так называть? – Чэд склонил набок голову и улыбнулся ей с такой непосредственной простотой, что Ланна тут же разрешающе кивнула. – Ланна, мне надо кое о чем вас попросить, но я не хотел бы, чтобы вы неверно меня поняли.

– О чем же? – Ланна вся обратилась во внимание: неужели она может хоть как-то помочь сейчас семье Джона.

– Я бы предпочел, чтобы никто не знал, что мой отец нынешним вечером находился у вас. Какой бы невинной ни была ваша дружба с отцом, это не будет иметь значения, если газетчики докопаются до обстоятельств. Я не желаю, чтобы репутации – и моей семьи, и ваша – пострадали, если в печати появятся какие-либо грязные инсинуации, – объяснил он. – Вы знаете, кем является мой отец, и вполне естественно, что пресса немедленно сообщит о том, что у него случился второй инфаркт. Избежать этого невозможно. Однако я хочу уберечь вас и мою мать от нечистоплотной возни, которую могут поднять газеты. Но сделать это я могу только, если мы будем действовать заодно.

– Как я могу помочь? – предусмотрительность Чэда и его забота о ее репутации тронули и совершенно обезоружили девушку.

– Я хотел бы, чтоб вы уехали домой. Сокол отвезет вас, – пояснил Чэд и, увидев, как омрачилось лицо девушки, добавил: – Обещаю вам, что позвоню, как только появятся хоть малейшие изменения в состоянии отца. Скоро должны появиться репортеры. Если мы хотим скрыть ваше имя от прессы, то будет разумнее, чтобы вас к этому времени здесь уже не было. А не то ваше присутствие вызовет массу вопросов, на которые трудно будет ответить. Мне не хотелось бы, чтобы вам пришлось пройти через все это.

– Да, да, я понимаю, – согласилась Ланна.

– Спасибо, Ланна, – его улыбка согрела девушку своей теплотой. – И обещаю, что ваше имя вообще не будет упоминаться. Знаю, это именно то, что он сам бы хотел.

В этом она ничуть не сомневалась. Джон был джентльменом в самом подлинном смысле этого слова. И точно таков же, кажется, его сын. Эта мысль показалась Ланне очень утешительной.

– Вы очень добры, мистер Фолкнер, – пробормотала она.

– Зовите меня Чэд, – попросил он с улыбкой, а затем, сразу помрачнев, произнес: – Мне очень жаль, что я не могу больше с вами оставаться, но вы, конечно же, поймете меня: я сейчас очень нужен матери.

– Естественно. Я и не думала вас задерживать, – заверила его Ланна, качнув темной головкой.

Чэд полуобернулся и прикоснулся к ее плечу, словно безмолвно утешая и успокаивая девушку.

– Сокол присмотрит за тем, чтобы вы благополучно добрались до дому. А я позвоню, как только появятся хоть какие-нибудь изменения.

– Спасибо.

Но когда Ланна посмотрела на молчаливого человека, который должен был сопровождать ее домой, в глазах ее вновь вспыхнула настороженность. Тот, кого Чэд назвал Соколом, ответил ей бесстрастным взглядом, по которому невозможно было догадаться, как он относится к заданию, которое поручил ему Чэд. Во всяком случае, он ничем не выразил своего неудовольствия.

Чэд задержался у двери, словно желая что-то сказать ему. Безразличный взгляд голубых глаз Сокола лениво переместился с девушки на Чэда. Ланна не расслышала, что сказал Чэд. Человек по имени Сокол коротко кивнул в ответ. Что бы ни было сказано, выражение его лица не изменилось. Когда Чэд вышел из комнаты отдыха, оставив ее наедине с Соколом, девушка почувствовала неловкость и смущение.

– Я могу вызвать такси, – предложила она.

Резкая линия его губ скривилась в насмешливой улыбке.

– Вы ведь не хотите расстроить планы Чэда, не так ли? – вежливо произнес он, с подчеркнутой медлительностью растягивая слова. – Он будет о вас беспокоиться. Разве вы хотите этого?

– Нет, – отрезала Ланна, спрашивая себя, почему ее не оставляет чувство, будто он над ней насмехается.

11

В этот поздний час машин на улицах было немного. Как только машина, в которой сидели Ланна и Сокол, приближалась к очередному перекрестку, на светофоре загорался зеленый свет, и это постоянное совпадение казалось девушке сверхъестественным и даже жутковатым. Ощущение нереальности усиливали мелькавшие за окном вдоль дороги фонари, то и дело освещавшие салон автомобиля призрачным светом.

Ланна искоса изучала человека, сидящего за рулем. В полутьме-полусвете уличных фонарей его густые волосы приобрели черный цвет мерцающего оникса. Нос был бы прямым, как лезвие, если бы не легкая горбинка. Резкие, выдающиеся скулы, твердый подбородок, впалые щеки и глубокие складки, тянущиеся от крыльев носа к уголкам рта. Тонкие губы кривились в усмешке. Это было лицо сильного и волевого человека, лицо, привлекающее внимание и вызывающее интерес, но вместе с тем заставляющее относиться к его обладателю с опаской.

Но больше всего Ланну смущали и беспокоили его глаза – глубокого кобальтово-синего цвета, что составляло необычный контраст с черными волосами и бронзовым оттенком кожи. Но дело было даже не в цвете, а в выражении. Какой переменчивый взгляд! То в нем вдруг загорались насмешливые искорки, то взгляд становился твердым – словно стальным, а иногда – совершенно бесстрастным и ничего не выражающим. Если верно говорят, что глаза – это зеркало души, то у этого человека, кажется, вообще никакой души нет.

Ланне было не по себе. В голове у нее по-прежнему стучали какие-то молоточки. Она ощущала слабость и тошноту. Конечно, это от шампанского – она слишком много выпила… И еще ее угнетало молчание, которое становилось все тягостнее. Если Ланна сейчас не нарушит его, то закричит, чтобы освободиться от сковывающего ее напряжения.

– Вы работаете у Джона… мистера Фолкнера? – спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

Человек на миг отвел взгляд от дороги, глянул на профиль спутницы, едва вырисовывающийся в полутьме, и опять стал смотреть на бегущую навстречу ленту дороги.

– Не совсем.

– Тогда, стало быть, вы друг семьи? – Ланна была уверена: он должен быть либо тем, либо другим – об этом явно говорило то, что Чэд доверяет ему.

– Можно сказать и так, – согласился он.

Ланна почувствовала раздражение. Ей необходимо с кем-то поговорить – она должна отвлечься от мыслей о больнице и Джоне. Как жаль, что домой ее везет не Чэд, а этот человек! Ланна пыталась вспомнить, какой из сыновей Джона женат – старший или младший? Джон рассказывал ей об этом, но припомнить точно она никак не могла. Однако у Чэда на пальце не было обручального кольца…

Она вновь попыталась завязать разговор:

– Чэд назвал вас Соколом. Это ваше имя или фамилия?

– Фамилия.

Он опять отделался коротким ответом, сводящим на нет все ее старания завести разговор. Однако Ланна видела, что в этом нет стремления оборвать ее, а есть лишь простое безразличие.

– А как вас зовут? – не уступала она.

– Джим, но так меня никто не называет.

– Значит, просто Сокол?

– Значит, просто Сокол, – согласился он.

Однако простым этого человека никак не назовешь, подумалось Ланне. Уж чего-чего, а простоты в нем не было ни на йоту. Он разительно отличался от всех, кого знала Ланна, но в чем это отличие – она никак не могла определить. Девушка всматривалась в лицо своего спутника, пытаясь разгадать его тайну, до тех пор, пока тот не повернулся к ней и с безмолвным вызовом перехватил ее взгляд. Только тут Ланна осознала, что она неприлично долго и слишком пристально рассматривает своего загадочного провожатого. Она отвернулась и попыталась переключить внимание на ночные улицы, проплывающие за окном автомобиля.

– Вот здесь, пожалуйста, сверните за угол, – сказала она.

До ее дома оставалось всего четыре квартала. Ланна невидящим взглядом смотрела на знакомые места, прижав ко рту кулачок, стиснутый так крепко, что ногти впивались в ладонь. Ее вновь охватил страх, пережитый совсем недавно, когда карета «скорой помощи» с воющей сиреной неслась по этим темным улицам.

– Чэд напоминает мне своего отца… Он такой мягкий и заботливый, – пробормотала она, думая совсем о другом.

– Да, уж он знает, что и когда нужно сказать.

Это замечание мало походило на похвалу, да и тон, с каким Сокол произнес его, был слишком сухим. Интересно, а он способен хоть о ком-нибудь отзываться хорошо?

Автомобиль сбавил ход.

– Здесь?

– Да.

Когда машина остановилась, Ланна взялась за дверную ручку и тут услышала, что Сокол выключил двигатель. Она посмотрела на своего провожатого с удивлением – она думала, что он тут же уедет обратно, в больницу. Однако дверца с водительской стороны была уже распахнута, и Сокол плавным движением выскользнул на тротуар. По-видимому, он собирался исполнить наказ Чэда буквально и проследить, чтобы Ланна в целости и сохранности добралась до самых дверей своей квартиры.

Он шел до подъезда, держась чуть в стороне. Подойдя, он открыл дверь парадной и поднялся вслед за Ланной на ее площадку. Здесь они остановились. Девушка раскрыла сумочку, отыскивая ключи, и услышала, как за спиной щелкнул замок. Она оглянулась – миссис Морган смотрела на нее через приоткрытую дверь.

– Вернулись из больницы, – сообщила она то, что и без того было очевидно. – Как он? – И не ожидая ответа, продолжала: – Я заходила к вам посмотреть, выключена ли плита, как вы и просили. С плитой все оказалось в порядке – горелки были выключены, но вы забыли запереть входную дверь. Ну как там, в больнице? Как чувствует себя ваш друг?

– Все благополучно, – ответил Сокол прежде, чем Ланна успела вставить хоть слово.

– Да… С ним все хорошо, миссис Морган, – с трудом заставила себя согласиться Ланна. – Спасибо.

В это время ее провожатый каким-то плавным неуловимым движением переместился, и Ланна поняла, что он нарочно встал так, чтобы заслонить ее от соседки, тем самым прерывая разговор. Он забрал у Ланны ключ, отпер дверь и, положив руку девушке на талию, уверенно, но мягко подтолкнул ее в комнату.

В квартире по-прежнему горел свет. Ярко сверкал хромированный столик для завтраков, вызывая невольные ассоциации с операционной. Ланна застыла в дверях гостиной, и перед ее мысленным взором опять возникла страшная картина: неподвижное тело Джона на полу, а рядом валяется опрокинутый стул…

– Мне надо было спросить миссис Морган, не слышала ли она, звонил ли у меня телефон, – проговорила она, размышляя вслух. – Чэд мог позвонить до того, как мы приехали. – Она тут же ухватилась за это предположение: – Надо сейчас же позвонить в больницу, чтобы проверить…

Ланна шагнула к телефону, но Сокол властным движением руки удержал ее на месте.

– Не надо. Я сам позвоню. Почему бы вам не сварить кофе?

– А разве… разве вы останетесь здесь? – нервы Ланны, и без того натянутые до предела, сдали, и ее начала бить дрожь.

Но Сокол уже скользнул в кухню, к висящему на стене телефону. На вопрос Ланны он не обратил ни малейшего внимания. Девушка постояла некоторое время в нерешительности, а затем последовала за ним. На стойке стояли открытая банка с растворимым кофе и две чашки. Ланна поставила чайник на плиту и зажгла горелку. Все это время она прислушивалась, стараясь понять, что говорит Сокол. Но тот понизил голос настолько, что нельзя было разобрать ни слова.

Затем она попыталась зачерпнуть ложкой кофе и насыпать его в чашки, но руки ее так сильно дрожали, что коричневые гранулы рассыпались по блестящему пластику, покрывавшему стойку.

– Разрешите мне, – Сокол оказался рядом с ней, и Ланна вздрогнула от неожиданности. Но он уже забрал у нее ложку и решительно отодвинул девушку в сторону. – Почему бы вам не пойти в другую комнату и не присесть?

– Я не могу. – Ланну трясло. Ей казалось, что безопаснее оставаться на месте – если она сделает хоть шаг, то может упасть. – Вы говорили с больницей? Чэд звонил?

– Нет. Никаких новостей.

– Ничего не может быть хуже, чем ждать. Это так ужасно.

Ланна прислонилась к стойке, держась за нее так же крепко, как удерживала внутри свое расползающееся по швам самообладание. Она закрыла глаза, собираясь с силами.

– У вас болит голова?

– Да, – как ни худо было Ланне, но она даже рассмеялась – настолько это определение, «болит голова», мало подходило к тому яростному стуку, от которого раскалывался ее череп.

Когда она открыла глаза, Сокола рядом не было. Ланна услышала щелчок выключателя и поняла, что он ушел в ванную. Затем послышался негромкий стук дверцы шкафчика с лекарствами, висящего над раковиной… А через секунду на кухне появился Сокол с пузырьком аспирина в руке.

– Я купила новые обои для ванной, – вспомнила Ланна. – Сделала себе подарок на день рождения. Я как раз спрашивала Джона, не сможет ли он в субботу помочь мне наклеить их, когда услышала, как что-то тяжелое рухнуло на пол. Это было, когда он… – подступившие к горлу рыдания не дали ей закончить, но она не позволила им вырваться наружу.

Сокол легко, безо всяких усилий, разжал пальцы ее левой руки, вцепившейся в стойку, и вытряхнул на ладонь девушке две таблетки.

– Примите их.

Еще одно неуловимое движение, и стакан, стоявший на стойке, наполнен водой из-под крана. Сокол подождал, пока Ланна трясущейся рукой положила в рот таблетки, а затем протянул ей стакан с водой – запить. Его пальцы накрыли ее трясущуюся руку и помогли Ланне поднести стакан к губам. От этого горячего прикосновения девушка поняла, насколько холодны ее собственные руки. И не только руки. Ее буквально знобило от холода. Она подняла взгляд и посмотрела в его голубые глаза, жившие, казалось, какой-то своей особенной жизнью, но не смогла прочитать в них ничего. Хотелось бы Ланне так владеть собой.

Сокол забрал у нее стакан. В это время чайник, стоявший на плите, пронзительно засвистел, и Ланна вновь испуганно вздрогнула. Привычный домашний звук, говорящий о том, что вода вскипела, вдруг показался ей чужим и странным. Сокол, двигаясь все так же плавно, скользнул к плите и взял чайник. Свист прекратился. Ланна безучастно наблюдала, как он наполняет кипятком чашки и как на коричневой поверхности кофе возникает, вращаясь, пенка.

Бросив на девушку косой взгляд, словно оценивая ее состояние, Сокол подхватил чашки и понес их в гостиную. Ланна нерешительно последовала за ним. Молодой человек, казалось, каким-то чутьем уловил ассоциации, связанные с Джоном, которые вызывал у Ланны никелированный столик для завтраков. Обогнув его, он направился к обтянутому зеленым твидом дивану и поставил одну из чашек на широкий подлокотник. Другую чашку он продолжал держать в руке.

Стоя рядом с диваном, он ждал, пока Ланна сядет. Она напряженно присела на самый краешек, вцепившись пальцами в тонкую ткань юбки, струящуюся с ее колен. Сидеть оказалось так же нелегко, как и стоять. Она чувствовала неловкость и смущение под его испытующим взглядом. Кажется, он даже не моргает… Это пристальное внимание нервировало Ланну и лишало ее последних остатков присутствия духа. Разве мало того, через что ей уже пришлось пройти сегодня?

– Снимите туфли и расслабьтесь, – сказал Сокол.

– Я не хочу.

Ланна чувствовала, что если хоть немного расслабится и отпустит вожжи, то переполнявшие ее эмоции сразу же хлынут через край, а ей этого очень не хотелось.

Сокол не стал убеждать девушку, но в следующий же момент его чашка уже стояла на подлокотнике дивана, а сам он присел возле ног Ланны. Все произошло так быстро, что Ланна не успела запротестовать, – сильная рука обхватила ее лодыжку, туфелька на высоком каблуке соскользнула с ноги и была отброшена в сторону, и Сокол умело размял сведенную напряжением ступню в тонком нейлоновом чулке. Ланна сразу же почувствовала облегчение. Затем он опустил ее ногу на пол… Как приятно было ощутить ожившей ступней мягкое прикосновение ворсистого ковра!

Сокол принялся за вторую ногу и проделал с ней то же самое. Его лицо оказалось так близко, что Ланна различала даже поры на смуглой коже и тонкие линии – белые на фоне загара, – разбегающиеся от уголков глаз. Почувствовав, что девушка рассматривает его, Сокол поднял взгляд, и внезапно ноздри его задрожали – Ланне показалось, что он напоминает какое-то дикое животное, уловившее незнакомый, но волнующий запах.

Да, именно так. Ланна вдруг поняла, какое качество этого человека она постоянно ощущала, но никак не могла выразить словами. Под обликом современного цивилизованного человека скрывалось какое-то дикое, первобытное благородство животного. Он был постоянно начеку, словно находился не в тихой городской квартире, а где-нибудь в глухом лесу или бескрайней степи. Сокол сдерживал эту настороженность, но было видно, что она не потухая тлеет под маской показного спокойствия. Все эти наблюдения как-то отстраненно откладывались в сознании Ланны, оглушенном тревогой, страхом и шоком, вызванным ночными событиями.

Сокол выпрямился. Бесстрастная рука надавила на плечи Ланны и заставила ее откинуться на спинку дивана. Голова бессильно упала на твердые подушки – казалось, шее не под силу держать ее. Ланна почувствовала, как тяжелая усталость заливает тело, и позволила глазам закрыться. Девушка глубоко вздохнула, и вздох этот больше походил на рыдание. Она чувствовала, что если она позволит себе расслабиться, то слезы хлынут рекой. Ланна резко открыла глаза и обнаружила, что Сокол все еще стоит около нее.

– Эта женщина в квартире напротив… ваша соседка… Может быть, вы хотите, чтобы она тоже пришла и посидела с вами?

Ни за что! Кто или что угодно, но только не миссис Морган! Ланна приподняла голову с подушки и попыталась непослушными пальцами смахнуть волосы со лба.

– Нет, не думаю, что я смогу сейчас вынести еще одну ее лекцию о благоразумии…

Затем до нее полностью дошел смысл его вопроса. «Чтобы она тоже пришла и посидела…» Значит, он предлагает, чтобы соседка посидела вместе с ним.

– Вам вовсе ни к чему оставаться со мной, – проговорила Ланна.

Однако Сокол уже повернулся к ней спиной, взял с подлокотника чашку с кофе и удобно уселся в кресло, стоящее возле дивана.

– Поезжайте обратно в больницу, – продолжала Ланна. – Я вполне могу справиться со своим состоянием.

В его глазах промелькнуло сомнение, которое он, впрочем, никак не выразил. Вместо этого Сокол сказал:

– Видите ли, может случиться так, что пройдет некоторое время, и вы, не дождавшись звонка от Чэда, захотите позвонить в больницу. А если вас спросят, кто вы такая, то будет довольно трудно объяснить, что это за молодая женщина интересуется состоянием здоровья мистера Фолкнера. Другое дело – если позвонит мужчина. Я могу узнать о самочувствии мистера Фолкнера, не вызывая излишнего любопытства.

– Понимаю, – пробормотала Ланна. – Вот, значит, почему вы остались. – Ей следовало бы стразу догадаться, что он пытается облегчить положение не ей, а только семье Джона. – Я видела, что вы приехали вместе с миссис Фолкнер.

– Да. – Сокол небрежно развалился в кресле, скрестив длинные ноги, но его непроницаемые глаза внимательно следили за девушкой.

– Джон говорил, что ее нет в городе, – вспомнила Ланна. – Она уезжала куда-то на север, на ранчо… Это вы привезли его жену сюда?

– Да. Когда ей позвонили из больницы, она попросила меня, чтобы я доставил ее в Феникс на самолете, – объяснил Сокол.

Так значит, он – пилот.

– Это ранчо… Оно принадлежит Джону?

Эта мысль по-прежнему казалась Ланне невероятной. Какая-то часть ее сознания никак не могла отказаться от убеждения, что Джон – ночной сторож, и признать, что он – один из самых богатых людей в штате.

– Да.

– Там был раньше его дом? Я помню, он однажды упоминал о том, что воспитывался на севере… где-то рядом с Фор-Корнерс, – к своему удивлению Ланна начала теперь осознавать, как мало она знает о Джоне.

– Да. Но он не живет там уже много лет. Они только приезжали туда пару раз погостить летом. – Сокол проявлял гораздо больше интереса к кофе, чем к разговору.

Иное дело – Ланна. Ей не столько хотелось удовлетворить свое любопытство и узнать о Джоне побольше, сколько отвлечься от тревожных мыслей о нем. Поэтому она продолжала расспросы:

– Вы, наверное, управляете ранчо Джона?

– Нет, всем заправляет Том Ролинз.

– Но вы там живете, не так ли, Сокол? – странно, как легко и естественно произнесла она это необычное имя.

– Да… живу там, – заминка была совсем незначительной, и Ланна даже подумала, что ей просто почудилось, будто Сокол замешкался прежде, чем ответить.

– Значит, вы не работаете на ранчо? – лоб девушки перерезала легкая складка.

– Иногда, – буркнул Сокол.

Прозвучавший ответ вряд ли можно было считать определенным.

– Пейте кофе, а не то он остынет, – добавил Сокол с мягкой настойчивостью.

Это было предложение, а не требование. Низкий голос Сокола оставался ровным и спокойным, и все же Ланна услышала в нем какую-то стальную нотку, утверждавшую его волю. Она взяла чашку и, держа ее обеими руками, отпила немного горячего горького напитка. Кофе согрел ее и на время придал Ланне стойкости.

– Где вы работаете? – спросил Сокол, когда девушка выпила с полчашки и немного успокоилась.

И Ланна начала рассказывать о себе. Вскоре она поняла, что Сокол расспрашивает о ее жизни намеренно, чтобы увести беседу подальше от обсуждения себя самого. Пусть так, ей все равно. Потребуется слишком много усилий, чтобы вернуть разговор к прежней теме. Вместо этого она стала вспоминать совместные прогулки с Джоном и тихие вечера, заполненные неторопливой дружеской беседой. За несколько месяцев, что развивалась и крепла их дружба, накопилось так много хорошего.

Ланна увлеклась воспоминаниями и не замечала, что глаза ее наполнились слезами, до тех пор, пока одна из них не покатилась по ее щеке. Быстро смахнув слезу, она мгновенно опомнилась.

– Я наскучила вам своими рассказами. Извините, – она поставила на подлокотник дивана пустую чашку, рассеянно удивившись, что не заметила, как выпила весь кофе.

Сокол с безразличным выражением пожал плечами:

– Вам нужно было поговорить об этом.

– Джон и я были друзьями. Хорошими друзьями, – настойчиво произнесла Ланна.

– Я верю, – холодно отозвался он.

– Прежде не верили, – напомнила она, бросив на Сокола резкий взгляд.

– Разве это удивительно? – он окинул ее фигуру все тем же безразличным, ничего не выражающим взглядом.

– Нет, предполагаю, что нет, – голос Ланны звучал устало и подавленно, плечи ее поникли. Очарование воспоминаний рассеялось, и в сознании девушки вновь с прежней силой вспыхнула тревога за Джона. Она посмотрела в сторону телефона на кухонной стене. – Почему он не позвонил?

Сокол поднялся из кресла легким, неторопливым движением и постоял немного, дожидаясь, пока Ланна обратит на него внимание.

– Хотите еще чашечку кофе?

– Нет, – сердито отозвалась Ланна. Отчего это он считает, что ее можно так легко отвлечь.

– А я, пожалуй, налью себе, – Сокол направился в кухню.

– Но вы ведь можете позвонить? – ее гнев сменился разочарованием и обидой, которые не на что было выплеснуть.

Ответа на свой вопрос Ланна так и не получила. Сокол, не оборачиваясь, прошел к плите, намеренно неторопливо зажег горелку и поставил на огонь чайник, затем все так же неспешно зачерпнул ложкой растворимый кофе и насыпал его в свою чашку. Ланна, охваченная бесплодной досадой, сжала кулаки – ясно, что он и не собирается откликнуться на ее просьбу. Однако, пока вода в чайнике закипала, Сокол снял телефонную трубку и набрал номер. Что он говорил, слышно не было, и Ланна с тревогой ждала результата. Наконец Сокол закончил разговор, повесил трубку и бросил ей всего лишь одно слово:

– Ничего.

А сам отвернулся и занялся кофе.

– Это невозможно! – вскипела Ланна. – Не может быть, чтобы за такой промежуток времени ничего не произошло!

– Возможно, какие-нибудь изменения и есть, – согласился Сокол. – Но вы тоже медсестра и должны знать, что не всякие перемены – решающие.

Ланна попыталась понять и принять его логику. Наверно, он прав. Вероятно, состояние Джона постоянно меняется, но врачи пока не в состоянии определить, когда пройдет критический момент и когда его состояние стабилизируется. Она устало вздохнула и провела рукой по лбу, словно разглаживая его и снимая напряжение.

– Вам необходимо отдохнуть, – заметил Сокол. – Почему бы вам не лечь в постель? Утром…

– Нет! – прервала его Ланна, резко взмахнув рукой, словно отметая его предложение. В этом нервном жесте выразилось все переполнявшее ее возбуждение. – Я не могу лечь спать, не узнав, как чувствует себя Джон. Я не смогу уснуть. Как вы не можете этого понять! Ничего удивительного – вы явно не были так близки с Джоном, как я.

– Если вы знаете его так хорошо, то должны понимать, мистер Фолкнер берет от взаимоотношений очень много и очень мало дает взамен, – Сокол занял прежнее положение в кресле, наблюдая за Ланной поверх чашки с горячим кофе.

– Это неправда, – запротестовала она. – Джон всегда был очень щедрым.

Черная бровь изогнулась дугой.

– Щедрым? О да, в материальном смысле… Но он становится очень эгоистичным, когда дело доходит до того, что надо отдавать самого себя.

– Нет, – в это Ланна отказывалась поверить.

– Взгляните-ка нa себя. Вы верили ему, принимали все, что он говорил, за чистую монету. А как он отплатил вам? – насмешливо спросил Сокол.

– Как вы можете так говорить об этом? – с упреком воскликнула Ланна. – Он сейчас в больнице и в данный момент борется за свою жизнь, а вы шутите здесь, смешивая его с землей.

– Я сказал правду, а правда никому не может повредить. Ну а что касается того, что Фолкнер бьется за свою жизнь… – Сокол помолчал, затем криво усмехнулся: —…то даже сейчас, независимо от того, находится он в сознании или нет, он платит большие деньги дорогим врачам, чтобы те делали это за него.

– Почему вы так его не любите?

– Вопрос не в том, люблю я его или нет, мисс Маршалл. Речь идет всего лишь о том, что надо видеть недостатки. А они есть у нас у всех.

– Тогда, наверное, ваш недостаток в том, что вы слишком нетерпимы, – упрекнула она.

– Я? – по его лицу промелькнула стремительная белозубая улыбка, полная иронии. – Вы удивитесь, если узнаете, что я стерпел. – И с той же веселой легкостью Сокол перевел разговор на другую тему: – Откуда вы родом? Наверняка не из Аризоны.

Ланна опять позволила ему ускользнуть от темы, которой он избегал, и перейти к более безопасной. Ей нечего скрывать о себе. Или, вернее, почти нечего. Она кратко рассказала о своем детстве в Колорадо, о том, как умерла мать, когда Ланне исполнилось одиннадцать лет, и о том, как отец вторично женился, когда она училась в колледже. Единственное, о чем она умолчала, – это о своей неудачной любви к женатому человеку, оставившей болезненный шрам в ее душе. Но об этом расскажешь не всякому: Сокол – не Джон.

Она замолчала, поглощенная своими мыслями. До того, как она встретила Джона, жизнь ее была такой пустой. Наверное, именно это – общее ощущение одиночества – сделало их дружбу по-настоящему крепкой и душевной. Ланна медленно обвела свою комнату затуманенным взглядом. После того, как появился Джон, эта квартира начала казаться ей настоящим домом. И вот все опять заколебалось, готовое рухнуть… Ее глаза остановились на Соколе, растянувшемся в кресле. Какой он замкнутый, какой неприветливый, неспособный сочувствовать мукам, которые она испытывает… Взрыв негодования и раздражения заставил Ланну вскочить на ноги. Она сделала пару быстрых шагов и остановилась, обхватив себя руками.

– Уходите! – выкрикнула она, изо всех сил сжимая пальцами локти. – Из-за вас я чувствую себя такой слабой!

И наконец-то прорвавшиеся слезы хлынули у нее из глаз и потекли по щекам. Ланна тесно сжала губы, сдерживая рыдания, от которых сотрясались ее плечи. Она опустила голову, и каштановая завеса густых волос упала вперед, скрывая лицо.

И вдруг Ланна почувствовала прикосновение его рук и рванулась назад, чтобы освободиться. Но Сокол безо всякого усилия удержал ее, а затем повернул лицом к себе и, обняв за плечи, притянул девушку к своей груди. Он чувствовал, как все ее тело содрогается от плача. А Ланна вдруг ощутила в объятии его сильных рук какое-то безмолвное утешение. Почти спокойствие. Вдруг она поняла, что своими слезами совсем промочила ему рубашку. Все еще всхлипывая, Ланна постаралась взять себя в руки.

– Готова держать пари, что вы из тех, кто ненавидит рыдающих женщин, – произнесла она дрожащим голосом.

– Да, они скорее во вкусе Чэда, – признался Сокол, но Ланне показалось, что она расслышала в этом ответе не столько порицание, сколько нечто, напоминающее дружескую насмешку.

– Я расплакалась потому, что совершенно бессильна хоть чем-нибудь помочь Джону и что так долго и пассивно приходится ждать известий. – Ланна, не поднимая головы, утерла слезы. – Я все продолжаю уговаривать себя, что отсутствие известий – это уже само по себе хорошее известие, но…

Она не успела закончить фразы, так как раздался пронзительный телефонный звонок. Ланна вскрикнула и попыталась освободиться из объятий Сокола, но он только теснее сжал руки, чтобы удержать ее на месте.

– Я отвечу, – проговорил он мягко, хотя сдавившие ее руки властно напомнили Ланне о том, в каком щекотливом положении она оказалась сегодня ночью: даже в собственном доме ей не разрешено подходить к телефону.

Но оказалось, что он мог бы и не удерживать ее. Когда Сокол отпустил Ланну и широкими скользящими шагами направился к телефону, она обнаружила, что силы совершенно ее покинули. Не шелохнувшись, она смотрела, как он поднимает трубку. Очередная телефонная трель смолкла, не закончившись, словно вестник, которого прервали на полуслове. Наверняка это Чэд, как и обещал, звонит из больницы. Кто еще мог бы потревожить ее в этот ночной час?..

Сокол, стоя к Ланне лицом, поднес трубку к уху и что-то тихо произнес.

Ланна словно окаменела – всеми чувствами, всеми нервами и даже мышцами она вслушивалась в то, что он говорит. Но по односложным ответам Сокола невозможно было понять ничего. Она всматривалась в лицо Сокола, пытаясь по его выражению догадаться, хорошие или плохие вести сообщает невидимый собеседник. Но оно оставалось все таким же непроницаемым – ни единого проблеска хоть какого-нибудь чувства. Напряжение нарастало и стало настолько нестерпимым, что Ланне хотелось кричать, и, чтобы удержаться, она затаила дыхание. Наконец Сокол повесил трубку и повернулся к ней.

– Где вы держите виски? – спросил он.

– Виски? – недоуменно проговорила Ланна. Это слово вырвалось у нее вместе с дыханием, которое она удерживала. Какое виски имеет отношение к тому, что происходит! – Это ведь был Чэд, не так ли? Что он сказал? Как Джон? Он пришел в себя? Он теперь вне опасности?

– Если Фолкнер обедал у вас так часто, как вы рассказываете, то здесь должно быть виски. Он всегда любил пропустить рюмочку перед обедом, – стоял на своем Сокол. – Так где у вас бутылка?

– В шкафчике слева от раковины, – указала Ланна, поняв, что он не скажет ей ничего, пока она не ответит на его вопрос. – Я хочу знать, что с Джоном. Ему стало лучше? Он поправится?

Сокол, не отвечая, открыл настенный шкаф и вынул из него бутылку виски и стакан. Затем вернулся к Ланне, держа бутылку и стакан в одной руке, которые при каждом его шаге стукались друг о друга, издавая глухой звук.

– Его нет, – резко произнес он, не пытаясь смягчить сообщение утешительными словами. – Он умер сегодня ночью в час двадцать.

Ланна судорожно вздохнула и прикрыла рот рукой. С лица ее сбежали все краски, она почувствовала резкий приступ тошноты и головокружения. Потрясенная девушка не могла оторвать взгляд от голубых бесстрастных глаз Сокола, словно она ожидала, что он сейчас рассмеется и скажет, что это была всего лишь злая шутка. Но Сокол молчал. И Ланна наконец осознала, что это не шутка.

Вначале у нее неистово затряслись плечи, а затем дрожь охватила все ее тело. Ноги подкосились, но прежде, чем Ланна успела упасть, Сокол оказался возле нее и, подхватив девушку за талию, повел к креслу. Ланна бессильно опустилась на мягкое сиденье и застыла, оглушенная страшной вестью. Она не могла поверить, что это правда. Сокол молча присел на ручку кресла, отвинтил пробку с бутылки и налил виски в стакан.

– Это неправда. Он не умер, – проговорила Ланна слабым, дрожащим голосом.

– Выпейте-ка вот это.

Сокол прижал холодный гладкий край стакана к губам девушки, заставляя их разжаться. В нос ей ударил резкий запах неразбавленного виски, а затем рот наполнился огненной жидкостью. Виски мгновенно обожгло и парализовало горло. Ланна попыталась оттолкнуть руку, держащую стакан возле ее губ, но сил не было.

– Выпейте еще, – приказал Сокол и, не слушая ее протестов, заставил подчиниться.

Виски словно сняло с Ланны какое-то заклятие – немота и оглушенность отступили, оставив одну только грубую душевную боль. Она начала плакать, спрятав лицо в ладонях. Сама того не сознавая, Ланна раскачивалась взад и вперед. Она совершенно забыла о человеке, примостившемся рядом с ней на подлокотнике кресла и глядевшем, не отрываясь, на полупустой стакан с виски, который держал в руке. Он выпил содержимое стакана одним глотком и вновь наполнил стакан.

Ланна рыдала до тех пор, пока не прошел первый порыв горя, и бурный плач, словно ливень с грозой, сменился редким дождиком – несколькими горючими слезинками, продолжавшими литься из глаз. Ланна сжалась, будто озябнув от холода, потом подняла голову и обвела комнату невидящим взглядом. Ее охватило пугающее чувство пустоты, которую она ощутила внутри себя. Никогда еще мир вокруг не был таким холодным, мрачным и унылым. Ледяная пустыня, где негде укрыться от одиночества.

– Возьмите, – Ланна вновь обнаружила возле своих губ стакан с виски.

Ланна подняла трепещущую руку и, придерживая стакан, начала пить. На этот раз она была уже готова к обжигающему вкусу. И хотя слегка задохнулась, когда горло судорожно сжалось после первого глотка, но не закашлялась и мужественно отпила еще. Наконец рука убрала стакан, и Ланна тут же о нем забыла. Она откинула голову на спинку кресла и уставилась в потолок, чувствуя, как хмель мягкой волной разливается по телу, одурманивая чувства.

– Джон говорил, что у него есть надежное средство от похмелья, – вспомнила она. – Он собирался дать мне рецепт, потому что я сегодня вечером выпила слишком много шампанского. – Голова у нее раскалывалась от боли. – Господи, неужели все это было всего лишь сегодня вечером?

Она закрыла глаза. Как ужасно дрожит все внутри!

Рядом с ней послышался неясный звук. Какое-то движение. Кто это? Ланна открыла глаза и увидела склонившегося над ней Сокола. Ах, опять этот человек! Она совсем забыла о нем… В руках Сокола уже не было ни бутылки с виски, ни стакана. И взгляд сделался немного иным – в нем появилась какая-то покорная мрачность. Словно он внутренне смирился с чем-то. Рука его скользнула за спину Ланны.

– Что вы делаете? – в замешательстве спросила она.

– Вам надо лечь в постель.

Вторая рука подхватила Ланну под колени. Сокол поднял девушку из кресла и, прижав к своей груди, понес в спальню.

Ланна вовсе не считала, что он прав, но не протестовала. Она обвила его шею руками и положила голову на плечо Сокола, чтобы устроиться поудобнее. Ланна, словно наблюдая за происходящим откуда-то из страшной дали, мысленно отметила, как сильны его мышцы. И она вновь почувствовала, какое успокоение несет в себе его мощь.

В спальне Сокол поставил Ланну на пол, затем шагнул к стене и повернул выключатель. Темную комнату залил неяркий свет. Ланна наблюдала за Соколом, слегка покачиваясь. «Нет, самой до кровати не дойти… – подумала она. – Теперь меня, как маленькую девочку, надо водить за руку…» Сокол вернулся к Ланне, повернул ее спиной к себе и расстегнул молнию на платье. Она не сделала ни малейшего усилия, чтобы помочь или прекратить его действия. Платье соскользнуло с плеч девушки и упало на пол, мягкой волной прикрыв ее лодыжки. Затем Сокол взялся за подол нижней юбки и стащил ее через голову Ланны.

В ее памяти всплыли воспоминания о детстве, когда она по дороге засыпала в автомобиле, и отец приносил ее, сонную, в спальню. Как давно это было! Она точно так же, как сейчас, стояла неподвижно, а отец раздевал ее, чтобы уложить в постель. И вот теперь, столько лет спустя, эта ситуация повторяется, только вместо отца – Сокол, но ее это почему-то очень успокаивает. Расстегнут и снят бюстгальтер. Затем с ее ног соскользнули трусики.

– Где ваша ночная рубашка? – спросил Сокол, бесстрастно глядя на Ланну.

Девушка ответила ему непонимающим взглядом. Ночная рубашка? Она надевает на ночь пижаму. Разве он не помнит, что пижама лежит под подушкой? Губы Сокола сжались в тонкую прямую линию. Так и не дождавшись ответа, он повернулся к кровати и откинул в сторону покрывало. Затем опять поднял Ланну на руки и перенес на постель. Уложив девушку, он прикрыл ее одеялом и отошел от кровати.

Щелкнул выключатель, погас свет, и комната погрузилась в темноту. Захлопнулась дверь, и этот звук вернул Ланну к действительности. Она вновь так ярко и живо осознала все, что произошло этой ночью, что ее захлестнула волна паники.

– Сокол! – воскликнула Ланна.

Она звала на помощь ту единственную непоколебимую силу, которая была ей сейчас известна. Приподнявшись на локте, она всматривалась в темный силуэт, появившийся в дверях.

– Да? – отозвался Сокол, стоя на пороге.

– Не уходите! Не оставляйте меня одну! – торопливо прошептала Ланна.

Он подошел к кровати. И стал молча смотреть на ее бледное лицо, затем его взгляд скользнул по фигуре девушки – простыня еле прикрывала пышные округлые груди.

– Спите, – наконец сказал он.

– Я боюсь, – призналась Ланна и, словно оправдывая свой страх, проговорила с горячечной лихорадочностью: – Вы не знаете, что это такое – не иметь ни одного близкого человека. Я не хочу оставаться здесь одна.

Сокол словно оцепенел от этих слов. На долю секунды он застыл… Затем матрас прогнулся под тяжестью его колена, и Сокол приказал:

– Подвиньтесь.

Ланна скользнула на другой край кровати, и Сокол лег рядом с ней. Обняв девушку, он привлек ее к себе. И Ланна даже вздохнула от облегчения – его здоровье и жизненная сила опять служили для нее поддержкой. Ее рука легла ему на грудь, мощно и ровно вздымавшуюся и опускавшуюся при каждом вдохе. Какое от него исходит спокойствие! Ланна прижалась лбом к щеке Сокола.

– Понимаю, что это кажется безумием, – прошептала она, – но я чувствую внутри такую пустоту. Мне очень страшно.

Голова на подушке шевельнулась, и Сокол повернул лицо к Ланне. Ее губы ощутили твердые очертания его рта, и в нее заструилось теплое могучее дыхание. Рука молодого человека плавно скользнула вдоль ее спины, и плоть Ланны начала оживать и обретать чувствительность, медленно освобождаясь от сковывавшего тело напряжения.

Свободной рукой Сокол коснулся ее затылка, проник пальцами в волосы и осторожно прижал голову девушки еще крепче к своему лицу. Губы их слились в одно целое. Несколько долгих секунд поцелуй оставался всего лишь простым прикосновением – одни губы плотно прижимались к другим губам. Но все же и в нем таилось живительное пламя, расплавившее ледышку в груди Ланны.

Она черпала энергию в излучавшейся от Сокола жизненной силе. Его руки начали медленно ласкать ее, и ее плоть оживала при каждом их прикосновении. Совсем еще недавно девушка ощущала только одно: глубину охватившего ее страдания, но теперь в ней начала пробуждаться… нет, не чувственность, но чувствительность. Способность чувствовать. Ланна начала ощущать исходящий от Сокола грубый аромат, твердость его крутого подбородка, вкус его губ, приправленный солоноватостью ее собственных слез. Пальцы девушки, вцепившиеся в рубашку Сокола, почувствовали, как учащенно забилось его сердце. Затем она стала сознавать, как тверды мускулы его ног под шероховатой тканью джинсов, как мощна широкая грудь – как притягательна вся его могучая, резкая, грубая мужская стать. Ланне показалось, что мощь Сокола стала передаваться ей, вливая в нее силы. Девушку охватила волшебная легкость. И она спешила потеряться и забыться в ощущениях, которые возникали от его близости. Тени страха отступили прочь перед огнем, который воспламенился в ее крови. Ощущение за ощущением накатывали на нее волной: он гладил ее бедра и живот, ласкал грудь Ланны и целовал, и покусывал ее соски.

А затем он покинул ее. Она опять осталась одна и лежала растерянная в опустевшей постели. Ланну охватило отчаяние: неужели все это было каким-то сном, галлюцинацией? Она чувствовала, что опять тонет в черной пустоте страдания.

– Нет! – вырвался у нее протестующий стон.

И он вернулся. Матрас опять прогнулся под тяжестью его тела. В следующую секунду Ланна ощутила рядом с собой ту же самую надежную могучую силу, что и прежде, и потянулась к ней. Она почувствовала, как Сокол прижался к ней. Жадные ищущие поцелуи подняли ее из темной глубины и понесли вверх, в сияющие высоты. И призрак смерти куда-то отступил. Соитие мужчины и женщины – это само по себе обещание возобновления, возрождения жизненного круга. А для Ланны оно стало сейчас взглядом за горизонт, куда она никогда еще не заглядывала, – словно она вознеслась на величественные золотые небеса, куда людям нет доступа при жизни, и куда она все же проникла.

Экстаз уносил ее в беспредельную даль на золотых крыльях. Затем они мягко опустили Ланну на землю, но девушка настолько обессилела от полета, что уже не понимала, где она теперь. Она хотела только одного – отдыха и сна, и, свернувшись, она уснула. Страха больше не было. Только сладкая греза.


Уже почти рассвело, когда Сокол осторожно высвободил плечо, на котором покоилась головка спящей рядом с ним женщины, и выскользнул из кровати. Некоторое время он стоял и в неясном свете раннего утра внимательно всматривался в лицо Ланны, обрамленное водопадом каштановых сверкающих волос. Оно было спокойным и умиротворенным. Соколу захотелось коснуться ее мягких губ, вновь ощутить восхитительную свежесть гибкого, податливого тела. В нем вспыхнуло желание опять испытать пережитое этой ночью ощущение головокружительного взлета, когда неистовый ветер страсти поднял его куда-то в бездонную высь. Но он сдержался и заботливо прикрыл одеялом обнаженное тело Ланны. Затем стал одеваться, собирая свою одежду, разбросанную на полу.

12

Ланна медленно просыпалась, переходя от сна к яви. Она купалась в какой-то сказочной теплоте, в мягком сиянии, и ей не хотелось выходить из этого состояния – в глубине сознания она помнила: что-то очень страшное нависло над ней и ждет, пока она откроет глаза.

Спальню заливал яркий солнечный свет, его лучи пробивались даже сквозь плотно сомкнутые веки. Ланна перекатилась на другой бок, пытаясь спрятаться от этого ослепительного блеска, – хотелось уснуть опять и вернуться в мир сновидений, где ей было так хорошо. Но от резкого движения в голове застучали невидимые молоточки, а виски заломило от острой боли.

– Зачем я выпила так много шампанского, – простонала она и откинула одеяло в сторону.

И тут Ланна почувствовала резкую щемящую боль в груди – она вспомнила то, от чего хотела укрыться во сне, – Джон мертв. Ланна села на краешке кровати, вцепившись в нее руками, а в ее памяти проносились разрозненные воспоминания о прошлой ночи – обрывочные, без всякой последовательности, порой смутные и неопределенные.

Хуже всего Ланна помнила, что происходило с того момента, когда она выпила виски, до того, как она уснула. Осторожно повернув голову – чтобы не разбередить боль еще сильнее, – она обернулась на пустую кровать. Неужели это ей только приснилось? Были ли они с Соколом близки минувшей ночью? Ланна помнила, как просила его не оставлять ее одну и как он остался. Но лег ли он с ней в постель?

Почему никак не удается восстановить все, что произошло ночью? Конечно, из-за шампанского… Нет, было еще что-то… Ах да, аспирин и виски, которое Сокол насильно заставил ее выпить.

Холодок пробежал по коже и заставил Ланну задрожать от озноба. Внезапно она осознала, что совершенно раздета. Почему отец, раздевая ее прошлой ночью перед сном и укладывая в кровать, не надел на нее пижаму? Нет, это был не отец – это Сокол. Ланна вспомнила, как она постоянно путала их в своем сознании. Удивительно. Ведь у Сокола нет ничего общего с ее отцом… Она никак не могла отделить реальность от сна – были ли они близки с Соколом, или все-таки это произошло лишь во сне. Отчего ей могло пригрезиться такое?

А может быть, это было на самом деле? Но почему она позволила ему? Она ведь не из тех, кто спит со всеми подряд. Возможно, она была слишком пьяна, чтобы сопротивляться. Нет, наверняка никакого принуждения не было – иначе это не вызывало бы у нее в памяти ощущения удовольствия. Если бы ей только удалось избавиться от этой тупой боли в голове, она смогла бы припомнить все более отчетливо.

Внезапно она услышала совершенно отчетливый стук. Прошло несколько секунд прежде, чем Ланна поняла, что это не молоточки в ее голове. Кто-то стучит в ее дверь. Вероятно, миссис Морган, подумала Ланна, обхватив голову руками и от всей души желая, чтобы соседка поскорее убралась прочь. Но стук не прекращался. Напротив, он становился все сильнее и настойчивее.

Ланна глянула на будильник, стоящий на ночном столике у кровати. Почти полдень. Наверное, миссис Морган тревожится и хочет убедиться, что с ней все в порядке. Если Ланна не откроет дверь, соседка может вызвать управляющего домом. Они откроют дверь и войдут.

Ее халат лежал в ногах кровати, выделяясь ярким алым пятном на серебристом атласном покрывале. Ланна взяла халат и встала, неуверенно пошатываясь. Она долго пыталась продеть руки в рукава, и в конце концов это ей удалось. Все это время в дверь продолжали стучать.

– Иду, – слабо отозвалась Ланна и поспешила из спальни, завязывая на ходу поясок халата.

Стук прекратился. А когда она открыла дверь, то оказалось, что на пороге стоит вовсе не миссис Морган. Это был Чэд Фолкнер. Ланна испуганно смотрела на него, не сразу узнав. Взгляд его светлых карих глаз, в свою очередь, пробежал по девушке, задержавшись на вырезе распахнувшегося халата, затем остановился на встрепанной копне сверкающих каштановых волос.

– Здравствуйте, – сумела наконец выговорить Ланна. Потом, опомнившись, попыталась руками привести волосы в относительный порядок. – Я… я только что проснулась.

– Я уже начал беспокоиться – вы так долго не открывали.

На этот раз Чэд был одет в строгий костюм темного цвета, совсем не похожий на тот, светлый, с жилетом, что был на нем в больнице. Но и этот костюм был ему к лицу. И Ланну вновь взволновала его ошеломительная внешность.

– Можно войти? – вопросительно улыбнулся Чэд.

– Да… да, конечно, – Ланна отступила в сторону, пропуская его в комнату. Одновременно она запахнула халат. – Мне… я очень сожалею о смерти вашего отца…

Банальные, обычные в таких случаях слова – они совсем не выражали того, что чувствовала Ланна.

– Благодарю вас, – Чэд с явным участием изучал ее бледное лицо. – Как вы себя сегодня чувствуете?

– Вероятно, так же ужасно, как выгляжу.

– Вы необычайно привлекательная женщина, Ланна, даже и сейчас, – сказал Чэд. – Но думаю, вы и сами это знаете.

Комплимент этот неожиданно взволновал Ланну сильнее, чем можно было ожидать. С тех пор, как она порвала со своим любовником, у нее совершенно пропало сексуальное желание. После минувшей ночи, после близости с Соколом – если они действительно были близки – оно вновь вернулось к ней. А Чэд принадлежал именно к тому типу мужчин, которые могли пробудить в ней желание. Ланна бросила взгляд на его левую руку – обручального кольца на ней не было.

– Спасибо за то, что позвонили прошлой ночью, – сказала она и после небольшой паузы предложила: – Сварить вам кофе?

– Для меня не надо, а вот себе непременно сварите. Я должен извиниться за то, что разбудил вас, – улыбнулся Чэд. – Мне и в голову не пришло, что вы еще спите.

– Прошлой ночью я легла очень поздно. – Ланна повернулась и пошла на кухню.

В глаза ей бросились бутылка виски и стакан, стоявшие на стойке. Чэд, последовавший за Ланной, понял, куда она смотрит.

– Вчера вам пришлось очень несладко, не правда ли? Надеюсь, это немного облегчило ваше состояние, – сказал он, кивнув на бутылку.

– Оно помогло мне забыться, – согласилась Ланна, а про себя подумала, что именно из-за виски и случилось многое из того, что она так и не может вспомнить. – Думаю, Сокол понимал это и потому, наверное, заставил меня выпить. Я уже довольно сильно опьянела к тому времени, когда он ушел. А я даже и не поблагодарила его за то, что он побыл со мной, – спохватилась она, но затем вспомнила, что все его действия были вызваны вовсе не добротой – он заботился не о ней, а о семье Фолкнеров. – О, я понимаю, почему он не уехал сразу, а остался здесь, – проговорила она, набирая воду в чайник. – И понимаю, почему он не хотел, чтобы я звонила в больницу. Мало ли кто что мог подумать…

– Но это лишь отчасти… Дело совсем не в этом. Я не хотел, чтобы вы оставались в одиночестве, – слова эти прозвучали удивительно искренне. И Ланна видела, что он действительно говорит от всей души – Чэд стоял совсем рядом с ней. Как сильно его заботливость отличается от бездушного обращения Сокола. – Надеюсь, вы в это поверите.

От него веяло возбуждающим благоуханием дорогого мужского одеколона, и это только усиливало очарование Чэда. Молодой человек смотрел на Ланну так выразительно, что девушка невольно поверила: она единственная женщина, о которой он беспокоится. Эта мысль пьянила ее сильнее вчерашнего спиртного. Она не могла устоять против столь сильного обаяния и такой красивой внешности, соединенных в одном мужчине.

– Вы очень добры, мистер Фолкнер, что так заботитесь обо мне, – в горле Ланны от волнения словно застрял какой-то ком. Она поставила чайник на плиту, забыв зажечь под ним огонь. – Я уверена, что в такое трудное время, как сейчас, у вас и без того немало забот – семья, бизнес и еще с полдюжины самых важных дел, требующих вашего внимания.

– Вас, Ланна, я отношу к числу важных. Мне бы хотелось, чтобы вы звали меня Чэдом. В последние месяцы вы были очень близки с моим отцом. И я надеюсь, что позже, когда все уляжется, мы с вами сможем получше познакомиться.

У Ланны замерло сердце. В конце концов, может быть, она не будет такой уж одинокой.

– Мне бы этого хотелось, – просто проговорила она.

Чэд не производил впечатления человека, бросающего слова на ветер. Ланна от всей души надеялась: он говорит то, что думает. И особенную радость у нее вызывала мысль о том, что он не женат.

– Сегодня я заехал к вам, потому что хотел убедиться, что с вами все хорошо. А кроме того, заверить вас, что ни в одном газетном репортаже не будет упоминаться ваше имя. В печати выйдет сообщение о том, что у отца случился сердечный приступ, когда он навещал судью Гарви, близкого друга нашей семьи, который живет неподалеку отсюда, – говорил между тем Чэд. – Маловероятно, чтобы кто-нибудь стал расследовать эту историю, но если в прессу просочится хоть словечко о том, что вы к ней причастны, кое-какие репортеры захотят встретиться с вами и проверить ее, – он вынул из внутреннего кармана пиджака визитную карточку и протянул Ланне. – Не позволяйте никому взять у вас интервью. Ничего не отрицайте. Не разговаривайте ни с кем из журналистов, а немедленно позвоните мне. Я сам все улажу. Не хочу, чтобы вы стали предметом грязных догадок и комментариев, на которые так горазды эти репортеры.

Никто и никогда, кроме Джона, так не заботился о ее репутации. Ланна всегда считала, что этот отличавший его оттенок галантности – качество, уходящее в прошлое вместе со старшим поколением. Оказывается, оно еще живо. Когда Ланна брала у Чэда карточку, он нежно сжал ее пальцы. Это было так приятно – видеть свою руку в его руке. Ланна не могла отвести глаз от этого ласкового рукопожатия.

– Ничего не надо говорить, Ланна. Я не хочу, чтобы все эти события причиняли вам лишнюю боль. Знаю: отец бы одобрил то, что я делаю. Он сам бы этого хотел.

Чэд нежно взял ее за подбородок и приподнял ее голову. Ланна бессознательно качнулась навстречу. Он медленно, почти нерешительно наклонился к ней. Когда губы Чэда коснулись ее губ в ласковом братском поцелуе, Ланна задрожала. А затем поцелуй сделался более чувственным – губы искали друг друга, знакомились и изучали, как это обычно бывает в первый поцелуй. Затем Чэд с видимой неохотой оторвался от ее губ и выпрямился, изучающе глядя на девушку своими карими глазами с поблескивающими в них янтарными искорками.

– Простите меня, – неожиданно извинился он. – Мне не следовало этого делать. Но теперь я понимаю, почему отец считал вас такой неотразимой.

– Мы были только друзьями, – Ланну огорчило, что он раскаивается в том, что поцеловал ее. Ей самой поцелуй доставил огромное удовольствие.

– Да, я помню, – по его лицу промелькнуло выражение досады. – Просто, когда я к вам прикоснулся… Ну, скажем, что это пробудило во мне вовсе не платоническое чувство…

Это неожиданное признание вызвало у Ланны ощущение радости. Чэд волновал ее, и приятно было сознавать, что это чувство не было односторонним. Он так красив и очарователен, что за ним, вероятно, охотится немало женщин. Но Ланна тут же одернула себя. Надо трезво оценивать ситуацию: Чэд – сын Фолкнера и должен унаследовать немалую часть его денег, а это сразу же вознесет его на другую общественную ступень. Туда, где Ланне нет места. Однако Джону не было дела до того, бедна она или богата, и к какому классу принадлежит. Но разве Чэд не его сын? Она продолжала считать Чэда старшим из братьев, поскольку Джон говорил, что первенец похож на него. Жаль, что она не расспросила его о сыновьях подробнее. Но о чем-то расспрашивать Чэда сейчас было бы слишком бесцеремонным.

Чэд выпустил ее руку и отступил назад.

– Мне очень хочется остаться и побыть с вами еще немного, но слишком много неотложных дел, – произнес он с сожалением.

– Когда похороны? Я хотела бы присутствовать на заупокойной службе… если можно.

– Разумеется, можете, – улыбнулся Чэд, и у Ланны буквально дух захватило от его неожиданной, быстрой улыбки. – Моего отца знают почти все в этом городе, так что похороны, естественно, будут очень многолюдными. А если кто-то станет вас расспрашивать – в чем я сомневаюсь, – просто ответьте, что вы знакомы с одним из членов нашей семьи и пришли выразить соболезнование. Ну, в частности, скажите, что знакомы со мной.

Он подождал, пока Ланна записала время и место похорон.

– Мне будет не по себе, если я не провожу Джона в последний путь, но я не хочу поставить вас в затруднительное положение, – сказала она.

– Я знаю, что вы меньше всего хотите причинить неприятности, – по лицу Чэда было видно, что он удовлетворен их разговором и вполне оценил тактичность Ланны. Затем он глянул на часы и спросил озабоченно: – Ничего, если я сейчас уйду?

– Да, конечно, – сказала она.

Но Чэд продолжал стоять, и Ланна по его виду поняла, что он хочет еще что-то сказать.

– Можно мне позвонить вам в начале следующей недели, когда все будет улажено? – нерешительно спросил Чэд.

«Он определенно хочет увидеться со мной опять», – подумала Ланна, и глаза у нее засияли.

– Звоните, пожалуйста. По вечерам я обычно бываю дома, если не выхожу за покупками.

– Тогда до скорой встречи…

Чэд наконец направился к входной двери. Еще долго после его ухода с лица Ланны не сходила счастливая улыбка. Будущее больше не пугало ее. И она с надеждой пыталась заглянуть в него. А пока… Пока она заглянула на кухню и обнаружила, что забыла включить горелку под чайником на плите.


Сокол сбросил скорость и взятый напрокат старенький автомобиль плавно свернул на частную дорогу, въезд на которую обозначали два столба, сложенные из необожженного кирпича. По обе стороны асфальтовой полосы расстилалась выжженная солнцем земля – пустынный сад, где росли местный сорт колючих груш, кактусы сегваро и низкорослый кустарник. Подъездная дорога делала разворот возле нескладного дома из необожженного кирпича, крытого красной черепицей. Сокол остановил машину и оставил ее в начале дорожки, выложенной камнем, ведущей к парадной двери дома.

Широким скользящим шагом он с неспешной быстротой шел к дому. Дверной звонок был сделан в виде черного кольца, висящего в центре двери. Сокол повернул кольцо и, встав спиной к двери, стал ждать, – взгляд его прищуренных голубых глаз не торопясь скользил по подернутому дымкой голубому небу и отдаленной гряде гор, серой полосой возвышавшихся на горизонте. Дверь за его спиной приоткрылась, и Сокол обернулся. На пороге стояла Кэрол, стройная, как тростинка, одетая в дорогое черное траурное платье. Она приветливо улыбалась.

– Входи, Сокол. – Кэрол широко распахнула дверь и отступила в сторону, впуская его.

Ее пшенично-золотые волосы были острижены в короткую, пушистую стрижку, которая делала Кэрол намного моложе. Зеленые глаза, как это всегда бывало при встречах с Соколом, смотрели на него с напряженной искательностью. Сокол не знал, что она пыталась найти в его взгляде, – может быть, прощение, хотя с того черного дня прошло так много лет.

Он перешагнул через порог и прошел в прихожую. Дверь за ним закрылась.

– Я еду в аэропорт. Заехал только затем, чтобы предупредить тебя, что вылетаю на ранчо.

Сокола здесь никто не ждал, и его присутствие не желательно. Но и он не собирался задерживаться.

– Ты ведь вернешься в понедельник на похороны… – начала было Кэрол.

– Нет.

– Но…

Сокол не дал ей договорить.

– Похороны – это ваш обычай погребать мертвых, но не мой, – бросил он, высокомерно приподняв бровь.

– Кто это, Кэрол? – крикнул требовательный мужской голос, и в выложенной мозаикой арке, ведущей в просторную гостиную, появился Том Ролинз. Увидев Сокола, он остановился как вкопанный, его ноздри раздувались от гнева. Годы избороздили лицо Тома глубокими морщинами, придававшими ему старческий вид.

– Что тебе здесь нужно, Сокол?

– Я приехал вовсе не затем, чтобы засвидетельствовать свое почтение, – на губах Сокола заиграла кривая насмешливая улыбка. – Заглянул к вам только затем, чтобы предупредить, что уезжаю. На похороны в понедельник захочет поехать куча парней, так что на ранчо останется слишком мало работников. А если туда приеду я, то еще один человек может отправиться на похороны.

– Какое тебе, черт побери, дело до того, сколько работников поедут на похороны? – резко бросил Ролинз.

– Это верно. Мне до этого нет никакого дела, – небрежно согласился Сокол. – Но я знаю, что это нужно и важно парням. Следовательно?.. – он безразлично пожал плечами.

– Собрался уезжать – уезжай, – Ролинз махнул рукой в сторону двери.

– Пожалуйста, не надо, папочка, – раздраженно пробормотала Кэрол, оборачиваясь к отцу.

– Ты мне, Том, не приказывай, или я могу передумать, – произнес Сокол обманчиво спокойным и невозмутимым тоном.

– Сейчас не подходящее время для споров, папочка. – Кэрол попыталась образумить отца и не дать разразиться безобразному скандалу.

Том бросил на Сокола последний уничтожающий взгляд, повернулся на каблуках и с гордым видом удалился. Сокол расслабил напрягшиеся мышцы и с нарочитой небрежностью перевел взгляд на Кэрол.

– Мне очень жаль, – извинилась она.

– Это перестало быть важным много лет назад, Кэрол, – ответил Сокол, наблюдая за тем, как она вздрогнула, словно от удара.

– Как я хотела бы изменить то, что случилось, – начала было она, но не успела закончить, услышав топот бегущих ног.

В прихожую ворвался, широко улыбаясь, мальчик лет двенадцати, миниатюрная копия Фолкнера. Он был похож на деда во всем – от темно-каштановых волос до лукаво смеющихся голубых глаз. От Кэрол он унаследовал только стройность.

– Здравствуй, Сокол! – восторженно воскликнул мальчик. – Дедушка Том сказал, что ты летишь назад на ранчо. Можно мне с тобой?

– Джонни! – Кэрол даже голос понизила от удивленного неодобрения. – Ты же знаешь, что в понедельник – похороны дедушки. Что скажут люди, если на кладбище не окажется его единственного внука?

– Ну, ма, – жалобно протянул мальчик. – У меня больше не будет случая проехаться на новой лошади, которую мне купил па. После похорон мне придется опять возвращаться в школу.

– Иногда я тебя не понимаю, Джонни Фолкнер, – Кэрол не скрывала своего раздражения. – Оказывается, тебе гораздо важнее прокатиться на новой лошади, чем выразить уважение своему деду и проститься с ним в последний раз. Что подумают о тебе люди, если узнают?

– Да, Джонни, – сухо улыбнулся Сокол, насмешливо делая большие глаза. – Это очень важно, что подумают люди. Тебе необходимо слушаться свою маму. Она большой авторитет в этом деле.

Кэрол вновь вздрогнула как от удара, лицо ее побледнело от внутренней боли. И Сокол спросил себя, почему он намекнул на ее чувствительность к мнению других – потому ли, что она сама напомнила ему об этом, или оттого, что он не хотел, чтобы Джонни вырос таким же ограниченным и полным предрассудков, как его родители… и его деды и бабки.

– Но сам же ты не собираешься ехать на похороны, Сокол, – напомнил ему Джонни. – Я только что слышал, как дедушка Том говорил об этом бабушке.

– Вся разница в том, Джонни, что никому нет дела до того, буду я там или нет.

Это было правдой. Кроме того, несмотря на то, что Сокол больше уже не верил, что тела мертвых являются пристанищами духов, он не видел никакого резона в том, чтобы глазеть на накачанное формалином тело или на обитый атласом ящик, в который это тело уложили. Это не доказывает ничего иного, кроме факта, что человек умер.

– Почему? – вопрос был задан из чистого упрямства.

Сокол негромко рассмеялся, заметив уголком глаза, как неловко дернулась Кэрол.

– Скажу тебе то, что сказал мне однажды твой дед, когда я был примерно в твоем возрасте: «Когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы понять ответ на свой вопрос, тебе не понадобится никто, кто на него бы ответил».

Полуобернувшись, он взялся за дверную ручку, и в тот же самый момент раздался звонок в дверь. Сокол открыл и сразу же узнал толстого, приземистого и лысого человека, стоявшего на пороге, – это был Бенджамен Колдер, один из многочисленных поверенных Фолкнера. Держался он напряженно и было видно, что ему не по себе. «Должно быть, с дурными вестями», – решил про себя Сокол.

Взгляд вошедшего упал на Сокола и тут же скользнул прочь, не найдя в нем ничего достойного внимания. Впрочем, это и не удивительно. Сокол сомневался, найдется ли в Фениксе хоть один человек за пределами семьи Фолкнеров, кто знал бы о его существовании.

– Меня ждут, – это заявление поверенного было адресовано Кэрол.

Та шагнула вперед и встала рядом с Соколом, по-хозяйски положив руку на плечо Джонни.

– О да, конечно, мистер Колдер, я знаю, – произнесла она. – Входите, пожалуйста.

Сокол отступил в сторону от двери и бессознательно укрылся в тени комнатного папоротника. Он, как всегда, отошел на второй план. Сокол собирался было уйти сразу же, как только Колдер уйдет из прихожей, но замер на месте, услышав дробный перестук каблучков, в котором сразу же узнал шаги Кэтрин. Он не видел ее с тех пор, как прошлой ночью расстался с ней в больнице.

– Вы прибыли как раз вовремя, Бен, – приветствовала она адвоката резким нетерпеливым голосом. На ней было черное элегантное платье, и выглядела она поистине царственно. Но на лице Кэтрин нельзя было заметить ни малейшего признака горя – один только гнев. Сокола, стоявшего возле двери в тени, она не заметила.

– Что это за вздор относительно нового завещания? – требовательно спросила Кэтрин.

Адвокат отступил перед ее натиском.

– Это не вздор, миссис Фолкнер, – попытался он успокоить ее убеждающим тоном. – Мистер Фолкнер примерно с месяц назад велел мне составить новое завещание.

– Кто является основным наследником? – Кэтрин интересовали не подробности, а главное. – Да поможет мне Бог, если он лишил наследства Чэда в пользу этого своего проклятого незаконного полукровки. Клянусь, что я… – она внезапно умолкла, когда Сокол сделал шаг вперед и вышел из-за комнатного папоротника.

– Не останавливайтесь, Кэтрин, – уголок его рта подергивался. – Это как раз становится интересным.

– Ты никогда не увидишь ни пенни из этих денег, – ненависть светилась в ее глазах желтым светом, как у пумы, защищающей своего детеныша. – Обещаю тебе это. Эта сука навахо, которая породила тебя на свет, была шлюхой, и я приведу с полдюжины человек с голубыми глазами и такой же кровью, как у тебя, которые поклянутся в этом на свидетельском месте в суде. Это будет самая долгая и самая скверная судебная битва, которую ты когда-либо видел.

– Теперь, когда Фолкнер мертв, вы можете наконец сказать все то, что таили про себя эти долгие годы, не так ли?

Сокола не трогали ее угрозы. Ни одна из них не может причинить ему боли. Единственный, кто будет страдать, это она сама.

Адвокат, красный как рак, неловко поеживался от того, что стал невольным свидетелем этой мерзкой сцены.

Спокойствие Сокола только подхлестнуло Кэтрин.

– Ролинзу следовало бы убить тебя, когда он поймал тебя после того, как ты изнасиловал его дочь…

Она не обратила внимания на то, как резко поперхнулась Кэрол, словно ей не хватило воздуха. Сокол повернул голову на звук и увидел в широко раскрытых глазах Джонни потрясение и растерянность. Мальчик все равно рано или поздно услышит эту историю. Сокол испытывал к нему лишь легкую жалость из-за того, что он узнал ее сейчас и при таких обстоятельствах.

– Люди об этом узнают, – бушевала Кэтрин, продолжая свои угрожающие тирады. – И они узнают, как ты по-прежнему продолжаешь запугивать и терроризировать Кэрол. Все уже заметили, как меняется ее поведение, когда она сталкивается с тобой. Она боится противоречить тебе, боится того, что ты можешь сделать… Нет, хватит. Ты больше не сможешь шантажировать нас.

– Извините меня, миссис Фолкнер, но… – нерешительно прервал ее адвокат. – Я не знаю, кто этот человек, но…

– Позвольте мне самому представить себя, – Сокол мягко шагнул вперед. Его голубые глаза горели дерзким, беспечным светом. – Меня зовут Джим Белый Сокол. Думаю, Кэтрин весьма выразительно объяснила, кем и чем я являюсь.

Поверенный нерешительно пожал ему руку, продолжая неотрывно смотреть на Кэтрин.

– Этот человек… мистер Сокол… он не является главным наследником… В завещании есть распоряжения и насчет вас, – поспешил он заверить Сокола. – Вы получите совершенно недвусмысленный документ о том, что вам принадлежит половина хозяйства ранчо и некоторая наличность, в то время как другая половина ранчо и управление им переходят к Чэду, но…

– Что «но», Бен? – с вызовом спросила Кэтрин, ярость которой начала постепенно стихать.

– Основное количество его недвижимого имущества, находящегося здесь, в Фениксе – за исключением того, что завещано вам, членам семьи и некоторым служащим, – переходит к… мисс Ланне Маршалл, – это заявление прозвучало, как выстрел, заставив всех присутствующих застыть в потрясенном молчании.

Сокол откинул голову назад и от всей души громко рассмеялся, и его хохот прозвучал, как раскат грома в тишине прихожей. Сокол смеялся над собой, смеялся над остальными и над Фолкнером, где бы тот ни был сейчас, потому что ему удалось посмеяться над ними всеми.

Повернувшись, Сокол подошел к входной двери и распахнул ее. Он все еще хмыкал про себя, шагая по выложенной камнем дорожке к своему автомобилю. Возле его взятой напрокат машины остановился новый роскошный автомобиль. Из него вышел Чэд. При виде Сокола его красивое лицо помрачнело. Он нахмурился, быстрыми шагами подошел к сводному брату и раздраженно спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Сокол продолжал дерзко улыбаться, в глазах его плясал озорной огонек.

– Я как раз собрался уезжать, братец. Сожалею, что не могу задержаться и посмотреть, как вытянется твое лицо, когда ты узнаешь, какое место тебе придется занять в ряду наследников.

И Сокол, подмигнув и широко ухмыльнувшись, хлопнул Чэда по спине и легкой походкой направился к своему автомобилю.

– О чем ты говоришь? – резко бросил Чэд.

Но Сокол только улыбнулся и сел за руль. Хлопнула дверца, завелся двигатель, и старенькая машина тронулась с места. Краем глаза Сокол увидел, как Чэд спешит к дому. И он вновь расхохотался во весь голос.


По кладбищу гулял сухой горячий ветер. Его жаркие порывы заглушали и уносили прочь слова молитвы, которую читал священник, так что Ланне почти ничего не было слышно. Она стояла в самых дальних рядах участников траурной церемонии, собравшихся кольцом вокруг могилы. У нее не было черного платья, и она не нашла ничего лучшего, чем надеть на похороны джерси кофейно-коричневого цвета – почти того же оттенка, что и ее каштановые волосы.

Небо было затянуто пыльной дымкой, сквозь которую пробивался только ослепительный блеск палящего солнца. Оно раскаляло сухую почву, а налетавший порывами ветер поднимал с земли частицы песка и пыли и швырял их в траурную толпу. Ланна чувствовала, как тяжелое платье прилипло к ее горячей, влажной коже, не давая телу дышать, – темная ткань буквально поглощала солнечную жару.

За головами и плечами собравшихся она видела полированный гроб, заваленный венками и букетами. Ей подумалось, что Джон уходит в последний путь, провожаемый одуряющим благоуханием, но сама она не ощущала ничего, кроме запаха сухой пыли, – горячий ветер уносил цветочный аромат прочь. Слегка повернувшись, Ланна смогла разглядеть и семью Джона, выстроившуюся в ряд возле гроба.

Чэд стоял и угрюмо смотрел на гроб. Каштановые волосы, растрепанные ветром, блестели на солнце. Ланна видела, какой мрачный отпечаток наложили на его лицо смерть отца и треволнения последних дней. Словно почувствовав на себе взгляд Ланны, Чэд посмотрел в ее сторону. Губы его внезапно сжались, на скулах заиграли желваки. Но в глазах девушки он не прочитал ничего, кроме глубокого сочувствия и симпатии, лицо Чэда смягчилось, и он отвел взгляд в сторону.

Рядом с ним, почти скрытая его высокой фигурой, стояла мать, вдова Джона. Лица ее Ланна не видела – оно было скрыто за длинной черной вуалью. Ланне невольно подумалось, что миссис Фолкнер – одна из тех редких женщин, которые способны с такой естественной стойкостью переносить тяжелые удары судьбы.

Женщина, стоявшая по другую сторону от Чэда, была также одета в черное. Вуали, правда, на ней не было, но сверкающие золотые волосы покрывала маленькая черная шляпка. Она держала за руку стройного мальчика, затянутого в черный костюм. Мальчуган был удивительно похож на Джона, и Ланна решила, что это его внук. Рядом с мальчиком – еще один мужчина. Ланна не видела лица, его заслоняли от нее стоящие впереди, удалось рассмотреть только плечо темного пиджака. Она решила, что это должен быть второй сын Джона – тот, что женат.

Взгляд Ланны вернулся к гробу, и горло девушки сжалось при мысли, что в этом полированном ящике покоится ее друг. Ей так и не удавалось расслышать, что говорит священник, а потому она опять перевела взгляд на семью Джона. Что-то не давало ей покоя. Ланна никак не могла осознать что, но затем поняла: она не видела Сокола. Среди стоящих около гроба родственников его не было. Она оглядела лица стоящих вокруг, но и среди них не нашла Сокола. Почему его нет на кладбище? Странно. Ланне казалось, что он очень связан с семьей Джона.

Внезапно размышления Ланны были прерваны голосами и движением людей вокруг. Она поняла, что похороны закончились. Люди начали расходиться, тихо переговариваясь между собой. Некоторые подходили к родным Джона, чтобы выразить им свое соболезнование. Ланна остановилась в нерешительности. Ей тоже хотелось подойти к семье Джона, чтобы словом поддержать их, но она не была уверена, что это окажется разумным. Несколько минут она стояла, не зная, как поступить, и пытаясь собраться с мыслями, затем наконец повернулась и пошла прочь.

Маленький «Фольксваген» выглядел в ряду черных лимузинов и «Кадиллаков» совершенно неуместно. Как, впрочем, и его хозяйка. Ланна чувствовала, что она чужая и лишняя среди этих богатых, благополучных людей, расходившихся после похорон одного из них. Если бы не Джон, она никогда бы не оказалась здесь… Углубившись в невеселые мысли, Ланна медленно шла между могил к своей машине и на ходу отыскивала в сумочке ключи.

Кто-то шел за ней. Ланна слышала шаги, но не обращала на них внимания до тех пор, пока кто-то не схватил ее за локоть, останавливая. Девушка вздрогнула и, отбросив волосы, которые ветер разметал по лицу, обернулась. Это был Чэд. Он встретился с ней глазами, но не сказал ничего, изучающе глядя на Ланну. Теперь, вблизи, она еще яснее видела, как он мрачен и угрюм.

Ланне хотелось что-нибудь сказать – хоть несколько утешительных и ободряющих слов, – но она помнила: они стоят на виду у всех. Мимо них шли люди, направлявшиеся к своим машинам. Обстоятельства вынуждали к простой безличной любезности.

– Как много собралось народу, – произнесла она.

– Да. Пришли очень многие. Был мэр. И даже представитель губернатора и сенатор, – Чэд с едва заметной сухостью поддержал тему.

Затем он полуобернулся и, взяв ее под руку, сказал:

– Пойдемте. Я хочу познакомить вас с остальными членами нашей семьи.

К тому времени, когда они с Чэдом вернулись к свежей могиле, число друзей, подошедших выразить вдове мистера Фолкнера свои соболезнования, уже заметно поредело. Двое каких-то внушительного вида мужчин негромко беседовали с миссис Фолкнер, явно не спеша уходить. Чэд подвел Ланну к белокурой женщине с мальчиком.

– Это мой сын Джон Фолкнер и моя жена Кэрол.

Ланна замерла в немом потрясении. Жена? Сын? Так значит… Она отчаянно старалась не показать своего удивления и вежливо улыбнуться. Кажется, ей это удалось.

– А это Ланна Маршалл, – продолжил Чэд.

– Рада познакомиться с вами, мисс Маршалл, – белокурая женщина протянула Ланне руку и улыбнулась с надменным дружелюбием.

Ланна смогла только кивнуть в ответ. Жена Чэда оказалась очень красивой. Это была та нежная прелесть фарфоровой куколки, которая иногда присуща блондинкам. Сочетание волос цвета бледного золота с зелеными глазами выглядело просто поразительно. Ланна почувствовала себя обычной простушкой по сравнению с этой изысканной красавицей.

Поздороваться с мальчиком было намного проще.

– Ты очень похож на своего дедушку, Джон, – пробормотала она.

– Да, это все говорят, – мальчик пожал плечами.

Однако и он изучал Ланну с немалым любопытством.

А ей трудно было смотреть жене Чэда в глаза. Она не могла не вспоминать, как страстно поцеловал ее Чэд… Ланна была растеряна и ощущала себя виновной в том, что разрешила себе увлечься Чэдом до того, как узнала, что он женат.

– Мама, – позвал Чэд.

Женщина в черной вуали обернулась на зов, затем извинилась перед последним собеседником, задержавшимся, чтобы выразить сочувствие, и подошла к ним.

– Хочу представить тебе Ланну Маршалл, – объяснил Чэд матери. Затем обратился к Ланне: – Это моя мать, Кэтрин Фолкнер.

– Мне бы хотелось, чтобы мы встретились при других обстоятельствах, миссис Фолкнер, – сказала Ланна и протянула вдове руку.

Она не сумела ясно разглядеть выражение лица миссис Фолкнер под паутиной черной вуали, но в холодном прикосновении ее руки Ланна ощутила напряженную отстраненность.

– Не могу с вами не согласиться, мисс Маршалл. Насколько мне известно, вы были очень близки с моим покойным мужем, – отозвалась Кэтрин своим звучным, хорошо поставленным голосом.

– Да, мы с ним стали очень хорошими друзьями, – Ланна почувствовала потребность вступиться за свою честь, но ее объяснение было принято все с той же холодной отчужденностью.

– О да, конечно, – ответила вдова. – Прошу извинить меня. Я хотела бы перемолвиться несколькими словами со священником прежде, чем он уйдет.

– Разумеется, – пробормотала Ланна, но жена Джона стремительной походкой уже направилась в сторону человека в черной рясе.

Ланна украдкой взглянула на Чэда, все еще пытаясь освоиться с мыслью о том, что он – женатый сын Джона. Но раз это так, где же другой, неженатый? Она обвела взглядом людей, стоявших вокруг свежей могилы: Чэд с женой и сыном и еще какая-то пожилая пара, с которой Ланну не познакомили. Больше никого. Все остальные уже разошлись. Ланна, преодолевая замешательство, обратилась к Чэду, стоящему с понуро опущенной головой.

– Где ваш брат?

Чэд резко вскинул голову, словно этот вопрос напугал его.

– Что вы о нем знаете? – спросил он устало.

Ланна удивленно нахмурилась, пораженная его реакцией.

– Ничего… Джон говорил мне, что у него двое сыновей, но я не заметила среди ваших родных больше никого, кто бы… – она замялась.

Человек в темном костюме, который во время отпевания стоял рядом с женой Чэда и которого она со спины приняла за второго сына Джона, оказался пожилым мужчиной. Теперь он негромко переговаривался со столь же немолодой женщиной – видимо, его женой.

Чэд отозвался не сразу, словно соображая, что ответить.

– Дело в том, что это мало кому известно… Видите ли, мой отец имел любовную связь с другой женщиной. Уверен, что вы понимаете, почему моя мать так болезненно к этому относится.

– Конечно, – неловко выговорила Ланна, ошеломленная открытием, что второй сын Джона оказался незаконным.

В это время к ним присоединилась миссис Фолкнер и решительно вмешалась в разговор:

– Чэд, ты уже сказал ей?

– Нет, – тихо ответил он. Так тихо, что можно было подумать: Чэд сожалеет о том, что мать задала этот вопрос.

– Что он должен был мне сказать? – Ланна вовсе не была уверена, что ей стоит об этом спрашивать. Взгляд ее перебегал с матери на сына.

– Вы теперь наследница, мисс Маршалл, – казалось, Кэтрин Фолкнер упрекает Ланну за то, что та этого не знала. – Джон оставил вам целое состояние.

– Что? – Ланна даже задохнулась от неожиданности. – Это наверняка ошибка.

Она выжидающе посмотрела на Чэда. Он, конечно же, опровергнет заявление матери и скажет, что произошло всего лишь какое-то недоразумение.

– Это не ошибка, – его легкая улыбка словно говорила Ланне, что ей следует радоваться новости. – Вы вскоре получите оформленное по всем правилам уведомление об официальном утверждении завещания. Нашей семье уже сообщили о содержании последнего завещания моего отца. Вряд ли уик-энд намного задержит процесс оформления всех необходимых бумаг.

– Но… – потрясенная Ланна никак не могла вспомнить, что она хотела сказать.

– Почему бы вам не дать мне ключи от вашей машины? Я попрошу Тома отогнать ее к нашему дому, – предложил Чэд. – А вы можете поехать с нами. Это даст мне возможность объяснить вам, что все это означает.

Ланна замялась в нерешительности, затем отдала ему ключи, которые Чэд, в свою очередь, вручил пожилому худощавому человеку, стоявшему рядом с ними.

Часть четвертая

13

Череда потрясений, сильных и слабых, разрушила защитные функции организма. Вначале смерть Джона. Затем неожиданное открытие, что именно Чэд – женатый сын Джона. То, что второй, отсутствовавший на похоронах сын – незаконный. И наконец то, что Джон оставил ей основную часть своего состояния. Через три дня после похорон Ланна, заразившись от своей соседки, свалилась с вирусным гриппом.

Она проболела почти две недели, не в силах ходить на работу и редко выходя из дома, но это не остановило того круговорота событий, что внезапно возник и продолжал кипеть вокруг нее. Беспрерывно звонил телефон. Репортеры жаждали узнать все подробности истории, скрывавшейся за ее взаимоотношениями с Джоном Букананом Фолкнером и оставленным ей наследством. Деловые люди засыпали ее предложениями надежного, по их словам, вложения денег. Благотворительные общества просили пожертвований. И это не прекращалось до тех пор, пока Ланне не сменили номер на новый, которого не было в справочнике.

Болезнь Ланны не замедлила юридического процесса по осуществлению условий завещания Джона, все из которых находились за пределами ее понимания. Чэд дал ей список достойных доверия юридических фирм, имевшихся в городе, и посоветовал нанять одну из них, чтобы та представляла ее интересы. Сам он, как другая заинтересованная сторона, присутствовал на всех встречах. Обычно он брал на себя обязанность пояснять совершенно незнакомые юридические термины Ланне, и ее собственный поверенный каждый раз кивал, подтверждая правильность «перевода» Чэда.

За эти неполные три недели Ланна получила такое количество информации, что, можно считать, она прошла нечто вроде ускоренных курсов по законам о земельном владении, налогам на наследство, счетам и тому подобному. Но ей так и не удалось привыкнуть к неожиданным переменам в своей жизни.

В последние несколько дней она частенько оглядывала свою квартиру и представляла, как обставит ее заново. Перебирала в уме различные стили мебели, занавеси всевозможных цветов… А затем вдруг осознала: ей вовсе ни к чему возиться с этой каморкой. Она может позволить себе купить какой-нибудь особняк. Она может вернуться в колледж и получить степень и стать деловым администратором, но теперь, получив это богатство, она вообще может не работать. Она может отвезти свой «фольксваген» в какую-нибудь мастерскую и установить в нем кондиционер, а может также купить себе «Роллс-Ройс». И ничего удивительного, что от всех этих мыслей о ее новых возможностях она испытывала растерянность.

А еще в ее жизни появилась семья Фолкнеров. Вначале Ланна ожидала, что они будут относиться к ней с негодованием и обидой, и совершенно оправданно. Она встречалась с ними несколько раз и держалась чрезвычайно настороженно. Жена Чэда, Кэрол, была с ней весьма любезна. Не могла Ланна пожаловаться и на поведение Кэтрин Фолкнер, хотя та вела себя более отчужденно. Единственный, с кем она встречалась постоянно, был Чэд. Испугавшись того, что она слишком восприимчива к его обаянию, Ланна старалась держаться с ним более осторожно. Но Чэд доказал, что опасения ее напрасны – он относился к ней по-дружески, не проявляя никаких других чувств, помогая ей всем, чем только мог. Казалось, он больше заботился только о том, чтобы сделать перемены в ее жизни более плавными и естественными.

И вот теперь новый поворот ее жизни. Хоть и маленький, но все же… Она едет в Аризону. Дорога – это всегда какая-нибудь перемена. Ланна провела рукой по бордовому велюру, обтягивающему сиденье, и расслабилась, откинув голову на подголовник. Автомобиль мчался на большой скорости. За его окном сияло ясное голубое небо, не замутненное дымкой, которая обычно висела над городом в долине. Ланна повернула голову и посмотрела на Чэда.

Наблюдая за ним, она мысленно спрашивала себя, стоило ли ей принимать его приглашение отдохнуть месяц на семейном ранчо Фолкнеров в северной Аризоне. Пусть и недолгая жизнь вдали от Феникса обещала мир и спокойствие. Найти и то и другое в городе вряд ли удастся: Ланна все еще оставалась желанной добычей для любого репортера, благотворителя и охотника за удачей.

Она опять перевела взгляд на дорогу, продолжая размышлять об этом великодушном приглашении. Ланне хотелось верить, что оно означает только одно – ее будут принимать как друга семьи. Ведь она была близка с Джоном. Как бы ей хотелось, чтобы она сумела добиться такой же близости и с его семьей.

– Почему он это сделал? – Ланна задала Чэду вопрос, который, вновь и вновь возникая, мучил ее и на который она не могла ответить. – Почему мистер Фолкнер в своем завещании сделал меня основной наследницей? Разве это вас не обидело и не возмутило? – она нахмурилась.

Он заколебался, искоса поглядывая на нее.

– Вначале возмутило и обидело, когда я впервые услышал о новом завещании, но потом у меня было время поразмыслить над этим. Я ведь вовсе не нищий, живущий на пособие по бедности. – Он улыбнулся. – Отец еще при жизни счел для себя обязательным перевести на меня биржевые сертификаты и доли своей прибыли в различных компаниях. Он основал также трастовый фонд для моей матери и еще один – для моего сына Джонни.

– Иными словами, вы считаете, что уже получили свою долю его собственности? – уточнила Ланна, надеясь облегчить терзавшее ее ощущение вины перед семейством Фолкнеров.

– В каком-то смысле, получил, – согласился Чэд. – Мы с вами – партнеры в нескольких предприятиях.

– Мне еще необходимо многому научиться, чтобы разбираться в делах, – Ланна прикрыла глаза, чувствуя, как ее охватывает скука и усталость.

– Однако вы быстро все схватываете, – заметил Чэд.

Замечание прозвучало сухо, в нем не слышалось обычной мягкости. «Интересно, почему?» – спросила себя Ланна. Она открыла глаза и посмотрела на Чэда, а тот участливо проговорил:

– После вашей болезни… вам необходим хотя бы месяц мира и спокойствия, где-нибудь подальше от всей этой людской суеты и бесконечных переговоров с законниками.

– Мир и спокойствие. Это звучит чудесно, – вздохнула Ланна.

– Я пробуду там только несколько дней, но мама и Кэрол останутся, чтобы составить вам компанию после того, как я уеду, – предложил он. – А я буду приезжать к вам на уик-энды.

– Мне будет казаться странным, что вас нет рядом. Я уже так привыкла… – сказала Ланна и тут же осеклась: она не собиралась произносить этого вслух.

Чэд посмотрел ей в глаза, и она была не в силах отвести взгляда.

– Возможно, даже к лучшему, что мы некоторое время будем вдали друг от друга, – взор Чэда сказал Ланне гораздо больше, чем он мог выразить словами.

Несмотря на то, что Чэд оказался женат, он оставался для Ланны столь же притягательным, как и прежде, а в эти последние несколько недель они слишком часто бывали вместе. Меньше всего на свете Ланне хотелось завести еще одну любовную связь с женатым мужчиной. Она подозревала, что и Чэд ощущает нечто подобное, – ему тоже не хочется нарушить супружескую верность. И все же физическая тяга, которую они испытывали друг к другу, создавала постоянный соблазн.

– О да, несомненно. Так будет лучше, – согласилась она нарочито беспечным тоном. – Я и так слишком часто опираюсь на ваше плечо. Пора научиться быть самостоятельной.

Неожиданно Чэд наклонился к Ланне и взял девушку за руку.

– Вы всегда можете опереться на меня, когда вам только понадобится. И это не просто слова, Ланна: я всегда готов вам помочь, – он переплел свои пальцы с ее пальцами.

Впереди показался аэропорт Скай-Харбэр. Чэд был вынужден отпустить руку Ланны, так как это мешало вести автомобиль. Он перестроился в другой ряд, а затем свернул к частным ангарам, видневшимся в конце взлетной полосы.

На бетонированной площадке перед ангаром стоял небольшой двухмоторный самолет. На его борту красовалась эмблема – голова ястреба. Ланна сразу же узнала это изображение. Оно было похоже на то, что она видела на кузове строительного грузовика, на которым обычно ездил Джон. Только этот рисунок был немного другим. По обеим сторонам силуэта птичьей головы виднелись две черные изогнутые линии, изображающие крылья.

– Это ваш самолет? – спросила Ланна.

– Да. – Чэд высматривал место для более удобной парковки автомобиля.

– Эта эмблема на борту… Она отличается от той, что принадлежит строительной компании. Почему?

– Это эмблема ранчо. Она называется «Летящий ястреб», потому-то к голове ястреба добавлены крылья, – объяснил Чэд.

Внезапно он нахмурился, всматриваясь в строение, бывшее, очевидно, диспетчерской или конторой по обслуживанию частных самолетов.

– Что он здесь делает? – пробормотал он.

Ланна проследила за взглядом Чэда и увидела человека, небрежно прислонившегося к стене здания; его кораллово-красная рубашка резко выделялась на фоне стены. Лица не было видно. Ковбойская шляпа, низко надвинутая на лоб, прикрывала черные, как крыло ворона, волосы, но Ланна ничуть не сомневалась, кто это. Сокол.

При виде этой гибкой, мужественной фигуры Ланну охватила дрожь. Смутные воспоминания о том, как она лежала в его объятиях, перестали казаться ей сновидением. Она почти явственно ощущала обжигающие прикосновения его рук. Ее сердце застучало так же часто, как билось тогда, ночью. Кровь пульсировала в ней в каком-то диком ритме, который, казалось, переносил ее в новый, неизведанный мир. Это совсем не походило на те чувства, что вызывал в Ланне Чэд. Как можно испытывать одновременно такое сильное тяготение к мужчинам, столь отличающимся друг от друга?

Когда Чэд остановил машину на площадке перед ангарами и вышел из нее, на губах Сокола заиграла насмешливая улыбка. Его явно забавляло раздражение, которое Чэд не сумел скрыть при неожиданной встрече со сводным братом. Однако когда Чэд распахнул дверцу автомобиля и помог выйти своей спутнице, Сокол перестал ухмыляться, замерев. Слегка прищурившись, он рассматривал девушку, пытаясь понять, насколько та изменилась.

Перемен он нашел немного. Судя по фирменным зеленым слаксам и тонкой цветастой блузке, она одевалась теперь в дорогих магазинах. Каштановые, сверкающие, как мех норки, волосы Ланны были пострижены так же, как в тот первый и последний раз, когда Сокол видел ее, однако теперь ее прическа приобрела законченный вид, который может придать только рука профессионала. Сокол понимал толк в подобных вещах. Он настолько остро видел и воспринимал все, что творилось вокруг него, что от его взгляда не могли ускользнуть даже самые незначительные изменения.

Взгляды их встретились, и Сокол заметил, как щеки Ланны слегка порозовели. После той ночи Сокол не раз спрашивал себя, запомнит ли она, что произошло между ними. Ведь она то погружалась в мир грез, то выходила из него, а в этом мире существуют только ощущения. И ничего больше. Но она запомнила. И Сокол был рад, что сновидения не затуманили воспоминаний Ланны об их близости.

– Где Джек Санчес? Ведь он должен был нас встретить, – холодно спросил Чэд.

Сокол, не спеша, перевел взгляд на брата.

– На ранчо. Вместо него прилетел я.

– Почему?

Губы Сокола скривились в безразличной усмешке:

– Ты сам знаешь, Чэд, что я ни за что на свете не пропустил бы такого зрелища…

Он не пояснил, что за зрелище имеет в виду, но было и так ясно – явление наследника и наследницы. Сокол говорил негромко и мягко, но это была своего рода насмешка – кактусовая колючка, вонзившаяся в нежный нос разъяренного быка.

Гнев Чэда мало занимал Сокола. Какое ему дело до бешенства сводного братца, когда рядом Ланна. Он живо вспоминал все, что успел о ней узнать в ту ночь. Ничего не потускнело: ни дразнящий аромат ее духов, ни частое беспокойное дыхание. И сейчас, уловив сандаловый запах, исходивший от нее, он ощутил, как в нем вспыхнул огонь. Соколу страстно захотелось схватить Ланну на руки и унести куда-нибудь далеко, где никто их не найдет, но цивилизованная половина его существа взяла вверх.

– Как вы чувствуете себя в новом качестве наследницы, мисс Маршалл? – спросил Сокол, наблюдая за сменой эмоций на лице девушки.

Какая в ней чувствуется восхитительная сила и гордость. Как она готова быстро рассмеяться или улыбнуться. Она распахнута навстречу миру, и Сокол ощущал в этой девушке глубину, которую не измеришь простым взглядом.

Ланна и не подумала принимать его вопрос за насмешку. Ответила просто и честно.

– Все это свалилось как снег на голову. Слишком много суеты и беспокойства. У меня еще не было времени обдумать свое новое положение, – призналась она и посмотрела на Чэда.

Сокол заметил, как они обменялись взглядами и как рука Чэда теснее обняла талию девушки. И его охватило пламя яростной ревности. Он сам был потрясен тем, насколько сильным оказалось это чувство. Сокол и прежде обладал женщинами, но его никогда не огорчало, если те вступали в связь с другими мужчинами. Но сейчас этот простой и ясный взгляд на отношения между полами, воспринятый Соколом от навахо, внезапно сменился неистовым чувством собственника.

Ему захотелось сделать ей больно.

– Разве я не говорил вам, что Фолкнер расплатится с вами в присущей ему манере? – голос Сокола был резким, намеренно враждебным.

Он видел, как Ланна оцепенела от этих слов, поняв, что Сокол был прав, уверяя, что ее дружба с Джоном будет вознаграждена деньгами. Сам того не желая, он любовался тем, как быстро Ланна справилась с болью и обидой, вызванными его грубостью, и выражение замешательства на ее лице сменилось гордым достоинством.

– О чем он говорит? – недоуменно нахмурившись, требовательно спросил Чэд.

– Так, ничего особенного. Просто мы с ним кое-что обсуждали, – пожала плечами Ланна, давая понять, что речь шла о пустяках.

Чэд заколебался, обдумывая, стоит ли продолжать эту тему и добиваться более удовлетворительного ответа, но затем, видимо, отказался от своего намерения. «Решил отложить выяснение на более удобное время, когда меня не будет поблизости», – подумал Сокол.

– Чемоданы в багажнике, – бросил Чэд, направляясь к багажнику. – Давай отнесем их в самолет, и пора вылететь.

Сокол не стал спорить с этим предложением. Так же как и Ланна.

Сокол повел их к самолету, неся два новеньких чемодана Ланны, украшенных монограммой дорогого и модного модельера. Сама она шла рядом с Чэдом, держа в руке небольшую сумку из того же набора, что и чемоданы. Светлое настроение, с которым она начинала это путешествие, было безнадежно испорчено. Чэд тоже держался напряженно. И виной тому – Сокол.

Ланна понимала, что ее огорчило. Непонятно только, почему расстроен Чэд. Ведь он и Сокол – близкие друзья. Во всяком случае, такое впечатление сложилось у Ланны в ту ночь, когда умер Джон. Оба действовали так дружно и слаженно. Видно было, что они – заодно. И вот теперь выясняется, что их разделяет неприкрытая вражда. Для Ланны это было неприятным и неожиданным сюрпризом.

Вместе с тем вряд ли Сокол рассказал Чэду о том, что был близок с Ланной. Он просто не мог так поступить. Его ласки всплыли в памяти Ланны с такой яркостью и живостью, что она теперь спрашивала себя, почему прежде воспоминания о них были такими туманными. Всякий раз, как Сокол бросал на нее взгляд, кровь, бегущая по ее венам, убыстряла ход, закипая от страстного чувства. Ей казалось, что Сокол понимал, что она чувствует сейчас. И это тревожило и беспокоило девушку – главным образом потому, что Ланна не знала, что Сокол собирается делать со своим знанием, – знанием, которое было столь сокровенным.

Стоя рядом с двухмоторным самолетом, Ланна наблюдала, как Сокол грузит чемоданы в багажное отделение. Когда он повернулся, чтобы принять у нее сумку, его острый взгляд прочитал неуверенность на лице девушки. По губам Сокола скользнула улыбка, в которой Ланна, в свою очередь, прочитала нечто вроде смеси удовлетворения и веселья.

– Вы летали когда-нибудь прежде, мисс Маршалл? – он явно насмехался над Ланной, обращаясь к ней преувеличенно официально.

– Только на больших пассажирских лайнерах, – ответила Ланна. – И ни разу – на частных самолетах.

– Тогда добро пожаловать в частный аэроплан. Мы будем пролетать над дикими и прекрасными местами. Садитесь на сиденье справа от меня. Из пилотской кабины более широкий обзор, чем с пассажирских мест с маленькими окнами.

Казалось, он всего лишь проявляет простую вежливость, но Ланна поняла: его приглашение – это ответ на ее невысказанную потребность побыть с ним наедине.

– Вы не возражаете? – она вопросительно посмотрела на Чэда, словно спрашивая у него разрешения. – Я еще никогда не бывала в пилотской кабине. Должно быть, это необычное зрелище – земля с высоты птичьего полета.

Ланна проговорила это с таким видом, будто ее интересует только новизна ощущений и ничего больше. Чэд пару секунд изучающе глядел на нее и, по-видимому, остался удовлетворен тем, что увидел.

– Не возражаю, – улыбнулся он с благосклонностью человека, доставляющего девушке удовольствие. – Ну а мне, по правде говоря, нужно прочитать несколько отчетов. Просмотрю их во время полета. Таким образом, когда мы прилетим на ранчо, у меня будет свободное время и я смогу показать вам окрестности.

– Чудесно, – улыбнулась ему в ответ Ланна и почувствовала себя лицемеркой.

Взобравшись в самолет, она прошла вперед, села в кресло второго пилота и пристегнула ремни. Теперь у нее было время оглядеться. Она с любопытством рассматривала многочисленные циферблаты, кнопки, лампочки контрольных приборов, от которых буквально рябило в глазах. «Как только Сокол не путается в них?» – подумала она. А вот и он. Согнувшись, втиснул свое длинное тело в пилотское кресло. Сняв, он отбросил ковбойскую шляпу на заднее пассажирское сиденье и взлохматил рукой густые черные волосы.

– Все пристегнулись? – он едва скосил глаза на Ланну, чтобы убедиться, что все в порядке, и поймал ее утвердительный кивок. – Ну тогда откиньтесь на сиденье и вовсю наслаждайтесь полетом. Только помните: держите руки подальше от рычагов управления. Я бы не хотел наставить синяков на ваш очаровательный подбородок.

Выражение его лица предупредило ее, что это не пустая угроза. Сокол взял с панели управления темные очки и надел их. Ланна тесно сцепила руки, лежащие на коленях. Тем временем Сокол начал готовиться к полету, проверяя показания приборов.

Палящее солнце накалило застывший на бетонной полосе самолет, превратив его кабину и салон в разогретую духовку. Ланна изнемогала от жары. Свежий воздух проникал в кабину в раскрытое окно с той стороны, где сидел Сокол, но и он был горячим. Завелся левый двигатель. С оглушительным ревом завертелся пропеллер, подняв ветер, который по крайней мере хоть как-то расшевелил неподвижно застывший раскаленный воздух. Затем бешено закрутился второй пропеллер, присоединив свой гул к реву первого. Затем Сокол связался по радио с наземной службой управления полетами, чтобы получить инструкции. Ответы, которые он получил, звучали для Ланны сущей абракадаброй – она не поняла ни слова, но Сокол не стал ей ничего объяснять.

Ланна подумала, что сиденье второго пилота могло бы с тем же успехом пустовать, так как Сокол не обращал на нее никакого внимания. Управление самолетом поглотило его полностью. Окно, возле которого сидела Ланна, было закрыто, и она не могла дождаться, пока они поднимутся в воздух. «Так ведь и испечься недолго», – пронеслось в ее голове. Но Сокол не торопился. Видимо, он ждал каких-то указаний от диспетчера. Наконец ему разрешили взлет. Сокол полуoбернулся и бросил в сторону Чэда, кресло которого находилось сразу же за ним:

– Ну, покатили.

Двигатели взревели на полную мощь, и Ланна почувствовала, как какая-то исполинская сила потащила самолет вперед, и он помчался по взлетной полосе, набирая скорость. Затем они поднялись в воздух и, набирая высоту, направились на восток. В вентиляционные отверстия со свистом ворвался прохладный воздух. Ланна повернула голову навстречу освежающим струям и с облегчением задышала полной грудью.

На горизонте неясно маячила изломанная линия горных вершин.

Вскоре они приблизились к горам. Самолет летел над самыми вершинами – так низко, что Ланне казалось, что на искoреженной, измученной земле вулканических обломков не росло ничего, кроме кактусов и сухого кустарника.

Самолет, накренившись, повернул на север, и Ланна увидела, как внизу заблестела в солнечных лучах обширная водная поверхность. Среди бесплодной горной пустыни раскинулось озеро, словно бросавшее вызов окружающей его выжженной земле. Бетонная дамба играла роль Тантала, не допуская к воде истомившиеся по влаге окрестности, и в то же время дразнила и соблазняла их обещанием жизни. Казалось, что самолет застыл в воздухе и почти не движется, но Ланна видела его тень, бегущую среди путаницы скалистых утесов и пустынных плоскогорий.

– Вы знаете что-нибудь о Старом западе? – спросил Сокол.

Ланна отвернулась от окна, и, взглянув на него, ответила.

– Очень немного.

Она не могла видеть его глаз за зеркальными стеклами очков, но знала, что Сокол смотрит на нее.

– Прямо перед нами – Тонто-Бейсн. А мы летим к Могольон-Рим, краю знаменитого Могольонского плато. Эти места увековечены почти всеми, кажется, писателями, сочинявшими вестерны, – сказал Сокол.

Ланна посмотрела туда, куда он указывал, и увидела гигантское, необъятное плато. Это было могучее творение природы. Эрозия, тысячелетия разъедавшая окрестные земли, оказалась бессильной перед твердыми скалистыми породами, и теперь среди пустынной равнины возвышался гигантский каменный массив с плоским верхом. Его стены были словно расписаны художником-исполином, щедро бросавшим краски на природное полотно: белые, серые, кремовые – в зависимости от того, какие геологические породы оказывались в данном месте обнажены. Край плато венчал лес из сосен и елей, среди которых были разбросаны осины, дубы и клены. Зрелище производило сильное впечатление – кромка плато уходила вдаль, и ей не было видно ни конца ни края. И лишь кое-где ее изредка перерезала глубокая щель каньона. Цивилизация проложила вокруг плато змейки дорог, но так и не сумела приручить и освоить его дикие земли.

– Захватывающий вид, не правда ли? – проговорила Ланна, глядя, как тень самолета взбирается по откосу и скользит по верхушкам деревьев, как зеленое кружево, окаймляющee стены плато.

Сокол ничего не ответил, и Ланна обернулась, чтобы узнать, почему он молчит. Лицо его было повернуто к девушке, но она не могла понять, смотрит ли Сокол на нее, или в окно, на исчезающий край плато.

Наконец он заговорил:

– Да, – этот ответ на замечание Ланны прозвучал совершенно безразлично, словно Сокола не интересовало ее восхищение величественным пейзажем. – Вы, кажется, открыли для себя, что Чэд умеет очень хорошо утешать горюющих женщин, так ведь? – сухо закончил он.

Ланна невольно оглянулась на Чэда. Не слышит ли тот? Но Чэд, устроив кейс на коленях, разложил на нем бумаги и сосредоточенно перебирал их, весь уйдя в их изучение.

– Не волнуйтесь, – прочитав ее мысли, сказал Сокол. – Он нас не слышит. До него можно только докричаться.

– Чэд очень помог мне, – осторожно ответила Ланна, стараясь говорить, не повышая голоса.

– Да уж не сомневаюсь, что помог, – откликнулся Сокол с оттенком пренебрежительной насмешки.

Однако беседа уходила в сторону от темы, в которую Ланна хотела внести ясность.

– Той ночью… – начала она.

– Стало быть, вас беспокоит, что я могу кому-нибудь о ней рассказать, не так ли? – прервал ее Сокол. – Но это вы меня спутали с Чэдом – это он любит похвастаться своими победами. А от меня о той ночи никто и ничто не узнает.

– Я вовсе и не предполагала, что вы разнесете это по всей округе. Просто дело в том, что я обычно… – она попыталась оправдать свое поведение в ту ночь, но Сокол не дал ей закончить.

– Послушайте, каждый из нас удовлетворил общую потребность. Давайте на этом и остановимся, – и чтобы показать, что с темой покончено, он сказал: – Мы пересекаем южную границу ранчо.

Однако Ланна вместо того, чтобы почувствовать облегчение и успокоиться, испытала острый приступ разочарования. Она никак не ожидала, что Сокол отнесется к этому происшествию с таким безразличием.

Горные склоны, поросшие лесом, уступили место длинному равнинному коридору, который постепенно, но неуклонно расширялся. Самолет начал снижаться. Ланна еще издали заметила на земле прямую линию, казавшуюся сверху всего лишь черточкой, – посадочную полосу. Неподалеку от нее в темном пятне рощицы белели строения ранчо.

Сокол вырулил самолет к металлическому ангару, возле которого стоял микроавтобус. Рядом с автомобилем Ланна заметила Кэрол, жену Чэда. Стройная блондинка помахала рукой, но осталась ждать на месте, пока прилетевшие сойдут на землю. Как только пропеллеры остановились, какой-то ковбой проворно подложил под колеса самолета тормозные колодки.

Пряжки ремней, которыми Ланна была пристегнута к сиденью, оказались очень тугими, и девушка, несмотря на все свои усилия, никак не могла с ними справиться. Пока она трудилась над ремнями, Сокол успел выключить двигатели и тут только заметил ее безнадежные попытки отстегнуться. Он нагнулся к Ланне и ловким движением освободил застежки. Его рука лишь на миг коснулась талии девушки, но этого оказалось достаточным, чтобы вызвать в ее груди бурю волнения. Дрожь пробежала по всему телу, и Ланна замерла, стараясь не выдать того, что она испытывает. Но Сокол не обратил на эту реакцию никакого внимания или просто не счел нужным придавать ей хоть какое-нибудь значение.

Она вышла из самолета впереди Сокола. Чэд ждал снаружи, чтобы помочь ей спуститься. Когда к ним присоединился Сокол, темных очков у него на глазах уже не было, но на голове вновь красовалась пыльная коричневая ковбойская шляпа. Взгляд голубых глаз Сокола безразлично скользнул по Ланне, словно по пустому месту. Он подошел к двери багажного отделения, отпер ее и стал выгружать оттуда чемоданы и сумки. Подошел ковбой – тот самый, что подсовывал колодки под колеса, – чтобы помочь донести багаж.

– Здравствуйте, – Кэрол пошла навстречу, чтобы поприветствовать их. – Хорошо долетели?

– Конечно, – Чэд наклонился и поцеловал жену в щеку. – Ланна впервые в жизни летела на частном самолете.

– Как вы себя чувствуете? – Кэрол, улыбаясь, повернулась к Ланне.

Ее дружелюбие казалось естественным, хотя иногда Ланна замечала в зеленых глазах Кэрол безмолвную острую тоску. Она спрашивала себя, в чем тут дело, точно так же, как удивлялась тому, что ни одного раза не видела, чтобы Кэрол и Чэд показали бы хоть какой-то признак нежности друг к другу. Они не производили впечатления несчастливой семьи, но, несмотря на это, отчего-то казалось, что в их отношениях чего-то недостает.

– Спасибо, намного лучше, – сказала Ланна.

Боковым зрением она видела, как Сокол через заднюю дверь ставит чемоданы в микроавтобус.

– Вам, должно быть, не терпится поскорее добраться до дома и прилечь немного отдохнуть, – произнесла Кэрол и посмотрела на мужа. – Чэд, ты хочешь сам повести машину?

– Да, – ответил он и предложил: – А вы, Ланна, можете сесть впереди, рядом со мной.

– Спасибо, я лучше поеду сзади, – вежливо отказалась Ланна, не желая занимать место, которое, как она считала, по праву принадлежит его жене. – А с вами сядет Кэрол.

– Нет-нет, поезжайте впереди. Я настаиваю, – присоединилась к мужу Кэрол. – Как же я смогу правильно направлять Чэда, если сяду на переднем сиденье?

И она рассмеялась.

Ланна не нашла, что возразить, и заняла предложенное ей место. Кэрол, как и собиралась, села сзади, а Чэд – на место водителя. В это время Сокол обошел микроавтобус спереди и зашагал к стоящему перед ангаром самолету, где ковбой затягивал привязные тросы, удерживающие аэроплан на месте. На автомобиль он даже и не взглянул. Чэд дал задний ход и выехал на идущую под уклон дорогу, которая вела к строениям ранчо.

– Вам понравится дом, Ланна. Он старый, но построен на века и не на одно поколение, – заговорила Кэрол и больше уже не умолкала, поддерживая беседу все время, пока они ехали.

Когда Чэд остановил микроавтобус перед большим, неуклюжим домом, Ланна поняла, что имела в виду Кэрол. Здание, сложенное из грубого деревянного бруса и покрытое штукатуркой, было прочной и основательной постройкой, вполне гармонировавшей с окружающей сельской обстановкой.

Чэд обошел вокруг машины, чтобы открыть дверцу и помочь Ланне выйти, затем распахнул дверь для Кэрол. Блондинка направилась к крытому входу в дом, считая, что остальные пойдут за ней, но Ланна остановилась в нерешительности.

– А как быть с нашим багажом? – спросила она Чэда.

– Кто-нибудь из рабочих внесет его в дом, – ответил тот и, взяв ее под руку, повел к массивной дубовой двери.

Войдя в дом, Ланна сразу же обратила внимание, как в нем прохладно. Наверное, подумала она, это от того, что толстые стены не пропускают жару. Пол в довольно большой прихожей был выложен кафельной плиткой, а белые стены усиливали ощущение простора. В прихожей начинался коридор, ведущий куда-то в глубь дома, а за сводчатым дверным проемом открывались две комнаты. Первая из комнат была обставлена довольно скудно – пестрое индейское одеяло на одной из стен, на белом полированном ореховом столе – ваза с сухими цветами.

– Кэтрин, – позвала Кэрол. – Приехали Чэд с Ланной.

Онa прошла в комнату, расположенную слева от арки. Чэд легонько пожал локоть Ланны, призывая девушку последовать за Кэрол.

Главное место в гостиной занимал огромный камин, сложенный из грубого бурого камня. Около двустворчатой двери, ведущей на веранду, стояло большое пианино. Вдоль стен тянулись полированные деревянные столы, уставленные индейской керамикой и бронзовыми статуэтками, изображающие различных животных. И это отнюдь не уменьшало элегантности убранства.

Навстречу Ланне из кресла поднялась, чтобы поприветствовать ее, стройная царственная фигура. Кэтрин Фолкнер. На губах – обычная отчужденная, суховатая улыбка. Со времени их первой встречи эта женщина всегда проявляла неизменную сдержанность. Ланна не была до конца убеждена, что жена Джона поверила в то, что они с ее мужем были только друзьями и никем более. И оттого чувствовала себя неуютно в обществе Кэтрин. Она очень долго колебалась прежде, чем приняла приглашение Чэда приехать на ранчо.

– Надеюсь, перелет оказался приятным для вас обоих. Не хотите ли по чашечке кофе или чаю? – осведомилась Кэтрин.

– Нет, благодарю вас, не хочется ни того ни другого, – отказалась Ланна, продолжая стоять. Она сознавала, насколько неловко ее положение: подруга Джона в доме его вдовы.

– А я бы, мама, выпил кофе, – сказал Чэд, принимая предложение.

– Я тебе принесу, – вызвалась Кэрол.

– Ланна, садитесь, пожалуйста, – пригласил Чэд, жестом указывая на светло-коричневое кресло.

– Хотите, я покажу вам вашу комнату? – предложила Кэтрин, когда Ланна замялась, отчего-то не решаясь сесть. – Возможно, вы желаете освежиться и немного прийти в себя после путешествия.

– Да, спасибо, с удовольствием, – быстро согласилась Ланна.

– Пожалуйста, сюда, – Кэтрин прошла в другой сводчатый дверной проем, за которым открывался широкий коридор.

Они довольно долго шли по лабиринту соединяющихся друг с другом и разветвляющихся коридоров и комнат. Ланна была уверена, что одна она бы здесь непременно заблудилась. Наконец Кэтрин остановилась и открыла какую-то дверь.

– В этой спальне есть собственная ванна и выход на веранду, – объяснила она, входя в комнату. – Надеюсь, она покажется вам удовлетворительной.

– Здесь прекрасно.

Комната была почти такой же величины, как гостиная в квартире Ланны. Кроме тяжелой спальной мебели – кровати, комода и ночного столика, – здесь находился маленький диванчик на двоих, стулья и письменный стол.

– Я испытываю неловкость, приняв предложение вашего сына отдохнуть на ранчо. Мне кажется, вы должны были возражать против моего приезда сюда. – Ланна все еще чувствовала себя виноватой, и ей хотелось как-то исправить положение. – Уверена, что сейчас, во время траура, вам совсем не до того, чтобы развлекать гостей, поэтому, пожалуйста, не думайте, что ради меня нужно предпринимать какие-нибудь особые усилия…

– У меня нет никаких возражений против вашего визита, – заверила ее Кэтрин. – Чэд объяснил, что вам необходимо восстановить свое здоровье, ведь вы недавно перенесли грипп. Мне будет приятно, если мы сможем вам в этом помочь.

Несмотря на то, что хозяйка произнесла эти слова достаточно приветливо, Ланне не стало ни на йоту легче. Она испытывала все то же неудобство.

В коридоре послышался шум, и Кэтрин, повернувшись к двери, распахнула ее. На пороге стоял Сокол с чемоданами Ланны в руках.

– Сокол, внеси багаж мисс Маршалл в комнату, – приказала Кэтрин, словно обращаясь к слуге.

Сокол скривил губы, но подчинился приказу и молча прошел мимо Ланны на середину комнаты.

– Я пришлю помочь вам распаковать вещи, Ланна, – сказала Кэтрин.

– О, в этом нет никакой нужды, – мягко отказалась Ланна. – Спасибо, я справлюсь сама.

Она и так начала уже привыкать – слишком привыкать – к тому, что другие люди стали выполнять за нее то, что с успехом могла бы сделать сама.

– Как желаете, – неуловимое высокомерие, с которым Кэтрин приняла ее отказ, заставило Ланну почувствовать себя еще более неуютно.

Кэтрин величественной походкой покинула комнату, и к Ланне вернулись все ее колебания. Нет, все-таки ей не стоило сюда приезжать. В какое положение она сама себя поставила? Хоть Кэтрин Фолкнер и не выражает своего недовольства вслух, но на самом деле… Однако у нее не было времени разобраться в этих мыслях, потому что Сокол напомнил о своем присутствии, спросив:

– Куда вы хотите, чтобы я поставил ваши чемоданы?

– Куда угодно, – с внезапно вспыхнувшим раздражением сказала Ланна. – Около кровати.

Сокол опустил чемоданы рядом с кроватью, а затем повернулся к Ланне.

– Не давайте ей себя одурачить.

– Что?

Странное замечание заставило девушку нахмуриться.

– Вы тут не более желанный гость, чем я, – ответил Сокол. – Я уже говорил вам однажды, что Фолкнер один из тех, кто привык в этой жизни только брать, – продолжал Сокол. – Но он – в сравнении с Чэдом – простой любитель. К тому же, как мне кажется, Фолкнер всегда чувствовал угрызения совести. А Чэду на всех наплевать. Он возьмет все, что теперь принадлежит вам, и даже не почешется.

– Это неправда, – быстро возразила она.

– Я вас предупредил, – Сокол пожал плечами, показывая, что для него неважно, верит она ему или нет. – Надеюсь, что прежде чем в следующий раз поставить свою подпись под каким-нибудь документом, вы поймете, что именно вы подписываете.

– Вы намекаете, что Чэд попытается обмануть меня? – возмущенно спросила Ланна.

Ее гнев, казалось, забавлял Сокола.

– Я ни на что не намекаю. Я говорю, что он заберет все, что у вас есть, если вы будете достаточно глупы, чтобы позволить ему это.

Он поднял руку и коснулся полей шляпы, на миг склонив перед Ланной голову. Насмешливая любезность. Он все время насмехается над ней. Она шумно вздохнула, собираясь сказать ему все, что она думает по этому поводу, но Сокол уже вышел из комнаты. Не найдя ничего, на чем можно было бы сорвать свой гнев, Ланна резко отвернулась от двери и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Теперь, кроме неловкости от приезда сюда, ее охватило сомнение – это благодаря предупреждению Сокола. Она негодовала на него, не веря в справедливость его слов.

14

– Доброе утро.

Когда Ланна вошла в залитую утренним солнечным светом комнату, за столом сидела одна Кэрол.

– Я уж думала, что я – единственная, кто сегодня проспал, – сказала она. – А вы, кажется, до сих пор еще не совсем проснулись.

– Я сама не вполне уверена, что проснулась, – призналась Ланна и налила себе стакан апельсинового сока из кувшина, стоявшего на столе.

– А я рада, что не придется завтракать в одиночестве. Чэд в кабинете и уже работает, а Кэтрин пишет благодарности всем, кто прислал ей открытки с соболезнованиями, – объяснила Кэрол. – Вы без труда нашли сегодня сюда дорогу? Не заблудились?

– Пару раз свернула не туда, но потом разобралась. Очень хорошо, что Кэтрин вчера устроила мне экскурсию по дому, а не то я бы действительно потерялась в этом лабиринте, – ответила Ланна, разглядывая стол, уставленный блюдами с различными печеньями, оладьями и булочками.

– Вы всегда можете довериться своему носу и идти на запах. Розанн готовит превосходные испанские омлеты. Попросить ее приготовить омлет для вас? – предложила Кэрол.

– Нет. Мне достаточно кофе и булочки. Приходится следить за весом.

Ланна позавидовала стройности своей белокурой собеседницы, тонкой, как тростинка. Кажется, она совсем не ограничивает себя в еде. Перед Кэрол стояли тарелка с омлетом и поджаристым мелко нарубленным мясом, да еще кофейный кекс. Ланна ограничилась горячей булочкой с брусникой. Она подошла к боковому столу, налила себе кофе и, положив булочку на край блюдца, отнесла свой более чем скромный завтрак к ротанговому столу, за которым сидела Кэрол.

– Чэд не говорил, как долго он собирается работать? – спросила она, а затем пояснила: – Он обещал показать мне окрестности ранчо.

– Он мне не говорил, – Кэрол сосредоточила все свое внимание на тарелке с едой, внезапно проявив повышенный интерес к тому, что она ест. – Но я уверена, что если вы его попросите, он вам все покажет.

В голосе блондинки прозвучали какие-то странные нотки, заставившие Ланну заподозрить, что Кэрол ревнует ее к мужу. Ланна попыталась было убедить себя, что она чрезмерно чувствительна, но это ей мало помогло.

– Возможно, мне не следует просить его, – решила Ланна вслух и разломила булочку движением, которое выдавало ее раздражение. – Я и так отняла у него слишком много времени.

– О, Чэд не имеет ничего против, – быстро заверила ее Кэрол.

– Но вы-то имеете, – выпалила Ланна и, спохватившись, постаралась объяснить, почему она это сказала: – В конце концов, совершенно естественно, что вы хотите провести с мужем так много времени, как только возможно. Ведь он собирается пробыть здесь всего лишь несколько дней.

– Конечно, признаю, что вижусь с Чэдом не так часто, как большинство жен видятся со своими мужьями. Но на то есть свои причины. И Чэд знает, что я это понимаю, – проговорила Кэрол. – Даже за то короткое время, что вы с ним знакомы, вы должны были понять, насколько это замечательный человек. Он чудесный муж, несмотря даже на то… – Кэрол замолчала, а ее вилка продолжала бесцельно терзать взбитый омлет, кромсая его на крошечные кусочки.

Любопытство заставило Ланну спросить:

– Даже несмотря на что?..

Кэрол подняла голову и посмотрела на Ланну. Глаза ее были печальными.

– Даже несмотря на то, что я не могу родить ему больше ни одного ребенка, – тихо призналась она, а затем предприняла героическую попытку улыбнуться: – Он говорит, что это не имеет значения. У нас есть Джонни. Он здоровый и счастливый мальчик, но я знаю, что Чэд хотел бы иметь еще сына или дочь. А то и нескольких. Ему никогда не нравились семьи с одним ребенком. Но после трех выкидышей доктор настаивает на том, чтобы мы больше не предпринимали попыток завести детей.

– Но вы всегда можете усыновить какого-нибудь ребенка, – предположила Ланна, подумав про себя, не в этом ли причина того, что эти люди не настолько близки, как могли бы быть.

– Но это не то же самое, – отрицательно покачала головой Кэрол, отвергая эту мысль. Солнце, заглядывавшее в восточное окно, заиграло лучами в ее золотых волосах. – Чэд предлагал взять кого-нибудь на воспитание, но я не хочу растить чужого ребенка. Возможно, для вас это прозвучит диковато, не так ли?

– Нет. Думаю, могу понять, что вы имеете в виду.

– Чэд тоже понимает. Именно это, в числе прочего, делает его таким замечательным мужем, – лицо Кэрол, бывшее только что таким серьезным, ожило и осветилось внутренним светом. – Поэтому я не вижу, почему должна возражать, если он считает своим долгом показать вам ранчо. Однако это довольно трудная задача.

– Я не ожидаю, что он покажет мне все ранчо до последнего уголка, – сочла нужным пояснить Ланна. – Прежде я даже не предполагала, насколько оно велико, пока Сокол не показал мне его границы, когда мы пролетали над вашими землями. Все, чего мне хотелось бы, это небольшая прогулка по ближайшим окрестностям. Если Чэд занят, то может быть, я попрошу кого-нибудь другого проводить меня.

– С вами мог бы прогуляться отец, но я припоминаю, что он вчера говорил о том, что собирается в город по делам. Впрочем, я знаю, кто вам поможет в этом, – Сокол. Он знает в этих местах каждый дюйм, как собственную ладонь, – сказала Кэрол.

– Да, но… – Ланна глубоко вздохнула, сочтя это предложение неприятным. – …мне бы очень не хотелось куда-либо с ним ездить.

Кэрол совершенно неожиданно вспылила:

– Никогда бы не подумала, что вы из тех, кто относится к людям с подобными предрассудками. Очевидно, я ошибалась!

– С предрассудками? У меня нет никаких предрассудков, – удивленно возразила Ланна. – Мне просто не нравится Сокол. Так уж вышло. Он… он, как бы это сказать, погладил меня против шерсти, – она сама понимала, как нелепо прозвучало это обвинение, и оттого еще больше смутилась. – Но почему я должна относиться к нему как-то по-особенному?

– Множество людей смотрят на него сверху вниз, потому что он наполовину навахо. Не знаю, почему мне пришло в голову, что вы станете вести себя по-иному. – Кэрол продолжала смотреть на Ланну с настороженным сомнением.

– Я не знала, что Сокол наполовину индеец. Никогда даже не подозревала об этом, – Ланна откинулась на спинку стула, еще не зная, как отнестись к неожиданному сообщению. Она вертела его в уме то так, то этак, пытаясь определить, обеспокоило ли оно ее, но тут ее отвлекла новая мысль: – Скажите, а не поэтому ли Чэд не любит его?

Когда она подняла голову, Кэрол пристально смотрела на нее.

– Вот оно что. Так вы в самом деле не знаете, кто такой Сокол? Разве Джон никогда ничего вам о нем не рассказывал?

– Джон? Нет. А почему он должен был о нем говорить? – Ланна начинала все больше и больше запутываться.

– Потому что Сокол – его сын.

– Вы это серьезно? – теперь уже настал черед Ланне внимательно всматриваться в лицо сидящей напротив женщины.

Совершенно ясно, что Кэрол не шутит. Так, стало быть, это правда. Почему же никто из них – ни Сокол, ни Чэд – не рассказали Ланне об этом? Можно понять, почему молчал Сокол… Но Чэд?

– Да, серьезно. Мать Сокола родом из племени навахо. Несколько лет она была любовницей Джона Фолкнера. В то время я была совсем еще маленькой и поэтому знаю только то, что слышала от других, – Кэрол задумалась, глубоко уйдя в свои мысли. – Мать Сокола погибла во время снежной бури. Джон не оставил Сокола с родственниками, не желал, чтобы его воспитывали как индейца, а потому привез его сюда на ранчо. Относясь к Кэтрин с большим уважением, он не смог просить ее воспитать мальчика.

– А она знала о нем? – спросила Ланна.

– О да, – кивнула Кэрол. – Как я понимаю, все в округе знали, что Джон содержит эту индейскую женщину. Наше ранчо похоже на очень маленький городок. Все знают, кто чем дышит, кто куда пошел и кто что делает. Правда, сомневаюсь, чтобы Фолкнер когда-либо сам рассказал Кэтрин о сыне. Уверен, что он пытался все скрыть – таким уж он был человеком. Но она, конечно же, знала. А когда Сокол появился на ранчо, насколько я могу припомнить, никто никогда не заговаривал о нем в ее присутствии. Все относились к нему так, будто никто и не догадывался, что Сокол – сын Фолкнера. И она тоже.

– Но кто же за ним присматривал? Кто-нибудь принял его в свой дом? – Ей не терпелось узнать побольше о Соколе – Кэтрин ее мало занимала.

– Джон попросил присмотреть за ним моих родителей. Он и мой отец были очень близкими друзьями, поэтому естественно, что он обратился именно к отцу. Сокол жил у нас. Мы с ним росли практически как брат и сестра.

– А что произошло между Соколом и Чэдом? – Ланна нахмурилась. – Мне кажется, между ними словно черная кошка пробежала. Они относятся друг к другу совсем не по-братски.

– Это естественно при таких обстоятельствах. Посмотрите, какая разная жизнь была у братьев. Чэд жил с отцом и матерью, окутанный родительскою любовью и лаской. Родители исполняли любые его прихоти и желания. Чэд получил блестящее образование. Он – законный сын Фолкнера. А что можно сказать о Соколе? Он рос в чужой семье, без материнской любви и заботы, с отцом виделся редко. Очень рано начал работать. Он всегда себя чувствовал чужим. Правда, Фолкнер заботился о нем материально – возмещал моим родителям то, что они тратили на воспитание Сокола. Он платил за его учебу в университете. Но это не так-то уж много, не правда ли? – Кэрол улыбнулась с печальным сожалением. – Дело в том, что Сокол – не просто незаконный сын, но еще к тому же и полукровка. Хотя Джон Фолкнер и был его отцом, но его мать – индeанка навахо.

– Понимаю, почему между ними могло возникнуть соперничество… чувство обиды… Но откуда такое полное недоверие?.. – Даже то, что рассказала Кэрол, не казалось Ланне причиной, достаточной для столь острой взаимной неприязни. Возможно, здесь кроется еще какая-то тайна. – Откуда такая ненависть к друг другу? Мне почему-то кажется, что для нее должен был быть какой-то повод.

– Повод есть, – Кэрол вздохнула и отодвинула от себя тарелку, так и не приступая к еде. – Это я.

– Вы? – Ланна была заинтригована еще больше, чем прежде. Ей не терпелось услышать объяснение.

– Да. Помните, я говорила вам, что мы с Соколом росли вместе. Он всегда был для меня «старшим братом», а я для него – «младшей сестрой». По крайней мере так я всегда считала. Затем в то лето, когда мне исполнилось восемнадцать, я выяснила, что Сокол хочет на мне жениться. Он был в меня влюблен, – Кэрол немного помолчала, глядя в чашку с холодным кофе. – А я не хотела выходить замуж ни за кого, кроме Чэда… Он всегда был для меня «князем в сверкающих доспехах».

– И вы отказали Соколу?

– Да. Но он ничего не понял. И обвинил во всем Чэда. Между ними произошла ужасная драка. Чэд избил Сокола до полусмерти, и это только усугубило положение, – губы Кэрол, сжались в прямую линию, а взгляд помрачнел. – Я пыталась сказать Соколу, как сожалею о том, что произошло, но он не стал меня слушать. Думаю, он был уверен, что я не хочу выйти за него замуж из-за того, что он полукровка, то есть недостаточно хорош для меня…

– Иными словами, он чувствовал, что все вокруг предали его. Во всем. А теперь к этому присоединилaсь еще и я, – поняла вдруг Ланна. – Я имею в виду, что мне досталось наследство Джона, которое по праву должно было бы принадлежать Соколу. Скажите, Джон в своем завещании что-нибудь ему оставил? Он вообще-то признавал его своим сыном? – она никак не могла поверить, что Джон оставил Сокола ни с чем.

– Насколько мне известно, Джон никогда не объявлял его своим сыном, даже незаконным. Но он завещал Соколу половину этого ранчо. Кроме того, оставлена какая-то наличность, но сколько денег – я не знаю, – Кэрол посмотрела Ланне прямо в глаза. – Должна быть с вами честной, Ланна. Я считаю, что у Сокола гораздо больше прав на оставшуюся часть наследства, чем у вас…

– Да, – Ланна была готова согласиться с Кэрол, но совершенно не представляла, что она может сделать. Разве это ее вина, что Джон оставил ей наследство? И разве ее это забота исправлять его волю? Бог знает, что она никогда не желала, чтобы Джон оставлял ей все эти деньги. Почему он завещал их ей, а не своему сыну? Если Джон не хотел, чтобы Сокол получил их, должна ли она идти против его желания и отдавать деньги Соколу?

Она совершенно запуталась в этих вопросах. Она просто не знала, как поступить, и что будет правильным и справедливым. Слишком многое произошло за этот последний месяц. Она устала, и морально, и физически. Чэд предполагал, что она приедет на ранчо, чтобы отдохнуть и успокоиться, отдых обернулся мучением.

Она отпила немного кофе.

– Совсем холодный, – Ланна сморщилась и встала из-за стола, чтобы налить себе новую чашку. – Не хотите ли, я подолью вам горячего, Кэрол?

– Нет, спасибо, – и встала из-за стола. – Вчера я начала писать Джонни письмо. Хочу закончить его, чтобы отвезти сегодня на почту. – Она пошла к двери, но затем остановилась и, обернувшись к Ланне, произнесла: – Мне нужно было рассказать все это, чтобы вы знали, на каком свете живете. Но я вовсе не желала причинять вам боль.

– Вы и не причинили, – заверила ее Ланна.

– Хорошо, потому что мне хотелось бы, чтобы мы были друзьями, – улыбнулась Кэрол.

– И мне хочется того же, – согласилась Ланна.

– Увидимся позже.

Кэрол подняла изящную тонкую руку, приветственно помахала Ланне и исчезла в сводчатом проеме.

Ланна добавила в свою чашку горячего кофе и вернулась к столу. Размышляя о своем разговоре с Кэрол, она машинально намазала булочку маслом, но есть ей теперь совсем расхотелось. От невеселых мыслей ее оторвал звук приближающихся шагов. Ланна подняла голову и увидела Чэда.

– Доброе утро. Я встретил Кэрол. Она сказала мне, что вы здесь, – проговорил он и подошел к боковому столу, чтобы налить себе чашку кофе из серебряного кофейника. – Решил присоединиться к вам и выпить кофе.

– Вы уже закончили разбирать ваши бумаги? – спросила Ланна.

– Переворошил целую гору. – Чэд отодвинул ближайший к ней стул и сел. Его карие глаза внимательно осмотрели девушку. – Плохо спали минувшей ночью? Вы выглядите усталой. Прекрасной, но усталой.

– Льстец, – поддразнила его Ланна. – На самом деле я спала как убитая. Не могу припомнить, когда я в последний раз просыпалась так поздно…

Ланна лукавила. Она могла припомнить – когда… В то утро после ночи, когда у нее остался Сокол, но она не станет об этом упоминать.

– Вы явно в этом нуждались, – он не спеша потягивал кофе, затем глянул на булочку, к которой Ланна едва притронулась. – И это весь ваш завтрак?

– Я не голодна, – ответила Ланна.

«Во всяком случае, больше не голодна», – подумала она про себя, а вслух сказала:

– Мне нужно подвигаться, поработать, чтобы захотелось есть.

– Предполагалось, что пока вы здесь – вы будете отдыхать, – напомнил ей Чэд.

– Но это скоро может наскучить, – со смехом сказала Ланна.

– Со временем, конечно, надоест, но я хочу, чтобы в первые несколько дней вы себя не слишком утруждали.

– Вы говорите как доктор, – укорила его Ланна. – Кстати, я собиралась попросить вас показать мне ранчо.

– Зачем? – Чэд широко улыбнулся с оттенком снисходительного любопытства. Эта просьба отчего-то показалась ему забавной.

– Только затем, чтобы иметь представление о том, что здесь происходит, – пожала плечами девушка. – Думаю, будет интересно посмотреть, как идет работа на ранчо.

– Дела на ранчо практически идут сами собой. Ролинз управляет им многие годы, но, в общем-то, все работы катятся как по рельсам. Выращивание скота – это очень однообразное, очень скучное занятие. Не думаю, чтобы оно показалось вам хоть сколько-нибудь интересным.

Он поставил чашку на стол, словно показывая, что закончил завтрак, как, впрочем, и беседу о ранчо.

– Я не знаю, что меня на самом деле интересует. Вероятно, это скорее всего простое любопытство, – ответила Ланна. – Думаю, я хотела бы побродить вокруг строений, а потом посмотреть окрестности. Я вот уже несколько лет не ездила верхом. Думаю, это должно быть забавно – прокатиться сейчас на лошади.

– Отчего же не прокатиться, – согласился Чэд. – Ладно, попрошу кого-нибудь из рабочих оседлать для нас пару лошадей. Мы можем поехать сразу же после лeнча. Ну как вам это предложение?

– Звучит очень привлекательно, – кивнула Ланна.

– Не слышу в вашем голосе энтузиазма, – Чэд, склонив голову набок, пытливо разглядывал девушку. – Кажется, вас что-то тревожит, – предположил он. – Вы не хотите рассказать мне, в чем дело?

Ланна заколебалась, затем устремила свой взгляд на Чэда и решительно произнесла:

– Я знаю, что Сокол – сын Джона.

– Вы хотите сказать, его ублюдок, – отрезал Чэд и немедленно отвернулся, пытаясь овладеть собой и погасить внезапную вспышку гнева. – Простите, но он именно таков и есть – и по своему характеру тоже. – Когда он вновь обернулся к Ланне, улыбка его была напряженной. – Ну вот, теперь вы обнаружили у семейства Фолкнеров скелет в шкафу. Что дальше? Какая разница? Что это меняет?

– Многое меняет, – взволнованно воскликнула Ланна. – Он – сын Джона. Вернее, был его сыном, когда Джон был жив. А я унаследовала то, что принадлежит ему по праву.

– По праву? Почему вы думаете, что ему что-то принадлежит по праву? – с вызовом спросил Чэд. – Что какой-нибудь полукровка может иметь общего с деньгами моего отца? Джон знал, что делает, когда оставлял наследство вам. Сокол – никто и ничто, просто бродяга в седле. Мой отец выбросил на ветер кучу денег, пытаясь превратить этого полукровку в белого человека. Во всем его теле не наберется ни на унцию честолюбия. Как он живет? Поработает немного, потом завалится «на одеяло», чтобы слегка всхрапнуть, а потом опять немного поработать. Никудышный человек, который не заслуживает того, что у него есть.

Это казалось окончательным приговором.

– Он выглядит умным… – начала Ланна.

– Умным? Он образован. Отец отправил его в лучший университет на востоке, оплатив его учебу. И что же произошло? Сокол бросил учиться до того, как получил степень, и все деньги пошли прахом. Это, по-вашему, умно?

– Я этого не знала.

– Не надо его жалеть, Ланна. Вы просто понапрасну теряете на это время, – продолжал Чэд. – Отец хотел пристроить его к бизнесу, но все, что было нужно Соколу, – это одежда, чтобы прикрыть спину, хорошее седло и индейская телега с откидным верхом… более известная под названием пикап.

– Я понимаю, – пробормотала Ланна.

– Надеюсь, что понимаете, – заключил Чэд. Жесткое выражение его красивого лица смягчилось. – Вы все еще хотите сегодня днем прогуляться верхом? – спросил он, улыбнувшись, и добавил: – Обещаю, что больше не буду читать вам никаких лекций.

– С огромным удовольствием, – улыбнулась ему в ответ девушка. – Но я не хочу чувствовать себя виноватой за то, что полностью завладела вашим временем. Почему бы нам не пригласить Кэрол поехать с нами? И вашу мать…

– Итак, вы хотите, чтобы я разделил с ними удовольствие от вашего общества? – пошутил он, но на самом деле это была не шутка.

Сердце у Ланны забилось быстрее от искушения сказать «нет». Но она этого не сказала.

– Совершенно верно.

Ланна сделала над собой усилие, чтобы голос не выдал ее волнения, но все же ответ прозвучал чуточку глуховато:

– Я приглашу их, если вы хотите, – согласился Чэд безо всякого воодушевления. Он допил кофе и встал, собираясь уходить. – Мне надо еще сделать пару телефонных звонков. Увидимся с вами за лeнчем, если не удастся раньше.

Он зашел за стул Ланны, постоял там несколько мгновений, положив руку ей на плечо, а затем резко развернулся и вышел из комнаты.

Ланна была рада, что он не стал спорить с ней и согласился позвать на прогулку Кэрол и Кэтрин, потому что если бы Чэд стал настаивать, она непременно уступила бы и они поехали бы вдвоем. Одни. В этом-то была все беда. Ланна уже поняла, что Чэд может уговорить ее сделать почти все, что угодно. И поверить во все, что угодно. Не была ли она слишком доверчивой? Но как узнать, правда ли то, что говорит Чэд?

– Черт бы тебя побрал, Сокол. Еще я должна ломать из-за тебя голову, – вслух пробормотала она.


Тем же вечером Ланна почувствовала, как отдается болью во всем теле каждая минута, проведенная в седле на прогулке с семейством Фолкнеров. Это был чудесный день, каких у нее давно не было. Свежий воздух. Чудесные просторы аризонских степей. Смех, дружеские шутки. Но расплачиваться за все это пришлось не на шутку.

Даже мелодии Брамса, которые наигрывала на фортепиано Кэтрин, не могли отвлечь Ланну от страданий. Увы, это удел всякого, кто садится в седло после долгого перерыва. Когда Кэтрин закончила пьесу, Ланна заставила свои протестующие мышцы напрячься и встала из кресла. Ее приглушенный стон тут же привлек внимание Чэда.

– Думаю, мне стоит принять пару таблеток аспирина, полежать с часок в ванне, а затем рухнуть в постель, – она пыталась посмеяться над своим состоянием, но шутка и улыбка получились довольно вымученными.

– Сможете сами добраться до своей комнаты? – поддразнил ее Чэд. – Или, может быть, мне надо помочь вам?

– Я справлюсь, – сухо заверила его Ланна.

– Нам не следовало ездить так долго. Для новичка это тяжелое испытание. Надеюсь, утром вам будет получше, – посочувствовала Кэрол.

– Непременно, – пообещала Ланна и, обращаясь ко всем, произнесла: – Спокойной ночи.

Ей ответил целый хор голосов. Но когда Ланна выходила из гостиной, Кэтрин уже играла следующую пьесу.

Оказавшись у себя в комнате, Ланна, не теряя ни минуты, наполнила ванну горячей водой и добавила в нее ароматического масла. Сбросив одежду, она погрузилась в блаженное тепло, вытянувшись в ванне во всю длину. Ланна прикрыла глаза от удовольствия, наслаждалась теплом, в котором постепенно растворялась боль, пронизывавшая тело.

Вода уже почти остыла к тому времени, когда Ланна набралась достаточно энергии, чтобы хорошенько намылить тело, а затем сполоснуть его. Пора наконец выходить, решила Ланна, и переступила через край ванны. Ее влажное после купания тело охватила приятная дрожь. Она докрасна растерлась большим банным полотенцем и, накинув на себя длинный, до самого пола, халат из серебристого атласа, вошла в просторную спальню. После часа, проведенного в ванне, боль почти исчезла. Да и настроение изменилось. Совсем еще недавно Ланна только о том и мечтала, чтобы добраться наконец до кровати, но теперь мягкая постель не казалась ей такой уж заманчивой. Однако одеваться вновь и возвращаться в общество семейства Фолкнеров ей тоже не хотелось.

Они все еще сидели в гостиной. Через полуоткрытую дверь веранды до Ланны доносилась напевная мелодия сонаты, которую играла Кэтрин. «Надо закрыть дверь, – подумала Ланна. – А не то сейчас налетит на свет тьма насекомых». Она подошла к двери, ведущей на веранду, и взялась за медную ручку, но заколебалась. Стоит ли закрывать? Она глубоко вздохнула чистый, свежий воздух, полный ароматов сухих пустынных трав. Тихая красота ночи так и манила к себе.

Ланна вышла на веранду, потихоньку притворив за собой дверь. Каменный пол все еще хранил тепло жаркого дня. Очень приятно было ощущать его босыми ногами. Она прошла на край веранды и остановилась, положив руку на грубый деревянный столб, поддерживающий балки крыши. Над ее головой распростерлось бездонное черное небо, полное звезд. Казалось, миллионы крошечных огоньков, сияющих ясным, кристально-чистым светом, находятся так близко над головой, что стоит только протянуть руку, чтобы коснуться одного из них. От этого зрелища захватывало дух. Как не похожа ночная пора в деревне на городскую ночь, когда из-за фонарей и автомобильных фар не разглядишь звезд на небе, и без того затянутом смогом.

В деревьях, обрамлявших лужайку вокруг дома, заливисто пела какая-то ночная птица. Ее трели сливались со звуками классической мелодии, которая струилась в ночь сквозь открытое окно гостиной. Но Ланна напрасно всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть птицу или хотя бы определить, где та сидит. Ничего не было видно.

В густой тени, которую отбрасывали ветви стоящего неподалеку от веранды дерева, внезапно вспыхнул огонек спички. Огонек метнулся вверх по короткой дуге, и его заслонила чья-то невидимая ладонь. Затем спичка потухла, а вместо нее в темноте засветилась крошечная красная точка. Ланна поняла, что кто-то курил, стоя под деревом.

Затем красный огонек поплыл в темноте. Из тени выступил темный силуэт человека и направился к веранде. Ланна поняла, что это Сокол – по тому, как он не шел, а словно беззвучно скользил по земле, не спеша, но вместе с тем стремительно передвигаясь с грацией, присущей животному. Горло у нее сжалось, и Ланна невольно сглотнула, спрашивая себя, отчего ей вдруг стало трудно дышать.

Сокол вошел на веранду и остановился возле нее. Ланна видела, как звездный свет играет на резких чертах его бесстрастного лица. Ночью его голубые глаза казались совсем темными. Непроницаемо темными. Невозможно было понять, о чем он думает. Он не отводил глаз от Ланны, и под этим упорным взглядом ей стало не по себе.

– Что вы здесь делали? – дрогнувшим голосом спросила Ланна. Придать этому вопросу строгости ей не удалось.

– Слушал музыку, – Сокол небрежно прислонился плечом к грубо обтесанному столбу и затянулся сигаретой, пряча ее в ладони. – Кэтрин до того, как встретилась с Фолкнером, училась в консерватории и собиралась стать пианисткой. Она оставила музыку, чтобы выйти за него замуж. Вы это знали?

– Нет, не знала, – сказала Ланна.

Прозвучало это так, словно она оправдывается за свое незнание. Должно быть, оттого, что ей было известно кое-что другое… О нем самом… Она знала, кто он…

Наступило долгое молчание, заполненное звуками фортепианной музыки, господствующей над ночью. Ланна смотрела прямо перед собой, чувствуя на себе взгляд Сокола, изучающего ее профиль. Она чувствовала себя очень неловко и спрашивала себя: должна ли она сказать ему, что знает, кто он, а если да, то какие слова для этого подобрать.

– Вы знаете, не так ли? – задумчиво спросил Сокол.

– Нет, я совершенно честно не знала, что Кэтрин серьезно занималась музыкой… и собиралась сделать ее своей профессией, – сказала Ланна.

– Я говорю не о том. Кто-то рассказал вам, кто я такой, – предположил он.

– То, что вы сын Джона? Да, я знаю, – не было никакого смысла это отрицать.

Ланна беспокойно озиралась – она смотрела куда угодно, но только не на Сокола. Ее охватило крайнее волнение.

– Вам рассказала Кэрол, – догадался Сокол, и на этот раз столь же верно.

– Как вы это узнали? – с удивлением повернулась к нему Ланна.

– Простым методом исключения, – Сокол затянулся сигаретой и выпустил длинную струю дыма. – Я знаю, что Чэд не стал бы вам рассказывать. Точно так же, как и Кэтрин. Ролинз уехал в город. Никто из рабочих на ранчо болтать об этом не решился бы. Стало быть… остается только одна Кэрол.

– Предположим, что так. Но почему мне не мог рассказать этого Чэд? – спросила Ланна, не понимая его логики. – Если бы он собирался вам поведать обо мне, он сделал бы это значительно раньше, а не сейчас. Может быть, он думал, что вы вообще этого никогда не узнаете, – губы Сокола сжались в кривую линию. – Ему следовало бы знать, что у Фолкнеров нет ничего священного. И это подтверждается тем, что тайну вам открыл нe кто иной, как его собственная жена! Но теперь-то он согласился говорить об этом?

– Да. Я расспрашивала его о вас, – призналась Ланна.

Сокол хмыкнул:

– Уверен, что он не стал скрывать своего мнения о моем характере.

– Вы же не таите свое, когда высказываете обвинения в адрес Чэда, – напряженно напомнила ему Ланна, но Сокол не обратил на ее слова никакого внимания. Он стоял, склонив голову набок, словно к чему-то прислушиваясь.

– Слышите? – он опять перевел острый взгляд на Ланну, и легкая улыбка смягчила резкую линию его рта. – Я знал, что она будет это играть.

Ланна поняла, что слова эти относятся к «Венскому вальсу», который доносился теперь из гостиной. Сокол бросил окурок и раздавил его каблуком сапога.

И прежде чем Ланна догадалась о его намерениях, рука Сокола обхватила ее за талию. Другой рукой он взял девушку за левое запястье, и в следующий миг они уже скользили в вальсе по каменному полу веранды. Танцевал Сокол очень хорошо – непринужденно, но строго, не добавляя к движениям лишних «завитушек и росчерков», плавно кружа Ланну в полутьме, которую освещала лишь полоса света, падающая из полураскрытой двери спальни.

Внезапно Ланна запнулась, попав ногой в щербинку между каменными плитками. Сокол крепче прижал девушку к себе, чтобы та не упала, – и уже более не отпускал, так они и продолжали вальсировать. Голова у Ланны кружилась. И не только от романтической музыки и звездного сияния, но и от близости его сильного тела. Чувства настолько переполняли девушку, что она вынуждена была заговорить, чтобы не выдать себя. Она вспомнила последние, странные слова Сокола и решила начать разговор именно с них.

– Как вы узнали, что Кэтрин собирается играть эту мелодию?

– Потому что «Венский вальс» – моя любимая вещь, и она это знает, – Сокол из-под полуприкрытых ресниц изучал лицо Ланны. – Так обычно бывает. Когда Кэтрин предполагает, что я нахожусь где-то поблизости от дома, она всегда играет этот вальс для меня – чтобы напомнить мне, что я всего лишь заглядывающий в окна чужой человек.

Ланна ожидала услышать в этих словах горечь, но не нашла ни малейшего ее признака.

– И вас это не задевает? – спросила она.

Рисунок танца слегка изменился. Теперь они кружились, почти не сходя с места, оставаясь внутри невидимого круга на полу веранды.

– Для меня не имеет никакого значения, по какой причине Кэтрин играет эту вещь. Мне просто нравится музыка. Вы разочарованы?

– Почему я должна быть разочарована? – нахмурилась Ланна.

– Мне подумалось: вы, возможно, ожидаете, что я пью огненную воду и исполняю танцы индейских воинов под грохот барабанов вместо того, чтобы вальсировать под звездами с прекрасной женщиной и пьянеть от того, что она чувствует, кружась в моих объятиях.

От этих тихо произнесенных слов Ланну бросило в жар. Сердце заколотилось в груди дико и бурно, как индейские тамтамы, о которых упомянул Сокол.

Ланна попыталась успокоить дыхание, но у нее захватило дух, когда руки Сокола обхватили ее талию. Она и так уже слишком выдала себя, показав Соколу, как ее волнует и смущает то, что он подсмеивается над ней. И она решила не спорить и не поддаваться на поддразнивания до тех пор, пока не соберется с разбегающимися мыслями.

– Вас удивило то, что я сказал, или то, что я чувствую? – спросил Сокол все тем же чувственно тихим тоном.

– Вы редко что-либо говорите. Но уж когда скажете что-нибудь вроде этого… – произнесла она охрипшим, вдруг дрогнувшим голосом и не докончила. Помолчав, она сказала: – Да, я удивлена.

– Вас удивляет, что я могу свободно выражать свои мысли? – с мягкой насмешкой спросил Сокол.

– Я знаю, что вы человек образованный, – ответила она, как бы оправдываясь.

– Образованный? Да, я получил образование на примитивном английском языке. Язык навахо гораздо более точен и выразителен. Взгляните-ка, – он на миг оторвал руку от ее талии, чтобы указать на северную часть ночного неба. – Видите Большую Медведицу и Полярную звезду?

– Да. – Ланну не слишком занимали астрономические изыскания, потому что щека и подбородок Сокола прижимались к ее волосам. Его дыхание пaхло теплым и острым ароматом табачного дыма.

– На языке навахо север называется словом «нахоокос». Буквально это можно перевести как «один жесткий длинный и тонкий предмет совершает вращение», что относится к вращению Большого ковша вокруг Полярной звезды. Это нечто большее, чем просто указание на направление. Это еще и определение. Английский – это пассивный язык существительных и прилагательных, неточный и неопределенный. Язык навахо – язык глаголов, определенный и точный. Навахо никогда не может сказать: «Я держу это в руках». Он должен определить, что именно он держит: длинную вещь, вроде палки; что-то мягкое, наподобие пука сена или одежды, или одушевленный предмет, такой, как женщину.

Сердце Ланны совершило нечто вроде кульбита от внезапной интимности, прозвучавшей в голосе Сокола. Она посмотрела в глаза Сокола. Беседа принимает слишком рискованный оборот, подумала она. Надо перевести разговор на тему, которая не будет вызывать у нее такого волнения.

– Сокол, почему вы не приехали на похороны Джона? – спросила Ланна, стараясь говорить как можно непринужденнее.

Хотя бесстрастное выражение его лица не изменилось, Ланне почудилось, что Сокола позабавил ее вопрос. Они стояли совсем близко друг к другу, почти соприкасаясь. Сокол продолжал держать руки на ее талии, но не делал никаких попыток привлечь девушку к себе.

– Мне не интересно смотреть на мертвые тела, я люблю смотреть только на живых. – Сокол протянул руку и коснулся пальцами линии волос на виске Ланны. Затем его пальцы нежно скользнули по щеке.

– Вы собираетесь говорить серьезно? – протестующе выговорила Ланна, делая над собой усилие, чтобы не обращать внимание на его ласковые прикосновения. – Джон был вашим отцом.

– Биологически – да, был. Впрочем, он еще и принял на себя финансовую ответственность за мое содержание, так что даже навахо не мог бы сказать, что он не заботился обо мне, – насмешливо сказал Сокол. – Возможно, я не приехал на похороны из-за того, что присущее всем навахо отвращение ко всему мертвому слишком глубоко внедрилось в мое подсознание. Правда заключается в том, что… – Сокол помолчал, его рот искривила косая усмешка. – В том, что я слишком индеец, чтобы быть настоящим белым. И слишком белый, чтобы быть индейцем во всем. Мне нравятся удобства, которыми обставлен мир белого человека, – классическая музыка, отличное бренди, мягкая постель, будящая мысль беседа с умным и образованным собеседником и красивые женщины. Но мне необходимо пространство, пустынные просторы земли для скитаний и свобода.

– Не поэтому ли вы оставили университет до того, как получили степень? – Ланна чувствовала, как вибрировал ее голос, когда она произносила эти слова, потому что рука Сокола легонько гладила чувствительную кожу подбородка и шеи.

– Так значит, вы и об этом тоже знаете? – Сокол иронически приподнял бровь. – В то время, когда я бросил учиться, я считал, что делаю это затем, чтобы наказать отца, потому что обнаружил, что он стыдится признать меня своим сыном. Но теперь я не думаю, что причина была именно в этом.

– Тогда почему же?

– Скука.

Длинные волосы Ланны падали ей на шею. Сокол взял несколько каштановых прядок и заправил их девушке за ухо осторожным, нежным движением. Ланна почувствовала, как бешенно заколотилось ее сердце. Он обращался с ней с такой небрежной опытностью, что Ланна почувствовала себя беспомощной пленницей. Но это отчего-то ее не пугало.

– Почему вы вернулись сюда? – спросила она. – Если… если вы знали, как к вам все относятся, то почему?..

– Потому что это моя родная земля. Это мой дом. Почему я должен позволять им выгнать меня с моей родины? – задал Сокол встречный вопрос, продиктованный скорее логикой, чем горечью. – Кроме того, если бы поблизости не было меня, то семья скоро распалась бы на части. Я им нужен… вошедший в поговорку «мальчик для битья», кто-то, кого они могли бы все вместе сообща ненавидеть. Сейчас они могут обвинять меня во всех своих несчастьях. Но не будь под рукой меня, им пришлось бы искать кого-нибудь другого… возможно, вас.

Руки Сокола распахнули ворот ее халата, и он, пригнувшись, припал губами к ямочке между ключицами, где так неистово колотился пульс под нежной кожей. Девушка запротестовала, но Сокол не обратил на это никакого внимания. Она уперлась руками в его грудь, слабо стараясь высвободиться, но скоро прекратила попытки, и руки ее остались лежать у Сокола на плечах. Он принялся исследовать губами ключицу. Ланна дрожала, не пытаясь более скрывать свои чувства, ее защита была смята и разгромлена.

– Вы пахнете чистотой и свежестью, как мыло, – он прошептал это, прижимаясь губами к ее шее.

– Я только что принимала ванну, – Ланна сама услышала в своем голосе трепет желания и почувствовала смущение из-за того, что с ней творится. Желание вспыхнуло внезапно.

Вернее, не совсем так. Она с самого начала могла бы понять, к чему идет дело, но вместо того, чтобы отступить, уйти, осталась на веранде, и вот… Ее руки сами скользнули ему на грудь, и Ланна прильнула к Соколу, охваченная грубой, опаляющей страстью, которую он в ней возбуждал.

Голова девушки откидывалась назад, склонялась набок, предоставляя Соколу и его губам ту самую свободу, которую, – как он только что говорил, – он столь яростно желает, а сама Ланна в это время наслаждалась раскованностью, которую давали ей его поцелуи. Затем, когда Сокол распахнул на ней серебристый атласный халат, Ланна ощутила восхитительное ощущение полной свободы – свободы, которую она разрешила не только ему, но и себе самой. Казалось, ее груди трепетали под его руками, ласкающими их, а губы Сокола уже нежно покусывали мочку ее уха.

Повернув голову, Ланна потянулась к его губам, которые блуждали по ее разгоревшемуся от страсти лицу, избегая лишь влажных и дрожащих губ. И когда она наконец нашла губы Сокола и отдалась властности его поцелуя, то она почувствовала, как в ней вспыхнул жаркий огонь, разом охвативший все ее существо. Руки Сокола скользнули под тонким халатом на спину, и он привлек Ланну к себе, прижав ее обнаженные груди к грубой ткани своей рубашки.

И тут Ланна услышала какой-то стук, эхом прокатывающийся по веранде. Вначале она подумала, что это ее сердце так колотится. Но затем за стуком она услышала и женский голос, окликавший ее по имени. Сокол поднял голову, его горящий взгляд с голодной страстью пристально всматривался в лицо девушки.

– Они тебя ищут, – сказал он. – Через пару минут придут сюда, на веранду. Хочешь, чтобы я остался?

«Они» – это, вне всякого сомнения, означает Чэд, поняла Ланна. Она похолодела при мысли о том, что Чэд может сделать с Соколом, если застанет его здесь, с ней. В ее памяти ожил рассказ Кэрол o том, как много лет назад Чэд и Сокол затеяли ужасную драку. Ланна не хотела быть причиной новой кровавой схватки. Два брата не должны калечить друг друга из-за нее. Она вообще не выносила никакой крови и насилия. А то, что происходит с ней сейчас, – это вообще особый случай – к стыду своему, она понимала, что ей одинаково нравились оба, и ее тянуло и к Соколу, и к Чэду.

Видимо, все эти мысли ясно отражались на ее лице. Сокол без труда прочитал охватившие Ланну колебания, и его взгляд вновь сделался непроницаемым, словно захлопнулись какие-то ставни.

– Нет, вижу, ты не хочешь, чтобы я остался, – холодно произнес он, отстраняя Ланну от себя и запахивая на ней халат.

– Сокол… – Ланна хотела объяснить, что она просто боится за него, но Сокол не дал ей договорить.

– Садись сюда, в это садовое кресло, – он кивнул головой на шезлонг, стоявший у стены дома, а сам в это время уже завязывал поясок ее халата. Голос его был совершенно бесстрастным. – Когда покажется Чэд, скажи, что ты присела подышать свежим воздухом и незаметно уснула в шезлонге.

– Но ты…

– Он меня не увидит, – сухо заверил ее Сокол и бесшумно растаял в темноте.

В комнате Ланны послышался звук хлопнувшей двери, затем голос Чэда, зовущий ее по имени. Ланна встрепенулась: нельзя терять времени. Она поспешила к шезлонгу, ее босые ноги беззвучно ступали по каменному полу. Не успела она опуститься в кресло, как дверь, ведущая из ее спальни на веранду, распахнулась.

– Ланна? – Чэд, вышедший в темноту из ярко освещенной комнаты, не сразу различил сидящую в тени девушку.

– Да. Я здесь, – Ланна опустила ноги на пол, словно только что проснулась, и подняла руки, чтобы привести в порядок взлохматившиеся волосы. – Это вы звали меня минуту назад, или мне это только приснилось? Я, кажется, немного вздремнула, – солгала она, как посоветовал ей Сокол.

– А мы удивлялись, куда это вы исчезли, – Чэд стоял уже рядом с шезлонгом. – Мы уже шли спать, но Кэрол остановилась у вашей комнаты и решила зайти, чтобы убедиться, что с вами все в порядке. Вы не откликнулись, и мы вошли. В спальне вас не было. Мы вновь стали звать вас. Кажется, мы не на шутку перепугались. Что вы здесь делаете? Я-то думал, что вы ушли, чтобы «завалиться в постель», – ухмыльнулся он.

– Я вышла подышать свежим воздухом. Ночь такая прекрасная, что не хотелось оставаться в комнате, – в голосе Ланны прозвучала нотка вызова.

Чэд глянул на ночное небо, на бесчисленные звезды, сверкавшие, казалось, над самой крышей веранды.

– Очень красиво. Я даже как-то этого не замечал, – он взял руку Ланны и нежно сжал ее в своих ладонях. – Не хотите ли немного прогуляться?

– Нет, – Ланна покачала головой, отказываясь от приглашения, и бессознательно высвободила руку. – Я устала, – пояснила она, спохватившись и оправдывая свой невежливый порыв. – А кроме того, у меня ничего нет на ногах. Если вы не возражаете, я хотела бы пойти к себе, – она поднялась из шезлонга и потянулась, изображая усталость, что оказалось совсем нетрудным: она действительно была утомлена. – Уже поздно, я в это время обычно уже сплю.

Чэд преградил ей путь.

– Ланна, пожалуйста, никогда больше не уходите из дома, не сказав кому-нибудь, куда вы идете.

Ей не понравились его тон и хозяйственные нотки, прозвучавшие в этой не то просьбе, не то приказе.

– Чэд, я всего лишь вышла за дверь своей спальни. И я совершенно определенно не должна и не собираюсь спрашивать ничьего позволения, чтобы делать это.

– Разумеется, нет. Просто дело в том… ну, я беспокоился за вас, – успокаивающе произнес он.

– А что здесь могло со мной случиться? – нахмурилась Ланна. – Вы говорите так, словно я нахожусь в какой-то опасности, – она коротко и недоверчиво рассмеялась и, обойдя его, сказала: – Спокойной ночи, Чэд.

Обернувшись, он пожелал:

– Приятных сновидений, Ланна.

Войдя в спальню, Ланна повернулась, чтобы закрыть за собой дверь, и невольно посмотрела в темноту за спиной Чэда, бессознательно отыскивая в ней Сокола. Легкая улыбка заиграла на губах у девушки, когда она вновь перевела взгляд на Чэда, а затем закрыла дверь и опустила занавеси, отгораживая спальню от ночной тьмы. Она посмотрела на кровать и коснулась пальцами губ, все еще ощущая запечатленный на них поцелуй Сокола.

15

Вздохнув, Ланна распустила поясок халата и подошла к кровати. В ногах на покрывале лежала шелковая с кружевами пижама, небрежно брошенная на широкое двуспальное ложе. Ланна покачала головой, чтобы прогнать мысли, невольно возникшие у нее при виде этой «роскошной пустыни».

За ее спиной раздался слабый щелчок. Ланна обернулась и увидела, что ветерок приподнимает занавеси. Кажется, она забыла запереть задвижку, когда закрывала дверь. Ланна пошла к двери, запахивая на ходу халат.

Из-за раздвинувшейся занавеси бесшумно выскользнул Сокол. Ланна замерла на месте. Стоя на пороге, он окинул Ланну неторопливым взглядом, осматривая девушку с головы до ног. – Ты можешь приказать мне уйти, – бровь была приподнята в молчаливом вопросе.

Ланна шагнула к нему.

– Сокол, там снаружи… Я не хочу, чтобы ты остался, потому что не желаю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. То, как к тебе относится Чэд… Я не хочу стать причиной столкновения между вами, – она остановилась в полутора шагах от него: еще один шаг, и они окажутся слишком близко друг к другу, чтобы у нее хватило сил убедить его уйти. – Почему ты вернулся?

– Потому что я хочу тебя. И уверен, что и ты хочешь меня, – сказал он и шагнул к ней.

– Не знаю, хочу ли я, чтобы это было вот так… До сих пор любовные встречи происходили украдкой, тайком… – она отвернулась от Сокола, напряженно теребя атласный ворот своего халата. – Мне не нравятся встречи украдкой за спинами хозяев этого ранчо…

– Не знаю, – шляпа Сокола пролетела через комнату и спланировала на кровать, а он зашел сзади Ланны, обнимая ее за плечи, притягивая девушку к себе и прижимаясь к ее стройному телу. Нагнув голову, Сокол зарылся щекой в шелковистую волну ее каштановых волос и пробормотал: – А мне нравится стоять вот так за твоей спиной.

Прикосновение его крепких рук вновь вызвало у Ланны трепет, прокатившийся по всему телу, вызывая в нем то же грубое желание, что и прежде. Но, несмотря на это, она прошептала:

– Ты не понимаешь.

Сокол повернул Ланну лицом к себе и погрузил пальцы в ее волосы, чтобы мягко отклонить голову девушки назад. Она схватилась за его запястья, почти повиснув на могучих руках, потому что ноги ее ослабли, и неотрывно смотрела в бронзовое от загара лицо, на котором запечатлелось какое-то дикое благородство и гордая надменность, дарованные столетиями верховенства на этих опаленных солнцем пустынных землях. Черные, как вороново крыло, волосы, густые и упругие, падали завитками на воротник его рубашки. Но Ланну порабощал не столько мужественный взгляд, сколько сами его глаза – глаза цвета темного сапфира, светящиеся острым умом и искорками наигранной беззаботности.

– Ты слишком много размышляешь, Ланна, – заключил Сокол. – Просто чувствуй.

Мощные руки сомкнулись еще теснее, заставив девушку приподняться на носках. У нее захватило дух от крепкого поцелуя, лишившего ее всякого желания сопротивляться. Ланна прильнула к Соколу, ее губы раздвинулись под настойчивым напором его языка. И теперь для нее совсем не имело значения, что Сокол заставил ее полностью лишиться сил, потому что, побывав той ночью в его объятиях, она помнила, что он позже вернет ей все сполна, наполнив тело ощущением небывалой энергии и свободы.

Наконец Сокол оторвался от губ Ланны, осторожно отпустив девушку. Ошеломленная Ланна не протестовала, не понимая, что это все значит. Но Сокол уже отходил от нее, оставив девушку в полной растерянности.

– Куда ты идешь?

Он коротко глянул на нее через плечо, но не остановился.

– Запереть дверь и потушить свет. Мы же не хотим, чтобы кто-нибудь стал удивляться тому, что ты все еще не спишь, и не решил проверить, не случилось ли что с тобой.

Щелчок задвижки, скользнувшей в паз, прозвучал неожиданно громко в тишине спальни. Занавеси на окнах и двери были опущены, в комнату не проникал ни единый лучик света, и Ланна не могла разглядеть в непроницаемой тьме Сокола. Слышался только тихий шелест одежды, но было непонятно, откуда он доносится. Ланна, лишившаяся в неожиданной темноте всяких представлений об окружающем пространстве, стояла как вкопанная на том месте, где оставил ее Сокол, не зная, в какую сторону идти.

Вновь послышался шорох снимаемой одежды, и сердце Ланны громко, как молот, застучало в груди. Ее вдруг охватил беспричинный страх, похожий на страх ребенка, заблудившегося в темноте.

– Сокол? – прошептала она и вздрогнула от испуга, когда ее внезапно коснулась его рука.

– Я здесь, – сказал он.

– Я ничего не вижу, – прошептала Ланна и повернулась на голос, вытянув руки в темноте, словно слепая.

Ее рука коснулась его крепкого и упругого обнаженного тела. Из горла ее вырвался еле слышный стон облегчения и радости, и Ланна бросилась к Соколу. Уверенные, сильные руки привлекли ее, а затем распахнули халат и спустили его сначала с плеч Ланны, затем с рук. Девушка позволила халату упасть на пол, завороженно вглядываясь в едва различимые во тьме мужественные очертания Сокола, стоявшего перед ней.

Мускулистая рука обвила ее талию. Затем Сокол поднял Ланну, она обвила руками шею Сокола, чтобы лучше держаться, и зарыла пальцы в его густые черные волосы. В темноте она едва различала профиль Сокола, однако его резкие черты настолько ярко и живо запечатлелись в памяти, что Ланна без труда воссоздала их в своем воображении. Пышная округлая грудь девушки касалась мускулистой груди Сокола, пока он, безошибочно ориентируясь во тьме, нес ее к кровати. Он положил ее поверх покрывала и лег рядом с Ланной.

Придвинувшись ближе, он обнял девушку и положил свою обнаженную, согнутую в колене ногу на ее ноги, словно бы пригвоздив Ланну к ложу. Его губы голодным поцелуем раскрыли ее губы. Ланну бросило в жар. Она сама, словно мотылек, тянулась к огню, летела ему навстречу, не боясь, что он опалит ее крылья. Она обвила руками спину Сокола, испытывая острое удовольствие только от того, что он лежит рядом.

Но наслаждение только начиналось. Ланна поняла это, ощутив, как, прихотливо меняя путь, ласкают ее руки Сокола. Он гладил груди Ланны, беря их в руки и лаская соски большим пальцем, описывая вокруг них круги до тех пор, пока они не стали упругими, откликнувшись на его ласки. И тогда губы Сокола неспешно заскользили вниз по ее шее, задержались в ямке между ключицами и медленно спускались все дальше, достигнув наконец одного из розовых бугорков. Напряженный стон жгучего наслаждения сорвался с ее губ, когда Сокол обвел вокруг соска языком и принялся нежно покусывать его зубами.

Чувственное ощущение за ощущением накатывали на нее, как волны на морской берег. Пока губы Сокола ласкали поцелуями груди Ланны, руки продолжали странствовать по ее телу. Они спустились к животу, затем двинулись дальше к округлым бедрам. Эти мучительные ласки распаляли Ланну, приводя в горячечное, лихорадочное состояние, не находящее выхода. Она осыпала беспомощными поцелуями плечи Сокола, ее ногти в диком разочаровании впивались в бугрящиеся на его спине мышцы.

Она придвигалась все ближе к Соколу, стараясь наконец полностью прильнуть к нему. Ее тело, независимо от сознания, само распознавало в нем превосходного любовника. Снедавшее Ланну напряжение сводило ее с ума. Она прижалась лицом к его плечам, ощущая тугую плоть и пряный мужской запах. Рука Сокола вернулась, чтобы погладить подбородок девушки и унять ее беспокойные движения, а затем его губы вновь накрыли ее губы. Нежно поцеловав Ланну, он вклинился коленом между ее ног…

Ланне казалось, что еще немного и она умрет от неистового желания, но он наконец перенес на нее весь свой вес, раздвинул в стороны ее ноги и мужской плотью словно бы пришпилил ее к покрывалу.

Когда он вошел в нее, жаркая волна облегчения прокатилась по всему телу Ланны, но длилось оно недолго. Ее понесла и закружила неистовая буря сексуального возбуждения и захлестнуло желание, столь дикое и бурное, какого она никогда еще не испытывала. Его ярость все нарастала и нарастала, поднимая Ланну все выше и выше, пока она наконец не прорвалась сквозь штормовые облака и не взлетела в бездонную высь, купаясь в горячем сиянии солнца.

Мужские руки, которые столь искусно направляли движения ее бедер, расслабили свою крепкую хватку, нежно погладили щеки Ланны и оперлись о подушку по обе стороны ее головы, чтобы принять на себя часть веса, который теперь показался обмякшему телу девушки столь тяжелым. Затем губы Сокола мягко и ласково коснулись ее трепетавших губ, и Ланна почувствовала соленый вкус бисеринок пота, которые усеивали его верхнюю губу и подбородок. Ее руки ощущали слабую дрожь, пробегавшую по его телу, в котором еще не затихли последние, финальные содрогания.

Губы Сокола скользнули по изгибу ее щеки.

– Это было так же, как и в прошлый раз. Ты помнишь? – голос был хриплым и неровным, как и его глубокое, частое дыхание.

– Тогда это мне казалось какой-то грезой или сновидением, – призналась Ланна с легким сожалением. – Только это было не сновидение.

– Нет. И даже не было пейотовой [Пейот – род наркотика, добываемого из кактуса мескал или лофофора. ] грезой, – губы Сокола, прижавшиеся к ее лицу, шевельнулись в тихой улыбке.

Опираясь на руки, чтобы не потревожить девушку, Сокол приподнялся и, соскользнув в сторону, лег рядом с ней. Ланна повернулась на бок к нему лицом и протянула руку, проводя по его лицу кончиками пальцев. Было какое-то безмолвное подтверждение обладания в том, как рука Сокола поднялась и легко легла ей на бедро, чтобы сохранить ощущение близости меж ними. Пальцы Ланны нежно погладили Сокола по щеке, скользнули ниже на его мощную шею, затем стали ласкать затылок, где курчавились тугие завитки черных волос, так чувственно щекотавшие руку девушки.

– Твои волосы нуждаются в стрижке. – Ланна и сама понимала, что эти слова прозвучали несколько абсурдно, но она никак не могла выразить то благоговейное удивление, которое ощущала.

– Они защищают шею от солнца, – ответил Сокол.

Он обнял Ланну рукой за плечи и привлек ее к себе. Она почувствовала себя в его объятьях, как в уютном гнездышке. Но когда она попыталась согнуть правую ногу, чтобы закинуть ее на Сокола, ноющие мускулы яростно запротестовали.

– М-м-м, – невольно вырвался у нее тихий стон.

– Я не сделал тебе больно? – в голосе Сокола слышалась тревога.

– Нет, – Ланне все же удалось с некоторым трудом занять положение, к которому она стремилась, и, положив голову на его плечо, она объяснила: – Я сегодня каталась верхом, и мы ездили довольно долго.

– И теперь у тебя болит все тело, – Сокол беззвучно рассмеялся ей в волосы. – Что тебе нужно – так это хорошенько растереть мышцы.

– К сожалению, единственный массажист, которого я знаю, – это физиотерапевт, который работает в больнице Феникса.

– У тебя в ванной есть какая-нибудь примочка?

– Да. А почему ты спрашиваешь? – Ланна, заинтригованная, отвела голову назад, пытаясь рассмотреть в темноте его лицо.

Сокол выпустил ее из своих объятий, и Ланна ощутила, как выпрямился прогибавшийся под его тяжестью матрас, когда Сокол легко спрыгнул на пол.

– В свое время я растирал множество больных лошадей, и ни одна их них не жаловалась. Думаю, что сумею позаботиться о длинноногой кобылке вроде тебя.

Приподнявшись на локте, Ланна наблюдала, как его еле различимая в темноте фигура прошагала по комнате в сторону ванной. Затем она услышала, как открылась дверь. Секундой позже послышался щелчок выключателя, и в ванной зажегся светильник, отбросив на пол спальни яркое прямоугольное пятно света. Ланна зажмурилась, откинувшись на подушку, затем она услышала приглушенное позвякивание бутылочек и пузырьков.

Когда Сокол направился в комнату, он не стал выключать свет, и Ланна мельком увидела, как он, обнаженный, появился на пороге ванной, но при первом же шаге падавший в спину свет превратил ее возлюбленного в темный силуэт на фоне светящейся двери. Однако то, что Ланна увидела, заставило ее затаить дыхание. Его тело цвета меди, высокое и худощавое, сплошь покрытое броней тугих мышц, являло волнующий образец мужественности. Ланна еще не вполне оправилась от этого зрелища, а Сокол уже стоял возле кровати.

– Нам лучше стащить это покрывало, или мы перемажем его этим маслом. Тогда придется объяснять, откуда взялись эти масляные пятна, – напомнил он.

Ланна села на кровати, чтобы скатать покрывало и сдвинуть его к ногам постели, затем легла на середину матраса. Пятно света, проникавшего из ванной, упало ей на плечо и осветило девушку. Она почувствовала, как по ее телу блуждает взгляд Сокола, и испытала небольшое потрясение, обнаружив, что в ней совершенно исчезли смущение и застенчивость. Напротив, его пристальный взгляд был Ланне приятен.

– Перевернись на живот, – приказал Сокол.

– Зачем? – запротестовала Ланна, подумав, что, лежа на животе, она будет лишена возможности видеть его.

– Потому что после верховой езды обычно болит зад, а не живот, – поддразнил ее Сокол.

Ланна с порозовевшими от шутки щеками перекатилась на живот, положив голову на согнутые в локтях руки. Девушка словно бы видела себя со стороны, и ее слегка смущало положение, в котором она распростерлась на кровати, но все же ей удалось расслабить мышцы, как того потребовал Сокол. Матрас прогнулся под его тяжестью – он сел рядом.

Он начал массаж со ступни, намазав маслом пятку и свод стопы, и затем начал медленными, сильными движениями разминать ногу, обрабатывая отдельно каждый пальчик. Ощущение было настолько приятным, что Ланна не могла оставаться напряженной под этими успокаивающими прикосновениями. Когда лодыжка была промассирована, руки Сокола скользнули выше и принялись за икру. Затем его сильные, умелые пальцы перешли ко внутренней поверхности бедра, где боль была особенно сильной, и Ланна вздрогнула от этих проникающих в самую глубину мышц прикосновений, награждавших ее странным сочетанием наслаждения и боли.

– Расслабься, – мягко упрекнул ее Сокол.

– Тебе-то легко говорить, – проворчала Ланна, но более уже не противилась рукам, столь мастерски управлявшимися с ее напряженными мускулами и полностью их расслаблявшими. – Сокол, разве у тебя нет никакого честолюбия? – проговорила она через некоторое время, вспомнив непонятно почему то, что говорил о брате Чэд.

– Ты собираешься меня перевоспитать? – Сокол перешел к другой ноге и повторил всю процедуру в том же порядке, начав со ступни и двигаясь вверх к бедру.

– Нет, – Ланна улыбнулась, уткнувшись лбом в сложенные руки, и закрыла глаза, наслаждаясь мягким покалыванием в размятых ногах. – Не думаю, чтобы мне хотелось видеть тебя каким-то другим, а не таким, каков ты есть. Но просто Чэд упоминал о том, что у тебя нет никаких стремлений, и я… мне интересно, правда ли это.

– Ты хочешь сказать, что сомневаешься в словах Чэда? Ну что же, ты сделала первый шаг в верном направлении, – пробормотал Сокол и сразу же сухо прокомментировал: – Если ты понимаешь под стремлениями и честолюбием жажду власти и непомерного богатства, то отвечу тебе «нет». У меня нет никакого честолюбия.

Раздвинув Ланне ноги, Сокол принялся разминать нежную плоть ее ягодиц, массажируя и потряхивая их. Эти прикосновения были одновременно возбуждающими и успокаивающими, бесстрастными манипуляциями лекаря и вместе с тем интимными ласками любовника. Сердце у Ланны вновь гулко застучало, как ни старалась она его успокоить.

– Что-нибудь не так? – осведомился Сокол насмешливо и понимающе.

– А ты словно сам не знаешь, – она задвигалась под его руками, пытаясь ускользнуть, но Сокол плотно прижал ее к матрасу.

– Лежи тихо. Я работаю.

Ланна повиновалась, стараясь подавить в себе внезапно возникшее возбуждение. Она вернулась к разговору о человеке, неожиданно ставшем для нее таким близким, оставаясь при этом по-прежнему загадочным.

– Тебе не хотелось бы испытать свои силы и руководить каким-нибудь большим предприятием? Теперь ты владеешь половиной ранчо. Что ты будешь с ним делать?

– А что я, по-твоему, должен с ним делать?

– Почему ты все время увиливаешь от моих вопросов? Ты хуже какого-нибудь политикана, – проворчала Ланна. – Какая у тебя была основная специализация в университете?

– Управление в бизнесе. – Сокол немного помолчал и добавил: – А второстепенная – политические науки.

– Мне следовало бы сразу это понять, – она тихо рассмеялась. – По-моему, ты для этого создан.

– Так мне говорили, – его руки продолжали свою магическую работу, трудясь над ее талией и спиной. – Ничего удивительного. У меня с самого детства был большой опыт в скачке с препятствиями.

Ланна не сразу поняла, что он имеет в виду. При чем здесь скачки? Но затем догадалась, что Сокол в обычной своей манере намекает на юность, проведенную среди чужих людей.

– М-м-м, какое чудесное ощущение, – пролепетала она, когда пальцы Сокола прошлись по ее позвоночнику до самого затылка. – Я думаю, что Чэд чувствует в тебе какую-то для себя угрозу. Не оттого ли, что ты умен и образован и, возможно, способен управлять «Фолкнер энтерпрайз» так же хорошо, как и он, а может, даже и лучше?

– Чэду никогда в жизни не приходилось принимать решения с ходу. Он человек флегматичный. Прежде, чем начать действовать, он должен выработать план. И если у него что-нибудь не получается, то уже все начинает валиться из его рук. – Это явно не было прямым ответом на ее вопрос. – А впрочем, если тебе хочется поговорить, выбери лучше какую-нибудь другую тему, помимо Чэда, – посоветовал Сокол и принялся растирать ребром ладони плечи и лопатки Ланны.

Это было настолько приятно, что Ланне вообще расхотелось говорить о чем-либо. Закончив растирать спину, Сокол выпрямился, стоя рядом с ней на коленях.

– Перевернись.

Ланна гибко изогнулась и перевернулась на спину. Сокол тоже переменил положение и, сместившись к ногам кровати, начал растирать намасленными руками натянутые связки прямо над ее коленями. Ланна с возрастающим восхищением следила, как бугрятся и перекатываются мышцы на его могучих плечах и мускулистых руках. Свет, сочащийся из ванной, сверкал на его коже цвета бледной меди и мерцал в черноте волос.

В ней медленно нарастало желание, делавшее прикосновения Сокола особенно чувственными. Древний инстинкт заставил бедра девушки ритмично двигаться навстречу его массирующим рукам в безмолвном приглашении. Сокол словно не обращал на это никакого внимания. Но это было не так. Наверное, она могла бы унять разгорающийся в крови огонь, если бы не видела, что он тоже начинает возбуждаться.

– Сокол, – она потянулась к его руке и, завладев ладонью, положила ее себе на грудь, а затем притянула Сокола к себе.

Больше ничего не надо было говорить. Его губы с опьяняющей силой накрыли ее губы. Это была неожиданная и непроизвольная вспышка страсти. Сокол проник в нее, и его тело слилось с изгибающимся дугой навстречу ему телом Ланны. Он оторвался от ее губ лишь затем, чтобы, уткнувшись в шею Ланны, пробормотать:

– Если ты утром проснешься разбитая и с болью во всем теле, то тебе придется утешаться только одним: все будут уверены, что это от того, что ты ездила верхом, а не от того, что ездили на тебе.

Страсть подстегивала их тела, доведя Ланну и Сокола до полного изнеможения. Опустошенная физически и полностью истощив все чувства, Ланна мгновенно уснула в его объятиях, словно провалившись в сладкое забытье. Выражение его спящего лица было мягким и удовлетворенным.

Как и в прошлый раз, Сокол бесшумно выскользнул из ее спальни, когда на краю ночного неба засветилась, словно тонкое кружево, первая серая полоска рассвета. Когда Ланна проснулась и обнаружила, что она лежит в кровати одна, солнце стояло уже высоко. Разочарование, которое она испытала, смягчало понимание, что так, к сожалению, и должно быть.


Ланна направлялась к конюшням, стараясь держаться в тени деревьев, в широких кронах которых заливались птицы. Их веселые трели как нельзя лучше соответствовали ее настроению, и потому она беззаботно к ним прислушивалась. Она пыталась рассмотреть хоть одну певунью и то и дело вглядывалась в ветви, распростертые над головой.

Она была одета в дорогие джинсы хорошей фирмы, новые ботинки и кремовую блузку из шелка. А на голове у нее красовалось сооружение с широкими полями и плоской тульей, бывшее по стилю ближе скорее к аргентинским шляпам, нежели к тем, что носят на Диком Западе. Под подбородком девушки болтались свободно распущенные завязки шляпы. Выйдя из-под деревьев на простор, который и был собственно двором ранчо, Ланна услышала голоса. Она посмотрела в сторону говорящих, надеясь увидеть среди них Сокола. Но небольшая группка из трех человек состояла из Чэда, его матери и Тома Ролинза. Все они шли к главному дому.

Ланна резко свернула в сторону, намереваясь пройти к конюшням другим путем, чтобы не встречаться с ними. В это утро она еще ни разу не встречалась ни с Чэдом, ни с Кэтрин. Даже несмотря на то, что Кэрол не заметила ничего неладного, когда они сидели вместе за кофе, Ланне хотелось побыть подольше одной. Троица была, по-видимому, увлечена беседой, и Ланна надеялась, что они ее не заметят.

– Ланна?!

Когда Чэд окликнул ее, Ланна повернулась и помахала ему рукой:

– Доброе утро!

И продолжала идти своим путем.

– Подождите.

Чэд не удовлетворился одним только приветствием и побежал вслед за ней. Ланна услышала, как хрустит гравий под его сапогами, и остановилась, чтобы подождать, пока он с ней поравняется. В нынешнем хорошем расположении духа ей было нетрудно улыбнуться, несмотря даже на то, что он нарушает ее одиночество. Наконец Чэд добежал до нее. Выглядел он очень свежим и решительно красивым. На лице – озадаченная улыбка.

– Куда вы идете?

– В конюшни. Я подумала, что могла бы немного проехаться верхом.

«Если повезет, я могла бы увидеться с Соколом», – мелькнуло у нее в голове.

– Я сказала Кэрол, что собираюсь на верховую прогулку, – добавила она вслух, не желая больше выслушивать от него никаких наставлений.

– Но ведь почти уже наступило время лeнча, – запротестовал Чэд.

– Сегодня утром я опять проспала. И только что плотно позавтракала, так что решила пропустить ланч.

Она действительно поела очень плотно. Садясь утром за стол, Ланна почувствовала буквально дикий голод. Так есть ей еще никогда не хотелось.

– Я хотел бы сопровождать вас. А как ваши мышцы, болят по-прежнему? – спросил Чэд, скользнув взглядом по ее груди, талии, изгибам бедер, плотно обтянутых голубой тканью джинсов.

– Только саднят немного. Напряжение все же осталось, – призналась Ланна. – Я подумала, что если проедусь сегодня верхом, то, может, мне станет лучше. Спасибо за предложение присоединиться ко мне, но я не хотела бы, чтобы вы повсюду водили меня за ручку.

– Мне не очень нравится мысль, что вы будете ездить одна. В этих местах нетрудно и заблудиться, – объяснил Чэд с кривой гримасой. – Да к тому же это время года – рабочий сезон на ранчо. Было бы обидно отрывать ребят от дела и посылать спасательные отряды на ваши поиски.

– Об этом я не подумала, – Ланна прикусила губу, поняв, что в его словах есть своя логика. – Думаю, что действительно могу и подождать с прогулкой.

– Пойдемте в дом. Пока я управлюсь с лeнчем, вы можете выпить кофе или чаю со льдом, – Чэд протянул руку, чтобы взять девушку под локоть, ожидая, что его предложение будет принято с радостью и безо всяких возражений.

– Я лучше просто поброжу где-нибудь неподалеку, – улыбнулась Ланна, стараясь, чтобы ее слова не выглядели прямым отказом и не обидели его. – Здесь слишком красиво, чтобы сидеть в четырех стенах.

Она обвела взглядом окрестности, чтобы показать, какое удовольствие доставляет ей ясный солнечный денек, и тут заметила одинокую фигуру на дороге, ведущей к ранчо.

– Кто это?

Чэд проследил за ее взглядом.

– Похоже на какого-то индейца, – сказал он с оттенком пренебрежения. – Вероятно, пришел за милостыней. Этому дураку следовало бы знать, что сюда не стоит являться. Ролинз живо отправит его подобру-поздорову.

Когда фигура стала более отчетливой, Ланна распознала в ней что-то знакомое.

– Думаю, что знаю его, – пробормотала она.

– Вы его знаете? – с удивлением повторил Чэд. – Откуда вы можете знать какого-то там индейца?

Ланна пристально смотрела на изорванное и грязное розовое одеяло, наброшенное на сутулые плечи. Быть того не может, чтобы все это принадлежало иному человеку. Все было таким же, как когда она его увидела впервые. Даже замаранное красное перо, воткнутое в прямые черные волосы с проседью. Единственная разница – в его походке. Тогда, возле Heard Museum этот индеец был пьян в стельку и еле держался на ногах. Сейчас он был, по-видимому, совершенно трезв и просто устало брел к ранчо.

– В действительности я не знакома с ним, – призналась Ланна. – Но я встречала его однажды, когда была с вашим отцом.

– Где вы его встречали? – Ланну удивила резкость тона, с каким Чэд потребовал ответа.

– Около музея. Разве это имеет какое-то значение? – она нахмурилась, глядя на его лицо, помрачневшее, как грозовая туча, хотя он и пытался замаскировать свою непонятно чем вызванную досаду.

Тем временем к ним подошли Кэтрин и Том Ролинз. Их внимание тоже было сосредоточено на индейце.

– Нет. Конечно, нет, – проговорил Чэд, с запозданием отвечая на вопрос Ланны.

Ланна повернулась к дороге. Индеец увидел стоящих посреди двора людей и, подходя, гордо расправил плечи, прилагая все усилия, чтобы придать себе вид, исполненный достоинства. Он был грязен. Бронзовая кожа приобрела землистый оттенок. И он действительно был трезв. Индеец медленно тащился усталой походкой, не останавливаясь до тех пор, пока не добрел наконец до них и не принялся рассматривать их лица черными, блестящими глазами, словно кого-то разыскивая.

– Здравствуй, Бобби Черный Пес, – приветствовала его Ланна и улыбнулась.

Индеец озадаченно уставился на девушку.

– Мы с тобой знакомы? – теперь его речь ничем не напоминала грубый, состоящий почти из одних идиом английский язык необразованных индейцев.

– Не думаю, чтобы ты меня помнил, – сказала она. – Но мы с тобой встречались примерно с месяц назад. У тебя было ожерелье из кедровых бус, и ты хотел, чтобы Джон – Джон Фолкнер – купил его для меня. – Возможно, – согласился он и затем с трудом выпрямился во весь рост. – Я пришел повидать мистера Фолкнера.

– Он мертв, – объявил Чэд с грубой прямотой.

В черных глазах индейца увяло выражение надежды, они стали пустыми, и Ланна увидела, как гордо выпрямленная спина осела под тяжестью этого известия. Старик словно сделался на несколько дюймов ниже ростом. Теперь он выглядел потерянным и сбитым с толку.

– Мне очень жаль, Бобби Черный Пес, – выразила ему свое сочувствие Ланна.

– Там его ждала Белый Шалфей – такая, какой он ее помнил, – чтобы дать ему руку и сопроводить Смеющиеся Глаза в долгое путешествие в загробный мир. Я это знаю, – безрадостно проговорил старик. При этих словах стоявшая сзади Кэтрин словно чем-то поперхнулась. Услышав за своей спиной странный задыхающийся звук, Ланна обернулась, но Кэтрин уже уходила прочь, напряженно выпрямившись.

– Он говорил, что я должен вернуться домой, – вновь заговорил Бобби Черный Пес. – Я проделал долгий путь, чтобы увидеть своего старого друга.

– Разве ты шел от Феникса пешком? – Ланна подивилась, что у старого пьяницы нашлось достаточно сил, чтобы проделать столь длинное путешествие.

Гордое выражение на лице Бобби сменилось плутовской гримасой, и он мгновенно сделался похожим на паяца.

– Я поехал верхом на своем большом пальце.

Конечно, индеец имел в виду, что ему пришлось голосовать на дороге, но он тут же принялся шутовски иллюстрировать свою шутку – подпрыгивать на месте, засунув руку себе между ног. Ланна содрогнулась при виде этого жалкого зрелища.

– Я выгляжу смешно, не так ли? – Бобби Черный Пес засмеялся, показав ровный ряд крепких, но желтых зубов. – Это очень забавно, скакать на собственном пальце.

– Да, это очень забавно, – принужденно улыбнулась Ланна, догадавшись, что он, вероятно, частенько делает из себя посмешище, чтобы вызвать одобрение окружающих или выпросить милостыню.

Лицо Бобби сделалось печальным и даже умоляющим.

– Я голоден так, что голод, наверное, убьет меня. Не найдется ли здесь какой-нибудь еды для старого друга мистера Фолкнера? Или, может быть, теплое место, чтобы он мог выспаться? Земля твердая и холодная, а мое одеяло – все в дырах.

Этот смиренный вопрос был адресован Чэду. Ланна тоже повернулась к нему, и взгляд ее карих глаз присоединил свою мольбу к просьбе Бобби Черного Пса. Чэд заметил этот взгляд, и лицо его мгновенно осветилось теплым сочувствием.

– Я помню, что мой отец был знаком с тобой, Бобби Черный Пес, – сказал он. – Ролинз отведет тебя в дом для рабочих. Там ты найдешь много еды и хорошую кровать. Оставайся у нас столько, сколько захочешь.

Сломанное красное перо медленно опустилось вниз, когда старый индеец склонил голову в благодарной признательности за приглашение.

– Спасибо. Ты хороший сын. Он был бы горд за тебя, потому что ты помнишь старых друзей отца.

– Том, – Чэд жестом пригласил управляющего ранчо выйти вперед. – Отведи его и присмотри за тем, чтобы он получил что-нибудь поесть.

Ролинз не пришел в восторг от этого приказания, но подчинился. Он махнул рукой индейцу, чтобы тот следовал за ним. Когда они уходили, Ланна услышала, как Бобби Черный Пес, наклонившись к своему жилистому, невысокому провожатому, проговорил с лихорадочной настойчивостью:

– Может быть, найдется немного виски? У меня с собой есть ожерелье из кедровых бусин, настоящее ожерелье ручной работы, сделанное навахо. Его нанизал мой двоюродный брат. Или, если хочешь, я могу дать тебе «гляделку» с голой леди внутри.

Ланна опустила голову, отводя взгляд от двух мужчин, шагающих по направлению к дому для рабочих. Печальное было зрелище.

– Я очень рада, что вы пригласили его остаться, Чэд.

– Да. Не тот ли это индеец, который когда-то снимался в Голливуде? – он наклонил голову к Ланне. – Мне смутно помнится, что отец рассказывал о нем.

– Да, это тот самый, – кивнула Ланна.

– Если вы меня извините, то я, пожалуй, пойду посмотреть, не сможем ли мы с Томом подыскать для него какую-нибудь чистую одежду и устроить для него купание. Я чувствовал, как от него дурно пахнет, хотя до него было несколько шагов, – Чэд слегка улыбнулся и последовал за управляющим и старым индейцем.

Его заботливость тронула Ланну. Это так типично для Чэда. Она никогда не забудет, как он заботился о ней самой. Ланна повернулась и собралась было уже уходить, как вдруг заметила Сокола, идущего к ней через двор. Его взгляд мельком проводил уходящего Чэда и на несколько секунд задержался на закутанной в одеяло фигуре, семенившей за Ролинзом. И Ланна вновь подумала о той сильной неприязни, которую братья испытывают друг к другу. Она никак не могла смириться с тем, что они оба одинаково привлекали ее. В каком трудном и неприятном положении она оказалась. Что будет, если она когда-нибудь найдет в себе силы выбрать одного из них? И сколько бед и тревог может повлечь за собой ее выбор?

Подойдя к Ланне, Сокол устремил на нее острый вопрошающий взгляд:

– Это был Бобби Черный Пес?

– Да. Ты с ним знаком?

Она была несколько удивлена тем, что Сокол узнал старика, в то время как Чэд лишь с большим трудом смог его припомнить.

– Встречал несколько раз, – Сокол хмуро усмехнулся и, сощурив глаза, опять посмотрел в направлении удаляющейся троицы. – Куда они его ведут?

– Дать ему что-нибудь поесть, – объяснила Ланна. – Чэд сказал ему, что он может оставаться на ранчо так долго, как захочет.

– Так и сказал? – бровь Сокола приподнялась с явным скептицизмом.

– Бобби Черный Пес был другом твоего отца. Он пришел сюда увидеться с ним. Когда же он узнал, что Джон умер, он выглядел потерянным.

– В этом нет ничего странного, ему некуда пойти. Хоганы его родственников теперь для него закрыты, потому что он опозорил их тем, что воровал, чтобы купить себе выпивку, – сказал Сокол. Его рот сжался в прямую линию, словно прорезанную ножом. – И мне очень трудно поверить в то, что Чэд на самом деле пригласил его остаться здесь.

– Чэд очень добр, щедр и великодушен, – резко возразила Ланна, защищая Чэда в его отсутствие. – Он многим мне помог.

– Только потому, что в результате этой помощи он мог сам что-нибудь выиграть, – сказал Сокол, затем улыбнулся и добавил: – Думаю, нам лучше подыскать такую тему для разговора, где бы наши взгляды не расходились. Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Отлично, – глаза ее вновь заблестели. – А ты?

Сокол изучал ее внешность с ленивым удовлетворением.

– Отлично.

– Ничего не болит? – спросила она с еле заметной дразнящей улыбкой.

– Нет. Куда ты собралась?

– Я хотела проехаться верхом, но… – Ланна умолкла в нерешительности, глядя на дом, виднеющийся за деревьями. – Думаю, мне стоит вернуться в дом, чтобы узнать, как там Кэтрин. Она, кажется, расстроилась из-за того, что сказал Бобби Черный Пес.

Сокол, оглянувшись, пристально посмотрел на дом, на лице его отразилась насмешливая озабоченность.

– Может, тебе и вправду следует пойти и проведать Кэтрин, – согласился он. – А я пойду погляжу, как там поживают Бобби Черный Пес с твоим добрым и щедрым Чэдом.

Его язвительная улыбка вызвала у Ланны вспышку раздражения. Она смотрела вслед уходящей широкоплечей фигуре, испытывая странное раздвоение, – ей хотелось одновременно встать на сторону каждого из братьев, и она понимала, что это чувство посещает ее далеко не в последний раз. Резко повернувшись на каблуках, Ланна пошла к дому.

Открыв входную дверь, она услышала пронзительный от гнева голос Кэтрин, доносящийся из гостиной. Эти визгливые звуки совершенно не соответствовали тому образу, в котором Кэтрин неизменно представала перед Ланной, – образу утонченной и сдержанной леди. Ланну охватило любопытство. Она потихоньку прикрыла дверь, стараясь, чтобы та ненароком не скрипнула.

– Я могла бы убить его своими руками. Клянусь, я могла бы убить его, – бушевала в ярости Кэтрин. – Мне достаточно того, что я натерпелась в больнице! Кэрол, когда Джон протянул руку, я думала, что он тянет ее ко мне! Боже, я думала, что наконец-то – наконец– он возвращается ко мне! Но затем он прошептал ее имя… ее имя! И вот теперь здесь показывается этот грязный индеец, и все начинается сначала…

– Кэтрин, все это уже прошло. Все позади, – утешала ее Кэрол.

– Нет, это не прошло!

– Вы сами себя разжигаете, придавая значение вещам, которые уже давным-давно перестали быть хоть сколько-нибудь важными, – теперь в голосе Кэрол слышались гневные нотки.

– Это, по-твоему, не важно?

– Ш-ш-ш.

Сообразив, что Кэтрин испугалась, что кто-то может подслушать их беседу, Ланна на цыпочках вернулась к двери, с шумом распахнула ее и затем закрыла. Она услышала достаточно, чтобы понять, что Кэтрин все еще ревнует Джона к матери Сокола, хотя та давно умерла.

Ланна, теперь уже не таясь, направилась через сводчатый проход в гостиную, распуская на ходу завязки на шляпе. Сняв шляпу, она вошла в комнату и оглядела сидящих там женщин блестящими от любопытства глазами.

– А я думала, Ланна, что вы уехали кататься верхом, – Кэрол смотрела на нее с равным любопытством.

– Я решила подождать до лeнча и уже потом ехать. Чэд сказал, что он поедет со мной, – Ланна опустилась в кресло, вытянув ноги и повесив шляпу на подлокотник. – Какие-нибудь неприятности? – она перевела взгляд с Кэрол на Кэтрин.

Пожилая женщина отвернулась.

– У меня немного болит голова. Думаю, слишком долго пробыла на солнце, – голос ее был так же ровен, как и осанка. – Как это ни глупо, но я сегодня, выходя, не надела шляпу.

Ланна пожалела, что задала неуместный вопрос и тем самым заставила Кэтрин лгать. Она поднялась из кресла, в которое только что так удобно уселась.

– Пойду посмотрю, не остался ли после завтрака кофе.

Беседа, которую она прервала, после ее ухода так и не возобновилась. Но мысли Ланны, сидевшей в одиночестве за чашкой кофе, постоянно возвращались к тому, что она услышала. Ей было жаль Кэтрин. Вся жизнь этой женщины была поглощена жестокой ревностью, отравлявшей в прошлом каждую минуту ее существования… и, как видно, продолжает отравлять до сих пор. Ланна вздохнула.

16

Сокол, сидевший за покером, оторвал взгляд от карт и посмотрел в угол комнаты, где пара пожилых рабочих беседовали с Бобби Черным Псом. Старый индеец развлекал их рассказами о своей жизни в Голливуде – о фильмах, в которых он снимался, и о кинозвездах, с которыми был знаком. Все это время он пытался обменивать то, что имел, на глоток виски, но никто не пожелал с ним меняться, и поэтому он до сих пор был трезв.

– Ты и вправду играл во всех этих картинах с Джоном Уэйном, как говоришь? – спросил Билл Шорт, скептически поглядывая на Бобби Черного Пса.

– Он всегда настаивал на том, чтобы на роль индейца приглашали меня, – кивнул Бобби.

Грязного розового одеяла на нем уже не было, как и красного пера. Вместо изодранной рубахи и штанов на нем красовались яркая клетчатая ковбойка и голубые джинсы «Леви». В новой одежде Бобби выглядел особенно изможденным и тощим.

– Я звал его Дюком – Герцогом, а он меня Кроубейтом – Клячей, – сказал он.

– Ты действительно играл в «Она носила желтую ленту»? Я видел эту киношку четыре раза и что-то не могу там тебя припомнить.

Второй ковбой, ухмыляясь, обменялся с Биллом Шортом взглядами.

– Единственный индеец, которого я там видел, был мертв.

– Это был я! – объяснил Бобби, щеря в улыбке желтые зубы. – Вот почему я был таким хорошим индейцем – я всегда был мертвым. Именно поэтому Герцог звал меня Клячей, потому что я всегда валялся в пыли, как дохлая лошадь, – он засмеялся, и все слушатели присоединились к его хохоту.

– Сокол, что будешь делать? – Санчес, мексиканец, вновь привлек внимание своего партнера к картам. – Дэн только что поднял ставку. Ты остаешься в игре?

Сокол взглянул на свои карты. Ничего хорошего ему не светило. Шансы только на то, что удастся сблефовать. В прошлом он это частенько проделывал, но сейчас ему было не до игры. Его охватил более мощный азарт. Непреодолимое желание махнуть на все рукой и поддаться чувству, которое полностью завладело им после минувшей ночи. Оно сокрушило его обычное самообладание, и Сокол уже не думал о том, как далеко может завести его собственное безрассудство и каковы будут последствия. Ланна! И только она. Все остальное – неважно.

И Сокол, отказавшись от карточной борьбы, внезапно встал из-за стола.

– Я выхожу из игры.

Его охватило страшное нетерпение, хотелось не идти, а бежать, но он пересилил себя и неторопливым шагом покинул комнату. Оказавшись на воздухе, Сокол ненадолго задержался под навесом у входа в барак, давая глазам привыкнуть к ночной темноте. На другом конце двора за рощицей светились окна главного дома. Сокол не мог оторвать глаз от этих огоньков. Его бросило в жар, казалось, что по жилам бежал огонь. Он шагнул в сторону и… замер на месте, когда рядом из темноты послышался голос:

– Вижу, тебя достал весь этот дым? – осведомился Лютер Уилкокс с преувеличенной небрежностью. – Я тоже не выдержал, вышел подышать свежим воздухом. Все легкие прокоптились табаком.

Послышался глухой звук – передние ножки стула, на котором сидел, раскачиваясь, Лютер, со стуком опустились на землю.

Сокола охватило дикое раздражение. Почему он сразу не заметил, что рядом сидит Лютер? Ответ мог быть только один, но от него досада на себя не уменьшалась. Сокол понимал: он лишился обычной чуткости и зоркости из-за того, что перед глазами постоянно стоит образ Ланны – тихая красота ее лица и спокойных карих глаз.

С показной беспечностью он повернулся к ковбою, продолжавшему раскачиваться на стуле. С годами Лютер раздался в ширину, волосы на голове серебрились, как мех гризли. Им с Соколом нередко доводилось перебрасываться словом-другим, но за непринужденностью беседы всегда скрывалась настороженность. И так долгие годы. Это они – Лютер и Билл Шорт – держали Сокола за руки, когда Том Ролинз избивал его. Сокол никогда этого не забывал. Оба ковбоя знали это и держались с Соколом очень осторожно, какими бы благополучными ни казались с виду их отношения с незаконным сыном Фолкнера.

– Да, мне тоже захотелось глотнуть воздуха. – Сокол принял оправдание, предложенное Лютером, и, пройдя мимо старого ковбоя, прислонился плечом к оконной раме.

Это была удобная позиция. Сокол одновременно мог видеть, что происходит в бараке для рабочих, наблюдать за своим собеседником и поглядывать на дом вдали. Лютер с видимым усилием передвинулся вместе со стулом и развернулся лицом к Соколу. Да, старость – пора несладкая. Все тело ломит после тяжких дневных трудов.

– Надо тебе уходить на покой, Лютер. Ты становишься слишком стар для этой работы, – проговорил Сокол.

Он скорее констатировал факт, нежели выражал интерес к здоровью старика.

– На покой? Черта с два! Я собираюсь оставаться ковбоем до тех пор, пока не умру, или пока меня не скрючит. А если даже и скрючит, ну что ж, меня можно будет просто привязывать к седлу. Я и не думаю уходить на покой. Это все равно что откинуть копыта.

Долго он будет болтать? Сокола охватило нетерпение, хотя он ничем этого не показал. Из барака послышался взрыв хохота.

– Тебе бы стоило пойти к ребятам, Лютер, послушать Бобби Черного Пса. Он в лучшие свои годы снимался во всех этих фильмах, ну, ты сам знаешь.

Присутствие индейца на ранчо было еще одной занозой, не дававшей Соколу покоя. Он ни минуты не сомневался, что у Чэда были какие-то свои особые причины пригласить Бобби. Это только Ланна могла верить, что он сделал это по доброте душевной.

– Да я не слишком часто ходил в кино. Терпеть его не могу, – Лютер откашлялся и сплюнул. – Сегодня вечером после ужина этот индеец пытался продать мне телескоп, который таскает с собой. Это даже не телескоп, а такая штуковина, чтобы разглядывать девчонок. Смотришь в нее, а там – картинка голой бабы, – он хмыкнул и перевел на Сокола блеснувшие в темноте глаза. – У новой подруги Чэда такие лицо и фигура, что мужчине невольно приходят в голову всякие мысли, не так ли?

– Я ее не слишком хорошо разглядел, – сказал Сокол, а мысленно поправил себя: «Не так хорошо, как хотелось бы!» – Чэд, кажется, не очень-то стремится знакомить ее со всеми подряд, – добавил он.

Это простое упоминание о Ланне заставило Сокола опять устремить голодный взгляд на главный дом.

– А Кэтрин сегодня вечером не играет на пианино, – заметил Лютер. – Уж что-что, а играть она умеет. Просто берет человека за душу.

– Да, пианистка она очень хорошая, – согласился Сокол.

– Прошлой ночью она, должно быть, крепко тебя зачаровала. Ведь было почти уже утро, когда ты вернулся.

– А ты что, Лютер, отмечаешь, когда я ухожу и прихожу? – небрежно осведомился Сокол, но холодный взгляд, который он бросил на старого ковбоя, был резким и пристальным.

Лютер замялся, сморщив губы.

– Нет, – покачал он головой. – Я не следил за тобой. – Его обветренное и обожженное солнцем лицо казалось печальным. – Я знаю, что ты все равно не станешь слушать никаких моих советов. Но ты, парень, сам напрашиваешься на большие неприятности. Ты и так уже пережил больше, чем надо. Отступись, парень, пока еще можешь.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – Сокол не переменил своей расслабленной позы.

– Поступай как сам знаешь, – пожал плечами ковбой.

– Ты устал, Лютер. Уже поздно. Тебе давно надо быть в постели. Почему бы тебе не отправиться на боковую? – предложил Сокол.

– Нет, посижу здесь еще немного. Мне теперь не особенно спится. Когда становишься стар, то телу уже не требуется так много сна, как прежде.

Сокол чертыхнулся про себя. Бросив последний взгляд на манящие огни большого дома за деревьями, он выпрямился и сказал:

– А я пойду еще немного поиграю. Доброй ночи, Лютер.

– Спокойной ночи.

И Сокол, распахнув дверь, шагнул в дымную комнату.


На следующий день солнце клонилось уже к закату, когда Сокол въехал на двор ранчо, разгоряченный, грязный и усталый. День выдался тяжелый, а накануне ночью он почти не спал. Ворочался без сна на своей койке и вспоминал наслаждение, которые испытал прошлой ночью. Его очень сердило, что он не может забыть Ланну. И в наказание самому себе днем не давал усталому телу ни минуты передышки, берясь за самую трудную работу. Проклятье! Ему хотелось принять душ и всей кожей ощутить что-нибудь чистое и свежее… такое, как прикосновения Ланны. Сокол яростно сжал челюсти.

Натянув поводья, он остановился перед конюшней, спрыгнул с лошади и повел было ее вовнутрь, чтобы расседлать. Но внезапно до него донеслись странные звуки: кто-то тянул колеблющимся голосом заунывную, монотонную песню. Сокол остановился. Любопытно, кто бы это мог быть? Надо посмотреть.

Набросив поводья на ограду коралля и затянув их небрежным узлом, он оставил лошадь, поднырнул под перекладину изгороди и отправился на поиски. Когда он завернул за угол конюшни, то увидел Бобби Черного Пса, сидящего лицом к заходящему солнцу. Бобби, раскачиваясь, пел. Сокол остановился, чтобы послушать, недоуменно нахмурив брови. Как он ни пытался, но не мог разобрать ни слова или фразы, которые помогли бы ему узнать, что это за песня.

– Что ты поешь, я никак не могу узнать эту песню? – прервал певца Сокол.

Бобби Черный Пес отнесся к этому проявлению невежества с презрением:

– Это из «Пылающей стрелы», тысяча девятьсот сорок девятый год.

Сокол иронически покачал головой. Однако вся его насмешливость разом пропала, когда он увидел в руках индейца галлон виски.

– Где ты раздобыл виски? – Сокол считал, что всякий на ранчо понимает, что старому индейцу-пьянице нельзя давать спиртное. – Кто тебе его дал?

– Я выторговать, – гордо произнес Бобби, поняв по тону Сокола, как тот недоволен, и защищаясь от невысказанного упрека в том, что выпрашивал милостыню. – Отдать за бутылку большое волшебство.

У Сокола мрачно опустились уголки губ. «Большое волшебство» было, вероятно, коробочкой с глазком, посмотрев в который, можно увидеть картинку с обнаженной женщиной, которую индеец прошлым вечером пытался всучить каждому из ковбоев. Видимо, кто-то все-таки взял ее.

– Кто обменял тебе виски на большое волшебство? – продолжал расследование Сокол.

Индеец нахмурился, пытаясь вспомнить:

– Человек-С-Двумя-Лицами.

– Это описание подходит множеству людей на этом ранчо, – пробормотал Сокол. А громко спросил: – Ты знаешь его американское имя?

– Она дать мне хорошее виски, – Бобби поднес горлышко бутылки ко рту, отхлебнул большой глоток и издал вздох удовлетворения: – Ты хотеть немного?

Она? Впрочем, подумав немного, Сокол решил, что это местоимение может ничего не значить. Бобби Черный Пес по мере того, как пьянел, постепенно возвращался к старой привычке говорить на индейский лад. В языке навахо нет различий между мужским и женским родом. Поэтому одно и то же местоимение употребляется для обозначения и мужчин, и женщин.

– Кто это был, мужчина или женщина? – спросил Сокол.

Но алкоголь уже сделал свое дело. Бобби Черный Пес погрузился в мир грез и не слышал вопроса. Он смотрел на золотой шар заходящего солнца и бормотал свои неразборчивые песни.

Сокол покачал головой и отвернулся. Поразмыслив, он пришел к фаталистическому выводу, что не имеет значения, кто именно дал виски Бобби Черному Псу. Вернее всего, он тем или иным путем все равно добыл бы себе бутылку. Выпивка была единственным способом, которым старик мог вернуться обратно в былые дни своей славы.


– Кэтрин, я уже говорила вам, что Джонни получил отличную оценку на последнем экзамене по математике? Он написал об этом в письме, которое я сегодня получила. Джонни так горд успехом.

– Нет, еще не рассказывала. Надо мне не забыть послать ему какой-нибудь маленький подарок в награду за то, что он хорошо поработал, – откликнулась Кэтрин с типичной для бабушек щедростью.

– Джонни очень хорошо учится в школе, точь-в-точь как его отец, – теперь Кэрол обращалась к Ланне, не столько похваляясь, сколько объясняя предыдущее сообщение.

Они сидели рядом на диване. Кэрол была занята своим рукоделием, а Ланна без особого интереса небрежно перелистывала страницы какого-то журнала.

– Чэду тоже пришлось немало потрудиться в школе, – вставила Кэтрин. – Аттестат ему выдали не просто за то, что он – Фолкнер.

– Конечно, нет, – согласилась Кэрол. – Но Чэд – очень умный. Это все знают.

Ланна сделала вялую попытку проявить интерес к разговору. Но он привлекал ее внимание ничуть не больше, чем журнал, лежавший у нее на коленях. Как скучны эти банальные женские беседы о мужьях и детях… Она прикрыла рот рукой, пряча усталый зевок.

– Наверное, я наскучила вам всеми этими разговорами о Джонни? – извиняясь, спросила Кэрол.

– Нет, ничуть, – возразила Ланна. – Я просто устала. Не слишком хорошо спала прошлой ночью.

И это была правда. Она всю ночь напролет беспокойно металась и переворачивалась с боку на бок, просыпаясь при малейшем звуке. Ланна и сама не предполагала, что так сильно будет ожидать прихода Сокола, и это открытие немало ее встревожило. Утро тоже не принесло особенного облегчения – Ланна весь день чувствовала себя усталой и истощенной, и это говорило о том, что после гриппа запаса сил у нее осталось немного.

– Может, вам следует сегодня лечь пораньше? – предложила Кэтрин.

– Думаю, вы правы, – вздохнула Ланна. Отбросив журнал в сторону, она встала. – Спокойной ночи. Передайте от меня пожелание доброй ночи Чэду. Я не стану заглядывать к нему, чтобы попрощаться. Не хочу беспокоить его, пока он занят работой.

– Передадим, – пообещала Кэрол.

– Не хотите ли выпить перед сном горячего молока? Или, может быть, немного какао? – предложила Кэтрин.

– Нет, спасибо, – отказалась Ланна и вышла было из комнаты, но затем остановилась в нерешительности: – Нет ли у вас сассафрасового чая? Это мое средство от всех недугов.

Кэтрин еле заметно замялась, потом кивнула:

– Уверена, что есть. Я попрошу Розанн принести чашку с чаем в вашу комнату.

– Благодарю вас. Спокойной ночи.

Ланна прошла по лабиринту коридоров в свою комнату. Войдя, она первым делом машинально бросила взгляд на застекленную дверь, ведущую на веранду. Постояла в нерешительности, затем пересекла спальню, чтобы опустить занавески на двери и окнах. Взявшись за шнур, опускающий шторы, она вздохнула, не решив окончательно, как поступить. Посмотрела за окно в ночную темноту, Ланна вздохнула еще раз и повернула маленькую ручку, запирающую дверь на веранду, а затем опустила тяжелые занавеси.

Минут пятнадцать спустя она уже была готова ко сну. Почистила зубы, намазала лицо кремом и переоделась в шелковую пижаму. Можно ложиться. Эта ночь не сулила ничего, кроме сна. Ланна подошла к кровати и откинула покрывало. Но лечь не успела – раздался легкий стук в дверь. Затем послышался голосок Кэрол:

– Отельное обслуживание.

Ланна улыбнулась. Она вновь накинула покрывало на постель, и в это время дверь открылась.

– Вам не следовало из-за меня беспокоиться. Я этого, честно говоря, и не ожидала, – сказала Ланна.

– Знаю, что не ждали. – Кэрол поставила на столик возле кровати Ланны фарфоровую чашку с блюдцем.

– Спасибо, вы так заботливы, – Ланна взяла чашку и вдохнула соблазнительный аромат, поднимавшийся от горячей жидкости.

– Мне это не составило труда, – пожала плечами Кэрол. – Как вы себя чувствуете? Надеюсь, не слишком плохо. Было бы ужасно, если бы вы, приехав сюда отдыхать, вновь заболели.

– Я просто устала, – сказала Ланна, сделав глоток ароматного чая. – О, это какая-то другая смесь. Не та, которую я завариваю, – она еще отпила немного. – Мне нравится. Вы знаете, что в нее входит?

– Нет. Это Кэтрин заваривала. Розанн уже легла спать. Вот почему я вызвалась сама принести вам чай.

– Ну не знаете, и неважно, – Ланна отпила еще пару глотков и поставила чашку на блюдце.

– Вы устали. Не буду вам мешать, – Кэрол направилась к двери. – Еще раз спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – благодарно проговорила Ланна, садясь на край кровати. Она включила маленький ночничок, прикрепленный к спинке в головах кровати. – Вас не затруднит выключить свет?

– С удовольствием, – Кэрол, стоявшая уже на пороге, протянула руку и щелкнула выключателем возле двери.

Яркая люстра под потолком погасла, и теперь в полутьме спальни лишь ночник отбрасывал на подушку рассеянный круг света. Кэрол улыбнулась на прощание и закрыла за собой дверь.

Ланна опять взялась за чашку, надеясь, что успокаивающий напиток поможет ей уснуть. Ей не хотелось провести нынешнюю ночь так же, как предыдущую. Зевнув, она поднесла чашку к губам и неторопливо выпила весь чай, затем скользнула под одеяло и выключила ночник.

Она повертелась то так, то эдак, поудобнее пристраивая голову на подушке, а затем почувствовала, что ее подташнивает, но это быстро прошло, и Ланна уснула. И ей почти немедленно начал сниться сон. Ей чудилось, что рядом с ней в постели лежит Сокол. Его глаза сияли невыносимой яркой голубизной, а волосы были еще чернее, чем в жизни, и сверкали, отбрасывая так много света, что Ланне даже во сне пришлось зажмурить глаза, чтобы спастись от этого невыносимого сияния.

Затем перед ее глазами взорвались и замелькали разноцветные пятна. Сердце заколотилось так громко, что Ланна была уверена: оно вырвалось из груди и бьется где-то рядом. Девушка всмотрелась и увидела, что ее сердце – в руках Сокола. Она умоляла вернуть ей сердце, но он на ее просьбу лишь улыбнулся беспечной улыбкой и пошел прочь. Потом рядом с ней оказался Чэд и стал обещать, что даст ей новое сердце, убеждая и успокаивая Ланну, как делал это всегда. Ланна слышала его голос совершенно отчетливо, вот только по лицу Чэда пробегали какие-то волны и оно беспрерывно меняло очертания, как в кривом зеркале в комнате смеха.

Подошла Кэрол и стала рассказывать Ланне о письме, которое получила от своего сына Джонни. Ланна попыталась объяснить, что Сокол украл ее сердце, но Кэрол только засмеялась и стала уверять, что Сокол не может так поступить.

Сон превратился в целое шествие лиц, проходивших перед ней длинной чередой, – вначале Сокол, затем Чэд, Кэрол, которую сменила Кэтрин, ревниво бранившая Джона. Затем явился Джон, из карманов которого высовывались пачки тысячедолларовых банкнотов. Он принялся совать деньги в руки Ланне, настаивая, чтобы она их взяла. Затем в ее сновидение слетел откуда-то сверху старый индеец-навахо, хлопая, как крыльями, обрывками своего грязного розового одеяла и каркая, как ворона. На его узловатых пальцах выросли когти, и он хватал ими Ланну за руки, а вокруг его шеи болталось ожерелье из кедровых бусин.

Дышать было тяжело, воздух вырывался из легких со свистом. Сердце опять оказалось в груди. Она слышала, как оно бьется. Это Сокол все же сжалился и вернул ей сердце? Или Чэд выполнил свое обещание и дал новое? Надо проверить. Она должна посмотреть, остались ли на сердце отпечатки пальцев. Отпечатки? Как она может найти на своем сердце отпечатки пальцев, если оно стучит у нее в груди? А может быть, это не сердце, а что-нибудь другое?

Во сне Ланна попыталась убежать от этих кошмарных сновидений, но ноги отказывались ей повиноваться. И еще этот цвет… слишком много цвета. Ослепительного. Это Четвертое июля. Праздничный фейерверк. И Ланна успокоилась и стала смотреть, как в небе взрываются яркие красные, голубые, зеленые и желтые звезды. Они вращаются и разлетаются в разные стороны. Она находится внутри калейдоскопа. Эти ошеломительные сочетания и узоры созданы специально для нее. Аметистовые, оранжевые, рубиновые, изумрудные. Она окружена драгоценностями. Огромными в сотни каратов драгоценными камнями. Кто-то сыпет их на Ланну, не переставая. Внезапно онa ощутила, что ее руки прикованы к кровати неимоверной тяжестью перстней, и она не в силах шевельнуть даже пальцем.

Всю ночь напролет Ланна металась между прекрасными сновидениями и кошмарами. И в каждой грезе таилось что-то темное и угрожающее, а в каждом кошмаре скрывалась некая красота. Когда она наконец проснулась, то испытала приступ сожаления. Ей не хотелось покидать дивный мир, оставшийся за гранью сна. Но испытанный в нем сладостный хмель постепенно проходил. Ланна чувствовала нечто странное: с одной стороны, она хорошо отдохнула, а с другой – ощущала легкую вялость и апатию.

Когда она вошла в комнату, где семья обычно завтракала, то застала там одну только Кэтрин. Та любезно улыбнулась Ланне:

– Сегодня вы проснулись немного раньше, чем обычно. Как себя чувствуете?

– Лучше, – улыбнулась в ответ Ланна.

– Что будете пить с утра? Апельсиновый или грейпфрутовый сок? У нас есть и тот и другой, – Кэтрин отодвинула от стола плетеный ратановый стул и подошла к боковому столику, на котором были расставлены многочисленные тарелки и графины.

– О, совершенно неважно. Не беспокойтесь, я возьму сама, – предложила Ланна.

– Садитесь, – не уступала Кэтрин. – Все равно я собиралась налить себе еще кофе.

Ланна выбрала апельсиновый сок, и Кэтрин поставила перед ней стакан, наполненный горьковато пахнущей оранжевой жидкостью.

– А где Кэрол? – спросила Ланна, пригубив сок. – Она еще спит?

– Нет. Уверена, что она вся в хлопотах. Укладывает вещи Чэда, – Кэтрин бросила в чашку с кофе кусочек сахара.

– Чэд уезжает?

– Да. Сегодня утром ему надо лететь в Феникс. Чэд считает, что не может так надолго отлучаться от дел в офисе. Он и так пробыл здесь уже несколько дней, – раздалось мелодичное позвякивание ложечки о края чашки: Кэтрин размешивала сахар в кофе. – Если вы хотите поговорить с Чэдом до того, как он улетит, то он сейчас у себя в кабинете, собирает необходимые для него документы.

– Да, пожалуй, мне надо перемолвиться с ним парой слов, – пробормотала Ланна, слегка нахмурившись. – Мне необходимо спросить его о моем новом сердце.

«Что это я говорю?» – спохватилась Ланна, не успев еще произнести эти слова. Какое новое сердце? Ведь все это было не наяву, а в сновидении, которое пригрезилось ей минувшей ночью. Она рассмеялась, пробормотав:

– Это безумие…

– О чем вы говорите, дорогая? – с любопытством посмотрела на нее Кэтрин.

– О, ничего, – Ланна покачала головой и встала из-за стола. – Этой ночью мне приснился дичайший сон. Я, кажется, еще заговариваюсь после него. Извините.

– Пустяки.

Ланна вышла из комнаты и поспешила по коридору в прихожую, а оттуда – во второй сводчатый проход, который вел к полированным резным дверям из красного дерева. За ними находился кабинет Чэда. Она постучала дважды.

– Войдите, – отозвался Чэд.

Ланна повернула украшенную витиеватым узором медную ручку, открыла дверь и вошла. Она впервые оказалась в кабинете Чэда. Первое, что бросилось Ланне в глаза, – сильное влияние индейской культуры на убранство кабинета. На стенах висели одеяла, сотканные навахо, на каминной полке стояли несколько кукол качина. Их уравновешивала вполне «западная» обстановка. Несколько охотничьих трофеев – оленьи рога, тяжелая дубовая мебель, кожаный диван и кресла. Всему противостоял большой чертежный стол, отделения для бумаг которого были заполнены рулонами свернутых «синек» – светокопий чертежей и планов. Это была в высшей степени «мужская» комната – на всем лежал отпечаток индивидуальности ее бывшего хозяина Джона – охотника, строителя и исследователя культуры навахо.

Чэд стоял около массивного, старинного письменного стола и разбирал на нем бумаги. Рядом лежал открытый кейс. Его красивое лицо осветилось улыбкой, когда он увидел Ланну.

– Доброе утро. Кэтрин только что сказала мне, что вы сегодня утром уезжаете, – Ланна прошла через комнату и остановилась перед столом. – Вчера вы об этом и словом не обмолвились.

– Я рассчитывал уехать позже, во второй половине дня. Но Кэрол попросила меня заглянуть в мою старую alma mater и проведать Джонни. Она хочет послать ему несколько книг, а Розанн испекла его любимое печенье, так что я вынужден отправиться пораньше, чтобы доставить «посылку из дома», – Чэд добавил в папку, которую держал в руках, несколько бумаг и положил ее в брифкейс поверх прочих. – Таким образом Кэрол пытается возместить то, что не видела Джонни в последний уик-энд.

– Надеюсь, что это не из-за меня, – нахмурилась Ланна.

– Конечно же, нет. В выходные в школе проводили несколько спортивных соревнований, а он играет в футбольной команде в нападении.

Это объяснение несколько успокоило Ланну. Больше всего ей не хотелось бы явиться причиной каких-либо разногласий в этой и без того не слишком складной семье.

– Могу тогда представить, как Кэрол им гордится, – сказала она.

– Гордится? Сказать так – почти ничего не сказать! – воскликнул Чэд. – Она практически живет только для этого мальчика. И меня порой беспокоит, что она сделала Джонни центром своего существования. Она пишет ему четыре или пять раз в неделю. Иногда я думаю, что она заботится о своем сыне больше, чем заботится о… – он замолчал, и на лице его промелькнуло выражение досады. – Извините меня, Ланна.

– За что? – она наклонила голову набок, блестящие каштановые волосы рассыпались по плечам.

– Это старая история. Мужья всегда обвиняют жен в том, что те ими пренебрегают, – он решительно захлопнул кейс, словно показывая, что сборы закончены. – Я вовсе не собирался начинать с вами этот разговор. Кэрол, разумеется, далека от совершенства, но и я тоже.

– Только вы немного ближе к совершенству, чем она, – поддразнила его Ланна в попытке разрядить внезапно возникшую напряженность.

Чэд обошел стол и встал перед Ланной, положив руки ей на плечи. Его глаза, изучающе всматривавшиеся в лицо девушки, казалось, излучали абсолютную искренность.

«И все же Сокол не верит ему», – пронеслась в сознании Ланны непрошеная мысль.

– Кэрол хорошая жена… и хорошая мать, – с нажимом произнес Чэд. – Я хочу, чтобы вы это знали, и тогда вы поймете, что это не из-за того, что мне недостает чего-то, что я… – он опять умолк, не закончив запутанной фразы. – Я почти жалею о том, что вы пришли сюда, чтобы со мной попрощаться, – не пробормотал, а почти простонал Чэд. – Если бы здесь были мать или Кэрол, то мне было бы легче.

Он настойчиво твердил свои объяснения, а его пальцы в это время все сильнее сжимали плечи Ланны. Девушка не отрываясь смотрела в его светлые карие глаза и видела, как в них сверкают золотые искорки. Их блеск, казалось, гипнотизирует ее. И Ланна поняла, насколько опасно очарование, которым он обладал, – опасно, потому что он мог, не смущаясь, требовать от нее уважения к своей жене и одновременно, что называется, «подбивать клинья» – иного слова для его поведения Ланна найти не могла, – исподволь подбираясь к ней. Созданный ею образ Чэда начал тускнеть в ее глазах. Но она не делала никаких попыток остановить Чэда – лишь потому, что хотела увидеть, как далеко он может зайти.

Чэд привлек ее к себе. Его губы были влажными и твердыми. Чэд властно, по-хозяйски поцеловал девушку. Его руки спустились с плеч Ланны ниже на ее талию, и он прижал ее к себе еще крепче. Это был поцелуй, о котором она давно мечтала. Но он вовсе не взволновал ее. Напротив, ей захотелось отстраниться. Ей недоставало того чувства возбуждения, которое Сокол – удивительный, бурный, горячий, пьянящий Сокол – вызывал у нее с такой изумительной легкостью. Ланна уперлась руками в грудь Чэда, стараясь высвободиться и сожалея об этом поцелуе. Исследовательское любопытство завело ее слишком далеко.

Но сразу освободиться Ланне не удалось. Когда дверь кабинета отворилась, она все еще оставалась в объятиях Чэда. Неожиданное вторжение заставило обоих оглянуться. Глаза Ланны расширились от ужаса, потому что она увидела Сокола. Глаза его были леденяще голубыми – ей стало зябко от их холодности. Руки Чэда ослабили объятие, но остались на талии Ланны – он словно защищал ее от незваного гостя.

– Самолет будет готов к взлету через пятнадцать минут. Джейк доставит тебя в Феникс, – сделав это сообщение, Сокол помолчал, затем губы его дрогнули в холодной усмешке: – Сожалею, что потревожил тебя.

И вышел в прихожую, притворив за собой дверь. Ланна в безмолвном отчаянии опустила голову. Даже нечего гадать о том, что подумал Сокол, застав эту сцену. Сможет ли она когда-нибудь объяснить, что произошло? Поверит ли ей Сокол? Она была настолько угнетена, что даже и не пошевелилась, чтобы высвободиться из объятий Чэда.

– Ланна, что я могу сказать? – пробормотал он. – Мне не следовало позволять себе целовать вас. Хорошо, что нас видел всего лишь Сокол, но ведь могли войти и… – едва коснувшись рукой подбородка Ланны, он приподнял его. – Извините. Я не мог справиться с тем, что я чувствую к вам…

Ланна, изогнувшись, выскользнула из его рук.

– Чэд, ничего больше не говорите.

– Знаю, что у меня нет никакого права говорить вам о своих чувствах, – он схватил Ланну за руку, когда та шагнула в сторону, и удержал возле себя. – Более того, у меня нет права испытывать к вам те чувства, которые мной завладели. Но теперь уже ничего нельзя изменить. Что случилось, то случилось. И, поверьте мне, сейчас я ощущаю себя так же отвратительно, как и вы.

– Я верю вам.

«Верю ли я ему на самом деле?» Или все это было обдумано заранее, и Чэд намеренно разыграл эту сцену, чтобы заставить Сокола отвернуться от нее?

– Я совсем не желал доставить вам боль или чем-то вас огорчить, – хрипло продолжал Чэд. – Последние несколько дней были для меня пыткой: находиться подле вас и не иметь возможности обнять и поцеловать…

– Больше этого никогда на случится, Чэд, – сказала Ланна.

– Я не виню вас за то, что у вас возникло такое чувство, дорогая, – Чэд попытался вновь обнять ее, но Ланна не позволила.

– Нет, – произнесла она твердо и уклонилась от его объятий.

– Ланна! – позвал Чэд, но она, не обращая внимания на призыв, стремительной походкой вышла из комнаты.

Ланна не бежала от Чэда. Она бежала на поиски Сокола. Но объяснять это Чэду она не собиралась.

Покинув дом Фолкнеров, она очутилась в ослепительном море солнечного света. Пока Ланна добиралась до деревьев, росших на лужайке, ей пришлось ладонью заслонять глаза от слепящих лучей. Ланна остановилась и стала осматривать двор ранчо в надежде увидеть Сокола. Но его нигде не было.

Возле одного из зданий какой-то ковбой грузил тюки в кузов пикапа. Ланна направилась к нему. Этот человек мог случайно заметить, куда Сокол направился.

– Вы не знаете, где я могу найти Сокола? – прерывающимся от быстрой ходьбы голосом спросила она, когда остановилась возле заднего откидного борта грузовика.

Ковбой, не выпуская из рук поклажи, повернул к ней голову. Ланна видела, как он что-то не спеша соображает, и могла представить, о чем думает этот старик, но ей не было до того дела.

– Я видел, как он минуту назад пошел вон в ту конюшню, – произнес ковбой и махнул рукой, показывая, какое из строений он имел в виду.

Ланна поспешила в указанном направлении. Раздвижная дверь конюшни была слегка приоткрыта, и Ланна проскользнула в эту щель. Внутри стоял полумрак. Спертый воздух наполнен запахами лошадей и сена. Вторая дверь в противоположном конце конюшни была раздвинута настежь, чтобы солнечные лучи могли освещать полутемное помещение. И в этом сияющем проеме Ланна увидела Сокола – он вел за собой лошадь. Ланна бросилась к нему по длинному проходу между стойлами. Когда она приблизилась, Сокол успел уже привязать лошадь за недоуздок к стальному кольцу, вбитому в стену. В паре шагов от него на полу лежало «западное» седло с седелкой и попоной. На Ланну он даже не взглянул. Лицо – бесстрастное, как маска.

– Сокол, я хотела бы объяснить тебе то, что ты увидел в кабинете, – начала она.

– Зачем? – он усердно чистил лошадь скребницей. – Это не имеет ко мне никакого отношения.

По бесцветности и безразличию его голоса Ланна поняла, что объясниться с ним будет нелегко.

– Все было не так, как тебе показалось, – произнесла она протестующе, желая от всей души, чтобы он по крайней мере взглянул на нее, когда она с ним разговаривает.

Но все внимание Сокола было приковано к делу, которым он занимался.

– Уверен, что вы с ним просто друзья.

Это было сказано безо всякого особого выражения, которое делало бы его замечание – насмешкой, но оно уязвило Ланну не меньше, чем намеренная колкость.

– Я вовсе не это пыталась сказать. То есть – да, мы с ним друзья. Чэд был очень добр ко мне. Он мне много помогал в эти последние несколько недель, – в своем возбуждении Ланна понимала, что говорит совсем не то, что хочет на самом деле сказать.

– И ты просто отблагодарила его за все, что он для тебя сделал, – все тем же ровным тоном проговорил Сокол.

Повесив скребницу на крючок в стене, он нагнулся за попоной.

– Нет, этот поцелуй был вовсе не знак моей благодарности, – запротестовала Ланна, глядя, как Сокол расправляет попону на лошадиной спине. Строгость, которой веяло от его резкого профиля, затрудняла всякие попытки объясниться. – Может быть, ты все-таки удосужишься посмотреть на меня, когда я с тобой разговариваю? – потребовала она с гневным раздражением.

Он обернулся к ней, не снимая руки с полосатой попоны.

– Что ты собираешься мне рассказать? – бесконечное терпение в его глазах словно подчеркивало его полное безразличие к этому разговору. – Что ты боролась, но он силой заставил тебя поцеловать его?

– Нет! – возмутилась Ланна, словно он молчаливо насмехался над ней, хотя ничто ни во внешности Сокола, ни в его тоне не говорило об этом.

Он отвернулся и поднял седелку.

– Если ты дашь мне возможность, я расскажу, как все было на самом деле, – сказала Ланна.

– То, что происходило между тобой и Чэдом, меня не интересует. – Сокол положил седелку поверх попоны. – Я не суюсь в его дела, он не суется в мои.

– Я пытаюсь рассказать тебе то же самое, – отпарировала Ланна. – Чэд – очень красивый мужчина, опытный и обаятельный. Сомневаюсь, чтобы ты мог оценить то, что я собираюсь тебе сказать, но любая женщина будет польщена, если такой мужчина проявит к ней интерес. Кроме того, мне хотелось посмотреть, поцелует ли он меня, несмотря на то, что у него есть жена. И ты не можешь бросить в него за это камень.

– Полагаю, что если это окажется достаточно лестным, то ты прыгнешь и к нему в постель. – Сокол поднял седло, опустил его на спину лошади и принялся прилаживать. – Конечно, ты можешь попросить Кэрол подвинуться. Ей нравится вкус всего запретного, так что, может быть, тебе с Чэдом удастся уговорить ее на любовь втроем.

– Черт тебя побери, Сокол! Прекрати наконец выворачивать все мои слова наизнанку и выставлять их в худшем свете. Я стараюсь вбить в твою черепушку, что поцеловала Чэда главным образом из любопытства. Я хотела узнать, почувствую ли то же самое возбуждение, которое испытывала, когда меня целовал ты.

– Состязание поцелуев? – губы Сокола скривились, но юмора в его усмешке было очень мало. Перекинув поводья через седельную луку, он нагнулся к брюху лошади, чтобы затянуть подпругу. – Это что-то новенькое. Да ты, я смотрю, оригиналка.

Он продел подпругу в пряжку, затягивая ее.

Ланна ждала, но Сокол так и не задал вопроса, на который она рассчитывала.

– Ты не хочешь узнать, что я выяснила?

– Не особенно.

Сокол окончательно затянул подпругу и, задев Ланну плечом, прошел мимо нее, чтобы надеть на лошадь узду.

– Не может быть даже никакого сравнения, – проговорила она тихо, почти робко. – Я почти ничего не почувствовала.

– Очень жаль.

Сокол вставил в рот лошади удила. Послышался скрежет – лошадь принялась жевать мундштук.

– И это все, что ты можешь сказать? – на лице Ланны отразилось мучительное недоверие.

– У каждого из нас свои заботы. – Он застегнул узду на пряжку, а затем отвязал недоуздок. – Но я никогда не лезу в любовные дела других людей.

Ланна смотрела, как он взял поводья, чтобы увести оседланную лошадь.

– Куда ты собираешься?

– Надо проверить кое-какие загородки.

– Подожди, – Ланна положила руку ему на предплечье. – Я поеду с тобой. Дай мне какую-нибудь лошадь.

Сокол остановился и посмотрел на ее руку. Она казалась маленькой и белой на выцветшем желтом рукаве его рубахи. Когда он медленно перевел взгляд на лицо Ланны, его голубые глаза были непроницаемыми, лишенными всякого чувства.

– Я езжу верхом один, – заявил он.

Но Ланна отказывалась понимать намек.

– На этот раз тебе не придется ехать одному. Я поеду с тобой и составлю тебе компанию.

– Не слишком-то хорошая мысль – показаться в моем обществе.

– Мне это безразлично. Как ты не можешь понять, что для меня не имеет значения, кто ты и что ты? Я хочу ехать с тобой. – Она отбросила в сторону всю свою гордость и смотрела на него со спокойной решимостью.

– Я езжу один, потому что хочу этого.

Сокол двинул рукой, сбросив ее ладонь.

– Разве тебе никто не нужен, Сокол? – с болью в голосе спросила сбитая с толку Ланна.

– Зачем? – Сокол одарил ее еще одним пустым взглядом.

Это привело Ланну в бешенство.

– Ты прекратишь смотреть на меня, как какой-то проклятый… – она запнулась на полуслове, чтобы подыскать другое слово.

Но Сокол уже подхватил словечко, которое она собиралась, но не решилась произнести.

– Как какой-нибудь проклятый индеец! Это ты хотела сказать? Да, именно так. Одна половина у меня индейская! С какой из половин ты хочешь прокатиться – с навахо или с белым? – вызывающе крикнул он.

Ланну оскорбили его слова, и она, замахнувшись, бросилась вперед, чтобы ударить его по лицу. Но рука так и не достигла цели. Сокол перехватил ее запястье и грубо притянул девушку к себе. Обе руки Ланны оказались прижаты к телу стальной хваткой, а саму ее грубо притиснуло, как к стене, к его каменной груди. Сокол сгреб волосы Ланны в пригоршню, безо всякой жалости оттягивая голову девушки назад. Боль была такая, словно он сдирал с Ланны скальп.

Не обратив внимания на ее полузадушенный вскрик, он впился в ее губы, терзая и насилуя в безжалостном поцелуе. Губы Ланны оказались прижаты к его зубам, и нежная кожа лопалась, оставляя на языке девушки вкус ее собственной крови.

Поцелуй закончился так же неистово, как и начался. Сокол оттолкнул ее от себя, и она, отлетев назад, споткнулась, едва сохранив равновесие. Инстинктивно она подняла тыльную сторону ладони к кровоточащим губам.

– Уходи, – глаза Сокола сверкали едва удерживаемой яростью. – Если поторопишься, то успеешь еще увидеться с Чэдом до того, как он улетит, и поплакать у него на плече.

Ланна почувствовала, как слезы текут по ее щекам, и нетерпеливо смахнула их.

– Ты не свободен, Сокол. Ты сам приговорил себя к жизни в одиночной камере, – голос ее задрожал, но она с силой продолжала: – Ты никогда не будешь свободным до тех пор, пока не позволишь кому-нибудь любить себя и не научишься любить сам. Тебе нужно верить и нуждаться в других, чтобы жить настоящей жизнью.

Но этот призыв не произвел на него никакого впечатления. Сокол повернулся к Ланне спиной и взлетел в седло. Она смотрела, как он проезжает в открытые двери конюшни, пригнувшись под поперечной балкой. Выйдя на солнечный свет, лошадь под ним нетерпеливо затанцевала, но Сокол сдержал ее, и она пошла медленным шагом.

17

Целую неделю Ланна редко отваживалась выходить из дома. Она продолжала надеяться, что Сокол сам попытается встретиться с ней, но за все это время ей ни разу не удалось увидеть его, даже издали. Уныние, охватившее ее, росло с каждым днем.

Ланна продолжала пить на ночь сассафрасовый чай, просыпаясь утром с ощущением, что наконец-то она приходит в себя, но к середине дня живительная сила чая иссякала, и у девушки полностью пропадал интерес ко всему, что творится вокруг.

Она забрела в гостиную просто так, безо всякой цели, не зная, куда себя девать. Кэтрин составляла букет из белых и бронзовых хризантем, добавляя к ним побеги папоротника. Рядом стояла хрустальная ваза, предназначенная для будущего букета. Кэрол сидела на стуле возле камина и заканчивала очередное письмо сыну.

– Здравствуйте, Ланна. А мы удивляемся, куда это вы пропали, – Кэтрин на миг оторвалась от своего занятия, чтобы взглянуть на девушку. – Звонил Чэд и сказал, что он приедет в четверг.

– Очень приятно, – пробормотала Ланна.

– Он спрашивал, как вы. Я его заверила, что вы понемногу поправляетесь, – она отрезала конец длинного цветочного стебля. – Тут у нас мало чем можно заняться. Надеюсь, Ланна, вы еще не начали скучать.

– Нет, я не скучаю.

Скорее ей было все безразлично. Ланна наблюдала за тем, как искусно Кэтрин составляет букет, и думала о том, насколько бесполезно проводит время она сама. Она совсем ничего не делала. Кухарка готовила еду и мыла тарелки. Домоправительница стелила постели и убирала в доме. Даже Кэтрин и Кэрол вносили свой вклад в хозяйство – скажем, украшали дом цветами, и только Ланна бесцельно слонялась весь день, позволяя другим ухаживать за собой.

– Я ведь абсолютно ничем не занята, – сказала она. – Все, что я делаю, – это доставляю хлопоты вам всем. Мне следовало бы взять не себя какую-то долю работы.

– Вздор, Ланна. Вы здесь затем, чтобы отдыхать, – напомнила ей Кэтрин. – Я не собираюсь позволять вам даже пальцем о палец ударить. Чэд пришел бы в ярость, если бы услышал ваше предложение.

Ланна, вздохнув, отвернулась. У нее не было сил, чтобы спорить. Она предложила, предложение отвергли – так что ее совесть чиста. Она подошла к окну и стала смотреть во двор на длинные тени, которые деревья отбрасывали на землю. Сзади послышался шелест бумаги – Кэрол отложила в сторону свои письменные принадлежности.

– Ланна, вы не хотите проехаться верхом? – предложила Кэрол. – Мы бы успели полюбоваться солнечным закатом.

– Если вам хочется, – пожала плечами Ланна.

На самом деле ей было все равно, но она понимала, что Кэрол пытается хоть немного развлечь ее.

– У меня уйдет минут пятнадцать на то, чтобы переодеться. А сколько времени понадобится вам? – с сияющей улыбкой бросила вызов Кэрол.

– Пятнадцать минут, – согласилась Ланна.

Ланна оделась значительно быстрее, потому что ей было безразлично, что надеть. Не было никого, на кого ей хотелось бы произвести впечатление. Даже если они встретят Сокола, он все равно не обратит на нее никакого внимания. Он приходил к ней только во сне. Ланна все еще продолжала безразлично удивляться тому, что видела цветные сновидения. Прежде такого не случалось, но, возможно, дело и в том, что, проснувшись, она редко помнила, что ей снилось.

Пока они шли к конюшне, Кэрол без умолку болтала. Разговорчивость блондинки порой угнетала Ланну – она чувствовала, что страшно устает от этой трескотни. В то же время она понимала – Кэрол делает все, что может, чтобы развлечь ее и пробудить в ней интерес хоть к чему-нибудь. И Кэрол вовсе не виновата, что Ланна не откликается на ее попытки. Причина тому одна, и Ланна хорошо ее понимала. Вот уже много дней, как она не видела Сокола.


За три дня, проведенных в степи, Сокол пропитался запахом пыли и конского пота. Последние две ночи он спал под открытым небом. И не только потому, что перегонял скот настолько далеко от самого ранчо, что уже не смог бы туда вернуться. Он нарочно держался подальше от огней, что светились в окнах. Лучше уж было спать на твердой, холодной земле, накрывшись звездным пологом, чем в доме. Сокол понимал, что ни за что не сможет сомкнуть глаз, оказавшись в четырех стенах.

Внутренняя борьба не окончилась. Желание близости с Ланной не оставляло его ни на минуту. И чем старательнее он избегал девушку, тем неуемнее становилось это желание. Не остыло и чувство гнева. Ему следовало честно признаться в этом самому себе. Да, она не стала скрывать, что ей хотелось, чтобы Чэд поцеловал ее, и даже объяснила, почему именно, – и ее откровенность даже вызывала мгновенное чувство удовлетворения. Но стоило ему только вспомнить, как руки Чэда обнимали Ланну, и новая волна гнева вспыхивала в нем с прежней силой.

И все же Сокол приехал к ранчо, сознавая одновременно, что он желает ее и что не должен поддаваться своему влечению. Навахо не верили в то, что сексуальное желание нельзя подавить. К тому же они считали, что предаваться излишествам в любовных играх – вредно. Люди также верили и в то, что на свете существуют ведьмы. Судя по всему, Ланна – несомненно, колдунья, и приворожила его своими чарами, подумал Сокол, недовольно поморщившись.

Возле конюшни он натянул поводья, останавливая своего рыжего жеребца. Движения его были привычно бесшумными, когда он завел коня в конюшню и привязал к кольцу, затем снял седло. Стремена едва слышно звякнули, когда Сокол понес его к стене. И почти сразу же возле конюшни раздались чьи-то шаги. В дверном проеме появился Том Ролинз. Не обращая на него внимания, Сокол бросил седло на пол, продолжая заниматься своими делами.

– Что ты тут делаешь? – спросил Том тоном, который должен был, конечно же, вывести Сокола из себя.

– Решил покормить лошадь, – ответил он совсем не на тот вопрос, что ему задали.

– Я думал, что ты помогаешь клеймить лошадей.

– Значит, ты ошибся, – Сокол сделал ударение на последнем слове.

– Не могу понять, что ты здесь кружишься? Я сказал Чэду, что тебя здесь не будет к его возвращению. А он должен приехать завтра утром, – обычные вроде бы фразы звучали почти как угрозы.

– Прежде чем дать такое обещание, надо было узнать, что собираюсь делать я, – Сокол снял с жеребца мокрую от пота попону, обтер влажную спину и бросил попону на стоявшее у стены седло. – Я не собирался уезжать еще пару-другую дней.

– А не думаешь ли ты о том, что настало время проверить, как там твоя половина скота? – поинтересовался Том.

Сняв уздечку, чтобы лошадь могла спокойно поесть, Сокол небрежно бросил:

– Я доверяю честности работающих людей и не собираюсь пересчитывать скотину.

– Нельзя строить два ранчо на одном участке. И нельзя, чтобы в доме было два хозяина. Надеюсь, у тебя хватит ума понять это? – в глазах Тома промелькнуло странное выражение, а в голосе прозвучало раздражение и горечь.

– В самом деле? – холодно улыбнулся Сокол. – Значит, я и правда слегка придурковат.

– Ехал бы ты к загонщикам клеймить скот.

– Твои распоряжения меня не касаются, – Сокол досуха растер шкуру жеребца, и тот, испытывая облегчение, дергал ушами и фыркал. – Я уеду через несколько дней. Если это не устраивает тебя – или Чэда, – меня это не касается.

– А если не устраивает? – вызывающе проговорил Том, и подбородок его побелел, так крепко он стиснул зубы.

Двери в дальнем конце конюшни скрипнули, откатываясь на роликах, и заставили Сокола слегка повернуться на звук, но не настолько, чтобы терять из виду Тома. Неожиданно жаркая волна удовольствия разлилась по телу, когда он увидел Ланну. Он сразу же мысленно оказался рядом с ней, хотя на самом деле не мог двинуться с места, поскольку должен был не спускать глаз с Ролинза, не зная, что тот выкинет.

– Я уеду тогда, когда сам сочту нужным. Так что лучше тебе оставить меня в покое, – посоветовал Сокол негромко, чтобы Ланна не могла услышать его слов.

– Привет, – голос Ланны, как весенний ветер, взбодрил его, наполнив радостью.

Внезапное появление незваной гостьи рассердило Ролинза, но он ни чем не выказал своего гнева:

– Cобираетесь покататься с Кэрол, мисс Маршалл? – спросил он сдержанно.

– Да, собирались, – ответила вместо Ланны Кэрол.

– Тогда я поймаю для вас лошадей, – предложил Ролинз и вышел.

Теперь Сокол мог позволить себе посмотреть на девушку. Вокруг ее карих глаз залегли темные круги. В глазах сквозила усталость. Лицо ее не казалось особенно веселым и счастливым. Неужели его жесткость настолько выбила ее из себя? И ему вдруг нестерпимо захотелось обнять ее, прижать к себе, чтобы вернуть ей то радостное оживление, в котором она пребывала прежде.

Но в эту секунду между ними выросла фигурка Кэрол, которая положила руку на плечо Ланны:

– Давайте поможем отцу оседлать лошадей, – предложила она и потянула девушку к выходу из конюшни.

Нехотя последовав за ней, Ланна обернулась и бросила на него короткий взгляд. Сокол смотрел ей вслед, пока девушка не скрылась из глаз. Чего другого он ждал? Выругавшись, Сокол еще раз подумал, что незачем искать встречи с нею и прощать ее. Он презирал себя за слабость. Надо было покончить с этим раз и навсегда.


Сон захватил Ланну стремительно, как шквал, и увлек за собой. Он был таким живым и ярким, что временами у нее возникало ощущение, что это происходит наяву. Она едет верхом рядом с Соколом по загону. Только вместо бредущего стада коров шла толпа ковбоев. И на всех были какие-то ярко раскрашенные маски, так что Ланна с трудом могла различить знакомые лица. Как только она подъезжала к какой-то фигуре в желтой маске, та протягивала ей листок бумаги под нос и твердила, что это письмо к Джонни, под которым она тоже должна поставить свою подпись. Ланна узнала под этой желтой маской Кэрол. Потом рядом с ней появлялся Чэд, который протягивал ей почему-то золотой слиток в виде сердца.

Эти необыкновенно яркие сны, похожие скорее на кошмары, начали преследовать ее в последнее время непонятно почему. И сколько она ни кружила вокруг людей, надевших на лица маски, ей никак не удавалось оторваться от них. Тогда она спросила у Сокола, какой дорогой ей ехать, на что он предложил: не хочет ли она поехать вместе с ним?

Проснувшись, Ланна отчаянно пыталась отделить сновидение от действительности. Яркие краски ночного кошмара все еще оставляли отпечаток на всем, и Ланна никак не могла понять, что же с ней такое творится. Никогда она еще не переживала ничего подобного. И это вызывало подавленность и смятение.

Ее не обрадовал и приезд Чэда. Апатия не покидала девушку. Его обаятельная улыбка больше не кружила ей голову. А комплименты Чэда казались пустыми, как прошлогодняя ореховая скорлупа, в котором ядрышко сгнило от времени. Чэд стал еще более внимательным и заботливым, чем прежде, но это почему-то вызывало у Ланны непонятное внутреннее смущение. Она надеялась, что ее настроение улучшится, когда вернется Сокол, но и этого не произошло. Он здесь, на ранчо, а тоска продолжала снедать сердце.

– Том сказал, что решил с завтрашнего дня начать перегон скота с летних пастбищ, – проговорил Чэд, покачивая бокал с мартини. – В субботу стадо уже должно быть в пути.

– В этом году он слишком задержал их, идет уже последняя неделя октября, – с легким осуждением пробормотала Кэтрин.

– Погода была очень теплой, – напомнил Чэд и улыбнулся. – Но вообще-то я хотел сказать иное. Когда Том упомянул, что пора начинать перегон, я сразу же подумал о том, что это прекрасная возможность показать Ланне жизнь на ранчо во всей ее полноте. Две недели походной жизни, на воздухе взбодрят ее. Она развеется и придет в себя. Что вы думаете по этому поводу, Ланна? – обратился к ней Чэд. – Вы не против проехаться с погонщиками пару деньков? Мы будем спать под звездами, если, конечно, не пойдет дождь.

Предложение Чэда не вызвало у Ланны особого энтузиазма. Прежде она, конечно, сразу бы обрадовалась и воодушевилась. Что с ней такое творится? Она еще колебалась, не отказаться ли от предложения, как вдруг вмешалась Кэрол:

– Какая чудесная идея, Чэд. Это так интересно, правда, Ланна? – затараторила она. – Последний раз мне доводилось побывать на перегоне, когда я еще училась в школе, меня брал с собой отец. У меня остались самые волшебные воспоминания от этой поездки. Я думаю, что вы в восторге от его предложения?

При виде оживленного лица Кэрол Ланна не нашла в себе ни силы, ни нужных слов, чтобы отказаться. Может быть, оно и к лучшему, и она сможет стряхнуть с себя навалившееся на нее оцепенение и полное нежелание что-либо делать.

– Конечно, – отозвалась она, равнодушно пожав плечами.

– Вот и хорошо, – Кэрол встала со стула и взяла Ланну за руку, как берут школьниц. – Давайте посмотрим, что вам взять с собой в дорогу из одежды. Надо будет прихватить побольше теплых вещей. На открытом месте всегда холодно по ночам. У вас есть пуховая куртка? Если нет, возьмите одну из моих. Хотя она может оказаться вам немного узковата в плечах.

Предложение Чэда внезапно превратилось в решение. И все начали обговаривать подробности поездки и что необходимо взять с собой в дорогу, вовлекая в этот разговор и Ланну, независимо от ее воли и желания. Она же покорно предоставила обсуждение всех этих подробностей Кэрол, которая периодически обращалась к Кэтрин, чтобы уточнить то одно, то другое. Почувствовав вскоре усталость от суеты, Ланна отправилась спать. Как ни странно, в эту ночь сон был довольно безмятежным – в небе сияли радуги, светило солнце и повсюду играли солнечные зайчики.

Поэтому утром она проснулась более бодрой, чем в предыдущие дни, так что желание поехать с погонщиками окрепло и даже обрадовало ее. Но к середине дня ее оживление снова угасло. Ланна была уверена, что Кэрол заговорит ее до смерти, пытаясь выяснить, отчего она не в восторге от предложения Чэда. Что на это ответить? Сказать, что на самом деле она рада, потому что непременно увидится с Соколом. Конечно же, нет, она скажет, что еще не отошла от гриппа и слабость – следствие болезни.

После ужина Ланна направилась было следом за Кэтрин в гостиную. Кэрол и Чэд шли следом за ними, смеясь над теми приключениями, которые они пережили, когда впервые ездили на перегон скота. Ланне показалось, что эта поездка поможет супругам сблизиться, преодолеть отчуждение.

– Да, чуть не забыл, – щелкнул пальцами Чэд. – У меня есть несколько бумаг, которые вы, Ланна, должны подписать. Они у меня в портфеле, в кабинете. Сейчас я принесу их сюда. – И отделившись от всех, он пошел к дверям.

– Ступай вместе с ним, – предложила Кэтрин. И не дожидаясь ее ответа, окликнула сына. – Зачем тебе носить их сюда? Ланна подпишет их у тебя в кабинете.

В ту минуту, когда Ланна вошла в кабинет, она почувствовала себя марионеткой в руках Чэда. Однако она поняла, что за веревочки дергала Кэтрин, а вовсе не Чэд. При чем тут он? И после легкой вспышки ее интерес к происходящему снова угас.

Вынув пачку бумаг из портфеля, Чэд раскрыл их на той странице, где нужно было поставить подпись.

– Всего два раза подписаться, и все.

– А что это такое? – она чувствовала, что совершенно не понимает, о чем идет речь, и не может вникнуть в сухой юридический язык.

– Что-то вроде доверенности, по которой вы отдаете мне право голоса при решении вопросов, связанных с ведением ваших дел так, как мне представляется это нужным, – объяснил он. – Случается, что необходимо принять какое-то решение незамедлительно. Дело, может, не стоит выеденного яйца. И ваше присутствие не столь уж необходимо. Таким образом вы избавите себя от массы скучных и нудных дел.

Ланна заколебалась:

– Но мне надо хотя бы ознакомиться с документом.

– Вы еще больше запутаетесь, – он, улыбаясь, протянул ей ручку. – Это всего лишь ничего не значащая доверенность.

– Если она так проста, как вы уверяете, то почему в ней так много страниц? – спросила Ланна. – Давайте вернемся к этому вопросу попозже, Чэд.

– Да, Господи, Ланна, стоит ли десять раз возвращаться к таким пустякам? – В коротком смешке Чэда скользнул легкий оттенок неудовольствия. – Я же вам все объяснил.

– Да, объяснили. Но если это так, то вряд ли вы станете возражать, если я прочту их более внимательно, – покачала она головой.

– Конечно. Я не буду возражать. Но это напрасная трата времени.

– Простите, что я так глупа в этих вопросах, – возразила Ланна. – Но я не собираюсь ничего подписывать, не прочитав предварительно, о чем идет речь. Не я затеяла этот разговор, и не моя вина, что так все получилось.

– Неужели вы не доверяете мне, Ланна? – Чэд смотрел на нее с удивлением и огорчением одновременно.

– Конечно, доверяю, – ответила она, а про себя подумала, что это неправда. Она не совсем доверяла человеку, который так настойчиво пытался заставить ее сделать то, что вызывало у нее сомнение. – Просто я устала. И не в состоянии пока как следует разобраться в бумагах.

– Но они должны быть подписаны до моего отъезда в Феникс. Терпеть не могу оставлять какие-нибудь дела на последнюю минуту. Присядьте, пожалуйста, – предложил он. – Давайте перелистаем страницу за страницей и прочитаем все пункты.

– Нет. Только не сейчас, – Ланна понимала, что не в состоянии собраться с мыслями и удержать внимание на чем-то. – Вернемся к этому разговору позже. После возвращения, – пообещала она.

Чэд какое-то время сосредоточенно смотрел на нее, потом кивнул и выдавил из себя вялую улыбку:

– Ну хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы это выглядело так, словно я принуждаю вас к чему-то.

– Знаю, – ответила она. Скорее всего, так оно и было на самом деле.


Сидя верхом на коне, что застыл на вершине холма, Ланна могла видеть глубокий и широкий каньон внизу, где паслись рыжие коровы, неторопливо жующие пожелтевшую траву. Чэд обьяснил ей, что все последние недели шла подготовка к осеннему перегону с летних пастбищ.

Сокол держался чуть поодаль от остальных всадников. И сначала ей показалось, что он работал сам по себе, но позже она заметила, как время от времени он отдавал распоряжения ковбоям. На нем был жилет из оленьей кожи, опушенный овчиной, и кожаные штаны. Его рыжий жеребец вел себя довольно норовисто. Управлять им было нелегко. И Ланне вдруг пришло в голову, что лошадь и всадник необыкновенно подходят друг к другу.

Над вершиной гулял свежий ветерок. Здесь было прохладно, и Ланна сунула руки в карманы длинной куртки. Порывы ветра взметнули волнистые прядки волос, выбивавшихся из-под широкополой шляпы. Свежесть и простор. Эти покрытые камнями бескрайние пастбища, яркое осеннее небо, приветливое солнце – должны были радовать душу. Но на сердце у Ланны было невесело. И она не могла понять, почему.

Но ее уединение и поток неторопливых мыслей нарушил посторонний звук. Она услышала удары подков о камни и, полуобернувшись, посмотрела на приближавшуюся к ней Кэрол.

– Привет! – задыхаясь, поздоровалась она с ней, останавливая своего коня рядом с ее гнедым. – Чэд мне сказал, что вы направились в эту сторону. Какой отсюда потрясающий вид! – Она потрепала своего коня, словно приглашала его разделить восторг от открывшегося их взгляду простора.

– Да, это действительно впечатляет, – отозвалась Ланна.

– Но вам нравится? Восторг, не правда ли? – допытывалась Кэрол.

– Да, – рядом с этой искрящейся от возбуждения золотоволосой красавицей Ланна чувствовала себя вялой, мокрой простыней, едва трепыхающейся на ветру. Чувство заторможенности не покидало ее, и никакие пейзажи не в состоянии были вывести ее из этого состояния апатии.

– Мне хочется вернуться в лагерь, выпить немного кофе, – пробормотала она. – Что-то я здесь замерзла. – Видя, что Кэрол собирается возразить, Ланна развернула своего гнедого жеребца. Притворяться и кивать головой в знак того, что она в полном востороге, когда не испытывает ничего, ей совсем не хотелось.

Отпустив поводья, она позволила гнедому самому выбрать кратчайший путь по вытоптаннoй скотиной траве, мимо выветрившихся скальных обломков прямо к биваку.

Холодный ветерок издали доносил до ее ушей мычание коров и короткие крики погонщиков. Гнедой шел мерной рысцой и обращал внимание на эти звуки не более, чем на шорох ветра в кронах деревьев.

Впреди расстилался длинный пологий склон, у подножия которого росли молодые деревца. Среди тонких стволов Ланна заметила всадника, на нем она различила кожаный жилет с белой опушкой. И тут всадник выехал на открытое пространство и направился к ней. Сокол! Рыжий конь нетерпеливо фыркнул и затанцевал на месте, когда хозяин резко натянул поводья. Сокол некоторое время не спускал с Ланны изучающего взгляда, а потом пустил гнедого вперед быстрой рысью.

– Куда ты едешь? – спросил он, поравнявшись с ней.

Ланна не сумела прочитать в выражении его лица ничего, кроме вежливого интереса. Можно было решить, что он встретил случайную знакомую и поддерживает разговор лишь из любезности.

– В лагерь, хочу выпить кофе.

– Я провожу тебя, – и он повернул своего коня так, чтобы тот шел рядом с гнедым Ланны.

– Я думала, что ты всегда ездишь только один. – Ланна не смогла удержаться от неловкого напоминания.

– Хочу убедиться, что ты без приключений доберешься до лагеря, – пожал плечами Сокол.

Возможно, его желание помочь ей было вызвано попыткой показать, что он все-таки жалеет о том, как вел себя в их последний разговор. Но при его гордости выговорить слова извинения было нелегко.

Как только они выехали на ровное пространство, его норовистый скакун забеспокоился, стараясь вырваться вперед хотя бы на полшага. Косясь на хозяина, он словно ждал момента, когда тот потеряет бдительность.

– Почему ты никуда не уезжаешь с ранчо? – прервала затянувшееся молчание Ланна.

– А зачем мне надо куда-то уезжать?

– Ну тогда скажу по-другому: почему ты остаешься? Что тебя держит?

– Те же самые вопросы я задаю сам себе, – ответил Сокол.

– И что же? – повторила она, ожидая продолжения.

– Карты розданы. Идет игра. И надо ее закончить. Вот когда все выложат свои карты на стол, посмотрим, выиграл я или проиграл. – Он отвел взгляд, словно ему больше не хотелось говорить на эту тему.

Какая-то птица сорвалась с куста прямо перед ними. Конь под Соколом заржал и рванулся, словно нашел подходящий повод для того, чтобы выказать свой капризный нрав. Сокол на миг отвлекся, чтобы успокоить его и снова заставить идти шагом рядом с гнедым, который даже ухом не повел.

– Никто, кроме меня, не хочет ездить на нем, – сказал Сокол.

– Даже представить себе не могу, почему бы это, – заметила она с усмешкой, и вдруг неожиданно для самой себя спросила: – А почему Ролинз с такой неприязнью относится к тебе?

– Ничего подобного. У него нет ко мне лично никакой неприязни.

– То, что он не переносит твоего присутствия, – видно за версту. Это из-за того, что ты хотел жениться на Кэрол? – не выдержала она.

– Давай лучше будем считать, что он не хотел видеть меня своим зятем, – едва заметная улыбка коснулась его губ.

– Ты все еще сердишься на нее из-за того, что она вышла замуж за Чэда?

– Она довольна. Они подходят друг другу. Что тут еще можно добавить?

Заметив, каким тяжелым стал его взгляд, она попыталась представить, о чем он может вспоминать в эту минуту:

– После того, как Чэд избил тебя…

– Чэд? – удивился Сокол. – Он ко мне и пальцем ни разу не притронулся. – Но Кэрол сказала… – начала Ланна.

– Она солгала. Избил меня – один раз в жизни – ее отец, пока Билл Шорт и Лютер Уилкокс держали меня за руки. Чэд был с ними, тут ничего не скажешь. Но он стоял в стороне и смотрел. Тогда-то Том и сломал мне нос, оставив этот памятный знак. – Он показал на горбинку на своей переносице.

– Так тебя избил Том Ролинз? – Ланна была несколько сбита с толку. – Но почему?

Какое-то время молчание нарушал только звук копыт по твердой земле, скрип кожи и бряцанье уздечек.

Сокол смотрел на гриву своей лошади.

– Он утверждал, что я изнасиловал его дочь.

Ланна не нашлась, что сразу сказать. Ей вспомнилось, как резко он обошелся с нею тогда, в конюшне. И помня об этом, коротко спросила:

– А это так или нет?

Откинув голову, он вдруг рассмеялся, глядя прямо в синее безоблачное небо:

– А ты знаешь, ты первый человек, кто спросил об этом. Том не спрашивал. И остальные тоже. Даже Фолкнер не спросил. – Ланна почувствовала, сколько горечи и чувства несправедливо нанесенной обиды таится в его словах. – Если бы ты спросила меня, переспал ли я с ней, то я бы ответил утвердительно. Но это было так давно, что и говорить уже не стоит.

– И все же она вышла замуж за Чэда, – негромко проговорила Ланна.

– Ей всегда хотелось стать такой же гранд-дамой, как Кэтрин. Насколько мне известно, она блистает в своем кругу, и, наверное, довольна, что ее желание осуществилось.

Упоминание о Кэтрин навело Ланну на другую мысль.

– Твою мать звали Белый Шалфей?

– Да, – короткий взгляд, скользнувший по ней, означал, что Сокол не мог догадаться, откуда она это узнала.

– Судя по всему, Джон очень любил ее. Сначала я решила, что так на язык навахо переводится имя Кэтрин. Но в тот день, когда пришел Бобби Черный Пес, Кэтрин чуть не задохнулась от приступа ревности. Я случайно услышала, как она рассказывала Кэрол, что Джон прошептал имя твоей матери перед смертью.

Закончив фразу, Ланна почувствовала, как на нее снова наваливается апатия. Легкое возбуждение, которое оживило ее, когда она увидела Сокола, начало проходить.

– Почему тебя так занимает то, что произошло много лет назад?

– Потому что хочу понять, как все случилось и почему, – вздохнула она. – В большом доме со множеством комнат так легко потеряться, если в нем мало света. Любой обрывок сведений – как свет свечи – помогает мне продвигаться вперед, – голос ее стал безжизненным и вялым.

Вытянув руку, Сокол взял ее гнедого под уздцы, объехал Ланну и остановился лицом к ней. Пристально оглядев ее, Сокол недоумевающе спросил:

– Что с тобой? Какая муха тебя укусила? Я вижу, как ты переменилась и ведешь себя совсем по-другому. Если это я обидел тебя, то…

– Нет, это не из-за того. Просто очень многое сразу сошлось, – слабо пожав плечами, Ланна перечислила, что могло послужить причиной непонятного состояния. – Столько всего произошло сразу: смерть Джона, неожиданное наследство, потом этот грипп. И поездка сюда. Наверное, подействовало все вместе. – Как еще она могла объяснить то, что ее все меньше и меньше занимало окружающее. И чему она тоже время от времени удивлялась.

Сокол привлек ее к себе и обнял. Жадный поцелуй, с которым он припал к ней, говорил о том, что она все еще желанна. Поцелуй вызвал дрожь и в ней самой.

Норовистому рыжему жеребцу пришлось не по нраву стоять близко от гнедого. Он дернулся и отступил на шаг, разорвав их объятия. Сокол шлепнул его по крупу и натянул поводья. Но упрямое животное не желало слушаться.

– Сейчас ковбои меня хватятся, – поморщился Сокол.

– Конечно. Тебе пора возвращаться, – посоветовала Ланна, погружаясь в ставшее привычным безразличное состояние. Взяв поводья в руки, она закончила: – Тем более, что я сейчас не самый лучший собеседник и спутник. Ты уж прости.

Сокол нахмурился и проводил ее задумчивым взглядом, в котором сквозило сомнение. Но она не обратила на это внимания и, коснувшись стременами боков гнедого, направила его в сторону лагеря. И непонятная тяжесть, камнем лежавшая у нее на душе, только усилилась, когда она услышала быстрый топот копыт у себя за спиной.

К тому времени, когда она вернулась в лагерь, Чэд уже был там. Выйдя ей навстречу, он помог сойти с лошади и передал поводья одному из работников. Стоило только Ланне упомянуть о том, что ей хочется выпить кофе, он тотчас принялся хлопотать и вскоре принес одну чашку ей, а другую себе.

– Скажите, пожалуйста, что со мной происходит? Что-то не то, – со вздохом спросила она, садясь рядом на сухие ветки, сложенные для вечернего костра.

– Вы себя неважно чувствуете? – быстро спросил он, показывая свою заинтересованность.

– Вряд ли это можно назвать болезнью. Просто у меня нет ни сил, ни желания что-либо делать. Хочется лечь и лежать, без чувств и мыслей.

– Мне кажется, вы немного преувеличиваете, – улыбнулся он.

– Нет, Чэд, – Ланна покачала головой.

– За последнее время вам выпало много переживаний – и физических, и психических. Наверное, тело не выдерживает нагрузки и требует отдыха. И не стоит сопротивляться требованиям организма. Он лучше знает, что ему нужно, – посоветовал Чэд. – Скоро вам станет намного лучше. Вот увидите.

– Надеюсь, вы правы, – в его словах была логика, но от этого беспокойство ее ничуть не уменьшилось.

После их разговора и до самого вечера Чэд неоднократно подходил к Ланне и убеждал, чтобы она не принимала свое состояние слишком всерьез. Его беспокойство и забота ей были вполне понятны. Но когда он предложил вернуться на ранчо, чтобы ей не пришлось спать под открытым небом, Ланна отказалась. Она и без того доставила ему массу хлопот, не хватало еще отвлекать его из-за таких пустяков.

Вечером ей не удалось переговорить с Соколом – Чэд и Кэрол не оставляли ее одну. И хотя она в течение вечера не раз ощущала на себе его взгляд, он так и не подошел. Было еще довольно рано, когда Кэрол предложила Ланне пораньше лечь спать, потому что завтра предстояло подняться на рассвете.

Чэд принес из микроавтобуса раскладные кровати.

– Я расстелю вам постель, – вызвалась Кэрол.

– Вы ухаживаете за мной, как за маленькой, – запротестовала Ланна.

– Пустяки, – пожала плечами Кэрол.

– И вот еще. – Чэд протянул ей небольшую чашку.

– Я больше не хочу кофе, спасибо, – отказалась Ланна.

– Это не кофе. Мать заварила немного сассафрасового чая во фляжке и передала мне в дорогу, – объяснил он.

Ланна приняла чашку из его рук. Ей не хотелось выказывать пренебрежение к Кэтрин.

– Как она предусмотрительна.

– Мы все готовы заботиться о вас, Ланна. – Чэд широко улыбнулся. – Пейте.

Эта заботливость на минуту тронула Ланну. Кажется, семейство Фолкнеров по-настоящему волнуется за ее здоровье и ухаживает за ней от всей души. И все же она не могла в это поверить. Ланна уже знала, как они обращались и продолжают обращаться с Соколом. Отзывчивость – это вовсе на них непохоже…

18

Сокол сидел в отдалении от костра. Его рыжий жеребец, привязанный на длинной веревке возле корраля, где стояла группа рабочих лошадей, пощипывал траву. Отсутствующий взгляд, которым Сокол скользнул вокруг, снова вернулся к лежавшим возле костра людям и задержался на спящей Ланне. Что-то беспокоило его.

Что? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Может быть, странное поведение Ланны? Размышляя о ней, Сокол не мог заснуть.

Огонек затухающего костра мигнул последний раз и погас. Остались только алые отсветы угольков. Вскоре ночная прохлада опустится на спящих. Готовясь к ночевке, Сокол сменил сапоги на мокасины, поэтому шаги его были совершенно беззвучными, когда он подошел к костру. Вытащив из кучи хвороста, лежавшего неподалеку от кострища, пару веток потолще, он положил их на угли и пошевелил, чтобы ветки быстрее занялись.

Жар еще оставался, и торопливое жадное пламя, вспыхнув, осветило лагерь. И снова Сокол невольно отметил, как Ланна в который уже раз вздрогнула и заворочалась под одеялом, и решил разбудить ее, чтобы прервать тревожный сон.

– Ланна, проснись, – прошептал он почти беззвучным голосом, чтобы не разбудить спящую рядом с девушкой Кэрол. Но когда его рука легла на плечо Ланны, она вздрогнула. Сокол быстро зажал ей рот рукой, чтобы девушка не вскрикнула от неожиданности. – Тебе какой-то страшный сон приснился, – объяснил он, встретив ее потерянный взгляд, и убрал ладонь.

– У тебя глаза, – пробормотала она каким-то необычным голосом, – тоже такие же голубые…

Что-то в ее словах, в интонации было неладным. Какая-то напряженная неестественность. Сокол вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, в чем дело. И вдруг кусочки мозаики начали складываться в целую картину. Когда он осознал, что это значит, плечи его невольно передернулись. Все, что происходило в последние дни, окрасилось в иные цвета.

– Выслушай меня, Ланна, – прошептал он требовательно. – Это очень важно.

Она посмотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых светилась неестественная сосредоточенность:

– Когда ты выпила свой кофе перед тем, как заснуть, ты не почувствовала в нем никакого особенного привкуса?

– Я не пила кофе, – она попыталась встряхнуть головой, чтобы прийти в себя, но движение было неестественным. – Кэтрин прислала мне чай.

Сокол взглянул в ту сторону, где спал Чэд. Лицо его исказилось от гнева. Ланна прошептала еще что-то. Сокол повернулся к ней, но так и не разобрал слов. Она явно бредила и принимала Сокола за одну из своих галлюцинаций.

– Закрой глаза, Ланна. Спи. Все хорошо. Ты меня поняла? – Видя, что девушка начинает успокаиваться, Сокол прикрыл ей глаза рукой, решив, что расcпросит ее обо всем, когда пройдет действие наркотика. Главное – это то, что он пришел к правильному выводу. Интуиция не подвела его и в этот раз. Предположение оказалось верным. Теперь надо придумать, как выбраться из этой, настолько тревожной и даже опасной ситуации.

Оставив Ланну, он перебрался поближе к Кэрол и Чэду. Видимо, чай приготовили заранее. Это сужало круг поисков. Он нашел фляжку с чаем в седельной сумке Чэда. Попробовав его на вкус, Сокол сразу почувствовал примесь пейота.

Доказательства у него в руках. Но кто им поверит? Сейчас, когда Ланна еще не совсем пришла в себя, ее легко будет убедить в том, что он все придумал. Пройдет двое суток, прежде чем выветрится действие наркотика. И это означает, что если он хочет, чтобы она вняла советам и предостережениям, – необходимо увезти Ланну отсюда. Придя к этому решению, а другого – и не было, Сокол положил фляжку с чаем на прежнее место.

Окинув лагерь быстрым взглядом, он отметил, что ни один человек так и не проснулся. Сейчас самое удобное время незаметно уехать.

Со всеми предосторожностями, чтобы не звякнуть уздечкой, не зацепиться ни за что, он развязал свою лошадь, отвел ее чуть подальше от лагеря и сложил на нее свернутые стеганые одеяла. После чего осторожно пробрался к тому месту, где лежали припасы съестного, и набрал полную дорожную сумку еды.

Лошади сначала встревоженно зафыркали и подняли головы, увидев его, но, услышав негромкий ободряющий голос, притихли. Он без труда отыскал среди них гнедого жеребца, на котором ездила днем Ланна, вывел его из корраля, и, привязав к дереву, оседлал.

Бесшумно проскользнув к костру, он подошел к спящей девушке. Не пытаясь разбудить, бережно поднял ее на руки и понес к оседланной лошади. Жеребец стоял очень спокойно, пока Сокол усаживал девушку в седло. Животное было достаточно крупным, чтобы вынести двоих. Своего норовистого рыжего Сокол брать не стал. Вместо него он выбрал смирного солового коня, которого собирался вести в поводу.

Тронув жеребца, Сокол направил его так, чтобы тот ступал по траве. Она, как толстый ковер, заглушила стук копыт. И только отъехав подальше, Сокол пустил коней быстрым шагом по утоптанной земле.

Чэд, как только обнаружит исчезновение Ланны, несомненно, тотчас пустится в погоню. Если вывод, к которому пришел Сокол, верен, Фолкнеры без борьбы не сдадутся. Одна надежда, что погоня вряд ли отправится следом за ними до рассвета. Скорее всего, они догадаются, что Сокол постарается спрятать девушку в резервации. Ролинз, несомненно, знал, где располагался хоган его матери. Но о том, что выше этого места есть в отвесном склоне каньона пещера, понятия не имел. Чтобы наркотик окончательно выветрился, потребуется дня два, не меньше. Именно на это время и надо было надежно спрятать Ланну.

Через каждый час Сокол останавливался, давая лошадям немного отдохнуть. К двум часам ночи он, переложив поклажу на гнедого жеребца, сел вместе с Ланной на солового. В четыре часа ночи они пересекли границу штата. Теперь до резервации было рукой подать.

Девушка несколько раз заговаривала, но так и не пришла в себя от этого похожего на транс сна. И всякий раз поглядывая на покоившуюся в его объятиях Ланну, которую пытались использовать в грязной игре, Сокол чувствовал, как в нем все нарастает непреодолимое желание уберечь ее от всевозможных напастей. Такого чувства до сих пор он еще никогда не испытывал. Оно пробуждало в нем древний инстинкт воина, благодаря которому тело его словно забыло о сне и отдыхе.

Когда первые лучи солнца выглянули из-за горизонта, он остановил коней, чтобы окинуть взглядом расстилавшуюся перед ним местность. До хогана матери оставалось мили три. Соловый жеребец встрепенулся и громко заржал, словно приветствовал рассвет. Сокол обнимал девушку так, чтобы лучи солнца не падали ей на лицо. Взгляд его задержался на четком изгибе губ, мягких и полных, и бережным движением он откинул каштановую прядь шелковистых волос, что падала Ланне на глаза.

– К сожалению, тебе настало время проснуться, – громко проговорил он. – Пока что я оставлял такие заметные следы, что и слепой отыщет нас. Сейчас мы будем идти по камням. И нас будет трясти. Не бойся. – Сокол представлял, насколько обостренно – под воздействием пейота – она все воспринимает. – Ты в полной безопасности. Помни это. Тебя никто не обидит.

Она ответила тихим вздохом, но Сокол понял, что Ланна слышала его. Это был хороший знак. Пейот обычно невероятно обостряет все ощущения, и особенно слух. Наверное, его голос вплелся в одно из ее видений. Негодование охватило его при мысли о том, кто же придумал и решился проделать с Ланной такую мерзость. Но сейчас не время для эмоций и подобных мыслей. И Сокол отодвинул их в глубь сознания, чтобы они пока не мешали ему.

Впереди виднелось русло высохшего ручья. И Сокол направил солового с идущим на поводу гнедым прямо по песчаному дну, где конские копыта не оставят отчетливых следов. Отпечатки их лошадей будет невозможно отличить от тех многочисленных расплывчатых ямок, которыми испещрило песок стадо овец, прошедшее здесь несколько дней назад.

Они проехали по дну оврага несколько сотен ярдов до того места, где берег ручья поднимался наверх пологой каменной осыпью. Сокол хлестнул солового, тот ускорил шаг, выбираясь на ровную поверхность, и из-под его копыт посыпалась вниз целая лавина гальки. Теперь их следы на осыпи будут надежно прикрыты. Дальше шло пространство, где солнце и ветер настолько уплотнили почву, что она была твердой, как бетон. Теперь уже недалеко до заброшенного хогана, где некогда жили Сокол с матерью. Мили три. Но Сокол направился не к широкой горловине каньона, а свернул на узкую каменистую тропу, которая вела к верхнему его краю, откуда спускалась вниз отвесная стена каньона. Сокол укроется в священной пещере, выдолбленной в стене каньона, о которой Ролинз даже не подозревал.

Из-за крюка, который пришлось сделать, путь удлинился на две мили. Но в конце концов они выбрались наверх каньона. Отсюда к пещере спускалась узкая тропа, которую невозможно заметить снизу. Сокол остановил солового, спешился и бережно уложил Ланну на попону. Ему надо было сначала проверить остаток пути, который придется преодолеть пешком. В последний раз он ходил этой узкой тропинкой много лет назад, еще мальчишкой. И хотел убедиться в том, что камни не завалили ее и что они смогут беспрепятственно спуститься в пещеру.

Сокол лег на каменный край каньона и внимательно осмотрел его дно. Этим ранним утром оно было совершенно пустынным. Ни души. Теперь единственные обитатели этих мест – койоты.

Прямо внизу под собой Сокол различил на дне каньона знакомый родник, к которому ходил за водой в детстве. Это единственный источник на несколько миль в округе. Три года назад он пересох, и воды в нем не было, как говорили, даже нынешней весной. Но сейчас Сокол с радостью увидел, что родник вновь ожил и струится из-под камней. Рядом с ним возвышался тополь. Этот стройный гигант взмывал ввысь, и его вершина доходила чуть ли не до края каньона. Ветви тополя надежно укрывали вход в пещеру от взглядов посторонних. Так что тот, кто не знал о ее существовании, не мог обнаружить ее случайно.

Сокол осторожно пошел по узкой тропинке к пещере. На его счастье тропа оказалась почти нетронутой. Кое-где ее завалило камнями, но пройти можно было без особого труда. Когда Сокол добрался до пещеры, его ожидала еще одна удача. Сохранились выбоины для ног и рук в каменной стене каньона, которая спускалась от входа в пещеру к источнику почти отвесно. Используя эти выбоины, он без особого труда сможет приносить воду. А не то пришлось бы делать большой крюк и пробираться к источнику через горловину каньона, а это было очень опасно – неизбежно остались бы следы, по которым их можно было бы обнаружить.

Отсюда, от входа в пещеру, открывался широкий обзор. Это очень хорошо, подумал Сокол. Застать их врасплох преследователям не удастся. Остался Сокол доволен и пещерой. Она оказалась достаточно просторной. Во всяком случае, настолько, что обе лошади поместятся там в полный рост. До этого он немного опасался, что пещера окажется меньше, чем ему казалось, когда он был ребенком, – воспоминания детства по прошествии лет часто не совпадают с действительностью.

Выбравшись из пещеры, Сокол быстро поднялся по тропинке наверх к тому месту, где оставил Ланну и лошадей. Первым делом надо отнести девушку. И он бережно поднял ее на руки. Спускаться по узкой тропке с ношей на руках было нелегко, но он довольно быстро справился с этим делом. Устроив ее поудобнее – насколько это было возможно, Сокол сначала провел солового, а потом, следом за ним, гнедого жеребца Ланны. Прежде чем покинуть пещеру, он проверил, по-прежнему ли крепок сон девушки. Все говорило о том, что она не скоро придет в себя.

Взглянув на диск солнца, выкатившийся из-за горизонта, Сокол понял, что времени в обрез. Как только Чэд увидит, что нет ни Ланны, ни его, он тотчас снарядит погоню. Скорее всего они разобьются на две группы – о чем, естественно, распорядится Ролинз. Чэду бы это и в голову не пришло. Первая – будет на лошадях. А вторая, которую возглавит Чэд, – начнет шнырять повсюду на пикапе. В зависимости от того, какой они выберут маршрут, преследователи могли появиться уже в ближайшие часы.

Его беспокоила группа, которую поведет Ролинз. Оставалось только надеяться на то, что ему все же удастся сбить их с пути. Сокол вернулся наверх, к краю каньона и стал заметать следы. Вернее, присыпать песком – если заметать их ветками, останутся борозды от импровизированной метлы. Затем затер грязью все места на камнях, по которым чиркнули лошадиные подковы. И наконец тщательно осмотрел тропу и перевернул обратно все камешки, задетые и перевернутые копытами. Их сразу можно было отличить по цвету – более темному на фоне остальных, выбеленных солнцем. Сам Сокол не боялся оставить следов, ведь на нем были мокасины.

Теперь их можно найти разве только с собаками, решил Сокол, в последний раз проверив пройденный ими путь. Довольный результатом своей работы, он нарезал травы для лошадей, собрал ее в рубашку и связал в тугой узел рукавами. Вернувшись в пещеру, он вытряхнул все до последней травинки в углу. Сокол принялся собирать ветки и тополиный пух, который налетел в пещеру, после чего развел небольшой костерок в самой глубине ее, – чтобы сварить себе кофе для бодрости. Ему надо подготовиться к тому, что придется бодрствовать двое суток, и надо рассчитать свои силы. Глаза чуть-чуть пощипывало после бессонной ночи, и он потер ладонями лицо. Сейчас ему оставалось только ждать. События будут развиваться сами собой.

Что произойдет, если Чэд отыщет его? Все зависит от того, насколько разъярился сводный брат. Впрочем, хватит гадать. Сокол сделал все, что мог. Оставалось приготовиться к самому худшему и ждать исхода.


Ланна открыла глаза. Вокруг – странная полумгла. Понять, где она находится, ей никак не удавалось. Судя по доносившимся звукам, где-то поблизости стояли лошади. Тут же горел костер, на котором она попыталась сфокусировать взгляд. Какой-то человек сидел у костра, сжимая в руках кружку. Постепенно Ланна начала осознавать, насколько твердо ее ложе и как темно вокруг. Наверное, они на привале, с погонщиками скота.

Повернув голову, чтобы посмотреть, проснулась ли Кэрол, Ланна зажмурилась, настолько ослепительным показалось непонятное сияющее овальное пятно, на которое наткнулся ее взгляд. У девушки сразу же зарябило в глазах. Только спустя некоторое время она, кажется, окончательно стряхнула с себя остатки сна и очертания того, что ее окружало, стали проясняться. Две лошади стояли за веревкой, пересекавшей светлое пятно по диагонали. Она узнала гнедого жеребца, на котором ехала накануне. Вторая лошадь – более светлая и значительно выше ростом.

Постепенно до Ланны дошло и то, что она находится в чем-то, напоминающем пещеру. Преодолевая боль в теле, она заставила себя сесть и с тревогой посмотрела на сидящего у костерка мужчину. Заметив движение, он повернул к ней лицо. И Ланна с облегчением поняла, что это Сокол. Но его присутствие пока еще ничего не объясняло.

Встав, он подошел к ней и протянул кружку:

– Хочешь кофе? У нас одна кружка на двоих. Она же заменяет котелок, – сказал он спокойно, словно они находились не в каком-то странном месте, а в гостиной.

– Где я? – спросила Ланна, принимая кружку с кофе. – И как я попала сюда?

– Это я привез тебя, – совершенно непринужденно ответил Сокол.

– Понимаю, но…. – она снова огляделась. – Где мы? И почему ты решил привезти меня сюда, не спросив о том, хочу ли я того или нет?

– Тебя опоили.

– Опоили? Какая чушь! – Ланна рассмеялась, не веря ни единому слову, но, поняв по его взгляду, что Сокол говорит совершенно серьезно, замолчала. – Каким образом? Ты дал мне что-то, пока я спала? – В ее вопросе звучало скорее недоумение, чем гнев или недовольство.

– Ты когда-нибудь слышала про пейот? Наверное, тебе известно его другое название – мескалин – это наркотик, который изготавливается из верхушки кактуса пейот. – Сокол сел на корточки рядом с ней, чтобы лица их оказались на одном уровне.

– Мескалин? Да, конечно, слышала, – ответила она и перечислила, что помнила. – Психоделический наркотик, быстродействующий, очень редко дающий побочные эффекты. Все зависит от того, кто его принимает. И ты хочешь сказать, что мне его дали?

– Обычно его добавляют в чай, – сказал Сокол.

– В чай… – Ланна начала догадываться, к чему он клонит, хотя не могла понять, каким образом он мог узнать об этом. – Сассафрасовый чай? Я выпила одну чашку, перед тем как лечь спать. Мне как обычно принесла ее Кэрол.

– А вчера тебе его дал Чэд?

– Да, – кивнула она, и холодная дрожь пробежала по ее спине. – Он сказал, что Кэтрин заварила мне его в дорогу во фляжку. Теперь понятно, почему мне снились такие сны. Странно, что мне и в голову не приходило, с чем это может быть связано, – удивилась Ланна. Наконец-то все стало на свои места. – Вчера вечером мне показалось, что тебе снится какой-то кошмар, который мучит тебя, и я попытался тебя разбудить. Когда я увидел, какие у тебя глаза, то понял, что это не обычный сон. Мне доводилось видеть людей, которые находились в трансе под влиянием пейота. Индейцы пользуются этим средством во время своих религиозных обрядов. Но при этом строго следят за дозами. Чтобы проверить, не ошибся ли, я посмотрел, что находится во фляжке у Чэда, – она лежала в его седельной сумке. И последние сомнения после этого отпали.

– Но зачем? Чего он хотел этим добиться?

– Сумеречное состояние продолжается двенадцать часов. А полностью человек освобождается от действия наркотика только через двое суток. Но когда он принимает его регулярно, а ты пила его каждый вечер, то в течение всего дня человек теряет интерес к происходящему… Ему ничего не хочется делать, все вызывает отвращение. Его одолевает вялость и сонливость.

– Так оно и было, – она провела рукой по лицу, только сейчас понимая, почему так странно себя вела. – Вот почему меня охватила такая апатия. Почему меня ничто не интересовало. Ясно! Но тогда непонятно другое: зачем?

– С тех пор, как тебе начали сниться странные сны, ты подписывала какие-нибудь бумаги? – спросил Сокол, внимательно глядя на нее.

– Нет, я… – и тут она вспомнила. – У Чэда были какие-то бумаги, которые он просил меня подписать. Он сказал, что это доверенность. И поэтому под ними непременно должна стоять моя подпись.

– Ты подписала их? – Губы Сокола сжались в жесткую линию.

– Нет. Я понимала, что не в состоянии прочесть их, хотя он объяснял, что в них. И не стала подписывать, – казалось, Ланна и сама удивляется тому, что воспротивилась и не подписала документы. – Я никак не могла понять, почему он так давит на меня. – Девушка посмотрела на Сокола, на лице которого ясно читалось отвращение к тому, что вытворял Чэд. – Он пытался обвести меня вокруг пальца? Именно за этим он и пичкал меня наркотиком?

– Почти уверен, что так оно и было. Выпей кофе, пока не остыл, – посоветовал он.

Послушно отпив глоток, Ланна почувствовала, что голова идет кругом.

– Как ты думаешь, что могло быть в этих бумагах? Неужели все, что завещал Джон, должно было перейти к Чэду?

– Наверное, что-нибудь похитрее, чем это, – суховато отозвался Сокол. – Скорее всего это была бы выглядевшая вполне законным документом доверенность, которая давала ему право установить контроль над тем, чем ты владеешь. Назначить себя чем-то вроде поверенного в твоих делах, который защищает права, не обговаривая их с тобой или что-нибудь в этом роде.

– Но Чэд и без того достаточно… богат. Джон оставил ему очень много. Зачем ему идти на такое? – возразила Ланна, все еще не в силах до конца поверить в случившееся.

– Обычно это принято называть словом жадность, – улыбнулся Сокол. – К чему довольствоваться половиной, когда можно заполучить все целиком? – Прихватив комок земли, лежавший на полу пещеры, он растер его между пальцев. – А может быть, есть и какие-то другие причины. Всю свою жизнь Чэд всегда был вторым. Кэтрин в первую очередь любила мужа, а потом уж Чэда. И даже для Кэрол, которая вышла за него замуж, он не был первым мужчиной в ее жизни. Компанию основал отец, а не он. А Чэд выходит из себя, когда ему приходится чем-то делиться. Так что ты понимаешь его чувства, когда выяснилось, какая часть имущества принадлежит тебе. Может быть, он рассчитывал получить намного больше.

– А мне-то казалось, что он так добр и внимателен ко мне, – Ланна покачала головой. – Я все пыталась угадать, какие же качества Джона он унаследовал. И решила, что это внимание и забота о других, его чуткость.

– Уж это верно! Джон был так внимателен, так чуток, – насмешливо усмехнулся Сокол. – Уж кто-кто, а он-то должен был понимать, что когда ты получишь такую сумму денег, то станешь желанной добычей для всевозможных жуликов и проходимцев. Кстати, должно быть, именно поэтому Чэд и решил привезти тебя на ранчо. Чтобы исключить всех возможных соперников, которые могли взять под контроль твои деньги.

– Но зачем же для этого пичкать меня наркотиками? Я и без того полностью ему доверяла, – она запустила пальцы в волосы, словно пыталась удержать мысли, не дать им разбежаться в разные стороны. – Мне и в голову не приходило, что я должна… Нет! Даже после того, что ты рассказал мне про него, я продолжала… Мне казалось, что у тебя предубеждение против Чэда.

– Может быть, он решил, что не стоит рассчитывать на одно только обаяние Фолкнеров. Или заметил, что ты не такая уж влюбчивая и не такая уж податливая. – Сокол приподнял пальцем подбородок Ланны. – Было такое?

Вспыхнувший в его глазах огонек показывал, каким значимым был для него ответ. Сердце Ланны дрогнуло, кровь быстрее заструилась по венам.

– Обаяние Фолкнеров на меня подействовало. Но обаяние лично Чэда – нет, – ответила она прямо и откровенно.

Лицо Сокола озарилось улыбкой, и он еще чуть-чуть приподнял ее голову, чтобы поцеловать. Чувство, вспыхнувшее в нем, все нарастало, но пока он сдерживал его. А Ланну захватило неудержимое желание. Наверное, как предположила она, действовал пейот, который усиливал каждое чувство и каждое ощущение. Сокол неохотно оторвался от нее и провел большим пальцем по трепещущим губам.

– Поскольку обстоятельства складывались не так, как ему хотелось, – слегка осевшим голосом продолжил Сокол, – Чэд решил, что, кроме личного обаяния, придется искать другой способ воздействия. Видимо, решение пришло в тот момент, когда на ранчо появился Бобби Черный Пес.

– Почему? – Ланна испытала разочарование от того, что Сокол убрал руку.

– Если ты не собираешься допивать кофе, то я с удовольствием допью его сам, – взяв кружку из ее рук, он выпрямился. – Гостеприимство – это не похоже на Чэда. С чего ему вдруг захотелось оставить Бобби Черного Пса на ранчо. Старик знал, где добыть пейот, не привлекая ничьего внимания. Сам Чэд не мог купить его, потому что тут же поползли бы слухи о том, что он начал принимать наркотик.

– Так что он поручил Бобби добыть его? – вздохнула Ланна.

– Очевидно, Чэд расплатился с ним виски. Когда я спросил у Бобби, где он достал спиртное, он ответил, что продал большое волшебство. Я-то решил, что речь идет о штуковине, в которой видна голая женщина. О пейоте я тогда не задумывался. – Тут Сокол припомнил и другие подробности их разговора. – Он даже сказал, кому продал: Человеку-С-Двумя-Лицами. Но это прозвище подходит большинству людей на ранчо, не только одному Чэду.

– Кэтрин и Кэрол тоже, – продолжила его мысль Ланна. И когда она произнесла эти имена, ее охватило чувство гнева. Она сердилась скорее на саму себя, чем на этих женщин. – Не могу поверить, что я оказалась такой глупой. Меня обманул не только Чэд. Но и все остальные тоже.

– Не ты одна попалась в ловушку. И я угодил в нее. В своем высокомерии я решил, что они хотят избавиться от меня, потому что я напоминаю о прошлом. На самом деле они просто боялись, что я разгадаю, какое дело они замышляют, какую игру с тобой затеяли, – объяснил Сокол. – Когда же я сам себе сказал, что они больше зависят от тебя, а не от меня, – сработала моя интуиция. В сущности, после смерти Джона реальная ли, воображаемая ли угроза, которую они видели во мне, исчезла.

– Как я рада, что ты не уехал, – покачала она головой. – Мне бы самой ни за что не удалось бы осознать, что происходит, пока все не закончилось.

– Пока еще все и не закончилось, – напомнил ей Сокол.

Его слова заставили Ланну спохватиться:

– Так где мы?

– Сейчас я покажу. Пойдем, посмотришь, – он протянул ей руку.

Отбросив попону, которой Сокол накрыл ее, Ланна оперлась на руку и неловко поднялась. Сокол повел ее к выходу из пещеры. Солнечные лучи пробивались сквозь пожелтевшую крону тополя, заслонявшую вход. Ланна посмотрела вниз, на дно каньона, и быстро отвела взгляд – у нее мгновенно закружилась голова.

– Видишь крышу дома, что стоит недалеко от въезда в каньон? – указал Сокол. И когда Ланна кивнула, продолжил: – Вот здесь, в доме матери, прошло мое детство. Мы с тобой в резервации навахо. – Опустив руку, он обнял девушку за талию.

– А почему ты решил привезти меня именно сюда? – она с интересом взглянула на него, невольно залюбовавшись выражением силы и достоинства, появившимся у него на лице.

– Потому что надо было укрыть тебя на пару дней, чтобы прошло действие пейота. До завтрашнего обеда. Только тогда ты станешь сама собой, – взгляд его умных глаз скользнул по ней. – А сейчас все твои чувства еще находятся под его воздействием. Вот одна из причин, почему я не стану спать с тобой. Мне не хочется, чтобы в наши отношения вмешивалось что-то постороннее.

Ланна не стала ни спорить, ни возражать, хотя страстное желание не прошло.

– А в чем вторая причина? – вместо этого спросила она.

– Потому что они могут вот-вот нагрянуть. И я не хочу упустить момент их появления, – он повернулся лицом к каньону и обвел местность взглядом.

– Но ты все же не ответил, почему выбрал именно это место, – продолжала допытываться она. – Есть сотня других мест, куда ты бы мог увезти меня.

– Ролинз и несколько его опытных подручных знают каждый укромный уголок ранчо не хуже меня. А если бы я попытался отвезти тебя в город, нас все равно бы нашли. Деньги Фолкнера и власть, которой он обладает, помогли бы сделать это. А здесь – он сопроводил эти слова кивком головы, показывая, что включает и все окружающее пространство, – моя родная земля. Ролинз знает, где это место находится, но я готов биться об заклад, что о существовании пещеры ему ничего не известно.

– Тебе кажется, что именно он приедет сюда?

– Сначала появится Чэд. Ролинз объяснит ему, как сюда добраться. Но он и сам пойдет по нашим следам, прихватив парочку работников, посулив им кое-что за молчание.

– По нашим следам? И они приведут их прямо сюда? – забеспокоилась Ланна.

– Они потеряют их за милю отсюда, если не раньше, – убедил ее Сокол и посмотрел на нее долгим изучающим взглядом. Затем нежно погладил девушку по щеке. – Боюсь, что я затянул тебя в худшее положение, чем было: самое большее, что ты могла потерять, это деньги. А сейчас… Я не могу поручиться за реакцию Чэда, когда он поймет, что все открылось и что теперь у него ничего не выйдет из задуманного.

Только сейчас Ланна поняла, насколько серьезно их положение.

– Я не боюсь.

И это было правдой, осознание которой придало ее голосу спокойствие.

– До тех пор, пока мы будем оставаться здесь, они нас не отыщут. Мы сможем отсидеться до тех пор, пока они не прекратят поиски.

– А как же есть и пить?

– Перед отъездом я прихватил кое-что из их припасов, – признался Сокол, ухмыльнувшись. – А что касается воды, то здесь неподалеку есть родник.

– И помпа качает сюда воду? – спросила Ланна, улыбаясь.

– Помпа нам ни к чему. Чтобы принести воды, мне достаточно спуститься вниз и набрать ее во фляжки.

Взглянув на отвесно уходящую вниз скалу, она встревожилась:

– А ты не упадешь?

Легкий смешок сорвался с его губ, и Сокол бережно прижал Ланну к себе.

– С какой стати я буду сейчас совершать такие глупости? – Он поцеловал ее в щеку и пообещал: – Напротив. Я буду осторожен, как никогда.

Ланна положила голову ему на плечо.

– Мы ведь ненадолго здесь задержимся? Всего на несколько дней?

– Значит… надо продумать, в какой момент мы выступим против Чэда.

Она отметила, что он сказал «мы». И это ей понравилось:

– Ты как-то признался, что не хочешь вмешиваться в дела других людей. Так что и сейчас тебе нет никакого смысла вмешиваться. Что ты от этого выиграешь?

– Нет, сейчас это совсем иное дело… – Сокол не закончил фразу. Мышцы его напряглись, и он крепко сжал ее плечи.

У Ланны появилось ощущение, что он вдруг окаменел, превратившись в статую, и она вскинула глаза, пытаясь понять, отчего произошла такая резкая перемена. И тут сама услышала звук мотора до того, как ее предупредил Сокол:

– А вот и они. – Подтолкнув ее внутрь пещеры, он попросил: – Погаси огонь и последи, чтобы лошади стояли тихо.

Крошечный огонь костра и без того едва теплился. Единственное, что осталось Ланне сделать, это завалить его землей, которую она собрала с пола. После чего перешагнула через веревку и начала гладить лошадь Сокола, пока жеребец обнюхивал ее плечо. Затем она взглянула на вход в пещеру. Сокол лежал на животе у самого края. Ей бы хотелось перебраться поближе к нему, чтобы видеть, что происходит снаружи. Впрочем, кое о чем она могла догадаться по долетавшим до нее звукам.

Заскрипели тормоза. Мотор заурчал в последний раз и затих. Хлопнула дверца. Наступила напряженная тишина. Ланна жадно пыталась поймать момент, когда раздадутся голоса. И тут кто-то внизу заговорил. Нет, наверное, ей показалось. Полной уверенности у нее не было. Лошадь повернула голову ко входу и прянула ушами. «Не забывай о своем поручении», – напомнила себе Ланна.

Время ползло как черепаха. И когда ей показалось, что прошло несколько часов, а не минут, сами собой в голове стали вертеться мысли: а зачем ей, собственно, надо стоять возле лошадей? Но она отгоняла их, понимая, что это все еще сказывается действие пейота.

Наконец Сокол отполз от края пещеры и осторожно подкрался к ней.

– Что случилось? – прошептала Ланна, глядя на его бесстрастное лицо. – Они уехали?

– Нет, – глухо ответил Сокол, и она уловила оттенок недовольства в его голосе. – Думаю, что Чэд собирается дождаться здесь Ролинза, чтобы узнать, куда ведут наши следы.

– И когда это произойдет?

– После обеда, ближе к вечеру. Идти по следам – очень трудное дело, – объяснил он. – Даже зная, куда мы могли направиться, Ролинз все равно будет искать наши отпечатки.

– Ты же сказал, что он потеряет их за милю отсюда, – напомнила она.

– Когда это произойдет, он пошлет одного из всадников вперед, чтобы тот предупредил Чэда. А сам начнет делать круги с того самого места, где потерял наш след, чтобы наткнуться на новый. Он легко не сдастся, – в голосе Сокола не слышалось ни малейшего беспокойства. Собрав траву, он бросил ее под копыта лошадей. – Успокойся. Какое-то время для волнения нет повода, – посоветовал он. – Нам еще долго ждать.

Время ожидания удлинилось еще и из-за того, что двигаться приходилось со всеми предосторожностями. А большую часть Ланна вообще старалась не шевелиться.

Как и предсказал Сокол, к вечеру в каньоне появился всадник. После этого прошел еще час и показались еще два всадника. После этого Ланна услышала, как хлопнула дверца и заработал мотор.

– Они уезжают? – с надеждой в голосе прошептала она, стоя на своем посту возле лошадей.

– Нет, – покачал головой Сокол. – Уедет Чэд, а Ролинз и его напарники останутся здесь на ночь. Они привязали лошадей и разводят костер.

Ланна вздохнула и посмотрела на дорожный мешок, в котором лежали продукты.

– И мы тоже могли бы поесть. Сейчас я сварю кофе и… – вызвалась она.

Но еще до того, как девушка открыла мешок, Сокол остановил ее, сказав:

– Нельзя разводить костер. Обойдемся без кофе. Поедим холодные сандвичи.

– Но почему? – запротестовала она.

– Сейчас они только предполагают, что мы где-то поблизости, – с нажимом проговорил он. – Но как только почувствуют запах костра и еды, то они уже будут уверены, что нас надо искать здесь.

Ланна кивнула, понимая, что он прав.

Но сухой хлеб и холодное мясо никак не лезли в горло, и она запивала сандвичи водой из фляжки. Тепловатой и безвкусной. Кружка горячего кофе взбодрила бы их, помогая коротать ночь, и избавила бы от холодной дрожи, что пронизывала ее после того, как солнце село и в пещере наступила темнота. Завернувшись в одеяло, она сожалела, что свет костра хорошо заметен в ночи, и о том, чтобы развести его, не могло быть и речи.


Оставив свой пост, Сокол бесшумно пробрался в глубь пещеры и начал разворачивать свернутое одеяло. После чего расправил попону, установил в головах седло и, взглянув на Ланну, заметил:

– Нет смысла бодрствовать обоим. Мне кажется, тебе будет лучше отдохнуть как следует, – и, накинув одеяло, как плащ, снова пошел к выходу.

Она окинула взглядом ложе с седлом вместо подушки и не приняла приглашения. Вместо этого подошла к тому месту, где у самого входа сидел Сокол, прижавшись спиной к стене.

– Можно я посижу здесь, посмотрю, что тут творится, а ты пока поспишь? – предложила она.

В смутном свете луны она увидела, какие усталые складки залегли в уголках его глаз, но он отрицательно покачал головой.

– Иди спать, – мягко приказал Сокол.

– Если ты не будешь спать, то и я не лягу, – она опустилась на колени рядом с ним. – Я останусь с тобой.

Помедлив немного, Сокол распахнул одеяло. Ланна приняла это как приглашение присоединиться к нему и, тесно прижавшись, положила голову ему на плечо, укрыв их обоих сверху своим одеялом.

– Так будет намного теплее, – прошептала она.

– Ммм, – промычал он. Ланна почувствовала его дыхание. – Если только не слишком жарко, – договорил Сокол.

Она улыбнулась в темноте, испытывая особенное чувство покоя и удовлетворения от того, что ощущала тяжесть его руки у себя на животе. Тепло, исходившее от его тела, смешивалось с ее теплом и согревало обоих.

19

Cокола разбудил встревоженный птичий щебет. Он открыл глаза, с досадой осознав, что все же задремал. Птицы напомнили ему о том, что опасность не миновала.

На какое же время он потерял контроль за происходящим? Первые лучи солнца только-только озарили горизонт. Взглянув на восток, Сокол прикинул: может быть, часа на два, не больше. Дыхание спящей в его объятиях Ланны было глубоким и ровным.

Его руки онемели от неудобного положения. Однако птичий гомон его насторожил, они явно чего-то испугались. Поэтому Сокол продолжал сидеть неподвижно, прислушиваясь к происходящему вокруг. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог выделить из шороха листьев в кустах и кронах деревьев шелест высокой травы под чьими-то ногами. По тропинке шел человек. Потом Сокол различил звонкие удары копыт лошади о камни. Звуки доносились снизу. Там явно был не один человек.

Сокол осторожно закрыл девушке рот ладонью, чтобы та случайно не вскрикнула или не заговорила. Ланна сначала напряглась от неожиданности, но когда, окончательно проснувшись, поняла, чья это ладонь, расслабилась.

Вслед за негромким пофыркиванием лошади послышался скрежет гальки под тяжелыми ботинками. Сокол посмотрел на своих лошадей. Но они не проявляли никакого интереса к этим звукам.

После этого послышался плеск воды. Значит, некто находился уже возле ключа.

– Ничего вкуснее этой воды нет на свете! – Сокол узнал голос Билла Шорта.

– Набери поскорее во фляжки, пока лошади не замутили воду, – распорядился Ролинз.

– Каким образом ему удалось исчезнуть, не оставив ни единого следа? – недоуменно спросил Шорт. – Мы уже должны были нагнать его.

– Это лишний раз доказывает, как он ловок и хитер. Нисколько не сомневаюсь, что это входило в его замысел: направить нас по ложному следу, заставив кружить здесь, в то время как он сам уже давно и далеко отсюда.

– Но куда же он мог ускользнуть?

– Большинство навахо на лето строят хоганы где-нибудь в холмах. Сдается мне, что его с девчонкой надо искать именно там, – заметил Ролинз. – А, может, он где-нибудь тут, поблизости. Смотрит на нас и посмеивается… Ничего, ему будет не до смеха, когда мы отыщем их..

– Ты так говоришь, будто знаешь, где он, – недоверчиво проговорил Шорт.

– Я запомнил, как мистер Фолкнер рассказывал, что в этих горах только два места, где есть вода. Значит, его надо искать либо в одном, либо в другом. Следы покажут, – самоуверенным тоном закончил Ролинз. – Вставай, пора трогаться.

Легкий скрип кожи… Это Шорт взгромоздился на седло. Затем поcлышался плеск воды. И наконец он услышал, как задрожала земля, – лошади галопом поскакали вперед. Выждав, когда затихнет стук копыт, Сокол разжал объятия, отпустив Ланну, и приподнялся, глядя вслед удаляющимся всадникам.

– Нам повезло, они уехали? – спросила Ланна с надеждой.

– Не знаю. Напои лошадей и дай им поесть, – попросил он, заворачиваясь в одеяло.

– А ты куда?

– Может быть, я чересчур подозрителен, – пожал он плечами, – но хочу убедиться, что они на самом деле уехали. И что этот разговор они затеяли не для того, чтобы выманить нас. Я ненадолго, – пообещал он, скользнув на узкую тропу, ведущую к кромке каньона.


Приблизительно через полчаса Сокол вернулся.

– Ускакали в сторону холмов на Запад, – ответил он на безмолвный вопрос Ланны. – На этот раз, как ни странно, Ролинз промахнулся. Через пару дней мы уже будем вне опасности. – Ланна слышала, что голос его оставался по-прежнему напряженным. Но морщинка меж бровей разгладилась, когда он улыбнулся. – Как насчет кофе? Надо перекусить чего-нибудь горячего.

Пока Ланна нарезала бекон, который прихватил Сокол, он развел небольшой костерок. Кофе они выпили из одной чашки, пока бекон поджаривался в маленькой кастрюльке. Ланна взбила пару яиц и залила ими жирные куски мяса. Ничего вкуснее на свете ей еще не доводилось есть.

– Тут еще осталась пара глотков кофе, – протягивая ей кружку, сказал Сокол.

– У нас уже не осталось ни капли воды, – сказала она, допивая остаток показавшегося ей необыкновенно вкусным напитка. Кофе сразу взбодрил ее и придал силы, хотя все тело еще ломило. Спать, сидя на земле, она не привыкла.

– Пойду наберу, – Сокол перекинул фляжки через плечо. – Все равно лошадям надо как следует подкрепиться перед дорогой.

– Подожди, – Ланна в последний раз тряхнула кружку, чтобы на дне не осталось ни единой драгоценной капли. – Я пойду с тобой.

– Ну вот еще, ноги ломать, – пошутил Сокол.

Ланна вспомнила про едва заметные выбоины, выдолбленные в скале, и пожала плечами:

– Когда мы жили в Колорадо, я ходила в горы. Конечно, никуда особенно я не забиралась и по отвесным скалам не лазила, но если сможешь ты, то почему мне это не удастся? – И прибавила самый веский довод: – Мне страшно надоела эта пещера. У меня уже начинается клаустрофобия.

Это было легким преувеличением, но ей не хотелось оставаться одной. Помедлив немного, Сокол кивнул в знак согласия:

– Ну хорошо, если тебе так будет лучше. Только сначала спущусь я.

– Чтобы поймать меня, если я начну падать? – пошутила Ланна.

– Ну да, – улыбнулся ей Сокол и показал на одеяло. – Сбросишь мне, чтобы я мог набрать травы для лошадей.

Ланна подошла вместе с ним к выходу из пещеры и смотрела, как он лег на живот и соскользнул вниз, нашаривая опору для ног, а затем исчез. Дыхание у нее невольно перехватило. Она облегченно вздохнула только после того, как увидела его стоящим внизу. После чего сбросила ему одеяло.

– Теперь твоя очередь, – крикнул Сокол, вытягивая руки вперед. – Но если ты раздумала, то можешь подождать там. – Это уже был вызов.

– Ну уж нет, – отозвалась она, и, повторяя то, что делал Сокол, легла на живот ногами к обрыву и, постепенно сползая, начала нашаривать опору.

Особой уверенности она не чувствовала, но коли уж начала спускаться, деваться было некуда. Оставалось отыскивать следующую опору. Все-таки это лучше, чем рухнуть вниз.

Ноги у нее предательски дрожали, когда она ощутила, как Сокол подхватил ее, помогая преодолеть последние метры. Желая поддразнить его, она собиралась было заявить, что он слишком преувеличил трудность спуска. Ничего особенного в этом не было: в скале находилось множество выступов и впадин, за которые можно было ухватиться рукой и куда можно было поставить ногу. Но она так обрадовалась, когда наконец, почувствовала твердую почву под ногами, что тотчас забыла о своем намерении.

– Сердце все еще бьется? – спросил Сокол, улыбаясь одними глазами.

– Сто ударов в минуту, – пришлось согласиться Ланне.

– Набери воду, пока я нарежу травы, – предложил он, протягивая фляжки.

– А ты не боишься, что я наслежу при этом? Они сразу заметят это, когда вернутся? – спросила она.

– Они ускакали и будут кружить вокруг каньона еще долго. Роллинз упрям и самолюбив, ему хочется понять, где я сумел обмануть его. В ближайшее время мы их здесь не увидим, – убедил он Ланну.

Вынув нож из ножен, он расстелил одеяло и начал срезать слегка пожелтевшую траву под деревом. А Ланна с пустыми фляжками направилась к источнику. Чистая свежая вода снова заполнила довольно глубокую выемку в скале. На дне этого природного бассейна переливались разноцветные камни. Игра воды и света делала их ярче и привлекательнее, чем они были на самом деле. За долгие годы вода успела пробить узкую дорожку в скалах там, где кончалась выемка, и скользила вниз серебристой лентой. Взгляд Ланны невольно устремился за этой тоненькой струйкой, которая питала буйную зеленую поросль травы.

А потом, приставив фляжку к падающей серебряной струйке, она слушала, как с легким музыкальным шумом наполняется емкость. Вода была холодной как лед. Набрав в горсть воды, она отпила этой чистой и необыкнове