Book: Шерас. Летопись Аффондатора. Книга первая. 103-106 годы



Дмитрий Стародубцев

Шерас. Летопись Аффондатора. Книга первая. 103—106 годы

Купить книгу "Шерас. Летопись Аффондатора. Книга первая. 103-106 годы" Стародубцев Дмитрий

Предисловие

Мальчишкой я очень любил смотреть на звездное небо. Такое загадочное, завораживающее… Размышлять о неведомых народах, населяющих далекие планеты. Я даже придумал свой собственный мир, в котором жили отважные воины и умнейшие философы. Вскоре я стал интересоваться строением Вселенной. Дни напролет листал пожелтевшие подшивки научных журналов, по многу раз перечитывая понравившиеся статьи. Я уже давно знал, что Вселенная бесконечна. К тому же у меня не было сомнений, что, кроме нашей, есть и другие, внеземные цивилизации. Если это так, подумал я однажды, то

Любые, даже самые невероятные миры,

Которые мы можем лишь представить себе,

Существуют и в реальности!

Этот поразительный вывод долго будоражил мое воображение…

Когда мне исполнилось двадцать, я впервые увидел «летающую тарелку». В армии я служил в войсках, которые сейчас называют, кажется, «космическими». Глухая тайга, зима, запорошенные снегом вековые сосны, вытоптанные тропинки меж гигантских сугробов. Бетонная махина без окон, наполовину врытая в землю, с громадным белым шаром на крыше. Сверхсекретный военный объект знал всё о «вражеских» спутниках-шпионах, находящихся на орбите. Однажды во время учений, в ходе которых удалось «уничтожить» большую часть «орбитальной группировки» потенциального противника, вдруг случился невообразимый переполох. Свободные от боевого дежурства офицеры и солдаты (среди них был и я) высыпали из здания и тут увидели бесцеремонно зависший над верхушками сосен гигантский огненный шар, который при ближайшем рассмотрении оказался фантастическим летательным аппаратом. Никто не сомневался, что это самый настоящий инопланетный корабль. Я еще подумал, что учебные запуски в космос наших ракет, наверное, встревожили пришельцев, а может быть, даже нанесли им вред… Вскоре нагрянули особисты, все очевидцы были допрошены, запуганы и дали подписку о неразглашении. По прошествии всего нескольких месяцев, вспоминая «огненный шар», я уже не мог разобраться, было ли это наяву или во сне. Вскоре я обо всем позабыл.

Однако, несколько лет спустя, эта история получила неожиданное продолжение. В начале девяностых, когда СССР распался и в стране царила чудовищная неразбериха, я, подрабатывая в самой влиятельной газете того времени, внезапно получил доступ к совершенно секретной информации военных, связанной с внеземными цивилизациями. Кто-то под шумок решил эту информацию «слить», как любили у нас в редакции говорить. Я видел не только документы и фотографии – то, что в принципе можно подделать, но и множество прямых доказательств, включая обломки разбившегося «огненного шара», останки гуманоидов и даже живые организмы инопланетного происхождения. Мне удалось разговорить одного из самых засекреченных специалистов (позже он погиб при загадочных обстоятельствах), который неожиданно приоткрыл мне завесу тайны, известной лишь самому узкому кругу посвященных. Вселенная «битком набита» планетами, на которых существуют самые различные формы жизни. Инопланетяне не только ежедневно посещают Землю, но и постоянно контактируют с теми людьми, которые имеют некий «космический допуск». Пришельцы отличаются друг от друга, но связаны между собой неким «межзвездным кодексом». Самые «отсталые» из них перемещаются в космосе на примитивных звездолетах. Другие, более развитые, научились воспринимать Мироздание неизмеримо глубже и открыли для себя множество новых физических законов и «параллельных миров». Такие сложные понятия, как Вечность или Бесконечность, вполне доступны их пониманию, и поэтому они могут мгновенно перемещаться во времени и пространстве. Оказалось, что периодически проходят «конференции» с участием избранных землян и некоторых представителей межзвездного сообщества…

О, это была сенсация, может быть, даже сенсация века, и я уже видел себя знаменитым… Но моей двухполосной статье с броским заголовком и шокирующими фотографиями так и не суждено было увидеть «многомиллионного» читателя. На самом верху опомнились, и тему вновь засекретили. Тираж – под нож, в редакции и у меня на квартире – обыск. Опять подписка о неразглашении… Бог с ними! Может, они и правы…


Итак, в Космосе мы не одиноки. Быстро свыкнувшись с этой бодрящей мыслью, я со снисходительной улыбкой наблюдал за дискуссиями уфологов, которые не могли и предположить, что творится на самом деле.

Года два спустя, всерьез увлекшись астрономией и к тому же обнаружив в себе страсть к писательству, я разместил в Интернете небольшой рассказ, в котором шла речь о мироустройстве Вселенной. Публикация прошла как будто бы незамеченной, но неожиданно я был приглашен на межпланетную «конференцию» – как раз такую, о которой говорил тот засекреченный военный специалист. Она проходила на одном из греческих островов в Средиземном море.

Людей, то есть землян, было человек тридцать, из них я узнал лишь президента одной процветающей державы, известного ученого – недавнего лауреата Нобелевской премии, и писателя-классика – одного из умнейших людей планеты. Удивило меня не то, как выглядят существа из других Галактик, хотя, черт побери, было на что посмотреть, а где-то ненароком и улыбнуться, а то, что представители даже самых развитых цивилизаций, в точности, как и мы, весьма эмоциональны и склонны к иррациональным поступкам. Я даже поначалу подумал, что, может быть, они просто под нас «подстраивались», чтобы легче было общаться? Однако они действительно оказались так же несовершенны, как мы, и межзвездный мир их был несовершенен и так же хрупок, как и на нашей планете. Оказывается, и в великом Космосе многое определялось военно-экономическим противостоянием сильнейших цивилизаций и беспощадной эксплуатацией целых галактических систем одним ненасытным Сверхразумом.

В перерыве я познакомился с пришельцем по имени Грэг. Это разумное существо, по-видимому, представляло собой некий энергетический сгусток. Он парил над землей небольшим бесформенным облаком, испускающим розовое свечение. Грэг – по крайней мере, так он представился – говорил на безупречном русском, казался необыкновенно дружественным, играл роль эдакого беспечного весельчака и даже рассказал несколько космических баек. По окончании конференции он отвел меня в сторону и неожиданно предложил экскурсию на некую планету, которая находится в семнадцати «спиралях» от Земли. «Тебе понравится, ведь ты мечтал об этом когда-то…» Я не помнил, о чем я мечтал, но уже точно знал, что инопланетяне не имеют права открывать землянам «опережающие потоки информации». Однако Грэг, понизив голос, сообщил мне, что ему глубоко плевать на межпланетные соглашения, что технологии, которыми он владеет, позволяют провернуть дело таким образом, что никто ни о чем не узнает.

Я согласился…


Этот ловкач заставил меня вспомнить мои мальчишеские фантазии. Я оказался «заброшен» на самый край Вселенной, на планету, которая зовется Шерас. Несколько ее больших материков разделены неспокойными океанами. Целый год я провел на одном из этих континентов, пользуясь гостеприимством почти таких же существ, как и мы, только отставших от нас в своем развитии на пару тысяч лет. Это был изумительный мир, мир, сияющий миллионами красок. Небо, леса, горы и степи были тут незабываемой, удивительной красоты, а люди (если их можно так называть) привлекательны, умны, сильны, высоки ростом…


Я своими глазами видел ту самую цивилизацию, которая когда-то родилась в моем воображении.

Любые, даже самые невероятные миры,

Которые мы можем лишь представить себе,

Существуют и в реальности!

Боже, это действительно так!

Зачем Грэг навязался мне в товарищи, открыл мне Знания о другой культуре? Чем я ему приглянулся? Но кто ж поймет этот мудреный сгусток энергии! При помощи Грэга я за мгновение преодолел пространство, а через год тем же способом вернулся. Однако Время так лихо свернулось и развернулось, что оказалось, на родной планете я отсутствовал не год, а лишь час.

Потом с меня долго не сходил бронзовый загар, и каждую ночь снилось гигантское шерасское Солнце, медленно поднимающееся над широкой полноводной рекой. С собой на Землю с разрешения моего нового друга я прихватил пару сувениров – вещественных доказательств предпринятого мной невероятного путешествия. Самым ценным приобретением я посчитал несколько книг в толстых кожаных переплетах с серебряными застежками. Тонкие сероватые листы были испещрены длинными мелкими строчками, столбиками стихов и подробными рисунками. Эти увесистые тома мне подарил один тамошний знатный воин, с которым мы сдружились. Это был необычайно щедрый подарок, поскольку книги в этой далекой стране ценились очень высоко.


С тех пор прошло несколько лет. На конференции меня больше не приглашали, старина Грэг напомнил о себе еще только один раз, прислав к Новому году поздравительную открытку, всё это время мне очень хотелось с кем-то поделиться увиденным, тем более что Грэг не брал с меня никаких «подписок о неразглашении».

За год пребывания на Шерасе я немного изучил язык и письменность того народа, гостеприимством которого пользовался. Я даже составил собственный маленький словарик. Всё это время привезенные книги пылились в кладовке, и я про них совершенно забыл. Вынув однажды один из фолиантов, я сдул с обложки густой налет пыли, и тут передо мной открылась надпись, выдавленная на коже. Шевеля губами, я прочитал: «ЛетописьАффондатора. Автор сего кропотливого повествования – мудрейший тхелос и личный летописец Инфекта». Любопытный заголовок пробудил во мне живой интерес. Я налил себе большую чашку кофе и засел за чтение. Поначалу было тяжело, я почти ничего не понимал. Мне приходилось не читать, а буквально расшифровывать чужие письмена, поскольку в тексте использовалось несколько сот различных знаков и некоторые из них обозначали не только целое слово, но даже событие. Однако, перелистывая страницу за страницей, я так увлекся, что забросил все дела и целыми днями не выходил из дома. Передо мной, волей автора, вдруг открылся целый мир, населенный удивительными героями, мир, в котором рассказ о необычайных событиях соседствовал с философскими размышлениями. Здесь всё переплелось – проза и поэзия, мир и война, доброта и жестокость, правда и ложь, любовь и ненависть, интрига и прямодушие. Я никогда не сталкивался с таким стройным, таким глубоким, таким захватывающим повествованием! А как это было написано! Хотя это был и чужой для меня язык, никогда раньше книга не заставляла меня переживать так сильно, так остро, так ярко! Я словно видел всё происходившее своими глазами!

Я понял, что это будет интересно и другим людям, и решил всё свое свободное время посвятить переводу «летописи». Только на расшифровку первой книги и его литературную обработку я потратил более трех лет. Едва успев закончить работу, я побежал в издательство. Редактор принял меня холодно – много вас здесь таких ходит, нехотя пролистал увесистую рукопись и посоветовал, если я хочу чего-то добиться, «резче обрисовать сюжет», «добавить плоти и крови», убрать всё малопонятное и лишнее, особенно описания и рассуждения, и вообще сократить объем минимум в три раза.

Это была катастрофа! Я был в отчаянии и надолго забросил свое занятие, однако через год всё же снова взялся за работу, и взялся с удвоенной силой.

Прошел еще год. Первый же издатель, который прочитал мой обновленный вариант «Летописи Аффондатора», пришел от рукописи в восторг…


Вот такая история.

Теперь же предлагаю твоему вниманию первую книгу «Летописи Аффондатора», разбитую мною на главы. Но сначала должен кое-что объяснить:

1. Все события, описанные в повествовании, действительно происходили несколько лет назад (в земном понимании) на планете Шерас.

2. Герои книги, о которых пойдет речь, реально существуют или существовали.

3. Мой перевод достаточно вольный, он полон неточностей и домыслов. Печально, но, следуя советам редакторов, я сосредоточился лишь на увлекательности сюжета и вынужден был резать по живому ткань очень стройного и богатого произведения. «Летопись Аффондатора» в своем точном авторском замысле это, прежде всего, гигантское историко-документальное повествование об одном из шерасских народов. Это одновременно и экономический справочник, и величайшая военная энциклопедия, и любопытнейший философский трактат. И только в последнюю очередь – приключенческая история.

4. Многое на Шерасе не имеет аналогов в земной жизни, некоторые вещи даже трудно объяснить. Поэтому я повсеместно вынужден был прибегать к упрощениям, приближая многое – человеческие и общественные отношения, религиозные воззрения, политические взгляды и так далее – к формам, доступным нашему земному пониманию.

5. Часто, при отсутствии соответствующего понятия в нашем языке, я давал звучание слова в том виде, в котором оно существует на Шерасе. Вот, к примеру, как на Шерасе измеряют расстояние. Мера– это широкий шаг, около 1,1 метра. Считайте для простоты – метр. Итэма – тысяча шагов, то есть тысяча сто метров. Считайте – километр. Шерассцы очень воинственны. Зачастую война для них – это образ жизни. Айма – отряд из ста воинов, айм– офицер-сотник. Партикула– воинское подразделение, подобное полку, легиону, 2—3 тысячи человек, партикулис– командир этого отряда, полковник, если хотите. Ну и так далее. Конечно, отдельно нужно сказать о деньгах: инфект– золотая монета весом около 40 граммов, несколько таких монет я прихватил с собой на Землю в качестве сувенира (одну из них я недавно вынужден был отнести в скупку, и мне за нее дали 350 долларов), берктоль– 10 инфектов, золотая монета весом 357 граммов.

Для того чтобы тебе легче было во всем разобраться, в конце книги есть раздел Приложения,куда помещен удобный Глоссарий,а также исчерпывающий Справочный материали многое другое.

6. Какие-то слова и понятия я намеренно не переводил на родной язык, хотя это было возможно: мне кажется, они передают колорит этой инопланетной жизни. Например, цинит– это солдат, легионер. Интол– наследственный правитель, монарх. Инфект– избираемый правитель государства, акелина– государственный публичный дом, люцея– девушка, обслуживающая мужчин в акелине.

7. На Шерасе я неоднократно видел различные Карты,начертанные местными географами, на которых был изображен или весь материк, или какая-либо страна, или отдельный город. Я, как мог, восстановил по памяти несколько карт. Читать «Летопись Аффондатора» значительно удобнее, если время от времени заглядывать в эти карты.


И последнее. Цивилизация, о которой пойдет речь, несколько отстала от нас, землян, в техническом отношении, однако при этом она показалась мне неизмеримо совершеннее. Чего стоят, часто думалось мне, все эти мудреные научные достижения? Что они, собственно, дали? Человек остается всё так же глуп, ленив, алчен, жесток и лжив. Стало ли человечество за два десятка веков духовно богаче? Стало ли счастливее? Вряд ли. Скорее, наоборот. Так к чему тогда все?

* * *

Вчера звонил Грэг из некоего, как он выразился, параллельного пространства, поздравил с выходом романа в свет и рассказал свежий «межзвездный» анекдот: «высший разум спрашивает у примитивного…» Я натянуто посмеялся, мы пять минут поболтали о том о сем, потом он сказал, что спешит и что как-нибудь еще позвонит… на следующем «Витке времени».

Ну вот, пожалуй, и все. Теперь перед тобой первая книга «Летописи Аффондатора». Не знаю, дойдут ли руки до следующих книг. Время жизни, мой бог, так быстротечно!



Часть 1

Иргама

Глава 1. Отряд Дэвастаса

Дремучие леса наконец расступились перед конным отрядом в тысячу с небольшим человек. Уставшим воинам открылась равнина, поросшая сочными травами, за которой на линии горизонта виднелись на покатых холмах каштановые рощи.

Первым из чернолесья показался авангард – сотня изможденных конников. Увидев долгожданное раздолье, воины заметно взбодрились и двинули крутозадых лошадей вперед, однако животные тотчас утонули по грудь в буйном полевом разнотравье и невольно замедлили ход.

Хлюпая по луговым болотцам, сотню нагнал властный всадник в черном плаще и крепком бронзовом панцире. Голова его жилистого тонкогривого коня была защищена сияющим медным налобником, а грудь и бока закрывала плотная двухрядная кольчуга.

Все остановились. Лошади основательно взбили копытами спутанные травы, и в воздухе теперь роились тучи разбуженных мошек.

– Они где-то рядом, я это чувствую, – предупредил всадник в черном плаще, обращаясь к одному из воинов с тонким синим шарфом сотника на плечах. – Помни, о чем я говорил!

– Не сомневайся, Дэвастас! – твердо заверил его сотник и, привстав на стременах, громко скомандовал, подкрепив слова выразительным жестом.

В то же мгновение конники тронули лошадей, широко разъехались, и дальше авангард двигался редким рассыпным строем. Вскоре все словно растворились в нетронутом луговом пространстве. Устало фыркая, измученные лошади нехотя переступали, то и дело спотыкаясь о кочки, отчаянно мотали головами и неистово хлестали себя хвостами, отбиваясь от обезумевшей мошкары, привлеченной острым запахом лошадиного пота.


Солнце было уже в зените, когда отряд пересек равнину и достиг холмов, поросших кряжистыми каштанами. Вдруг впереди раздался незнакомый сигнал боевого рожка, и из-за толстых стволов высыпали пешие воины с туго натянутыми луками в руках. Их было так много, что, случись бой, в сторону каждого всадника пустили бы сразу по нескольку стрел.

Тот, кого звали Дэвастас, вскинул руку, предупреждая любые действия своих людей, и невозмутимо выехал вперед. Циниты его отряда многозначительно переглянулись. Лучники всё так же туго натягивали тетиву, ожидая лишь команды к атаке. Бронзовые наконечники их стрел хищно целились в безмятежно приближающегося Дэвастаса.

Смельчак приблизился к роще и остановился, всем своим видом выказывая спокойствие и дружелюбие. Стрелки ослабили натяжение луков, а затем и вовсе опустили их к земле, и навстречу всаднику выехали два воина на крупных мохноногих лошадях с выкрашенными в лиловый цвет гривами и хвостами. Один из них был в одежде и доспехах военачальника.

– Я воздаю вам хвалу, храбрые воины великой Авидронии! – встретил Дэвастас переговорщиков.

Воины остановились в десяти шагах и не спешили отвечать на приветствие, враждебно приглядываясь.

– Кто ты и что за люди с тобой? – после продолжительной паузы спросил военачальник.

– Я Дэвастас – воин Тхарихиба, правителя Иргамы. А это мой конный отряд численностью в тысячу двести человек.

– Что ты делаешь здесь, в наших землях, в нескольких днях пути от границ своей страны?

– Наш Верховный военачальник послал мой отряд в дальний поход. Однажды ночью мы сбились с дороги, и только одной Слепой Деве известно, какие звериные тропы привели нас сюда.

Дэвастас снял с головы тяжелый шлем с решетчатым забралом и вытер шерстяной шапочкой-подшлемником мокрый лоб и щеки. Он встряхнул густыми светлыми кудрями, и авидронам открылось красивое лицо молодого иргама. Жесткие линии скул и подбородка обличали в нем характер твердого, сурового человека, но зато взгляд голубых глаз был открытым, мягким, почти детским. Этот взгляд обескураживал, разоружал. На вид ему было лет двадцать пять, он был высок, широкоплеч и казался необычайно крепким.

Дэвастас тронул коня. Приблизившись к всадникам вплотную, он вынул из ременной петли жезл власти и протянул его авидронскому военачальнику. Тот принял медный цилиндр, при этом подметив некоторое волнение чужака, извлек из него туго скрученный свиток, развернул его, прочел, шевеля губами, и, удовлетворенный, кивнул головой.

– А я Ямэн – начальник гарнизона пограничной крепости. Успокойся, храбрый воин, тебе нечего бояться. Наш правитель распорядился оказывать всем иргамам, которые пришли с миром, всяческую помощь. Мы уважаем наших добрых соседей и ценим многолетний мир между нашими народами. Собери своих людей, сдайте оружие и следуйте за нами.

С этими словами Ямэн отдал распоряжения своим воинам, вновь протрубил боевой рожок, только на этот раз мягко, протяжно, и лучники, всё еще ожидавшие развязки, убрали не пригодившиеся стрелы в колчаны и закинули свои длинные луки за спины. В тот же момент из-за холма появились шеренги тяжеловооруженных конных меченосцев, а из неприметных ложбин и оврагов вышли многочисленные отряды пеших копьеносцев.

Дэвастасу только и оставалось, что озадаченно оглядываться по сторонам – его отряд поджидала искусно устроенная засада, поэтому, в случае схватки, он был бы, без сомнения, легко разбит.

Иргамы, следуя примеру предводителя, поспешившего доверить свой клинок Ямэну, безропотно отдали мечи, луки и всё остальное оружие, выстроились в колонну и последовали за авидронами. Вскоре отряды выехали на широкую грунтовую дорогу, и лошади, отвязавшись от злобной мошкары и почувствовав под ногами твердую поверхность, взбодрились и перешли на ровный упругий шаг.


По дороге Дэвастас и Ямэн миролюбиво переговаривались. Оба путались, мешая авидронские слова с иргамовскими, но прекрасно понимали друг друга, ибо большинство слов имело общие корни. Авидронский партикулис – опытный военачальник, всю жизнь проведший на полях сражений, поведал, что передовой отряд его следопытов давно обнаружил передвижение по авидронским землям небольшого иргамовского войска и при помощи почтового голубя сообщил об этом в крепость. Ямэн собрал всех цинитов, находящихся в его распоряжении, и выступил на перехват.

Военачальники не проехали и половины пути, как уже стали друзьями. Партикулис, предложив иргаму немного вина, протянул ему кожаную флягу, и тот, восславив Авидронию, авидронов и самого Ямэна – доблестного воина и, несомненно, талантливого военачальника, с радостью сделал несколько жадных глотков.

Солнце уже садилось, когда дружественные отряды добрались до крепости, оседлавшей дорогу. Частью крепостной стены служила вершина отвесной скалы, к которой пристроили нависающие над обрывом башни, на другой стороне крепости вздымалась могучая рукотворная стена, а рядом был выкопан глубокий ров, наполовину заполненный водой. Крепость была небольшой, но выглядела неприступной, к тому же лучшего места для пограничных укреплений нельзя было и найти: все складки сложной гористой местности, а в особенности крутые скалистые склоны и размытые дождями низины по обе стороны не позволяли войскам противника двинуться в обход – продолжить путешествие можно было только через саму крепость. Такие укрепления, напоминавшие цитадель и чаще всего служившие охране дорог и защите границ, авидроны называли «неприступными вершинами», или, на военный манер, «кодами».

После обмена сигналами подвесной мост был опущен, отряды пересекли ров и въехали в укрепленные башнями ворота. Гостеприимный Ямэн тут же распорядился разместить и накормить иргамовских воинов, а также позаботиться об их лошадях, которыми не уставал восхищаться – уж больно приглянулись ему тщательно подобранные рослые одногодки черной масти с широкими шелковистыми крупами и медно-красными в закатных лучах гривами. Впрочем, Дэвастас не меньше восхищался мохноногими гарнизонными рысаками.

Затем Ямэн повел Дэвастаса ознакомиться с укреплениями. По узкой лестнице они взобрались на сторожевую башню – самое высокое место крепости, откуда, сквозь удобные смотровые щели, долго обозревали местность. Словоохотливый Ямэн без умолку говорил, разъясняя преимущества своей обороны, а его новый знакомый внимательно слушал, разглядывая навесные бойницы, доверчиво улыбался и всё время кивал, лишь изредка задавая неглупые уточняющие вопросы, особенно об устройстве метательных механизмов.

– Такой наклон стены надежно защищает от обстрела и ударов тарана, – с гордостью объяснял начальник крепости. – Скажу больше, и пусть распнут меня на воротах этого кода, если я не прав, под землей у стены широкое каменное основание, и это исключает подкоп в любом направлении!

Дэвастас искренне восхищался.


Когда стемнело, Дэвастаса и его ближайшее окружение позвали в главную залу. Оказалось, что в честь гостей Ямэн решил устроить щедрую вечерю. Его намерению сопутствовала и удачная охота – на столе проголодавшихся воинов дожидались десятки блюд из оленины и дичи. Начальник крепости посадил Дэвастаса рядом с собой и оказал ему почести, достойные самого высокого гостя. К нему был приставлен особый слуга с кувшином душистой воды для омовения рук. Все ели с толстых лепешек, одновременно от них отщипывая, и запивали еду вином из грубых деревянных чаш, которых не хватало, в то время как предводитель иргамов использовал серебряную тарелку и пил из золоченого кубка.

Иргамовские воины старались не отставать от благодушных хозяев: они изысканным слогом восхваляли союзничество между двумя странами, велеречиво воспевали знаменитое авидронское гостеприимство. Особенно красноречив был Дэвастас, беспрестанно поднимавший чашу во славу хозяина неприступной цитадели.

Когда все утомились от обильной еды и бесконечных возлияний, захмелевшие гости изъявили желание показать начальнику крепости и его воинам один известный иргамовский танец.

– Этот танец – часть старинного обряда, который совершают в честь рождения нашего божества – Слепой Девы, – сказал Дэвастас. – Жаль, что мы не сможем станцевать его так, как это делают у нас на родине, – огорчился он. – Его исполняют только мужчины и только с обнаженными клинками в руках.

Тут и без того размякший от выпитого Ямэн расчувствовался и приказал вернуть друзьям-иргамам их оружие. Гости очистили середину залы, извлекли из ножен мечи и принялись танцевать, изображая сцену битвы между просвещенными мужами и кровожадными подлыми дикарями. Искрометный танец сопровождался дружными восклицаниями и задорным звоном сходящихся клинков; после упорной схватки дикари трусливо бежали, а победители сначала опечалились гибелью павших товарищей, а потом принялись праздновать победу и превозносить своего бесстрашного предводителя. Это походило на целое представление. Авидроны были в полнейшем восторге, многие из них и сами бросились в круг.

Пользуясь всеобщим весельем, Дэвастас незаметно вышел из зала, с мечом в руке скользнул к арочному входу, который охраняли двое вооруженных авидронов, и внезапно с силой вогнал острие в живот одному из воинов, легко пробив пластину облегченных доспехов. Застигнутый врасплох страж лишь удивленно глянул на меч, вонзившийся в его тело, потом закатил глаза, припал спиной к стене и стал медленно оседать вниз. Иргам оставил меч в теле несчастного, выхватил из-под одежды короткий потайной кинжал и точным движением полоснул по горлу второго авидрона, который так и не успел ничего предпринять. Брызнули струи крови. Дэвастас вернулся к мечу и выдернул окровавленный клинок из обмякшего тела.

– Эй, иргамы, в бой! – вскричал он. – Отомстите за поруганную честь наших великих предков!

Неистовым рычанием ответили иргамы своему предводителю, и высокие сводчатые потолки главной залы преумножили эти гортанные звуки раскатистым эхом.

Началась схватка, но длилась она лишь столько времени, сколько требовалось для того, чтобы перерезать два десятка подвыпивших, почти не вооруженных гарнизонных цинитов и еще несколько перепуганных слуг. В воздухе мелькали беснующиеся клинки. Дэвастас бросался то в одну сторону, то в другую и, настигая очередную жертву, неизменно побеждал. Он как-то в один миг стал выше и раздался в плечах, а его голубые глаза вдруг почернели и налились лютой ненавистью. Теперь он грозным великаном возвышался над всеми и крушил сплеча так, что разрубал авидронов от шеи до сердца. Наконец Дэвастас прорвался к Ямэну и, ловко выбив меч из его руки, взял начальника крепости в плен…


Светало. Бойня закончилась. Иргамы перебили весь отряд. Кругом лежали изуродованные, искромсанные тела. Одни иргамовские воины добивали раненых, другие обыскивали все помещения в поисках спрятавшихся.

Во внутренний двор выволокли истерзанного Ямэна. Дэвастас мельком глянул на осунувшегося военачальника, больше походившего теперь на немощного старика, и приказал распять его. С пленного сорвали одежду и подтащили к массивным воротам крепости.

– Подождите! – вдруг остановил своих воинов Дэвастас. – Так будет слишком просто. Сперва сдерите с него кожу. С живого.

После экзекуции, сопровождавшейся жуткими стенаниями, начальника крепости распяли на внешней стороне ворот. К нему приблизился Дэвастас. Голова, плечи и грудь Ямэна были залиты кровью, на животе повисли лоскуты кожи, он то терял сознание, то вновь открывал глаза, полные боли и тоски. Он заметил перед собой недавнего друга с равнодушным любопытсвом наблюдающего за его страданиями.

Ямэн, с трудом шевеля изорванными губами, произнес что-то неразборчивое. Дэвастас не расслышал, подался вперед, но различил только клокочущий грудной хрип.

– Дэвастас, разреши нам добить его! – произнес один из иргамов, видимо пожалев несчастного.

– Нет, пусть подыхает сам! – распорядился Дэвастас и пошел прочь.


Два дня спустя, ночью, недалеко от авидронского города Де-Вросколь местный посыльный случайно наткнулся на внушительную колонну чужаков. Вооруженные отряды передвигались лесом, вдоль дороги, в полном молчании и не зажигая факелов, что явно свидетельствовало об их враждебных намерениях. Напуганный юноша поспешил в город. Не успела ночная стража запереть городские ворота, как под самыми стенами заиграли иргамовские горны.

Авидроны забили тревогу, и вскоре на стены поднялся весь городской гарнизон. Воины поспели вовремя: внизу, в нескольких сотнях шагов от стены, многочисленные отряды разворачивались для атаки. Начальник городского гарнизона, до последнего момента не веря в штурм, всё время успокаивал соратников: откуда здесь взяться врагу? Он самонадеянно предположил, что это высшие военачальники решили проверить его расторопность, а также подготовленность городского гарнизона, и не спешил использовать для защиты метательные механизмы. Однако вскоре его слуга вскрикнул и выронил факел, пронзенный насквозь стрелой с черным оперением.

Недруги двинулись к стене. Неглубокие рвы быстро забросали тростниковыми вязанками. Вперед, под прикрытием больших щитов на колесах, выдвинулись многочисленные лучники и стали обстреливать осажденных, пуская стрелу за стрелой. Тем временем за их спинами выстроились штурмовые колонны и, выждав, пока стрелки опустошат свои колчаны, по общему сигналу с криком ринулись на приступ. Самые храбрые уже приставляли к невысоким городским стенам широкие лестницы и начинали стремительно взбираться по ним.

Атакующих было не менее пятидесяти тысяч, все они были прекрасно вооружены и, судя по слаженным действиям, хорошо обучены. При ближайшем рассмотрении в них с удивлением признали иргамов – миролюбивых соседей, с которыми жители города крепко дружили и бойко торговали. Начальник городского гарнизона искренне недоумевал: откуда появилось такое крупное войско, как удалось противнику никем не замеченным проникнуть в глубь страны, куда же смотрели авидронские пограничные заставы, коды, крепости? – и зачем иргамам вообще штурмовать Де-Вросколь?

Городской гарнизон насчитывал всего три тысячи человек. Малая численность защитников, слабость и неподготовленность укреплений, а также сама неожиданность нападения предрешали исход событий. И всё же авидронские воины дрались с завидным упорством: метали в иргамов стрелы, дротики и все, что было под рукой, при помощи хитроумных механизмов опрокидывали лестницы, а когда на стене завязывался рукопашный бой, бились ожесточенно и неизменно сбрасывали вражеских воинов со стены.


Шагах в двухстах от главных ворот города уже давно стоял конный иргамовский отряд. Впереди него, чуть в отдалении, внимательно следил за штурмом могучий всадник в черном плаще и бронзовом панцире. Его своенравный конь, высокий мускулистый красавец, утомленный бездействием, вел себя неспокойно – переступал с ноги на ногу, мотал головой и всхрапывал от возмущения. Впрочем, суровый воин легко справлялся с его норовом.



Штурмующие накатывались волнами, прикрываясь от стрел и камней небольшими щитами, и, оказавшись у основания стены, с криками устремлялись вверх по лестницам. На стене шел непрекращающийся рукопашный бой. Но закрепиться даже на маленьком участке атакующим пока не удавалось – все, кто добирался до вершины, вскоре летели вниз. Авидроны сдерживали натиск, сражались храбро, не прячась за спинами товарищей. Было очевидно, что воспользоваться внезапностью нападения в полной мере иргамам не удалось: количество защитников на глазах увеличивалось, видимо пополняясь за счет местного ополчения и горожан. В рядах иргамов было много толкотни, путаницы. Лучники, вместо того, чтобы обстреливать противника, почему-то вышли из боя и сейчас отдыхали на краю леса, в полутысяче шагов от стены.

Наблюдая за безуспешными атаками своих собратьев, всадник в черном плаще кусал губы, а иногда громко ругался, проклиная некоего Хавруша, и, только когда заметил приближающуюся сановную кавалькаду, смолк и поклонился в почтении. К нему подъехал тучный мужчина, закутанный в обычный дорожный плащ, – средних лет, с маленькими ножками и огромным, будто раздувшимся, телом. На первый взгляд он выглядел неуклюжим, словно по чистой случайности оказался в седле, да еще на поле боя. Однако иногда он проявлял такую неожиданную сноровку и подвижность, что в нем угадывался превосходный наездник и опытный воин. Это был сам Хавруш – Верховный военачальник Иргамы и младший брат правителя страны – Тхарихиба.

– Говорят, Дэвастас, ты не доволен штурмом и винишь меня во всех неудачах? – с вызовом осведомился он, холодно взглядывая из-под густых бровей.

– Подлый навет! – пылко, но не вполне искренне отвечал Дэвастас. – И в мыслях, и на словах я славлю тебя, Хавруш, и готов сейчас же умереть, если на то будет твоя воля!

Верховный военачальник заставил коня остановиться так, чтобы быть как можно ближе к воину и дальше от своих попутчиков.

– Я знаю, что больше всего на свете ты жаждешь славы и наград. Я могу осуществить все твои мечты. Ты молод, смел и жесток – я видел, что стало с гарнизоном авидронской крепости и с ее начальником. Ты мне подходишь. Только есть у меня одно условие: будь предан только мне. Стань моим верным слугой. И ты получишь все!

Дэвастас поклонился:

– Я всегда был безусловно верен тебе и твоему брату, нашему великому правителю – Тхарихибу…

– Оставь этот напыщенный слог для церемониальных речей, – раздраженно перебил Хавруш. – При чем тут Тхарихиб? Я – твой единственный повелитель! Поклоняйся только мне, и станешь великим воином – знатным и богатым. Или умрешь от черной песчанки в заброшенном военном лагере, в бедности и пьянстве. Ну что, согласен?

Дэвастас отвечал не сразу, и это несколько покоробило его собеседника. Молодой воин привстал на стременах, вглядываясь куда-то в даль, огладил своего коня и лишь потом спрыгнул на землю, гремя доспехами. Приблизившись к Хаврушу, он полой плаща смахнул пыль с его сапога.

– Я буду верен тебе, Хавруш. Приказывай что угодно.

– Хорошо, – ответил Хавруш.

Он вынул ногу из стремени и слегка оттолкнул воина.

– Солнце еще не успеет подняться, когда наши славные воины скинут авидронов со стен и распахнут городские ворота. Тогда не медли! Возьми этот богатый город, который когда-то принадлежал нашим предкам. Он твой. Сожги его дотла, разграбь и поступи с жителями так, как тебе заблагорассудится.

– Я всё сделаю, как велишь, – хладнокровно отвечал Дэвастас.

– Хорошо. Возьми это славное оружие и носи его, не снимая. Оно придаст тебе силы. Не забывай, кто ты теперь есть!

И Хавруш протянул воину кинжал с навершием на рукояти в виде полупрозрачного зеленого камня. Дэвастас сразу узнал этот камень и эти ножны из витой серебряной проволоки, и глаза его радостно вспыхнули. Такими кинжалами Верховный военачальник награждал самых отважных воинов, отмечая их личную преданность и беспримерную отвагу. Каждый в иргамовской армии мечтал стать владельцем такого бесценного оружия.

Дэвастас бережно, двумя руками, принял кинжал и, чуть выдвинув лезвие из ножен, прикоснулся губами к его холодной тверди.

Хавруш удовлетворенно кивнул, ударил ногами в бока лошади и помчался прочь. За ним последовала вся его свита.

Дэвастас проводил глазами кавалькаду, потом прикрепил к поясу ножны кинжала и вернулся к своему скакуну. Схватившись одной рукой за холку, он, несмотря на тяжелые доспехи, легким движением вскочил на коня.

Все атаки иргамов были отбиты. Наконец штурмовые отряды отступили, оставив у городских стен несколько тысяч убитых собратьев. После небольшой передышки иргамы вновь пошли на штурм – на этот раз одновременно с разных сторон. В их рядах было теперь больше порядка. На стенах, сразу во многих местах, завязался рукопашный бой, но теперь ослабевшим защитникам города не удавалось скинуть противника. В яростной рубке авидроны гибли один за другим. Превосходство иргамов становилось всё очевиднее. Поскольку опрокидывать штурмовые лестницы было больше некому, циниты Хавруша беспрепятственно взбирались наверх, подбадривая друг друга победными криками…

Вскоре главные городские ворота распахнулись. Всадники Дэвастаса, подгоняя лошадей громкими восклицаниями, влетели в город и, не задерживаясь у стен, помчались по главным улицам, размахивая клинками и сметая всё на своем пути. Один поднял на копье попавшегося под руку горожанина, другой на полном скаку ударом меча снес голову авидронскому воину, кто-то выпустил стрелу в мальчишку с пращей и пронзил его насквозь. На перекрестках от конницы отделялись мелкие группы, заполоняя темные узкие улочки города. Всех, кто встречался, убивали на месте.

Дэвастас с несколькими сотнями всадников сразу проследовал к зданию Липримарии. Спешившись, иргамы ворвались на территорию дворца. Их атаковали стражники в тяжелых пластинчатых доспехах. Завязался бой.

Неудержимый Дэвастас сражался впереди всех. Он опрокидывал наземь тяжеловооруженных авидронов и добивал их длинным кинжалом с волнистым клинком. Его воины едва поспевали за ним, многие из них падали смертельно раненные, другие пятились под сокрушительными ударами тяжелых авидронских мечей; и, казалось, только Дэвастаса не смущает исступленное сопротивление авидронов. Лишь благодаря ему иргамы шаг за шагом теснили противника.

Дэвастас, ни на мгновение не ослабляя натиска, продолжал прорубать путь к дворцу, оставляя за спиной широкую просеку из лежащих друг на друге окровавленных тел. Наконечник авидронской стрелы расплющился о его массивное оплечье, свинцовая пуля, выпущенная из пращи, сбила султан на его шлеме… Но вскоре последний авидронский стражник рухнул на гранитные плиты дворцовой лестницы, и иргамы устремились по ее широким ступеням к громадному порталу в виде солнца, ведущим внутрь Липримарии.

Тем временем сопротивление защитников на стенах было сломлено. Иргамы добивали остатки гарнизона, поджигали или сбрасывали вниз метательные механизмы. В город хлынули тысячи пеших воинов, опьяненных жарким боем и кровью. Началась резня. Иргамы не ограничились убийствами и грабежами, а предались самому изощренному разгулу.

Тех, кто пытался защищаться, в ярости разрубали на куски. Мужчинам ломали кости, выкалывали глаза и подвешивали вниз головой; женщин швыряли к ногам вооруженной толпы; обезумевшие от вседозволенности циниты жадно набрасывались на жертву, рвали в клочья одежду и мучили до смерти. И никто не мог избежать расправы…


Когда стемнело, город озарился огнями пожаров. Разъяренные языки пламени рвались к небу, отбрасывая в стороны фонтаны искр. А на улицах, под стенами домов, на мостовых лежали тысячи обезображенных трупов.

Глава 2. В кратемарье

И длилась ночь бесконечно. И освещала небосвод Хомея, а с ней мириады звезд. Теплыми струями проникали в дома густые влажные сумерки, обволакивали безмятежно спящих, шептали над ними молитвы предков.

А потом был рассвет. Упорхнули прочь ночные бабочки. Река Анкона, клубясь в утренней истоме, наполнила улицы розовым туманом.

Из-за зубцов далеких башен, из-за золотых вершин дворцов уверенно поднимался неистово яркий факел – огромный солнечный диск. Его первые лучи, еще холодные и робкие, отогнали мрак, погасили звезды, окрасили пурпуром тонкую пелену облаков; потом, словно набрав силы, прибили туман к земле, увлажнив камни мощения, залили улицы радостными бликами, проникли сквозь окна в жилища, наполнив их мягким светом.

Город стал оживать, заполняться звуками. Скрипели повозки, ржали лошади, громко спорили торговцы, стучали в кузницах молоты, перекликались утренними сигналами гарнизонные трубачи.

Уличный шум нарастал, но в убранных роскошью покоях акелины, где стены были затянуты тканями, а пол устлан коврами и усыпан расшитыми подушками, было по-прежнему тихо. И только громкий оклик под самым окном разбудил юную девушку.

Андэль (так ее звали), стараясь не нарушить сон седовласого мужчины, соскользнула с высокого ложе, встала и с удовольствием потянулась. Легко ступая по мягким коврам, она приблизилась к окну и, ничуть не стыдясь наготы, выглянула наружу.

Посреди площади, рядом с Дорожным камнем, стоял в величественной позе виновник пробуждения девушки – немолодой гиоз с граненой дубинкой в руке. Голову воина прикрывал железный полушлем со сверкающими бронзовыми накладками, на шее красовался белый наградной платок; под синим коротким плащом, скрепленным на правом плече серебряной фибулой, угадывались пластинчатые оплечья и ножны меча. Рыбак, закутанный в старый плащ, с тяжелой корзиной на плечах, остановился, услышав оклик стража порядка, заметил на мостовой трепыхающуюся рыбешку, выпавшую из его корзины, подобрал ее, благодарно кивнул и продолжил свой путь…

Подняв белокурую головку к небу, Андэль вздохнула полной грудью чудесный воздух – сладковатый, с привкусом барбариса, и еще раз беззаботно потянулась.

За ее спиной послышался неясный шум. Андэль оглянулась. Мужчина, которому она этой ночью принадлежала, во сне перевернулся со стоном на спину. Он был стар, и его лицо напоминало распаханное поле – одни шрамы и морщины, но руки, которые он раскинул в стороны, были большими и жилистыми. Андэль знала, что они сильны, как клешни, она вспомнила его не по возрасту крепкие ночные объятия, могучие плечи, железную грудь…

Спящий старик был знатным воином. Его роскошные одежды, прочный цельнокованый нагрудник, церемониальный шлем, оружие с золотой насечкой лежали здесь же, на напольных подушках.

Седовласый военачальник посетил акелину накануне, приведя с собой целый отряд подвыпивших друзей. Он был радушно встречен, окружен целой свитой служанок и танцовщиц и препровожден на хирону, верхнюю открытую часть здания. Там благоухал цветочный сад и били прохладные фонтаны, и некоторое время он отдыхал под звуки ласковых песен черноволосых смуглянок. Притомленный неразбавленным вином, он кинул распорядительнице золотую монету и потребовал привести всех свободных от свиданий женщин. Ему без утайки были предъявлены самые дорогие девушки акелины – многие родом из далеких стран, но его выбор немало удивил: военачальник впился в персиковые губы неопытной соотечественницы шестнадцати лет. Он тут же уединился с ней, оставив остальных красавиц на попечение своих товарищей.

Андэль была люцеей, служительницей любви, всего несколько месяцев и еще не успела как следует поднатореть в науке сладострастия и всё же с легкостью перенесла ласки купившего ее авидрона, а сама была нежна и искренна и проявила удивительную старательность. К тому же старый воин не заставил ее усердствовать – накоротке атаковал, почти сразу протяжным вздохом возвестил о победе, обессилено сполз на бок и в то же мгновение уснул…


Девушка убедилась, что седовласый военачальник еще не проснулся, и вновь обратилась к окну. На этот раз ее внимание привлек гордый юноша на чалом коне. Худощавый и длинноногий, он крепко сидел в седле и держал спину прямо. На его плечах был выцветший шерстяной плащ, полы которого покрывали свислый лошадиный круп; под плащом виднелась довольно старая боевая паррада с нашитыми поверх тонкими медными пластинами. Всадник ехал с непокрытой головой – его густые ровно обрезанные волосы были чуть темнее пшеничного зерна. К седлу был приторочен грозный шлем с узкими щелями для глаз и рта.

Юноша был приятен лицом, только рваный шрам над губой несколько портил впечатление. Зато живой взгляд его был наполнен такой искрометной дерзостью, источал столько бурлящей молодости и отваги, что уродливый рубец на лице вдруг оборачивался из недостатка в достоинство, красноречиво подкрепляя внутреннюю силу глаз.

Молодой человек ехал себе, пока не поравнялся со зданием акелины.

Дом примыкал к площади, однако располагался чуть в глубине, как бы прячась. Тяжелые гранитные колонны образовывали две аркады, сходящиеся к вогнутому каменному порталу с массивными дверьми из черного дерева. Над входом были высечены знаки, обозначавшие место, а на створках дверей теснились резные изображения сластолюбивых женщин, служившие неграмотным людям указателем.

Всадник бросил равнодушный взгляд на здание акелины, на изразцовый пол у входа, на каменную голову клыкастого слона, охранявшую калитку во двор дома, и неожиданно заметил в оконном проеме второго яруса обнаженную наблюдательницу. Он незаметно натянул поводья, выпятил грудь и, приподняв голову, несколько смущенно улыбнулся. Девушка лишь неопределенно качнула головой – то ли ответила на приветствие, то ли, наоборот, пренебрегла им, а вскоре, заметив, что юноша украдкой разглядывает ее, поджала губы и отступила в глубь жилища. Молодой человек разочарованно попридержал лошадь, даже невольно привстал на стременах, пытаясь заглянуть в пустой проем, но, убедившись, что спугнул обнаженную красавицу, нехотя двинулся дальше.

Андэль никогда не стеснялась своего нагого тела: она знала, насколько привлекательны ее плечи, маленькая крепкая грудь и тонкая шея, но могла ли она позволить какому-то проезжему юнцу бесцеремонно себя разглядывать? Спрятавшись, она продолжала наблюдать за всадником и в конце концов решила, что, очевидно, он новобранец и направляется в военные лагеря. Тут только она вспомнила об идущей войне, и ей на мгновение взгрустнулось.


Наконец солнце встало. Гигантское раскаленное ядро в фиолетовом ореоле заполнило собой большую часть неба. Звезды погасли, чтобы следующей ночью вернуться на небосвод. И только Хомея, вечный спутник Шераса, белым дымчатым шариком с двумя красными прожилками замерла над городом. Хомея – богиня многих племен и народов, богиня Тьмы и Света, которая никогда не спит.

Великая Грономфа, столица Авидронии, проснулась, скинула с себя душное одеяло розового тумана, и перед лицом Всевышнего предстал чудесный город, простирающийся от Анконы до лысых Сиреневых холмов. Его дворцы и здания сияли золотом и серебром, форумы и храмы – паладиумом и бронзой, город утопал в зелени просторных парков и причудливых садов на крышах домов.


Грономфа вдоль и поперек была изрезана частой паутиной водных каналов, которые, пересекаясь друг с другом, образовывали живописные водоемы. Хотя каждое утро тысячи лодок спешили покинуть свои пристани, обычно в каналах было просторно. Торговцы торопились доставить товары на рынки, перевозчики – мальчиков в ходессы, а мужей к месту служения; гребцы на богатых лодках никому не уступали дорогу, стараясь угодить тщеславию своих именитых хозяев, отправившихся спозаранку по неотложным делам. Но сегодня водные каналы были забиты до отказа. В некоторых местах сгрудились сотни лодок, застопорив движение. Борта стучали друг о друга, трещали весла, ломаясь о выложенные камнем берега. Многие, бросив лодочнику монету, сходили на берег, чтобы воспользоваться общественным экипажем, нанять конные носилки или продолжить путь пешком. Виной тому стали события, развернувшиеся на площади Радэя.

Эта площадь находилась в самом центре города, примыкая к Дворцовому Комплексу Инфекта – резиденции авидронских правителей, и представляла собой продолговатое плато, выложенное тектолитом – очень ценным и необычайно прочным камнем. Она была так велика, что на ней мог разместиться небольшой город. Все постройки, которые здесь располагались: казнильное место, солнечные часы, многочисленные изваяния, шатры торговцев, художественные мастерские, ювелирные лавки, – были временными и иногда частично или полностью сносились, когда требовалось провести военный смотр, церемониальное шествие или всеобщее празднество. И только Дерево Жизни всегда оставалось неотъемлемой частью площади.

Сегодня площадь Радэя была переполнена людьми. Лавочники, видя такое стечение народа, стали с удвоенной силой расхваливать оружие, драгоценности, вино и ткани, а владельцы открытых едален принялись громко зазывать посетителей, нарочно раздувая очаги, чтоб распространить кругом запахи съестного. Однако товары и жаренья сегодня не привлекали публику: спросом пользовались лишь услуги шнырявших повсюду юрких мальчишек с большими кувшинами за плечами – это были разносчики воды и продавцы горячих настоев. Многотысячные толпы внимали речам состязающихся в красноречии ораторов, которые без остановки сменяли друг друга. Тут и там с ораторских трибун раздавались гневные возгласы, и горожане шумно поддерживали выступающих.

Гулкое гудение людской толпы слышалось за несколько кварталов. На площадь с разных сторон вливались плотные колонны горожан и тут же присоединялись к слушателям. Местами началась давка, и гиозам, которых здесь было несколько сот человек, с трудом удавалось поддерживать порядок; уже несколько раз они пускали в дело свои граненые дубинки, наказывая за непослушание особенно строптивых. Увидев это, некоторые лавочники предпочли свернуть торговлю.

На другой стороне площади Радэя собирались группы новобранцев. Хмурые воины, присланные из учебных лагерей, строили юношей в ровные шеренги, сверяли списки, заставляли раздеваться до набедренников, и лекари тщательно осматривали их мускулистые загорелые тела. Не успевали собранные отряды покинуть площадь, как на их месте вырастали новые.

Но ни команды военачальников, ни выкрики десятков ораторов, ни возбужденный ропот толпы не могли заглушить энергичную речь человека в одеяниях тхелоса, выступающего недалеко от Церемониальных ворот Дворцового Комплекса. Взобравшись на высокую трибуну, он легко перекрывал все звуки своим мощным, глубоким и необыкновенно красивым голосом.

– Слушайте, люди! – обращался оратор к народу. – Я взываю к вам, жители Грономфы. Слушайте голос, плачущий по жертвам невинным. Голос, полный праведного гнева и жажды справедливой мести. Гневайтесь и вы и станьте в этом чувстве едины. И будет тогда всем вам одно славное имя – гордые авидроны!..

Речь оратора привлекла многих. На эту трибуну пускали не всякого, и тем более что люди быстро признали в говорившем первого советника самого Инфекта – Провтавтха, именно того человека, послушать которого многие сюда и явились. Речь его была удивительно складной, доводы убедительными, а призывы – созвучны сердцу.


О внезапном нападении иргамов знала уже вся Авидрония: почтовые голуби донесли ужасную весть до самых дальних поселений. Сто последних лет между соседями царили мир, обе страны благоденствовали, и поэтому авидроны не готовились к нападению, во всяком случае с этой стороны. Гарнизоны крепостей и городов были незначительны, новые укрепления не возводились, старые – не улучшались.

Предательство бывших союзников вызвало в городах народные волнения, которые не ограничились погромами в иргамовских кварталах, убийствами торговцев и путешественников. На улицах и площадях толпы авидронов настойчиво требовали отмщения.

Инфект Авидронии Алеклия, нынешний верховный правитель страны, оказался в сомнительном положении – гордясь разветвленной сетью лазутчиков и доносителей, которую имел в своем распоряжении, он не заметил у себя под носом целой армии. Враждебные отряды не только беспрепятственно пробрались в глубь авидронской территории, мимо многочисленных пограничных застав, кодов и крепостей, но и притащили с собой осадные приспособления. Ситуация осложнилась, когда стало известно, что волей случая, а может быть, и благодаря холодному расчету врагов в эти тревожные дни Алеклия не имел под рукой и двух десятков партикул. Все отряды находились либо в походах, либо их лагеря располагались слишком далеко от Грономфы.

Люди были взволнованы, на площадях бурлили разгневанные толпы. Многие направлялись в свои Рестории, места проведения собраний полноправных граждан, чтобы лично высказаться по поводу происшедших событий. Одни граждане высказывались за то, чтобы низложить правителя, не способного защитить страну, другие желали казни военачальников, виновных в падении Де-Вросколя. Некоторых авидронов заботила защита Грономфы, до которой врагам было всего лишь два дня пути, более решительные призывали к справедливому отмщению – разгрому самой Иргамы.

Инфекту Авидронии первый раз угрожали отстранением от власти. Стена Посланий, особое место рядом с Церемониальными воротами, была увешана табличками с требованиями весьма несдержанного тона. Впрочем, Алеклия не имел возможности ознакомиться с этими нелицеприятными посланиями. Вместе с Белой либерой – отрядом личных телохранителей, партикулой «Безумные воины» и несколькими тысячами всадников из грономфского гарнизона он находился на полпути к Де-Вросколю. Инфект передвигался в полном вооружении, на боевом коне и ехал во главе колонн, готовый в любой момент к смертельной схватке.

Передовой отряд авидронов, приблизившись к городу, не встретил иргамовских засад. Сам Де-Вросколь был пуст. Дворцы – разграблены, торговые суда сожжены, оставшиеся в живых люди угнаны в рабство. Те, кому удалось схорониться – а их было совсем немного, – вышли из своих укрытий и поведали о том, что происходило здесь некоторое время назад, хотя и без этих душераздирающих рассказов всё было ясно. К Инфекту подвели чудом выжившего и сильно напуганного начальника гарнизона Де-Вросколя. Алеклия приказал казнить изменника и порывался сделать это собственной рукой. С большим трудом советникам удалось его успокоить, и в итоге несчастного отправили в Грономфу, чтобы тот предстал перед Советом ристопии…


Речь Провтавтха собрала тысячи людей, и, казалось, позови он, все сейчас же пошли бы за ним в бой.

– …И смерть оных будет главным уроком живым, – вещал Златоустый Громогласец, как его нарекли в народе. – А наше спасенье – в божественной силе Инфекта. Помните, мы отказались от богов, которым поклонялись наши предки. Мы сами – избранный народ, и нам не нужны советы Гномов. Теперь мы сами стали богами. Я, ты, он, он… Наш божественный выбор пал на одного. И стал он Главным богом. Богом богов. И имя ему – Великий Инфект Авидронии. Божественный Алеклия! Мы пойдем за ним в рядах доблестных авидронских партикул! Наши храбрые отряды сметут трусливые толпы врагов! И будут жестоко наказаны Тхарихиб и подлый брат его – Хавруш…

Юноша на чалом коне, который некоторое время назад увидел в окне акелины обнаженную люцею Андэль, почти ничем не выделялся в толпе, слушающей Провтавтха. Был он геройского вида, держался довольно заносчиво и был вооружен длинным боевым кинжалом. Однако таких здесь было много. Он больше походил на ополченца, но, поскольку ополчения никто не собирал, в нем угадывался новобранец – будущий цинит. Молодой человек был крепок и худ, по мелким деталям в нем можно было определить жителя Грономфы, уродливый шрам над верхней губой добавлял пылкой, немного наивной воинственности всему его облику. Звали молодого человека ДозирЭ.

Красноречие Провтавтха вдохновляло. ДозирЭ трепетно ловил каждое слово Златоустого Громогласца, и сердце его переполняла отвага, а глаза то и дело вспыхивали ненавистью. Юноша дослушал речь оратора, развернул лошадь, стараясь не задеть слушателей, и двинулся прочь. Он пересек дворцовую площадь и задержался возле Дерева Жизни, чтобы в последний раз лицезреть это сокровище, сотворенное человеческими руками.

Мраморная лестница вела к постаменту, отлитому из паладиума – металла синего цвета. На нем стоял могучий дуб из чистого золота высотой с башню. Множество больших плоских изумрудов были выделаны под дубовые листья, продолговатые рубины походили на желуди, ствол и ветви были оплетены серебряной нитью с нанизанными на нее мелкими шлифованными алмазами. Дерево окружали пятнадцать золотых дев-месяцев в венках из божественного лотуса. Камни излучали нежное голубоватое сияние, так что над головами дев светились магические нимбы. Десять воинов в белых плащах и золотых доспехах охраняли воздвигнутое славными предками сказочное изваяние.

Об авидронском дереве из золота и драгоценных камней по всему континенту ходили самые удивительные легенды. Тысячи людей специально приезжали в Грономфу, чтобы только увидеть это чудо.


ДозирЭ должен был как можно скорее покинуть родной город, однако он не спешил, стараясь в полной мере насладиться своим нынешним положением. Он впервые в жизни был предоставлен самому себе, а в кошеле, обычно совсем пустом, звонко позвякивали монеты – один золотой инфект и десяток паладиумных, серебряных и медных. Эту внушительную сумму вручил ему отец, снаряжая сына в дорогу: он отдал ему все, что было накоплено за последние годы. Вдобавок будущий воин получил во владение Хонума – старого мерина с запавшей поясницей и свислым крупом, а также старую боевую парраду, большие медные пластины которой навечно запечатлели следы от ударов вражеских копий.

ДозирЭ одел парраду и прикрепил к поясу кинжал; ему не терпелось покинуть дом, но отец – старый цинит по имени Вервилл – затеял долгую прощальную церемонию. Наконец после витиеватых наставлений по отцовским впалым щекам покатились слезы: он прощался с сыном, и, быть может, навсегда. Что ж, старый воин не роптал: он был готов подчиниться воле богов; главное, что ему, боевому ветерану, не будет стыдно перед Инфектом: Авидрония получит прекрасного цинита, терпеливого в лишениях и беспощадного в бою.

Отец пожелал сыну множество наградных платков и вручил кошель с монетами. ДозирЭ с радостью принял деньги, тут же поспешил высвободиться из прощальных объятий расчувствовавшегося Вервилла и, придержав Хонума, ловко вскочил без помощи стремян в седло. Махнув родителю рукой, юноша тронул коня, однако, проехав несколько шагов, оглянулся со странным чувством. Он окинул последним взглядом ветхий дом, где родился и вырос, – обычное грономфское жилье бедняков, покосившиеся конюшни, старый сад, посмотрел на опечаленного отца, и ему стало грустно до слез…


ДозирЭ с трудом оторвал взгляд от Дерева Жизни – он бывал здесь часто, но каждый раз подолгу задерживался у золотого дуба – и слегка ослабил поводья Хонума. Старый конь вздрогнул и нехотя зашагал вперед.

Несмотря на все довольно бурные события, происходящие в городе, участником и свидетелем которых стал молодой человек, его никак не отпускало воспоминание об обнаженной девушке в окне акелин, и сердце юноши то и дело начинало прерывисто стучать. Как прекрасна эта юная люцея! Каким счастьем было бы даже мимолетное свидание с нею! Как чудесны, должно быть, ее объятия!.. Со свойственной молодости страстью он вспоминал ее волосы, плечи, чудную грудь, улыбку, которой его наградила незнакомка, и его живое воображение уже рисовало сладкие сцены близости…

Вскоре ДозирЭ пересек площадь и приблизился к улице, которая вела в нужном ему направлении. Вдоль дороги располагались бесконечные ряды кратемарий, где можно было бы подкрепиться, отдохнуть или задержаться на недолгий постой. Воздух здесь был насыщен ароматами готовящихся блюд, пахло жареными голубями, пшеничными лепешками и пряностями. Мальчики-служки зазывали прохожих, размахивая связками рыбы. Из кратемарий выходили постояльцы и посетители, уставшие путники спешивались и бросали конюхам поводья. Девушки-служанки понесли куда-то на большом медном блюде жареного поросенка, обложенного фруктами.

Молодой человек почувствовал, что голоден, и в растерянности остановился, украдкой поглядывая на ближайшую кратемарью. С одной стороны, ему надо было ехать, но с другой – его новообретенная самостоятельность требовала убедительного подтверждения. К тому же набитый монетами кошель постоянно напоминал о себе легким дразнящим позвякиванием.

Всадник еще сомневался, когда из кратемарьи выбежала прелестная рыжеволосая девушка и взяла коня под уздцы.

– Усталый воин хочет вина и молодого ягненка, – уверенно заявила она с легким акцентом.

– Нет, я просто хотел…

ДозирЭ растерялся: едва ли не впервые в жизни его назвали воином. «Усталый воин» – как здорово это звучит! Это обращение напомнило ему, что он – полноправный гражданин, он свободен и имеет деньги, с которыми волен делать то, что ему заблагорассудится. В конце концов, разве он не заслужил немного вкусной еды и хорошего вина? Кто знает, может быть, ему суждено погибнуть в первом же бою?..

Видя, что молодой грономф еще колеблется, служанка улыбнулась:

– Тебе надо хорошо поесть перед длиной дорогой. Я напою тебя лучшим вином и накормлю тебя самой вкусной едой. Пойдем со мной. Ты заплатишь совсем немного и останешься доволен.

Рыжеволосая смотрела такими глазами и говорила таким томным голосом, будто речь шла о любовном свидании. ДозирЭ невольно смутился и покраснел. Воспитанный в строгости военных ходесс, он не ведал женского внимания, больше привык к строгим окрикам отца и резким командам суровых наставников.

Завороженный вниманием девушки, ДозирЭ наконец решился: развернул коня к кратемарье, соскочил на землю, придерживая длиннополый плащ, намотал поводья на крюк и ослабил подпругу. Хонум, почувствовав, что ремни уже не так давят, благодарно качнул головой.

Юноша ждал, пока подадут вино и еду. Он уже жалел, что уступил уговорам: не успел отъехать от дома, как поддался соблазнам. Теперь восседает в кратемарье в центре Грономфы, вместо того, чтобы веселым гиканьем подгонять Хонума навстречу опасностям.

Дело в том, что по настоянию Вервилла ДозирЭ предстояло пройти Испытание в лагере Тертапента – именно там обучался военному делу отец. «Проверка на цинита в лагере Тертапента была настолько сложной, – любил рассказывать он, – что к середине дня выбывала добрая половина новобранцев, а каждый десятый погибал».

ДозирЭ должен был явиться в лагерь Тертапента самостоятельно, записаться в конный отряд и успешно пройти ближайшее Испытание. По слухам, лагерь был переполнен, и не каждый новобранец мог рассчитывать на радушный прием. Если он опоздает, придется вернуться домой и добиваться записи в другой лагерь. Так что имел значение каждый день, и следовало спешить.

Рыжая искусительница принесла кувшин с изображениями танцующих детей и бронзовый кубок с позолоченной ручкой в форме змеи. ДозирЭ жадно глотнул вина, сразу же подобрел и добродушно огляделся по сторонам.

В этой просторной кратемарье всё было сделано искусными мастерами из дорогих материалов. Покрытый фресками потолок залы подпирали колонны из гранатового камня, внутренние жилища скрывались за толстыми цветными занавесами с золотой оторочкой. Стены из светлого камня были украшены изящными лепными накладками, в нефритовую чашу лились струи прохладной воды, посыпая пол искрящимися брызгами. На большом серебряном блюде, висевшем у входа, изображалась трапеза уставшего пастуха, на гранитной половой плите в центре залы мозаикой было выложено Дерево Жизни. Все предметы были расточительно большими: массивные столы, мраморные фигуры женщин в настоящих кисейных туниках, тяжелые бронзовые факельницы у стен с закопченными устьями, пузатые декоративные амфоры с носиками-клювами, покрытые цветочным орнаментом. Богатая кратемарья имела все, что было необходимо обстановке величественной трапезы, атмосфера располагала к отдыху и благодушию.

Будущий воин был единственным посетителем этой роскошной залы: время утренней еды уже прошло, а дневного насыщения еще не наступило.

Рыжеволосая служанка поставила перед ДозирЭ затейливо приготовленные кушанья: летучие рыбки, мясные кактусы, фазаньи отбивки, речные каракатицы. Но главным угощением было приготовленное на огне нежное мясо ягненка, к которому полагалось терпкое подслащенное вино.

ДозирЭ впервые находился в подобной обстановке. Никогда в жизни он не пил такое вино и не ел столь вкусных яств. Двое мальчиков усердно прислуживали ему, подливая питье и поднося новые блюда. С непривычки захмелевшему юноше начало казаться, что он – знатный авидрон, разбогатевший на работорговле, и пирует в стенах собственного дворца.

Внезапно, из глубины внутренних помещений, где располагались покои для постояльцев, донеслись звуки речи – отрывистые, громкие, вызывающие. Разговор шел на непонятном наречии. Один голос гневно упрекал, другой – оправдывался.

Сладостные мечты испарились, ДозирЭ внутренне собрался. Голоса приближались.

Рыжеволосая служанка взволнованно прислушалась и тут же упорхнула прочь. Мальчики-служки расстроенно опустили головы – молодой человек почувствовал, как они напряглись. Наконец тяжелые полы занавесов отлетели в стороны, и на пороге залы появились трое мужчин в диковинных одеждах и при оружии. Это были чужестранцы, похоже, что горцы. Все трое были плотного телосложения, широкоплечие, стояли твердо, расставив ноги, будто в любой миг ожидая нападения.

Один из них был явно богат и знатен. На нем была плотная льняная паррада, отороченная мехом горного барса, на шее красовалась тяжелая паладиумная цепь с большим золотым медальоном. Плечи покрывала короткая дикарская накидка из медвежьих когтей. Широкий кожаный пояс, явно грономфского происхождения, был украшен драгоценными камнями, к нему крепились ножны кинжала «дикая кошка» и метательный топорик.

Горцы огляделись. Вожак бросил острый взгляд на ДозирЭ и презрительно скривил губы. Служки бросились навстречу грозным постояльцам. Мужчины расположились за одним из столов и грубо потребовали вина. ДозирЭ догадался, что посетители кратемарьи – маллы…

Многочисленные племена маллов населяли Малльские горы и предгорье, подпирая границы Авидронии со стороны Темного океана. Бесстрашные воины, несговорчивые, как капризные дети, они сотни лет досаждали авидронским правителям: грабили обозы и караваны, уничтожали заставы, дороги и мосты, совершали пограничные набеги. Авидронские партикулы неоднократно усмиряли непокорных.

Новые поселения авидронов, расположившиеся на спорных землях, часто подвергались поджогу и разорению. И тогда вновь приходили партикулы, и опять лилась кровь. Маллы не знали чувства опасности. Маллы умирали с улыбкой на устах. Маллы умели ненавидеть и мстить. Сражение с ними только тогда считалось законченным, когда падал замертво последний воин отряда.

Только Алеклии удалось окончательно умиротворить племенных вождей. Проявив хитроумие и терпение, он сумел распалить малльские межродовые конфликты. Внутренние распри окончательно рассорили вождей, охладили их ненависть к внешнему врагу. Тогда Инфект Авидронии привлек горцев к строительству оборонительных сооружений, и быстро разбогатевшие малльские предводители и вовсе забыли священные заветы предков…

Отец с детства учил ДозирЭ: союзники-маллы рано или поздно воткнут нож в спину Авидронии, так что им доверять никак нельзя! Юноша помнил наставления Вервилла и теперь, увидев трех вооруженных горцев, понял: перед ним враги.

Между тем маллы получили свое вино и стали опрокидывать один кубок за другим. Чем больше они пили, тем всё более дерзко вели себя: кричали на слуг, требуя рыжеволосую служанку, громко ругались и часто с издевкой посматривали на ДозирЭ. В кратемарью зашли двое тхелосов, но, услышав в свой адрес ядовитые насмешки, предпочли отправиться в другое место.

– Я же говорил тебе, Бахи: авидроны – ничтожные трусы. Любой мужчина-малл давно бы взялся за меч, – громко сказал по-авидронски вожак, явно с расчетом, что его слова будут услышаны не только соплеменниками.

– О, как ты прав, Ахлерой, сын Аквилоя, – отвечал молодой чернобровый малл, которого звали Бахи. – Трусливей людей я еще не встречал. Воистину этот народ создан прислуживать. Скажи мне, Ахлерой, веришь ли?

Ахлерой, поднес к губам свой золотой медальон и поцеловал его.

– Клянусь Якиром, ты изрекаешь, как умнейший из людей.

ДозирЭ уже не хотелось есть. Он решил расплатиться и уйти, но тут почувствовал, что его присутствие здесь необходимо. Кусая от гнева губы, он терпеливо опрокидывал кубок за кубком, не замечая, как пьянеет. Мальчики еще пытались ему прислуживать, но маллы постоянно дергали юнцов, обращаясь к ним по мельчайшему поводу.

Инородец по имени Бахи вроде бы случайно опрокинул наземь кубок с вином и потребовал новый. Служка наклонился, чтобы поднять кубок, и получил сильный пинок. Маллы рассмеялись, мальчик поднялся и что-то неслышно пробормотал. Бахи молниеносным движением выдернул из ножен кинжал; через мгновение он держал слугу за волосы и прижимал к его горлу кривое сверкающее лезвие. Мальчик вскрикнул.

ДозирЭ поднялся и коснулся лба рукой.

– Да успокоятся ваши сердца, гости славной Грономфы. Да пребудет мир в ваших домах. Что сделал вам этот юноша?

Он едва успел уклониться – мимо уха просвистел брошенный боевой топорик. Лезвие топора раскрошило голову мраморной статуи, стоявшей за его спиной.

Оружие метнул третий малл – соплеменник Ахлероя и Бахи. ДозирЭ поспешил выдернуть из ножен свой кинжал, длинный и прямой, и едва успел защититься: Бахи оттолкнул мальчишку и атаковал авидрона серией частых молниеносных ударов. Выпады инородца ДозирЭ легко отбил заученными движениями, только один раз коварное лезвие скользнуло по медным пластинам паррады, оставив глубокую царапину.

Двое других маллов обнажили оружие и наблюдали за схваткой, подбадривая товарища громкими возгласами на своем языке.

Бахи двигался быстро, после каждой атаки неожиданно менял позицию – забегал сбоку, подныривал. Маленький и юркий, он действовал стремительно и непредсказуемо, был неистощим на новые приемы. Однако со временем, так и не сумев довести до конца ни одной атаки, малл изменил тактику. Теперь он пытался лишить противника сил, наносил множество несильных ударов и проявлял в этом особое проворство. Однажды ему удалось оставить царапину на плече соперника, в другой раз – уколоть его в ногу.

ДозирЭ съел слишком много, его мутило от выпитого; он чувствовал себя непривычно уязвимо. Противник, казалось, понимал это и продолжал его изматывать. Только через некоторое время ДозирЭ удалось прийти в себя, голова стала ясной, тело, как всегда, легким и послушным. Заработав оружием с удвоенной силой, юноша вскоре стал теснить инородца. Оторопевший Бахи, уже получив два ранения, оказался зажатым в углу. ДозирЭ решил нанести маллу решающий удар, но тут на него набросился Ахлерой.

ДозирЭ увернулся и отбежал. В другом конце залы он занял позицию между двумя гранитными фонтанами. Молодому человеку некуда было отступать, но выгодное положение позволяло отражать нападение сразу нескольких соперников.

Ахлерой атаковал ДозирЭ, держа в одной руке кинжал, в другой – боевой топорик. В отличие от Бахи, он пытался взять не ловкостью, но своей свирепостью и дикой силой. Он размеренно обрушивал на авидрона мощные удары справа и слева, которые юноша останавливал лишь с большим трудом.

Впрочем, скоро Ахлерой немного устал, и его пыл поугас. Первый же выпад ДозирЭ он пропустил – колющий удар пришелся в грудь. Острие клинка остановил золотой медальон. Малл отшатнулся и выронил топорик, потом с изумлением посмотрел на себя. Богатая паррада висела лоскутами, а из груди обильно сочилась кровь. Это острие кинжала, соскользнув с медальона, прочертило на теле кровавую борозду.

В следующее мгновение ДозирЭ нанес еще несколько ударов, которые раненый и, казалось, сломленный горец едва отбил. Теперь молодой человек, окрыленный успехом, наступал, а малл пятился назад, в поисках спасения. ДозирЭ напористо атаковал, а его противник из последних сил защищался. Схватка переместилась в центр залы.

В поле зрения ДозирЭ был уставший Ахлерой, неподалеку, припав к стене, сидел Бахи, истекая кровью. Но он не видел третьего малла, и это его беспокоило.

Бух! ДозирЭ почувствовал сильную тупую боль в голове, будто ее раскололи пополам. Тело сразу обессилело, руки и ноги онемели, перед глазами поплыли кровавые круги. Последнее, что увидел ДозирЭ сквозь пурпурную пелену, – приближающийся к лицу кривой клинок Ахлероя.

Глава 3. Золотые сады Удолии

ДозирЭ не знал, через какое время очнулся. Кратемарья была заполнена гиозами. Старший из них – десятник, стоял над молодым человеком, держа в руке увесистую граненую дубину; такими палицами стражи порядка любили в Торговом порту колотить по головам подвыпивших матросов из Бионриды.

Молодой человек с трудом поднялся: ноги подкашивались, в голове шумело. Всё было разгромлено: опрокинуты статуи и факельницы, повреждены столы и сиденья. Посреди этого беспорядка на полу, спиной друг к другу, сидели недавние враги молодого человека, туго стянутые веревками. Маллов избили до неузнаваемости: видно, не одному ДозирЭ досталось от гиозов – их богатые одежды были изорваны и перепачканы кровью, лица покрыты вздувшимися кровоподтеками. Тот, которого звали Бахи, постоянно терял сознание и ронял голову на плечо товарища. У Ахлероя вместо левого глаза зияла рваная рана. С его губ срывались отрывистые восклицания на родном языке; по угрожающему тону можно было догадаться, что он ругается самыми последними словами. Рядом поигрывал дубиной удовлетворенный гиоз. Время от времени он пинал своим грозным оружием инородцев в бока, отпуская при этом оскорбительные шутки.

ДозирЭ понял, что произошло: по-видимому, в самый разгар схватки в кратемарью ворвались гиозы и, орудуя дубинками, быстро охладили пыл и грономфа, и приехавших издалека постояльцев.

Молодой человек обратился к десятнику, от которого, наверное, и получил по голове, но тот даже не захотел его слушать. Незадачливому юноше связали за спиной руки, надели на голову красный колпак обвиняемого и грубо вытолкали на улицу.

ДозирЭ никогда в жизни не чувствовал себя столь униженным: его вели в позорном колпаке с заломленными руками по тем самым кварталам, где только сегодня утром он горделиво проезжал мимо молодых авидронок, которые бросали на него восхищенные взгляды, а сейчас пугливо отворачивались; мимо юнцов, ранее завистливо смотревших на него, а теперь кричавших насмешливые тирады, мимо гордых цинитов, которые сменили во взгляде отеческую поддержку на холодное презрение. Впереди процессии в коротком синем плаще шел десятник, и молодой помощник держал над его головой украшенный орлиными перьями знак власти; за ним стражники волокли связанных горцев, а последним вели самого ДозирЭ. Далее колонной по двое передвигались не занятые охраной гиозы, потом поспешали удрученные горем владелец кратемарьи и слуги – свидетели происшедшего. Шествие замыкал понурый Хонум, навьюченный вещами хозяина…

ДозирЭ ощутил такой стыд, которого еще никогда не испытывал. Глумливые крики толпы звенели ушах. Он предпочел бы любые пытки позору красного колпака.


ДозирЭ не мог сказать наверняка сколько времени он просидел в каменном мешке, куда его бросили. Оглядевшись, он обнаружил в потолке небольшое отверстие, через которое в помещение проникал тусклый свет. ДозирЭ встал на ноги, приблизился к узкому проему и различил едва уловимый шум грономфских улиц. Внезапно раздался лязг засова, обитая железом дверь со скрипом отворилась, и темницу осветили зловещие факельные всполохи. Сощурившись от света, молодой человек поднял голову и увидел перед собой уже знакомого десятника – начальника отряда гиозов. Его хмурое лицо было покрыто старыми шрамами и изъедено оспой, поредевшие светлые волосы ниспадали на плечи неказистыми прядями. У двери застыла равнодушная фигура ключника, вооруженного мечом. В помещение ловко протиснулся маленький человечек в красном с желтым подбоем плаще лекаря, подскочил к ДозирЭ и ощупал его голову. Когда он дотронулся до самого ушиба, молодой человек почувствовал резкую боль и прикусил губу; лекарь произнес под нос несколько неясных фраз, потом удовлетворенно хмыкнул и с той же поспешностью удалился.

– Имя мое Арпад, – назвался десятник гиозов, – я служу Грономфе. А кто ты?

– Я ДозирЭ, сын Вервилла из Грономфы, гражданин. Направляюсь в лагерь Тертапента, чтобы пройти Испытание и стать цинитом.

Арпад поднес факел к лицу пленника и всмотрелся, пытаясь, видимо, понять, правду ли говорит незнакомец. Вскоре он отвел факел, и злые морщины на его лице немного разгладились, – наверное, он остался доволен. Гиоз махнул рукой ключнику, и тот, коснувшись пальцами лба, удалился.

– Да, ты похож на грономфа. Твой вчерашний поступок меня огорчил и… и порадовал. Огорчил, потому что ты – один из виновников бесчинств, которые произошли в непосредственной близости от Дворцового Комплекса Инфекта. Но с другой стороны, я славлю Авидронию за то, что ее сыновья готовы сразиться с любым врагом и даже сразу с тремя.

ДозирЭ удивленно посмотрел на стража порядка, не очень-то понимая, куда тот клонит, но оказалось, что гиоз уже выяснил все обстоятельства дела, и, более того, он всецело на стороне молодого человека.

– Судьба, мой друг, свела тебя с маллами, – тем временем благодушно втолковывал Арпад. – Более опасного противника трудно представить. Даже в центре Грономфы проклятые инородцы ведут себя как дома. Я очень доволен, что ты оказал им достойное сопротивление. Появись мы чуть позже, думаю, застали бы три бездыханных тела. Где ты научился так сражаться?

ДозирЭ рассказал о своих наставниках из военных ходесс.

– Что ж, если бы боги наградили меня сыном, я бы не пожалел целой горсти инфектов для таких учителей… Прости же меня за то, что я тебя ударил, – я должен был прекратить драку.

– Когда меня отпустят? – спросил ДозирЭ. – Я могу опоздать в лагерь.

Гиоз помедлил, а потом тон его речей изменился: он уже достаточно холодно разговаривал с юношей.

– Не о лагере тебе сейчас следует беспокоиться. Вооруженная стычка в кратемарье – очень серьезное преступление. Виновников нередко подвергают малой ристопии, и это если нет пострадавших. В любом случае можно угодить на галеры или оказаться на рудниках…

ДозирЭ поник, и даже капли пота выступили у него на лбу; увидев это, Арпад поспешил его несколько обнадежить.

– Не сомневайся – я на твоей стороне, храбрый юноша. – Голос его вновь потеплел. – Поверь мне: я сделаю, всё что смогу. Но я всего лишь десятник, и не мне вершить наказание. Совет ристопии определит степень твоей вины.

– Но как же так?! – возмутился ДозирЭ, едва не плача от обиды. – Я защищал наших сограждан, которых оскорбляли, я защищал честь Авидронии!

– Я знаю. Тебе нечего бояться. Я уверен, что Совет встанет на твою сторону. Еще раз тебе говорю: я сделаю все, что будет от меня зависеть!

С этими словами Арпад кликнул стражника и, когда тот появился, коротко, по-товарищески кивнул пленнику и вышел вон, оставив ДозирЭ в самом смятенном расположении духа.

«Неужели, – подумал молодой человек, сжимая кулаки, – Авидрония предпочтет сделать из меня не верного цинита, готового умереть за Родину на поле боя, а подневольного гребца?!»


Для должного управления страной территория Авидронии издавна была поделена на двести пятьдесят девять частей, названных липримами, от яриадского «липро» – место. Территории липрим могли быть маленькими или очень большими – они создавались, прежде всего, из того расчета, чтобы в каждой липриме оказалось примерно одинаковое количество жителей. Таким образом, крупные города чаще состояли из нескольких липрим. Липримы управлялись из Липримарий – роскошных многоярусных общественных зданий; каждой Липримарий было придано определенное имущество: земли, плантации, дома, мастерские, корабли и много чего прочего, а также вверено право на сбор части податей. На вырученное золото возводились общественные постройки, прокладывались дороги, строились укрепления, устраивались шумные празднества. На эти же средства надо было содержать гиозов, которые следили за порядком на улицах, Советы ристопии, которые определяли преступникам меру наказания, и так далее. В Грономфе было двадцать пять Липримарий, и ими управляли двадцать пять липримаров – наместников, назначаемых самим Инфектом.

Поздним утром сто третьего года пятнадцатого дня первого месяца у входа в Липримарию «Меч бога» столкнулись два влиятельных мужа. Один из них – достойнейший эжин в белой плаве, только что вышел из закрытых носилок и под охраной трех телохранителей направился к широкой лестнице из розового камня. Другой – изящный военный из армии Вишневых плащей, бросил поводья конюху, оставив ему высокорослого, серого в яблоках коня, и с озабоченным видом двинулся вслед за эжином. Через мгновение знатные авидроны встретились и приветствовали друг друга, приложив пальцы ко лбу.

Человек в белой плаве был липримаром «Меча бога», о чем говорил венец в драгоценных камнях на его голове. По всему было видно, что встреча его не радует. Он поспешил продолжить путь, но военный увязался следом.

– Ты не рад меня видеть, рэм? – спросил он с едва заметной усмешкой. – Чем же не угодили тебе мы, Вишневые?

Липримар подал знак телохранителям, и они немного отстали. Степенно ступая по пологим ступеням, он отвечал, с трудом скрывая досаду:

– В последний раз, уважаемый Сюркуф, когда я рад был тебя видеть, неожиданно пропали два моих помощника, и их до сих пор никто не может найти. И из казны Липримарии были изъяты десять тысяч инфектов. А ведь на эти деньги я мог бы построить много новых зданий и облагодетельствовать тысячи нищих.

Подобрав длиннополый вишневый плащ рукой, Сюркуф с трудом приноравливался к мерной поступи наместника.

– Твои помощники обворовывали Инфекта и его граждан и поэтому заслуживали смерти. А что касается денег… уж не думаешь ли ты, что наш правитель распорядится ими с меньшей пользой?

Горячая струя воздуха, подняв с земли песчаную пыль, закрутила на лестнице хоровод и растрепала седые волосы липримара. Он тщательно пригладил пряди пухлыми ладонями.

– Что привело тебя к нам сегодня?

Сюркуф взялся за уголок наградного платка зеленого цвета и помахал им:

– Желание улучшить цвет. Только на этот раз повод намного серьезней!

Липримар заметно расстроился. Приложив пальцы ко лбу, Сюркуф оставил эжина в неведении и скрылся в бесконечных залах и галереях дворца.


Десятник гиозов Арпад был на ногах с ночи. Поток уличных воров, конокрадов, пьяниц, драчунов, насильников и должников не иссякал, словно воды Анконы. День клонился к полудню, а клетки, где сидели преступники, задержанные накануне, всё еще были полны. На открытой галерее – площадке, вмещавшей несколько сот человек, толпились свидетели. Стоял шум – приходилось говорить, напрягая голос.

Десятки писцов за столами усердно водили лущевыми стержнями в свитках и книгах, стражники приводили и уводили обвиняемых, гиозы и их начальники разбирали жалобы потерпевших. В закрытых решетками нишах томились только что схваченные преступники и подозреваемые. Кто-то спал. Кто-то плакал, взывая к милосердию, иные молились. Шелковые плавы соседствовали с грубым некрашеным полотнищем.

Арпад отпустил домой тех, кого посчитал невиновным, кому-то, чья вина была незначительна, назначил денежное наказание, отправил в подземную тюрьму тех, чьи истории были запутанны и требовали дальнейшего разбирательства, остальных послал на Совет ристопии для немедленного осуждения. Но всё это время, несмотря на усталость, десятник помнил о молодом человеке, томившемся в одном из подвалов.

Почувствовав крепкий запах розовых ароматов, гиоз оторвался от очередного свитка с петицией лиги торговцев жемчугом и увидел перед собой сотника Вишневых. Тот был без шлема, красовался короткой кирасой, имитирующей рельеф мужской идеальной мускулатуры; на поясной портупее висели в изящных позолоченных ножнах меч и кинжал.

Появление в зале Наказаний столь высокого чина Вишневых плащей было редчайшим событием, почти происшествием, и Арпад почему-то сразу догадался, о чем пойдет речь. Еще вчера он заподозрил, что скандальные чужеземцы, замешанные в схватке, – не простые путешественники.

– Я – Сюркуф и пришел сюда по важнейшему делу. Скажи мне, десятник, не по твоей ли милости упрятаны в темницу малльские вожди?

Гиоз, не обращая внимания на вызывающий тон, невозмутимо кивнул головой и рассказал о вчерашнем происшествии, предоставив в подтверждение сказанного соответствующие свитки. Вишневый просмотрел записи и оставил их у себя.

– Я в жизни не встречал более бестолкового гиоза, чем ты, Арпад, – гневно вымолвил он. – Вчера сам Инфект должен был принимать этих важных гостей. Сегодня Авидронии, как воздух, нужен мир с окружающими нас племенами. И что же? На прибывших послов предательски нападают, проливается кровь, а наши доблестные стражи порядка вместо того, чтобы защитить дружественных маллов и препроводить их во дворец, избивают их палками и бросают в грязную темницу. Немедленно освободи их!

Лицо Арпада потемнело от сдерживаемого гнева, отчего на коже отчетливо проступили старые шрамы; глаза налились кровью.

– Эти послы, как ты говоришь, сами во всем повинны, – решительно отвечал гиоз. – Они оскорбляли Авидронию, угрожали гражданам Грономфы. Молодой авидрон, направлявшийся в лагерь Тертапента, вынужден был заступиться за обиженных. Хозяин и слуги это подтверждают. Их судьбу должен решать Совет ристопии.

Сюркуф приблизился к десятнику и вкрадчиво заговорил:

– Ты непонятлив, как ребенок, гиоз… Хозяин и слуги кратемарьи давно у нас и указывают на этого…Ди… ДозирЭ, как на виноватого. Молодой повеса был пьян и гнусными действиями склонял служанку к немедленному совокуплению. Маллы попытались защитить несчастную.

– Это неправда! – вскричал Арпад, захлебываясь от возмущения.

Сотник Вишневых схватился за рукоять меча.

– Может, мне распорядиться отправить и тебя к нам, в подвалы Круглого Дома? Поверь мне, Арпад, там ты быстро начнешь понимать все, как нужно. И захочешь переменить свое представление о случившемся. Однако тогда будет поздно. О, Божественный Алеклия, наш мудрый правитель, – произнес он, подняв глаза и руки к небу, – если бы ты знал, от каких слепцов зависит судьба Авидронии! Страна наводнена иргамовскими лазутчиками. Они вредят изо всех сил, чтобы помешать нам хорошо подготовиться к войне. Может быть, этот новобранец – вовсе не грономф, а подослан к нам Тхарихибом? А может, иргамы купили и тебя самого?..

Далее Сюркуф, одно за другим, швырял в лицо гиоза хлесткие, унизительные обвинения, а в заключение вновь потребовал освободить «посланников мира» и взамен обещал десятнику утаить от строгих начальников его преступную промашку.

У Арпада не осталось выбора: грозный посетитель был несоизмеримо сановнее его, и он обязан был ему подчиниться, чтобы не навлечь на себя беду. Арпад распорядился привести томящихся в заключении маллов.

В скором времени горцы были доставлены. Сюркуф исподлобья разглядел грязных, избитых, затравленных чужеземцев, которые еле стояли на ногах, и невольно усмехнулся. Скрыв свои истинные чувства, он шагнул вперед и в самых изысканных выражениях принес им глубочайшие извинения. Он сообщил послам, что произошла ошибка, что виновные будут жестоко наказаны, что послы свободны и что, если угодно, им будет предоставлен для жилья великолепный дворец. Кроме этого, он предложил маллам помощь лучших лекарей, которые самым чудодейственным образом излечат их раны, а также выразил уверенность в том, что Инфект, когда рэмы будут готовы к этому, примет их безо всякого промедления.

Реакция инородцев была неожиданной. Один из послов, с выбитым глазом и с запекшейся на лице кровью, принялся кричать на всю залу Наказаний. Ему были знакомы многие авидронские слова, которыми он щедро пересыпал свою диковинную речь, и поэтому смысл его воплей был ясен всем. Удивленные писцы оторвались от свитков, оглянулись многочисленные гиозы, смолкли свидетели на галерее и преступники в клетках… Сотник Вишневых плащей, потупив взор, терпеливо выслушивал эту оскорбительную тираду.

– Я говорил своему отцу, мудрейшему Аквилою, что авидроны – подлые змеи и переговоры с ними бессмысленны! – подвел итог своей дерзкой речи говоривший – тот, кого называли Ахлерой. – Мы покидаем Авидронию, и будьте вы все прокляты! А ты, – обратился вождь к Арпаду, гневно сверкая единственным глазом, – поверь, будешь жестоко наказан за то, что лишил меня счастья видить двумя глазами. Когда-нибудь ты станешь моим рабом, и каждый день я буду тебя пытать, а мой сын, будущий вождь, будет отрабатывать на тебе удары. А потом я изрублю тебя на части и развешу куски твоего тела на ветках дерева!

Ахлерой плюнул в сторону десятника гиозов.

Маллы ушли, шатаясь и поддерживая друг друга, но при этом ухитряясь расталкивать попадавшихся навстречу людей. Сюркуф и Арпад проводили их взглядом.

– Вот видишь, что ты наделал? – укорительно сказал Сюркуф, всё же как-то виновато отведя взгляд. – Помни, если хочешь дожить до старости: Вишневые знают всё и обо всех, Вишневые незримо присутствуют везде. Никогда не пытайся их ослушаться или обмануть. А этого разбойника, этого иргамовского лазутчика ДозирЭ – стеречь, не спуская глаз, удвоить охрану! Вечером я пришлю за ним стражу.


Отложив дела, Арпад вышел из Липримарии и направился по случайной дороге. Где-то недалеко от Торгового порта он нашел неприметную виночерпию, вошел в нее и попросил неразбавленного вина. Выпив целый кувшин, он вернулся обратно и спустился в подвал. Шагнув в каземат, где содержался ДозирЭ, он застал его еще в более подавленном настроении, чем поутру.

– Я принес тебе хорошую новость, ДозирЭ. Я говорил с влиятельными мужами, объяснил им ситуацию. Они посчитали, что дело ясное и не стоит утомлять такими пустяками Совет ристопии. Ты можешь идти. Однако постарайся как можно скорей покинуть город.

Молодой человек не сразу сообразил, что произошло, когда же опомнился – бросился в объятия гиоза. Арпад рукой остановил его искренний порыв и указал ДозирЭ на выход. Будущий воин приложил пальцы ко лбу и бросился вон.


Освобожденному вернули лошадь и поклажу. ДозирЭ вскочил в седло, выехал на площадь, бегло огляделся, что-то соображая, и направил Хонума самой кратчайшей дорогой к Десятым городским воротам. Как и посоветовал гиоз, он поспешил прочь из города, который до этого момента никак не хотел его отпускать.

Широкая воротная дорога вела за город. Сначала по обеим сторонам шли пышные многоярусные дворцы высшей знати с громадными гранитными лестницами, утопающие в многолетних садах. Потом тянулись квартал за кварталом дома богатых горожан – крепкие фасады этих зданий обычно подпирались колоннами, увенчанными капителью с дивным резным орнаментом, а стены в большинстве случаев были украшены фризами и инкрустацией по мрамору, внутренние помещения же обычно затенялись на окнах ажурными экранами. Часто встречались старинные храмы изумительной архитектуры, акелины со скульптурными порталами, Театры с открытыми подмостками, купальни, конюшни, ходессы.

ДозирЭ с трудом пробивался сквозь людскую толпу, нередко выслушивая в свой адрес крепкую брань. Он обгонял множество ручных и конных носилок, с раздражением объезжал медлительные повозки, груженные каменными блоками; ему пришлось долго плестись в хвосте бесчисленной колонны цинитов, обходить одну за другой колесницы и преодолевать шумные торговые караваны чужеземцев.

Ослепительный солнечный шар расположился вверху над самой головой, накрыл своим жирным фиолетовым телом макушку неба и беспощадно поджаривал. Всё было раскалено, словно в кузнице: воздух был сух и горяч, о железные пластины панциря можно было обжечься. Утомленные небывалой жарой путники, забыв обо всем, в одиночку и группами сворачивали в городские кратемарьи, встречавшиеся на каждом шагу, и там, упиваясь теннистой прохладой и свежей моросью фонтанов, смывали с губ дорожную пыль и лениво переговаривались о том, что великое светило наконец решило полностью изжарить этот несовершенный мир.

Молодой человек пересек по двухярусным арочным мостам три широких водных канала и попал в толчею недалеко от ристалища Могула. Сегодня здесь были назначены бои самых известных капроносов, съехавшихся со всей Авидронии, да еще с участием диких животных, поэтому тысячи зрителей старались поспеть к началу представления.

ДозирЭ с трудом выбрался из давки, отвесив самым отъявленным наглецам, вставшим на его пути, несколько внушительных затрещин, и вскоре попал на окраину города, где дорога была шире и свободнее. Следуя мимо безликих многоярусных домов, зданий казарм, грязных мастерских и лачуг бедняков, он наконец выехал к Десятым городским воротам и без помех покинул Грономфу.

Духота спала, повеяло свежестью открытых пространств. Хонум, почувствовав свежие травы, заржал и потянулся мордой в сторону пологого склона, покрытого ослепительным цветочным ковром. ДозирЭ приструнил мерина, но и сам вздохнул свободней. Он коротко оглянулся на город, занявший причудливой каймой всю линию горизонта, и пустил коня рысью.

Вскоре он остался на дороге один. Теперь ему не встречались ни путешественники, ни повозки, ни всадники; только где-то далеко впереди маячила фигурка одинокого путника. ДозирЭ некоторое время двигался за ним – человек шел споро, казалось, ничуть не уступая в скорости Хонуму.

Приблизившись на расстояние полета стрелы, ДозирЭ различил женщину в длинной голубой плаве. Она шла быстро, почти бежала, несмотря на увесистую поклажу в обеих руках. Подъехав ближе, юноша увидел девушку маленького роста с тонкой талией и плотным пучком светлых волос на затылке, схваченных красной лентой.

ДозирЭ приободрился, оправил одежду и выпятил грудь. Он поравнялся с путницей, и та обратила к нему свое лицо. Молодой человек жадно вглядывался в ее юные черты, и сердце его тревожно затрепетало. Где-то он уже видел эту прелестную незнакомку.

Девушка смотрела на него почти равнодушно, может быть, даже чуть испуганно, но прошло мгновение, и ее тонкие брови в удивлении приподнялись.

– Много же тебе понадобилось времени, рэм, чтобы выбраться из Грономфы, – сказала она иронично. – Не боится ли мужественный воин пропустить все битвы этой новой войны?

ДозирЭ пригляделся и узнал в незнакомке вчерашнюю девушку в окне акелины – обнаженную богиню любви, образ которой всё это время не выходил у него головы. Он не мог поверить такому совпадению.

– Так, значит, рэмью – люцея Инфекта? – поинтересовался он.

Авидронка гордо приподняла подбородок.

– Да, это так, – ответила она…


Всадник и быстроногая путница разговорились. Девушку звали Андэль, и она держала путь к озеру Удолия – к себе домой. Ее отпустили из акелины всего на несколько дней, и она спешила повидать своего отца – бывшего воина Инфекта. ДозирЭ, в свою очередь, без всякой ложной скромности рассказал о себе, о том, куда и зачем направляется. Он, конечно, скрыл те обстоятельства, при которых на целый день задержался в городе, и только вскользь упомянул о стычке с инородцами, где, по его словам, проявил себя отважным героем.

Новая дорога на Бидуни проходила недалеко от озера Удолии. Им оказалось по пути, и будущий воин предложил подвезти девушку. Он принял от нее поклажу и подвязал к седлу. Наклонившись, ДозирЭ взял Андэль за талию, легко поднял и посадил перед собой. Хонум недовольно ударил копытом о землю.

Солнце прижалось к земле, и жара окончательно спала. В силу входила Хомея, всё ярче разгораясь на небосклоне.

ДозирЭ старался не торопиться и всё же сам не заметил, как преодолел итэм двадцать, и вот уже сворачивал на узкую грунтовую дорогу. Тут он остановился, невольно с сожалением вздохнул и был вынужден разомкнуть объятия, чтобы выпустить на волю хрупоке чудесное созданье. Андэль соскользнула вниз, в последний раз коснувшись лица всадника шелковым локоном.

– Почему бы тебе не остановиться у нас на ночлег? – неожиданно предложила она. – Отцу будет с кем поговорить о дальних походах.

ДозирЭ вспыхнул: от такого предложения он был не в силах отказаться. Ладно, завтра, он сможет двинуться в путь вместе с рассветом и быстро наверстает упущенное…


Отец Андэль, Чапло, был почти стариком, но еще достаточно проворным и жизнерадостным человеком. Он ходил в одной перевязи, едва прикрывающей тело, и его черные от солнца плечи и жилистые руки были необыкновенно крепки. Он был счастлив видеть дочь, а по поводу вооруженного провожатого в боевой парраде не обнаружил ни малейшего удивления. Он встретил будущего воина так гостеприимно, словно тот шел не на войну, а возвращался с нее, и возвращался с победой. Напоив Хонума и отведя его в конюшни, он помог юноше избавиться от доспехов и поспешил преподнести ему нектара из медовых орехов собственного приготовления, который был золотистого искрящегося цвета и чудесного терпкого вкуса.

Чапло был суетлив и многословен. Вспоминая военную жизнь, говорил без умолку, и от бесконечных рассказов и наставлений молодой человек быстро притомился. Заметив это, Андэль вызвалась собирать урожай, чем, собственно, до этого старик и занимался, и увлекла своего нового знакомого в сады.

В тени старых раскидистых деревьев с золотыми листьями поигрывал лесной ветерок. Стайка мелких птиц, пугаясь каждого шороха, перелетала с ветки на ветку.

ДозирЭ, используя особый шест с серпом на конце, срезал с верхних веток гроздья спелых медовых орехов. Эта работа, поначалу казавшаяся несложной, на самом деле требовала необычайной сноровки и немалых усилий. Поэтому юноша, несмотря на всю свою природную ловкость и привитую строгими наставниками выносливость, с непривычки быстро выдохся, однако старался не показать виду – работал не останавливаясь, немилосердно кромсая беззащитные золотые кроны. Девушка, собирая упавшие плоды в корзину, украдкой посмеивалась.

Она рассказала ДозирЭ о себе и о своей семье.

Чапло получил в награду за двадцать пять лет служения в партикуле небольшой кусок земли на берегу озера и, таким образом, стал владельцем скромного поместья. Ближе к водоему он разбил сады, где высадил медовый орешник, который любил влагу и уже на пятый год начал плодоносить, а еще обзавелся виноградником и всякой мелкой живностью. Близость Грономфы должна была обеспечить стойкий спрос на все, что плодоносило и размножалось, поэтому будущее виделось ветерану зажиточным и спокойным. Позже в ближайшем селении он нашел себе женщину, и через год у них родилась дочь, которую назвали Андэль – «цветущая для услаждения взора богов». Вскоре мать ребенка умерла – ее ужалила змея-золотохвостка, и Чапло вынужден был в одиночку воспитывать дочь.

Несколько урожаев погибли, когда Удолия, пресытившись во время сезона дождей обильными ливнями, выходила из берегов. На протяжении следующих двух лет все, что давали деревья и виноградники, погубила саранча. Чтобы спасти хозяйство от разорения, Чапло обратился за помощью в Липримарию и, в надежде получить необходимую по его разумению сумму, вынужден был заложить землю и все плодоносные деревья. Сначала Чапло, рассчитывая всё быстро поправить, нанял нескольких работников, при помощи которых восстановил сады и запущенный виноградник, потом посадил сотню финиковых пальм и две сотни оливковых деревьев – это было одним из главных условий Липримарии. В довершение всего он разбил великолепный цветник, который передал на попечение подрастающей дочери.

Однако древние боги Авидронии, всевидящие Гномы, не проявили к своему преданному почитателю сострадания: радости первых успехов сменились отчаянием – дела не шли. Работать приходилось всё больше и больше, а торговцы рассчитывались всё хуже и хуже. Изменчивая Грономфа, чьи торговые форумы и рынки были переполнены всякой едой: щедрыми дарами окружающих ее лесов и полей, а еще снедью, которую регулярно доставляли торговые караваны, обозы и корабли, – не хотела теперь платить за тяжелые труды садовода прежнюю цену.

Чапло не смог вернуть долг, теперь по закону сады должны были отобрать, а старика подвергнуть ристопии. Андэль нашла единственный выход: едва ей исполнилось шестнадцать лет, вопреки желанию отца, а вернее, в тайне от него она отправилась в Грономфу и постучала в дверь первой попавшейся акелины.

Юную авидронку приняли с распростертыми объятиями и предложили подписать кабальный договор. Потом оплатили долги ее отца, облачили девушку в дорогие одежды, водрузили на голову бронзовый венец люцеи, а на шею гранатовое ожерелье. Теперь Андэль навечно принадлежала Инфекту и должна была дарить любовные ласки любому мужчине, который внесет за удовольствие соответствующую плату.

Когда молодые люди закончили работу, уже смеркалось. Чапло остался доволен: для него двадцать корзин плодов – весьма существенное подспорье. Андэль позвала ДозирЭ купаться, тот с радостью согласился, так как весь взмок и устал, и они отправились к озеру.

Удолия безбрежной гладью возлежала в фиолетовой закатной дымке. Прямо водное пространство, поддернутое всплесками и свечением тучной мошкары, уходило в бесконечность, по сторонам теснились на линии горизонта нависающие утесы и черные леса. Утомленное жарким днем, озеро наслаждалось внезапной прохладой. Истощенное сильными испарениями, за день утолив жажду тысяч животных, оно покойно отдыхало, мирно восполняя запасы внутренними источниками. Какое блаженство вот так нежиться в уютном ложе своих бескрайних берегов в предночной истоме!

ДозирЭ поразился увиденной красоте. Долгое время он в удивлении стоял на берегу, слушал таинственные вечерние звуки, вдыхал непривычные запахи, наблюдал за яркими закатными мазками, разукрасившими небо и воды. Он опомнился лишь тогда, когда увидел невдалеке обнаженную Андэль. Маленькая богиня озерной заводи вступила в теплое марево по колено, и по искристой глади скользнуло ее неясное отражение.

Теперь внимание ДозирЭ было приковано к тонкой фигурке. Она напомнила ему одну из статуй знаменитого ваятеля Неоридана, которую он как-то видел в одной из зал Форума Искусств. Юноша впервые видел столь совершенное женское тело: точные линии, плавные переходы, соразмерные притягательные формы.

Девушка оглянулась и призывно взмахнула рукой. ДозирЭ немедля скинул одежды и последовал за ней.

Они долго плескались и плавали недалеко от берега. ДозирЭ пытался настичь девушку, но ему ни разу не удалось даже прикоснуться к ней: Андэль оказалась великолепной пловчихой и непревзойденной ныряльщицей. Много раз молодой человек пытался пленить светлокудрую шалунью, но каждый раз, появляясь на поверхности, он не обнаруживал ее на прежнем месте. Вынырнув в последний раз, ДозирЭ заметил, что солнце село и озерную гладь освещает только синеокая Хомея.

Пошатываясь от приятной усталости, купальщики вышли из воды.

– Как ты прекрасна, Андэль! Будто статуя Неоридана! – восхищенно произнес ДозирЭ и взял в руки тонкую кисть девушки. Ее нежная ручка затерялась его в больших мозолистых ладонях.

Андэль, загадочно улыбаясь, подняла глаза. Перед ней стоял атлет с мощным торсом и крепкой жилистой шеей. На лице над губой вздулся некрасивый шрам, но большие чувственные глаза горели неистовым огнем.

Девушка высвободила руку и отступила назад. Юноша был высок и сухощав, его влажная шелковистая кожа в свете Хомеи отсвечивала бронзой.

– Я рождена, чтобы быть люцеей. Все так говорят, – наконец произнесла Андэль. Она вновь приблизилась к мужчине и коснулась ладонью его груди, потом дотронулась до плеча, скользнула пальцами по линии ключиц.

– Почему именно люцеей? – удивился ДозирЭ, млея от прикосновений.

– Чтобы моя красота была доступна всем, чтобы люди могли ею любоваться, словно работами Неоридана.

ДозирЭ был больше не в силах сдерживаться и опустился на колени. Он наклонился и коснулся губами земли, а потом стал шептать старинную молитву.

– …Эгоу, свет ночи, Хомея божественная! Возгорайся огнем призывным, влекущим в таинство любви. Подтолкни несчастных к пропасти! – закончил он и с мольбой в глазах обратил свой взор к девушке.

Лицо Андэль осветилось счастливой улыбкой. Возжелав того же, она продолжила древний обряд, воздев руки к небу:

– Великая Хомея, родительница наша! Даруй нам мгновения счастья!

Девушка легла на траву и закрыла глаза. Молодой грономф уже тянулся к ее распростертому беззащитному телу…


И длилась ночь бесконечно. И играло на лицах безумцев сияние Хомеи. И сгорали сердца, сжигаемые огнем. И терялся ДозирЭ, в первый раз исполняя волю природы. И смеялась Андэль, и шептала ему на ухо подсказку. И теснились тела, желая слиться воедино. А вокруг, искрясь алмазами, кружила звездная пыль.

Возглас страсти вспугнул ночную птицу. Шумно рассекая воздух огромными крылами, она поднялась над верхушками и скрылась в ночи.

Глава 4. Из-за Темного океана

Два года назад, в трех тысячах итэм от Авидронии, на острове Нозинги, личные жрецы Фатахиллы совершали обряд жертвоприношения:

– О, сердце наше, Громоподобный Фатахилла! Интол всех интолов странствующих племен флатонов и народов Темного океана! Ты глаза наши, голос наш, мысли наши! Мудрость тысячелетий на твоих устах. Падаем ниц перед щедрой Хомеей, матерью твоей, дабы даровала тебе в борьбе с врагами победу! – Жрецы закончили молитву, и помощники подвели к жертвенному месту два десятка одногорбых верблюдов. Брызнула кровь из-под ножей – несчастные дромадеры пали замертво. Теперь Хомея будет довольна.

Фатахилла первый опустил голову, оторвав взгляд от дымчатого диска Хомеи, и поднялся с колен. На полах своей меховой мантии он заметил несколько капель «священной» верблюжьей крови и поморщился. Флатоны без войны скоро превратятся в робких землепашцев и травоедов. Во времена правления отца в жертву приносили по нескольку тысяч человек. В крови купались, точно в океане. Он, Фатахилла, был тогда ребенком, но хорошо запомнил бурые лужи, в которых увязал по щиколотку. А сейчас? Воинственных флатонов умиротворяет кровь нескольких жалких верблюдов!

Вслед за Фатахиллой встали с колен прочие интолы, принцы и вожди. Все они были флатонами, все с одинаково бледными лицами. Следуя за предводителем на почтенном расстоянии, они поднялись на холм, где расселись на мягких шкурах и получили от полуобнаженных рабынь вино и угощения.

Фатахилла водрузил на голову шарпер – высокий головной убор, обтянутый крокодиловой кожей, и воссел на свой походный трон, который еще называли Синим троном, поскольку он был отлит из паладиума и украшен крупными драгоценными камнями голубого и синего цвета. Многочисленная охрана, высокорослые и крутоплечие воины, тут же обступила его двойным кольцом. Громоподобный, как вот уже тридцать лет величали Фатахиллу, с высоты взгорья оглядел равнину, которая простиралась внизу. Там, насколько хватало глаз, тянулась бурая степь, чуть подернутая синевой низкорослого кустарника. Кое-где она была изрезана оврагами и дождевыми промоинами, а на линии горизонта виднелась цепь горных вершин.

Слева от Фатахиллы, в пятистах мерах, начиналась линия мощных укреплений. Глубокие рвы, ряды деревянного частокола с острыми железными наконечниками и прямоугольные водоемы, между которыми оставили лишь узкие проходы, были расположены перед высокой насыпью. На гребне вала возвышалась каменная стена с высоким парапетом, множеством узких бойниц и чередой круглых башен. Стена прямой линией тянулась на несколько тысяч шагов и внезапно обрывалась.

Фатахилла подал знак, подзывая к себе Бузилл Арагосту – Первого Принца флатонов, и все расступились, пропуская знатного военачальника. Бузилл Арагоста приблизился к трону и в почтении склонил голову.

– Начинай, и пусть Хомея благосклонно примет души тех, кто сегодня погибнет! – приказал Фатахилла. Воин поклонился, готовый исполнить волю своего повелителя.

Вскоре раздался глухой треск барабанов, и со стороны степи появились многочисленные конные и пешие отряды. А на стенах укреплений показались защитники в высоких сияющих шлемах. Они быстро заняли условленные позиции и с волнением наблюдали за приближением противника.

Колонны остановились в тысяче шагов от стены. Барабанная дробь зазвучала чаще: это был, несомненно, сигнал. Отряды тут же рассыпались – будто все разбежались кто куда, однако вскоре стали отчетливо вырисовываться очертания боевых наступательных линий. Со стены дали первый залп. Горящие снаряды, пущенные из метательных механизмов, упали, не долетев до первой шеренги. Еще громче забили барабаны, и штурмовые отряды с дикими воплями и волчьим завыванием устремились к укреплениям.

Сначала к стене приблизились небольшие группы легковооруженных всадников и принялись пускать стрелы, метясь в щели бойниц. Эти лучники, стреляя на ходу и из разных положений, без остановки маневрировали; казалось, они демонстрируют свое мастерство не потому, что этого требует бой, а затем, чтобы блеснуть своей выучкой перед сановными зрителями. Со стены ответили градом разящих стрел и камней. Вскоре, явно не ожидая столь ожесточенного отпора, конные стрелки в замешательстве отступили, потеряв больше четверти воинов. Атака, очевидно, захлебнулась, и Фатахилла насупился и сузил глаза, что для тех, кто его хорошо знал, было признаком сильнейшего недовольства, предвестником тяжелейших последствий – возможно, жестокой расправы над провинившимися военачальниками и воинами.

Вслед за всадниками на оборонительные сооружения накатила волна пеших лучников и пращников. Многие из них провалились в «волчьи ямы», но оставшиеся, прикрываясь плетеными щитами в рост человека, продолжали наступать. Наконец, поставив щиты на землю и спрятавшись за ними, они буквально обрушили на защитников дождь из стрел и свинцовых пуль. На этот раз защитникам пришлось туго.

Под прикрытием этой атаки к укреплениям подобрались мастеровые с инструментом и штурмовыми лестницами. Они быстро засыпали «волчьи ямы» и водоемы, забросали рвы и уничтожили частокол. Многие из них гибли, но на это никто не обращал внимания: всё было подчинено только штурму.

С высоты холма предводители флатонов продолжали наблюдать за кровопролитным действом. На самой вершине в одиночестве восседал Фатахилла. В стороне, чуть ниже, толпились наместники его земель – интолы, принцы и вожди.

Вместе с флатонами за штурмом следили несколько человек в континентальных одеждах. Лица их, в сравнении с белыми, как снег, лицами островитян, казались совсем темными. Это были приехавшие издалека, с материка, обласканные Фатахиллой гости. Один из них занимал самое удобное для обзора место, держался независимо и не выказывал почтения белолицым интолам – низкого роста, очень толстый, на тонких ножках, сутулый и с большой безобразной головой. Весь он был неимоверно волосат – грудь, шею, руки, пальцы рук, уши покрывала буйная растительность… Даже из его носа торчали во все стороны непокорные пучки черных волос. Его звали Хавруш – он приходился родным братом Тхарихибу, правителю Иргамы.

Повинуясь общему настроению, Хавруш с большим интересом наблюдал за происходящим, как будто был свидетелем настоящего сражения, а не устроенного щедрым Фатахиллой представления. Время от времени, не думая о хороших манерах, он нервически выдергивал пальцами из носа тугие волоски. И всё же не боевой азарт, а глубокая обеспокоенность и потаенный, почти животный страх были основными чувствами, всецело завладевшими его сердцем. Ничего себе учения! Ничего себе маневры! В сотне шагов от него пятьдесят тысяч флатонов, слепо покорившись воле Громоподобного, беспощадно, с невиданной ожесточенностью уничтожали друг друга. Ни тебе деревянных мечей, ни копий без наконечников, ни затупленных стрел… Никаких условностей, никакого, даже самого невинного, показного милосердия! Всё всерьез. На что же тогда способны миллионные полчища белолицых в настоящей битве? Что будет с континентом, если эти дикари, эти ужасные, как они сами себя называют, воины Темного океана вырвутся на просторы Междуречья?

Тем временем штурм продолжался. Стрелки и мастеровые сделали свое дело: главные атакующие отряды беспрепятственно подобрались к самым стенам, приставили лестницы и один за другим потянулись наверх, прикрываясь от дротиков и камней небольшими щитами. Защитникам укреплений поначалу удалось опрокинуть несколько десятков лестниц, но на их месте появились новые – теперь уже сотни лестниц были приставлены к стенам и по ним с пронзительным волчьим воем ловко карабкались тысячи флатонов. От этого жуткого завывающего многоголосья Хаврушу было особенно не по себе…

* * *

Вечером того же дня Фатахилла, едва пригубив вино, первым покинул пиршество, устроенное в честь успешного штурма, и уединился в своем походном шатре.

Бронзовые факельницы в форме морских драконов неярким огнем освещали его покои. Деревянные идолы – домашние боги – не отводили пустых глазниц от хозяина жилища. Потупив взоры, у входа, в ожидании распоряжений, стояли на коленях две красивые рабыни. Здесь, в шатре, можно было спокойно подумать.

Фатахилла, хотя и не подавал виду, остался доволен маневрами. Стена пала довольно быстро, а ведь столь скорой победы никто не ожидал. Понадобилось полгода, чтобы при помощи лазутчиков подробно изучить Великую Подкову – знаменитую авидронскую оборонительную стену, оценить ее сильные и слабые стороны, построить точно такие же укрепления (небольшую их часть), обучить гарнизон. И всё ради сегодняшнего дня. Да, сегодня флатоны убедились, что авидронскую Великую Подкову можно штурмовать. Миф о ее неприступности теперь развеян в прах.

Рано или поздно храбрые воины Темного океана переправятся на материк, быстро пересекут Междуречье, приблизятся к Великой Подкове, атакуют ее сразу во многих местах и быстро захватят. Потом сровняют с землей стены и башни, а на развалинах высадят бамбуковые рощи. Уничтожив укрепления авидронов, принцы и вожди вырвутся из Междуречья, быстро преодолеют Малльские горы и широким бурлящим потоком устремятся в глубь континента, прежде всего, в Авидронию, в ненавистную Грономфу. А уж оттуда разольются по всему континенту и будут везде нести рабство и смерть.

От этих будоражащих мыслей на лбу Громоподобного выступила испарина. Он промокнул лицо шелковым платком и склонился над картой материка работы авидронского тхелоса-географа, которая состояла из приложенных друг к другу четырех больших листов…


Около пятисот лет назад плоты нескольких крупных племен флатонов прибились к побережью острова Нозинги. Отважные воины-скотоводы прибыли с соседнего континента, преодолев бескрайние просторы Темного океана, а с собой они привезли женщин, детей, стада, рабов и весь свой нехитрый скарб. Их родина – материк, где они родились, стал тесен неутомимым завоевателям: соседние народы покорены и обращены в рабство, их города разрушены, земли поделены между вождями.

Высадившись на Нозинги, флатоны долго принимали его за материк – конечную цель своего путешествия. Остров и правда был настолько велик, что многие считали его и называли материком. Это счастливое заблуждение воинственных пришельцев, возможно, и спасло большинство народов другого континента от порабощения.

Остров Нозинги населяли мирные бионриды – древнейший народ, подчиненный воле одного славного правителя. Уже в то время просвещенные островитяне возводили города, строили быстроходные корабли. Флатоны, с детства прекрасные наездники и великолепные лучники, в нескольких битвах легко разбили наспех собранную неумелую армию бионридов, затем разрушили их города, многих убили или обратили в рабство. Те, кому удалось бежать с острова, использовали для этого плоты, лодки и малые корабли. Переплыв пролив Артанела, они оказались на материке и некоторое время кочевали, постоянно подвергаясь нападениям со стороны местных племен, а потом осели в дельте реки Анконы.

Флатоны обосновались на острове, но не собирались останавливаться на достигнутом и принялись готовиться к вторжению на континент. Постепенно к ним присоединились десятки племен их собратьев, также прибывших на больших парусных плотах из-за океана. Но прошло еще целое столетие, прежде чем на равнинах Междуречья не показались неутомимые лошади флатонов, погоняемые белолицыми всадниками..


Фатахилла взял лущевый стержень, используемый для письма, и стал в раздумье обводить на карте границы родного острова, части континента, территории других стран. Внизу карты, отделенный от континента узкой полоской пролива, располагался остров Нозинги; он напоминал полустертый след стопы на песке и был не менее двух с половиной тысяч итэм в длину, а шириной – примерно четверть от длины. Едва ли не всю карту занимал сам континент, напоминавший разложенную на земле баранью шкуру. Если переплыть пролив Артанела (в самом узком месте около ста итэм), то вскоре будешь у Алинойских гор, а потом окажешься на равнине, называемой Междуречьем. Здесь с правой стороны по широкому руслу течет река Анкона, на всем пути подпитываясь потоками из десятков озер и извилистых речек; с левой стороны бежит Голубая река. Между этими реками не менее тысячи итэм; десятки народов населяют это огромное пространство. Тут множество свободных городов – своеобразных маленьких государств со своими подданными, армией и казной… А ближе к центру континента, сразу после Междуречья, путь преграждает Великая Подкова, потом простираются Малльские горы, где проживают заносчивые и глупые полудикие племена, а далее располагаются просторные владения Авидронии…

Фатахилла с нажимом обвел границы Авидронии. Он не успел замкнуть линию. Стержень сломался, и вязкая жидкость темно-красного, почти черного цвета попала на пальцы. Рабыня поднесла чашу с водой, и флатон тщательно омыл руки.

Нет, великих переселенцев больше не может устраивать какой-то остров! Нужна новая кровь, новые земли, новые рабы. Авидрония – вот главная цель! Страна, накопившая за тысячелетия огромные богатства. Кто не знает о Дереве Жизни, кто не слышал легенды о грономфском золоте, о копях Радэя? Кроме того, Авидрония находится в самом сердце континента: оттуда будет сподручно идти войной на любую страну, можно будет всей своей мощью обрушиться на каждую из этих бездарных, ослабевших в междоусобных войнах интолий. Выслав конные орды вперед, наверняка удастся легко захватить все! Всех! Подчинив себе весь континент, можно осесть в Грономфе, во дворце авидронских правителей, и по своему разумению править захваченными землями. Так когда-то поступили знаменитые предки флатонов: на протяжении сотен лет вели войны, вели до тех пор, пока окончательно не завоевали всю сушу там, за Темным океаном.

Вот уже три попытки флатонов закрепиться на континенте не принесли результата. Авидронам сопутствует удача. Только один раз удалось осадить Грономфу, но ворваться в город так и не получилось, несмотря на шестнадцать штурмов, в которых полегло свыше миллиона воинов Темного океана.

Что ж, время настало. Теперь или никогда. Правители половины стран склоняются перед Фатахиллой и мечтают о дружбе. Нет для них звания более желанного, чем «друг и союзник флатонов». Те же, кто спрятался, надеясь отсидеться за толстыми стенами городов и полагаясь на доблесть своих армий, зря тешут себя и своих подданных надеждами. Все знают, что каждый мужчина-флатон – храбрый неутомимый воин. Один миллион таких воинов, три миллиона, пять… Кто устоит перед такой мощью? Но управлять такой силой непросто.

Еще немного, и в отсутствие ВРАГА вожди флатонов набросятся друг на друга. Перегрызутся, в который раз перекраивая тесные для такого количества вождей земли Нозинги. А потом, глядишь, доберутся и до своего предводителя, как уже было однажды. А этого нельзя допустить! Им нужен великий ПОХОД и главный ВРАГ. Пусть против него они направят всю свою силу и злобу.

Фатахилла давно уже решил, точно так же, как до него решали все его предшественники, что этим ВРАГОМ будет Авидрония.


Фатахилла не сразу вернулся из мира своих неистовых грез.

В шатер неслышной тенью проник слуга. Беззвучно ступая по мягким шкурам, он приблизился к повелителю и, склонившись, произнес только одно слово: Хавруш.

Громоподобный накрыл одной половиной карты другую и при помощи рабынь поудобнее расположился на мягких подушках, обтянутых черным шелком и расшитых золотыми лепестками. На пороге, у входа, показалась согбенная фигура Хавруша. Этот смешной человечек являл собой полную противоположность мужчине-флатону: бесформенное тело на тонких скрюченных ножках, узенькие плечи, гигантский живот, необъятный зад.

Фатахилла с трудом подавил внезапно вспыхнувшее чувство омерзения; глаза его, потемневшие было, вдруг заискрились. Он выставил вперед ногу в коротком полотняном сапоге, проявляя к гостю милость и оказывая ему честь.

Хавруш немного помедлил, будто в чем-то сомневаясь, однако потом, не разгибая спины, смешно переступая ножками в остроносых сапожках, быстро засеменил к хозяину шатра и смиренно припал к его ногам. Полами своей богатой одежды, не щадя тонкой шелковой ткани, он тщательно вытер сапог властелина флатонов. После этого ему, вопреки обычаю и на удивление прислуге, разрешили присесть. Иргамовский посланник опустил свои могучие ягодицы на указанное место и начал речь:

– О Громоподобный! Ты – единственная надежда нашего многострадального народа. Преклоняемся перед тобой, верным другом Иргамы. Преклоняемся перед величием твоим и величием твоих славных предков, чьи подвиги навеки остались в наших сердцах. В который раз заклинаем о прощении за ошибки наших праотцов, которые по глупости собственной и по навету подлых авидронов не предвидели чистоту помыслов воинов Темного океана. Проливаем горькие слезы над прошлым, но надеемся на светлое будущее, украшенное повсюду твоими славными стягами, о самый мудрый правитель из всех правителей Шераса! Интол Иргамы – мой брат Тхарихиб, предан тебе бесконечно. Он просит не гневаться и принять сей скромный дар…

С этими словами Хавруш суетливо сунул руку в одежды и вынул из потайных складок костяной футляр, усыпанный изумрудами. Фатахилла скучал, когда выслушивал обычные для посланцев с материка витиеватые похвалы и уверения в союзничестве, но при виде коробки алчно сузил левый глаз. Гость открыл крышку и протянул подарок хозяину шатра. На дне футляра лежал серебряный жезл, усыпанный черными алмазами.

– Этот жезл – символ власти Иргамы. Интол иргамов обязан не выпускать его из рук. В чьих руках жезл – тот и правит страной, – пояснил Хавруш.

Фатахилла внимательно осмотрел это сокровище, но тут в отблеске пламени внезапно блеснул перстень на пальце Хавруша. Это заиграл на свету большой зеленовато-голубой камень в золотой оправе – драгоценный лотус. Сияние лотуса всегда магическим образом приковывало взор Громоподобного, вот и на этот раз он не удержался от того, чтобы не бросить на волшебный камень жаркий выразительный взгляд.

Хавруш некоторое время держал футляр в руках, но Фатахилла не спешил принимать драгоценный дар, в данной ситуации не обладающий никакой реальной силой, а лишь символизирующий нижайшую покорность. Гость бережно поставил коробку у ног хозяина шатра и бледный, расстроенный, вернулся на место, не забыв тайком повернуть злосчастный перстень камнем внутрь.

– Передай Тхарихибу мою благодарность. Однако я предпочел бы получить этот подарок от него самого! – сказал Фатахилла.

– Я обязательно передам, но ты же, величайший, наверное, не знаешь… – отвечал Хавруш. – Забота о нуждах страны отняла много сил у моего брата. Он заболел песчанкой и теперь лежит в бреду. Поверь, Тхарихиб несколько раз порывался подняться и поехать к тебе лично, но был настолько слаб, что я удержал его от этого безрассудного поступка. Путь далек, лежит через Авидронию, а авидроны только и мечтают о том, чтобы уморить интола Иргамы.

– Стоит ли так бояться авидронов? – Фатахилла был удивлен. – Насколько я понимаю, ваши страны прекрасно соседствуют. Авидроны построили Тхарихибу крепость Кадиш, получив за поставки камня и работу двести пятьдесят тысяч берктолей, – наверное, иргамы разучились возводить стены. Иргама именно в Авидронии закупает хлеб, ячмень, онис, шелк, тоскан, соль, звездный камень, серебро, медь… – будто вокруг пустыня, а не земли с процветающими торговыми городами.

Хавруш не сомневался в осведомленности Громоподобного, и всё же он был поражен точностью его знаний и памятью, особенно настораживало его внимание к Кадишу. Ведь именно для того, чтобы обезопасить себя от нападения флатонов, иргамы решились на этот грандиозный проект, возвели при помощи просвещенных соседей неприступную цитадель с высокими толстыми стенами и башнями. Но Кадиш был только началом плодотворного сотрудничества – позже Иргама и Авидрония договорились в случае явной угрозы со стороны флатонов объединить и военные усилия.

«Интересно, – подумал Хавруш, от страха у него подкатывал ком к горлу, – знает ли Фатахилла о том сговоре между Тхарихибом и Алеклией? Тщедушный, бесхарактерный, погрязший в пороках братец – самый бездарный правитель из существовавших, успел настолько всё испортить за годы своего правления, что теперь непонятно, как и выпутываться. Сам не поехал, испугался – меня отправил. И вряд ли его заботило, вернусь я из дальнего путешествия или нет. Умолял помочь, жезл власти зачем-то отдал – а ведь двадцать лет не выпускал его из рук!»

Громоподобный, сидящий на возвышении и окруженный мрачными идолами с пустыми глазницами, своими безмолвными советниками, выглядел в свете факельниц каким-то зловещим потусторонним существом. У него было правильное почти красивое лицо, и даже не такое белокаменное, как у его соплеменников, лицо, удачно воплотившее внутренние свойства – твердость характера и неудержимую воинственность, и лишь с тем избытком форм, которые свойственны этому народу, но внешний его облик определял, прежде всего, взгляд – глубокий, проницательный, испепеляющий. Сила внушения этого повелительного взгляда была настолько велика, что, казалось, заставляла любого безвольно цепенеть и раболепно подчиняться. Повинуясь магической силе этих глаз, Хавруш униженно внимал каждому слову Фатахиллы – еще бы, перед ним был самый ужасный тиран, которого видывал свет, – и каждое мгновение ощущал острую опасность, исходившую от собеседника. У него даже резко и непривычно заболело в груди. Он не думал о том, как сейчас выглядит, и не знал, что в своем глупом рабском подобострастии, к которому, к слову сказать, не имел возможности пристраститься, будучи вторым человеком в своем государстве, выглядит более чем ничтожно, вызывая у своего собеседника устойчивое чувство отвращения.


– Ты прав, пророк Шераса, – тяжело вздыхая, оправдывался Хавруш, – Тхарихиб вынужден вести дела с Авидронией. Жадный сосед давно опутал нас своими осьминожьими щупальцами. Не подпускает к Анконе, захватив наш старинный город Де-Вросколь Нисус Периди, лишил флота, взял под защиту ларомов – мерзких пожирателей детей, несколько сот лет назад поселившихся на наших исконных землях. Даже в самой Иргаме многое принадлежит авидронскому Инфекту: земли, рудники, каменоломни, кузницы, мастерские, лавки, дворцы и даже акелины…

Фатахилла слушал иргамовского посланца с неподдельным вниманием, однако возникающее изредка на его лице выражение сочувствия было наигранным. Он скучал и скучал, прежде всего, потому, что прекрасно обо всем знал, в том числе и о том, почему Тхарихиб не приехал сам. Обширная, хорошо оплачиваемая сеть доносителей по всему континенту и еще множество добровольных соглядатаев регулярно снабжали его всей необходимой информацией.

Тхарихиб был правителем трусливым и бездеятельным. Из двух отпрысков монархической династии Тедоусов он был старшим и поэтому по праву завладел жезлом власти после смерти отца. На роль интола больше подходил Хавруш – младший сын, умный, энергичный и целеустремленный, но судьба распорядилась иначе. Тхарихиб Лучезарный, как он в начале правления повелел себя называть, распоряжался властью бездарно, непредсказуемо, неоднократно подвергая опасности не только свой народ, но и высшую знать, которая всегда всецело его поддерживала и только благодаря которой он победил в нескольких войнах и разбил гигантское войско восставших рабов. Всё его сумасбродное поведение, часто граничащее с безумием, не вязалось с представлением об облике благородного властителя из древнего рода Тедоусов и слабо согласовывалось с государственными интересами. За первые десять лет правления в два раза упал денежный курс, разорились землевладельцы, опустели от голода и болезней города. Непомерные поборы и безнаказанность жадных наместников, чинивших повсюду произвол, окончательно разорили страну, сделали государственное хозяйство чуть ли не натуральным. Теперь подати собирались хлебом, вином, уксусом, свининой, луком и трудовыми повинностями, к тому же постоянно уменьшалось количество плательщиков, тем паче что интол освободил от податей много категорий граждан. И вот уже вместо золотых берктолей и паладиумных иргамок, в которых когда-то не испытывали недостатка рачительные иргамовские правители, казна заполнялась низкопробной бронзой и медью. Тхарихиб, прозванный в народе Разорителем, казалось, не замечал бедствий и горестей, постигших людей и страну. Всё свое время он проводил в шумных пирах либо на охоте. Последние средства тратились на переустройство Солнечного дворца в Масилимусе, закупку в Авидронии отделочного камня, дерева ценных пород, дорогих украшений.

Хаврушу была поручена армия, и это была единственная область, где иргамы преуспели. Младший брат интола провел военную реформу по авидронскому образцу, увеличил в несколько раз количество партикул (густонаселенная Иргама никогда не испытывала нужды в мужчинах-новобранцах, которым достаточно было лишь того, чтобы их кормили), снабдил отряды вооружением и провиантом, построил множество военных лагерей и пограничных крепостей, укрепил города и, прежде всего, столицу. Несколько завоевательных походов ознаменовались яркими победами; в последнем походе откуп, на который согласилась поверженная Иргамой страна, превзошел все ожидания. Трофеи едва уместились на пяти тысячах повозок, а невольничьи рынки заполонило такое количество новых рабов, что некоторое время их раздавали бесплатно.

Постепенно Тхарихиб перестал вовсе интересоваться страной и только заботился о собственных усладах. Он не пытался что-то изменить – его всё устраивало, только испытывал постоянный страх перед своим грозным соседом – Авидронией, во всем ей потакая. А еще больше он опасался нового нашествия флатонов: его с неизменным постоянством предрекали дворцовые предсказатели. Все нити власти со временем оказались в руках Хавруша, который и стал на деле править страной. Тхарихиб же погряз в пороках и низменных страстях, и об этом говорили во дворцах всех правителей. Говорили, что интол Иргамы устроил в подвалах Солнечного дворца акелины с сотнями рабов и рабынь, где день и ночь потворствовал самым гнусным своим желаниям. Верные люди сообщали, что после таких оргий из дворца тайком вывозили две-три повозки, наполненные едва прикрытыми соломой голыми телами убитых под пытками мужчин и женщин…

Все это Фатахилла знал. Он знал, что больше всего на свете жалкий Тхарихиб боится авидронов, поэтому ни за что не предпринял бы поездку на остров Нозинги. Но слабовольный интол трепещет и при одном упоминании о флатонах – разве мог он не откликнуться на настойчивое приглашение Фатахиллы? Поэтому Тхарихиб и прислал своего тайного переговорщика – Хавруша. Именно этого Громоподобный и добивался.

– Хавруш, не боишься ли ты разгневать Хомею столь длинными и столь бесполезными речами? – перебил Фатахилла. – Не плачем, а только храбрыми деяниями можно изменить судьбу. Ты ненавидишь авидронов, и ненависть твоя, клянусь праотцами, справедлива. В этом флатоны – твои верные союзники. Хочешь – отомсти им!

– Как я могу им отомстить? – испугался иргамовский посланник. – Сегодня авидроны сильны как никогда. Только их полевые армии насчитывают пятьсот тысяч человек. А укрепления, а крепости?.. А Берктольский союз, в котором, кстати, Иргама тоже состоит?.. Совет Шераса наверняка примет решение прийти Авидронии на помощь… Нет, конечно, наши партикулы непобедимы, но Тхарихиб никогда не решится…

Фатахилла нетерпеливым жестом заставил Хавруша замолчать. Вождь флатонов вытянул ногу и пяткой резко захлопнул крышку футляра с иргамовским жезлом власти. Его тяжелый взгляд скользнул по лицу Хавруша.

– Забудь о Тхарихибе, ибо не ему решать судьбы людские! То, что я сейчас тебе расскажу, – тайна, которую знают только самые преданные мне люди. Тайна, из-за которой погибли многие, случайно услышав то, что им никак не следовало слышать. Но прежде я хочу понять: со мной ли ты, Хавруш? Готов ли ты стать моим верным единомышленником? Готов ли навсегда изменить свою судьбу, вместе со мной повернуть время вспять? Если нет – уходи, я отпущу тебя. Только знай: скоро весь мир изменится. Ваш материк ждет такое головокружительное переустройство, что все моры, войны и катастрофы за всю его историю покажутся вам легкими неприятностями. И тогда пеняй на себя, потому что наши пути обязательно пересекутся… Если останешься, учти: назад дороги не будет. А если когда-нибудь вздумаешь меня предать – запомни: жить после этого тебе останется совсем-совсем мало. Не успеешь и помолиться. А умрешь самой страшной смертью, которую только можно вообразить!

Растерянный Хавруш внешне не утратил самообладания, лишь заерзал на подушках, выгадывая время. Чего-то подобного он, конечно, ожидал, но никак не предполагал, что всё разрешится так просто и так страшно. Ну что ж, рано или поздно каждому человеку приходится делать решающий выбор!

– Я слушаю тебя, Фатахилла. Можешь мне доверять, как самому себе, клянусь Слепой Девой!

– Ты скор на обещанья, Хавруш. Смотри же, не пожалей… Ведаешь ли ты о великом предназначении флатонов? Они рождены, чтобы повелевать всем прочим миром. Так писано в божественном послании, высеченном на камне, который три тысячи лет назад упал прямо с неба на землю. Флатоны – дети Божьи, они явились свету, чтобы избавить Шерас от тех, кто произошел от грязного зверя. Знаешь ли ты, для чего Хомея полтысячи лет назад указала моим предкам путь к острову Нозинги? Чтобы помочь вашему материку обрести наконец своего спасителя, сурового, но справедливого. Чтобы всем народам указать путь истинный, вызволить слабых и неразумных из плена наивных заблуждений.

Хавруш, ты же видишь, что людьми правят бесконечные пороки. Что болезни человеческие передаются из поколения в поколение, заражая целые страны. Если ничего не делать, скверна вырождения охватит весь материк, каждый город, каждое селенье. А спасенье всем – флатоны, небесные создания. Их тела крепки, а помыслы чисты. Их души божественны, ибо принадлежат Хомее. Их семя священно, а потому, попадая во чрево женщины, дарует Шерасу здоровое одухотворенное дитя.

Ты здесь говорил об авидронах. Знаешь ли ты, что их прародители вышли из лесов звероподобными? Наши жрецы уже определили, и их слова не подвергаются сомнению, что авидроны произошли от двух животных: опоссума и ядозуба. И доказательств этому множество. Например, несчастные поклоняются не богам, а своим правителям, которые лишь выдают себя за божественные создания. Или взять болезни, от которых в Авидронии вымирают целые города. А акелины, где они день и ночь предаются разврату? А отвратительная еда, которую они потребляют? А цвет их глаз и строение носов? Разве всё это не доказывает их примитивное звериное происхождение?

– Да-да, конечно, – кивал головой потрясенный Хавруш.

– От Авидронии звериная зараза распространяется дальше, во все стороны – ведь они везде протянули свои каменные дороги, плавают на кораблях, перелетают по воздуху на воздушных шарах. Неудивительно, что со временем люди стали намного больше страдать, хирея телом и душой. А книги? Самое ужасное изобретение последних столетий…

Флатоны много лет ждали, когда наступит их время. И вот оно пришло. Сегодня во время жертвоприношения был знак свыше – все мы были этому свидетели. Хомея сказала: пора, пора рассчитаться с коротковолосыми за всё их безбожие, за все их кровавые преступления! Да свершится возмездие! Десять миллионов флатонов готовы связать плоты и переплыть пролив Артанела. Наша цель – Авидрония.

Готов ли ты, Хавруш, выступить вместе с нами?


Вождь флатонов, пристально вглядываясь в лицо Хавруша, наклонился к нему.

– О Громоподобный! – вдруг воскликнул Хавруш. – Нет в мире слаще слов, чем те, которые я сейчас услышал. Будь спокоен, я ненавижу авидронов и преклоняюсь перед храбрыми флатонами. Я сделаю все, что от меня потребуется!

Гость говорил горячо, искренне. Довольный Фатахилла откинулся назад и спросил:

– А Тхарихиб? Не приведут ли его слабости и пороки в лагерь Алеклии?

– Тхарихиб? – Хавруш криво усмехнулся. – Признаюсь тебе: мой брат совсем забросил государственные дела. Так что уже давно все, что у нас происходит, делается по моему приказу или, по крайней мере, с моего ведома. Поэтому можешь не волноваться – я не позволю ему совершить ужасную ошибку. Скажи мне только, как же Берктоль? Ведь в случае твоего нападения на Авидронию, страны Берктольского союза обязаны будут направить им в помощь объединенное войско?

– Я уже говорил, Хавруш, что пороки совершенно опутали ваш материк. Да, Берктоль, основанный самыми сильными странами континента, когда-то был могучей силой и однажды сумел помешать флатонам победить. Но теперь настали иные времена. Совет Шераса давно погряз в склоках, все силы теперь уходят на внутреннюю борьбу. Золото – вот единственный бог, которому нынче поклоняется Берктоль во главе с Главным Юзофом Шераса – известным тебе Сафир Глаззом. Поэтому у меня есть все основания утверждать, что Авидрония не получит помощи от союзников, которые, кстати за редким исключением, не питают к ней ни уважения, ни любви и желают скорейшего ее ослабления. Да и кто сейчас решится выступить против флатонов?

Изумленный Хавруш с открытым ртом внимал словам Громоподобного. Глотнув воздуха, он только и успел спросить:

– Но ведь Сафир Глазз известен как человек, который всегда призывал к нападению на флатонов?

Фатахилла иронично скривил губы, вынул из рукава золотой берктоль и бросил его Хаврушу. Гость неожиданно ловко поймал монету и по привычке взвесил ее в руке. На одной из сторон был отчеканен профиль Сафир Глазза.

– Ты невероятно наивен, Хавруш. Напротив, Сафир Глазз – наш лучший друг, он сделает все, что от него потребуется, на благо флатонов. Он уже сумел в Совете Шераса восстановить против Авидронии большинство стран. Правда, авидроны сами многое для этого сделали. Они беспрестанно воюют, расширяют свои границы, нарушая, как это у вас называется, Третье берктольское согласование границ государств. Им платят за военную защиту множество правителей, которые могли бы платить непосредственно Берктолю. Это лишает Берктольский союз значительной части возможных доходов. Да и Алеклия не всегда точно исполняет волю Совета Шераса и этим ставит под сомнение саму необходимость существования Берктоля…


Сафир Глазз – лучший друг флатонов? Такого Хавруш никак не мог предположить. Он считал Фатахиллу затворником острова Нозинги (так его часто называли), не ведающим о том, что происходит на материке. Но всё говорило об обратном: Громоподобный не только был в курсе всех событий, но добрался уже и до Берктоля. А ведь только Берктольский союз был в состоянии спасти континент от нашествия воинов Темного океана!

Сто три года назад пятнадцать стран объединились в военно-торговый союз и основали общее государство, которое назвали Берктолем. Для этой цели объединившиеся страны сообща выкупили земли в долине реки Бантика. Посреди безлюдных равнин выросли золотые дворцы, храмы и неприступные крепости. Красоту светлых городов оберегали мощные линии укреплений.

Страны-участники образовали так называемый Совет Шераса и назначили туда своих представителей – Юзофов. Первый закон, который они издали, был закон о новом летосчислении. Теперь полагалось заново начать отсчет времени – со дня основания Берктольского союза.

Берктоль стал чеканить собственную золотую монету, собрал под единое начало огромную объединенную армию и взял под защиту многие страны. Совет Шераса – сила, которой невозможно было что-либо противопоставить, вершил судьбы целых народов. При помощи Берктоля были усмирены лимские пираты, свирепствовавшие в водах Темного океана, остановлены флатоны и орды кочевников с полуострова Бирулая.

С тех пор прошло сто три года. Города Берктоля разрослись. Теперь в Берктольский союз входили представители множества полисов. Авидрония, один из основателей этой общей страны, со временем растеряла большую часть своего влияния. Отношения между Авидронией и Юзофами стали весьма напряженными, в самом Совете наметился раскол – Алеклия постоянно выказывал крайнее недовольство новыми торговыми законами, а еще обвинял Берктоль в том, что тот не достаточно серьезно относится к угрозе со стороны флатонов.

Сама Иргама, будучи членом Берктольского союза, принимала в его деятельности минимальное участие. Тхарихиб вот уже шестнадцать лет не платил ежегодные взносы и не выделял в объединенное войско партикул. Представитель Иргамы посещал Совет Шераса на правах «молчальника» и служил на заседаниях всеобщим посмешищем…

– Теперь главное, – продолжал Фатахилла. – Ты должен напасть на Авидронию. Не то чтобы напасть, но сделать такое, чтобы Алеклия сам двинулся войной на Иргаму. Например, сжечь какой-нибудь приграничный авидронский город. Со стороны всё должно выглядеть, будто авидроны развязали захватническую войну. Тогда Совет Шераса будет на твоей стороне. Надо вынудить Алеклию как можно глубже ввязаться в войну, заставить его послать в Иргаму большинство своих партикул. Пусть дойдет до самого Кадиша и возьмет его в осаду. Таким образом, его силы будут отвлечены. Тогда мы и ударим по Авидронии с другой стороны…

Фатахилла наклонился и вынул из футляра жезл иргамовской власти.

– Скажу последнее, Хавруш. Тхарихиб не будет интолом Иргамы. Для этого он слишком глуп и труслив. Во главе этой великой страны я вижу только тебя. Помоги мне, и я сделаю тебя интолом. Вот, возьми себе этот жезл. Если ты поступишь по-моему, то совсем скоро он приобретет в твоих руках реальную силу. Когда же я покорю Грономфу, мне понадобится наместник Авидронии. И им будешь ты. Что скажешь?

Хавруша бросило в пот, от волнения он даже стал задыхаться. Ему вдруг показалось, что воздух раскален до предела, словно в кузнице, и ему захотелось скорее покинуть шатер, немедленно выбежать вон, оставив вопрос ужасного флатона без ответа. Но он остался неподвижен, мокрый насквозь, с каплями мутной влаги, зависшими на кончике толстого носа и на густых бровях.

– Так как? – нетерпеливо повторил вопрос Фатахилла, протягивая Хаврушу жезл власти.

– Я согласен сделать все, что потребуется, но Иргама не имеет достаточных средств для ведения войны. Казна пуста, Тхарихиб разорил ее дочиста. А ведь понадобится много, очень много золота. Армия, оружие, съестные припасы, укрепления…

– Замолчи! – поднял руку Фатахилла. – Не говори больше ни слова. В порту города Бузу ожидают погрузки на корабли триста тысяч берктолей. Возьми всё это золото, Хавруш, и потрать по своему разумению. Это только для начала.

Хавруш поднялся с подушек, низко поклонился и бережно принял от интола флатонов жезл иргамовской власти.

– Повелевай мной, Громоподобный, – сказал он. – Я в полном твоем распоряжении!

Глава 5. По дороге

Авидронские правители испокон веков уделяли особое внимание дорогам. В сто третьем году вся страна была покрыта разветвленной сетью мощеных дорог, которые служили миру и войне. Их прокладывали на насыпях, снабжали водостоками и делали грунтовые ответвления. Для безопасного передвижения армий придорожная местность с обеих сторон очищалась от растительности на сто – двести шагов. Через каждые двадцать итэм высились небольшие, но очень красивые храмы, еще чаще попадались кратемарьи, где можно было подкрепиться, отдохнуть, поменять лошадей или воспользоваться общественным экипажем. Все необходимые для путешественников сведения высекались на Дорожных камнях – своеобразных путевых указателях. К дорогам также примыкали государственные почтовые посты и большие военные лагеря, защищенные каменными стенами и рвами; придорожные поселения разрастались на глазах, если дорога имела важное военное и торговое значение. Ближе к границам возводились могучие крепости и хитроумные оборонительные сооружения.

Расстояние между Грономфой и старинным авидронским городом Бидуни – двести восемьдесят итэм новой каменной дороги, пеший путник покрывал дней за десять – пятнадцать. Пеший военный отряд, не отягощенный обозом, мог одолеть то же расстояние за пять – семь дней. Конечно, конный общественный транспорт передвигался быстрее, и путешествие на нем могло длиться около трех дней. Посыльные почтовых постов, доставляющие свитки государственной переписки, либо меняли лошадей каждые десять итэм, либо передавали свиток по эстафете. Таким образом, важное послание достигало цели меньше чем за день. Почтовый голубь, выпущенный в небо Грономфы на рассвете, появлялся в голубятне почтового поста города Бидуни с наступлением дня.

Примерно в середине путь на Бидуни пересекала другая дорога; она была проложена сравнительно недавно и вела к пограничным рубежам соседнего государства – Иргамы. Переваливая через границу, эта дорога вклинивалась в буйные заросли бесконечных иргамовских лесов, нависала арочными мостами над реками, преодолевала отроги горных хребтов, огибала дикие озера, обходила болотины. Путаясь в собственных изгибах, она всё же добиралась до иргамовской крепости Кадиш – твердыни Тхарихиба, как ее называли.

Ранним утром, двигаясь в направлении Кадиша, новобидунийскую дорогу перешла партикула «Неуязвимые» военачальника Эгасса. У перекрестка, как и полагалось, с одной стороны был установлен огромный Дорожный камень, а с другой – возвышалась пятнадцатимерная статуя оскалившегося льва-воителя, отбрасывавшая большую тяжелую тень.

Первым сюда выехал авангард партикулы – отряд легковооруженных всадников на лошадях серой масти с выкрашенными в темно-голубой цвет гривами и хвостами. Воины двигались рассыпным строем, на большой дистанции друг от друга; одни ехали прямо по середине дороги, другие облюбовали обочину, а кто-то пробирался в густом разнотравье придорожной низины, внимательно осматривая местность. Цинитов было не более сотни – все в красных плащах с черным подбоем поверх легких льняных паррад с железными пластинами на груди. Головы их прикрывали полушлемы с тканевыми зелеными накладками, тонкие железные поручи и поножи больше служили украшением. Впереди, на некотором удалении от основной группы, следовали лучники-следопыты – около пятидесяти человек, у каждого за плечом сложно-составной лук, на перевязи меч, а на правом бедре – кожаный колчан, полный стрел. Одни воины, по двое – по трое углубляясь в лес, вскоре возвращались, другие – вырывались далеко вперед, скрываясь за изгибами дороги. За передовым отрядом двигались всадники, вооруженные самострелами, у которых приклад был вдвое длиннее обычного, а плечи лука необыкновенно широки и искривлены, словно рога. После стрелков ехали метатели топориков, а за ними, замыкая авангард партикулы, – меченосцы.

Последний всадник остановил рысака в самом центре перекрестка и, ловко перекинув ногу через голову лошади, соскочил на землю. Присев, он нарисовал на мощенной камнем дороге стрелу, наконечник которой указывал в направлении движения авангарда – на Кадиш, а рядом начертал какие-то тайные знаки. Поднявшись и отступив на шаг, он с удовлетворением осмотрел свою работу и, так же играючи вскочив в седло и поправив притороченную к нему связку дротиков, сильно выслал коня вдогонку за остальными.

Предрассветное солнце еще только слегка окрасило верхушки деревьев робкой золотистой поволокой, а ДозирЭ, приученный просыпаться затемно, был уже давно в пути. Сперва он долго петлял лесными тропами, надеясь сократить расстояние, пока вновь не выбрался на новобидунийскую дорогу. Тут он приободрил заспанного Хонума чувствительными ударами пяток и быстро нагнал торговый караван, состоящий из нескольких сотен нагруженных свыше всякой меры двугорбых верблюдов, которые один за другим лениво плелись по обочине. Караван сопровождали переговаривающиеся на непонятном наречии крикливые погонщики.

Сначала молодой человек ехал в задумчивости, сильно опечаленный; его сердце полнилось безысходной горечью. Однако свежий ветер в лицо и бегущая перед глазами дальняя дорога мало-помалу отвлекли и приободрили юношу. Чем дальше он удалялся от Грономфы, от ласковой Удолии, тем реже беспокоили его мысли обо всем том, что осталось за спиной, во вчерашнем дне, тем больше он думал о своем будущем, которое представлялось ему, конечно же, героическим.

ДозирЭ несколько раз останавливался на короткий отдых, пока к полудню не подъехал к развилке. На Бидуни надо было ехать прямо, а к иргамовской границе – направо. Он покосился на изваяние льва, отбрасывающее огромную тень на дорогу, остановился у Дорожного камня и внимательно прочитал высеченные на нем надписи.

Собственно, до лагеря Тертапента можно было добраться любым путем – опытный Вервилл подробно поведал об этом сыну. Если ехать в направлении Бидуни, то надо, чуть не доезжая до города, свернуть направо, на хорошую каменную дорогу. Если же двигаться в сторону Иргамы, то итэм через тридцать необходимо съехать на одно из грунтовых ответвлений по левой стороне и далее добираться по дикой местности. Этот путь значительно короче, но таит в себе многочисленные опасности.

Молодой человек некоторое время размышлял, как ему поступить. Наконец, под влиянием здравого смысла он было двинулся по надежной новобидунийской дороге, но тут, в самом центре перекрестка, на каменных плитах заметил какие-то символы и нарисованную стрелу, указывающую в другом направлении. «Это Божье знамение!»– немедленно решил он и повернул Хонума в сторону Иргамы, махнув на прощание рукой грозному льву.

Едва ДозирЭ покинул перекрестие дорог, как ветер донес сюда шум приближающегося отряда: лязг оружия, скрип повозок, хриплые возгласы. Вскоре послышались мелодии лючин и гулкие удары калатушей, а чуть позже на перекресток ступили пешие колонны – основные отряды партикулы «Неуязвимые».

Впереди бодро вышагивали легковооруженные воины-метатели – лучники, пращники, человек тридцать несли на плечах тяжелые ручные камнеметы. Циниты были едва защищены доспехами, но, помимо оружия, у них за спиной висели небольшие круглые щиты в чехлах из свиной кожи. Каждый отряд возглавляли военачальники в легких кирасах, с суровыми, потемневшими от солнца и невзгод, лицами. За ними после небольшого промежутка печатали шаг пять знаменосцев в фиолетовых одеждах, с золотыми султанами на шлемах; самый высокий нес знамя партикулы «Неуязвимые», украшенное множеством наградных лент. За знаменосцами следовали музыканты, подбадривая идущих героическим гимном «Слава Авидронии!».

Шагов через тридцать на подвижном вороном скакуне с сильно оброслыми копытами, златосбруйном, накрытом роскошной попоной, ехал знатный воин в сверкающем шлеме, повторяющем форму головы. Множество золотых фалер на груди, деревянные, обтянутые тисненой кожей ножны оружия с украшениями из цветной эмали, цельнокованый нагрудник, блестевший серебром отделки, – всё это выдавало в нем крупного военачальника.

Партикулис Эгасс двадцать шесть лет водил в походы три тысячи своих верных цинитов. Ему было пятьдесят три года, и он уже не надеялся стать либерием, да особенно и не стремился. Устав от лагерно-кочевой жизни, он желал теперь только одного: осесть в Грономфе, где-нибудь в Старом городе, в добротном доме с бронзовыми львами у входа. Впрочем, за многочисленные подвиги партикулис получил золотой наградной платок, и теперь дом или даже дворец в Грономфе ему полагался бесплатно. Он мог надеяться и на земельный надел в пригороде, а также на пожизненное содержание в размере десяти инфектов в год. Теперь Эгасс мечтал о размеренной ленивой жизни, о посещении Ристалищ, торговых форумов, о народных собраниях, для которых им было приготовлено много дерзких речей. Думал он и о женщине, может быть, даже о молодой красавице, которая, видит Бог, покончит с его старой пагубной привычкой – каждые десять дней, если есть на то возможность, посещать акелины. Однако боги распорядились иначе. Пришлось отложить на время мечты о доме и о голубоглазой грономфке. Инфект послал отборные партикулы в Иргаму, чтобы отомстить за оскверненный Де-Вросколь.

Партикулис Эгасс был двадцать седьмым по счету начальником пешего монолита «Неуязвимые». Партикула появилась на свет в сто пятом году до основания Берктоля, как часть тяжеловооруженной фаланги, и всё это время стяжала себе только славу на полях сражений. Двадцать один поход, тридцать четыре битвы, семнадцать осад. Сменились поколения военачальников и цинитов, почили многие богоподобные правители; сама Авидрония полностью изменила облик: разрослась, расцвела десятками новых городов. Но яркие подвиги маленькой армии остались в памяти навсегда, запечатленные на священном знамени партикулы.


Эгасс тряхнул головой, отгоняя мысли, коими не пристало тешить себя опытному воину в тяжелом походе, и оглянулся назад, в сторону всадников.

– Выслать боковое охранение! Иргамы не дремлют! Сократить дистанцию между колоннами! Арьергарду путать следы.

Один из порученцев приложил пальцы ко лбу и развернул коня, направившись в хвост отряда. Раздавая команды от имени военачальника, он проехал вдоль всей колонны и через некоторое время вернулся.

…Цинит, идущий последним, остановился на перекрестке. Там, где всадником авангарда были нанесены обозначения движения, понятные лишь узкому кругу посвященных, он присел и исправил рисунок. Теперь стрела указывала на Бидуни, будто в этом направлении и проследовала знаменитая партикула.


Солнце незаметно клонилось к земле. Тень от каменного льва, размякнув за день под жаркими лучами, в бессилии отползла в сторону. На перекресток выехала кавалькада на взмыленных лошадях. Воин в вишневом плаще и короткой мускульной кирасе поднял руку, подавая знак остальным, и натянул поводья. Серый в яблоках скакун, высокий и статный, послушно остановился. Теперь он стоял как вкопанный, тяжело дышал, фыркал и раздувал мокрые ноздри. Подъехали запыхавшиеся конники, покрытые с ног до головы дорожной пылью; удила их скакунов были в пене, лошади недовольно всхрапывали и переступали, шатаясь от усталости.

Отряд состоял из десятка вооруженных, словно для сражения, цинитов Вишневой армии, и все они возбужденно переговаривались и жестикулировали, указывая то в сторону Бидуни, то в направлении иргамовской границы.

– Мы его потеряли! – воскликнул один из всадников, утирая с лица пот.

– Он спрятался где-то в Грономфе, – предположил другой воин.

– Клянусь, этот недоумок Арпад, десятник городских стражников, ответит головой за то, что отпустил иргамовского лазутчика! – со злостью сказал айм Вишневых. – Едем в лагерь Тертапента.

– Хвала тебе, Сюркуф, – согласились остальные, – только разреши спор, какой дорогой ехать?

Сюркуф объехал развилку по кругу, внимательно осматривая мощеную поверхность. Не обнаружив ничего приметного, кроме нарисованной на камне красной стрелы, указывающей в сторону Бидуни, он глотнул из протянутой ему фляги и распорядился:

– Поедем на Бидуни!


Темнело. Над дикой холмистой равниной, застеленной ковром пахучего синецвета, зажигались звезды. Распряженный Хонум бродил, лениво пережевывая сочные стебли.

ДозирЭ, скрестив ноги, сидел у костра, и в языках пламени поджаривал насаженную на кончик кинжала недавно убитую им травяную мышь. Капли жира падали в огонь и шипели на углях.


Несколько месяцев назад молодому грономфу исполнилось двадцать лет. Отец привел его в Ресторию, где и был совершен обряд Полнолетия. В особой зале юношу раздели донага, и юные девы омыли его тело душистыми водами. Обнаженный ДозирЭ в свете колыхающихся огней предстал перед людьми в масках пороков и добродетелей. Стоя на коленях перед глубоким колодцем, дно которого поблескивало остроконечными клинками, будущий Гражданин долго отвечал на простые и сложные вопросы, а сзади тяжело сопел грузный мужчина в одеждах палача, делая вид, что в случае неверного ответа готов немедленно казнить неудачника, сбросив его вниз.

Пройдя испытание Знанием, молодой человек дал Клятву Гражданина. Его схватили крепкие руки, да так, что не было никакой возможности пошевелиться, и седовласый эжин прижег левое плечо юноши раскаленной меткой, оставив на коже пылающую рану в форме четырех авидронских символов, означавших «Вечная Верность Авидронии и Инфекту». ДозирЭ прикусил губу и не проронил ни звука.


Так ДозирЭ стал белитом – полноправным Гражданином своей страны, мог посещать Ресторию и участвовать в народных собраниях. Теперь он получил возможность пройти еще одно, не менее почетное, Испытание, и стать воином Инфекта.

Отец ДозирЭ прослужил цинитом в обыкновенной конной партикуле двадцать два года. Он стал ветераном, и ему вручили синий наградной платок. Многочисленные походы, голод, болезни подорвали здоровье воина. Раны, полученные в сражениях, напоминали о себе каждую ночь. Желая сыну лучшей участи, Вервилл мечтал о военных ходессах Белой либеры. Проведя всю жизнь в дальних лагерях в тяжелой работе, старик видел сына блистательным военным в белом плаще и сверкающих латах, десятником или аймом, служащим под началом самого Божественного.

Однако желанию ветерана не суждено было осуществиться. Мор восемьдесят пятого года забрал с собой его жену и троих детей, а несколькими годами позже Вервилл слишком доверился хитроумному ростовщику и потерял все сбережения. Вот так и случилось, что единственный переживший мор сын Вервилла – маленький сорванец, отчаянный драчун по имени ДозирЭ, оказался в обыкновенных садовых ходессах в окружении хилых мальчиков – детей бедняков и неимущих инородцев.

Двух инфектов, которые получал ветеран в награду за годы службы, едва хватало на оплату незатейливого обучения и скромную еду. Вместо того чтобы стрелять на скаку из лука, метать дротики, сражаться на мечах, биться на кулаках и запоминать военные сигналы, ДозирЭ занимался чтением и письмом, изучал геометрию и географию, лекарское мастерство и мораль. Его более удачливые сверстники целые дни проводили в Атлетиях и в далеких военных лагерях, ДозирЭ же вынужден был под страхом телесных наказаний сосредоточенно внимать скучнейшим нравоучениям тхелоса-наставника, покрывая свитки ониса многочисленными витиеватыми авидронскими знаками.

Но Вервилл не собирался сдаваться, тем более что считал занятия, любовь к которым прививали в садовых ходессах, постыдными для настоящего мужчины, и принялся сам обучать сына искусству боя. Дни на пролет они проводили в Атлетии или в поле за городом. Смышленый и очень крепкий мальчик запоминал всё на лету, быстро научился заправски держаться в седле, на полном скаку попадал из лука в медовый орех, не по возрасту умело бился на мечах и кинжалах.

Когда ДозирЭ исполнилось двенадцать лет, Вервилл взял его с собой в Ристалище, где с недавнего времени обслуживал капроносов. С тех пор мальчик не упускал случая навестить отца, помогал ему готовить к бою оружие, облачать бойцов в тяжелые доспехи, оттаскивать убитых и перевязывать раненых. Эта арена была одной из самых больших в Авидронии, поскольку вмещала в себя свыше ста пятидесяти тысяч человек; здесь сражались лучшие наемные бойцы материка, получая в награду за свои победы золото, а главное – признание грономфской толпы.

Подросток целыми днями наблюдал за тренировками самых знаменитых капроносов, старательно изучал их тактику, запоминал хитроумные приемы, а потом долго не мог уснуть, еще и еще раз прокручивая в голове увиденное, мысленно повторяя каждый маневр и каждое понравившееся движение. Через несколько лет он и сам принимал участие в разминках, помогая наемникам тренироваться или разогреваться перед важным боем. Теперь ссадин на теле ДозирЭ было не счесть, но при этом он на глазах окреп и возмужал, грудь его раздалась, а плечи налились. Да и весь он вытянулся, став на голову выше сверстников. Вервилл не приветствовал опасного занятия сына, но особо и не препятствовал ему, тем более что великодушные капроносы, живущие одним днем и поэтому необыкновенно щедрые, иногда жаловали серебряной монетой терпеливого и жадного до уроков мастерства юного помощника или угощали вкуснейшими остатками своей обильной трапезы.

В шестнадцать лет в тайне от отца ДозирЭ впервые вышел на манеж Ристалища и принял участие в сражении. Он был повержен, его едва не убили. Раны долго не заживали – лекари несколько месяцев боролись за жизнь юноши. На память о самой первой в жизни боевой схватке осталось несколько рубцов, особенно бросался в глаза уродливый шрам над верхней губой. Несмотря на должное вознаграждение, Вервилл, под страхом переезда в дальнее селение, запретил сыну сражаться с капроносами: во-первых, юноша был слишком молод, а потом, в отличие от других авидронских семей, где росло по пять, шесть, а то и по двенадцать детей, у старого воина был только ДозирЭ, и он никак не хотел рисковать единственным сыном. Однако, хорошо изучив нравы Ристалища, Вервилл знал, что тот, кто хотя бы один раз вышел на арену с мечом, не сможет жить без аплодисментов и восторгов бушующей многотысячной толпы.

Потом он провел еще много боев. Юноша дрался пешим и на коне. Несмотря на возраст и кажущуюся неопытность, он одержал победу над немалым количеством достойных бойцов, а нескольких из них убил под оглушительное ликование трибун. Заработанных таким образом средств хватило не только на еду, но и на обучение в военных ходессах для всадников, где в семнадцать лет наконец ДозирЭ и оказался.

Здесь требовали безоговорочного послушания, ценили презрение к роскоши и боли. Выносливость, физическая сила, смелость – непреложные качества каждого авидронского воина. Юношей нередко наказывали: не давали спать, иногда жестоко избивали. Часто заставляли голодать, приучали терпеливо сносить холод или невыносимую жару. Большая часть времени уходила на строевую подготовку, конные занятия, изучение военных сигналов, всевозможные состязания, очень похожие на настоящие сражения. Совершая дальние переходы, юноши день и ночь проводили в седле – на ходу ели и даже спали. Понятно, что суровые наставники всячески прививали им любовь к лошадям: учили правильно ухаживать за ними, облачать животных в конские доспехи, украшать; каждый должен был уметь разбираться в лошадиных породах и статях, распознавать болезни и лечить их. Прочее время всецело посвящалось другим навыкам: будущие воины Инфекта бегали, дрались на кулаках, боролись, сражались на мечах, копьях, метали дротики, стреляли из лука… Много внимания уделялось искусству осады и штурма; несколько месяцев молодые люди провели на военных кораблях.

Наставники ходесс остались довольны подготовкой ДозирЭ, и в итоге юноша получил хвалебный свиток. Теперь ему был открыт путь в любой военный лагерь…


ДозирЭ закончил есть и притушил костер. Поднявшись на ноги, он оглядел равнину, бугрившуюся до горизонта темно-синими сопками, и с удивлением заметил, что одна из низин походит на манеж Ристалища. Будущий воин вспомнил свой первый бой с капроносами и как будто увидел себя, несмышленого юнца с горящим взглядом, бесстрашно атакующего умудренного опытом бойца, и услышал одобрительный гул многотысячных трибун.


К полудню следующего дня ДозирЭ уже подъезжал к лагерю Тертапента. Чем ближе, тем больше людей попадалось навстречу: то и дело проносились порученцы, громко понукая норовистых лошадей, степенно следовали колонны ветеранов – почти все в наградных платках, быстрым шагом передвигались отряды новобранцев, вооруженные деревянными мечами и плетеными щитами. То и дело обращали на себя внимание уныло бредущие вдоль дороги молодые люди в городской одежде – видимо, те, кого по разным причинам в лагерь не зачислили.


Недалеко от первых застав ДозирЭ замешкался, наблюдая за маневрами пешего отряда новобранцев. На его глазах воины в массивных доспехах встали в тесно сомкнутый строй шириной по фронту не меньше двухсот шагов и глубиной в десять шеренг. Циниты первой шеренги сняли со спин тяжелый груз – выпуклые щиты прямоугольной формы, и поставили их на землю, слегка наклонив на себя. Щиты были высотой чуть меньше человеческого роста и имели умбоны в виде коротких трехгранных клинков.

ДозирЭ остановился, любуясь необыкновенным зрелищем: очень плотный, сплошь закованный в железо строй теперь был надежно прикрыт большими щитами первой шеренги и готов ощетиниться копьями, которые пока смотрели длинными сверкающими наконечниками вверх. Вот это и есть готовый к столкновению с врагом настоящий авидронский монолит – боевая тяжеловооруженная фаланга.

В противоположной стороне из-за песчаной сопки появилось пыльное облако. Сначала было тихо, но вот земля вздрогнула один раз, другой и вдруг заходила ходуном под ногами. Глухой, едва различимый, шум постепенно усилился и внезапно оглушил топотом тысяч копыт. Одновременно на горизонте в клубах вздыбленной пыли показалась стремительно приближающаяся рыже-черная масса. То было гонимое неведомой силой большое стадо буйволов.

Мгновение назад ДозирЭ восхищался грозной неуязвимой фалангой; казалось, никакая сила не решится ей противостоять, но теперь отряд выглядел беззащитным перед надвигающейся живой лавиной. Юноша замер, на лбу выступила испарина: пройдет несколько мгновений, и хрупкий строй будет неминуемо раздавлен.

Наступающее стадо бурлящей волной спустилось с сопки и обрушилось вниз. Уже можно было различить бегущего впереди и с каждым шагом разгоняющегося под горку крупного мускулистого быка с могучей грудью и тяжелыми закрученными рогами.

Вслед за животными спешили на вертких пегих лошадках два десятка погонщиков с бамбуковыми копьями наперевес. Они гнали стадо прямо на монолит.

Забили калатуши, сквозь их раскатистый бой прорезались сигналы рожков. Копьеносцы опустили копья, и перед монолитом выросла неприступная колючая стена. Воины первой шеренги издали боевой клич – со всей свирепостью, на которую были способны; его подхватили во второй шеренге, потом в третьей…

Неожиданно один из новобранцев откинул щит и побежал прочь. Его место тут же занял тот, кто стоял сзади. Несколько конных цинитов-наставников, наблюдавших за маневрами со стороны, бросились наперерез, настигли беглеца в ста шагах от фаланги и сбили с ног…

Буйволы наконец увидели препятствие и в растерянности замедлили бег. И только гордый вожак, в гневе раздувая ноздри, продолжал мчаться вперед, выставив рога.

За мгновение до удара, почувствовав в холодном блеске бронзовых наконечников смертельную опасность, передние животные попытались остановиться, но инерция мчащегося стада понесла их вперед – прямо на копья. Послышался исступленный рев раненых буйволов, треск ломающихся копий, глухой стук ударов о щиты. Вожак в последний момент дрогнул, хотел было повернуть, но споткнулся, упал и, пропахав брюхом глубокую борозду, врезался мордой в щит. Граненый клинок умбона вошел ему точно в глаз. Бык захрипел, дернулся всем телом и замер.

Под напором стада некоторые воины первой шеренги были сбиты с ног и попали под копыта. Но, вопреки ожиданиям ДозирЭ, большинство новобранцев устояло; монолит на несколько мгновений утратил жесткие очертания, но выдержал натиск. Павших заменили другие циниты, строй восстановился, заблестели клинки выхваченных из ножен мечей.

Буйволы заметались, их напор ослаб.

Раздался новый боевой сигнал, и фаланга медленно двинулась вперед, тесня животных. Воины пронзали копьями их толстые шеи и взлохмаченные бока, рубили мечами. Еще немного, и обезумевшее стадо повернуло и двинулось в обратную сторону. Погонщики бросились врассыпную.

Монолит остановился. Музыканты заиграли победу. На бурой от крови земле остались лежать полсотни бьющихся в агонии буйволов и грузная туша мертвого вожака.

ДозирЭ с самого начала понимал, что это учение, тренировка, и всё же с облегчением вздохнул.

Вскоре молодой человек уже въезжал на территорию лагеря Тертапента, пораженный его величием. Огромные пространства, которые он занимал, были исчерчены грунтовыми дорогами, окружены земляными валами; к нему примыкали искусственные водоемы, поля для учебных сражений с укреплениями для тренировочных штурмов и осад. Это был целый город, состоящий из самостоятельных шатровых лагерей, окруженных двойным частоколом, старинных казарм, построенных из песчаника еще во времена Гномов, военных Атлетий, оружейных мастерских, храмов Инфекта, конюшен, кузниц, купален, могилен. Его территория простиралась на многие итэмы, отнятые у лесного приволья и диких пастбищ.

ДозирЭ явился к казармам, где шел отбор, и с ужасом обнаружил многотысячную толпу себе подобных. Новички стояли друг за другом в десятках длинных очередей. Некоторые сидели группами вокруг костров, переговариваясь и возбужденно жестикулируя. Иные отдыхали, лежа прямо на земле. Здесь были грономфы, бидунийцы, тафрусцы, юноши со всех авидронских территорий. Многие, громко ругаясь, уходили прочь.

Очень быстро будущий воин узнал, что набор в партикулы новобранцев закончился несколько дней назад. Широкоплечий великан в грубой шерстяной парраде и истоптанных сандалиях сообщил грономфу со счастливым видом:

– Лагерь Тертапента переполнен. Принимают только белитов из Де-Вросколя.

– Чему же ты так радуешься? – удивился ДозирЭ.

– Я – Тафилус, житель этого несчастного города.

Расстроенный грономф завистливо покосился на довольного собой гиганта. Молодой девросколянин улыбался, демонстрируя ровные белоснежные зубы.

– Эгоу, Тафилус, меня зовут ДозирЭ, и я из Грономфы. Скажи же мне, почему все эти люди не уходят домой?

– Многие из них поклялись не покидать этого места, пока не попадут в партикулу, – ответил новый знакомый. – Они ждут уже два дня, и все уговоры военачальников не образумили их.

ДозирЭ прикусил губу. Вот чем обернулись его глупые поступки! Сначала кратемарья, потом красавица Андэль… Теперь придется возвращаться в Грономфу с повинной головой…

– Внемли, рэм Тафилус! Ты будешь храбрым воином, и многие награды Инфекта не обойдут твою шею и грудь. Но выслушай меня, несчастного грономфа, которого постигло горе. Отдай мне свои свитки и позволь воспользоваться твоим именем. Тебя же примут в любом лагере, ты быстро пройдешь Испытание и, несомненно, станешь воином монолита. И тогда отомстишь иргамам за родной город!

При этих словах ДозирЭ достал кошель и высыпал на ладонь монеты, которые получил от отца.

– Возьми все, что у меня есть, только позволь мне воспользоваться твоим именем!

Пока молодой грономф говорил, Тафилус смотрел на него с непонимающей улыбкой. Но вот его взгляд упал на монеты, и на щеках у него заиграли желваки. Подмена имени каралась в Авидронии самым строгим образом, но девросколянин решил сам вершить правосудие. Он поднял руку, сжал пальцы в огромный кулак, развернул плечо и со всей силы ударил грономфа. ДозирЭ не успел увернуться, попал под сокрушительный удар, отлетел на несколько шагов и упал на спину. Отцовские монеты рассыпались по земле…


Прошло четыре дня. На пятое утро ДозирЭ вошел в тесное помещение, где находился пожилой десятник и несколько писцов. Они увидели молодого грономфа с голодным взглядом и исхудавшим лицом, украшенным безобразным кровоподтеком.

Десятник с равнодушным видом выслушал этого очередного просителя. Вот уже десятый день он в поте лица разбирался с новичками, вместо того чтобы заниматься привычными обязанностями. Все юноши мечтали попасть в лагерь Тертапента, у каждого авидрона были с собой родовые жезлы и всевозможные рекомендательные свитки: от известнейших эжинов, из военных ходесс, Липримарий и Ресторий. И всё же он отказывал им: лагерь был переполнен. Такого наплыва желающих влиться в ряды доблестной авидронской армии он не помнил на своем веку.

Впрочем, этот изможденный долгим ожиданием грономф со шрамом над губой и заплывшим глазом чем-то напомнил опытному воину самого себя. Много лет назад он тоже пришел в этот лагерь, босиком, в изношенной одежде, и попросился в конную партикулу – высокий, худой, с лицом, опухшим от ударов, полученных в кулачных стычках с другими новобранцами.

– Я ДозирЭ, сын Вервилла из Грономфы, – гордо сказал молодой человек и протянул десятнику онисовые трубочки.

Старый воин просмотрел свитки, в которых содержались достойные рекомендации. О чем-то подумав, он поднял на молодого человека вопросительный взгляд. Старая боевая паррада с поврежденными медными пластинами показалась ему как будто знакомой. Ну да, когда-то такие доспехи носили воины нескольких легковооруженных авидронских партикул. В одной из них был цинитом и он.

– Уж не тот ли это Вервилл из Грономфы, который участвовал в походе на Бионриду и первый взобрался на стены форта Нозинги? – спросил десятник, впрочем, без всякой надежды на положительный ответ.

– Он и есть, – обрадовался ДозирЭ.

Писцы подняли головы и с любопытством посмотрели на вошедшего.

– Так ты, грономф, – сын Вервилла?

– Истинно так.

Десятник был несказанно удивлен. Он прогнал писцов вон и усадил юношу напротив себя.

– А я – Схай, и я прекрасно знал твоего отца. Скажи, чем боги порадовали храбреца Вервилла после его возвращения домой?

ДозирЭ не мог и поверить в такую удачу. Он поведал Схаю об отце, обо всех его радостях и печалях. В заключение будущий воин со слезами на глазах просил десятника оказать помощь и определить его в подразделение всадников.

– Что ж, ДозирЭ, сын Вервилла. В память о твоем отце я помогу тебе попасть в лагерь Тертапента. Но о конной партикуле не может быть и речи. Сначала ты будешь воином монолита. Да и за это благодари Божественного. Но сейчас я не смогу вписать твое имя в Главный регистр – нужно подождать, пока освободится место. Я это сделаю позже, когда до меня дойдет печальная весть о случайной гибели новобранца или о казни провинившегося. К несчастью, это происходит каждый день.

– Благодарю тебя, о славный воин! – Молодой человек бросился в ноги десятнику.

– Поднимись, юноша. Иди к лекарю – он должен удостовериться, что твое тело готово снести все тяготы, которые с этого дня лягут на твои плечи. И, друг мой, – остановил Схай новобранца у двери, – если тебе доведется вновь увидеть отца, напомни ему о лучнике Схае и расскажи, как он помог тебе сегодня.

Глава 6. Лагерь Тертапента

ДозирЭ приняли в лагерь Тертапента, и, конечно, это окрыляло его. Забыв тут же обо всём остальном, подведя под своей предыдущей жизнью черту, да так, как будто это была и не жизнь, а какое-то преддверие жизни, он всеми мечтами теперь стремился на поле брани. Ему мерещились дальние походы, кровавые сражения, победы и доблестные схватки. Известные военачальники перед строем восхищенных воинов повязывали на шею храброму грономфу наградные платки и крепили на его груди золотые фалеры. ДозирЭ в своих мечтах из цинита-новобранца в течение года превращался в полноценного воина, а еще через несколько лет добивался звания ветерана, самого почетного звания цинита, которое обычно получают после десяти-пятнадцати лет безупречной службы. Надолго не задерживаясь в цинитах, будущий воин в своих фантазиях уже произвел себя в десятники и получил под начало десять воинов-головорезов, совершая с ними отчаянные ошеломительные подвиги. Молодой грономф, перепрыгнув через звание главного десятника, быстро становился сотником-аймом и так далее, и тому подобное, и в том же духе, до тех пор пока мечтательный юноша не достигал высшей воинской должности Авидронии – Великий Полководец.

Будущий воин, со свойственной любому молодому человеку беспечностью, забыл о событиях, помешавших ему вовремя явиться в лагерь Тертапента: о схватке в кратемарье, о темнице в подземельях Липримарии «Меч бога». Помнил юноша только об Андэли, а еще видел сны, полные чувственных переживаний, да и то только до тех пор, пока не истощились силы от голода и крайних лишений. Потеряв эту последнюю нить, соединявшую его с прошлым, он начал превращаться в управляемое примитивное животное, которое только и мечтало поесть или сомкнуть глаза чего, собственно, и добивались сердитые наставники.

Казалось, не было строже правил, чем в военных ходессах для всадников, где воспитывался молодой грономф, немало наказаний выпало на его долю. Но уклад жизни и жестокие нравы лагеря Тертапента нельзя было сравнить ни с чем. Новобранцев почти не кормили, не давали спать, постоянно наказывали за малейшую провинность. Ночные дозоры сменялись работами по устройству временного лагеря. За изнурительными пробежками в «доспехах Тертапента», которые были в полтора раза тяжелее обычных, следовал «штурм» укреплений. Далее устраивались состязания в метании дротика, кулачные бои, схватки на мечах. Когда сил уже не оставалось и многие молили наставников о пощаде, получая взамен удары палками, начиналось обучение сигналам. Лагерные музыканты при помощи рожков, раковин, калатушей и лючин передавали звуками команды военачальников, и будущие воины строились монолитом, или «тараном», или «подковой» и учились не просто отступать, наступать, бежать врассыпную или атаковать, плотно сомкнув ряды, а всё это делать одновременно, осмысленно, по сигналу и очень быстро. При этом тех, кто выказывал нерасторопность, жестоко избивали, лишали сна, назначали на самые тяжелые работы.

Ближе к ночи, когда обычные люди давно уже прекращали работать, для новичков всё только начиналось. Молодых цинитов вновь посылали на работы или в засады на дальних заставах, а если повезет – в ближнее охранение на сторожевые вышки. Дозоры постоянно проверяли, устраивали ложные нападения, а обнаружив спящих – беспощадно карали.

На пятый день ДозирЭ стал свидетелем казни новобранца, заснувшего на посту. Будущих воинов выстроили на мощеном форуме в старой части лагеря. Полуразрушенные храмы и монументы этой площади помнили не одну жестокую казнь. Выстроенные полукругом отряды составили несколько партикул. На лобное место, где всё уже было приготовлено и высилась деревянная шпата, привели виновного, одетого в одну тунику. Бледный юноша не сопротивлялся. Его взгляд был бессмысленным, движения – машинальными. Сотни людей, оцепенев, наблюдали за последними мгновениями его жизни. Вспоминал ли он в то мгновение родной дом? Надеялся ли, что казнь заменят «черным шнурком»? Или, может быть, думал, что всё это сон? Так или иначе, но он покорно позволил раздеть себя и обмазать черной смолой, а потом сам опустился на колени перед палачом. Десять воинов исполнили танец смерти под звуки лючины. Затем обреченному авидрону дали испить подогретый нектар. Когда он осушил до дна свой последний в жизни кубок, несчастного, стоявшего на коленях, замкнули в деревянные колодки. Голову его, привязав за волосы, притянули вверх, к шпате. Под гулкие удары калатушей палач поднял казнильный меч и ловким ударом снес виновному голову. Обезглавленное тело обмякло, повалилось вперед, отчасти удерживаемое колодками. Голова несчастного, обезображенная мучительной гримасой, болталась на веревке. Палач выглядел недовольным: чем меньше раскачивается на шпате голова, тем искуснее нанесен удар.


ДозирЭ, горожанин из семьи Гражданина, не привык к постоянным физическим страданиям. Нестерпимая жара, ночной холод, вечное чувство голода, усталость, изнурительное недосыпание преследовали его неотступно. К тому же начался сезон дождей, и территория лагеря превратилась в сплошное месиво грязи. На строительстве земляных укреплений приходилось работать по колено в воде. Одежда была мокрой всегда, а разводить костры разрешалось не часто. Единственную радость он находил в верховой езде. Тут молодому грономфу не было равных. Горюя о Хонуме, которого при поступлении в лагерь пришлось продать за бесценок, ДозирЭ привязался к лагерным лошадям, и они благодарно отвечали на его ласку преданностью и послушанием. Казалось, верхом у него всё получается еще лучше, чем в пешем строю: и метание копья, и стрельба из лука… Великолепный всадник, – говорили о нем наставники. Что делает в пешем монолите прирожденный кочевник?

Но новобранцев, призванных стать тяжеловооруженными пешими цинитами – самой важной частью любого войска, не обременяли верховой ездой. Для них, конечно же, самым главным были бои на марше в строю, а важнейшим оружием – меч.

Несмотря на опыт, полученный на арене Ристалища, ДозирЭ не считался лучшим в единоборстве с мечом. Побив многих, он всегда уступал в схватке мощному Тафилусу, которого записали в ту же айму. Громадный девросколянин не утруждал себя хитроумными приемами. Он обладал ужасающей силой и просто рубил сплеча и сокрушал все, что встречалось на пути, будь то щит, клинок или чья-то голова в медном шлеме. Покалечив немало новобранцев, он наконец столкнулся с грономфом, чему несказанно обрадовался. ДозирЭ, помня о страшном ударе кулаком, от которого у него потом много дней перед глазами мелькали белые мотыльки, действовал осторожно. Он уклонялся, насколько возможно, от прямого противостояния и всё же получил крепкий удар плашмя деревянным клинком. Молодой грономф устоял на ногах, но растерялся, и этого оказалось достаточно, чтобы «добить» его.

Только один раз непобедимый Тафилус был повержен. ДозирЭ хорошо изучил незатейливые приемы девросколянина, его манеру двигаться, нападать. Однажды молодой грономф подловил великана, ослабившего защиту, и нанес ему колющий удар в шею. Противник выронил меч, схватился за горло и тут же получил второй удар. Клинок ДозирЭ соскользнул со шлема, и, если б не широкий нащечник, остался бы Тафилус без передних зубов.

На следующий день во время единоборства с девросколянином погиб один из новобранцев. Лекари никогда не видели ничего подобного. Деревянный меч проткнул толстую кольчугу, вошел между пластин боевой паррады, сквозь ее кожаную ткань, и вышел сзади, между лопаток. Казалось, великан нанизал своего противника на клинок. С тех пор Тафилусу не дозволялось участвовать в поединках.


Через несколько дней после того, как молодому человеку из Грономфы, сыну Вервилла, благодаря воле случая, удалось попасть в лагерь Тертапента, десятник Схай решил внести очередные исправления в Главный регистр. Списки новобранцев всегда своевременно обновлялись, имена разносились по разделам с исключительной точностью. Если и позволял себе Схай некоторую вольность в делах, то в самом малом, и шел на это редко. При этом вреда никому не причинял, наоборот, все, что делалось, должно было идти только на благо Авидронии. Как, например, в случае с сыном Вервилла.

Просматривая свитки с сообщениями, Схай с сожалением убедился, что работа предстоит большая: только за несколько прошедших дней выбыло немало новобранцев. Двое казнены, семнадцать человек погибло, несколько десятков изгнано. Еще столько же человек покинули лагерь по собственной воле, не выдержав испытаний, что, впрочем, допускается, вплоть до церемонии Посвящения. К тому же лечебницы лагеря переполнены больными. Новички не выдерживают, некоторые, особенно горожане, валятся с ног от физического истощения. Многие из них останутся навсегда калеками. Сезон дождей прибавил к жертвам и тех, кто слег от острой лихорадки. Есть и несколько случаев кончины от черной песчанки…

Схай знал, что до Испытания доберутся не многие – едва ли больше половины новобранцев. Так повторяется из года в год. Но и тех, кто пройдет этот тяжелый путь, уготованный начинающим воинам полководцем Тертапентом, ожидает еще более трудная и опасная проверка – само Испытание. Не все смогут доказать, что достойны стать цинитами… Впрочем, может быть, поэтому авидронские партикулы и считаются непобедимыми?

Так размышляя над онисовыми листами, десятник ввел в списки новобранцев лагеря необходимые исправления и уже собирался занести на освободившееся место имя ДозирЭ – сына своего бывшего товарища по дальним походам и сражениям, как дверь распахнулась и в помещение один за другим вошли несколько человек. Топот ног и лязг оружия заставили Схая оторваться от работы. Он приподнял голову и едва не подскочил: перед ним стоял целый отряд Вишневых во главе с аймом. Яркие краски наградных платков, сияние доспехов и сверкание оружия ударили в глаза. Нечасто в этой глуши приходилось видеть столь блестящих военных.

– Эгоу, доблестный воин! – с некоторой долей иронии при произнесении слова «доблестный» обратился сотник Вишневой армии к растерявшемуся десятнику. – Я, Сюркуф, от имени Инфекта требую Главный регистр лагеря Тертапента.

Один из вошедших протянул Схаю тугой свиток, извлеченный из жезла власти, позволив ему некоторое время читать его и рассматривать печати.

– Я готов служить тебе, Сюркуф, – отвечал десятник, краем глаза подметив, как несколько воинов в плащах вишневого цвета встали у входа, взяв помещение под охрану. – Скажи только, о чем речь? Может, я помогу?

– Не по чину тебе владеть тайнами Инфекта. Давай книги и уходи, – бросил айм, недовольный заминкой, однако почти сразу передумал, изменился в лице, дружески положил руку на плечо Схая и отвел его в сторону. – Впрочем, если мы можем рассчитывать на твое молчание, ответь: не встречал ли ты в списках вновь прибывших имя некоего ДозирЭ?

Схай едва устоял на ногах. К ужасу своему, он почувствовал, что не может сдвинуться с места.

– Не бойся, десятник. Говори правду, и Инфект отблагодарит тебя за верную службу, – подбодрил Вишневый.

Первым желанием Схая было выложить всё начистоту. Но потом он подумал о своем друге Вервилле и его долговязом сыне, совсем не похожем на проходимца и негодяя. К тому же молодой грономф до сих пор не числился в Главном регистре, хотя вот уже несколько дней прутья лагерных наставников гуляют по его спине. Не покажется ли грозным посетителям это обстоятельство подозрительным?

Все, что знал Схай о Вишневых, прокручивалось сейчас в его голове. Известный всей Авидронии Круглый Дом в Грономфе, покровительство самого Инфекта, неограниченные полномочия… Обезвреживание лазутчиков, искоренение всякой крамолы… А еще: подосланные убийцы, пыточные подвалы и много другого, о чем шепотом говорили люди на улицах и в кратемарьях. Стоит ли быть откровенным с ними?

Схай схватился рукой за стену, чтобы удержаться на ногах, и на его лбу выступила испарина.

– Нет, такого я не встречал, – сказал он ссохшимся языком.

Сюркуф брезгливо поморщился и буркнул своим сопровождающим:

– Смотрите, он же едва держится на ногах! Пожалуй, ему пора поселиться рядом с могильней, а не состоять в могучем авидронском войске. И кто позволяет такое?

Попутчики согласно закивали головами. Айм Вишневых уселся на место Схая и открыл первую попавшуюся под руку книгу.

– Не сердись, десятник, – сказал он после небольшой паузы, оторвавшись от онисовых листов. – Дорога была тяжела, и к тому же нас преследуют неудачи. Иди – думается мне, у тебя лихорадка. А лучше зайди в кратемарью и выпей кувшин подогретого вина за здоровье Вишневых плащей.

С этими словами Сюркуф сунул пальцы за пояс и швырнул воину серебряную монету.

Схай поймал монету, приложил руку ко лбу и, неуверенно ступая, словно деревянная кукла, двинулся к двери. Выйдя на эспланаду, он остановился в нерешительности, раздумывая о своем положении. Мимо пробегал новобранец со связкой дротиков на плече. Тут он приостановился и, коснувшись лба, спросил:

– Эгоу, десятник Схай. Чьи это благородные лошади?

Схай повернулся к воину и от неожиданности отшатнулся. Перед ним стоял ДозирЭ.


Вот уже свыше ста лет в состав авидронской армии входили отряды, передвигающиеся по воздуху при помощи воздушных шаров. Известный авидронский тхелос Бронзос, скульптуры которого украсили многие общественные места Грономфы, еще задолго до образования Берктольского союза обнаружил чудесные свойства желтого камня, добытого на склонах гор у реки Зимитри. При сильном нагревании камень становился мягким, как глина, и начинал выделять желтоватый дымок, обладающий приятным сладковатым запахом. Камень, который прозвали камнем Бронзоса, сначала использовали только в храмах, как нескончаемый источник благовоний. Однажды Бронзос попытался заполнить этим дымом кожаный мешок и вдруг обнаружил, насколько легким он стал. Дым быстро выветрился, и мешок опять потяжелел, но ученый задумался над причиной происшедшего. Много лет он изучал свойства «желтого воздуха» и наконец создал особый мешок, в котором удавалось на некоторое время удерживать дым, выделяемый волшебным камнем. Мешок этот казался невесомым и устремлялся вверх, вырываясь из рук. Бронзос привязал себя к этому мешку и поднялся в небо. Свидетелями того события были многие горожане, которые в ужасе наблюдали, как тхелос, верно не без помощи таинственных сил, воспарил к солнцу. Толпу охватило ликование и восторг, но вскоре мешок прохудился, и ученый с громадной высоты рухнул вниз, разбившись о мостовую… Вскоре авидроны уже бороздили небесные просторы, плавая по воздуху в тростниковых корзинах, привязанных к тканному шару, наполненному желтым воздухом.

ДозирЭ никогда не видел боевую матри-пилогу вблизи. Ему доводилось наблюдать за полетами небесных кораблей, только когда они плыли высоко в небе. Огромные шары, расписанные лучшими художниками Авидронии, легко переносили гигантские корзины, полные людей. При помощи системы хитроумно устроенных парусов, матри-пилоги всегда двигались в нужном направлении, с нужной скоростью и быстро изменяли высоту полета. Но молодому человеку самому не довелось посмотреть на город из поднебесья. Для того чтобы подняться в небо Грономфы, требовалась немалая сумма, заплатить которую могли только богатые граждане. Еще дороже стоил перелет на матри-пилоге в другой город.

Однажды отряд новобранцев, в котором состоял ДозирЭ, было решено забросить в тыл неприятеля на матри-пилоге. Воздушные шары редко применялись для перемещения партикул на большие расстояния. Авидронские армии использовали матри-пилоги прежде всего для осмотра местности, изучения укреплений противника, доставки следопытов или военачальников, ну и, конечно, метания стрел, копий и горящих зангний в отряды врага. С появлением воздушных шаров в армиях и других стран, во время сражения всё чаще стали происходить воздушные поединки, и поэтому в корзинах начали устанавливать легкие стрелометы, способные большими стрелами пробить тканую оболочку шара и выпустить желтый воздух наружу. Понятно, что для переброски крупных отрядов требовались особые матри-пилоги, с большой оболочкой, защищенной от стрел, и с вместительными корзинами.

Именно такие воздушные суда появились недалеко от лагеря Тертапента, где была разбита стоянка партикулы «Сын неба». ДозирЭ вместе с другими новобранцами с любопытством наблюдал, как в условленное место прибыла полуайма «Сынов неба» со своей матри-пилогой.

Ее оболочка перевозилась на трех больших повозках. Каждая была запряжена шестью лилово-бронзовыми мускулистыми буйволами. Корзина четырехугольной формы, сплетенная из тростника и бамбука и украшенная со всех сторон барельефами чудовищ, еле умещалась на особой повозке, которую тянула четверка лошадей. Еще пять облегченных повозок занимали паруса, камень Бронзоса, печь для его превращения в желтый воздух и всевозможная оснастка. Несколько колесниц были нагружены до верху метательными орудиями и снарядами к ним.

Воины расстелили многослойную ткань шара на земле, накрыв ею целую поляну, и принялись за дело. Постепенно оболочка поднималась, и ДозирЭ с удивлением обнаружил, что воздушный шар только в небе кажется маленьким, а на самом деле больше грономфского здания.

Вскоре матри-пилога была подготовлена к полету. Толстые канаты едва удерживали у земли огромный шар, сшитый из плотных кусков тоскана, пропитанных яриадским воском. Оболочка была опутана снастями, похожими на корабельные, на ней даже крепились тонкие мачты из стволов акации. «Сыны неба» развернули паруса, предназначенные для управления матри-пилогой, два из них напоминали крылья гигантской сказочной птицы. Неожиданно откуда-то из-за верхушек деревьев налетел сильный ветер. Паруса затрепетали, некоторые из них наполнились воздухом, корзину потянуло в сторону, и она накренилась. Заскрипела оснастка, лопнула одна из мачт. Новобранцы растерялись, но циниты партикулы оказались на высоте и спасли положение.

В корзине поместилось четыре цинита-воздухоплавателя и десять новобранцев из лагеря Тертапента. Канаты обрубили, и матри-пилога взмыла в небо. Ее несколько раз изрядно тряхнуло. ДозирЭ скрючился в углу, закрыл глаза, прошептал скороговоркой несколько молитв и попрощался с жизнью.

Прошло совсем немного времени, и молодой грономф ощутил, что воздушный шар прекратил подъем. Он открыл глаза и осмотрелся. Его товарищи по десятке в страхе молчали, вцепившись друг в друга, иные, так же, как он, молились, один из новичков лежал на дне корзины, схватившись за живот. Однако опытные воины стояли в полный рост, весело переговариваясь, и легко управлялись с мачтовой оснасткой. Полотнища парусов быстро меняли положение и форму, послушно подчиняясь воле людей.

Любопытство оказалось сильнее страха. ДозирЭ встал на ноги и, придерживаясь рукой за веревочный трап, поднимающийся вверх, к шару, посмотрел вниз. То, что он увидел, поразило его больше всего на свете. Корзина медленно плыла над землей, на высоте не менее итэмы, а внизу, уменьшившись во сто крат, темнели леса, бугрились холмы, и тонкой линией извивались речки. У будущего воина немного закружилась голова и ослабели ноги, но он справился с неприятным чувством и продолжал смотреть во все глаза. Вверху, совсем близко, только медленно, плыли пушистые облачка. И он подумал: какие эти облачка оказывается мягкие, добрые, безобидные.

– Ты смелый юноша и не боишься высоты. Держи, – сказал один из воинов матри-пилоги, сунул ему в руки конец фала, ведущего к одной из рей, и объяснил, что надо делать.

– Скажи, повелитель небес, можно ли ходить по облакам? – спросил ДозирЭ.

Воздухоплаватели переглянулись и весело рассмеялись.


Прошло тридцать дней пребывания ДозирЭ в лагере Тертапента. И настал день Испытания, который сулил одним посвящение в воины Авидронии и, несомненно, героическое будущее, увенчанное наградами и золотом, другим уготовил вечное забвение.

Ранним утром раковины и лючины возвестили о появлении нескольких важных военачальников из Грономфы. Новобранцев, принявших решение пройти Испытание и допущенных к нему, набралось не более двух тысяч. В основном это были молодые люди, уже подготовленные к ратным подвигам в военных ходессах. Их выстроили пятью отрядами, представляющими разные рода войск, на том самом поле, где ДозирЭ в день приезда наблюдал кровавое столкновение монолита с буйволами. Гордые юноши впервые были затянуты в форменные доспехи, которые сверкали начищенной медью и бронзой, а в ножнах мечей и кинжалов покоились настоящие остро заточенные клинки.

Сезон дождей еще не закончился, но в этот день Шерас смилостивился над идущими на смерть. Тонкая, как лист ониса, белесая туманность в небе, казалось, излила за предыдущие дни всю влагу, истощилась окончательно и рада бы оросить плотными струями подсохшие земли, да, Хомея свидетель, нечем. Тяжелый солнечный диск низко нависал над землей, то и дело проглядываясь в надрывах облачности, и поигрывал слепящими бликами на золоченых деталях вооружения.

Новобранцы, стоявшие в строю, тихо переговаривались до первого оклика своего десятника. После горячей речи одного из военачальников Испытание началось. На будущих воинов Инфекта, составивших плотный монолит, обрушилась бешеная атака – сначала колесниц, потом тяжелой конницы, и, в завершение всего, многочисленный отряд метателей выпустил по новобранцам тысячи боевых стрел и дротиков.

На удивление, почти все остались целы и невредимы. Конечно, спасали плотные доспехи, широкие щиты, грозные мечи и длинные копья, но главное, единый порыв всех испытуемых обеспечил им успех. Колесницы развернулись за пятьдесят шагов до строя, не рискнув приблизиться к ощетинившемуся монолиту. Конница, ударив по фронту, встретила яростное сопротивление и не смогла поколебать решимость новобранцев.

Ближе к вечеру будущие воины совершили дальний переход в полном вооружении, причем половину дороги просто бегом. Тридцать итэм без передышки наставники на лошадях подгоняли новобранцев яростными окриками. Некоторые падали замертво, многие останавливались, не в силах продолжать путь, часть отряда отстала – не все, закованные в железо, были в состоянии поддерживать столь быстрый темп. В срок прибыла лишь половина.


Испытание продолжилось и на второй день. ДозирЭ продемонстрировал искусность в метании оружия, сражении на мечах, показал себя прекрасным наездником. Неожиданно многие выбыли, состязаясь в строительстве укреплений. Молодой грономф тоже не проявил здесь большой сноровки, и только его предыдущие результаты позволили военачальникам допустить юношу к следующим этапам…


На третий день у оставшихся новобранцев начался последний этап Испытания – штурм укреплений. Во время атаки ДозирЭ так увлекся, что совершенно забыл об осторожности. Свинцовая пуля, выпущенная из пращи, попала ему в голову, чуть выше переносицы. От смерти спас шлем. Молодой человек пошатнулся и едва устоял на ногах. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли круги. По лицу текла кровь.

– Эй, что с тобой? – окликнули грономфа. – Тебе помочь?

ДозирЭ, превозмогая боль, огляделся. Рядом с ним остановился гигант в доспехах «бессмертного», с мечом в одной руке и осадным щитом в другой.

– Благодарю тебя, Тафилус, я в порядке. Не думай обо мне.

– Сними шлем, воин, надо посмотреть, что с головой.

Тафилус воткнул в землю свой высокий щит, прикрыв раненого товарища, и сам при этом остался незащищенным. ДозирЭ присел на одно колено, развязал ремни и осторожно, двумя руками, снял шлем. Девросколянин, стянув с руки железную чешуйчатую рукавицу, осмотрел рану, слегка коснувшись лба.

– Пустяк, едва содрана кожа…


Отделавшись пустячным ранением, ДозирЭ оказался среди трехсот новобранцев лагеря Тертапента, прошедших Испытание на цинита. Счастливчиков выстроили на площадке для совершения обряда Посвящения. Пылали большие костры, взметая к небу жаркие языки пламени, развевались стяги лагерных знамен, озаренные трепещущим светом. Сияющим шаром повисла над головами воинов Хомея.

Во времена поклонения Гномам обряд Посвящения в циниты сопровождался обильными жертвоприношениями. Теперь, в эпоху Божественного Инфекта, на жертвенном месте был отстроен храм его имени. Будущие воины скидывали одежду, оставаясь в тонких набедренниках, и один за другим, сквозь строй цинитов, шли к храму по «Дороге Посвящения». Они ступали босыми ногами по раскаленным дымящимся углям. Преодолев последнее препятствие, они входили в храм. Каждый на мгновение оставался наедине со статуей Инфекта, произносил что-то сокровенное и выходил, просветленный, с улыбкой на устах. После чего молодым авидронам прижигали, чуть ниже метки Гражданина, знак воина Инфекта – два скрещенных меча на фоне каплевидного щита. С этого мгновения новобранец, несмышленый юнец превращался в цинита. А это меняло многое!

Триста новобранцев стали цинитами. Вновь выстроившись в несколько рядов, молодые люди, не сдерживая чувств, плакали от боли и счастья.

– Я попросил Инфекта даровать мне воинскую удачу, – рядом с ДозирЭ лил слезы новоиспеченный цинит, – и его каменное изваяние ответило мне: я помогу тебе, славный воин.

Молодой грономф с восхищением и завистью посмотрел на соседа. Только легкая искра сомнения блеснула в его глазах – разве статуя может говорить? Блеснула и погасла…

Глава 7. Правитель и тхелос

Дворцовый Комплекс Инфекта, замкнутый в белокаменное кольцо, смело отрезал от Грономфы щедрый надел земли в несколько сот размеров. Невысокие внешние стены, сложенные из рукодельного камня, покрытого глазурью, имели лёгкий склон, а вверху заканчивались крытой галереей, украшенной мраморными накладками оттенка морской волны. Идущие частым шагом круглые зубчатые башенки ощетинились бронзовыми выступами и крестообразными бойницами.

Внутри этой цитадели располагались подпирающие небо террасовидные дворцы, соединенные многоярусными переходами, храмы Инфекта и форумы на плоских холмах. Все эти величественные строения утопали в зелени парков, которые так разрослись, что по ним можно было плутать, как по дремучим лесам. В свойственной авидронам архитектуре, многие постройки венчались хиронами – на пространных плоских крышах благоухали чудесные красочные сады.

Испокон веков о жилищах авидронских правителей ходили легенды. Говорили, что их дворцы построены из чистого золота и паладиума, а полы там выложены тектолитом, что трон Инфекта высечен из цельного громадного алмаза и светится голубым светом, что в просторных подземельях спрятаны от людских глаз несметные сокровища и цена этим богатствам, на которые можно купить весь мир, – миллион берктолей. Да что там! Десять, сто миллионов золотых берктолей!

Чужестранец, впервые попав волею судьбы в Грономфу, прежде всего стремился увидеть дворец Инфекта. Стоя в молитвенном оцепенении на площади Радэя лицом к Церемониальным воротам, он думал, что только Бог мог создать подобное чудо и только Бог может здесь жить.


Ранним погожим утром на парковой аллее Дворцового Комплекса, выложенной тектолитом, появился темноволосый мужчина средних лет со светлой, не обоженной солнцем кожей. Его лицо обрамляла короткая вьющаяся бородка. Он был высок, хорошо сложен и, несомненно, силен. Об этом говорили его широкие плечи и атлетическая грудь.

Он с видимым удовольствием вдыхал сладкий утренний воздух, любовался небесами и наслаждался пением птиц. Навстречу ему из гущи светло-бирюзовых зарослей смело вышла молодая безрогая антилопа с большими добрыми глазами и белыми пятнами на боку. Радостно приветствуя человека характерным покачиванием головы, она позволила приласкать себя и с удовольствием отведала лакомство, которое было протянуто ей на ладони.

– Эгоу, Руиса, как спалось тебе этой ночью? – Мужчина заботливо погладил прирученное животное.

– Спасибо, мой хозяин, прекрасно. Всю ночь где-то сладко пели тонкоголосые мелодины, а в хрустальных фонтанах нежно журчали воды, – ответила бы антилопа, если б могла говорить, но, не обладая такими способностями, она только шевельнула ушами.

– Ну вот и хорошо.

Человек пошел дальше, в задумчивости теребя курчавую бородку. Антилопа удивленно подняла голову, провожая его взглядом, потом сделала несколько неуверенных шагов ему вслед, смешно переступая копытцами. Убедившись, что хозяин, обычно приветливый и щедрый на угощение, сегодня не проявляет к ней интереса, она обиженно остановилась и вдруг прыгнула в сторону и скрылась меж кустов акации.

Хозяином пятнистой малышки был не обычный смертный. Этот человек почитался как бог, перед ним преклонялись народы, в его честь возводились храмы, целые армии по его знаку ходили в атаку и умирали с его именем на устах.

Человек, гуляющий в столь ранний час по самому прекрасному саду Грономфы, звался Алеклией – Инфектом Авидронии, о чем говорил тонкий венец на его голове, усыпанный жемчужинами лотуса. Венец излучал мягкое сияние, образуя над головой едва заметный голубой нимб.


Инфект Авидронии пребывал в довольно мрачном расположении духа. Еще ночью он почувствовал легкие приступы тошноты, потом удушья и в ужасе решил, что отравлен. Он потребовал к себе лекарей, но осмотр ничего не дал. Впрочем, дурнота быстро прошла, и Алеклия забылся в тревожном сне, полном мистических сновидений. Проснувшись в обычное время, он не ощутил привычной утренней бодрости. Голова была тяжелой, глаза налиты кровью, а в ногах чувствовалась слабость. Решив всё же не изменять привычкам, он вышел из дворца и, приказав телохранителям далее за ним не следовать, затерялся в путаном, напоминающем лабиринт парке.

Гуляя по дорожкам, прислушиваясь к пению птиц и журчанию вод, Великий Инфект внезапно вспомнил предутренний сон, и на лбу у него выступила липкая испарина. А снилось ему, что иргамы разбили авидронские армии и приближаются к Грономфе. В помощь Хаврушу, Верховному военачальнику Иргамы, выступил сам Фатахилла, возглавивший бесчисленные армии флатонов, переправившихся на континент. Воинственным жителям острова Нозинги удалось взять приступом величественнейший Дати Ассавар, или Ворота Междуречья, а потом разрушить Великую Подкову. К флатонам присоединились бедлумы, коловаты, маллы, другие народы и страны, племена и союзы полисов. Эти бесчисленные армии прожорливой саранчой вторглись на территорию Авидронии, сметая города и крепости, неся авидронам унижение и смерть.

Вспомнив сон, Алеклия задумался о сегодняшнем положении Авидронии и ощутил в груди мерзкое, давящее чувство страха. Сможет ли Авидрония справиться со всеми своими грозными противниками? Сможет ли он сделать всё необходимое для этого? Хватит ли у него сил, знаний, храбрости? Да, одно из самых великих государств материка сегодня, как никогда, богато и могущественно. Но мало ли в истории примеров, когда древнейшие цивилизации гибли в период своего расцвета?

Впервые за всё время своего правления Инфект почувствовал предательское бессилие. Ему вдруг захотелось стать самым обычным авидроном, от которого ничего не зависит, который просто живет своей маленькой жизнью, пусть бедной, но счастливой.

И Алеклия вдруг вспомнил себя, пронырливого мальчишку, зазывающего в кратемарью путников, вспомнил конного воина, блестяще управляющегося с мечом и копьем, вспомнил высокого сотника в наградах, прижимающего к груди тонкую девушку с красивыми черными глазами. Эти почти забытые образы прошлого вызвали грусть и сожаление. А ведь всё могло сложиться иначе, если б не Провтавтх…

Усомнившись в себе, посчитав себя на мгновение недостойным божественного звания, Инфект еще глубже задумался, с брезгливостью копаясь в собственных недостойных переживаниях. Быстро опомнившись, он оглянулся по сторонам и успокоился только тогда, когда убедился, что поблизости никого нет. Поднеся к губам миниатюрный рожок, Алеклия два раза коротко продудел в него, и неизвестно откуда перед ним появился слуга.

– Позови Провтавтха, – приказал Инфект.

Слуга приложил пальцы ко лбу и удалился.

Через некоторое время на дороге парка показалась худая фигура знаменитого тхелоса. Он явно торопился.

– Эгоу, Божественный. – Ученый и оратор приветствовал правителя Авидронии широкой улыбкой. – Как ты себя чувствуешь?

Взяв тхелоса под локоть, Алеклия увлек его в самую дикую часть парка, где густая растительность скрывала укромные тропинки.

– Друг мой, здоровье мое прекрасно, а ночное происшествие, слава Шерасу, не что иное, как результат чревоугодия. Подумай лучше об ином. Всем известны твои способности в толковании снов. Расскажи же мне, о чем повествует этот сон? Что предрекает?

И Инфект поведал Провтавтху о событиях, которые произошли с ним этой ночью в стране призраков. Тхелос слушал внимательно и кивал головой, словно говоря: это понятно, и это яснее ясного, и в этом не может быть никаких сомнений. Только иногда на лбу у него появлялись глубокие морщины.


Провтавтх заменил Алеклии отца. Будущий Инфект еще в детстве потерял семью и был определен своей Липримарией в военные ходессы для мальчиков. Целыми днями упражняясь в боевых искусствах, юные авидроны почти не учились читать и писать. Лишь малая толика времени выделялась для получения «гражданских» знаний. Как раз в этот период Провтавтх и появился в этих ходессах. Известный оратор, мыслитель и ученый был хорошо знаком грономфам по книгам и выступлениям. Его речам с восхищением внимали тысячи авидронов, его книги переписывались в огромном количестве и украшались роскошными кожаными переплетами. Он поставил и разрешил немало сложнейших проблем в геометрии, был силен в географии, его философские труды цитировали в Ресториях достойнейшие мужи. Провтавтх, применив геометрические законы, разработал совершенный способ перестроения монолита, создал для матри-пилоги новый парус, придумал еще более мощное метательное орудие.

В известной грономфской Тхелосалле, место, где трудились лучшие мыслители Авидронии, Провтавтха почитали как полубога. Но не дремали и его многочисленные враги. Когда он, увлекшись астрономией, заявил, что Шерас круглый, а Хомея – такая же планета, только значительно меньшая, поднялся невообразимый шум. Дело дошло до самых высоких сфер. Тхелосу припомнили все, включая его многочисленные речи на народных собраниях, направленные против Инфекта. Провтавтха лишили почетных званий, запретили проводить опыты, публично выступать и изгнали из Тхелосаллы. Согласно указу, его имя предали забвению, в связи с чем его книги более не переписывались. Сто двенадцать статуй и бюстов Провтавтха, которые успели установить в городах Авидронии, сняли с постаментов, вывезли в мастерские и там уничтожили.

Так тхелос и попал в небольшие военные ходессы. Старания «друзей» не пропали даром – Провтавтх был в отчаянии. Здесь ко всем «невоенным» наукам относились с абсолютным презрением. Пропуски его уроков едва ли не поощрялись. Сколько тайных горьких слез пролил несчастный в тщетном ожидании учеников и последователей!

Но надо было знать Провтавтха. Поборов уныние, тхелос взялся за дело. Занимаясь с мальчиками, он устроил обучение в форме веселых бесед, зажигательного спора. Ему удалось увлечь большинство воспитанников. Через два года упорных трудов ситуация в ходессах изменилась. Мальчики цитировали по памяти целые поэмы Урилжа, говорили на разных языках, в уме производили трудные подсчеты, разбирались во многих сложных физических явлениях и имели по любому поводу самостоятельные суждения, излагая свои мысли красивым и правильным слогом. Влияние Провтавтха на его подопечных было столь явным, что даже недалекие военные наставники прониклись к тхелосу искренним уважением.

Лучшим учеником Провтавтха стал Алеклия. Его жажда познания была беспримерна. Тхелос проникся к юному воспитаннику отеческой любовью, передал мальчику, а потом юноше всю глубину своего понимания Истины.

Через много лет ученики Провтавтха добились славы и наград, стали почетными эжинами. Одни водили в походы огромные армии, другие торговали по всему континенту, владея десятками кораблей, третьи возглавляли Липримарии и выступали в Ресториях, поражая собрание мудрыми речами. Алеклия, получив в кровавых сражениях немало страшных ран, добился звания Либерия и водил по военным дорогам континента двенадцать с половиной тысяч конных авидронских цинитов, разбитых на пять партикул. Его шею украшали два золотых платка – редчайшее свидетельство огромного количества совершенных подвигов.

Наконец, оставив военную службу, будущий Инфект стал наместником липримы. Встретив однажды, после долгих лет разлуки, Провтавтха, он поселил его в своем дворце и употребил всё влияние для того, чтобы вернуть тхелосу его былое влияние и авторитет. И это удалось. Теперь раскатистый глас Провтавтха вновь раздавался на площадях Грономфы.

Вскоре Инфект Авидронии Ромитридат, разоривший страну своими действиями, был низложен Кругом Ресторий. Он отправился в одной холщовой рубахе в «долину Смерти», как и подобает изгнанному Инфекту. Народные собрания всколыхнулись. День и ночь белиты проводили в жарких спорах, которые иногда заканчивались резней. Рассматривались десятки кандидатур, достойных стать Божественным. Гномам давно уже не поклонялись, а единственным богом авидронов теперь считался Инфект Авидронии. Провтавтх предложил на собрании своей Ресторий кандидатуру Алеклии. Народ откликнулся на его слова: мудрый тхелос умел убеждать.

Провтавтх выступал день и ночь на площадях городов, на форумах, в Ресториях и Театрах. Через некоторое время вся Авидрония повторяла имя, достойное стать Божественным, – Алеклия. Провтавтх был послан от своей Ресторий выборщиком на Круг Ресторий, где рассматривалось несколько кандидатов. Своей пламенной речью он зажег сердца сотен лучших представителей авидронского народа. Ему поверили, за ним пошли. Большинство участников Круга Ресторий вписало в счетный онис имя Алеклии. Не изменили результат и два десятка фальшивых счетных онисов, обнаруженных позже при пересчете голосов. Алеклия стал Инфектом Авидронии и в один день из обычного человека превратился в Божество. Теперь ему поклонялись миллионы и проливали слезы умиления в многочисленных храмах Инфекта. Так Провтавтх помог бывшему ученику стать Богом.

Новоиспеченный Инфект отблагодарил учителя всеми возможными способами. На улицах и площадях восстановили статуи тхелоса. Умозаключения ученого теперь самым непосредственным образом влияли на авидронские законы. Сотни Тхелосалл наперебой приглашали Провтавтха возглавить свои советы. Его книги во множестве переписывались и быстро распространялись. Речи его передавались из уст в уста. Алеклия сделал Провтавтха личным тхелосом, членом Совета Пятидесяти, и ежедневно призывал к себе, обсуждая с ним вопросы, касающиеся государственных интересов.

Провтавтх внимательно выслушал Инфекта, иногда в задумчивости морща лоб. Несколько своих мыслей он записал в трубчатом свитке, который всегда был при нем.

– Я вижу, ты полон сомнений и тревоги, – отвечал тхелос, когда Инфект закончил. – Это нормальное чувство, присущее не только людям, но и богам. В сомнении рождается Истина, а чувство тревоги свидетельствует о глубоком переживании за судьбу Отечества.

– Но, учитель, страх – это презренное чувство, сжигающее душу, сеющее панику. Оно позорит любого авидрона. А Инфекта и подавно. Я недостоин столь высокой должности, если боюсь врага. Что сталось со мной?

Провтавтх скрутил свиток и убрал его в складки плавы. Он провел пальцами по гладко выбритому подбородку, собираясь с мыслями, – шестидесятилетний философ никогда не носил бороды, с презрением относясь к моде. Алеклия ждал ответа. В волнении он снял с головы божественный венец и крутил его в руках.

– Страх, сын мой, испытывает каждый. Он помогает мыслить трезво, оценивать ситуацию здраво, совершать поступки взвешенные. Разве имеет хорошую цену бесстрашие юнца, который мужественно бросается на врага, но погибает неразумно? Ведь он мог, подумав, взять противника хитростью. А для тебя, которого избрали Богом, отсутствие страха даже опасно…

– Ты хитришь, Провтавтх, – перебил Алеклия с раздражением в голосе. – Ты желаешь меня успокоить, но только разжигаешь огонь недоверия…

Провтавтх поднял руку, прерывая Инфекта. Он сделал так, как когда-то делал в военных ходессах во время уроков, требуя внимания непослушных подростков. Алеклия умолк, с улыбкой вспомнив жест, знакомый с детства.

– Многочисленные противники твои, могущественные враги Авидронии, только и ждут от тебя опрометчивых поступков. От острова Нозинги и до берегов Бесконечного океана, от Бантики – до Штрихсванд, во дворцах большинства правителей царит уныние. Большинство интолов только и мечтают о том, чтобы ты оступился. И тогда померкнет слава нашего государства, и сбежится свора ненасытных шакалов и растерзает, урча, то, что мы сейчас с гордостью называем Великой Авидронией. Со всеми ее липримами, зависимыми землями, дружественными племенами и союзными полисами. И подлый Берктоль им поможет. А ведь не ты ее основал, а твои великие предшественники. И ни тебе ее губить.

Поверь мне, я знаю тебя давно: тебе не занимать ни мужества, ни отваги. Но слава Гномам, или, говоря сегодняшним языком, слава Божественному, то есть тебе, ты достоин быть Богом авидронов. Поэтому я и сделал все, что от меня зависело, десять лет назад на Круге Ресторий. Но внемли правде: я не произнес бы ни слова в твою пользу, если б не верил. То, чего раньше тебе недоставало, той взвешенности поступков и выдержки, которой сейчас ты можешь похвастаться, – всё это тебе принесли годы, которые ты прожил во славу Авидронии. Такое дается только опытом многих лет жизни. Оценивая опасность по достоинству, ты сможешь принять единственно правильное решение.

Алеклия едва заметно улыбнулся и благодарно кивнул головой. Ему понравились слова тхелоса.

– Но что ты скажешь о моем сне, – всё же спросил Инфект. – Не может ли он предсказывать скорую погибель?

– Ничуть. Внемли самому достойнейшему толкователю снов в Грономфе. Ты забыл об одном: ты и сам Бог. И, будучи Богом, ты можешь предсказывать события, пусть даже это происходит во время сна. Думаю, твой сон – не будущее страны, а лишь напоминание об опасностях, которые могут подстерегать всех нас. Во сне тебе указаны истинные твои враги, и, зная их в лицо, ты не получишь нож в спину. Прими достойные меры, и тогда Грономфе ничто не будет угрожать…

Провтавтх говорил еще долго, и взгляд Алеклии постепенно прояснялся.

– О учитель, твои слова живительной силой наполняют мое сердце. Я так рад, что ты рядом, – ведь только тебе одному я могу довериться. Я даже проголодался и хочу, чтобы ты разделил со мной утреннюю трапезу. И ты не можешь отказать Инфекту.

Провтавтх замахал руками, но Алеклия был неумолим. Схватив препиравшегося тхелоса железной хваткой бывшего цинита, он потащил его во дворец.


Три тысячи восемьсот слуг день и ночь трудились в Дворцовом Комплексе Инфекта. Несколько сотен из них имели счастье обслуживать утреннюю трапезу величайшего правителя. В трапезной зале, где размещалось не менее тысячи гостей, всё было отделано розовым мрамором, а из настенных массивных глыб смотрели высеченные изваяния, соединяясь в длинный барельеф, повествующий о беспечных застольных традициях древних авидронов.

За утренней трапезой Алеклия и Провтавтх говорили о совершенствовании законов, о доходах и расходах казны и о податях, которые либо губят страну, либо ее возвеличивают. Тхелос ел мало, предпочитал мясу и рыбе корнеплоды и травы. Говорил он неспешно, иронично и иногда слегка назидательно.

Авидронскую казну Провтавтх сравнивал с рекой Анконой, которая, насыщаясь из тысяч источников, заполняет широкое русло полноводными потоками. Если из реки черпать умеренно, не строить плотин и отводных каналов, то русло никогда не обмелеет и река будет вечно радовать жаждущего прохладными водами.

Казна страны, как верно утверждал тхелос, пополнялась из многих источников. Восемнадцать стран, тридцать племен и пятьдесят четыре города платили за защиту и военное покровительство, оказываемые Авидронией. Семь государств, поверженных в битвах, выплачивали ежегодный откуп. Инфекту принадлежало около пяти тысяч кратемарий, каждая из которых приносила в год не менее пятидесяти берктолей. В тысяче семистах двадцати акелинах Инфекта, разбросанных по всему континенту, работали пятьдесят шесть тысяч люцей. Матрос или мастеровой платил за наслаждение не больше пяти фив, эжин посещал богатую акелину, согласуя выбор с собственным положением и возможностями, и удовольствие ему обходилось в несколько паладиумов. Услугами авидронских люцей пользовались даже правители городов и интолы других стран. Продажа женских ласк ежегодно пополняла казну Авидронии примерно на триста тысяч берктолей.

Двадцать девять Ристалищ, с представлениями каждую триаду, по дням Божественного, и платой за вход в полпаладиума, приносили не менее двухсот тысяч берктолей. Немалый доход давали золотые и серебряные рудники, шахты и каменоломни, работорговля – особенно во время войны, продажа и аренда земли, услуги почтовых постов, общественный извоз, охрана торговых судов, большие мастерские, торговые форумы… Нескончаемым потоком сыпались в казну монеты, вырученные от продажи кораблей и оружия, всевозможной внутренней и континентальной торговли. Наместники территорий, липримары, отправляли Инфекту три четверти своих доходов.

В больших городах более трети населения проживало в так называемых доходных домах – пяти-семиярусных зданиях, которые внутри разделялись на несколько десятков самостоятельных жилищ. Более половины подобных доходных домов Авидронии принадлежало Дворцовому Комплексу, а плата за каждое жилище обычно составляла от половины до двух инфектов в год. Огромное значение для казны Авидронии имели и сотни других источников поступлений, мелких, но многочисленных. Размер взимаемой подати обязательно должен был получать одобрение народных собраний и составлял сейчас десятую часть от годового прироста имущества.

Таким образом, источники доходов Авидронии были достаточно разнообразными и позволяли неизменно, вне зависимости от обстоятельств, из года в год, не только покрывать огромные расходы, прежде всего на содержание армий, гарнизонов и кораблей, но и увеличивать неприкосновенный запас – копи Радэя. Передававшиеся из уст в уста легенды о несметных авидронских сокровищах, хранящихся во дворце авидронского правителя, были не так уж и надуманы. Действительно, в глубоких дворцовых подвалах хранились миллионы серебряных, паладиумных и золотых монет, а также золото Яриады в слитках весом по сто грос, деньги Медиордесс в виде миниатюрных золотых статуэток полногрудых женщин, бесчисленное количество сосудов с драгоценными камнями и еще несколько миллионов берктолей, поступивших сюда за последнее столетие. На сегодняшний день государственное состояние, начало которому положил Радэй Великолепный, оценивалось в двенадцать миллионов берктолей. Впрочем, Инфект Авидронии мог воспользоваться этими деньгами только с разрешения Круга Ресторий. Для этого нужно было выступить перед выборщиками от народных собраний и убедительно доказать им необходимость использования неприкосновенных средств. Авидронские законы строго обязывали Инфекта не транжирить, а преумножать государственный запас, хранящийся в копях Радэя. За время правления Алеклии накопления увеличились на два миллиона берктолей, а сами подземелья пришлось значительно расширить.

Никто из прежних правителей так быстро не увеличивал богатство Граждан. И всё же Провтавтх постоянно критиковал действия Инфекта.

Плата за военное покровительство и откупы стран, проигравших войны, могли быть значительно больше. Ведь Авидрония, вынужденная содержать огромную армию и многочисленный флот, несла колоссальные расходы.

Частные кратемарьи лишают большей части доходов кратемарьи Инфекта. Требуется значительно увеличить их количество, расположив в самых людных местах.

Продажа рабов могла бы принести вдвое больше золота, если б рабство не было запрещено на территории Авидронии. Ведь по законам страны каждый раб, ступивший на землю авидронов, становится свободным. Нет, речь не идет о попрании священных законов. Да и Ресторий никогда не пойдут на возврат рабовладения. Но следовало бы создать хотя бы несколько невольничьих рынков. Например, в Грономфе – центре континентальной торговли. А сегодня рабов, захваченных в военных экспедициях, отдают за бесценок крупным торговцам живым товаром или отправляют окольными путями за тысячи итэм на невольничьи рынки Бионриды, Штрихсванд, Панайросов, Медиордесс. По дороге тысячи рабов гибнут от голода и болезней. Такая торговля приносит значительно меньше, чем следовало бы.

Теперь о боях капроносов. Народ, восхищенный ими, с удовольствием платит немалые деньги за это зрелище, пополняя казну. Но всем не хватает места. Да и в некоторых городах вообще нет ни Ристалищ, ни Ипподромов, ни Цирков. Требуется построить много новых зданий и арен для развлечения народа. Это прекрасное вложение золота…

Алеклия слушал тхелоса очень внимательно, иногда переспрашивал, уточнял. С чем-то он соглашался, чему-то противился. Но Провтавтх не настаивал, а только высказывал свое мнение. Не было и дня, чтобы Алеклия и сам не думал обо всем этом. Избранный Инфектом, он поначалу решил, что легкие неутомительные обязанности всемогущего правителя много времени не займут. Однако Божественный быстро убедился, насколько тяжела его ноша. Каждый день был полон неотложных забот. Чего только стоило управление армией или липримами. Чуть не каждое мгновение от него ждали ясных указаний, верных решений, смелых действий. Десятки послов, сотни онисовых свитков, указы, казни, донесения, строительство новых крепостей и Великой Подковы. Голова кругом. Справился бы он без помощи своего названого отца, мудрого учителя, доброго друга?


– Теперь, мой Бог, становится очевидным… – продолжал наставления Провтавтх, почти не обращая внимания на еду, – становится очевидным, что подати, собираемые с граждан и ремесленных братств, безмерно велики и не приносят пользы.

– Как же так? – удивлялся Инфект, впрочем едва поддерживая разговор, так как увлекся блюдом из печеных морских стоножек. – Я требую всего десятину, в то время как большинство интолов отбирают почти всё у своих бедных подданных. А кроме этого, облагают их транспортным оброком, трудовой и военной повинностью, сбором с рабской головы, многими натуральными податями, да еще и не забывают взимать поземельную плату. Несчастный народ бросает все, что нажито предками, и бежит куда глаза глядят!

Провтавтх окунул пальцы в чашу с душистой водой, отогнав несдержанным жестом докучливых слуг, которые хотели помочь ему омыть руки.

– Разве может величайший правитель Шераса, Бог своего мужественного и трудолюбивого народа, сравнивать себя с какими-то нищими интолами? Авидрония безмерно богата, владеет несметными сокровищами, которыми умело распоряжается и которые каждый год преумножает. Доходы значительно превышают расходы. В этих условиях теряется надобность в податях. Это очевидно. Да и составляют они не больше шестой части всех поступлений.

– Но разве не должны люди оплачивать гиозов, которые охраняют их покой? Армию, которая защищает их жилища? Платить за дороги, оросительные системы, водопроводы, празднества?

– Это так. Но не забывай, мой Бог, что все, чем владеет Авидрония, принадлежит не тебе и не Инициатам, но народным собраниям, которые тебя избрали. Всем: копями Радэя, кратемарьями, акелинами, верфями, Ристалищами – всем этим владеют белиты. Ты не интол – авидроны покончили с кровавыми династиями. Ты Инфект – слуга Граждан. Следовательно, колоссальный доход, полученный с имущества граждан, и есть их подать. И если страна получает больше, чем достаточно, разве не пропадает необходимость в дополнительных поборах?

– Трудно согласиться с тобою, Провтавтх. Даже при нашей десятине некоторые белиты непомерно богатеют, скупают лавки, земли, корабли, мастерские. Разве не ужасно, что одни люди имеют всего один клочок земли и еле сводят концы с концами, а другие – владеют обширными территориями, которые и за день не объедешь, и норовят скупить еще больше, изгоняя слабых с исконных земель?

– Богатство белитов – не порок, а достояние Авидронии. Ты путаешь понятия, словно нерадивый ученик. Бойся только богатства, нажитого нечестно. Слабых же оберегай добрыми указами. Пусть их защищают твои слуги – росторы Инфекта или Липримарии. Сегодня же их действия напоминают мне бесчинства лимских пиратов, которые останавливают одинокие корабли и отбирают десятину от стоимости перевозимого груза, а при малейшем сопротивлении забирают все, сжигают корабль и убивают матросов.

– Разве это так? – нахмурился Алеклия.

– О Великий Инфект, открой глаза, – раздраженно отвечал тхелос. – Ты каждый день читаешь обращения народных собраний, которые оставляют на стене посланий для тебя. И каждый день люди жалуются на произвол твоих сборщиков, просят отменить подати или уменьшить их размер. Давай представим себе весы из лавки торговца пряностями, если ты, наделенный лотусовым венцом, еще не забыл, как они выглядят. На одну чашу мы положим потери. На другой чаше окажется вот что: мы прогоним прочь всех сборщиков податей, погрязших в мздоимстве, в сундуках которых оседает добрая треть сборов. Прекратим воровство, с которым не могут справиться даже липримары. Закончатся смуты, вызванные несправедливостью. Измученные белиты и ремесленные братства заживут спокойно и счастливо. И угнетенный народ воспрянет. И станет еще богаче. А Рестории провозгласят тебя Богом богов и будут молиться в храмах Инфекта перед твоим изображением денно и нощно. И рекой польется золото в лавки, кратемарьи и акелины. И понадобится много Ристалищ, чтобы удовлетворить неизменную жажду зрелищ, свойственную смертным. И кто знает, может быть, тогда мы увидим, что не уменьшились наши общие поступления…


Как Провтавтх умел убеждать! Как владел логикой! Как обвораживал! Алеклия, забыв о еде, с восхищением внимал речам своего советника. Что ж, не зря его называют в народе Златоустым Громогласцем.

Вскоре утренняя трапеза была завершена, и Инфект, не без некоторого облегчения, отпустил Провтавтха, который и сам уже давно проявлял заметное нетерпение. Тхелос торопливо попрощался и буквально бросился вон, будто опаздывал к еще более могущественному, чем Алеклия, правителю. Инфект вышел на галерею и проводил взглядом маленькую смешную фигурку, устремившуюся вниз по лестнице. Он знал, что престарелый мудрец спешит в Тхелосаллу, к своим недочитанным книгам, недописанным рукописям, к своим новым ученикам.

Глава 8. Избранный Богом

Расставшись с Провтавтхом, Алеклия быстрым шагом пересек несколько просторных помещений и оказался в зале Голубых Вод. Тут рядом с фонтанами, струящимися водными каскадами, рядом с рукотворными озерцами Инфект любил работать и отдыхать в жаркие дни. Здесь собрали великое множество растений, привезенных с разных концов света. Наверное, от этого в зале Голубых Вод всегда легко дышалось и легко думалось.

Алеклию уже давно поджидал Партифик, сутулый, абсолютно лысый восьмидесятилетний старик с серым лицом, орлиным носом и туго сжатыми узкими губами. Это был его первый распорядитель, носивший старинный титул Вечный Хранитель Реки – вечный хранитель нескончаемой реки государственных дел. Партифик пережил трех Инфектов, и всё же, на удивление всем обитателям дворца, продолжал успешно исполнять свою службу. Его многочисленные способности были столь очевидны, а знания так глубоки и обширны, что ни Алеклия, ни его предшественники даже и не думали о том, чтобы заменить верного слугу. Трудно было представить на этом месте другого человека, – казалось, не станет Партифика, и покойное течение дворцового быта нарушится. Вечный Хранитель был хорошим советчиком, в нужной ситуации оказывался в центре событий, а по необходимости исчезал, словно призрак. Он умел кратко и весомо отвечать и красноречиво молчать. Самые страшные тайны трех правителей и всевозможные дворцовые секреты надежно хранились в его умнейшей голове, крепко сидевшей на короткой бычьей шее.


Алеклия сел за стол, и Партифик начал подавать указы, один за другим. Инфект бегло просматривал онисовые свитки, иные возвращал, на некоторых ставил свою печать. Когда с указами было покончено, Вечный Хранитель протянул донесения Вишневых. В них содержались самые разнообразные сообщения: об экономическом состоянии друзей и врагов Авидронии, о политической обстановке в стране, о боевом духе партикул, о настроениях в Ресториях и так далее, и так далее, и так далее.

Вишневые плащи обходились казне не дешево, но всякий раз, когда Алеклия читал тщательно проверенные и обобщенные донесения, он убеждался: Радэй Великолепный, создавший эту армию, проявил воистину божественные способности. Теперь, словно по волшебству, не выходя из грономфского дворца, можно быть в курсе всех континентальных дел. Узнать, кто начал войну или только к ней готовится, кто заключил дружественный союз и на какой основе, кто с кем торгует, что продает и что покупает. Получить сведения о численности армий врагов и союзников, о степени их подготовки и качестве крепостных укреплений, о количестве метательных механизмов и матри-пилог. Всё было открыто Инфекту. А еще благодаря Вишневым становились известными тайные планы вождей, удавалось рассорить верных союзников или примирить заклятых врагов. Многое, многое становилось возможным.

Под видом богатых торговцев, нищих странников, наемных капроносов, послов, жриц любви, беглых рабов и преступников посланники Круглого Дома рассеялись по всему континенту. Выполняя секретные поручения, они не скупились на расходы, щедро оплачивали доносчиков, вовлекали в свою сеть продажную местную знать, подкупали крупных военачальников противника. Часто наиболее эффективной мерой для достижения цели становилось убийство, а в особенности – неприметное отравление.

Среди населения Иргамы распространялись пораженческие настроения, а также слухи о продажности многих росторов и военачальников, о неспособности Тхарихиба и Хавруша защитить свой народ. Разносилась молва о непобедимости авидронов, об их огромных и прекрасно снаряженных армиях. Лазутчики повсюду сеяли панику и говорили о бесполезности сопротивления.

Обширная сеть разведчиков и доносителей в любой стране имела четкую структуру. Некоторые завербованные агенты, выполняя поручение Вишневых, достигали у себя на родине таких должностных высот, что, бывало, правитель далекой страны не успевал еще о чем-то недобром подумать, а авидронский Инфект уже всё знал и готовил ответные меры.

Вишневые были незаменимы и в собственном доме.

Что говорят и что думают авидроны? В каком городе, крепости или селении не всё благополучно? Почему?

Идет война, и в эту грозную годину особенно важно знать, кто истинный сын своего Отечества, а кто готов предать интересы Родины из трусости либо ради наживы.

Славе и положению Вишневых завидовал, может быть втайне, каждый воин. Не было такого десятника или сотника, который не мечтал бы в один прекрасный день с гордостью накинуть на плечи длиннополый вишневый плащ.


Алеклия, не останавливаясь, прочитал добрую половину сообщений, пока не наткнулся на донесение о Сафир Глаззе. В нем сообщалось, что Главный Юзоф Шераса, Мудрейший, как его величали, продолжает метать словесные стрелы в сторону авидронского Инфекта.

Каждый день, и на заседаниях Берктольского союза, и в личных беседах с послами, Сафир Глазз извергает гневные тирады в адрес Авидронии, обвиняя ее в немыслимых преступлениях. Лживые наветы и подлые угрозы Мудрейшего совершенно бесстыдны. Глазз считает, что авидроны не соблюдают соглашение о границах, ведут несправедливые захватнические войны, запугивают интолов небольших стран, вынуждая платить за «военное покровительство», тем самым лишая доходов Берктоль.

Главный Юзоф утверждает, что Алеклия тайно общается с врагом всех народов – Фатахиллой, и вместе они замышляют самое ужасное, что только можно представить. И в довершение всего Авидрония исподтишка напала на честного и дружественного соседа, беззащитную Иргаму. Разрушены многие города, уничтожается население. А ведь Иргама – тоже член Берктольского союза. Выходит, Авидрония уже не признает Берктольский союз?

С первых дней своего правления Алеклия не доверял Главному Юзофу Шераса. Представитель Эйпроса – союза нескольких десятков независимых городов, он быстро добился главенства в совете и всё свое яркое красноречие употребил для того, чтобы ослабить влияние стран, представители которых не одобрили его кандидатуру. Обрушился он и на Авидронию и в самом деле добился всего, чего хотел.

Инфект Авидронии понимал, что именно он виноват в ослаблении позиций своей страны. Именно из-за него титанический труд правителей-предшественников пропал даром. Было время, когда с Сафир Глаззом можно было справиться. Теперь поздно! Ну ничего, думал Алеклия, нервно сплетая пальцы, настанет момент, когда лживого клятвопреступника призовут к ответу. По крайней мере, он, Великий Инфект Авидронии, сделает все, чтобы увидеть подлеца голым и остриженным, обмазанным смолой, на казнильном месте на площади Радэя или во дворце Наказаний. О Шерас, будь свидетелем! Но это еще впереди.

А пока каждое свое выступление вот уже на протяжении нескольких лет Сафир Глазз, Мудрейший, заканчивал одними и теми же словами: Авидрония должна быть наказана!


Далее Вишневые сообщали, что заметно оживились лимские пираты. Их корабли вновь вышли из вод Моря Радости на просторы Темного океана. Многие суда подверглись нападению, не избежали ужасной участи и несколько авидронских торговых караванов, направляющихся в Оталарисы. Военные корабли, которые их охраняли, были атакованы и захвачены. Матросов, уцелевших в неравной схватке, продали в рабство. Важнейшие морские пути, проходящие по проливу Артанела мимо острова флатонов Нозинги и вдоль побережья континента, стали теперь не безопасны.

Алеклия поднялся и подошел к карте континента, выложенной на полу в виде мозаичного панно из разноцветной каменной крошки. Костяной указкой он провел воображаемую линию морского торгового пути из Грономфы в Оталарисы и, в конце концов, вышел к полуострову Лимы – ужасной разбойничьей стране, где правили вожди пиратского союза, которые вот уже двести лет держали в страхе всех морских путешественников и все поселения материкового побережья. О боги, сколько погублено жизней!

Однажды, объединив под знаменами Берктоля флоты нескольких союзных государств, континентальным странам удалось обезглавить Лиму, разбив ее в ожесточенном морском сражении. Но пиратские вожди ухитрились откупиться, предложив жадным берктольским правителям баснословные дары. И вот результат – лимские пираты нарушили соглашение, выйдя из вод Моря Радости, где им дозволено было плавать. Каждый день приносил новые сообщения о грабежах и насилии, о зверствах, набегах, массовых убийствах. Авидрония несет большие убытки. Негоцианты, которые имеют собственные корабли, даже целые торговые флотилии, забросали Инфекта жалобами.

– Остается лишь два вопроса, – задумчиво произнес Алеклия, словно разговаривая сам с собой. – Первый: откуда лимские пираты взяли столько кораблей? Или, скажем иначе, на какие деньги построено столько кораблей? И второй вопрос. Почему не подвергаются нападению корабли флатонов? Страх перед мстительным Фатахиллой? Но всем известно, что лимские пираты ничего не боятся и не гнушаются никакой поживой. Что же тогда? Тайный союз? О, это было б печальной новостью. Что может быть хуже, чем две объединившиеся чудовищные силы, силы коварные, безжалостные? Что ты думаешь по этому поводу? – обратился он к Партифику.

Вечный Хранитель, стоявший до этого момента, словно каменное изваяние, казалось, ожил и быстро заговорил, продолжая, впрочем, выказывать крайнее почтение богоподобному собеседнику. Складывалось впечатление, что он только и думал что о лимских пиратах:

– Эгоу, Божественный, Берктоль совершил жестокую ошибку, когда до конца не уничтожил пиратов и не умертвил всех до одного их вождей. Пока правители торгующих стран беспечно наслаждались миром и спокойствием, Лима втайне накапливала силы.

Известно, что предки лимских пиратов – беглые преступники со всего континента. Воры, убийцы и разбойники, на костях рабов они возвели на побережьях Лимы много хорошо укрепленных городов, где прятались после своих наглых вылазок и грабежей. Рано или поздно их потомки должны были взяться за старое. Чего иного от них ожидать?

Сейчас больше всего от бесчинств пиратов страдают Оталарисы – наши верные друзья, которых мы за скромную плату защищаем силою своего оружия.

– Как ты думаешь, – перебил Алеклия своего подданного, – смогли бы мы, собрав весь наш доблестный флот, разгромить пиратов в славной битве? А заодно выполнить свои обязательства перед Оталарисами? – спросил Инфект.

– Несомненно, Повелитель. – Хранитель помедлил. – Но сейчас наш флот слишком мал, чтобы атаковать Лиму, а врагов так много и они столь опасны, что не о торговле следует заботиться и не о далеких Оталарисах, а о защите собственных городов.

Алеклия не стал продолжать разговор и в задумчивости оперся на костяную указку, которой водил по карте. Она с хрустом подломилась. Инфект с сожалением посмотрел на обломок, бывший мгновение назад изящной вещью работы знаменитого мастера. Он вернулся к столу, чтобы закончить чтение.

Много еще неприятных, печальных, а зачастую трагических сведений содержалось в сообщениях Вишневых. Что произошло в этом году? – спрашивал себя угнетенный тяжелыми думами Инфект Авидронии. Какая неведомая сила завела хоровод смерти? Был мир и благоденствие, и вдруг разом всё рухнуло, как сгнившая хижина бедняка. Он ли в этом виноват? Где он ошибся?

Вот и маллы – извечная забота авидронских правителей. Каждый день они на кого-нибудь нападают: на военных, на почтовых посыльных, на караваны, доставляющие строительные материалы к местам устройства Великой Подковы. Авидрония не желает войны с маленьким, но мужественным народом. Страна хочет лишь закончить возведение укреплений, чтобы защитить свои границы от полчищ флатонов. Но малльские вожди, соглашаясь помочь в строительстве за богатые подношения и посылая на работы своих соплеменников, одновременно поощряют коварные вылазки и разбой. Ни один авидрон до сих пор не чувствует себя в безопасности на земле маллов.

Айм Сюркуф вышел на след иргамовского лазутчика по имени ДозирЭ. Интересно, настоящее это имя или вымышленное? По сообщению сотника Вишневых плащей, этот лазутчик не дал состояться встрече влиятельного малльского вождя с авидронским Инфектом, устроив в кратемарье кровавую стычку и едва не погубив мирных посланников. Маллы покинули страну ни с чем, горя желанием отомстить. А ДозирЭ, легко введя в заблуждение стражей порядка, бежал из тюрьмы Липримарии «Меч бога» в неизвестном направлении.

– До-зи-рЭ, – произнес по слогам Алеклия, сжигаемый гневом. – Если он попадется, видит Шерас, не было еще придумано казни более жестокой и изощренной, чем та, которую он примет… Нет, лучше я подарю его маллам, в знак моего к ним расположения…


Его размышления прервал Партифик, который привлек внимание Инфекта низким поклоном.

– Послы Оталарисов, – сообщил он.

– Их требуется принять именно сегодня? – спросил правитель.

– Ты, Великий Инфект, сам изволил назначить им время. Послы интола Оталарисов добирались долгим сухопутным путем, не рискуя плыть морем. Вот уже десять дней они ждут великой милости и мечтают припасть к твоим ногам. С ними достойные твоего лика подарки.

– Подарки? Что ж, пусть войдут.


Инфект Авидронии, несмотря на окружающее его богатство, в сущности ему и принадлежащее, подарки любил. Алеклия был не равнодушен к искусным резным работам из кости, к оружию, а в особенности к рисованным полотнам, исполненным умелой рукой. Многие дворцовые покои, залы и галереи были украшены картинами известнейших мастеров континента: Тузила из Яриады Северной, Корчея Глухого из Медиордесс, Неоридана Авидронского… На больших и маленьких картинах изображались прославленные битвы, сцены из жизни богов, обнаженные прекрасные женщины, знаменитые военные, тхелосы, правители. Чаще всего художники использовали плотные онисовые холсты, которые заказывали в специальных мастерских. Такие картины нередко создавались годами, некоторые из них могли достигать необычайных размеров и, если выходили из-под руки признанного мастера, стоили не меньше корабля, а иногда оценивались дороже дворца.

Инфект Авидронии при помощи десятков слуг, окруживших его, переоделся в усыпанные драгоценностями роскошные одежды, тяжелые, как доспехи, и воссел на трон в позе, подобающей его величию.

По сигналу Партифика в зал вошли воины-красавцы из Белой либеры, вооруженные сообразно моменту. Здесь же собрались многочисленные военачальники и советники Инфекта. Для посланников оставили узкий проход.

Инфект с любопытством оглядел чужестранцев. Маленькие, буроволосые и пучеглазые, в необычайно широких штанах и длинных рубахах, они производили достаточно неприятное впечатление. Осматриваясь по сторонам, послы медленно продвигались к трону. Наконец они приблизились к Инфекту Авидронии и разом пали ниц. Тот, кто был, видимо, главным из них, подполз на коленях к ногам правителя и смахнул полами одежды воображаемую пыль с его подставленной ноги. Перед Алеклией оказался поднесенный дар, накрытый тканью. Хранитель Реки быстрым движением скинул покрывало. Перед восхищенными взорами предстал чудесный головной убор, золотой, усыпанный большими алмазами. Алеклия только сухо кивнул в знак благодарности.

Слуги унесли подарок, и Вечный Хранитель обратился к посетителям:

– Бог Авидронии, Великий Инфект, испытывает нужду во времени. Но готов пожертвовать им для встречи с послами дружественного нам интола Оталарисов – Красивого Хо.

Гости поклонились. Вперед выступил гость, смахнувший пыль с ног Божественного.

– Эгоу, Громоподобный, наш мужественный защитник! Взглядом надежды обращен к тебе Красивый Хо – твой послушный брат, – начал посол на берктольском языке, который понимали все присутствующие. – Взывает он о помощи в борьбе с лимскими пиратами, которые бесчинствуют на всем побережье Моря Радости, а также на просторах Темного океана. Уже утрачено много кораблей и погибло много подданных. Разорены приморские селения, которые поставляли изрядное количество рыбы и жемчуга. Их жители захвачены в рабство и ждут своей участи на невольничьих рынках Лимы…

Посланец интола Оталарисов смолк и прямым взглядом посмотрел на Инфекта в ожидании ответа. В этом взгляде не было смирения, и, если б не дружественность миссии, его можно было назвать даже дерзким.

– Расскажи подробнее, – потребовал Алеклия.

Посол поведал о нападениях, грабежах и массовых убийствах, которые происходят с некоторых пор как на море, так и на суше. Он поведал, как страдает его народ, какое великое горе и разорение Красивому Хо приносят пираты. Напомнил посланец и о том, что интол их страны не однажды посылал в Грономфу голубя с подробными сообщениями, в которых содержалась просьба соблюсти договор о военном покровительстве – защитить обиженных.

– …Разве ты их не получал?

Инфекту не понравился вопрос. Он встретился глазами со взглядом Партифика, который безмолвно вопрошал: прогнать его? Подожди, дал понять правитель.

Алеклия вспомнил голубиные послания Красивого Хо. Тогда его советники и росторы сказали, что соглашение с Оталарисами касается не каких-то пиратских нападений на море, а относится к непосредственному вторжению вражеских армий на территорию дружественного государства. Кроме того, война с лимскими пиратами обойдется в такие деньги, что плата за защиту даже в течение двухсот лет не покроет расходов. На этом совещание и закончилось.

– Великий Инфект, – отвечал за повелителя Вечный Хранитель Реки, – переписывается с интолами большинства стран континента и не может помнить какое-то послание.

– Может быть, тогда Великий Инфект вспомнит о семнадцати тысячах берктолей, которые получил от Красивого Хо в прошлом году? Могу напомнить: их привез корабль «Подвиг интола» с алыми парусами.

По залу прокатился гул недовольства.

– Осторожнее, посол. Ты можешь потерять голову, не выходя из этого зала, – предупредил Партифик.

– Я не очень-то ей дорожу, рэм, – отвечал посол Вечному Хранителю. – Я не боюсь смерти и готов принять ее сейчас же, если вам будет угодно. Об одном буду жалеть: что не погиб с мечом в руках, отстаивая интересы родины!

Тут остальные посланники схватили товарища за руки и оттащили в сторону. Вперед выступил еще совсем юный оталарис, лет двадцати – двадцати двух.

– О Божественный, прости несчастного за несдержанность. Мы все готовы искупить его вину своими жизнями. Сто дней назад был захвачен торговый корабль, на котором находилась его семья. От руки лимского пирата все его близкие погибли. То потрясение, которое он испытал, и сделало его безумным.

Алеклия кивнул головой, даруя прощение. Помедлив, он спросил:

– Что с золотыми приисками долины Спиера?

Молодой посол отвечал со скорбью на лице:

– Эти места окончательно захвачены племенами красных дондронов. В этом году Оталарисам уже нечем платить за военное покровительство. Наш правитель послал пять тысяч цинитов, чтобы отбросить захватчиков туда, откуда они пришли, но коварные дондроны ночью напали на лагерь и перебили всё войско… Красивый Хо просил передать тебе лично, что если Авидрония справится с лимскими пиратами и освободит долину Спиеры, то он дарует тебе эти земли сроком на двадцать пять лет, а из всего золота, которое ты добудешь из шахт за этот срок, просит лишь восьмую часть.

Все присутствующие переглянулись. Долина Спиеры являлась одним из самых богатых месторождений золота на континенте. Спиера, именем которого прозвали это место, был одним из интолов Оталарисов. Однажды, исследуя дальние пределы своей интолии, он обнаружил дикую долину, где под верхнем слоем земли, залегали могучие пласты золота, часто подходящие к самой поверхности. Интол начал разработку рудников и сказочно разбогател. Его имя стало нарицательным, и теперь, когда речь шла об очень богатом человеке, говорили: он богат, как Спиера.

Алеклия задумался. Время встречи истекло, но Инфект не торопился. В левое ухо ему прошептали свои соображения одни советники, в правое – другие.

Наконец Алеклия поднялся и произнес величественно:

– Авидрония помнит о своем долге перед Оталарисами. Авидрония всегда честно выполняла обязательства перед союзниками и будет выполнять их и впредь. Однако враг силен и опасен, и поэтому требуется время, чтобы принять решение. А пока я, Инфект Авидронии и Бог всех авидронов, приглашаю послов нашего доброго друга Красивого Хо остановиться в моем дворце, вкусить все наслаждения жизни и ждать известий, которые несомненно будут добрыми…


Закончив с послами, Инфект Авидронии некоторое время занимался новыми законами и делами Липримарий, а потом собрал военный совет, который, впрочем, был назначен несколькими днями раньше.

На совещании помимо Алеклии присутствовали видные авидронские военачальники. Самый опытный из них – Седермал – за всю свою долгую жизнь не знал ни одного поражения. Его называли Кровавым – так беспощаден он был к врагам. Армии, которые он выстраивал на поле сражения, всегда были прекрасно вооружены и основательно подготовлены. Не доверяя новомодной тактике «хитроумного боя»: ложным отступлениям, засаде, фланговому охвату, он предпочитал из раза в раз атаковать по центру мощным монолитом из двадцати-пятидесяти тысяч цинитов. При этом обычно нансоимый удар был такой силы, что более слабые фаланги противника неизменно оказывались опрокинутыми. Девяностосемилетний молодящийся старик с короткой белоснежной бородой носил высшее воинское звание – Великий Полководец – и последние восемь лет находился при Инфекте, являясь его главным военным советником.

В противоположность Кровавому Седермалу, Полководцы Инфекта Ворадж и Лигур, будучи сравнительно молодыми военачальниками, всё время проводили в дальних походах. Столкнувшись в сегодняшних сражениях с врагом более многочисленным и весьма коварным, чьи армии были чаще регулярными, а оружие единообразным, они являлись сторонниками реформы Тертапента и предпочитали в сражениях сложные тактические приемы.

Ворадж, шестидесятидвухлетний авидрон с черным от солнца лицом и широкими приплюснутыми ноздрями, занимался строительством Великой Подковы, возводил в Междуречье коды на пути предполагаемого движения армий флатонов; в тех же местах усмирял деньгами и оружием маллов, коловатов и стесонов, которым не нравилось присутствие на их землях чужих укреплений. Ворадж только что закончил строительство самой неприступной авидронской крепости Дати Ассавар недалеко от пролива Артанела, которая перекрывала единственный проход меж Алинойских гор в долины Междуречья.

Лигур, военачальник сорока двух лет, красавец атлет, и, по мнению Инфекта, самый талантливый из всех, начальствовал над армией на территории Иргамы и отвечал за успех всей кампании. Чтобы присутствовать на этом совете, он проделал четыреста итэм пути, не вылезая из седла, и после окончания собирался тотчас возвратиться в партикулы.


Военный совет длился до вечера. Лидионеза вторглась в земли дологов, находящиеся под защитой авидронского Инфекта. Подобные действия были равносильны объявлению войны Грономфе. Не успели военачальники выступить, как принесли срочное голубиное послание Священного учителя жрецов дологов, который, подчинив большинство племенных вождей, на деле являлся правителем своего народа. Жрец сообщал о сожженных селениях и угнанных в рабство жителях, о битве, в ходе которой лидионезцы легко разбили его отряды, об осквернении священной пещеры, которую захватчики наполнили испражнениями. Он просил как можно скорей прислать партикулы и защитить народ, подвергшийся крайнему унижению. Инфект Авидронии выслушал мнение всех советников. Многие из них оценивали Лидионезу – страну с обширными территориями, большим населением и сильной армией, страну – участника Берктольского союза, как опытного и опасного противника. И всё же, к превеликой радости Седермалы, Алеклия отдал распоряжение направить в помощь дологам отборное войско.

Он принял тяжелое решение в пользу новой жестокой войны и как ни в чем не бывало перешел к следующей теме. Слово дали флотоводцам, которые вскоре погрязли в неубедительных оправданиях. После их выступлений Алеклия пришел в ярость, обвинив морских военачальников в попустительстве лимским пиратам. Он приказал возвести на Анконе дополнительные верфи и заложить на них сотни кораблей. Новые галеры, помимо высоких бронированных бортов и крепких таранов, решено было снабдить дополнительными местами для гребцов, оснастить дополнительными косыми парусами и установить на палубах и в надстроенных башнях невиданное доселе количество различных метательных механизмов.

Поклявшись друг перед другом отомстить лимским пиратам, авидроны разложили на столе иргамовскую карту. После печальных событий в городе Де-Вросколь Авидронии потребовалось совсем немного времени, чтобы прийти в себя. Вскоре тремя соединениями авидроны вторглись на территорию Иргамы. После того как пограничные заставы были сожжены, несколько крупных иргамовских отрядов разбито, а три города взяты, некоторые народные собрания, а также видные ораторы и известные военачальники, удовлетворенные местью, предложили отозвать армии. Но кровь пролилась… Большая кровь. Ожесточаясь всё больше и больше, противники предавали огню и мечу все, что встречали у себя на пути. Не щадили ни женщин, ни стариков, ни младенцев.

Судьба войны была решена.

Несмотря на мощную оппозицию, сторонники священной войны всегда составляли большинство.

План военной кампании вызвал на нынешнем совете бурные споры.

Старый воитель Седермал напал на Лигура:

– Уличные мальчишки с палками в руках – и то более проворны, чем ты, доблестный авидронский полководец! Требуется немедля двинуть Осадную эр голу на Кадиш и взять его в первом же штурме.

Лигур невольно улыбнулся и отвечал со свойственной ему спокойной рассудительностью:

– Кадиш строили авидроны, он великолепно укреплен, и его не взять снаскоку. Это одна из лучших крепостей на континенте.

– О Гномы, зачем же тогда нужна армия? Разве не достаточно семидесяти тысяч цинитов и пяти тысяч метательных механизмов для того, чтобы разорить эту крысиную нору? Когда я брал столицу Дормы, мне хватило пяти тысяч грономфов и трех тысяч иргамовских наемников, чтобы взобраться на стены!

– Да, но это было пятьдесят лет назад, – мягко возразил Лигур. – Даже если Кадиш удастся взять штурмом, без длительной осады, то произойдет это после многочисленных атак, в ходе которых мы потеряем не менее половины воинов. Мы не должны забывать, что Иргама долгое время была нашим другом и союзником и циниты Тхарихиба подготовлены и вооружены по авидронскому образцу, то есть в полной мере согласуясь с законами Тертапента.

Седермал, сидевший по правую руку от Инфекта, тяжелым взглядом оглядел присутствующих.

– Тертапент служил в моей цините аймом, и поверь мне, Лигур, я вынужден был не редко его наказывать. Бывало…

– Воины мои, – Инфект был вынужден прервать своего Великого Полководца, – не время сейчас предаваться воспоминаниям. И пусть даже они касаются великого Тертапента, чьи трактаты я ценю очень высоко. Мы вступили в смертельную войну… Что же касается Кадиша, то боюсь, прежде чем удастся взять его в осаду, мы должны будем принять решающее сражение. К нему надо готовиться. Поэтому следует немедленно направить в Иргаму наши свободные партикулы и также все наемные отряды, которые мы содержим…

Алеклия говорил долго, излагая свой военный план во всех подробностях.

Глава 9. Казнь

В последние несколько лет континент, как никогда, сотрясали частые кровопролитные войны – затяжные, жестокие. Что-то нарушилось в хрупком берктольском мире, и целые народы пришли в движение, уничтожая друг друга.

Племена, мирно соседствовавшие на протяжении многих веков, ссорились из-за лоскута земли и сходились в смертельной схватке. Победитель жег жилища побежденных, расправлялся самым кровавым образом с пленными, а головы поверженных вождей развешивал на шестах у себя в селениях.

Два независимых города, нарушив какой-нибудь, даже не особенно значительный, договор, решали спор исключительно на поле брани. Зачастую у обоих находились грозные защитники, которые много лет получали плату за военное покровительство. И тогда начиналась долгая и ужасная война между странами-гигантами.

Орды воинственных скотоводов, для которых всё континентальное мироустройство находилось на кончике стрелы, вторгались на чужие территории в поисках новых пастбищ, богатых сочными травами. Племена, изгнанные с исконных земель, в свою очередь, вытесняли более слабых соседей, те – следующих. Величайший авидронский тхелос Протавтх назвал такое перемещение Ужасным Переселением Народов.


Полчища санкхнотов в Бантике и их безграмотные вожди никогда и не слыхивали ни о Берктоле, ни о Третьем берктольском согласовании границ. Они напали на страну с миллионом жителей и стерли с лица земли процветающие города, оборвав их многовековую историю.

Яриада Северная воевала с Яриадой Южной, Корфа – с Бидунией, Штрейгмунды – с Штрихсвандами, Авидрония – с Иргамой. У каждой из воюющих сторон имелись союзники, были противники… Союзники запросто предавали, противники легко покупались. А еще существовали целые наемные армии, которые служили тому интолу, который больше заплатит.

В сто третьем году едва ли не каждое племя находилось в состоянии войны. Такие мощные государства, как Авидрония или Медиордесс, вели одновременно несколько военных кампаний. А те, кто еще жил в мире, ожидали опасности со всех сторон и рано или поздно подвергались агрессии.

Весь континент был охвачен пожарами городов и селений. Захватчики грабили дома и дворцы, устраивали на пепелищах кровавые оргии, презрев законы и человеческие, и небесные. Всегда и везде самым беспощадным образом расправлялись с теми, кто оказывал сопротивление.

Процветала торговля людьми. Работорговцы получали баснословную прибыль, скупая у победителей за бесценок пленных цинитов или захваченных жителей городов и перепродавая их на невольничьих рынках.

Младенец мог стоить половину берктоля, низкорослый щуплый островитянин – чуть более того. За берктоль продавались мужчины и женщины для полевых и хозяйственных работ. По два берктоля шли крепкие воины и опытные мастеровые. Три берктоля могли стоить красавицы, пригодные для ночных услад или акелин, четыре-пять – люди, имеющие познания в науках. Очень дорого платили за женщин знатного происхождения. Был случай, когда дочь интола небольшой страны, шестнадцатилетняя белокожая девушка необыкновенной красоты, была куплена за две с половиной тысячи берктолей одним из вождей лимских пиратов. Почти ничего не стоили мужчины, не способные к подчинению и умиравшие, не склонив головы…

Ни одна страна, ни один правитель не могли обойтись без работорговли, получая от нее существенную прибыль. Даже государства, в которых рабство было упразднено, как недопустимая форма человеческих отношений, извлекали из работорговли громадную прибыль. Всем ненавистная Авидрония, не имея на своей территории ни одного раба, поставляла в течение года в континентальные центры работорговли сотни тысяч невольников, получая за них огромные деньги.


Падение нравов было ужасающим. Насилием и смертью наполнялись жизнеописания континентальных правителей. Любая распря оборачивалась чудовищной жестокостью. Никто не мог чувствовать себя в безопасности: ни мужчина, ни женщина, ни старик, ни ребенок. Поверженных воинов кидали в ямы к голодным крокодилам. Девушек насиловали. Младенцев бросали на съедение боевым псам. Применялись всевозможные пытки и казни, разнообразие и изощренность которых были давно накоплены многострадальным человеческим опытом.

Все страны страдали не только от набегов кочевников-скотоводов, но еще и от полчищ злобных дикарей, которые, не имея собственной земли, странствовали по континенту в поисках поживы. Давно забыв о мирных занятиях предков, они жили только войной, находя в ней единственный смысл существования. Не имея ни желания, ни возможности сражаться с большими армиями, эти отряды предпочитали атаковать исподтишка и также внезапно исчезать, разграбив город, разорив провинцию, насытившись в полной мере кровью убиенных. У некоторых племен наравне с мужчинами воевали и женщины. Они прекрасно владели и луком, и копьем, и мечом. А в седле, так же как их братья, мужья и отцы, проводили всю жизнь.

Даже самые могучие города постепенно истощались в бесконечной и яростной борьбе. И ни Берктоль, ни грозные союзные армии не могли ничего поделать. Старый континентальный уклад, укрепленный некогда Берктольским союзом, с утвержденными границами, с правилами ведения войн, с исчерпывающими сводами законов, постепенно рассыпался, будто глиняный дворец.

Все были вооружены и, наученные горьким опытом, продолжали вооружаться. По первому сигналу люди являлись к месту сбора, чтобы сразиться с врагом и, если требовалось, погибнуть.


Такова была обстановка в начале второго века после основания Берктоля.

* * *

Дорога на Кадиш охранялась многочисленными легковооруженными отрядами следопытов, которые надежно оберегали передвигающиеся по ней партикулы от внезапного нападения.

Днем тут царило оживление: тянулись колонны партикул и обозы, груженные всем необходимым для дальнего похода. Крики десятников, ржание лошадей, мычание буйволов, музыка, скрип повозок… Движение замирало только ночью, когда отряды располагались на отдых в придорожных военных лагерях.

ДозирЭ в составе подразделения пеших воинов двигался на Иргаму. В этот временный отряд, помимо юношей-новичков, входили опытные циниты, уже побывавшие в походах и битвах, и даже ветераны, проведшие полжизни в армии. После ранения или отпуска все спешили в свои партикулы. Аймами командовали несколько молодых сотников из военных ходесс, а над всей цинитой начальствовал сорокапятилетний ветеран с пурпурным наградным платком на шее и пятью фалерами на груди.

Сезон дождей закончился, и дни стояли солнечные, но не жаркие. По прекрасной авидронской дороге отряд из пятисот человек проделывал не менее пятидесяти итэм в день. Короткие остановки не позволяли в полной мере восстановить силы, но цинита двигалась налегке и поэтому быстро обгоняла другие пешие партикулы, отягощенные медлительными обозами.

Когда наступал вечер, отряд заходил в лагерь и размещался в выделенных ему казармах, получал съестные припасы, полсотни воинов выделялось в ведение начальника лагеря для производства необходимых работ, а одна из айм отправлялась в ночной дозор. По правилам придорожного военного лагеря, пятая часть всех отрядов, остановившихся на отдых, должна была осуществлять внешнее и внутреннее охранение.

Воины разводили в отведенных местах костры, готовили пищу, опытные циниты рассказывали молодым авидронам, недавно прошедшим Испытание, о тяжелых походах, о жарких сражениях с врагом. Новички слушали с открытыми ртами, переспрашивали, запоминали.

Впрочем, проглотив похлебку, все сразу же шли по казармам и занимали без разбору ту циновку, которая оказывалась ближе. Не успевали лагерные музыканты оповестить об отбое, как весь отряд уже спал. На следующий день, едва занимался рассвет, цинита уже отправлялась в дорогу. Отдохнувшие бойцы шагали бодрым строем и зычно приветствовали другие отряды.

ДозирЭ легко переносил долгий путь, меряя широкими упругими шагами итэму за итэмой. Выносливый молодой организм был готов и к более серьезным нагрузкам. Да и что могло быть тяжелее обучения в лагере Тертапента?

Наверное, только одно: родившись в небогатой семье, он не привык много есть, и всё же испытывал постоянный голод. Старые воины посмеивались над ним и, отламывая часть своей пшеничной лепешки, предлагали с ним поделиться, но гордый юноша отказывался.

Может быть, от недоедания, а скорее всего, от молодости и от постоянной усталости ДозирЭ засыпал мгновенно, а просыпался при первом ударе калатуши. Снов он не видел или не помнил, только однажды перед ним предстала во всей красе Грономфа, цветущая, с залитыми солнцем улицами… Потом он вскочил на Хонума и, попрощавшись с отцом, отправился в путь.

Когда наступал черед ДозирЭ идти в ночной дозор, молодой воин старался попасть в дальние засады. Сидя в густой листве дерева или спрятавшись за валунами в поле, он с замиранием сердца прислушивался к ночной тишине, завораживающей, обманчивой, полной загадочных звуков. Сигнальный рожок наготове – крепко зажат в руке. И вот он уже видит себя где-то под Кадишем или Масилумусом, отважным следопытом, выслеживающим противника. И слышит неподалеку неясный шорох, а потом хруст веток, сдавленный торопливый шепот. Это коварные иргамовские лазутчики подбираются к лагерю авидронов…

Он быстро нашел себе товарищей среди воинов отряда – таких же горожан, как и он. Друзья старались держаться ближе друг к другу и, если везло, вместе ходили в дозоры. Воины всего отряда, даже покрытые шрамами ветераны, в целом проявляли дружественность и всегда были готовы прийти на помощь. Быстро привыкнув к суровым на вид цинитам, ДозирЭ уже не обращал внимания на безобидную шутку или подсказку. Только на одного человека он поглядывал настороженно. Тафилуса направили в Иргаму с тем же отрядом. Казалось, этот молчун за всю дорогу не проронил ни слова: только и знал, что шел, ел и спал, а еще быстро и четко выполнял приказы своего десятника.


На третий день цинита миновала небольшой город и приблизилась к крепости Грифы. Высокое мощное укрепление, окруженное водными преградами, железным частоколом и земляными валами, нависало над большим участком дороги. Над одной из башен располагался почтовый пост. В небе над ним кружили и кувыркались голуби, и воины из проходящих колонн со смешанными чувствами рассматривали вольно парящих птиц. Их свободный полет вызывал и удивление, и восторг, и зависть.

ДозирЭ вместе со всеми засмотрелся на голубей, но вдруг кто-то из рядом стоящих толкнул его в плечо: смотри! Грономф огляделся и не поверил собственным глазам. Впереди колонны шагов за пятьсот медленно двигались огромные многоярусные сооружения, строением и высотой напоминающие крепостные башни. «Купола», – понял ДозирЭ.

Молодой воин никогда не видел передвижных башен, но слышал о них множество рассказов от отца и наставников военных ходесс. Раньше они применялись только при осаде городов и собирались на месте непосредственно перед штурмом. Теперь же грономфские тхелосы создали башни на колесах, которые передвигались точно так же, как и валилы (небольшие передвижные механизмы), при помощи тягловых животных, находящихся внутри строения. Такие «шагающие крепости», как их уважительно прозвали коловаты из Междуречья – первые, кто столкнулся с куполами в открытом бою и изрядно от них пострадал, – могли передвигаться не только по мощеным дорогам, но и по земле.

Купола изготавливались в городе Сактафок, где произрастало каменное дерево – лучший материал для подобного рода сооружений.


Цинита ДозирЭ почти нагнала передвижную башню, ползущую по дороге. В походном положении тягловые буйволы находились не внутри, а спереди, лениво волоча за собой тяжелое строение.

– Эй, Ферассион, – крикнул кто-то с самого верха купола предводителю отряда, в котором состоял ДозирЭ, – что за странную толпу ты ведешь? Уж не ополчение ли? Неужто в Авидронии не осталось доблестных цинитов?

Колонна, которую Ферассион вел в Иргаму, и вправду походила на ополчение. Все воины были по-разному вооружены, как попало одеты и носили доспехи разных партикул.

Цинитай поднял голову, и глаза его вспыхнули гневом. Для любого воина не было сильнее оскорбления, чем сравнение с ополченцем – обычным горожанином, мастеровым или торговцем, пришедшим с хранившимся дома оружием по зову правителя. Однако, разглядев знакомое лицо, Ферассион осклабился.

– Эгоу, айм Бордэс. Я возвращаюсь в свою либеру, а это новобранцы и славные циниты из разных партикул, которых мне поручено доставить в общий лагерь.

– Поднимайся ко мне, я дам тебе холодного вина и свои новые походные сандалии, которые мне без надобности. Верно, твои уже стерлись на долгом марше?

И Бордэс демонстративно отхлебнул вина из кожаного сосуда.

– Я бы поднялся, да, видят боги, не успею сделать даже глоток. Скоро авидронские дороги кончатся, поскольку мы приближаемся к иргамовским землям, поросшим лесами и изрезанным оврагами. Боюсь, ты застрянешь, и тебе придется мастерить из купола валилы и убеждать местные племена каннибалов есть вместо жирной человечины этих исхудавших буйволов.

С этими словами Ферассион, довольный своим остроумным ответом, приложил пальцы ко лбу и бросился догонять колонну, успевшую за время разговора изрядно опередить «шагающую крепость».


Как правильно подметил Ферассион, близились пределы авидронских территорий, а далее шли леса, поля и горы, принадлежащие Интелу Тхарихибу. Через десять тысяч шагов от крепости Грифы уже можно было встретить следы пограничных стычек и сожженные иргамовские заставы. Еще через пять итэм авидроны увидели небольшую разрушенную иргамовскую крепость, которая, судя по всему, подверглась штурму авидронской армии.

К вечеру сборная цинита, в которой состоял ДозирЭ, сошла с дороги, проделала не менее десяти итэм по дикой холмистой местности и остановилась лагерем, выбрав на пологом холме удобное место. Отсюда просматривалась всё вокруг до самого горизонта.

На обустройство лагеря ушло немало времени. Отряд не имел при себе землекопного инструмента и необходимого лагерного имущества, и поэтому построенные укрепления были примитивны, ров неглубок, а спать пришлось под открытым небом – слава богам, сезон дождей закончился.

Когда лагерь разбили, Ферассион запретил разводить костры и громко говорить, а треть людей отрядил охранять временное убежище изнутри и снаружи.

Для ДозирЭ это была первая ночь, проведенная в открытом поле, на чужой иргамовской земле. Здесь даже Хомея казалась враждебной.

Только через четыре дня отряд без происшествий добрался до лагеря, где располагалась партикула пешего монолита.

Новичков выстроили на форуме, и ДозирЭ прочитал надпись на украшенном серебряными колокольцами знамени, которое было вывешено над шатром военачальника: «Неуязвимые».

К воинам вышел воин в золотом платке и цельнокованом нагруднике. Молодые циниты поправили оружие и подтянулись.

– Я партикулис Эгасс, – сказал военачальник, хмуро оглядывая новобранцев, – а это моя славная партикула. Вам сопутствует везенье, сыны Инфекта: у вас есть возможность умереть во имя Авидронии, поскольку воины этого отряда обычно в любом сражении идут в бой первыми и первыми погибают. Но не думайте, что единственная ваша забота – сложить голову за Инфекта и процветание Отечества. Эту великую награду еще нужно заслужить. Заслужить долгими переходами, бесконечными работами, недоеданием. Ибо в основании ратной победы лежит тяжелый воинский труд.

Партикулис посмотрел на цинитов-новобранцев, обошел строй, заглянул каждому в глаза, но не встретил в них ни страха, ни слабодушия. И суровое сердце опытного воителя, закаленное во многих сражениях, смягчилось.

– И еще. Пройдет месяц, а может, и год, и лучшие из вас однажды в бою вдруг ощутят Дух монолита. Сроднятся с ним телом и душой. Навеки. И тогда беззаветной отвагой наполнятся ваши сердца и вы станете истинными воинами!

Помните и о том, – продолжал Эгасс, – как презирают в авидронских партикулах трусов, предателей, воров. Если украдете у товарища – вас ждет смерть. Если заснете на посту – вас ждет смерть. Если бежите с поля сражения – вас ждет смерть, я собственной рукой лишу вас жизни. Стой до последнего против десятерых и умри, если на то есть воля Инфекта! Кроме того, вас ждет суровое наказание, если нарушите строй, не выполните сигнал, потеряете меч, ослушаетесь десятника.

Теперь я – ваш хозяин на долгие годы. Ваш отец и ваша мать. Я – единственный вершитель ваших судеб. Любое неподчинение моей воле – и вас ждет «черный шнурок». Только от меня зависит, получите ли вы наградной платок и меч «бессмертного» или будете на побегушках в обозе. Помните это!

Военачальник еще раз осмотрел строй, задержался взглядом на мощной фигуре Тафилуса, одобрительно кивнул и удалился в шатер.

Пополнение распределили по различным отрядам. ДозирЭ, как и предполагал, вместе с десятком счастливчиков сразу попал в монолит меченосцем.

Но больше всех повезло верзиле Тафилусу. За невероятную силу его сразу взяли в «бессмертные», что подразумевало особые знаки отличия, повышенную плату, освобождение от ряда работ.


Около месяца партикула «Неуязвимые» стояла лагерем, не предпринимая каких-либо действий. Небольшие легковооруженные отряды следопытов время от времени покидали укрепление, но через два-три дня возвращались, волоча на веревке нескольких пленных иргамов.

Благодаря пополнению, военачальник Эгасс в полной мере восстановил численность рядов. Ежедневно он проводил изнурительные учения. Несмотря на затупленные копья и деревянные мечи, после каждого такого боя появлялось немало раненых.

Однажды лагерь посетили крупные военачальники, которые, ознакомившись с методами Эгасса и обойдя шатры лекарей, запретили проводить массовые столкновения и пускать друг в друга стрелы, даже без наконечников.

Эгасс ничего не ответил, только в знак подчинения приложил руку ко лбу.

Несмотря на законы Тертапента, которые самым подробным образом определяли жизнь авидронской армии и методы подготовки, в партикуле «Неуязвимые» сложились свои учебные и боевые традиции воспитания «железных» воинов. Может быть, и жестокие, но делавшие партикулу на поле боя действительно неуязвимой.


ДозирЭ и другим цинитам-новобранцам приходилось особенно нелегко. После общих маневров, когда воинам полагался кратковременный отдых, они устанавливали частокол, рыли волчьи ямы, устраивали засеки. Ночью новички пополняли многочисленную лагерную стражу, часто подвергаясь нападению сторожевых собак, еще не запомнивших запахи новых людей. Если везло, молодых воинов определяли на охоту, и это занятие расценивалось как самое приятное времяпрепровождение.


Молодой грономф понял, что лагерь Тертапента и Испытание на цинита – только начало трудностей, которые ему посылает судьба. Измотанный, голодный, невыспавшийся, ДозирЭ, вспоминая приветственную речь Эгасса, действительно только и мог мечтать о сражении, которое даже если и приведет к его смерти, по крайней мере, позволит умереть с мечом в руке за Инфекта и Авидронию и избавит от бесконечных физических мучений. Он бредил грядущей битвой и с замиранием сердца встречал каждого посыльного, въезжавшего в лагерь. Но ничего не происходило.


Однажды поутру ДозирЭ, выполняя мелкое поручение, пробегал мимо небольшого озерца, которое находилось в двух тысячах шагов от лагеря партикулы. Все, что он делал, ему надлежало делать только бегом. У молодого грономфа и в мыслях не было нарушать установленный порядок, тем более что несколько обидных, но справедливых наказаний отбили всякую охоту ловчить.

День был жаркий, а воздух влажный. Ярко-желтые цветы легонько покачивались на поверхности лесного водоема. Изредка била хвостом игривая рыбка. Дремала на воде пара жирных пелярисов с длинными клювами и высокими боевыми хохолками. Дернулся в кустах кабанчик, пришедший на водопой. Из-под ног выскользнула водяная змея с рубиновой шкуркой и юркнула в онисовые камыши.

Прохлада манила, от благоухания кружилась голова.

ДозирЭ свернул к самой воде и, оглянувшись по сторонам, пошел шагом по кромке плоского берега. Вода была прозрачна, изумрудное дно искрилось мелкими разноцветными камешками.

Молодого воина искушали соблазны, и он решил, что не будет ничего предосудительного, если он утолит жажду и сменит воду в своей кожаной фляге. ДозирЭ опустился и сделал несколько больших жадных глотков, насладившись холодной, чуть сладковатой влагой.

Выпив слишком много, ДозирЭ не в силах был продолжать путь и присел в тени ореховых кустов. Потом он ослабил кожаные шнуры доспехов, в которые был облачен. Сейчас поднимусь и побегу дальше, думал он. Только мгновение, нет, полмгновения. Всего один миг. Неужели это такое страшное преступление?

Перед глазами воина всё поплыло. Многодневная усталость неподъемным грузом обрушилась ему на плечи. Он запрокинул голову и упал на спину. Миг, всего один миг, шептали губы…

ДозирЭ очнулся оттого, что его пинали в бока. Он открыл глаза и увидел над собой воинов своей партикулы. По темнеющему небу он догадался, что наступил вечер. Молодой воин с трудом поднялся и начал приходить в себя. Сколько же он проспал? Неужели целый день?


ДозирЭ в одном набедреннике стоял перед выстроенной в линию партикулой «Неуязвимых». Его руки были связаны за спиной, а двое «бессмертных» братьев-великанов из города Мантры следили за тем, чтобы грономф не сбежал. Они стояли так близко, что он чувствовал затылком их дыхание, слышал позвякивание их оружия.

Пылали десятки огней. Ярко горела Хомея. Партикулис Эгасс произносил гневную речь, и три тысячи воинов внимали его словам. В стороне, в мерах двадцати, мастеровые уже собрали походную шпату, и цинит, видимо исполняющий в подобных случаях роль палача, замер рядом с ней, готовый в любую секунду исполнить волю военачальника.

ДозирЭ смотрел в землю, не в силах справиться со стыдом. Лишь изредка он украдкой поднимал глаза, но в лицах недавних товарищей читалось только презрение. Неужели конец? Скорый и жалкий. О боги, что скажет отец? Старик умрет от горя!

…Воины, которые обнаружили юного цинита спящим в ореховых зарослях, особо не церемонились. Они отобрали у ДозирЭ меч, стянули его запястья веревкой и повели в лагерь. На все его вопросы они отвечали лишь грубостью и легкими уколами копий.

Только в лагере ДозирЭ узнал, что его искали. После долгого безуспешного прочесывания близлежащего леса о пропаже цинита сообщили Эгассу. Партикулис решил, что здесь не обошлось без происков неприятеля, и тут же снарядил легкую конную айму, чтобы напасть на небольшое селение скотоводов-иргамов, находящееся неподалеку от лагеря, и отбить пленника. Селение уничтожили, погибло два авидрона, выявили и захватили следопыта, посланного из самого Масилумуса, но пропавшего воина так и не обнаружили. И только под вечер, когда поиски были прекращены, один из возвращавшихся в лагерь отрядов случайно наткнулся на безмятежно спящего новобранца.


– Спросим же себя: заслуживает ли этот мягкотелый горожанин пощады? – вопрошал Эгасс, впиваясь жестким взглядом в лица своих бойцов. – Заслуживает ли пощады человек, который, выполняя срочное поручение своего десятника, предался недостойным усладам? Заслуживает ли прощения воин, который уже совершал провинности и подвергался наказаниям? Вправе ли мы помиловать его и одобрил бы наше решение Инфект? Нет!

Нет! Помните, из-за таких, как он, проигрываются битвы. Помните, такие, как он, в самый опасный момент предают. Помните, именно такие, как он, бегут с поля боя, бросая оружие. Это из-за него сегодня погибли два опытных цинита, которые прошли через десятки сражений и чудом остались живы. Только жестокая кара будет справедливым наказанием ему и уроком и примером для остальных!

Циниты молчали, и по их суровым лицам нельзя было понять, приветствуют они скорую казнь провинившегося или, может, готовы его пощадить. Только несколько аймов одобрительно кивнули, соглашаясь с последними словами партикулиса.

Совсем недавно в лагере Тертапента ДозирЭ наблюдал казнь воина, заснувшего на посту. Тогда он пытался понять, что чувствует несчастный, о чем думает? И вот рядом со шпатой стоит он сам, безоружный, нагой, перед строем авидронских воинов, закаленных в боях. И жить осталось один-единственный миг…

Удивительно, но молодой грономф не чувствовал страха. Его жег позор. А еще он с ужасом думал о том, какое несчастье обрушится на отца, когда ему сообщат об обстоятельствах гибели сына…

– Начинайте, – громко приказал Эгасс.

Братья-мангры схватили ДозирЭ под руки, подтащили к шпате и обмазали смолой.

Что это? Или сон продолжается? Разве может со мной такое быть?

Ритуал был коротким. В походных условиях разрешалось казнить, не соблюдая всех предписаний. Не играли лючины, и воины не исполняли танец смерти. ДозирЭ даже не получил обычного в этих случаях подогретого нектара. Его замкнули в колодки, привязали веревкой за волосы и подтянули голову кверху. ДозирЭ только в самый последний момент понял, что происходит. Он пытался что-то сказать, может, даже выкрикнуть, но его никто не хотел слушать. Он было дернулся, но ровным счетом ничего не добился. Наконец страх, ужас добрался до его сердца, и оно бешено заколотилось, вырываясь из груди. Палач по знаку Эгасса замахнулся казнильным мечом и ловким ударом отсек молодому воину голову. Удар оказался настолько удачным, что после него голова осталась неподвижной, как будто ничего не произошло. Но тело уже было отсечено. Оно повалилось на колодки, заливаемые черной кровью.

Глава 10. Встреча Солнца

Вето третьем году, тридцать третьего, последнего дня четвертого месяца, город Масилумус, как и каждый год до этого на протяжении двух тысячелетий, праздновал окончание сезона дождей – Встречу Солнца.

Еще днем залитые дождем улицы были серы и пустынны: жители спали, набирались сил перед трехдневными беспрерывными гуляниями, которые открывались этой ночью, факельным шествием и «божественной» оргией. Только рабы в некрашеных одеждах и грубой обуви на деревянной колодке шлепали по лужам – спешили куда-то по поручению хозяев.

Но вот подошел к концу день, и из потрескавшихся известняковых лачуг, каменных многоярусных домов и украшенных богатой росписью зданий высыпал возбужденный народ. Несмотря на морось, которая, казалось, обволакивала с головы до ног и проникала под одежды, трудно было встретить унылое лицо. Для многих единственным просветом в жизни, полной безрадостных забот и бедности, был праздник Встречи Солнца: он ознаменовывался раздачей еды, бесплатными возлияниями, совокуплениями на улицах, публичными кровавыми казнями. Толпы иргамов направлялись к Могильной площади, самой большой в городе, названной так потому, что рядом располагалась единственная в городе могильня.

В этот день здесь сжигалось много покойников – несчастные не дожили нескольких дней до великого празднества. Мелкий дождь рассеивал дымки, тянувшиеся со скорбных пепелищ, и запах сожженных трупов, подслащенный особыми благовониями, проникал на площадь.

Потемнело. Перистые разрывы туч обагрились фиолетовым закатным подбоем, насупились бронзовые изваяния и посуровели вельможные дворцы, окружавшие Могильную площадь. Из устья железных факельниц с широкими бедрами-основаниями вырвались первые незрелые языки пламени, разбросав вокруг бесноватые тени. Подпитавшись мало-помалу злобной силой дорианского масла, они вдруг ярко полыхнули, озарив недобрым зеленоватым светом всё пространство и посередине его заготовленный костер, окруженный рослыми меченосцами.

Площадь быстро наполнялась людьми. Те, кто еще с середины дня занял лучшее место вблизи казнильных подмостков, старались его не потерять, отбиваясь от соперников кулаками и рукоятями кинжалов. Но люди всё прибывали, напирали друг на друга, дружно работая локтями и весело ругаясь.

Один из дворцов, пожалуй, самый старый из тех, чьи фасады смотрели на Могильную площадь, находился как раз напротив разложенного костра. Подступы к нему охраняли три шеренги Синещитных, отборных тяжеловооруженных воинов из отряда телохранителей интола Иргамы, и перед ними еще шеренга лучников в длиннополых кольцевидных доспехах. В здании дворца, на достаточной высоте, располагалась крытая галерея с плотной узорчатой решеткой. За ней, надежно защищенные от людских глаз, уже заняли места самые знатные зрители предстоящего действа – семейство правящего интола в полном составе, военачальники и знатные высокородные граждане.

В центре восседал Тхарихиб в шелковых одеждах и остроконечной иргамовской шапочке, расшитой золотой нитью. Он был небольшого роста, худ, с приятным, но болезненным лицом. Интол часто покашливал и сплевывал в тонкостенную паладиумную плевательницу. В руках Тхарихиб крепко держал серебряный жезл, оплетенный золотой нитью, – точную копию того, который подарил несколько лет назад и передал через своего брата могущественному Фатахилле.

По левую руку от правителя Иргамы скучала интолья Хидра – его жена, молодая смуглянка с золотым венцом на голове в форме пальмовой ветви. Иргамка по крови, она больше напоминала тех жарких неутомимых женщин, которые живут в странах, сопредельных с Ночным морем. Ее лицо было в меру натерто свинцовыми белилами и красками, а губы подведены красной охрой. Черные шелковистые волосы, поднятые на затылок, обнажали точеную шею в алмазном ожерелье с притягательной родинкой и, уложенные изящными завитками, оставляли полуоткрытым высокий красивый лоб и маленькие ушки с гранатовыми серьгами. Поверх тяжелой плавы, скрепленной изумрудными застежками и усыпанной драгоценностями, Хидра накинула на плечо легкий белый платок, который, по мнению ее подруг, должен был оттенять ее смуглую кожу и подчеркивать красоту больших черных, как ночь, глаз.

С другой стороны от Тхарихиба, на отдельной скамье в виде головы буйвола, расположился его младший брат Хавруш в пышном головном уборе из перьев касандры, в просторных многоцветных одеждах. Несмотря на необычайные размеры этой скамьи, огромные бедра Хавруша упирались в инкрустированные серебром подлокотники, и он чувствовал себя несколько стесненно.


Шум на площади нарастал. «Слава Слепой Деве, слава Солнцу!» – кричала толпа. Площадь уже заполнилась до отказа, но народ всё прибывал. Одни распевали песни и гимны, другие танцевали с мечами и факелами в руках, третьи играли протяжные мелодии на иргамовских трубах. «Слава Тхарихибу!» – кричали люди у дворца. «Да процветает Хавруш, наш мудрый Верховный военачальник!» – раздавались не менее громкие возгласы.

Тхарихиб удивленно посмотрел на брата, но тот лишь пожал плечами: не могу же я им запретить?


– Хавруш, ты подаришь мне вон того цинита? – спросил восьмилетний мальчик, стоящий у решетчатого окна и с любопытством наблюдающий за происходящим.

– Зачем тебе настоящий воин, Нэтус? Разве тебе не хватает твоей игрушечной армии? – отвечал Хавруш самым мягким медовым голосом, на который только был способен.

– Мои воины сделаны из дерева, поэтому они не настоящие. Я хочу вон того лучника, который выше всех ростом. – И мальчик показал пальцем в сторону площади.

Хавруш, только что найдя удобное положение для своих ягодиц, вынужден был приподняться, чтобы увидеть воина, о котором говорил мальчик.

– Нэтус, этого лучника нужно кормить, нужно ему платить, и ему необходимы доспехи и стрелы. А цинитов, вырезанных из дерева, можно просто положить на ночь в ящик. Это удобнее.

Мальчик на мгновение задумался, потом сердито подбоченился, выставив вперед ножку.

– Мама, – обратился он к Хидре. – Скажи Хаврушу, чтобы он подарил мне того лучника. Иначе я буду сердиться…

Повернув голову к Хаврушу, женщина гордо вздернула подбородок и сверкнула глазами:

– Хавруш, вправе ли мы отказывать будущему интолу? Или ты считаешь, что наш сын не может позволить себе всего одного лучника?

Нэтус кивнул и вызывающе посмотрел на Верховного военачальника. Тот лишь промямлил что-то и тут же распорядился позвать цинита. Через мгновение рослый воин появился на галерее.

– Как тебя зовут? – спросил Хавруш суровым тоном.

– Зваргус, – отвечал ничего не подозревающий лучник.

– Это твой новый начальник, Зваргус. Будешь ему во всем подчиняться, – сказал Хавруш, указывая глазами на Нэтуса. – И берегись, если мальчишке что-то не понравится! Умрешь в страшных муках…

Лучник не совсем понял, чего от него хотят. Он приуныл и неуклюже поклонился.


Между тем на Могильной площади начали разворачиваться события, которые по старой традиции предваряли начало казни. Сначала в людские массы врезались копьеносцы и бесцеремонно растолкали толпу, проложив дорогу к казнильному месту. Уставший от долгого ожидания народ радостно взревел.

– Смерть авидронам! – раздались возгласы.

Под звуки иргамовских труб на площади показалась тяжелая повозка, окруженная воинами. Люди неистово закричали, многие вскинули мечи и кинжалы. Самые отчаянные бросились к повозке, изрыгая ругательства, и копьеносцам стоило немалого труда удержать толпу. Тех, кто всё же прорвался, встретили меченосцы, которые не церемонились с наглецами. Один из безумцев получил рукоятью меча по голове, упал на землю, истекая кровью, и тут же оказался под копытами мохноногих тяжеловозов, тянувших повозку. Толпа охнула и в ужасе отпрянула.

– С вашего места видно, что там произошло? – взволнованно спросила Хидра одного из присутствующих знатных иргамов.

– Ничего страшного, рэмью. Просто кто-то из зевак попал под лошадь.

Хидра ахнула и поднесла к носу ониксовый флакончик с благовониями.

– Успокойся, прекрасная Хидра. Просто одним негодяем стало меньше, – произнес иронично Хавруш. – Теперь, по крайней мере, его не надо кормить. Пусть малая, но польза для страны.

Женщина бросила в его сторону презрительный взгляд.

– Легче прокормить миллион бедняков, чем тебя одного, Хавруш, – отвечала она язвительно.

Останавливая перепалку, в разговор вступил Тхарихиб:

– О жена моя, как можешь ты так говорить о кровном брате моем, сыне того же отца и той же матери, что и я? Разве не знаешь ты, что я люблю его всем сердцем и готов ради него на любые жертвы? Разве не ведаешь ты, сколько сделал он для Иргамы силою своего меча и сколько ему еще предстоит сделать?

Хидра потупила свои большие глаза.

– А ты, мой брат? Разве не знаешь, как дорога мне эта женщина? Или хочешь меня обидеть?

– Я? – замахал руками Хавруш.

– Любишь ли ты, так же, как люблю я, мою маленькую жрицу?..

Тхарихиб осекся, невольно назвав Хидру так, как называл ее только наедине, на любовном ложе, и все, кто слышал это, вспомнили давнюю историю, которая была известна каждому массилумусцу, но которой не было упомянуто ни в одной летописи. Дело в том, что до того, как стать интольей Иргамы, Хидра имела другое имя и служила жрицей в храме Слепой Девы. Помимо прочего, в ее обязанности входило дарить свое тело мужчинам, участвовавшим в некоторых храмовых обрядах.

Однажды, будучи еще наследником, Тхарихиб, не привыкший отказывать своим прихотям, вместе с подвыпившими друзьями из знатных семей втайне принял участие в таком обряде. Жрица, которая удостоилась любви будущего интола, была красива и темпераментна и показалась ему, может быть, под действием разогретого и смешанного вина, желанной до безумия…

Через несколько дней, придя в себя после продолжительного пиршества, которое последовало за приключениями в одном из храмов Масилумуса, Тхарихиб почему-то вспомнил о черноволосой жрице и почувствовал вновь сильное желание. Он приказал доставить жрицу в Солнечный дворец, царское жилище иргамовских интолов, и много дней тешил себя ее ласками. С тех пор она и поселилась во дворце, став интольей Иргамы.

В том, что женой интола стала бывшая служительница храма Слепой Девы, вроде и не было ничего постыдного. Жрица – более чем достойное занятие, которому сопутствуют почет и богатые дары. Достойное для любой женщины. Но для интольи?.. Отец наследника был разгневан.

Тхарихиб, уже став интолом Иргамы, повелел всем под страхом жестоких наказаний забыть эту темную сомнительную историю с храмом.


Все сделали вид, что не слышали нежных слов Тхарихиба. А Хавруш подумал, что его брат стал совсем глупым, ведет себя, как слабоумный, даже не может понять, что делается вокруг. Думает, что-то можно скрыть из его прошлого или настоящего, и не видит, что никаких тайн давно уже не осталось. Народ над ним уже в открытую потешается и судачит на каждом углу о том, что Тхарихиб вновь взялся за старое: под видом торговца посещает храмы Слепой Девы, не жалея золота. Его примеру следуют многие, превращая святилища в акелины. Интересно, знает ли об этом Хидра? – подумал Хавруш и скосил глаза на интолью.

Ее взгляд был прикован к Дэвастасу, который стоял поодаль вместе с другими военачальниками и наблюдал за происходившим на площади. Молодой человек был прекрасно сложен, высок и необычайно крепок. Густые светлые кудри ниспадали волнами на плечи… Не мудрено, что молодая женщина, которую муж обделил вниманием, обращает взоры на такого красавца!

Между тем на площади процессия приближалась к казнильному месту, и сановные зрители на галерее разглядели в повозке двух стражей с яркими факелами и узника с тяжелой деревянной колодкой на шее. Несчастный был обрит наголо, прикрыт несколькими грязными тряпицами и еле стоял на ногах. В каких глухих подземельях его держали и каким страшным пыткам подвергали, было не ведомо, но всё тело его испещрили глубокие гнойные раны, руки его безвольно болтались, а ноги покрылись черной коркой засохшей крови и были, видимо, сильно изуродованы.

– Смерть авидронам! – вновь закричали люди, но это были уже не редкие возгласы в разных концах площади, пропадающие в общем шуме, а единый порыв толпы, взволнованной и разгневанной. – Смерть! Смерть!

Человек, которого везли на казнь, казался совершенно безразличным к происходящему. Он всё время бессмысленно глядел в одну точку, будто уже отправился по звездной дороге в бесконечное путешествие и только ждал, когда его, почему-то еще живое, истерзанное тело последует за его душой. Один раз он приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, и те, кто был ближе, разглядели обезображенные передние десны без зубов.

Он что-то прошептал, почти беззвучно. Движение губ напомнило Хаврушу его собственное имя, и он вздрогнул.

«Верно, показалось», – решил Верховный военачальник и вновь углубился в размышления о том, что пока события развивались по плану Фатахиллы. Встретившись с повелителем флатонов, который посвятил его в свой ужасный замысел, Хавруш получил триста тысяч берктолей и вернулся с ними домой. Потребовалось много времени, чтобы убедить Тхарихиба напасть на Авидронию. Безвольный брат поначалу не хотел ничего и слушать. Он трясся от страха и, как всегда, туманил голову вином на многодневных пиршествах. А Хавруш тем временем постепенно сосредотачивал в своих руках управление государством, переманивая на свою сторону знатных иргамов и могущественных росторов. Так что в итоге согласие Тхарихиба на войну стало иметь чисто символическое значение.

Только через полгода Тхарихиб, убедившись в неотвратимости войны, сдался. И тогда Хавруш укрепил города и крепости, увеличил армию, перевооружил ее, как того требовало время. Были изготовлены новые матри-пилоги, валилы, метательные механизмы. Авидроны предполагали, что Иргама, закончив возведение укреплений Кадиша, продолжает готовиться к вероятной войне с флатонами. И как жестоко они ошиблись!

Все же он Великий воин, этот ужасный затворник острова Нозинги, продолжал думать о своем Хавруш. Какой коварный план! Разве смогут наивные авидроны пережить громоподобные удары флатонов? Ничего не подозревающий Алеклия принял брошенный нами вызов и вторгся на территорию Иргамы, послав партикулы, которые оказались под рукой. Сейчас они завязли в иргамовских лесах и болотах. Авидронские армии распылили силы, гоняясь за отдельными иргамовскими отрядами, осаждая небольшие города и крепости. А потом они застрянут под неприступным Кадишем, который сами же и строили, завязнут в безуспешной осаде. На штурм не пойдут, будут брать измором – метать камни, копать подкопы, насыпать валы.

Но прежде, еще до Кадиша, Алеклия встретится в поле с моейдоблестной армией. К тому времени он еще не успеет подтянуть все отряды, и иргамовское войско будет превосходить в численности авидронское. И тогда мы посмотрим!

…А позже появятся у авидронских границ воины Темного океана. И побежит Алеклия в ужасе, гонимый им – Хаврушем, будущим интолом Иргамы.

Хавруш загадочно улыбнулся и, непроизвольным движением вырвал из носа несколько торчащих волосков. Он вспомнил о жезле иргамовской власти, который Тхарихиб подарил предводителю флатонов, а тот, в свою очередь, передал драгоценный подарок ему – Хаврушу. Теперь жезл надежно спрятан и дожидается своего времени. И это время рано или поздно наступит!

Больше всего военачальник иргамовской армии боялся только одного. При одной мысли об этом всё его огромное тело покрывалось холодным потом. Не обманет ли Фатахилла?


Народ гадал, какой казни подвергнется авидрон: помимо разложенного костра, было приготовлено еще несколько приспособлений и механизмов для быстрого и впечатляющего умерщвления. Только в самый последний момент горожане узнают, какая участь уготована приговоренному. «Костер! Нет, шпата! Посадят на кол! Да нет же – костер!» – спорили в толпе, при этом нередко делая денежные ставки.

Тем временем повозка остановилась у казнильного места. По приставной лестнице истерзанного мужчину спустили вниз и подвели к сбитому из досок деревянному помосту. Люди, стоявшие поблизости, ринулись вперед, но суровые меченосцы, окружавшие место казни, охладили их пыл. С шеи несчастного сняли тяжелую колоду. Он впервые осмысленно огляделся, опять открыл беззубый рот и попытался произнести слово. Движение разбитых губ вновь напомнило Хаврушу его собственное имя. Он даже посмотрел вокруг – не обратил ли кто внимание на это?


– Ах, мой любимый муж, – вздыхая, обратилась Хидра к Тхарихибу, увлеченно наблюдающему за казнью. – Сегодня я чувствую недомогание. Позволь мне уйти, мой добрый хозяин!

Тхарихиб удивленно посмотрел на интолью, но, впрочем, тут же безразлично махнул рукой. Хидра поднялась.

– О драгоценная! – остановил женщину Хавруш. – Сегодня улицы Масилумуса небезопасны. Позволь выделить тебе бесстрашного провожатого, который, если потребуется, умрет у твоих ног.

Хавруш подозвал к себе Дэвастаса, и в глазах Хидры сверкнула плохо скрытая радость. Она поблагодарила Верховного военачальника кивком головы и даже одарила его почти дружеской улыбкой.

Хавруш всегда понимал, насколько он омерзителен этой женщине, чувствовал, что в представлении Хидры он – безобразная свиная туша, покрытая густой щетиной. И тем более приятна была эта улыбка, а значит – маленькая победа.

Иди, иди, дорогая интолья. Когда-нибудь ты разделишь ложе со мной и будешь, заглядывая в глаза, потакать всем моим прихотям!


Не дожидаясь, пока беснующейся толпе удастся прорвать оцепление и растерзать приговоренного, стражники возвели его на помост. Авидрон несколько раз, теряя сознание, закатывал глаза, и помощники палача были вынуждены поддерживать его за плечи, не давая ему упасть.

– Смерть, смерть! – кричали люди.

В полумере от головы несчастного рассекла воздух короткая стрела. Палач заприметил место, откуда ее выпустили. Несколько свирепых воинов бросились ловить незадачливого стрелка. Но его и след простыл. Это происшествие сопровождалось свистом, криком и хохотом.

Палач развернул онисовый свиток, и площадь мгновенно смолкла. Люди напряженно вглядывались и вслушивались, чтобы ничего не пропустить.

– Я, Тхарихиб Тедоус династии Тедоусов, интол Иргамы, хозяин всех ее городов и селений, владеющий жезлом власти, решил, что будет так!.. – громко читал палач, и звуки его чистого раскатистого голоса доносились до самых дальних закоулков.

– При помощи верных слуг моих я изловил авидронского лазутчика, который под личиной торговца пальмовым маслом, изучив в совершенстве иргамовский язык, выпытывал наши секреты и желал нанести урон нашему государству.

Обвиняемый сознался, что он – Гражданин Авидронии и является десятником Вишневых плащей. Что послан он Алеклией и его коварными слугами. Что ему было поручено подсчитывать численность наших отрядов, вступать в дружбу с десятниками и сотниками доблестной иргамовской армии, а также принуждать росторов к предательству и призывать их к неповиновению. Только под пытками он признался, что собирался проникнуть в Солнечный дворец, убить меня, интола Иргамы Тхарихиба и мою жену Хидру, а также малолетнего наследника Нэтуса…

Толпа на площади охнула. Какая-то женщина-селянка упала в обморок, то ли испугавшись за жизнь интола, то ли не выдержав давки.

Хавруш исподтишка посмотрел на Тхарихиба. Тот с горящим взором наблюдал за действом, покусывая губу. Было видно: он доволен и наслаждается зрелищем.

Верховный военачальник отвел глаза от интола и повернулся к несчастному авидрону, истерзанному пытками. Он вдруг заметил, что тот как будто пришел в себя, собрался с силами и вытянулся во весь рост.

Теперь он стоял без посторонней помощи, расправив плечи и приподняв подбородок. Гордо, даже с некоторым чувством презрения, он смотрел вниз, на гудящую, копошащуюся людскую массу.

О Дева! – изумился Хавруш. Этот изувеченный беззубый старик, который недавно был молодым здоровым мужчиной, почти юношей, еще находит в себе мужество смело глядеть в глаза смерти!

Глупцы, бездельники! Надо было его растоптать, сломать окончательно. Показать толпе опустившееся животное, кающегося негодяя, достойного самой страшной кары. Глупцы!


– Обладая всей властью в Иргаме, – продолжал палач читать указ Тхарихиба, – я… прощаю ему все преступления перед интолом и его семьей и дарую ему свободу…

Авидрон не выдержал очередного неожиданного поворота судьбы, ноги его подломились, и он едва не рухнул на помост.

Народ онемел. Самые кровожадные гневно закричали, и тут же в толпе блеснули клинки. Многие заметно огорчились.

Раздался возмущенный гул, но палач после паузы поднял руку, и недовольные смолкли в ожидании развязки.

– Но за все преступления перед Иргамой и всем народом, перечисленные выше, я повелеваю сжечь оного на костре!

Все несколько сот тысяч иргамов, которых смогла вместить площадь, разом облегченно вздохнули. Многие обратились счастливыми взорами в сторону галереи, хорошо освещенной факельницами, где за решетчатым окном восседал их правитель. Люди благодарили Тхарихиба радостными возгласами.

Верховный военачальник восхищенно посмотрел на Тхарихиба. Хавруш еще никогда не слыхивал о такой изощренной пытке: смерть – свобода – и вновь смерть….


Дальше всё происходило стремительно. С приговоренного сорвали остатки одежды, схватили за немощные руки, стянули запястья толстой веревкой, перекинутой через шпату, и, взявшись за другой конец, подняли тело над землей. Несчастный оторвался от помоста и повис над самым центром костра.

Палач посмотрел на галерею, ожидая команды. Тхарихиб поднял руку. Палач кивнул головой, спустился вниз, принял у помощника факел. В самый последний момент он поднял голову и посмотрел на обреченного авидрона, который с перекошенным ртом, с выпученными глазами наблюдал за действиями палача.

– Не бойся, осталось совсем немного. Скоро ты встретишься с Девой и тебе станет легче! – негромко подбодрил палач. Он говорил искренне.

Приговоренный благодарно кивнул своему единственному утешителю и в последний раз оглядел площадь. Она освещалась тысячами огней.

И опять авидрон прошептал какое-то слово. Люди изо всех сил напрягли слух и зрение.

– Он говорит – Хавруш! – закричал тот, кто разобрал сказанное.

– Хавруш! Хавруш! – повторяли люди, удивленно переглядываясь.

Хавруш раздосадованно сплюнул и выдернул из ноздри еще несколько волосков.

Да, он и вправду несколько раз спускался в пыточный подвал, чтобы лично добиться признания от авидронского лазутчика…


– Мой брат, – обратился к Верховному военачальнику Тхарихиб, и голос его был раздраженным. – Что-то сегодня слишком часто упоминается твое имя. Уж не стало ли тебе мало той власти, которой ты обладаешь?

Хавруш едва не подпрыгнул на сиденье.

– Что ты, Тхарихиб, что ты! Все помыслы мои связаны лишь с благополучием твоим и нашей Иргамы. Ты сам доверил мне дела, которые я вершу в угоду твоему благоденствию. Скажи только слово, и я удалюсь от дел, чтобы в тиши садов предаться философским занятиям. Об этом я только и мечтаю!

– Знаю я, как ты заботишься обо мне и о моем государстве, – отвечал интол, не обращая внимания на его слова. – Ты желаешь нам благополучия? Зачем же ты развязал эту ужасную войну с Авидронией?

Хавруш стал пунцовым. Он вцепился в подлокотники сиденья и отвечал, едва сдерживаясь:

– Ты знаешь, о мой любимый брат, что, вступив в союз с Фатахиллой, мы вынуждены были напасть на авидронский город. И Слепая Дева не предоставила нам иного выбора. Или ты предпочел бы воевать вместе с Авидронией против флатонов?

В глазах Тхарихиба промелькнул испуг. Хавруш понял, что попал в цель, но, не дожидаясь ответа, выпустил еще несколько отравленных стрел в грудь любимого брата:

– Кроме этого, Громоподобный, как ты знаешь (да поможет ему Дева!), проявил невиданную милость, и золотой дождь пролился на наши оскудевшие земли. Что сталось бы с нами без этих денег? Ведь страна разорена. Теперь та армия, которая противостоит Алеклии, те крепости, которые были недавно построены, – всё это принадлежит Фатахилле. Это его берктоли мы съедаем и выпиваем на пирах, это из его берктолей сшиты твои одежды. Даже вот это празднество, даже эта казнь – всё это делается на золото, привезенное с острова Нозинги. Фатахилла несметно богат, а армии его всесильны. Разве будет нам страшно за его спиной?

– Несомненно, ты прав. Но Авидрония также богата и сильна! – вяло упорствовал интол.

– Не настолько. Дни Алеклии сочтены, и ты это знаешь. Пройдет совсем немного времени, и ты будешь восседать в грономфском дворце, владеть копями Радэя. А авидронов мы сделаем рабами и отправим на невольничьи рынки. Иргама станет наконец-то морской державой…

Хавруш еще долго говорил…

Тем временем палач подпалил сухой хворост в нескольких местах, и вскоре жаркие языки пламени дотянулись до пяток приговоренного. Из его горла вырвался крик, похожий на рычание, и он, подвешенный к шпате за руки, стал извиваться, словно червь, безуспешно пытаясь освободиться от тугих пут.

Помощники палача поплевали на ладони и подтянули веревку к себе, подняв тело выше, чтобы авидрон не погиб слишком быстро. Теперь несчастный медленно умирал, невыносимо страдая. Он потерял голос и только хрипел. Его ноги покраснели, кожа на них запузырилась и вдруг задымилась.


– Если ж ты, Тхарихиб, считаешь, что я недостоин водить иргамовские армии, – продолжал свою речь Хавруш, – если не доверяешь своему брату, подозреваешь его в чем-то, если жалкие наветы ожесточили твое сердце – бейся с авидронами сам. А я сброшу доспехи и подамся к тхелосам.

Тхарихиб испуганно воздел руки к небу:

– О Хавруш, ты разбиваешь мое сердце! Если я обидел тебя – прости своего родного брата, который всю жизнь заботился о тебе. Только не покидай меня в тяжелую годину. Мне страшно. О Дева, если б ты знал, как мне страшно!..

Когда несчастный уже по колено утонул в огне, казалось, что наступил конец его мучениям, но служители смерти вновь натянули веревку. Кто-то закричал срывающимся голосом: «Да сожгите его быстрее!»

Палач будто ждал этой просьбы. Он подошел к помощникам и что-то резко сказал им. Отвязав конец веревки, они опустили тело в огонь. Авидрон только успел дернуться в последний раз. Через мгновение всё было кончено.


– Ну вот, – сказал Тхарихиб и, зевая, прикрыл рот рукой. – Одним авидронским лазутчиком меньше.

– Он не лазутчик – он действительно торговец пальмовым маслом, – отвечал с усмешкой Хавруш.

Тхарихиб внимательно посмотрел на брата.

– Какая разница? – наконец ответил он безразличным тоном.

Глава 11. Черный шнурок

Свою смерть, отсечение головы, падение бездыханного тела на помост ДозирЭ пережил только в воображении.

Когда приговоренного цинита подвели к шпате, глаза его наполнились слезами обиды, унижения и гнева. Он оглянулся на Эгасса, и его требовательный умоляющий взгляд был так красноречив, что партикулис знаком остановил процессию и обратился к обвиняемому:

– Хочешь перед смертью что-то сказать?

– Да.

– Говори. Но кратко.

Грономф дернул плечами и высвободился из железных лап своих охранников. Те оставили пленника и отступили на шаг назад, но были настороже, готовые в любое мгновение вновь схватить осужденного.

– Говори же! – нетерпеливо бросил Эгасс. – Не позорь себя в свой последний миг слабодушием.

– О великий Инфект, о славные циниты, мои товарищи! Простите меня! Я не ведал, что делал. Я был сражен усталостью и пал замертво, не в силах бороться с посланниками из страны призраков. Прости меня и ты, мой партикулис. Поверь, прикажешь отрубить голову – умру, не выказав трусости. Не закрою глаза перед ликом смерти и не буду молить о пощаде. Об одном буду жалеть, что умер жалкой смертью, недостойной Гражданина. Что не погиб в бою за Авидронию и Инфекта, о чем мечтал больше всего на свете. Что покрыл позором свой род и своего отца – доблестного воина, преданного Авидронии ветерана. Что не смог отомстить иргамам за их великую подлость. Об этом буду жалеть, отправляясь в бесконечное путешествие по звездной дороге!

Поэтому об одном прошу, о справедливый: избавь меня от ничтожной смерти, которая не принесет пользы Авидронии, а лишь спасет несколько иргамовских голов от неминуемой гибели. Отсрочь мою казнь, позволь дождаться ближайшего боя и погибнуть с мечом в руке. Как подобает авидрону. Прошу об этом во имя моих наставников из военных ходесс, которые потратили годы на мое воспитание. Во имя товарищей по оружию из лагеря Тертапента. Во имя Вервилла, моего отца, израненного в боях. Во имя Инфекта… Поверь мне, Эгасс. Ты не пожалеешь!


Речь молодого воина произвела сильное впечатление на его боевых товарищей. Все внимательно разглядывали обвиняемого, который, победив смертельный страх и поборов слабость, стоял с гордо поднятой головой.

Эгасс медлил, и партикула замерла в ожидании. Этого сурового военачальника, пролившего кровь сотен непокорных, вряд ли можно было разжалобить.

Наконец Эгасс определился. Он решительным шагом направился к ДозирЭ, по дороге что-то шепнув порученцу: видимо, отдал какое-то распоряжение.

– Что ж, я выполню твою просьбу, грономф. Но не ради тебя – таких, как ты, я презираю, а ради твоего отца – Вервилла, который, верно, был хорошим цинитом. Старик, и правда, не переживет такого горя. Но смотри, не подведи меня!

С этими словами он что-то взял из рук подбежавшего к нему воина.

«Черный шнурок! – пробежал шепот по рядам цинитов. – Черный шнурок!»

Эгасс накинул на ДозирЭ толстую кожаную бечевку, обмотав ее вокруг шеи три раза, и завязал несколько особых тугих узлов. Наказанный судорожно вздохнул, почувствовав, как грубый шнурок беспощадно стянул ему горло. Послышался одобрительный гул партикулы, приветствующей решение своего военачальника.

Партикулис повернулся, быстрым шагом пересек площадку и скрылся в своем шатре. Один из стражей вынул кинжал и обрезал веревки на руках недавнего пленника.

– Ты свободен. Только Бог мог смягчить сердце нашего сурового партикулиса. Иди в храм и проведи эту ночь в молитвах, воздав должное Божественному, сохранившему тебе жизнь…


После шпаты и других казней, лишавших жизни приговоренных, черный шнурок являлся самым страшным наказанием в авидронской партикуле. Этому наказанию подвергались циниты и даже младшие воинские начальники за неподчинение, воровство, мародерство, оставление поста, трусость… Подразумевалось, что черный шнурок – замена смертной казни, жест милосердия со стороны военачальника. В своих работах знаменитый военный теоретик и полководец Тертапент предположил, что это наказание было введено четыреста лет назад, когда в бесконечных битвах с флатонами авидронские партикулы были настолько обескровлены, что правители старались любым способом сохранить жизнь своим воинам, какую бы провинность они ни совершили.

Впрочем, черный шнурок являлся скорее не заменой казни, а ее отсрочкой. В любой день провинившегося могли вернуть на шпату, стоило ему только слегка оступиться.

Грубая полоска из кожи толщиной в палец повязывалась на шею двумя секретными узлами и напоминала ошейник раба. Шнурок туго затягивался, и наказанный первое время чувствовал себя приговоренным к повешению с уже накинутой на горло и затянутой петлей. Только по истечении нескольких месяцев узел ослабляли, и жуткое ощущение проходило.

Воин лишался званий, если имел таковые, и в течение всего срока наказания не получал плату за служение. Черный шнурок нельзя было ни снимать, ни прятать. Во время его ношения запрещалось надевать наградные платки и фалеры, участвовать в праздничных трапезах, пить вино, посещать акелины, появляться в городских общественных местах – купальнях, Театрах, Ресториях.

Цинит с черным шнурком на шее вызывал общее презрение товарищей по партикуле. К нему относились так же пренебрежительно, как к рабу. Он спал под открытым небом, потому что воины не хотели делить с ним шатер, питался едой, приготовленной из самых негодных припасов. Днем и ночью он выполнял самую черную работу, отправлялся на самые опасные задания.

Обычно провинившийся долгое время, не менее года, ходил с черным шнурком на шее, пока партикулис не прощал его за долгое усердие и не восстанавливал в звании. Только после этого авидрон вновь становился полноценным воином, и ему возвращались заслуженные привилегии. Более того, за терпение и настойчивость таким воином принято было восхищаться. Друзья по отряду должны были устроить прошедшему страшное испытание шумную трапезу, окружить его дружеской поддержкой и потом никогда не упоминать о прошлом бесчестии.

Был и более действенный способ получить прощение – для этого следовало совершить подвиг. Надо было только первым взобраться на стену осаждаемого города или поразить в сражении множество врагов.

Когда-то Неоридан Авидронский написал и продал за три кувшина золота монументальную картину, где были изображены авидронские воины, теснящие злые отряды кочевников. На заднем плане – отступает орда, бросая повозки с награбленным добром, с женщинами и детьми. Кругом умирающие враги. А впереди – старый партикулис, раненный в плечо, склоняется над убитым воином, обеспечившим победу, и срезает с его шеи черный шнурок. Рядом горюют знаменосцы, склонив знамена, и играет на лючине юноша-музыкант.

Будучи уроженцем Грономфы, ДозирЭ часто посещал Форум Искусств и сразу же вспомнил эту известную картину. «В первом же бою искуплю вину и избавлюсь от черного шнурка, только надо дождаться случая. И пусть даже для этого придется погибнуть», – подумал он.

Но случая долго не предоставлялось. Злые шутки недавних товарищей жгли, как укусы ядовитых насекомых. ДозирЭ чувствовал себя уличным псом, которого отовсюду гонят, – бездомным, одиноким, голодным, несчастным.

В лагере партикулы нашлось много грязной работы, настолько унизительной, что поручали ее, прежде всего, таким, как ДозирЭ – бесправным отверженным. Их было в партикуле несколько человек, и все они влачили жалкое полуживотное существование.

ДозирЭ целыми днями метался по лагерю, исполняя всевозможные поручения. Ему было запрещено разговаривать – разрешались лишь короткие вопросы, связанные с исполнением работы. Передвигаться по лагерю надлежало только бегом. Возбранялось носить плащ и шарф монолита, смотреть старшим по званию прямо в глаза, есть вместе со всеми.

Молодой человек работал в обозе, трудился у мастеровых, чинил шатры и плел циновки, начищал чужие доспехи, расширял рвы, оттаскивал и сжигал трупы мертвых животных. По ночам, когда циниты партикулы давно уже спали (ему самому была выделена для сна только малая часть ночи), он вычищал лошадиные загоны и отхожие ямы. «Счастье твое, что в партикуле нет слонов», – шутили воины и с ложной брезгливостью затыкали носы, когда ДозирЭ, едва удерживаясь на ногах, брел мимо.

Грономф исхудал, посерел, его трепала лихорадка. Через двадцать дней, привыкнув к постоянному бдению, он уже не хотел спать. Но голод продолжал мучить его, поскольку несколько затвердевших ячменных лепешек не могли насытить молодой и сильный организм.

Однажды ДозирЭ сидел в стороне и с нетерпением ждал, когда приготовится незатейливая похлебка из горсти ячменной муки. Свой котелок он незаметно приставил к большому огню, над которым висело несколько общественных котлов. Сегодня, благодаря ухищрениям, ему удалось раздобыть две сушеные рыбки. Целый день он провел в мечтах о маленьком пиршестве, которое устроит себе, и, когда настало время вечерней трапезы, поспешил искрошить драгоценную добычу в безвкусное варево.

Один из воинов обратил внимание на неприметный котелок, поставленный с краю прямо на раскаленные головешки и воровато поглощающий от костра щедрые языки пламени. Он принюхался и брезгливо отвел нос. «Чье это ячменное пойло?» – спросил он «бессмертных» монолитаев, расположившихся рядом. Циниты удивленно переглянулись.

– Это моя еда, – виновато произнес ДозирЭ, выступив из-за спин.

– А, это ты! – узнал воин цинита-новобранца. – Разве пристало горожанину, тем более грономфу, есть рабскую болтушку? – удивился он, и его глаза недобро вспыхнули. – Лучше сходи к партикулису: он поделится с тобой кабаньей ляжкой, которой сегодня трапезничает. – С этими словами воин ударил котелок ногой и опрокинул его содержимое в костер.

ДозирЭ нашел в себе силы сдержаться, прошептав старинную молитву. Он испепелил обидчика свирепым взглядом, отвернулся и пошел прочь. Уединившись на краю лагеря, он присел на корягу и предался горестным мыслям.

На землю рядом с ДозирЭ легла чья-то большая тень. Молодой воин испуганно поднял глаза и увидел перед собой Тафилуса. Могучий цинит был облачен в благородный плащ «бессмертного» монолитая, а на боку у него, в позолоченных ножнах, красовался тяжелый меч «огненный дракон».

Тафилус что-то прятал под плащом, и ДозирЭ на всякий случай поднялся и отступил на шаг.

– Не бойся, – сказал девросколянин и протянул то, что скрывал под одеждой.

Грономф присмотрелся и с удивлением обнаружил в его руке несколько свежих пшеничных хлебов.

– Благодарю тебя, Тафилус. Не скрою, я голоден, как никогда. Но я не смогу принять твой щедрый дар, потому что ты сам нуждаешься в припасах.

– Бери, ДозирЭ, сейчас они тебе нужнее, и не думай обо мне.

ДозирЭ никогда в жизни не принял бы такое подношение, если б не тот звериный голод, который терпеть более не было сил. И он взял протянутые хлеба, почувствовав пальцами их шероховатую поверхность, излучавшую тепло, и ощутив запах, напомнивший о доме. Приняв дар, он с жаром вонзил молодые зубы в ароматную мякоть.

– Спасибо тебе, девросколянин, – наконец опомнился ДозирЭ, подняв голову. Но того уже и след простыл…


Только через месяц в центральные ворота лагеря въехал изможденный посыльный. Соскочив с лошади и бросив поводья, он первым делом испросил воды. Напившись вволю, воин оправил запыленные одежды и вошел в шатер партикулиса. Вскоре размеренно забили калатуши, и циниты бросились снимать лагерь. Партикула «Неуязвимые» выступила в поход, выслав по всем направлениям следопытов, усиленных легковооруженными конниками.


Спустя восемь дней, пробившись через дремучие леса, Эгасс вышел к небольшому иргамовскому городу Триладусу, не имевшему крепостных стен и расположившемуся у подножия труднопроходимого горного массива. Жители городка являлись небольшим самостоятельным народцем и не считали себя иргамами, хотя и были уроженцами этой страны.

«Неуязвимые» окружили город с трех сторон и вошли в него, соблюдая крайнюю осторожность. Однако жители Триладуса не оказали сопротивления, не считая возможным вступать в схватку с обученным авидронским войском. Старейшины города без принуждения предоставили Эгассу всё необходимое и подписали онис, по которому отказывались от какого бы то ни было противодействия авидронской армии. Под угрозой расправы горожане вынуждены были открыть авидронам один из тайных проходов в горах – глубокий овраг, вымытый дождевыми потоками.

Эгасс испытал великое облегчение. Теперь можно не преодолевать труднодоступные перевалы, преграждающие путь.

Проведя несколько дней в городе, партикула двинулась в путь. Щедро вознагражденные проводники указывали войску дорогу.

Вскоре авидронский отряд оказался в низком овраге, огибающем высокие хребты. Двигаясь вдоль этого оврага, воины без труда преодолели первые десять итэм. Предполагаемый трудный многодневный переход по затерянным горным тропам оборачивался легкой непродолжительной прогулкой.

К вечеру передовые отряды наткнулись на нагромождения деревьев и камней, видимо обрушившихся во время бурь с нависавших скал. Движение остановили и пустили вперед землекопов. Когда путь расчистили, овраг внезапно пошел вверх, и воины до поздней ночи преодолевали тяжелый подъем. Всё чаще на пути вырастали завалы, и к тому же туман окутал большую часть местности.

Почувствовав опасность, Эгасс приказал приставить к проводникам стражников. Но военачальнику принесли ужасную весть – провожатые пропали. Кое-кто предложил немедленно повернуть назад, но близкие к партикулису советники решили, что местные жители просто сговорились бежать, не веря в то, что по окончании пути их отпустят. Эгасс успокоился.

Для общего лагеря не сумели найти подходящего места, и каждая сотня разбила свой маленький лагерь, выбрав для него или вершину с просматриваемыми склонами, или укромную ложбину, или защищенную скалами площадку.

Эгасс приказал не разжигать огонь, громко не разговаривать, выставить в ночные дозоры не менее пятисот человек и выпустить сторожевых собак. Чтобы избежать нападения в самом овраге, спереди или сзади, создали заграждения из повозок и выставили заслоны из лучников и тяжеловооруженных воинов.

Стоя на посту на вершине скалы, ДозирЭ, едва только оглянувшись по сторонам, различил в дымке ближних гор неясные огни, похожие на всполохи костров. Молодой воин подал сигнал, но, когда на зов явился его десятник, огни пропали, будто их и вовсе не было. ДозирЭ поклялся, что видел их, но ему, новобранцу, к тому же отмеченному черным шнурком, попросту не поверили.

На следующее утро партикула продолжила поход, передвигаясь медленно и с опаской. Опытный Эгасс никогда не считал предосторожность излишней. Ложбина всё время сужалась, громадные камни и вырванные с корнем деревья преграждали дорогу. За крутым подъемом следовал неудобный извилистый спуск.

Вдруг потемнело. Налетел сильный ветер, срывающий с воинов плащи. Пошел дождь, и грязные потоки воды вместе с валунами ринулись в овраг. Похолодало. Циниты удивленно переглядывались. Многим из них был незнаком такой холод.

Партикула то и дело останавливалась, натыкаясь на препятствия. Пока мастеровые расчищали завалы, монолитаи разводили костры и грели замерзшие руки. Хвост колонны, состоящий из всадников и обоза, сильно растянулся, еле поспевая за пешими воинами. Навстречу движению, по дну оврага уже бежал с большой скоростью мутный поток, размывая грунт под копытами лошадей и колесами. Эгасс приказал бросить несколько повозок с частью груза.

Вскоре авангард встретил непроходимую засеку из деревьев. Это был не случайный завал: здесь явно потрудились люди. Об этом доложили Эгассу, и он, давно уже томимый сомнениями, всё понял: хитроумные жители Триладуса заманили отряд в ловушку, устроенную посреди диких гор.

Засеку растащили, и партикула продвинулась еще на несколько тысяч шагов. Но вот на крутых высотах вдоль оврага показался неприятель, и в колонну полетели стрелы, камни и горящие зангнии.

Авидроны остановились и, как сумели, укрылись. Вперед вышли метатели «неуязвимых» и, действуя в рассыпном строю, ответили прицельной стрельбой. При этом наиболее удачливыми оказались пращники, которых у Эгасса было около пятидесяти. Шквал свинцовых пуль заставил нападавших умерить свой пыл и действовать значительно осторожнее.

Внезапное появление иргамов, а их узнали по черному оперению стрел, привело к гибели двух десятков авидронов. Продолжать движение было нельзя. На пути лежали огромные глыбы, сверху летели камни и скатывались деревья. Прорыв сулил большие потери и утрату колесниц, лошадей и всего обоза.

Эгасс с подчиненными внимательно изучил положение. Выяснилось, что засада устроена весьма искусно. Иргамы заняли все окружающие высоты и основательно укрепились. Их позиции были скрыты от глаз и почти недоступны. Они могли беспрепятственно наносить значительный урон отрядам, находящимся в промоине, при этом не подвергаясь никакой опасности. Авидроны не могли развернуть строй в узком пространстве. К тому же тяжеловооруженные воины, составляющие большую часть партикулы, оказались здесь бесполезны, потому что не могли действовать разрозненно и тем более – карабкаться по каменистым склонам. И всё же единственный выход был в том, чтобы сбить противника с вершин.

Пока военачальники совещались, пришло сообщение о том, что нападению подвергся хвост колонны. Его атаковали легковооруженные иргамовские воины, видимо следовавшие по пятам за партикулой. Первые удары отбили, но враг продолжал яростно наседать.

Таким образом, партикула оказалась зажатой меж гор и полностью окруженной. Теперь ее уничтожение было делом времени.


Эгасс собрал несколько легковооруженных соединений. Он приказал спешиться всадникам, а некоторым воинам монолита скинуть тяжелые доспехи. Эти отряды партикулис послал на вылазку в обход тех вершин, справа и слева, которые были заняты иргамами.

Один из отрядов, стараясь таиться, выбрался из ложбины слева и, подойдя к противнику с неожиданной стороны, внезапно атаковал и перебил иргамов. Циниты другого соединения обошли вершину, которая располагалась справа, убедились, что приблизиться незамеченными и атаковать не удастся, и заняли господствующую здесь высоту, с которой стали метать стрелы, зангнии, дротики и свинцовые пули. Иргамы не выдержали напора и отступили. Путь был свободен.


ДозирЭ воспринял неожиданное нападение иргамов как большую удачу. Однако он находился в центре колонны, и ему не удалось принять участие в стычках. Бой закончился, а черный шнурок всё еще продолжал сдавливать его горло.


На следующий день, продвинувшись на незначительное расстояние, партикула вновь встретила засады, скрывающиеся на высоких местах вдоль тропы. Эгасс совершил тот же маневр, в этом случае не потеряв ни единого человека. И так происходило несколько раз. Противник наседал сзади, и его сдерживал отряд из пятисот человек. Иргамы метали стрелы и камни с вершин, преграждая путь, но их обходили с тыла и заставляли отступать в глубь гор. Землекопы расчищали завалы для прохода монолита и обоза. Таким образом, партикула неуклонно продолжала идти, пытаясь оторваться от преследователей и выйти из окружения.


Шел двенадцатый день горного похода, когда путь партикуле «Неуязвимые» преградила вершина перевала, надежно защищенная с нескольких сторон отвесными скалами. Здесь собрался большой отряд иргамов.

Партикулис Эгасс принял решение атаковать во фронт. Вперед он двинул метателей, а за ними послал тяжеловооруженных воинов, выстроенных в несколько шеренг. Иргамы стойко отбивались, пользуясь своим более выгодным положением. Долгое время исход боя был неясен. Даже авидронский монолит не сломил отчаянного сопротивления противника. Наконец Эгасс, не желая более наблюдать гибель многих своих воинов, приказал трубачу дать сигнал к отступлению.


Поздно ночью партикулис собрал два отряда, куда вошли как легковооруженные воины, так и монолитаи, сбросившие панцири, и отправил их в тыл противнику длинными обходными тропами. По нелепому недоразумению в один из отрядов включили и ДозирЭ.

Стояла темная ночь – Хомея спряталась за пеленой облаков. Шел мелкий дождь, но по лицам цинитов, разгоряченных быстрым маршем, струился пот.

Воины продирались сквозь цепкие заросли эйкуманги, поднимались по крутым склонам, карабкались по отвесным скалам. Несколько цинитов, обвязанных одной веревкой, сорвались в пропасть. Падая вниз, авидроны не издали ни звука, чтобы их крики не позволили обнаружить товарищей.

ДозирЭ шел одним из первых, без труда поспевая за легковооруженными следопытами. Цинитай, возглавлявший отряд из ста пятидесяти человек, несколько раз осаживал нетерпеливого воина. Но ДозирЭ думал о своем. Он боялся, что бой закончится слишком быстро и он опять не успеет принять в нем деятельного участия. А кто знает, когда представится следующая возможность?

Вскоре авидроны, связав длинную лестницу, один за другим спустились с высокого утеса в седловину. Пройдя по ущелью между двух гор, они попали в низину – распадок, заполненный по колено грязной дождевой водой. Теперь, согласно расчетам Эгасса, воины Инфекта должны были находиться в тылу иргамов.

Цинитай дождался отставших, махнул рукой, и отряд ступил в мутную холодную воду, скрывавшую ямы и коряги. Двигались медленно, стараясь не бряцать оружием. Вода уже подбиралась к ножнам мечей. Внезапно из темноты послышались хлесткие щелчки самострелов, и несколько воинов рухнуло в воду.

Авидронский цинитай понял, что иргамы, наученные горьким опытом недавних сражений на высотах, обеспечили заслоны на путях вероятного обхода. Монолитаи попали в засаду, находясь в наименее приспособленном к обороне месте. Он приказал метателям сдерживать натиск, а сам попытался собрать воинов как можно ближе друг к другу, чтобы обеспечить хоть какое-то подобие боевого строя.

Но военачальнику не удалось сплотить монолит. Длинная стрела с черным оперением воткнулась ему точно в рот. Он только взмахнул руками, опрокидываясь на спину. С трех сторон к «неуязвимым» уже спешили с криками иргамы, которых на первый взгляд было значительно больше, чем авидронов.

Во врагов полетели стрелы, и они отвечали тем же, основательно прореживая ряды авидронских метателей. Ближе воздух рассекли сотни дротиков, а потом со свистом полетели метательные топорики. Наконец оставшиеся в живых выхватили мечи, выставили копья и хлестко столкнулись в рукопашной схватке.

ДозирЭ увидел иргамовских воинов, высоких, плечистых, вооруженных по авидронскому образцу. В первые мгновения он почувствовал подспудный страх, знакомый ему еще со времен Ристалищ. Но нерешительность улетучилась после нескольких отбитых ударов. Он забыл о своих неприятностях, о черном шнурке, о голоде; его захватил бой, и он внезапно почувствовал себя сильным, гибким, неукротимым, отважным.

Плечом к плечу с ДозирЭ дрались другие авидроны. Перед лицом смерти, сплоченные жарким боем, все они сейчас были воинами Инфекта, и не важно, носил ты черный шнурок или нет. ДозирЭ выручал товарища слева, а авидрон справа отвел от него самого сокрушительный удар боевого цепа.

Иргамов сражалось так много, что на месте каждого убитого появлялось трое живых. Действовали они в рассыпном строю при поддержке многочисленных метателей и старались охватить авидронский отряд со всех сторон.

Но они, как и прежде у оврага, недооценили опыт и мощь партикулы, с которой они столкнулись. Иргамы сражались не просто с врагом, а с одним из отрядов легендарного монолита, привыкшего сокрушать всё на своем пути. Так, оказавшись меч к мечу со знаменитыми авидронскими «бессмертными», нападавшие рядами падали в воду, сраженные крепкими точными ударами.

Вскоре всё смешалось: крики, звон оружия, треск разлетающихся щитов. Полтысячи человек, стоя по колено в воде посреди огромной лужи, исступленно дрались, не обращая внимания на сильные порывы ветра и хлесткий проливной дождь.

ДозирЭ бился в первых рядах и поразил четверых иргамов. Потом еще двоих. Он даже удивился, как легко всё получалось. Совсем недалеко от него сражался Тафилус. Тяжелыми смертельными ударами он крушил иргамов, и никто из них, встретившись с исполином нос к носу, не оставался в живых.

Вскоре от нападения иргамы вынуждены были перейти к защите. Большинства их товарищей уже не было рядом – лоскуты их плащей зеленели на поверхности воды.

Вдруг стало светло как днем, дождь прекратился, и вода в бликах рассвета показалась темно-красной. Авидронам, которые опустили мечи, поскольку больше не видели рядом ни одного иргама, так и почудилось, что они стоят по колено в крови.

Циниты, пошатываясь, вышли на сухое место, поддерживая раненых. Им еще не верилось, что они живы, а весь иргамовский отряд, значительно превосходивший их численностью, уничтожен.

ДозирЭ вопросительно поглядывал на монолитаев: все ли видели, как он сражался, смогут ли подтвердить? Ведь он сбился со счета, уничтожая иргамов. Но воины были заняты собой и собственными мыслями.

После незатейливых подсчетов выяснилось, что от авидронского отряда осталось чуть более половины. Авидроны двинулись дальше.

Рассвело. Задался светлый и теплый день. Ветер спал. Природа, выдержав многодневный натиск непогоды, успокоилась и замерла. Пройдя несколько тысяч шагов по сложной местности, воины Инфекта вновь встретились с неприятельским отрядом численностью около ста человек. На этот раз появление авидронов оказалось неожиданным. Иргамы были застигнуты врасплох и не сразу поняли, что случилось.

И опять начался бой, короткий и жестокий. ДозирЭ, уже успевший осознать собственное боевое превосходство над иргамами, дрался яростно, безрассудно, едва заботясь о защите. Он опрокидывал воинов противника на землю одного за другим. Если представлялась возможность – добивал.

К концу боя все начальники авидронского отряда и очень многие циниты получили ранения. Но и воины Тхарихиба, убитые, лежали повсюду, лишь несколько человек бежали в горы.

Монолитаи опять посчитались, теперь их осталось не более пятидесяти, способных сражаться, а впереди была еще основная цель ночного похода – вершина перевала, занятая хорошо укрепившимся отрядом. Впрочем, до нее уже было рукой подать – она виднелась в утренней дымке.

Иргамы были настолько уверены, что надежно защищены с тыла, что даже не выставили постов на тропах за своей спиной. Всё внимание они сосредоточили по фронту, где ожидали повторной атаки зажатой в горах авидронской партикулы. Часть их сторожила подходы к укреплениям, которые накануне удалось отстоять, остальные еще спали в больших прямоугольных палатках, обшитых мехом.

Авидроны разбились на три отряда, желая напасть на противника сразу с нескольких сторон. Они подкрались к лагерю и до поры затаились. По условленному сигналу монолитаи вынули из ножен оружие и ворвались внутрь крайних палаток. Началась резня.

ДозирЭ, так же, как и другие воины, не щадил иргамов, был ли это спящий, безоружный или молящий на незнакомом наречии о пощаде. Кто-то успел вскочить, кто-то схватился за меч, а кто-то так и остался лежать в той позе, в которой провел эту ночь. Грономф коротким молниеносным движением кинжала перерезал горло одному иргаму, другому, третьему. Не давая времени прийти в себя, подняться, он убивал несчастных прямо на циновке, не встречая серьезного сопротивления.

Пока авидроны бесчинствовали на краю лагеря, иргамы попытались организовать отпор. Однако нападение оказалось столь внезапным, а предполагаемая численность напавших – столь преувеличенной атакованными, что воинов Тхарихиба охватила паника. Лишь около сотни опытных цинитов сохранили хладнокровие и сгрудились посреди лагеря, приготовившись к защите и, если понадобится, к смерти.

Вскоре, опустошив не меньше половины иргамовского лагеря, авидроны оказались лицом к лицу с боеспособным отрядом иргамов. ДозирЭ и Тафилус, бившиеся близко друг от друга, первые атаковали ощетинившегося копьями противника. Циниты Иргамы с удивлением обнаружили, что нападавших не так уж и много, осмелели и стали наседать. Подоспели воины, охранявшие подступы со стороны стоянки авидронской партикулы, и приняли в схватке самое деятельное участие. Сражение развернулось в самом центре лагеря, вокруг деревянной статуи Слепой Девы, где несколько сот человек, еще остававшихся живыми, уничтожали друг друга настолько яростно и с такой жестокостью, что кровь лилась ручьями, а убитые падали не на землю, а на тела врагов и товарищей.

Скоро авидронов осталось около двадцати, и на каждого из них приходилось более трех иргамов. ДозирЭ, легко раненный трижды, отбивался от двух рослых воинов, пока его меч не обломился у самой крестовины. Он получил колющий удар в грудь и, потеряв равновесие, упал. Над молодым воином нависли тяжелые клинки, но вдруг неведомая сила подоспела на помощь. Иргамы, один за другим, будто подрубленные деревья, рухнули на землю. ДозирЭ заметил рядом залитого чужой кровью великана Тафилуса с окровавленным мечом в руке. На грудь грономфа упала срубленная голова одного из воинов Тхарихиба.

– Вставай, ДозирЭ, – бросил весело девросколянин, когда вокруг не осталось ни одного вражеского цинита. – Или опять захотелось предаться сну? Смотри, на этот раз Эгасс тебя не простит.

– Благодарю тебя, Тафилус, ты спас мне жизнь, – отвечал грономф. Он брезгливо сбросил с себя мертвую голову, вскочил и поднял с земли первый попавшийся под руку меч.


Бой шел еще долго. ДозирЭ убил или ранил восемь иргамов. Его оплечье пробила стрела самострела, войдя глубоко в тело, из многочисленных ран сочилась кровь, заливая лицо и грудь. Вскоре он остановился, тяжело дыша и еле удерживаясь на ногах.

Иргамов больше не было – все они грудами лежали на земле. Поблизости стоял Тафилус, удивленно посматривая на результат своей работы. Вокруг него громоздились друг на друге мертвые тела – изрубленные, в искореженных доспехах.

Рядом с девросколянином стоял, пошатываясь, еще один авидрон – низкого роста и тщедушный, но неведомым образом уцелевший в этой резне. Более никого из авидронов, видно, не осталось. Похоже, все они погибли в неравной схватке.

– Эгоу, воины Инфекта, похоже, мы победили, – сказал Тафилус, снимая с головы шлем. Он смял в кулаке шерстяной подшлемник, и из него ручьем полился пот.

– О Божественный, что скажет Эгасс? Из ста пятидесяти человек отряда уцелело только трое! – воскликнул низкорослый авидрон.

– Да, но мы выполнили его поручение. Теперь путь свободен, и партикула может двигаться дальше, – возразил Тафилус. – Эй, ДозирЭ, ты дрался как тигр. Бьюсь об заклад: теперь партикулис срежет с твоей шеи черный шнурок.

– Правда? – оживился грономф. – Ты так считаешь?

– Несомненно.

– Это неоспоримо, – вмешался третий цинит. – Поверь мне – я третий год состою в партикуле, участвовал в нескольких походах и повидал многое, но такого не помню. Ты, впрочем, как и все мы, совершил подвиг и достоин прощения.

Воины расположились у деревянной статуи иргамовской богини, отдыхая после безумной схватки. ДозирЭ при помощи Тафилуса поспешил избавиться от стрелы, засевшей в плече, и взвыл от боли, когда исполин сделал свое дело. Из раны с новой силой брызнула кровь, заливая истрепанную одежду.

Где-то недалеко играли боевые лючины, слышался лязг оружия и громкие выкрики команд. Партикула Эгасса была уже на подходе. Рядом с палатками пробежали несколько иргамов. Сил на преследование уже не осталось, и авидроны только проводили взглядом спасающихся бегством врагов.

– Послушайте, доблестные циниты, – обратился к ДозирЭ и Тафилусу низкорослый новобранец. – Я Идал из Грономфы, воин Инфекта. Сегодня славный день. День подвига, победы. День гордого авидронского знамени, озаренного лучами солнца. Только нам троим удалось выжить. Из ста пятидесяти. Это божественное предзнаменование. Теперь нам стоит держаться вместе, ибо с этого дня мы связаны единой нитью провидения до самой смерти. Согласны?

И с этими словами Идал вынул из ножен меч и вытянул его перед собой.

– Я Тафилус из Де-Вросколя, воин Инфекта, – произнес великан. – Мой город уничтожен иргамами, и я буду мстить, насколько хватит моих сил. А если представится возможность, убью самого Тхарихиба. Я согласен с тобой, Идал. Дружба «на крови» – это то, что нам нужно. Вот мой меч.

– А я ДозирЭ из Грономфы, воин Инфекта. Мой отец работал в Ристалищах, и я много раз наблюдал за боями лучших капроносов, а в некоторых сражениях участвовал сам. Но таких воинов, как ты, Тафилус, и ты, Идал, не встречал…

Три окровавленных меча скрестились, и воины друг за другом произнесли простую и короткую клятву, которая обязательно должна была прозвучать при совершении этой старинной церемонии. Клятву Дружбы, принятую в авидронских партикулах.

Тем временем на вершине перевала показались отряды «неуязвимых». Одним из первых в иргамовский лагерь въехал на вороном коне партикулис Эгасс в сверкающем бронзовом шлеме, густо окруженный конными лучниками.

Глава 12. Молитесь к смерти!

Партикула «Неуязвимые», уничтожив на горном перевале иргамовский заслон, спустилась на равнину и встала лагерем. Первый раз за время пребывания отряда на чужой вражеской земле Эгасс оставил воинов в покое, позволил им залечить раны, отогреться и отдохнуть.

Первое время партикулиса сжигала жажда мести, и он собирался вернуться в Триладус, чтобы проучить жителей города, благодаря которым его отряд попал в засаду и оставил на горных тропах почти четыреста человек. За разрешением на это он обратился к военачальнику Лигуру, которому напрямую подчинялся, снарядив в его лагерь посыльного с подробным сообщением о происшедшем, и одновременно распорядился отпустить одного из пленных иргамов, наказав тому немедленно отправляться в Триладус и передать его жителям всего одну фразу: «Молитесь к смерти». Вскоре пришел ответ от Лигура. Полководец, к изрядному неудовольствию Эгасса, потребовал забыть о мщении и срочно прибыть со всем отрядом в главный авидронский лагерь, поскольку есть вероятность, что в скором времени предстоит большое сражение. Партикула стала готовиться к выступлению.

Тем временем ДозирЭ, как и предсказывал Тафилус, был прощен: Эгасс лично срезал с его натертой шеи черный шнурок и не только восстановил цинита во всех правах, но и в присутствии многих одобрительно высказался о его «подвиге, достойном подражания».

Лекари партикулы приложили немало усилий, чтобы излечить юного героя от ран: не прошло и десяти дней, как ДозирЭ вернулся в шатер своей питы, ослабевший, но полный радостных чувств. На следующий день Эгасс велел отрядам построиться и в торжественной обстановке наградил всех отличившихся. ДозирЭ было вполне достаточно того, что он избавился от своего проклятого ошейника, но Эгасс не обошел вниманием и его. Суровый военачальник, совсем недавно приговоривший ДозирЭ к смертной казни, теперь, на глазах у тысяч цинитов, повязал ему на шею белый платок – заветный кусочек материи, на обратной стороне которого были записаны все обстоятельства его героического поступка: дата, место и другие знаменательные подробности. Вся партикула приветствовала героя. Это был самый счастливый день в жизни молодого воина. Он стал равным среди равных, полной грудью вдыхал воздух свободы и с наслаждением подставлял свое лицо первым в его жизни лучам славы.

Тафилус и Идал также удостоились наград. Теперь ДозирЭ и два его новых товарища, безмерно гордые, целыми днями слонялись по лагерю в ожидании похвалы. Большинство воинов партикулы считали, что трое мужественных новичков спасли отряд от неминуемого поражения, а потому постоянно оказывали друзьям всяческие знаки внимания. Троица так к этому привыкла, что была удивлена и даже обижена, когда со временем похвалы прекратились. Один ДозирЭ не особенно огорчился: он наслаждался обильной едой, полноценным сном и старался не вспоминать о недавнем своем позоре. Только каждую ночь ему являлось одно и то же навязчивое сновидение: палач по знаку Эгасса замахивается казнильным мечом и молниеносным ударом отсекает провинившемуся воину голову…

ДозирЭ так сдружился с Тафилусом и Идалом, что не отходил от них ни на шаг. Согласно клятве, которую воины дали друг другу, они теперь были неразлучными друзьями, а это очень многое значило… В авидронских партикулах много лет назад сложился обычай разделяться не только на десятки и сотни, но и на товарищеские группы. Произнеся клятву дружеской верности, воины навсегда становились друзьями «на крови» и теперь обязаны были во всем друг друга поддерживать. Они имели общее имущество, делились последней горстью муки или остатками воды во фляге, всё время проводили вместе и старались, если повезет, вместе и сражаться. Высшим проявлением такой дружбы считалась гибель в бою при защите товарища. Ветераны рассказывали, что традиции дружбы «на крови» родились в партикуле «Смертников» – старинном авидронском отряде, в который принимали только самых отчаянных рубак Авидронии, решивших свести счеты с жизнью и умереть в первом же бою.

– Слава Инфекту! – приветствовал Идал своего друга «на крови» ДозирЭ. – Как заживают твои раны? Очень хорошо. Как жаль, что мы не в Грономфе и не можем отпраздновать твое выздоровление в подходящей обстановке. Что ж, пойдем разыщем Тафилуса. Этот хитрый девросколянин обязан делиться с нами всем, но до сих пор скрывает от нас секреты своего мастерства, нарушая законы дружбы «на крови»…

Идал был родом из Грономфы, один из восьми сыновей очень знатного эжина – владельца плантаций, ткацких мастерских, доходных домов и кратемарий. Воин воспитывался в ходессах, где преподавали мудрейшие тхелосы. Много времени он проводил в лавках и гомоноклах, принадлежавших отцу, помогал нарезать материи и вести счет деньгам. Юноша подавал большие надежды, легко управляясь с привередливыми посетителями, без труда вел в уме самые сложные подсчеты, но, став Гражданином, внезапно предпочел заманчивому морскому путешествию в Бионриду по делам отца лагерь для новобранцев, где обучали конному и пешему строю. Родитель был в ярости и возжелал насильно удержать сына от неразумного, с его точки зрения, поступка, но вскоре родственники и друзья убедили эжина, что не будет ничего страшного, если один из восьми его наследников предпочтет ткацкому делу и денежным книгам стезю военную. На том и судьба.

Идал оказался совершенно неподготовленным к тому, чтобы стать воином Инфекта. В дом его отца изредка приглашались опытные поединщики, которые были призваны обучить Идала и его братьев быстро побеждать в случайной уличной схватке. Но полученных таким образом знаний, естественно, не хватало: только через полтора года Идал прошел Испытание и попал в боевую партикулу.

Идал был низок ростом и внешне некрепок; благородные черты лица: тонкие чувственные губы, слабый, но красивый нос, изящный лоб – удачно подкреплял умный, проницательный чуть насмешливый взгляд. Идал совсем не походил на сурового авидронского воина и больше напоминал ДозирЭ грономфских молодых эжинов в бородках «как у Инфекта», которые любили шумной эксцентричной компанией, разодетые по последней моде, прогуливаться по набережным грономфских каналов, цепляясь к встречным девушкам.

Друзья шли искать Тафилуса – молчаливого гиганта устрашающего вида, который, имея тяжелые скулы, бычий лоб и хмурый уничижительный взгляд, на самом деле был добр и почти безобиден. Отыскав товарища, воины долго упражнялись в искусстве ведения боевой схватки.

ДозирЭ и Идал несколько опасались Тафилуса, который не всегда рассчитывал удар и мог нанести увечье даже в самой безобидной ситуации. Девросколянину более всего нравилось биться тяжелым боевым цепом с шипами – нагузой. Когда он пользовался этим оружием, то в щепки разлетался любой щит, даже обитый толстым железным листом, не говоря уже о нагруднике или шлеме.

В свою очередь, Идал и Тафилус весьма высоко отзывались о способностях ДозирЭ. Молодой человек был быстр, неутомим, ловок, обладал необыкновенной силой. Он атаковал, словно жалил, его разящие выпады были внезапными и молниеносными.

А вот Идал не заслуживал особых похвал. Дрался он однообразно, двигался плохо, почти не атаковал, предпочитая обороняться, однако сломить его защиту было почти невозможно: он брал скукой, измором и в этом не знал себе равных.


Всего около пятнадцати дней партикула «Неуязвимые» стояла лагерем. Однажды ночью послышались гулкие удары калатуш, призывающие к выступлению. Циниты с нетерпением ожидали нового перехода и, заслышав звуки сигнала, бросились сворачивать лагерь. Вскоре партикула в походном порядке выступила по направлению к Кадишу…


Главный лагерь авидронской армии расположился прямо на кадишской дороге. Отсюда до иргамовской крепости было всего несколько дней пути. Справа от лагеря струилась по мелководному руслу река Палисирус, слева тянулись голые холмы, переходящие в каменистое труднопроходимое предгорье. Впереди до самого горизонта раскинулась иссушенная солнцем степь, рассеченная надвое широкой дорогой, ведущей к стенам Кадиша.

Место для лагеря и, если доведется, для сражения было выбрано удачное. Это подмечали все военачальники, осматривая местность, об этом говорили циниты партикул, собираясь у вечернего костра. Будущее поле битвы по форме напоминало узкое горло, соединяющее две обширных иргамовских провинции. Фланги надежно защищались холмами и рекой; между ними оставалось не более пяти тысяч шагов свободного пространства – как раз ровно столько, чтобы развернуть по фронту большую армию. Выйти же авидронам в тыл даже за несколько дней было невозможно.

ДозирЭ впервые видел лагерь таких размеров. Это был целый город, окруженный рвами, линиями частокола, крутым валом и высокой деревянной стеной с башнями и бойницами для стрелков. Внутри лагеря кипела жизнь сотен партикул. Только бой калатуш мог перекрыть гул человеческих голосов, лязг железа, ржание лошадей и мычание буйволов-тяжеловозов.

Ночью, когда циниты, утомленные жарким днем, растягивались на циновках в своих шатрах, шум стихал. Десятки тысяч воинов охраняли внутри и снаружи сон огромной армии. За ворота лагеря выпускались своры некормленых сторожевых псов. Беда поджидала любого, кто оказывался поблизости.


Колонны иргамов находились уже неподалеку. Об этом имелось достаточно сообщений. Следопыты и Вишневые плащи каждый день доставляли новые сведения. Было известно, что армию Тхарихиба возглавляет его брат Верховный военачальник Хавруш и что армия эта огромна. Но никто не мог точно сказать, сколько же все-таки воинов в этом войске: двести тысяч, триста, пятьсот. Может быть, и миллион! – гадали циниты.

Всем, от военачальника до обозного возничего, вдруг стало ясно, что грядет большая битва. И воины занервничали. Где Лигур? Где наемники? Почему с нами нет главных авидронских сил?


Наконец появился и Лигур, которого радостно приветствовали. С ним наемники: тяжеловооруженные корфяне и двадцать шесть с половиной тысяч легковооруженных конных и пеших эйселлов. Еще через день на горизонте поднялась пыль до облаков. Это прибыла из Авидронии «Армия Грономфы» – одна из лучших эргол Алеклии численностью не менее семидесяти тысяч человек. Марш бесконечных колонн только к ночи завершился шествием пятидесяти черных слонов невиданного роста. Боевые животные были закованы в железные доспехи, скрепленные тяжелыми цепями, имели бронзовые набивники, а на спинах несли деревянные резные башни.


Партикулис Эгасс вновь пополнил ряды новобранцами, открыто негодуя, что ему подсунули, с его точки зрения, самых негодных воинов. Опять начались ежедневные маневры, которые могли продолжаться до глубокой ночи и доводили цинитов до изнеможения. Воины возмущались про себя, ругали Эгасса и вслух проклинали ненавистных иргамов.


Несмотря на постоянное прибытие свежих отрядов, заполнивших до отказа лагерные кварталы, численность авидронской армии всё же была недостаточна для того, чтобы сразиться с несметными партикулами Хавруша. Многие военачальники это понимали и недоумевали, наблюдая за Лигуром. Молодой полководец казался совершенно спокойным, часто улыбался; встречая цинитов-ветеранов, знакомых ему по прошлым походам, шутил…

Но его спокойствие постепенно передалось всему лагерю. Воины решили, что Полководец Инфекта знает что-то такое, что скрыто от них.

И они оказались правы. Однажды лагерь пришел в неописуемое движение, началась беготня, крики. ДозирЭ в тот момент находился один в шатре своей десятки и не представлял, что происходит. С небывалой поспешностью он водрузил на себя тяжелые доспехи монолитая, прикрепил к поясу меч и расчехлил щит. В это мгновение в шатер вбежали Тафилус и Идал, вооруженные и взволнованные.


– Я вижу, нам предстоит смертельная схватка! – гордо шагнул им навстречу ДозирЭ. – Что, иргамы уже в лагере или только выстраиваются в поле для атаки?

– Не то и не другое, – таинственно отвечал Идал.

– Тогда что же? И почему не играют сигналы?

Идал помедлил, а потом отвечал с улыбкой на лице:

– Дело в том, мой друг, что сегодня день великой радости. К лагерю приближается сам Алеклия!

– Прямо из Грономфы, – возбужденно добавил всегда невозмутимый Тафилус. – Ас ним большое войско!

Друзья вышли из шатра и направились к тому месту, откуда можно было хоть что-то увидеть. Но путь преграждали специальные отряды, выстроенные цепью, а также толпы любопытствующих цинитов. О том, что происходило у главных ворот лагеря, можно было только догадываться по перекатистому радостному шуму.

Несколько позже ДозирЭ узнал, что Алеклия привел с собой Вишневую армию, тяжеловооруженную пешую либеру «Черные драконы», «Всадников Инфекта», а также наемных яриадцев и лагов – старинных иргамовских недругов. Вместе с Инфектом прибыл и конный отряд его телохранителей во всем своем бело-золотом дворцовом великолепии.

Ближе к ночи внутри иргамовской крепости Кадиш было не протолкнуться. Кругом тысячи людей, а еще костры, палатки, повозки… Отряды меж тем продолжали прибывать; густые колонны всё тянулись и тянулись, вливаясь на территорию крепости сразу с трех сторон и растворяясь в толчее и гомоне разбитого внутри крепостных стен многоликого лагеря. Завтра поутру армия должна была выступать, до авидронской стоянки осталось теперь всего несколько переходов.

В крепости находился и сам интол Тхарихиб, который занял вместе с интольей Хидрой, наследником Нэтусом и внушительной свитой большую часть Носороговой башни – единственного места в крепости, пригодного для постоя высокородных особ. Хаврушу, Верховному военачальнику иргамовской армии и вдохновителю всего этого дерзкого похода, достались лишь небольшие покои на самом верху башни.

Хавруш уже собрался отойти ко сну, когда его известили о том, что в лагерь авидронов, к которому двигалась иргамовская армия, прибыл сам Алеклия. Да не один, а с множеством отрядов. Сообщение вызвало у Хавруша сначала оцепенение, а потом повергло его в глубокое уныние. В одночасье рухнули все надежды, которые он возлагал на тройное численное превосходство своей армии.

Спать расхотелось, зато Хавруш почувствовал острый приступ голода и распорядился принести еды и неразбавленного вина. Слуги немедленно исполнили это повеление.

Верховный военачальник сел к столу и стал кусок за куском поглощать холодную свинину, то и дело прикладываясь к чаше с вином. Впрочем, о еде он не думал, ел машинально. Грудь раздирали досада и мысли о прошлом, настоящем и будущем.

Хавруш был в некоторой степени прав, когда злорадствовал по поводу авидронских армий, утонувших в иргамовских болотах. Партикулы Грономфы, привыкшие к широким дорогам, стремительным маршам и битвам по всем правилам, столкнулись с безнадежным бездорожьем, унынием голодных безлюдных степей и горных перевалов, а главное, с отчаянным сопротивлением местного населения и неожиданно вязкой, хитроумно организованной обороной, состоящей из сотен небольших палисадных укреплений, десятков крепостей и кодов и, самое важное, из подвижных «лесных» отрядов, которые внезапно нападали и, потрепав очередную авидронскую партикулу, также неожиданно исчезали. Военачальник Лигур, которому Алеклия повелел возглавить компанию в Иргаме, потратил немало усилий, чтобы продвинуться в глубь страны.

Однако Хавруш лукавил и сам себя успокаивал, когда радовался сверх меры неудачам Авидронии. Что бы там ни было, Лигур быстро освоился в новой обстановке, методично продвигался широким фронтом, состоящим из трех армий и десятков крупных отрядов, захватывая города и крепости, жестоко расправлялся с непокорными, строил дороги, укреплял тылы. Но куда же делась, думал Хавруш, хваленая авидронская молниеносность, стремление к одной решающей битве? Ах, как хотелось бы ему, чтобы его план удался: авидроны всей армией без промедления двинулись бы на Кадиш и долго и безрезультатно его осаждали и потом оставили бы его в тылу и бросились к Масилумусу, желая как можно скорее победить в войне. Тогда отдельно отряженные отряды иргамов отрезали бы эту армию от Авидронии, от их главных военных лагерей, от тылов, от провизии. Лишили бы всякой надежды на помощь. С обескровленной голодной армией, попавшей во враждебное окружение, справиться было бы нетрудно. Когда еще Алеклия собрал бы новые партикулы? Тут и Фатахилла подоспел бы…

Но тайным замыслам Хавруша осуществиться было не суждено. Лигур постепенно уничтожил все «лесные» отряды, все укрепленные гарнизоны и вот уже стоял лагерем у самого Кадиша. Вперед он не двигался, видимо, хотел основательно подготовиться к дальнейшим событиям, обеспечить надежный тыл и собрать в кулак свои рассеянные по всей приграничной Иргаме силы, а еще дождаться прихода резервов, высланных из Авидронии.

Хавруш не выдержал. Не хватало сил более смотреть, как непреклонно, под самым его носом, отторгаются исконные иргамовские земли. Население Масилумуса и других городов роптало. Слухи о зверствах авидронов передавались из уст в уста, обрастая кровавыми подробностями. По дорогам Иргамы тянулись толпы голодных оборванных беженцев, бросивших в страхе свои жилища. А от Фатахиллы так и не поступало никаких обнадеживающих сообщений.

Настало время предпринять решительные действия. В строжайшей тайне Хавруш начал приготовления к сражению. Собрав все силы, имеющиеся в его распоряжении, он в спешке выдвинулся на Кадиш, чтобы разбить Лигура, который, по сообщениям лазутчиков, мог выставить всего сто пятьдесят тысяч цинитов. Однако уже в дороге Верховного военачальника настигло сообщение, что в главном лагере авидронов под Кадишем уже двести шестьдесят тысяч воинов, включая авидронских союзников и наемные отряды. И вот теперь новая ужасная весть: явился и сам Алеклия с большим количеством партикул.


Задумчиво проглотив последний кусок свинины и выплеснув в рот прямо из кувшина остатки вина, Хавруш поднялся и стал прохаживаться взад-вперед, недовольно бурча что-то себе под нос. Так он ходил довольно долго, а потом крепко выругался и потребовал срочно доставить к нему Гиря – того самого лазутчика, который и принес ужасную весть о прибытии в лагерь авидронов Алеклии. Гирь явился почти сразу – молодой человек, очень похожий на авидрона, со смазливым лицом мягкотелого юноши; трудно было даже предположить, что этот розовощекий откормыш с пухлыми белыми пальцами, женственными движениями и тонким голоском – талантливый лицедей, хладнокровный убийца, лучший тайный агент Иргамы. Хавруш знал, что именно эта обманчивая внешность и буквально струившееся из глаз этакое беззащитное добродушие, необычайная открытость и позволяли Гирю выполнять самые трудные поручения.

Гирь упал к ногам Верховного военачальника, готовый смахнуть пыль с его сапог. Хавруш в нетерпении велел юноше подняться.

– Сегодня ты принес хотя и безрадостное, но очень важное сообщение, – сухо сказал он.

Несмотря на холодность интонации, Гирь не смог скрыть улыбку удовольствия: не часто Верховный военачальник – человек властный, бездушный и грубый – удостаивал кого-то личной благодарности.

– Однако, – продолжал Хавруш, – сейчас еще не время радоваться успехам. Впереди главные события, и от наших сегодняшних действий зависит исход всей войны. Уже через несколько дней Слепая Дева решит нашу судьбу: или мы разобьем врага и погоним его к границам, или Иргама перестанет существовать.

Гирь огорчился: оказывается, похвалы – лишь короткое вступление к новому и, возможно, еще более сложному заданию. Впрочем, привыкший к беспрекословному подчинению и лицемерию, он тут же размяк в приторно-сладком почтении и подобострастно отвечал:

– Я выполню любое твое распоряжение, Величайший.

– Не сомневаюсь. Итак, ты должен вернуться в лагерь авидронов, как можно скорее подобраться к Алеклии и убить его. Придумай сам, как это сделать. Если удача будет на нашей стороне, мы выиграем битву еще до ее начала.

– Убить Алеклию? Разве это возможно?! – в страхе выдавил из себя юноша.

Хавруш нахмурился, хотя тут же решил не выказывать недовольства.

– Я давно за тобой наблюдаю, – умиротворенно заговорил он, по-отечески положив руку на плечо смущенного доносителя. – Думаю, для тебя нет невозможного. К тому же авидроны принимают тебя за своего, да и твоему авидронскому мог бы позавидовать сам великий Урилдж. Поэтому я и выбрал тебя. Только ты сможешь справиться с этим наиважнейшим делом. Уверен в этом. И еще: если ты выполнишь мое поручение, тебе больше никогда не придется выдавать себя за кого-то другого и убивать. Я знаю, что ты любишь рисовать, больше всего на свете мечтаешь стать художником. Я видел твои рисунки – у тебя есть дар. Мне говорили, что ты великолепно смешиваешь краски. Так вот, если ты выполнишь мое поручение, я поселю тебя во дворце, приставлю к тебе самых достойных наставников-живописцев, а потом сделаю тебя главным дворцовым художником. И ты будешь за каждую свою картину получать золотом. Ну как?

Гирь ненадолго задумался. В его глазах сначала мелькнуло отчаяние, потом он поник и горько отвечал:

– Я попробую, Величайший.

– Попробую? – приподнял брови Хавруш.

– Я сделаю это!

– Хорошо… Отправляйся сейчас же…

Гирь поклонился, но казалось, не мог сдвинуться с места, будто до последнего ожидая отмены ужасного приказания. И тут Верховный военачальник действительно его окликнул:

– Постой!

Гирь обернулся и в надежде замер.

– Совсем забыл. Если тебе когда-нибудь придет в голову мысль предать меня, вспомни о своем доме в Масилумусе на улице Небесных посланников, как раз напротив развалин храма Семерых Старцев…

Гирь вздрогнул.

– Вспомни о своей матери, об отце, о братьях и сестрах, обо всех своих многочисленных родственниках…

Гирь покраснел от напряжения, губы его дрогнули…


Однажды в расположении партикулы «Неуязвимые» показались воины Вишневой армии. Их возглавлял айм, одетый в короткую мускульную кирасу и со шлемом в руках. Его шею украшали цветные наградные платки, а богатое позолоченное оружие вряд ли когда-либо использовалось в настоящем деле. За ним следовало несколько десятников того же воинства, которые держались не менее гордо и были наряжены и вооружены с такой же несуразной в полевых условиях роскошью. Многие циниты, оказавшиеся по близости, с любопытством уставились на странных военных.

Сотник Вишневых подошел к кучке хмурых ветеранов с потемневшими в походах лицами.

– Где тут шатер восемьдесят четвертой десятки? – спросил он начальственным тоном.

Воины молчали, некоторые отвернулись, не признавая старшинство Вишневого.

– От имени Инфекта я требую ответить! – топнул ногой айм, обращаясь в большей степени к одному из воинов, который выглядел немного растерянным.

– Там, – нехотя указал рукою цинит.

Воин Вишневой армии смерил монолитаев высокомерным взглядом, сказал сопровождающим: «За мной!» и быстро зашагал в указанную сторону.

Когда сверкающие золотом и бронзой военные удалились на достаточное расстояние, один из цинитов вспомнил:

– В восемьдесят четвертой десятке числится тот самый новичок из Грономфы, который избавился от черного шнурка, совершив вместе со своими друзьями подвиг. Помните горный иргамовский лагерь?

– Его имя, кажется, ДозирЭ, – сказал другой воин.

Взбудораженные циниты уже сбились в большую группу и, перебивая друг друга, обсуждали внезапное появление слуг Круглого Дома.

– Что-то здесь не так, – заключил один.

– Когда появляются Вишневые – это всегда к беде! – сказал другой. – Нужно срочно сообщить Эгассу.

Несколько цинитов бросились к шатру военачальника. Кто-то побежал предупредить Тафилуса и Идала – друзей «на крови» ДозирЭ.

Тем временем опять показались Вишневые, но на этот раз они были не одни. С ними был безоружный ДозирЭ, который хотя и покорно следовал вместе со своими стражниками, но был заметно расстроен. Многие воины отряда знали этого меченосца в лицо.

– Куда вы его ведете? Почему без ведома партикулиса? – возмутились воины.

Вишневый сотник, следовавший впереди странной процессии, вынужден был остановиться перед преградившей ему путь толпой вооруженных цинитов.

– Послушайте! Я – Сюркуф, айм армии Вишневых плащей, и действую по велению Инфекта. Сие мне приказано, и я не в силах что-либо изменить. Тот, кто препятствует мне, рискует собственной головой. В сторону!

«Покажи свитки! За что? Не верьте ему!» – раздались возгласы, но большинство воинов под влиянием магического слова «Инфект» нехотя расступились. Вишневые, подталкивая пленника, ступили несколько шагов, но неожиданно снова были остановлены. На этот раз на пути Сюркуфа выросла высокая мощная фигура воина, облаченного в тяжелые доспехи «бессмертного» и при полном вооружении. За его спиной возник еще один цинит, маленький и щуплый в сравнении с другом-великаном. Оба были совсем молоды, но имели бывалый вид и белые наградные платки.

– Приветствую тебя, храбрый воин. Почему ты препятствуешь мне? – брезгливо спросил Вишневый сотник гиганта.

– Я Тафилус – друг «на крови» этого молодого воина. – Он указал на ДозирЭ. – И со мной Идал.

– Ara, друзья «на крови»! – воскликнул Сюркуф и с язвительной улыбкой повернулся к своим соратникам: – Вот и сообщники! Всё так просто, даже скучно… Что ж, Тафилус и Идал, если вы сейчас нас не пропустите, мне придется обвинить вас в весьма серьезных преступлениях… В сторону, перед вами айм Вишневой армии!

– Я поклялся умереть за этого воина и собираюсь сдержать слово, – отвечал Тафилус. – К тому же я подчиняюсь только своим десятникам и сотникам!

– Ох уж мне эти наивные дедовские традиции! – воскликнул сотник и обратился к подчиненным: – Взять их!

Толпа охнула и угрожающе загудела. Представители Круглого Дома попали в плотное кольцо. Воины Сюркуфа не двинулись с места, понимая, что приказ выполнить невозможно; только один из них незаметно скользнул в сторону и, ловко лавируя, выбрался из толпы и убежал.

Сюркуф немного умерил пыл и, размахивая заветным онисовым свитком, принялся всех успокаивать и убеждать, что ему приказали доставить ДозирЭ только для того, чтобы тот ответил на несколько обычных вопросов. Это часто случается и еще ничего не значит. Воины партикулы почти поверили ему и успокоились. Даже Тафилус и Идал готовы были уступить.

Вдруг послышался грохот лат, и появилось еще не меньше двух сотен воинов Вишневой армии. Округлые шлемы с узкими прорезями для глаз, короткие мечи наготове и большие прямоугольные щиты. Вновь прибывшие взяли «неуязвимых» в плотное кольцо, сомкнув щиты и направив в их сторону клинки мечей.

Монолитаи, в свою очередь, видя, к чему идет дело, поспешили также обнажить оружие. Обстановка накалилась. На лице Сюркуфа выступили капли пота.

Вишневые и воины монолита препирались довольно долго. Спор был горяч и полон взаимных обвинений и даже угроз.

Неожиданно раздались громкие команды и сигналы боевых рожков, все тут же смолкли, и за спинами слуг Круглого Дома выросло новое кольцо из сотен бойцов, принадлежащих к отряду «бессмертных» партикулы «Неуязвимые». Часть присутствующих расступилась, пропуская в центр военачальника – партикулиса Эгасса, окруженного личными телохранителями и копьеносцами.

Эгасс подошел к Сюркуфу, который заметно поумерил пыл, и довольно спокойно поинтересовался, что случилось. Сотник Вишневых вынужден был отвечать правдиво:

– Воин твоего отряда оказался иргамовским лазутчиком. Есть неопровержимые свидетельства. Мне приказано захватить его и доставить в Грономфу. Подчиненные тебе циниты оказывают вооруженное сопротивление. Это мятеж, за который придется отвечать особо. Честное слово, партикулис, порядок в твоем отряде больше напоминает орду, а не авидронский монолит. Прикажи своим воинам немедленно мне подчиниться, и клянусь – я забуду о том, что здесь произошло!

Эгасс оценил обстановку, посмотрел на ДозирЭ, остановив взгляд на его белом платке. Несколько мгновений он раздумывал.

– Послушай, Сюркуф, как может быть иргамовским лазутчиком воин, убивший не один десяток иргамов? На глазах у всех. Как может быть врагом тот, кто сражается, как герой, и готов в любой миг пожертвовать собой во имя Отечества? Я не верю ни единому твоему слову!

– Да будет тебе известно, что лазутчики, по обыкновению, готовы на все, чтобы заслужить наше доверие. Я думаю, Эгасс, что ты недостаточно искушен в хитростях наших врагов. Да это и не твоя забота. Для того чтобы разгадывать их подлые козни, существуем мы – воины Вишневой армии… В любом случае я имею высокое указание, и не тебе его отменять. Ты знаешь закон. Отдай мне ДозирЭ, а также вот этих двух его друзей «на крови», и будем считать всё это лишь недоразумением.

– Я подчиняюсь только Лигуру и не собираюсь следовать твоим приказам, айм. Убирайся, пока я не распорядился тебя схватить!

Сюркуф в отчаянии топнул ногой и крепко выругался. Он еще раз огляделся, но, убедившись, что соотношение сил далеко не в его пользу, угрожающе зашипел:

– Хорошо, Эгасс. Но помни, мы еще встретимся. И боюсь, тебе не понравятся те обстоятельства, при которых эта встреча произойдет… А вы, воины, – обратился он к «неуязвимым», показывая взглядом, что обращается в большей степени к ДозирЭ, Тафилусу и Идалу, – молитесь к смерти!

С этими словами Сюркуф быстро удалился. Воины в вишневых плащах вложили мечи в ножны и, заученно перестроившись в колонну, последовали за ним.


В тот же день ДозирЭ был вызван в шатер к партикулису Эгассу. Отвечая на его вопросы, молодой человек поведал обо всем, что с ним происходило с того самого момента, как он попрощался с отцом и покинул родной дом. Воин недоумевал, чем он мог так прогневать Круглый Дом, и долго клялся в своей верности Авидронии и Инфекту.

– Так, значит, говоришь, там, в этой кратемарье у площади Радэя, ты схватился с маллами?.. – спросил военачальник. – Ну что ж, посмотрим… – По всему было видно, что Эгасс поверил молодому авидрону.

Алеклия в одиночестве неспешно заканчивал вечернюю трапезу. Ел он мало, украсившие стол два десятка по-походному простых блюд остались почти нетронутыми. Вина он не пил, двое телохранителей из числа воинов Белой либеры, стоявшие за его спиной, знали, что когда Божественный закончит вечерю, возможно, позволит себе глоток нектара. В шатре было еще несколько человек. Пятеро военных музыкантов наигрывали спокойную умиротворяющую мелодию, а у входа, почтительно склонившись, стояли несколько военачальников и советников, не смея без дозволения ни заговорить, ни даже пошевелиться.

Впереди, почти у самого стола Алеклии, трудился Неоридан Авидронский с несколькими юношами-помощниками. Художник опытной рукой проворно делал набросок за наброском, которые затем складывались в особый ящик. Помощники натягивали на раму очередной холст, смешивали краски, подавали наставнику угольные грифели и кисти. Неоридан вел себя совершенно вольно, даже вызывающе: мог подвинуть на столе блюдо, придавая ему нужный ракурс, подойти к Божественному и оправить на его плече неудачную складку одежды и даже громко отчитать одного из своих учеников за допущенную промашку. Впрочем, все эти дерзости оставались без внимания – к Неоридану давно привыкли, воспринимая его как нечто неизбежное. Все знали, что Инфект не только высоко ценит художника, щедро вознаграждая его за каждое новое полотно, но и считает своим близким товарищем. А еще всем было известно, что Божественный лично заказал Неоридану двадцать картин-летописей о великом походе Инфекта Алеклии в Иргаму.

Алеклия попросил дать ему посмотреть один из набросков. Неоридан недовольно поморщился, но всё же протянул готовый рисунок, напомнив при этом, что это всего лишь эскиз, что для создания полноценного полотна ему требуется не меньше двух десятков набросков и что завершать картины он будет уже в Грономфе: уйдет на это, по меньшей мере, несколько месяцев.

– Знаю, знаю, – отмахнулся Алеклия, разглядывая неоридановский эскиз. Рисунок ему не понравился – он ожидал увидеть что-то законченное и изящное, но на холсте оказалась лишь начертанная углем какая-то черная уродливая рука с тонкими длинными пальцами и тщательно прорисованными складками кожи. Алеклия невольно посмотрел на свою руку – живая она выглядела значительно лучше. Впрочем, по опыту он знал, что конечный результат будет сносен и что какие-либо недостатки его внешности, если, конечно, таковые найдутся, будут успешно сглажены, а достоинства – возвеличены.

Инфект вернул набросок и тут же потерял к художнику всякий интерес.

– Есть что-то от следопытов? – спросил он одного из советников-военачальников.

– Новых сообщений нет, – шагнув вперед, отвечал высокого роста Либерии с точно такой же бородкой, как и у Божественного. – Как тебе уже известно, мой Бог, армия Иргамы сейчас находится в Кадише. Возглавляет ее Хавруш. Там же Тхарихиб с семьей и всею свитой. Лигур постоянно высылает навстречу авангардам противника легкие конные отряды. Несколько раз они прорывались к самому Кадишу.

Алеклия удовлетворенно кивнул.

– Передайте Лигуру, чтобы продолжал атаковать. Хавруш и Тхарихиб должны в полной мере почувствовать гнев наших сердец. Может, это отобьет у них охоту сражаться, – сказал он.

– Я это сделаю, – отвечал Либерии. – Да, вот еще что. Недавно вернулся один из наших отрядов. Мы недосчитались около сотни воинов. Начальник этого отряда рассказал, что им удалось незаметно подобраться к самому Кадишу и нанести удар по иргамовской партикуле, двигавшейся походным порядком. Однако вскоре они столкнулись с Синещитными, выехавшими из крепости, и вынуждены были отступить…

– Синещитные?

– Да. Их еще называют Дворцовой конницей – отряд телохранителей иргамовского интола. То же самое, что и Белая либера, только в три раза больше численностью.

Алеклия задумался. Конечно же, он слышал о Синещитных, но никак не предполагал, что отряд является реальной силой, способной не только красоваться на церемониях и смотрах, но и воевать.

– Хорошо. А что у Вишневых?

– О Божественный, все сообщения воинов Круглого Дома тебе уже известны…

Алеклия почувствовал, что Либерии чего-то не договаривает, и взглядом потребовал объясниться.

– Есть, впрочем, один онис, но я считаю, что он недостоин твоих глаз. С этим вполне может разобраться Лигур.

– Дай его мне! – потребовал правитель.

Божественному протянули свиток, он развернул его и быстро прочел. В нем говорилось о происшествии в расположении партикулы «Неуязвимые» – о массовом неподчинении воинов. Речь шла почти о мятеже. Начальник этого отряда, партикулис Эгасс, обвинялся в измене. В онисе упоминалось и имя некоего ДозирЭ – иргамовского лазутчика, ранее совершившего в Грономфе нападение на посланников малльского народа, а сегодня проникшего в ряды славного отряда и при поддержке сообщников организовавшего целый заговор. Всё это время за ним следил айм Вишневой армии Сюркуф и только ждал случая… Донесение было срочное, Вишневые призывали отнестись к их сообщению самым серьезным образом. Они предлагали немедленно распустить партикулу, а многих ее воинов схватить и подвергнуть допросу.

Инфект заметно расстроился. Его лицо стало таким мрачным, что даже Неоридан предпочел отступить на задний план…

Алеклия не поверил Вишневым. Партикула тяжеловооруженных «Неуязвимые» – один из лучших отрядов всего авидронского войска, да и ее начальник партикулис Эгасс известен Божественному не понаслышке. Когда-то Инфект Авидронии был одного с Эгассом звания; три совместных похода и пережитые в них победы и поражения, радости и несчастия, оставили глубокий отпечаток в его сердце. Эгасс – смелый, решительный, жесткий, способный быстро сделать из неопытных дерзких юношей настоящих цинитов, послушных, храбрых, стойких.

Распустить целую партикулу? Тем более лучшую? Да разве это возможно?! В преддверии главного сражения? Это самым печальным образом скажется на боевом духе армии. Делать этого нельзя! Однако допустим, Вишневые в чем-то и правы. Эгасс может не ведать, что творится у него под носом. Этот ДозирЭ, о котором я вроде уже слышал, мог просто ввести его в заблуждение. Не предпринять сейчас действенных мер – значит рисковать уже в ходе самого сражения.

Алеклия еще раз перечитал донесение Вишневых.

Трапеза была окончена.

Алеклия встал из-за стола и направился к выходу. По пути он задержался возле Неоридана, глянув на холст. На этот раз художник работал красками и сейчас трудился, изображая блюдо с крупными редкими плодами.

Инфект обратил внимание на одного из помощников Неоридана, которого никогда раньше не видел – смазливого юношу с большими, как монета, добрыми беззащитными глазами.

– Неоридан, у тебя новый ученик?

– О, мой Бог, это очень способный малый. К сожалению, сразу два моих помощника накануне сильно отравились и оба сейчас при смерти. Но мне случайно подвернулся этот отрок – он откуда-то из обоза. Оказался весьма старательным учеником. А уж краски смешивает… Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро и точно мог делать это. Он великолепно чувствует тона и полутона…

Юноша, услышав, что речь идет о нем, задрожал, побелел, вытянулся в струнку и смущенно опустил глаза. Инфект невольно улыбнулся:

– Да уж, воин из него вряд ли получится. Пусть уж приносит пользу Авидронии, работая рядом с тобой.

С этими словами он дружески кивнул Неоридану и вышел из шатра. Телохранители и несколько советников устремились следом.


Огромная авидронская армия выстроилась в поле, недалеко от своего лагеря, и «молилась к смерти». Торжественная церемония началась еще затемно с речи полководца, который должен повести авидронские партикулы в бой. А полководцем всех армий Грономфы в этом сражении был сам Инфект Авидронии.

Отрядов было такое множество, что трепещущие знамена партикул уходили за горизонт. Алеклия, легко управляясь с высоким красавцем конем красной масти, вынужден был переезжать с места на место и вновь и вновь повторять свою речь.

– Воины Инфекта! Внемлите вашему Богу. Мои слова родились на небесах. Их начертали на звездном пути великие предки, которые восславили Авидронию легендарными подвигами. Они наказали мне: отомсти!

И говорю вам – это справедливая война. Ее развязали подлые иргамы. Они захотели завладеть вашим имуществом, решили поселиться в ваших жилищах, возжелали ваших красивых жен. И тогда поднялась в праведном гневе великая наша страна. И двинулась на врага!

И говорю вам: смойте позор кровью врага. Идите в бой смело и принесите ПОБЕДУ. Не жалейте жизни, ибо вы пришли сюда умереть. За Инфекта. За Грономфу и Сиреневые холмы. За наши города и селения. За Анкону, которая нас поит и кормит. За жен и детей. Восславьте Авидронию великим подвигом. И останетесь навеки в сердцах людей и писаниях тхелосов!

Вперед! Мы разобьем врага под Кадишем, и откроется дорога к Масилумусу – к логову зверя. Вас ждут наградные платки и золотые фалеры. А встретите Тхарихиба или Хавруша – несите их головы мне и получите в награду дворец. А тем, кто погибнет с мечом в руке, окажем величайшие почести!

Молитесь же к смерти, циниты! Будьте готовы встретить ее бесстрашно, как делали это ваши отцы и деды. Исполните волю авидронского народа. Исполните волю вашего Бога!

Молитесь к смерти!


Воины были потрясены. В этот решающий день – Алеклия вместе с ними, в одном строю. Он проделал многодневный путь, чтобы разделить судьбу своей армии. Какая великая честь погибнуть в сражении на глазах Инфекта!

ДозирЭ представилась возможность увидеть Божественного своими глазами. Каждое услышанное слово попадало прямо в сердце. И ДозирЭ вместе со всеми плакал, плакал, не стесняясь слез.

Когда Алеклия закончил говорить, его оглушил гром приветствия: «Эгоу, Алеклия!» Он было повернул дальше, но тут заметил Эгасса, возглавляющего свой строй, и направил красномастного иноходца прямо к нему. Мускулистый высокий конь, медно-красный в рассветных лучах, показался ДозирЭ таким же небожителем, как и его хозяин.

– Эгоу, мой храбрый друг, – с этими словами Инфект подъехал к военачальнику.

– Эгоу, Божественный!

Воины партикулы удивленно и радостно переглянулись.

– Вижу, что ты еще партикулис? Это странно. Твои подвиги давно сделали тебя достойным более высокого звания. В одном из лагерей создается новая пешая либера, в которой еще нет мудрого начальника…

– Я благодарен тебе, Алеклия. С радостью в сердце я каждый день вспоминаю о тех походах, когда мы были рядом, когда сражались плечом к плечу. В твоей воле сделать меня либерием. Любой твой приказ – для меня закон. Но поверь мне: я устал и уже ощущаю приближение старости. Мечтаю только об одном: поселиться в Грономфе и восхвалять на площадях или в Рестории твое славное имя. Лишь война с Иргамой – краткая отсрочка перед моим отпуском.

– Что ж, Эгасс, пусть будет так, – согласно кивнул головой Инфект, будто и не ожидал другого ответа. – По крайней мере, тебе полагается за службу дом в Грономфе. Когда выйдет срок, я лично займусь этим и подберу лучший. Эгоу, мой друг!

И Божественный удалился. Но прежде чем он это сделал, он протянул партикулису свою голубую церемониальную пику. Эгасс принял дар, повернулся к своим воинам и показал то, что держит в руке. Партикула грохнула тысячами голосов: «Эгоу, Алеклия!»

Глава 13. Битва под Кадишем

Поодаль от того места, где «молились к смерти» авидронские партикулы, расположился иргамовский лагерь. Он имел обычную «линейную» планировку и занимал площадь несоизмеримо большую, чем стоянка противника. Посередине лагеря возвышалась гигантская статуя Слепой Девы, отлитая из чистого золота, которую по настоянию Хавруша доставили на особой повозке из самого Масилумуса. «Присутствие священной статуи воодушевит наших воинов, – убеждал Верховный военачальник противников перемещения священной реликвии, – а ее близость к месту сражения, несомненно, позволит богине самым решительным образом повлиять на ход событий!»

Перед лагерем был насыпан высокий холм, на котором стояли на узорчатом дорманском ковре Хавруш и Тхарихиб в окружении военачальников, порученцев и телохранителей. В сотне шагов от холма выстроился конный отряд Синещитных – Дворцовая конница. Он состоял из тридцати тысяч отборных воинов, по большей части тяжеловооруженных, одетых и снаряженных, в отличие от многих других иргамовских отрядов, по единому образцу.

– Волноваться нет причин, мой брат! – сказал Хавруш, заметив бледность на лице интола. – Авидронов в три раза меньше, и они, бесспорно, проиграют сражение.

– Что там за крики? – спросил Тхарихиб, вслушиваясь в сильный неразборчивый шум тысяч человеческих голосов, идущий со стороны противника.

– Всё просто, Лучезарный, – отвечал Хавруш, – авидроны «молятся к смерти». Это кстати, ибо в ближайшее время большинству из них действительно придется умереть. Авидронов немного, и их возглавляет какой-то Лигур, который мало чем отличился и не выигрывал больших сражений.

– Твоя уверенность, Хавруш, внушает надежды. Но где же Алеклия? Почему он не принимает участие в этом сражении? Его многие считают талантливым полководцем.

– Алеклия прячется в Грономфе и молит своих Гномов о пощаде. Его партикулы пролили на нашей земле уже столько крови, что ему только и остается, что с ужасом думать о неизбежном возмездии.

Тхарихиб недоверчиво посмотрел на брата. Уж больно всё просто: Алеклия трус, армии авидронов малочисленны, исход предстоящего сражения не вызывает сомнений… Так ли это на самом деле? Интол в очередной раз пожалел, что поддался на уговоры Хидры, которая считала, что в решающий момент он должен быть вместе с армией. Остался бы в Масилумусе, сейчас бы пировал во дворце и в спокойствии и безопасности ожидал сведений с места сражения…

Хавруш выдержал взгляд брата. Пока еще интол не знал о прибытии в авидронский лагерь Алеклии, обо всех многочисленных пополнениях в стане противника. Конечно, этого нельзя было утаить вовсе, но Хавруш медлил до последнего, поскольку справедливо опасался, что Лучезарный, получив плохие новости, совершит какой-нибудь трусливый необдуманный поступок, и это в лучшем случае сильно подорвет боевой дух армии, а в худшем…

Еще только узнав, что Тхарихиб собирается сопровождать армию, он стал дни напролет убеждать его остаться. Но упрямый братец не поддался уговорам. Он сам, его семья и многочисленная свита присоединились к колоннам, выдвигающимся на Кадиш, и неожиданно явились для армии такой необычайной обузой, что Хавруш в отчаянии вырывал из носа волосок за волоском, сдерживая закипающий в сердце гнев. Четыреста дополнительных повозок, четыре тысячи человек, а еще все эти долгие остановки, пиры, бестолковые указы, подменяющие мудрые и своевременные распоряжения Верховного военачальника…

Над холмом, на низкой высоте, широко расправив паруса-крылья, проплывали десятки иргамовских матри-пилог, и интол задрал голову, любуясь этим зрелищем. У Иргамы никогда не было воздушных шаров, но на деньги Фатахиллы удалось создать целую армию «летающих драконов»…

Хавруш что-то еще говорил, но вдруг смолк, заметив, что Тхарихиб не слушает, с щенячьей радостью на лице наблюдая за парением боевых воздушных шаров. Всё многочисленное окружение угодливо разделяло восторг интола.

Хавруш бросил на брата презрительный взгляд. Он в сотый раз подумал о той великой несправедливости, когда Слепая Дева (действительно слепая!) сделала правителем не его, а слабоумного братца.

Отойдя чуть в сторону, Хавруш осматривал поле будущего сражения, которое с высоты насыпного холма было видно, как на ладони. Думая о предстоящей битве, о том, как ее вести, как обмануть авидронов, обрушив на них в самом неожиданном месте всю силу собранного войска, он почему-то вспомнил о Хидре, находившейся в лагере вместе с наследником, Нэтусом…

Измотанный за все эти дни нытьем Тхарихиба, его бесконечными опасениями и претензиями, Хавруш окончательно сходил с ума, когда ему начинала указывать еще и Хидра. Бывшая жрица, известная всему Масилумусу распутная дрянь, инородка низкого происхождения, указывала ему– прямому потомку Тедоусов, Верховному военачальнику великой страны! Безумие! Даже восьмилетний отпрыск монаршей семьи, взбалмошный Нэтус, настроенный матерью соответствующим образом, обращался с ним свысока. Видит Дева, Хавруш давно собственными руками задушил бы маленького ублюдка где-нибудь на окраине лагеря или спящим в шатре, если б не этот подаренный мальчику во время Встречи Солнца здоровый лучник, с которым наследник был неразлучен ни днем, ни ночью.

Вот в такой обстановке, полной интриг, ненависти, подозрительности, он, Хавруш, еще ухитряется командовать невиданной по своим размерам шестисоттысячной армией…


Несколько дней ничего не происходило. Каждое утро противоборствующие армии выстраивались друг против друга, но атаковать первой ни одна из сторон не решалась, и дело заканчивалось мелкими стычками передовых отрядов.

Алеклия оценивал силы иргамов абсолютно точно: шестьсот тысяч человек, из которых четверть составляли союзники и наемники. Это было почти на двести тысяч больше авидронской армии. Инфект понимал, что ему в некоторой степени удалось обмануть иргамов: Тхарихиб и его брат Хавруш вряд ли рассчитывали, что авидронам удастся сосредоточить под Кадишем столько партикул, но всё же превосходство иргамов было очевидным, а значит, атаковать первым очень рискованно.

Со своей стороны, Хавруш осторожничал, выискивая в действиях авидронов подвох. В свое время, обстоятельно изучив военные приемы соседей, он справедливо полагал, что у авидронов всё очевидное – ложно, а правда хранится в глубокой тайне. Он высылал десятки отрядов следопытов и сотни лазутчиков, пытаясь как можно точнее определить реальные силы противника и исследовать все особенности местности, выбранной авидронами для сражения. И медлил. Вскоре он убедился, что армия авидронов не так мала, как предполагалось, и это еще сильнее насторожило его.

Золотая статуя Слепой Девы, стоящая посреди лагеря иргамов, охранялась самым тщательным образом. Пятьдесят копьеносцев день и ночь следили за тем, чтобы к священной статуе никто не приближался. Воин из Дворцовой конницы, пытавшийся лишь прикоснуться к ступне золотой богини, был заколот на месте.

Однажды, ближе к вечеру, внимание стражей привлек черноволосый мальчик в золотой остроконечной шапочке, который с диким визгом подскочил к самой статуе, ошалело огляделся, видимо ожидая нападения, и спрятался за золотой постамент. Копьеносцы тут же признали в нем Нэтуса, сына Тхарихиба. Они успокоились, и умиленные улыбки появились на их смуглых лицах. Вскоре вблизи статуи показался высокий воин в авидронском плаще. Он крался с мечом в руке, свирепо вращая глазами. То был лучник Зваргус. Стражники весело переглянулись и продолжали с любопытством наблюдать за мнимой жертвой и ее разъяренным преследователем.

– Мы отыщем тебя, проклятый мальчишка, где бы ты ни прятался! – громко рычал Зваргус. – Мы зажарим тебя на вертеле и подадим к столу нашему великому Инфекту!

Лучник, демонстративно повернувшись спиной к статуе, добавил еще несколько известных всем авидронских ругательств, но не успел закончить, как Нэтус выскочил из своего укрытия и несколько раз «вонзил» деревянный кинжал ему в спину.

– Умри, презренный авидрон! – воскликнул мальчишка.

– Пощады! – взмолился Зваргус, пав на колени.

– Не будет вам пощады, коротковолосые! – отвечал наследник, яростно «приканчивая» свою жертву.

Наконец лучник, изобразив все муки, которые должен испытывать умирающий от ран «подлый авидрон», растянулся на земле, запрокинув руки, и замер. Нэтус поставил ногу ему на грудь:

– Так будет со всеми авидронами!


В двухстах мерах от золотой статуи Слепой Девы, сидя на пригорке, у большого белого шатра, украшенного цветочными гирляндами, за мальчиком наблюдала его мать – интолья Хидра. Убедившись, что с Нэтусом всё в порядке, она всё же распорядилась приставить к наследнику дополнительную охрану. Потом она отпустила всех служанок, кроме одной, которую оставила у входа, и в одиночестве вернулась в шатер.

– Ты еще здесь? – недовольным тоном спросила она.

Из темного угла выступил мощный светлокудрый мужчина в черном плаще и с шарфом Либерия на плечах.

– Разве я могу уйти, не получив того, чего хочу и чего, как ты говоришь, заслуживаю! – ответил он, как показалось молодой женщине, с легкой усмешкой.

– Сейчас не время, Дэвастас, уже вечер, в любой момент может прийти Тхарихиб! – мягким тоном, почти безвольно отвечала интолья.

– Клянусь Слепой Девой – ты его не увидишь раньше утра! – заверил Либерии, приблизившись к Хидре вплотную. – Он устроил очередную пирушку, на которую потребовал всю свою свиту и всех военачальников. И это накануне сражения! Лучшей помощи авидронам и не придумать!

Дэвастас положил свои огромные руки на бедра женщины и мягко притянул ее к себе.

– Моя радость, моя богиня, приди ж в мои объятия!

Хидра пыталась отстраниться, увернуться от жарких поцелуев, вдруг посыпавшихся на ее шею и лицо, но делала это с такой неохотой, что вскоре очутилась на груди великана. Смелые руки его не знали преград. Убранные на затылок волосы Хидры рассыпались по плечам, а верхняя плава упала к ее ногам.

– Я хочу слизать языком всю твою медовую кожу, – прерывисто шептал он женщине на ухо. – Ты – моя Слепая Дева! Я поклоняюсь только тебе одной! Буду предан тебе до конца дней!

– Мы не можем, не сейчас! – Всё еще пыталась остановить Дэвастаса раскрасневшаяся интолья.

Но Дэвастас не хотел ничего слушать. Не справившись с туникой молодой женщины, он просто надорвал ее и с необычайной горячностью, хотя одновременно и с удивительной для такого силача нежностью набросился на открывшиеся прелести. Наконец сопротивление Хидры угасло, и она в сладком изнеможении запрокинула голову.

Вдруг послышался шелест одежды, и в шатер, низко склонившись, вошла рабыня. В то же мгновение Дэвастас оттолкнул интолью и с неожиданной ловкостью прыгнул в тень.

Хидра не сразу пришла в себя.

– Что тебе? – глухо спросила она служанку.

Не поднимая глаз, рабыня испуганно сообщила:

– Тхарихиб. Сейчас он будет здесь.

– Хорошо. Иди и постарайся его немного задержать.

Рабыня вышла.

Хидра первым делом прикрыла голую грудь и занялась волосами.

– Немедленно уходи! – с отчаянием бросила она Дэвастасу.

– Я уйду, но только при одном условии! – нахально отвечал тот.

– Условии? Каком же? – нетерпеливо спросила интолья.

– Если ты мне пообещаешь, что я тебя увижу сразу после битвы.

– О, Слепая Дева, конечно же, обещаю! Беги!

– Ладно…

Воин оправил на плечах шарф Либерия, поклонился и намеренно медлительно двинулся к выходу.

– О! Да не сюда же! – взмолилась Хидра.

– Ах да! – вспомнил Дэвастас и шагнул в другую сторону – к неприметному потайному выходу в задней стенке шатра.

А в шатер с шумом ввалился Тхарихиб. Хидра не успела ни убрать волосы, ни толком одеться, но интол Иргамы, казалось, не обратил на это никакого внимания.

– Як твоим услугам, Лучезарный! – низко поклонилась молодая женщина.

– Ах, какие услуги! – в отчаянии отмахнулся Тхарихиб. – Зачем, зачем Хавруш всё это затеял?! Что, если мы проиграем битву? В тот же день всё рухнет. Всё!

Интол валился с ног, налитые кровью мутные глаза его были безумны. Он, пошатываясь, подошел к жене, неуклюже обнял ее, обдав пьяным дыханием, и, обессилевший, повис на ее плечах. Интолья едва удержала его обмякшее тело. Она поспешила призвать на помощь рабыню, и через мгновение сильные руки мягко подхватили правителя…

Вскоре Тхарихиб, раздетый и омытый душистой водой, был водружен на ложе Хидры. Он тут же очнулся, почувствовал свежесть благовоний и мягкость подушек и расплылся в блаженной улыбке.

– Разве ты ко мне не присоединишься, моя маленькая жрица? – с намеком спросил он жену.

– Я в твоем распоряжении! – не задумываясь, отвечала молодая женщина.

Она отпустила служанку, быстро избавилась ото всего, что на ней было, и скромно присела у ног властителя. Тхарихиб не замедлил воспользоваться покорностью интольи, но, поскольку был крайне ослаблен, да и не имел привычки геройствовать, после нескольких вялых бесполезных потуг устало распластался и позволил женщине всячески себя ублажать, что она и делала на протяжении долгого времени, с привычным усердием и улыбкой неподдельного удовольствия на лице. Однако все труды оказались напрасными: немощь интола не поддавалась излечению.

Наконец Тхарихиб небрежно отстранил Хидру – хватит! – и потребовал авидронского нектара. Выпив его, он вновь сильно опьянел, насупился и замкнулся в каких-то своих тревожных мыслях. Чтобы немного отвлечь интола, Хидра рассказала ему, как Нэтус играл с лучником возле золотой статуи Слепой Девы. Вдруг Тхарихиб привстал на локте и возбужденно заговорил:

– Слепая Дева? Знаешь ли ты, никчемная прислужница, что значит для меня эта богиня? Она – моя последняя надежда, если случится непоправимое!

– О, как ты прекрасен, Лучезарный, в своей вере! Такой глубокой, такой чистой, такой искренней! – восхитилась Хидра.

– Вера? О чем ты? – возмутился он. – Я говорю о самой статуе!

– Ты имеешь в виду золото, из которого она отлита?

– Золото – лишь скорлупа, глупая женщина, – загадочно ухмыльнулся Тхарихиб. – Внутри статуи есть пустоты, которые до отказа заполнены редчайшими драгоценностями, добытыми в сражениях и завоеваниях моими легендарными предками. Ты даже не можешь представить, сколько крови из-за них пролито, сколько загублено человеческих жизней! Лотус, изумруды, алмазы – все необыкновенной красоты. Отец когда-то говорил, что цена этим сокровищам – не меньше пятисот тысяч берктолей!

«Так вот оно что!» – в изумлении подумала Хидра.

Осознав, что проговорился, Тхарихиб вновь потянулся к кубку. Взгляд его отяжелел.

Вскоре он забылся пьяным беспамятным сном.


Сто третьего года, тридцатого дня шестого месяца, после восьми дней бескровного противостояния, Хавруш отдал военачальникам распоряжение выстроить партикулы для атаки. Но прежде чем бросить отряды в огонь сражения, он собрал своих полководцев, чтобы увериться в крепости их духа.

Еще не кончилась ночь, когда в шатре Верховного собрались первые военачальники. Здесь были Вирибис и Агост – лучшие из лучших, самые беспощадные воины Иргамы. Здесь восседал Твеордан – сторонник железной дисциплины, основанной на жестоких наказаниях. Здесь присутствовал Дзуйх – наемный военачальник из Яриады Южной, хитроумный и удачливый, успевший послужить и у авидронских инфектов. Чуть опоздав, подоспел Дэвастас – начальник самостоятельного конного отряда, недавно произведенный в Либерии. Десятки других воинов, преданных, опытных и бесстрашных, толпились у входа.

Хавруш с удовлетворением оглядел собравшихся. Все они радовались предстоящему сражению и были полны решимости. Кто-то говорил о мести, и глаза его сверкали, кто-то изъявлял готовность умереть. Кто-то заботился более не о сражении, а о последующем преследовании разгромленного противника, будто иначе и быть не могло: «не перепутать бегство противника с ложным отступлением, избежать засад, выделить особые отряды для уничтожения заслонов, преследовать на самые дальние расстояния, ворваться на плечах бегущих в лагерь, а если не получится – полностью окружить его и взять измором». Такая уверенность в победе вселяла надежды. Хавруш и думать забыл о тех тревожных сомнениях, которые не покидали его все предыдущие дни.

Крови! Все жаждали насытить многострадальную иргамовскую землю жирной авидронской кровью.

Смерть авидронам! Смерть! Смерть! Смерть!


А в это время на верхней открытой площадке передвижной башни стоял Инфект Авидронии. Он был облачен в золотые доспехи с инкрустацией, изящные и одновременно очень крепкие. Его плечи прикрывал обычный плащ из беленого тоскана, какой носили воины Белой либеры. На поясе у него висел только боевой кинжал с крестовидной рукоятью. Россыпь мелких бриллиантов на золотых ножнах переливалась цветами радуги.

Из крупных военачальников вместе с Алеклией был только Седермал – Великий Полководец. Десяток эрголиев и либериев стояли у бойниц, вглядываясь в даль, молчаливые, с каменными лицами. Слуги, советники, порученцы, телохранители, трубачи и слухачи, распознающие звуковые сигналы, свои и противника, занимали едва ли не всё оставшееся пространство. В тесноте площадки совсем немного места отвели для Неоридана Авидронского с его юношами-помощниками. Еще никогда ему не приходилось работать в такой давке, впрочем, он и этому был рад: его вообще не хотели допускать, и только личное указание Инфекта открыло ему и его служкам путь на верхний ярус купола.

Посреди площадки, на широком столе, разместился макет местности, где должна была произойти битва. Его сделали из желтой глины.

Река Палисирус была окрашена в синий цвет, земля – в зеленый, кадишская дорога – в цвет светлого известняка, а предгорье, искусно вылепленное, не было раскрашено вовсе. Вокруг макета крутились помощники, расставляя между двух противоборствующих лагерей различные костяные фигурки высотой в палец. Каждая цветная фигурка обозначала отряд определенной численности и в точности повторяла цинита этого отряда, его вооружение и одежду. Если это был всадник, под воином имелась лошадь, если колесница – возница и лучник находились в быстроходной повозке. Метательные механизмы, валилы, слоны и купола вырезали с особой тщательностью.

Из обитых бронзой сундуков бережно извлекались всё новые и новые «отряды» авидронов и иргамов. Недавно вырезанные фигурки воинов Тхарихиба, покрытые яркими эмалевыми красками, выглядели значительно лучше, чем их выцветшие соперники. К тем, кто занимался расстановкой «войск», то и дело подходили следопыты, наблюдатели, слухачи и посыльные. Они сообщали свежие сведения, и отряды, о которых шла речь, тут же перемещались в указанные места.

Рядом с куполом, на вершине которого находился Алеклия, было не протолкнуться. Мимо шли пешие колонны, резво проезжали колесницы, передвигались большие конные отряды, медленно катились валилы и тащились повозки с оружием, дротиками и стрелами.

Неподалеку от башни расположился передвижной почтовый пост. Легковооруженные воины с беспокойством оберегали свое бесценное имущество – почтовых голубей розового оперения, замкнутых в огромные бамбуковые клетки. Недалеко от почтового поста толпились порученцы и посыльные, держа под уздцы своих лошадей. Некоторые из них, получив приказ, взлетали в седло и трогались с места в галоп. Запыленные, на взмыленных животных, подъезжали из разных мест гонцы с устными сообщениями от военачальников.

У самого входа в башню замерли выстроенные в ряд два десятка воинов Белой либеры с копьями в руках. Один из них держал за поводья Анхаса – того самого коня красного окраса, на котором Алеклия объезжал с речью партикулы. Он был убран, как и подобает любимой лошади Инфекта: шелковистую гриву и расчесанный хвост окрасили пурпуром, на бабках пестрели зеленые лоскуты, а на голове красовался короткий золотой султан. Красивую сбрую дополняла попона и богатое седло с высокой передней лукой и задней лукой в виде спинки. К седлу приторочили тяжелый меч с удобной рукоятью и в неброских ножнах. Красавец конь стоял спокойно, хотя его и несколько тяготили сияющие пластинчатые доспехи.


Инфект поднял глаза кверху и долго наблюдал за авидронскими матри-пилогами. Яйцевидные шары, опутанные снастями и снабженные парусами, медленно проплывали над головой, покачивая при маневре или внезапном порыве ветра небольшими корзинами. Все триста девяносто четыре матри-пилоги, которые Алеклии удалось собрать в этой битве, сейчас бросили в бой. Им надлежало уничтожить иргамовские воздушные шары, а затем подняться на безопасную высоту и метать в иргамовские фаланги зангнии, стрелы и камни.

Опустив глаза, Инфект вернулся к глиняному ландшафту. Все фигурки уже расставили. Авидронские партикулы заняли место, которое определил им сам Алеклия со своими советниками, а иргамовские армии располагались согласно тем сообщениям, которые поступили за последнее время. Большая часть фигурок иргамовских воинов стояла в куче за лагерем Тхарихиба. Это значило, что авидронам известно о наличии этих партикул в армии противника, но не ясно, в какое место эти отряды направили.

Прямо на кадишской дороге расположился центр авидронской армии, возглавляемый Лигуром. Он состоял из двух мощных линий, выстроенных в оборонительном порядке, и выдвинувшейся вперед целой армии вспомогательных пеших и конных отрядов. Костяк построений образовали три монолита общей численностью в семьдесят тысяч цинитов: авидронский, корфянский и яриадский.

Справа плотные фаланги Полководца Инфекта упирались в извилистое русло реки Палисирус. За рекой расположились отряды правого фланга, который был вверен сыну Седермала – Карису, стойкому и весьма талантливому военачальнику, воину от рождения. Он имел в своем распоряжении стрелков-метателей, конных лучников, наемные партикулы всадников-корфян и полторы тысячи метательных механизмов. Все эти отряды расположились на берегу Палисируса и должны были помешать противнику перейти реку вброд.

Одна половина левого фланга авидронской армии примыкала к построениям Лигура на равнине, но другая часть располагалась в холмистой местности и труднопроходимом предгорье, где были невозможны активные действия конницы и бой сомкнутым строем. Командовал левым флангом шестидесятисемилетний Полководец Инфекта – Дэс. В его распоряжении находился знаменитый пеший монолит «Черные драконы» и несколько пеших либер, прикрытых двумя сотнями валил. На гористых склонах расположились лучники, вооруженные дальнострельными составными луками.

Алеклию удовлетворяло состояние его флангов, но он считал, что в этой битве они вряд ли будут что-то решать. Центр боевого порядка уже сам по себе был достаточно хорошо прикрыт справа рекой, а слева – холмистой местностью, и «крылья» больше служили резервом или дополнительной опорой и позволяли противодействовать глубоким боковым охватам. Именно в центре, занимавшем едва ли не всё равнинное пространство, состоится главное сражение. Недаром большую часть всех авидронских партикул и наемных отрядов подчинили энергичному Лигуру.

Ближе к лагерю скрывались многочисленные резервы. Среди них были лучшие отряды Авидронии: Белая либера, Вишневые плащи, партикула «Смертники», а также небольшая, но всегда наводящая на противника ужас конница «Небесные воины». Чуть в стороне, заслоняя подступы к стоянке авидронов, разместились циниты партикулы «Неуязвимые». Алеклия в последний момент приказал Лигуру, к его крайнему удивлению и досаде, отвести партикулу в глубокий тыл.


ДозирЭ, впрочем, как и все воины партикулы «Неуязвимые», не имел возможности наблюдать за ходом сражения. Циниты недоумевали: вместо того чтобы расположить прославленный и надежный отряд на передовой линии, людей Эгасса оставили в заграждении, то есть отстранили от участия в сражении. Многие монолитаи связывали это с недавним событием в лагере, которое едва не привело к столкновению с Вишневыми, но закончилось, слава Гномам, лишь словесной перебранкой.

Сам суровый партикулис не привык обсуждать приказы. Если б ему сказали немедленно возвращаться в Авидронию, вскоре партикула уже передвигалась бы на марше. Но на самом деле Эгасс страдал, и страдал всем сердцем. Для того ли он столько сил потратил на воспитание воинов, превратив их в неустрашимых беспощадных гароннов, способных не только умирать, но и выживать в самой тяжелой ситуации, чтобы сейчас, когда настало время решительных действий, они просто охраняли лагерь? Разве можно сравнить способности наемных корфян или яриадцев с военным талантом «неуязвимых»?

ДозирЭ, как и его соратники, сидел на земле и прислушивался к звукам, доносящимся с поля сражения. Кусок за куском он поглощал мясо и запивал его водянистым подслащенным нектаром – перед битвой авидронским цинитам раздали в кожаных флягах нектар и полосы вяленого мяса, чтобы они могли подкрепляться прямо в строю во время сражения. Над головой проплывали матри-пилоги. Сначала в сторону иргамов, потом обратно. Иногда заблудившийся каменный снаряд, выпущенный метательным механизмом, падал недалеко от воинов партикулы, взметая комья земли. Вскоре после начала сражения появились многочисленные повозки лекарей, нагруженные ранеными. Все они направлялись к стоянке: по приказу Алеклии внутри лагеря был разбит целый город из лечебных шатров.


Огромное иргамовское войско наконец выстроилось в боевые порядки и двинулось вперед. Заиграли тысячи иргамовских труб.

Из корзины матри-пилоги «небесные» воины могли наблюдать, как большие ровные фаланги иргамов в окружении вспомогательных отрядов приближались к линии противника. Пройдет совсем немного времени, и произойдет страшное столкновение, в котором насмерть сойдутся тысячи и тысячи воинов. Невиданное зрелище, ужасное зрелище.


На Лигура надвигались сразу три пятидесятитысячных монолита. Перед ними россыпью мчались легковооруженные конники. Подойдя к озеру, фаланги тяжеловооруженных иргамов неловко разомкнулись и обогнули препятствие. Восстановив геометрию строя, они вновь двинулись вперед. Авидроны передней линии наконец различили в пелене пыли, поднятой тысячами ног и копыт, толпы своих врагов, самые отчаянные из которых, лучники и дротометатели из числа легких всадников, уже подъезжали совсем близко и задирали соперника.

Вскоре, однако, иргамовские фаланги остановились. Не успел Лигур опомниться, как перед тяжеловооруженными воинами Тхарихиба выросли многочисленные линии средней конницы.

Ловкий маневр иргамов смутил авидронских военачальников. Трудно было ожидать от прямолинейного, тяжелого на подъем противника столь сложных хитроумных действий. Однако Алеклия незаметно усмехнулся и промолчал, продолжая наблюдать за ходом событий, а Лигур, находящийся во второй линии центра, также на вершине одного из куполов, решил ничего не менять, тем более что времени на это не было. Он лишь выслал на усиление передовых отрядов несколько сот дополнительных заградительных колесниц и легких метательных механизмов на повозках.

Средневооруженные конники иргамов бросились в атаку. Они надвигались молча, всё быстрее и быстрее разгоняя широкогрудых разномастных лошадей.

Со стороны авидронов застучали калатуши. Заиграли лючины, издавая резкие, пронизывающие, невыносимые для слуха звуки. Легковооруженные наемники-эйселлы вдруг разом издали губами странный сильный звук. Лошади иргамов, напуганные этим шумом, умерили пыл. Атака захлебнулась, линия строя сломалась. В тот же момент раздались сигналы раковин, и тысячи стрел, камней и метательных снарядов полетели во всадников. Вспыхнуло синеватым пламенем дорианское масло, которым наполнили желоб в земле. Зангниеметатели подожгли стеклянные шары, раскрутили их и метнули во врага. Один раз, второй, третий. Не отстали от других и пращники, которых в передовых порядках было не менее тысячи. Во всадников полетели свинцовые пули.

Первая шеренга иргамов была уже основательно прорежена и остановилась. Метались напуганные и раненые кони. Всадники, выбитые из седла, пытались подняться с земли. Вскоре, получив команду, иргамы развернули лошадей и отступили…


Авидроны ликовали.


Пока Хавруш прощупывал в центре и на флангах переднюю линию Алеклии, в воздухе началось сражение матри-пилог. Еще никогда в континентальных сражениях не вело бой такое количество воздушных шаров. Сейчас, прямо над головами воинов, развернулась удивительная битва. Весь небесный простор закрыли чудовищных размеров шары с парусами-крыльями. Сходясь на разной высоте, они метали друг в друга стрелы и камни. Заработали авидронские стрелометы, издавая при выстреле характерный громкий щелчок. Сразу же у нескольких иргамовских матри-пилог прохудились оболочки, и они провалились вниз, рухнув между первой и второй линией Лигура. Сотни тысяч авидронов, наблюдавших за этой воздушной схваткой, радостно закричали.


Передвигающиеся иргамовские армии подняли такую пыль, что Тхарихиб и Хавруш не могли видеть со своего холма того, что происходило на земле и в небе.

– Что это? – спросил взволнованно интол своего брата, когда до его слуха докатился восторженный возглас авидронских цинитов.

Хавруш давно испытывал крайнее раздражение от его глупых вопросов: в них всегда звучали испуг и уныние, и теперь, полностью занятый планированием сражения, он только пожал плечами.

– Может быть, на всякий случай мне вернуться в Кадиш? – не унимался Тхарихиб. – Я больше волнуюсь не за себя, а за интолью и за сына. Да и статуя Слепой Девы была бы там в большей безопастности. Ведь мы с тобой знаем истинную ее цену!

«Какой гнусный трус! – подумал Хавруш. – Не успела битва начаться, как он уже думает о поражении. А что ж тогда решит армия, завидев бегство интола? Впрочем…»

– Возможно, ты прав, брат мой. Однако твой отъезд следует сделать незаметным. Я думаю, для этого надо оставить золотую Деву там, где она сейчас находится. И еще: не забирай своих телохранителей – Синещитных. В решающий момент они могут оказать неоценимую услугу нашей армии…

Тхарихиб на мгновение задумался, поморщился, но вскоре молча, только коротким кивком головы, со всем согласился.

Глава 14. Дух монолита

Иргамовская армия наступала широким фронтом. Правый фланг авидронов, находящийся за Палисирусом, атаковали шестьдесят тысяч всадников. Хаврушу было неизвестно, что авидронские землекопы, работая ночами, углубили русло речки и срыли многочисленные отмели. Теперь, пытаясь перейти реку вброд, конные иргамы, знавшие о глубине русла Палисируса только со слов местных жителей, тонули сотнями. Карие, возглавляющий фланговые войска, в свою очередь, использовал все имеющиеся у него возможности, чтобы препятствовать переправе противника. Вода закипела, и повалил густой пар, столько горящих стрел и метательных снарядов разом обрушились на атакующих. Колонны иргамов особенно страдали от гигантских камнеметов. Одна из каменных глыб, запущенная этим метательным механизмом, попав в самую гущу всадников, раздавила не менее десятка воинов.

На левом фланге, в предгорье, на авидронов неспешно надвигались отряды средневооруженных пеших воинов, выстроившихся в мозаичном порядке. На равнинной части фланга в бой были брошены многочисленные колесницы, которые сразу же наскочили на тайно вырытые авидронами «волчьи ямы». Атака захлебнулась. Дэс, отвечающий за свой фланг, тут же отправил навстречу врагу легковооруженных. Колесницы пытались отступить, но в сумятице не смогли развернуться и были уничтожены. Алеклия выказал удовлетворение действиями Дэса, а Седермал отпустил несколько шуток, касающихся Хавруша, совершающего элементарные тактические ошибки.

Но всё это было только начало. Еще не столкнулись монолиты, от мужества которых, по мнению большинства, и зависел исход сегодняшнего сражения.

В центре, после безуспешных атак конницы, на авидронских легковооруженных метателей и наемников-эйселлов накинулись пешие вспомогательные отряды иргамов. Пока противники не имели желания сближаться и вступать в рукопашную, а лишь принялись обмениваться градом стрел и метательных снарядов. Расстояние между воюющими было столь небольшое, что пущенные стрелы насквозь пробивали щиты и доспехи. С обеих сторон гибли тысячи цинитов. Вскоре эйселлы, не выдержав натиска, побежали. Увидев это, авидроны-метатели отошли за спины наемников Алеклии – тяжеловооруженных яриадцев и корфян.

Наконец пятидесятитысячные монолиты Тхарихиба медленно тронулись с места. Наступая, они двигались всё быстрее и быстрее. Обходя убитых цинитов и павших лошадей, они с трудом сохраняли ровные ряды. Вскоре иргамы оказались лицом к лицу с тяжеловооруженными фалангами Лигура и опустили копья.

Все, кто наблюдал за сближением этих огромных закованных в железо армий, с замиранием сердца ожидали самого ужасного в истории войн столкновения.

Три огромных фаланги тяжеловооруженных иргамов уже вплотную приблизились к корфянскому, яриадскому и авидронскому монолитам.


Авидронский монолит, располагающийся на правом крыле центра, численностью в двадцать пять тысяч человек был выстроен двадцатью рядами и занимал по фронту тысячу триста шагов. Фаланга, которая на него надвигалась, была той же ширины, но состояла из пятидесяти рядов. Это были «чернощитные» – самый опытный отряд иргамовской армии.

Бешено забили калатуши. Зазвучали пронзительные, режущие слух звуки лючин. Первая шеренга авидронов издала гортанный крик, ее по очереди поддержали другие шеренги. Когда противник приблизился на расстояние пятидесяти шагов, авидронский монолит встретил его стрелами и камнями, выпущенными из самострелов и ручных камнеметов, а потом во врага полетели дротики, метательные ножи и топорики. После этого авидронские циниты плотно прижались друг к другу.

Метательное оружие не нанесло наступающим серьезного ущерба. Иргамовский монолит надежно прикрывался высокими черными щитами, к тому же воины в коротких черных плащах были сплошь закованы в доспехи. Иргамы продолжали стремительно надвигаться, выставив перед собой лес копий.

Авидронские копьеносцы, составлявшие первые три ряда, сомкнули щиты и опустили свои копья. Теперь перед иргамами была стена из широких и тяжелых металлических щитов «первой шеренги» с умбонами в виде острозаточенного клинка, стена, ощетинившаяся очень длинными иглами-копьями.

Еще мгновение, и огромная иргамовская фаланга на полном ходу врезалась в авидронский строй. Звон, треск, скрежет слились воедино. Авидронский монолит пошатнулся, казалось, надломился в нескольких местах, но устоял…


Алеклия продолжал следить за развитием битвы, наблюдая за перемещением костяных фигурок на макете. Пока он одерживал верх только в воздухе, где его «небесные корабли» уничтожили все иргамовские матри-пилоги. Теперь, безраздельно владея небом, авидронские воздушные шары атаковали противника на земле. Сверху, с огромной высоты летели стрелы и камни. Когда метательные снаряды заканчивались, матри-пилога возвращалась на землю, в расположение своего отряда, чтобы вновь наполнить корзину всем необходимым.

Авидроны выдержали первый мощный удар Тхарихиба, или, если говорить точнее, Хавруша. Шестисоттысячная армия иргамов не смогла с ходу прорваться ни на одном из направлений. Везде атакующие встретили ожесточенное сопротивление. Только значительно позже иргамы стали теснить некоторые обороняющиеся отряды. На правом фланге им удалось перейти Палисирус и откинуть легковооруженных лучников. Карие бросил в бой все резервы, и ему с огромным трудом удалось остановить противника. На левом фланге Дэс не уступил Хаврушу ни пяди земли, но его партикулы были уже достаточно измотаны, а некоторые отряды поредели наполовину.

По центру у авидронов тоже не всё обстояло благополучно. Слоны авидронов сразу после столкновения напугались и обратились в бегство, сильно помяв ряды союзников-лагов, стоявших за ними. Наемные фаланги корфян и яриадцев пятились назад. Только авидронский монолит не отступил ни на шаг и продолжал сражаться на равных с иргамами. Когда же в бой вступили «бессмертные», пришлось защищаться уже воинам Тхарихиба. Под мечами «бессмертных» пали уже три иргамовские шеренги…


На мгновение Инфект Авидронии оторвал взгляд от глиняного макета поля битвы. Его внимание привлекла работа Неоридана Авидронского. Только он удостоился чести быть рядом с Божественным: прочие художники, не меньше пятидесяти человек, окруженные многочисленными помощниками и учениками, расположились внизу, неподалеку, под защитой специально выделенного отряда. Их лучшим картинам об этом сражении предстояло занять место в Дворцовом Комплексе и в залах Форума Искусств. Остальные разойдутся по частным дворцам и, несомненно, будут цениться на вес золота.

Вновь внимание Алеклии привлек новый ученик Неоридана – кроткий юноша с женственными чертами лица, который быстро и точно выполнял поручения художника. Инфект отметил что-то странное в его поведении, но так и не смог понять, что же его насторожило. Вот юноша посмотрел в его сторону, их глаза неожиданно встретились на мгновение, и Алеклию неприятно кольнул острый взгляд, какой-то безумно горячий, который так не вязался с этим жалким юнцом, имеющим повадки пугливой девушки.

– О Божественный! – вдруг воскликнул Седермал. – Обрати внимание на неприкрытый участок на стыке центра и правого фланга иргамов. Видишь? Нам следует немедля воспользоваться этой оплошностью!

Алеклия тут же позабыл о неоридановском ученике и подошел к бойницам. Великий Полководец был прав: иргамовские военачальники совершили непростительную ошибку, разорвав свою боевую линию. Инфект тут же приказал подготовить к атаке Белую либеру и решил лично повести ее в атаку.

У Белой либеры не было единого военачальника. Личный отряд Инфекта по давней традиции возглавлял сам правитель. Ему подчинялись пять партикул – четыре конных и одна колесничная, состоящая из двухсот быстроходных четырехколесных повозок. В Белую либеру отбирались самые лучшие воины, которые имели звание не ниже десятника.

Когда военачальники узнали, что Алеклия собрался сам возглавить атаку, они бросились в ноги Божественному. Теперь им стало понятно, почему сегодня утром Инфект предпочел церемониальной накидке обычный белый плащ.

– Внемли мне, мой Бог, – неуклюже рухнув на колени, преградил дорогу Инфекту Седермал. Старец едва не плакал. – Ты не можешь бросить армию в такой тяжелый момент. Ты нужен Авидронии здесь, на вершине башни, чтобы отдавать приказы всем четыремстам тысячам преданных тебе авидронских цинитов.

– Дай пройти, Седермал, не гневи меня! – возмутился Инфект.

– Я стар, Великий и Всемогущий, слишком стар, чтобы чего-то бояться. Даже изгнание и позор – ничто по сравнению с тем бесконечным горем, которое постигнет меня, если ты случайно погибнешь. А сколько горьких слез прольет армия, да и весь авидронский народ! И как в этом случае закончится сражение? Останься! Доверь возглавить рейд самому отчаянному из твоих либериев. А сам управляй сражением с этой башни.

К Седермалу присоединились другие военачальники. Хор их голосов смягчил сердце Божественного.

– Будь по-твоему, Седермал…


Белая либера незамедлительно выдвинулась в указанном направлении. Оказавшись на передней линии, телохранители Инфекта перестроились. Вперед выехали «панцирные» копьеносцы, за ними расположились меченосцы и лучники. В самом центре разместились конные «бессмертные», вооруженные нагузами, молотами, кистенями и палицами. На флангах и в тылу изготовились колесницы, запряженные тройками, в каждой из них находилось по три воина – возница-меченосец и два лучника-метателя.

Белая либера совершила хитроумный обходной маневр и вышла во фланг иргамовской тяжеловооруженной фаланге, атакующей центр авидронов. Появившись совершенно внезапно, телохранители Инфекта смели легковооруженных, охранявших фланг монолита, и врезались всей мощью «панцирных» копьеносцев в плотный пеший строй.

Несколько рядов тяжеловооруженных рухнули сразу, многие были пронзены копьями или подмяты лошадьми.

Первое время схватка напоминала избиение. Иргамы превратились в толпу и дрались каждый за себя.

Всадники Белой либеры бились отчаянно, пытаясь опрокинуть иргамов. Сначала казалось, что это удастся. Но даже того бешеного напора, с которым белоплащные обрушились на воинов Тхарихиба, не хватило, чтобы обратить их в бегство: слишком многочисленным был враг, слишком плотны его ряды и слишком самоотверженно он бился. Мало того, постепенно противники авидронов собрались с силами и начали оказывать организованное сопротивление.

И всё же неизвестно, устоял бы иргамовский пеший монолит, если бы на помощь не подоспел большой отряд иргамовской тяжелой конницы. Вся эта тяжеловооруженная армада галопом неслась на авидронских всадников.

Военачальники белоплащных пригляделись и ужаснулись: в тылу их отряда, в пределах прямой видимости, показался иргамовский конный монолит, который на огромной скорости накатывал стеной. Времени для перестроения не оставалось…


Близился полдень. Сначала солнцепек был невыносимый, и доспехи накалились так, что многие воины падали замертво, но вдруг подул спасительный ветер, со стороны Кадиша небо заволокло молочной пеленой облаков, и жара тотчас спала.

Воды Палисируса пенились кровью. Всё его мелкое русло заполняли тела людей и животных. На правом фланге Карие из последних сил отбивал настойчивые атаки иргамов и был практически разгромлен.

Он послал к Алеклии уже десять порученцев с просьбой о помощи, но тщетно. Божественный хранил странное молчание. И тогда Карису пришла в голову самая ужасная мысль, которая только могла посетить его в подобных обстоятельствах: авидронов бьют на всех направлениях, а многочисленные резервы уже давно использованы.

Карие больше не отправлял посыльных. Вместо этого он велел собрать тех, кто еще мог сражаться – всех до последнего телохранителя, и сам повел цинитов в бой, собираясь или отогнать иргамов за реку, или умереть.


Белая либера еще никогда не была так близка к полному поражению. Огромная тяжеловооруженная плотно сомкнутая фаланга иргамовских всадников на бешеной скорости приближалась к авидронскому отряду с тыла. До столкновения оставались считанные мгновения. И тогда партикулис Аквар, возглавлявший отряд колесниц, подъехал к Либерию Тантрису – военачальнику, замещающему Алеклию.

– Я это сделаю! – сказал партикулис. Он всегда был отважен и краток. Сам Божественный почитал его за эти качества.

Тантрис быстро оценил замысел Аквара и внимательно посмотрел на воина. Тот стоял в своей великолепной колеснице, за спиной возничего. Грохот тысяч копыт усиливался с каждым мгновением. Земля уже дрожала под золоченой повозкой, словно началось землетрясение.

– Думаешь, получится? – спросил Либерии.

– Несомненно, – всё так же лаконично отвечал Аквар.

– Ты понимаешь, что вы все погибнете?

– Не иначе, – пожал плечами он.

– И ты готов?

– Да.

Тантрис вздохнул и коснулся пальцами лба. Партикулис махнул рукой музыканту, и тот приложил к губам сигнальную трубу.


Развернувшись в широкую линию, дворцовые колесницы помчались навстречу врагу. Их было всего двести, и они шли лоб в лоб несущейся с огромной скоростью конной армаде.

Произошло одно из самых жутких столкновений этой битвы. Колесницы на полном ходу врезались в тяжеловооруженных всадников. Всё смешалось: повозки, лошади, люди, ломающиеся копья. Клубы пыли объяли столкнувшихся. Ничего нельзя было разобрать. Хруст и треск, крики людей слились в единый оглушающий грохот боя. Но одно стало ясно: иргамы остановлены…


Карие в какой-то мере был прав, предположив, что авидронов бьют на всех флангах, а многочисленные резервы уже давно использованы. На правом фланге иргамы перешли Палисирус и почти разгромили партикулы сына Седермала. На левом – заставили Дэса и его знаменитых «Черных драконов» пятиться. В центре воины Тхарихиба разметали все вспомогательные отряды и разбили яриадский и корфянский монолиты (держался только авидронский монолит). Казалось, никакая сила не сможет остановить разъяренную иргамовскую армию. Алеклия приказал ворчливому Седермалу, который не уставал ругать наемников и союзников, проигравших, по его мнению, все схватки этой битвы, немедленно замолчать и послал в бой оставшиеся резервы. Впрочем, прошло совсем немного времени, когда стало ясно, что новые отряды не смогут существенно повлиять на ход событий. Даже бешеный удар всадников Вишневой армии, на который Алеклия более всего уповал, закончился неудачей. Им навстречу выдвинулись Синещитные, и атака воинов Круглого Дома, начавшаяся было с головокружительного прорыва, захлебнулась. Теперь всё внимание Инфекта сосредоточилось на центре, где, опрокинув большую часть первой линии авидронских построений, иргамы бодро атаковали вторую боевую линию Лигура. Именно здесь решалась судьба сражения.

Алеклия уже не замечал ничего вокруг, он вновь и вновь пристально всматривался в цветные фигурки отрядов, расставленные на макете. Что еще он может предпринять? Как помочь обескровленным партикулам? Что надо сделать, чтобы спасти положение? Если бы он точно знал, что для этого достаточно ему самому броситься в бой, он, не раздумывая, вскочил бы на Анхаса и поскакал туда, где идет самое жаркое побоище…

Вдруг у Алеклии задрожала бровь, и он поспешил прикрыть ее рукой, чтобы никто не догадался о том, что творится у него в душе.

– Лигур устоит, у него еще много сил! – попытался успокоить его Седермал, видимо всё же что-то заметив. – Смотри, как доблестно сражаются его партикулы. Иргамы не вынесут столь долгого боя, их монолиты давно обессилели.

Алеклия в надежде устремил взгляд в сторону построений Лигура, но увидел лишь то, что никак не вязалось со словами Великого Полководца. Противник в некоторых местах разорвал вторую боевую линию центра, уничтожил многие метательные механизмы. Иргамов было заметно больше, и напирали они с таким воодушевлением, будто только что вступили в сражение.

Тут один из приближенных советников слегка склонился к уху Инфекта:

– Мой Бог, у нас еще есть монолит «Неуязвимые». Один из лучших отрядов армии. Почему бы не послать его в помощь Лигуру?

– «Неуязвимые»?

Алеклия впервые за время сражения вспомнил о партикуле Эгасса. Та по-прежнему располагалась в тылу, у лагеря. Действительно, бросить в бой «неуязвимых»? Но может ли он так рисковать? Вдруг в недавних сообщениях Вишневых есть хоть доля правды? Предательство нескольких десятков или сотен человек только усугубит и без того печальное положение дел.

– Нет, пусть остаются там, где стоят, – ответил Инфект и тут же добавил, отведя взгляд: – Они могут понадобиться на случай нашего отступления…

Советник отвел удивленный взгляд и отошел в сторону.


Многие из тех, кто ранее заполнял площадку передвижной башни, разбежались по поручениям, так что теперь здесь стало заметно свободнее. Оставшиеся воины хмурились и больше молчали или тихо переговаривались между собой. Никто не ожидал от иргамов такой мощи, такой слаженности – и это главное, о чем думали и говорили военачальники. Только один Неоридан не скрывал удовольствия: он, не обращая никакого внимания на перипетии сражения, сделал уже бесчисленное количество набросков и был как никогда доволен собою.

Вскоре художник, израсходовавший свои холсты и краски, попросил нового ученика спуститься вниз и принести всё необходимое для работы: роскошная крытая повозка с имуществом любимца Инфекта стояла в ста шагах от башни. Юноша приложил пальцы ко лбу, давая понять, что немедленно выполнит поручение, но вдруг в нерешительности замялся, будто чем-то сильно обеспокоенный. Он оглянулся, бросив косой взгляд на Алеклию. Правитель в это время, заложив руки за спину, задумчиво прохаживался у самой лестницы.

Юноша медленно двинулся к выходу. Что-то странное было в его неуклюжей походке и во всем поведении, но этого никто не заметил: все были слишком озабочены происходящими событиями. Впрочем, один воин Белой либеры, сотник Семерик с двумя золотыми платками на шее, прославленный телохранитель Инфекта, давно приглядывался к этому новичку. Он уловил и этот короткий ядовитый взгляд, и подозрительное замешательство помощника Неоридана, и насторожился.

Юноша был уже рядом с Инфектом и через мгновение прошел мимо, не смея поднять головы. Вот он ступил на первую ступеньку лестницы, но вдруг остановился, резко обернулся, проворно прыгнул к Алеклии и выхватил из-под одежды кинжал. Стремительный выпад, и длинный узкий клинок, казалось, вот-вот пронзит грудь и сердце Инфекта. Правителя уже ничто не могло спасти. Алеклия не успел ничего понять. Все оторопели, кто-то вскрикнул. Неожиданно кинжал злоумышленника, успев лишь слабо скользнуть острием по доспехам Инфекта и царапнув его подбородок, крутясь, взлетел в воздух и упал на макет сражения, разметав в стороны фигурки воинов. В следующее мгновение помощник Неоридана почувствовал слабое жжение в области живота, посмотрел вниз и увидел клинок меча, глубоко вошедший в его тело. Тут же в глазах у него потемнело, и он рухнул…


Алеклии понадобилась некоторая толика времени, чтобы прийти в себя и понять, что произошло. Его окружили телохранители. Неоридана и его помощников взяли под стражу. Тонкая струйка крови стекала по подбородку правителя из небольшой раны. Алеклия машинально вытер подбородок и рассеянно посмотрел на окровавленные пальцы. Подоспели лекари.

– Спасибо, Семерик! Ты спас меня! – наконец глухо сказал он.

– Я всего лишь сделал то, что должен был сделать, – отвечал телохранитель.

– Как ты успел?

– Мне показалось, что он что-то замышляет. Я был за его спиной. Когда он набросился на тебя, я поспешил выбить из его руки кинжал…

– Зачем же ты убил его? Теперь мы не сможем его допросить и выяснить все обстоятельства дела.

– Я опасался, мой Бог, что изменник еще что-нибудь предпримет.

– Хорошо. За спасение своего правителя и Бога ты будешь щедро вознагражден…

В это время незадачливый убийца, лежащий в луже собственной крови, пошевелился и открыл глаза.

Алеклия протиснулся к нему и опустился на одно колено.

– Как тебя зовут? – спросил он строгим голосом.

Юноша мучительно напрягся, приподнимаясь на локте. Семерик на всякий случай приставил свой окровавленный меч к его горлу.

– Меня зовут Гирь, – выдавил из себя раненый.

В его взгляде было столько страха и тоски, что Алеклии на мгновение стало его жалко.

– Кто тебя подослал?

– Мой хозяин, его зовут, его зовут…

Тут юноша задрожал всем телом, глаза его наполнились слезами отчаяния, он вздрогнул и обмяк…

Алеклия закусил губу и нехотя поднялся.

– Семерик, ты перестарался. Мы не узнали самого главного!

Телохранитель виновато потупился.


Алеклия приказал страже отпустить Неоридана. Он постарался убедить художника, что всецело верит в его непричастность, и велел тому ни о чем не беспокоиться и продолжать работу. Затем правитель вновь обратил свое внимание на сражение. За время происшествия положение авидронской армии лишь усугубилось. Вскоре Инфект приказал бросить в бой партикулу «Неуязвимые», однако, не надеясь, что Эгасс сможет изменить ситуацию, дал указание Седермалу и нескольким военачальникам немедленно заняться планом общего отступления.


Партикулис Эгасс, коротко переговорив с порученцем Инфекта, приказал воинам строиться в монолит. Вскоре перед ним предстала небольшая, но крепкая фаланга шириною в двести шагов и глубиною в десять шеренг. Перед строем Эгасс поставил заградительные колесницы и легкие метательные механизмы на повозках, кроме того, определил в авангард воинов с восемью десятками боевых собак. Вокруг всего строя он разместил лучников и метателей.

Наконец, под удары калатушей и звуки лючин, гордо взметнув знамя, партикула двинулась вперед. Позади фаланги, на некотором отдалении, пристроились повозки лекарей и оружейников.

Пройдя скорым маршем некоторое расстояние, партикула по знаку Эгасса остановилась. По всему чувствовалось, что отряд оказался где-то на передней линии. Мимо спешили какие-то пешие и конные группы, проезжали загруженные доверху повозки с ранеными. Шум битвы раздавался и спереди, и справа, и слева.

Вскоре к монолиту подъехала внушительная конная кавалькада, состоящая из военачальников в изящных кирасах с цветными платками на шеях. Вместе с ними были знаменосцы в фиолетовых плащах с золотыми султанами на шлемах, а поодаль следовала конная айма охраны. Среди всадников воины узнали Лигура. Он выглядел усталым, злым и весьма озабоченным.

Полководец Инфекта что-то объяснил Эгассу, взволнованно показывая рукой то в одном направлении, то в другом, потом ударил ногами в бока лошади и быстро поскакал прочь. Его свита бросилась следом.

Не успел военачальник удалиться, как справа на «неуязвимых» обрушилась иргамовская конница. Эгасс не растерялся и тут же велел легковооруженным цинитам и колесничим встретить противника, а сам стал разворачивать фалангу в сторону приближающегося врага. Вскоре вспомогательные отряды Эгасса по сигналу отступили на фланги, и иргамовские воины оказались лицом к лицу с плотным тяжеловооруженным авидронским строем.

Конники, которые сначала атаковали врассыпную, замешкались, откатились назад. По сигналу трубы они стали собираться, выстраиваться в ряды. Вперед выехал могучий всадник в черном плаще. Он что-то сказал, взмахнув рукой, и до «неуязвимых» донесся одобрительный рев тысяч глоток: «Слава Дэвастасу!» Конница двинулась на авидронский монолит, разгоняясь с каждым шагом всё больше и больше.

ДозирЭ, находясь в где-то в середине строя, во все глаза смотрел, как к нему приближается огромный конный отряд. Это было самое страшное зрелище, которое он видел в своей жизни. Сердце замерло в груди, и вдруг он вспомнил все: Божественного, старых богов – Гномов, отца Вервилла и даже прекрасную люцею Андэль.

Земля задрожала под ногами. Уже можно было различить приближающихся всадников в глухих шлемах с узкими прорезями для глаз. Они мчались, направив копья на противника, на большой дистанции друг от друга, чтобы в случае отступления хватило места для поворота назад. Вторая шеренга отставала от первой на три-четыре корпуса лошади. «Единственное спасение – бежать», – настойчиво крутилось в голове ДозирЭ. «Нет, лучше умереть», – гнал он от себя пагубные мысли.

– Средневооруженная конница бессильна против тяжеловооруженной фаланги, – успокоил его стоявший рядом Идал. – Смотри!

И правда, шагов за сто иргамы сбавили ход, тем более что в них полетели сотни стрел и камней. С галопа они перешли на рысь.

Перед самым монолитом, перед стеной сверкающих копейных наконечников, иргамы и вовсе остановились. Каким бы послушным ни был боевой конь, он никогда не пойдет на препятствие, если почует смертельную опасность. Да и людям, хотя бы и военным, нелегко совладать со своим страхом. Поэтому, несмотря на приказ атаковать, во всадниках чувствовалась некоторая неуверенность.

Иргамы было попытались протиснуться между авидронских копий, но одни пали, другие, видя гибель товарищей, не спешили приближаться к врагу. Кому-то удалось подступить совсем близко, но и они оставались в седле лишь несколько мгновений.

ДозирЭ воочию убедился в правоте рассудительного Идала.

Вскоре раздался сигнал трубы: «Вперед!», и воины Инфекта медленно двинулись на противника.

Те из иргамов, кто не успел увернуться, были поражены копьем. Среди атакующих началась сумятица. Воины из передних рядов спешно разворачивали лошадей, чтобы их не достали длинные авидронские копья. Те, кто находился сзади, напирали, не в полной мере понимая, что происходит впереди. А монолитаи неумолимо наступали, сохраняя плотность рядов, плечо к плечу, перешагивая через тела иргамов и трупы их лошадей.

Завыла иргамовская труба, играя отступление. Всадников охватила паника, шеренги смешались. Вскоре вся конница, еще совсем недавно казавшаяся столь грозной, обратилась в бегство. По сигналу Эгасса фаланга остановилась, и только сотня легких всадников некоторое время преследовала отступающих.

Воины переглянулись: и это все? Их изумлению не было предела. Десятники посчитали своих людей и с удивлением обнаружили, что во всей партикуле нет ни одного убитого или раненого.

ДозирЭ с досадой послал меч в ножны. Схватка уже закончилась, а он не успел убить ни одного врага. Гаронны, теперь не видать ему золотой фалеры и пожизненной славы героя Битвы под Кадишем!..


Не медля ни мгновения, Эгасс повел «Неуязвимых» дальше. Партикула, как и прежде, двигалась в развернутом строю, готовая в любой момент вступить в бой. По пути попадались какие-то истерзанные отряды союзников, уныло бредущие в сторону авидронского лагеря, в том же направлении спешили перегруженные повозки с ранеными. Мимо, как сумасшедшие, проносились порученцы, изредка тут и там падали заблудившиеся стрелы и тяжелые каменные снаряды. Шум битвы с каждым шагом нарастал, и по этому приближающемуся железному грохоту, приправленному раскатистым ритмичным боем десятков калатуш, можно было судить о гигантском размахе происходящего сражения.

Вскоре монолитаи пересекли кадишскую дорогу, обогнули разгромленные позиции авидронских метателей (около сотни тяжелых метательных машин были разбиты, некоторые горели, сами же метатели, казалось, лежали повсюду), и вдруг оказались в трехстах шагах от правого фланга огромной иргамовской фаланги. Центр и левый фланг этого строя сражался с авидронским монолитом, но часть правого фланга выпирала и не была задействована в бою…


Хавруш уже не мечтал о победе. Совсем недавно он готов был поверить, что разобьет авидронов: правый и левый фланг противника держались из последних сил, да и центр оказался не столь мощным, как представлялось вначале. Но время шло, он кинул в бой уже все основные войска, а коротковолосые продолжали сопротивляться, и не было видно конца этой жуткой невообразимой бойне. С самого начала Хавруш отправлял и отправлял в сражение партикулы, словно бросал сухие щепки в полыхающий огонь, и все эти славные отряды сгорали за мгновение. Каждый самый незначительный успех битвы обходился Верховному военачальнику в тысячи и тысячи цинитов. Иргамы устали, потери громадные, резервов нет. Кажется, что достаточно одного небольшого толчка со стороны авидронов, и всё рухнет. К тому же никто не знает, что Алеклия задумал на самом деле. Может быть, всё это лишь часть коварного плана, затейливой игры? Не придется ли в скором времени иргамам отбиваться от наступающих со всех сторон авидронов?

На мгновение он вспомнил о лазутчике Гире, которого подослал к Инфекту Авидронии. Хавруш не питал иллюзий по поводу затеянной им авантюры и всё же подспудно надеялся: вдруг получится? Впрочем, по всему было видно, что Алеклия жив и продолжает управлять своими армиями. Скорее всего, Гиря больше нет. Жаль, если так!

На холме появился Дэвастас – утомленный, весь в пыли. Верховный военачальник был искренне рад видеть Либерия живым и невредимым.

– Что скажешь? – спросил Хавруш.

– Мой кумир! Как ты и хотел, мне удалось прорваться в тыл авидронам! – разгоряченно начал Дэвастас. – Мы уничтожили множество отрядов и сотни метательных механизмов…

– Слава Деве! Но почему же ты вернулся? Почему не продолжил свой победоносный рейд?

Либерии виновато опустил голову.

– Дело в том, что со стороны авидронского лагеря к нам движутся крупные отряды, – угрюмо объяснил молодой военачальник. – Мне довелось столкнуться с небольшой, но весьма умелой авидронской фалангой. Мы бились отчаянно, но всё же были вынуждены отступить. После этого мою конницу атаковали еще несколько раз, я потерял более половины людей и еле-еле вырвался. Авидронов слишком много, наверное, значительно больше, чем нам представляется…


Хавруш невнятно поблагодарил Дэвастаса и отпустил его. Он крепко задумался, то и дело выдергивая из носа волоски, а потом подозвал стоящих в стороне военачальников.

– Скорее всего, нам придется отступать, – с тяжелым вздохом сообщил он. – Алеклии удалось скрыть от нас наличие многочисленных резервов. Всё это время нас просто дурачили…

Военачальники изумленно переглянулись. Еще мгновение назад все верили в близкую победу.

– Нам нужен план отхода, – продолжал Хавруш, отводя взгляд. – Ни в коем случае нельзя допустить неразберихи, бегства, сдачи в плен…


ДозирЭ воодушевила стремительная победа над всадниками. Сейчас он, крайне взволнованный, забыв свою недавнюю слабость, всей душой жаждал новой схватки. Хладнокровие ветеранов, самоотверженность товарищей, на чье плечо можно опереться даже в самой безнадежной ситуации, отточенная слаженность действий воинов монолита, заводные ритмы боевой музыки – всё это необыкновенно воодушевляло. Молодой воин впервые почти физически ощутил монолит, как единое живое тело, где он – всего лишь малая часть целого. Он будто слышал дыхание этого чудовищного организма – мощное, ровное, жаркое. И ощутил его настроение: головокружительную жажду боя, неукротимую веру в собственные силы, в победу. И его, наверное, как и всех, охватила жгучая жажда героического поступка, пусть даже ценою собственной жизни. Возможно, это и был тот самый ДУХ МОНОЛИТА, о котором говорил Эгасс несколько месяцев назад, встречая новичков из лагеря Тертапента.

Не сбавляя хода, «неуязвимые» поворотили в сторону иргамовской фаланги и, пройдя несколько сот шагов, на полном ходу врезались в строй противника. Затрещали копья. С обеих сторон сразу пали многие, те, кто находился в первых рядах. Однако удар партикулы Эгасса был настолько силен, что весь огромный иргамовский монолит содрогнулся и, потеряв свои стройные очертания, причудливо перекосился.

Лучники и метатели Эгасса, расположившись на флангах, осыпали воинов Тхарихиба подожженными стрелами и зангниями. Вступили в бой пращники. По команде Эгасса на иргамовских легковооруженных конников, которые пытались атаковать «неуязвимых» с тыла, спустили собак.

Музыканты, перекрывая грохот боя, без остановки играли «Вперед!», и крепкий авидронский монолит навалился всей своей массой на врага. Навалился и давил что есть сил – давил, давил… В дыму, который окутал место схватки, сложно было понять, что происходит. Вполне вероятно, что уставшие иргамы так и не разобрали, кто их атаковал и какой численностью. Возможно, они приняли небольшой монолит Эгасса за авангард подходящих крупных авидронских резервов.

Вскоре часть иргамовской фаланги стала пятиться. Заметив это, Лигур, находившийся поблизости, немедленно приказал играть общее наступление. Весь центр авидронской армии вдруг взбодрился, подравнялся и яростно заклокотал.

«Неуязвимые» продолжали теснить противника. Каждый шаг вперед давался ценою многих потерь. Но и иргамы теряли сотни воинов. Поскольку копьеносцы с обеих сторон все уже пали, началась жаркая клинковая рубка.


Неожиданно Инфекту доложили, что монолит Эгасса одерживает победу и часть тяжеловооруженных иргамов отступает. Известие оказалось настолько ошеломляющим, что Алеклия сначала не поверил в него и послал белоплащных всё тщательно перепроверить. Вскоре сообщение подтвердилось. Отчаяние Божественного сменилось осторожной надеждой. Инфект отдал множество приказов и постепенно, еще до конца не веря в удачу, стал приходить в себя. К нему вернулась прежняя решимость и невозмутимость.

Авидроны пошли вперед, иргамы, еще полные боевой злости, горячо огрызались, но уже не в силах сдержать лигуровские партикулы, постепенно отползали назад. Спустя какое-то время наступление авидронов приняло необратимый характер. Некоторые иргамовские отряды побежали.

Алеклия, несколько опережая события, продиктовал короткое сообщение и приказал срочно отправить его голубем в Грономфу. Победа! Решительная безусловная победа!


ДозирЭ не знал, сколько прошло времени. Ему показалось, что совсем чуть-чуть. Он не помнил себя. Это было какое-то затмение разума. Легко расправившись с первым иргамом, он просто дрался и дрался, и всё получалось как-то совсем легко, будто это вовсе и не бушующий рукопашный бой, а утренняя разминка. Внезапно он обнаружил, что иргамов больше нигде нет, что бой уже давно кончен и монолит Эгасса больше не наступает. Его позвали. Сквозь звон в ушах и какофонию боевых сигналов, он слышал свое имя, которое настойчиво повторялось: «ДозирЭ! ДозирЭ, успокойся. Слышишь, ДозирЭ! Да стой же!» И он с трудом заставил себя остановиться и опустить меч: какая-то неведомая сила внутри него всё еще пламенела, продолжая настойчиво требовать схватки и крови.

ДозирЭ оглянулся. Кругом вповалку лежали изрубленные тела в искореженных доспехах. Многие стонали. Выжившие в недавней бойне воины приходили в себя; кто-то присел на край разбитой повозки, некоторые молились. Мелькали плащи лекарей. Телохранители Эгасса, расхаживая меж трупов, выискивали раненых иргамов и безжалостно их добивали. Сам партикулис медленно ехал на своем коне и, несмотря на одержанную победу, невесело осматривался. «Неуязвимые» понесли огромные потери – это было видно невооруженным глазом.

Неподалеку ДозирЭ заметил Тафилуса. Великан, весь забрызганный кровью, помогал Идалу стащить поврежденный панцирь. Заметив ДозирЭ, оба обрадовались, подошли к нему и обменялись приветствиями. Все трое отделались лишь незначительными царапинами.

– Ну вот, ДозирЭ. Ты этого хотел и получил. Теперь ты герой – возрадуйся! – с грустью сказал Идал.

ДозирЭ удивленно посмотрел на друга:

– Какие сомненья тебя тревожат? Мы же победили!

Идал покачал головой:

– Победили не мы – победили злые духи, гаронны, которые столкнули сегодня здесь два народа и заставили их беспощадно убивать друг друга. Оглянись и посмотри, что мы натворили.

ДозирЭ еще раз посмотрел вокруг себя: сотни убитых мужчин, авидронов и иргамов, лежали повсюду.

– Мы сотворили победу! – пожал плечами ДозирЭ, совсем не понимая настроения друга и всё же подспудно чувствуя в его словах некоторую долю истины.

– Что ж до меня, – вмешался в разговор Тафилус, – то более всего сейчас я мечтаю о жареной бараньей ноге, обещанной Божественным каждому отличившемуся воину.

Глава 15. Люцея Инфекта

В блаженной Грономфе медленно таял удушливый день. Свежело, блекли краски, растворялись тени. Уходил на покой солнечный диск, уступая первенство на небосоводе Хомее и звездам путеводным. Вышли на улицы и площади факельщики, готовые зажечь тысячи огней: озарить город светом покойным, удерживая до поры в темных закоулках и подворотнях черные страхи.

Один за другим у здания акелины Инфекта с тяжелыми гранитными колонами и массивными дверьми из черного дерева появлялись известные эжины и прославленные военачальники. Кто пешком, воровато оглядываясь, кто верхом, бряцая многочисленным оружием, а кто с помпой на конных носилках в сопровождении множества крикливых слуг. Но внутри они находились недолго. Жуфисма – распорядительница акелины, отказывала всем подряд, ссылаясь на то, что Андэль, а спрашивали только ее одну, больна или отпущена домой. Не возымели действия и щедрые горсти золотых монет, предлагаемые с небывалой поспешностью. Именитые авидроны, рассыпаясь проклятиями, а некоторые непрекрыто угрожая, все до одного вынуждены были уйти ни с чем.

Шестнадцатилетняя люцея по имени Андэль с некоторого времени пользовалась завидным успехом. Причиной тому была ее внешность: черные чуть раскосые глаза под тонкими изогнутыми бровями, красивый лоб, чудные светлые волосы, подвижные чувственные губы. А может, мужчин влекла ее молодость, мнимая неопытность, кажущаяся непорочность? Так или иначе, но Андэль выгодно отличалась от своих старших подруг – умелых любовниц, проведших в акелине годы и познавших все премудрости игр сладострастия. При любых обстоятельствах она сохраняла особую гордость, некую недоступность, чистоту духа и степенность – признаки породы, свойственной некоторым грономфским женщинам. И всё это влекло несказанно.

В этот день Андэль возилась в небольшом саду, что располагался во внутреннем дворике акелины. Предметом ее забот стали луковицы жемчужины, которые она месяц назад купила на рынке за свои деньги и с разрешения Жуфисмы собственной рукой посадила на небольшом участке земли. Теперь каждый день девушка наблюдала, как пробиваются ростки, набухают мякотью, дают острокрылые отростки. Пройдет немного времени, и однажды утром заметно подросшие растения вспыхнут белыми, красными, оранжевыми, голубыми красками. Крупные головки цветов будут поначалу закрыты, но по истечении нескольких дней лепестки раскроются, и тогда необычайный аромат наполнит сад.

Андэль с детства выращивала жемчужины. Ее отец Чапло однажды принес из города луковицы и смастерил аккуратную грядку, с тем расчетом, чтобы будущим росткам было достаточно солнца, но и чтобы тенистые кроны деревьев непременно защищали их от прямых палящих лучей. Чтобы поблизости была вода для обильного полива, но сама земля сохраняла умеренную влажность. Чтобы нежные всходы не повредила мелкая тварь… Трудолюбивый старик натаскал с озера ила, использовал немного лошадиного навоза и белой глины, всё это смешал в пропорции, одному ему известной, и, аккуратно разделив каждую луковицу на четыре части, посадил дольки в землю. Дальнейший уход за привередливыми растениями был поручен дочери, чем она и занялась с превеликим удовольствием.

В тот раз цветы не принесли хозяйству Чапло больших доходов – продавец-цветовод обманул бывшего пинита, продав ему вместо редкой голубой жемчужины луковицы обычной, желтой. Но Андэль выращивание цветов пришлось по душе, и в дальнейшем она с одинаковой любовью относилась к любой луковице, к любому цветку. Как много времени провела она за этим занятием в уединении, погружаясь в мечты! О красивом юноше-путешественнике, который ее полюбит и увезет на золотой колеснице в далекие страны, а потом окажется, что он интол небольшого государства. О громадном дворце с тысячью слуг, в котором она будет жить. Сколько тайных девичьих откровений услышали эти нежные благоухающие создания! В то время Андэль поклялась себе, что как бы боги ни распорядились ее судьбой, она везде и всегда будет выращивать жемчужины – желтые, белые, оранжевые, красные, голубые, черные…


Сад акелины был единственным местом, где уроженка Удолии, привыкшая к одиночеству, могла хоть на несколько мгновений остаться одна. Девушка в задумчивости присела на каменную скамью. Сначала она с грустью думала об отце, едва сдерживая слезы, и о доме на берегу Удолии, потом вспомнила юношу по имени ДозирЭ, и сердце ее томно затрепетало. Она закрыла глаза и попыталась представить себе молодого человека, но с огорчением убедилась, что не может вспомнить его лица. В памяти остались только чувства, яркие, как вспышка молнии.

Пройдет год, а может быть, пять, и юноша со шрамом на лице станет известным военачальником, фантазировала Андэль с замиранием сердца. И тогда он вернется в Грономфу, отмеченный многими наградами, найдет ее и выкупит из акелины. И приведет в роскошный дворец, полученный от Инфекта в благодарность за совершенные подвиги…

Андэль окликнули, и девушка вздрогнула, как будто ее застали на месте преступления. Она оглянулась и увидела Каруду – свою подругу и служанку.

– Что ты здесь делаешь, Андэль? – возмутилась Каруду. – Ты же знаешь, Жуфисма запретила тебе работать. Если она увидит – мы обе будем строго наказаны.

– Мне всё равно, – отвечала юная люцея.

Каруду когда-то считалась лучшей любовницей этой акелины. Родом она была с полуострова Бирулая, во время войны со Стилием, еще ребенком, попала в рабство, и ее продали на невольничьем рынке богатому яриадцу; а когда девушке исполнилось четырнадцать – в акелину средней руки, где ею забавлялись военные и торговцы. Еще через три года ее купил путешественник-мореплаватель. Каруду оказалась в Грономфе, где по законам страны получила свободу. Как оказалось – мнимую: ее заставили подписать кабальный онис, по которому она становилась люцеей Инфекта и за умеренную плату должна была удовлетворять любые мужские желания. Бывшая рабыня всё же решила, что ей несказанно повезло, и принялась самым трудолюбивым образом исполнять знакомые ей с детских лет обязанности. Единственное, что хорошо умела. Да и любила.

Ее пышные формы, длинные смоляные волосы, жгучие искрящиеся похотью глаза неудержимо притягивали посетителей. Ее любовниками были самые разные грономфы – взбалмошные десятники и добродушные военачальники, жадные хозяева лавок и располневшие владельцы кратемарий, требовательные росторы, неутомимые юнцы. Но всех их объединяло одно – они были богаты и приносили акелине немалый доход. Вскоре Каруду освободили от работ по акелине, и она заимела прислугу из числа менее удачливых люцей.

Однажды в акелине появился сказочно богатый судовладелец. Его звали Туртюф. Он имел пятнадцать широкопарусных палатин и вместительные склады в грономфском порту, а в Старом городе содержал роскошный дворец, который так и называли – дворец Туртюфа.

Каруду приложила все силы, чтобы понравиться знатному эжину. И ее труды увенчались успехом: Туртюф сделал люцею своей постоянной любовницей. Теперь деньги полились рекой в акелину Инфекта, и не был забыт никто: ни Инфект, ни так называемая «старшая женщина», ни сама Каруду. Люцея заимела отдельное жилище в лучшей части дома и смогла удовлетворять многие свои прихоти. По желанию, она могла отлучаться в город и проводить в нем сколько угодно времени. И ей не приходилось развлекать других мужчин.

Так длилось несколько лет. Туртюф появлялся каждые одиннадцать дней, проводил в обществе Каруду и танцовщиц какое-то время и беспечно сорил деньгами, оставляя за раз не менее десяти инфектов. Иногда он пропадал на несколько месяцев или на полгода, отправляясь в дальнее плавание, но всё равно три раза в месяц, в последний день каждой триады, мальчик-слуга приносил в акелину деньги, будто встреча состоялась. Каруду наслаждалась своим счастьем, а Жуфисма и ее подруги сдували с нее пылинки.

Вскоре в акелине появилась новая люцея – наивная, словно голубиный птенец, авидронка. Выросла она в лесу, в землевладении своего отца, едва умела читать и писать, а уж о мужчинах и вовсе не имела никакого понятия. Прочие люцеи посмеивались над несмышленой селянкой и постоянно поучали ее. Но опытная Каруду сразу насторожилась. Уж слишком красивые глаза были у этой скромницы. Слишком чиста была глупышка.

Рассмотрев в купальне нагое тело Андэль, Каруду расстроилась окончательно. Ее новая подруга обладала прекрасной, только что оформившейся фигурой и сочными нетронутыми женскими прелестями, полными необъяснимой притягательности. О Гномы, как же любят мужчины срывать с древа свежие плоды, насыщенные столь непорочной сладостью!

Первые дни Андэль проплакала, а потом ее облачили в дорогие плавы, возложили на голову бронзовый венец люцеи, научили манерам, посвятили в главные таинства ремесла и заставили работать. Прошло несколько месяцев, и она вполне свыклась с новыми обязанностями, к которым, между прочим, отнеслась со всей серьезностью. Только теперь люцеям акелины было не до смеха – большинство посетителей жаждали только ее и не хотели слышать ни о ком другом.

Многоопытная Жуфисма, бывшая люцея, а ныне вполне обеспеченная распорядительница акелины, больше всего на свете боялась потерять щедрого Туртюфа. Каруду была уже слишком стара для такого богатого и избалованного ласками эжина. Имелся только один способ удержать судовладельца, и старшая женщина с присущей ей предприимчивостью приступила к осуществлению тонкого хитроумного плана.

Вскоре Туртюф действительно обратил внимание на сочный персик, едва надкушенный похотливыми грономфскими мужами. Он стал охладевать к Каруду и всё больше заглядывался на светловолосую авидронку, которая с некоторых пор прислуживала ему во время трапезы, омовения и отдыха. Через месяц он бросил Каруду и обратил свою страсть, впрочем, как и кошель, в сторону Андэль.

Все блага, коими пользовалась бывшая любовница, вдруг перешли к авидронке. Теперь она была ограждена от других посетителей, имела собственные покои, особый стол, лучшие благовония. Ей было запрещено работать, целыми днями она проводила в купальнях либо в лавке продавца плав, а несчастная Каруду вернулась в общие покои и приступила к обычным обязанностям люцеи, от коих уже совершенно отвыкла.

Несмотря на обстоятельства, отношения между двумя люцеями сложились доверительные. Андэль чувствовала себя неловко, но Каруду постепенно убедила авидронку, что так распорядились боги и она обиды не держит. Наивная Андэль поверила новой подруге – она нуждалась в сострадании, которое она нашла в отношениях с женщиной, старшей по возрасту и более опытной в ремесле. К тому же ей не с кем было поговорить, поделиться сокровенным.

Вскоре Каруду испросила у Жуфисмы позволения прислуживать новой любовнице Туртюфа. Андэль с радостью восприняла новость и, несмотря на отношения, предполагающие почти рабскую зависимость, продолжала вести себя по-дружески. Каруду же теперь всегда находилась рядом, действительно пытаясь помочь, подсказать, иногда утешить. Она была трудолюбива и услужлива.

После каждого посещения Туртюфа добрая Каруду старалась узнать о встрече как можно больше, чтобы помочь не очень-то опытной любовнице. Ее интересовали мельчайшие подробности. Андэль добродушно и открыто отвечала на все вопросы…


– Мне всё равно, – отвечала юная люцея на оклик своей служанки.

– Любую работу ты должна поручать мне. Иначе нам несдобровать. Ты же знаешь Жуфисму! Я не хочу обслуживать матросов в портовой акелине!

– Прости меня, я не подумала, – согласилась Андэль.

– Хорошо, – кивнула подруга. – Скоро явится Туртюф, а ты еще совсем не готова. Пойдем, я натру тебя благовониями, нанесу на лицо краски и одену в плавы.

И Каруду потянула молодую люцею в дом, отрывая от любимого занятия. Андэль нехотя попрощалась с ростками жемчужин и покинула сад. Женщины узкими коридорами прошли в сводчатые купальни.

В купальнях акелины, выложенных зеленым мрамором, из львиных ртов струились воды, наполняя два небольших бассейна – с холодной и горячей водой. Кисейный парок от нагретого пола и воды тянулся вверх, к световому колодцу, и там нехотя исчезал. Две совсем юных люцеи не авидронского происхождения плескались в «холодном» бассейне. Обе походили на островитянок – низкорослые, черные и толстогубые. Они весело болтали на родном языке, издавая короткие грубые звуки. Зычный смех, отражаясь от глухих каменных стен, приобретал поразительную силу и гулкость и был слышен во всех соседних помещениях. Заметив вошедших, обнаженные веселушки испугались и смолкли. Выбравшись из бассейна, они быстро облачились в муслиновые туники и покинули купальни.

Каруду помогла авидронке раздеться и распустить волосы. При помощи изящного серебряного ковша, «сахарного камня» и губчатой рукавички помощница омыла кожу Андэль теплыми водами.

– Твоя кожа нежна и шелковиста, Андэль, как лепесток цветка, – сказала Каруду, поглаживая рукавицей плечи, спину и бедра девушки. – Только у авидронок может быть такая красивая кожа. Туртюф тебе об этом говорил?

– Говорил, – отвечала девушка. – Он говорил, что ни разу не встречал женщины с такой упругой и свежей кожей. Что кожу других женщин нужно натянуть на калатуши, ибо ни для чего другого она не годится.

Андэль рассмеялась, а Каруду вспыхнула и закусила губу. Андэль, не замечая оплошности, продолжала:

– А еще он говорил, что только лотус может быть прекрасней…

– И он прав, поверь мне, милая. Туртюф богат, словно Спиера, и много путешествовал. На его ложе, верно, имели счастие нежиться сотни женщин со всех уголков материка. Он в них разбирается лучше, чем они знают самих себя. Ты уже не раз смогла убедиться, насколько он опытен, искусен.

Каруду закончила омовение и насухо вытерла тело авидронки. Затем она наполнила ладонь душистым маслом и принялась старательно умащивать кожу юной красавицы. Руки, плечи, груди, живот, бедра, ягодицы… Андэль покойно нежилась, сладко млела от случайных касаний к чувствительным местам.


– Скажи, Туртюф любит ласкать твое тело? – спросила Каруду.

– Не знаю… Он делает это редко.

– И тебе нравится?

– Наверное.


Вскоре движения Каруду стали намеренными. Андэль несколько раз вздрогнула. Вздрогнула, но не отстранилась. Служанка действовала всё настойчивее и вот уже прикоснулась губами к плечу, потом к шее, к подбородку Андэль. Девушка лишь закрыла глаза от стыда и наслаждения.

Женщины акелины часто прибегали к взаимным ласкам. Сама Жуфисма не только этому не препятствовала, но и поощряла личным примером. Она полагала, что «купальные забавы» не способны утомить, а лишь разжигают страсть, прекрасно подготавливают к «общению» с мужчиной. Получая очередную неопытную девушку, Жуфисма, прежде чем подвергнуть ее истязанию грубой мужской силой, сначала передавала трепещущего птенца на «попечение» самым опытным любовницам, доброжелательным, искусным. Она считала, что только так можно заставить юную люцею познать себя и свое тело, только таким способом можно разбудить в ней настоящую женщину, искусительницу, лгунью – стойкую, неутомимую, мудрую. Не избежала подобных «уроков» и Андэль.

Старательные ласки и поцелуи Каруду разнежили Андэль, по всему ее телу разлился жар. Щеки и шея вспыхнули огнем. Однако когда подруга призывно поцеловала ее в губы, окатив лицо волной терпких запахов, идущих от густых смоляных волос, авидронка едва отвечала, проявляя обидную холодность. Каруду осуществила еще несколько осторожных вылазок и, наконец не показывая огорчения, успокоилась и вернулась к прежнему занятию.


– Скажи, тебе нравится «церемония мудреца», как это делает Туртюф? – спросила Каруду, расчесывая костяным гребнем волосы Андэль.

– Да, очень, – честно отвечала она…


Туртюф был хорош в своих темно-синих одеждах. Красив. Богат. Походил на знатнейшего посланника загадочной далекой страны.

Многие путешествия, а также неограниченность средств – наложили отпечаток на его внешний вид. А был он в широких штанах, кои носят народы Оталарисов, в длиннополой яриадской рубахе, поверх нее, в открытой парраде с меховыми вставками, которые предпочитают мореходы, и в странном плаще без застежек с вырезами для рук. К широкому поясу, усыпанному драгоценностями, крепились кинжал «дикая кошка» в эффектных ножнах, покрытых дикарской символикой, несколько увесистых кошелей и футляр для онисовых свитков. Во всей его одежде чувствовалась чванливая роскошь, избалованный вкус, презрение к узколобой местной моде, этакая насмешка над приземленной грономфской моралью и неповоротливой культурой, не желающей замечать более изящного и практичного.

На самом деле Туртюф редко менял наряды, высказываясь о моде, как о занятии недостойном мужчины. Разве можно отвлекаться от дел великих на такой пустяк? В театре, на палубе корабля, на трапезе у липримара или в седле он мог быть в одном и том же, и только в зависимости от обстоятельств менялось количество украшений, которое, впрочем, было всегда велико.

Туртюф был заметен за тысячу шагов, сильный, красивый, еще сравнительно молодой мужчина. Такого человека увидишь и запомнишь на всю жизнь. Настоящий авидронский эжин – смелый и властный, целеустремленный.

Жуфисма, располневшая сорокалетняя женщина, еще красивая, еще для многих желанная, самым изысканным образом приветстсвовала посетителя.

Распорядительница и гость поднялись на хирону, где цвел благоухающий сад и били фонтаны. Туртюф снял плащ, отвязал пояс с оружием и стянул при помощи прислужниц глухие кожаные сапоги. Его натруженные ноги омыли душистой водой и облачили в мягкие невесомые сандалии. Подали молодого вина и холодного мяса. Заиграла лючина. Вперед вышли обнаженные танцовщицы.

Туртюф отпил из кубка более половины и проглотил несколько сочных кусков оленины. Утолив жажду и голод, он размяк и подобрел. Устроившись на мягких подушках, судовладелец некоторое время наблюдал за откровенным танцем юных проказниц. Наконец он обратился к Жуфисме, которая в ожидании любых распоряжений была неподалеку:

– Я был во многих странах на многих трапезах, мой взор ублажали лучшие танцовщицы материка, но я не встречал женщин, более искусных в танце, чем красавицы твоей акелины.

– Благодарю тебя, мой хозяин. Для меня нет слаще слов, чем твои похвалы. Помни – всё лучшее в нашей скромной обители в твоем полном распоряжении, – отвечала довольная Жуфисма, низко кланяясь, – включая и меня!

– О Жуфисма, клянусь Гномами, Хомеей, Слепой Девой, Великанами и всеми прочими здравствующими богами, что ты и сама прекрасна, словно флурена-вискоста, с поднятыми парусами, наполненными добрым ветром. Не знаю, зачем я трачу время на твоих люцей, когда мне следует молиться тебе одной, умудренной опытом многих побед, утолять жажду в озерном лоне твоей красоты, несравненной и глубокой. Вот кто бы, верно, украсил каждое мгновение моего пребывания здесь!

Жуфисма расцвела от услышанных похвал. Счастливая улыбка посетила ее чувственные уста. Но, зная свое место, она только сказала:

– Я у твоих ног, рэм. Любое твое пожелание!


Туртюф вновь потянулся к кубку, одним глазом наблюдая за движениями танцовщиц. Девушки уже подбирались к гостю, кружа, падая ниц или вдруг вставая на цыпочки и вытягиваясь тонкими телами к небу. Их спелые округлости теперь едва не касались мужчины. То был ритуальный танец сельских девственниц, завезенный в Грономфу издалека. Девственницы молитвенно упрашивают бога плодородия ниспослать урожай, а взамен предлагают насладиться своими невинными прелестями. Бог соглашается и совершает божественный акт любви.


– Приведите Андэль, – вдруг потребовал Туртюф и отмахнулся от назойливых танцовщиц.

Жуфисма прогнала девушек и поспешила удалиться сама.

Вскоре появилась Андэль в белой плаве из тонкого шелка. Полупрозрачная ткань крепилась на одном плече (другое было обнажено), обвивала небольшую грудь, прямую спину, тонкую талию, струилась живописными складками по округлым бедрам и ниспадала вниз, едва закрывая колени. В отличие от обычной уличной плавы, глухой, многослойной, длиннополой, надежно скрывающей рельеф женской фигуры, эта открытая плава очерчивала, иногда совсем откровенно, все самые любопытные детали. Светлые волосы девушки с вплетенными сиреневыми лентами были стянуты на затылке, прекрасную головку украшал бронзовый венец люцеи.

Туртюф улыбнулся девушке. Еще никогда Андэль не казалась ему столь прекрасной. Когда полгода назад он впервые столкнулся с ней на лестнице акелины, она выглядела совсем юной, почти подростком, с недоразвитым телом и детским личиком, несмышленой, стеснительной. Но теперь он любовался красивой молодой самочкой, с вздымающейся грудью, изнывающей в тесноте ткани. Туртюф обомлел. «О Мой Бог, эта девушка, несомненно, достойна большего, чем быть люцеей грономфской акелины», – восхищенно подумал он.

Андэль приложила пальцы ко лбу, приблизилась к гостю и опустилась перед ним на колени.

– Что изволишь, мой повелитель? Хочешь, я умащу твои плечи и грудь ароматическими маслами? Или желаешь, чтобы я скинула одежды и покрыла всё твое тело поцелуями, как в прошлый раз?

– Послушай, – обратился эжин к люцее, подняв ее с колен и усадив рядом. Он был серьезен, почти суров, и девушка ощутила внутренний трепет. – Сегодня мы видимся последний раз.

– Как? – разочарованно воскликнула Андэль. – Ты решил посещать другую акелину?

– Нет же. Надобности такой нет. Но мне предстоит далекое плавание в Медиордесс. Времена настали лихие. Реки, моря и океаны полны пиратских флотилий, и трудно сказать, удастся ли мне вернуться живым и невредимым с кораблями, полными товаров.

– Ты смел и отважен. Вся Грономфа знает о твоих подвигах. Ты потопишь вражеские корабли и вернешься с победой! – убежденно заявила Андэль.

– Всё так, мы не раз давали отпор разбойникам. На мои палатины набраны лучшие матросы. Но знай, геройствовать я рад, но только тогда, когда за спиной плещутся весла авидронских военных судов. Но на этот раз удача мне изменяет. Флотоводцы не дают мне боевых кораблей; я оправляюсь в путешествие один, на свой страх и риск.

– Почему ты не можешь отправить кого-нибудь вместо себя? – спросила наивная Андэль. – Зачем тебе рисковать самому?

– Зачем? Я всю жизнь всё делал сам, и делал отменно. Не доверяя никому, я добился всего, о чем и не смел мечтать. Теперь я строю собственные корабли, покупаю лавки, земли, дворцы. Купил тебя, словно рабыню, могу купить всю эту акелину вместе с Жуфисмой. И только потому, что всё делал сам…

Туртюф был раздражен, и Андэль предпочла прекратить неосмотрительные расспросы. В Грономфе вообще было не принято обсуждать дела с женщинами.

Гость между тем смягчился, что-то вспомнил, полез в потайной карман и достал кожаный мешочек, похожий на кошель. Девушка со скукой подумала о деньгах, но на этот раз ошиблась. Туртюф развязал мешочек и внезапно извлек наружу ожерелье тонкой работы из витой золотой проволоки с подвеской круглой формы, изображающей Хомею.

– Прими этот дар в знак моего к тебе расположения, – сказал Туртюф.

Андэль не могла поверить своим глазам. Мужчина меж тем уже надел сверкающее ожерелье на шею люцеи. Золотая подвеска приятной тяжестью легла на грудь. Девушка сначала обрадовалась, яркий румянец удовольствия и стыда выступил на ее щеках, но вдруг расстроилась, вспомнив о завистливых подругах, о Жуфисме и, главное, о Каруду. Но Туртюф будто прочитал ее мысли.

– Не бойся, Андэль, я не позволю тебя обидеть.


Наедине с мужчиной Андэль была поразительно нежна. Люцея и судовладелец возлежали на огромном ложе в лучших покоях акелины, куда допускались только самые важные посетители. Туртюф благосклонно принимал ласки, пусть неумелые, временами даже забавные, но такие трогательные, такие сладкие. Несмотря на множество неловкостей в движениях Андэль, он даже и не думал вспоминать о Каруду, об этой развратной и нечувствительной женщине, которая могла в течение всего одной ночи довести его до полусмерти бесконечными дерзкими прямолинейными атаками, каждый раз опустошая жадно, досуха. Да к этому он и не стремился. Нет, теперь Туртюф, едва ли не впервые, ощутил прелесть и превосходство трепетной юной чувственности и с удовольствием купался в этой наивности, свежести, неумелой старательности. Не спешил опустошать кубок, отпивал маленькими глотками и, как истый исследователь, изощренно долго смаковал удивительный вкус. Он млел, утопал в блаженной неге, испытывая при этом какое-то мистическое ощущение духовного подъема.

Андэль, в свою очередь, нравился этот грономф, крепкий, полный мужской силы, властный, вспыльчивый, испытывающий презрение к окружающим. Однако, несмотря на это, он мог быть тонким, добрым, внимательным. Именно он пробудил в ней настоящую страсть, смахнув мимоходом рукой опытного сластолюбца с ее глаз пелену девичьих заблуждений, навеянную наивными легендами ее захолустной родины.

Туртюф, переполненный желанием, наконец не сдержался – набросился на люцею, едва сдерживая в своем порыве грубость. Он был с радостью встречен и получил все, что хотел. И длилось это долго, и счастливой Андэль казалось, что она бежит по полю, усыпанному большими распустившимися жемчужинами, а потом падает и утопает лицом в цветах. И сердце разрывается от неописуемого наслаждения.

Туртюф уснул с улыбкой на устах. «Наверно, очень устал – приготовления к путешествию немалые», – подумала Андэль. Она склонилась над мужчиной, убаюкивала его, легко целуя в лоб, нос, в висок. Сама девушка еще была полна недавними переживаниями. Сердце постепенно успокаивалось, лицо остывало…

Человек сказочного богатства, необузданной энергии и крутого нрава теперь лежал перед ней безоружный, с открытой грудью, будто приготовленной для предательского удара кинжала. Совершенно беззащитный. Андэль заглянула в его лицо, безмятежное, утратившее строгость. Что-то в его чертах было не авидронское: может быть, нос или скулы. Туртюфа можно было принять за флатона, если б не цвет волос и смуглая кожа.

Вглядываясь в своего щедрого возлюбленного, Андэль вдруг отчетливо вспомнила новобранца, который подарил ей несколько сладостных мгновений на берегу Удолии. Вспомнила, закрыла глаза и забылась в детских мечтаниях.

А где-то за стеной, в нескольких шагах, сладко и больно играла лючина, и уже заглядывала в окно, разливая прохладу, ночь.

Глава 16. Призрак старого поместья

Исход сражения уже не вызывал сомнений, но жестокие столкновения продолжались до самой темноты. Авидронам пришлось нелегко, особенно в центре, где Хавруш сосредоточил все метательные механизмы и большое число пеших партикул под прикрытием огромного количества валил. Только к ночи эта группа была окружена; часть иргамов уничтожили, а остальных пленили.

Вопреки надеждам, иргамы не пытались укрыться в лагере, что привело бы к окружению и неминуемой гибели, а бросились к Кадишу. Преследование отступающего противника Алеклия поручил Лигуру, выделив Полководцу Инфекта большое количество легких отрядов общей численностью в сто тысяч цинитов. Иргамы не поддались панике и отступали, соблюдая порядки, в соответствии с заранее продуманным планом. Лигуру не удалось с ходу опрокинуть многочисленные заслоны, загодя устроенные дальновидным Хаврушем на предполагаемом пути отступления.

Вскоре, благодаря отчаянной контратаке Синещитных и самоотверженным действиям иргамовских арьергардов, основным партикулам отступавших удалось оторваться от погони. Лигур преследовал иргамов до самого Кадиша, и только грозные стены неприступной крепости остановили наступление окрыленных победой воинов Инфекта. Через три дня Лигур вернулся в лагерь с понурой головой, уставший как никогда, недовольный собой, с поврежденной рукой и бедром. С ним были его изможденные воины на шатающихся лошадях, несколько тысяч раненых на повозках и бесконечно длинная колонна пленных.

Многие военачальники на военном совете негодовали – сражение выиграно, но Тхарихибу и большей части его отрядов удалось улизнуть. Иргамы сохранили добрую половину армии, и теперь надо всё начинать сначала. А какой блестящий был план! Дали время Тхарихибу и Хаврушу собрать все силы, заманили под Кадиш, ввели в заблуждение, скрыв численность собственных армий. Оставалось одним сражением закончить войну… В то же время большинство полководцев, доселе недооценивавших иргамов, убедились в том, что ошибались. Подавленные происшедшим, они вынуждены были признать, что Великая Авидрония впервые за последние десятилетия столкнулась со столь достойным противником, многочисленным, хорошо обученным и качественно вооруженным.

И всё же авидронский лагерь ликовал. Воины партикул были далеки от стратегических рассуждений. В жесточайшем столкновении против превосходящих сил противника доблестные циниты выстояли, а потом нанесли сокрушительный удар и опрокинули врага. Воины Тхарихиба бежали, утратив все матри-пилоги, бросив все метательные механизмы, валилы и лагерное имущество. Слава Инфекту!

День и ночь в лагере играли лючины и опрокидывались кубки. Дым от тысяч костров, насыщенный аппетитным запахом жареного мяса, поднимался вверх, смешиваясь с горьковатой дымкой, тянувшейся с поля сражения и от могильных костровищ. Прах погибших авидронов будет перевезен в Грономфу и навечно захоронен в одном из храмов Форума Побед!

Через двенадцать дней останки павших были сожжены. Регистраторы трудились без сна и отдыха, пересчитывая убитых. Вскоре Алелклии сообщили результаты. Иргамы потеряли убитыми на поле сражения и умершими впоследствии от ран сто восемьдесят тысяч человек. Еще сорок тысяч было взято в плен: их сразу же обратили в рабство и отправили на невольничьи рынки континента. Авидронская армия недосчиталась девяноста четырех тысяч цинитов; из них около половины были воинами авидронских партикул, а остальные – наемниками и союзниками. Инфект испытал тяжелое потрясение, узнав о столь многочисленных жертвах среди своих соплеменников.

Еще через несколько дней были наконец заполнены свитки с именами авидронских воинов, чьи подвиги отмечались особо. По приказу Инфекта из чистого золота отлили пятьдесят тысяч нагрудных фалер стоимостью не менее берктоля с изображением двух столкнувшихся монолитов и указанием места сражения и имени авидронского полководца, то есть Алеклии. Наградным же платкам не было числа.

В ходе награждений исключительных почестей удостоилась партикула «Неуязвимые». Многие наблюдатели были убеждены, что действия именно этого отряда переломили ход сражения в тот момент, когда военное счастье, казалось, изменило авидронской армии. Подобного мнения придерживался и Инфект, хотя вслух больше предпочитал превозносить подвиг Белой либеры, совершившей беспримерный рейд в тыл противника. В числе награжденных оказался и ДозирЭ. Он получил и белый платок, второй по счету, и золотую фалеру, которую прикрепил к его груди лично Эгасс. Идал и Тафилус удостоились таких же высоких наград.


После жестокого поражения остатки иргамовской армии укрылись на отдаленных территориях. По слухам, сам Тхарихиб отсиживался в Масилумусе. Теперь перед авидронской армией открылась вся Центральная Иргама. На пути партикул стоял только грозный Кадиш, чьи мощные высокие башни, возведенные самими же авидронами, подпирали небосвод, едва не касаясь облаков.

Алеклия не пожелал возвращаться в Грономфу, несмотря на неотложные дела, которые ожидали его в столице. Он вновь разделил войско на три армии, с одной из которых, самой многочисленной, осадил Кадиш. Через месяц к его войску присоединилась Осадная эргола, насчитывающая около семидесяти тысяч цинитов, и целая армия наемных землекопов и мастеровых. Вместе со свежими силами прибыли семьдесят куполов, железные тараны и разнообразные хитроумные приспособления, сто матри-пилог и пять тысяч метательных механизмов, включая двести огромных камнеметов. Теперь общая численность авидронской армии, осадившей Кадиш, достигла трехсот тысяч воинов. По сведениям лазутчиков и перебежчиков, гарнизон иргамовской крепости, усиленный полевыми партикулами, насчитывал чуть менее ста тысяч человек…


Партикула «Неуязвимые» стояла недалеко от Кадиша отдельным лагерем и не принимала участия в осадных работах. Эгасс уже в который раз пополнил ряды новичками, присланными в основном из Тертапента. Нетерпеливые юнцы были весьма наслышаны о подвигах отряда, в который попали, завидовали платкам и фалерам старших товарищей и жаждали скорейшего боя, кровопролитного и героического. Партикулис, в уже знакомой ДозирЭ манере, быстро охладил пыл новобранцев при помощи тяжелых работ, дневных и ночных, и жестоких наказаний за самую малую провинность.

В лагере появилось не менее десятка воинов с черными шнурками на шее. Двоих цинитов казнили на шпате. Один из них был молодым воином из Харвы, обокравшим товарища, другой – десятником, освободившим цинита от тяжелых работ в обмен на денежное вознаграждение.

Воины партикулы охраняли дороги, ведущие к Кадишу, сторожили захваченные селения, устраивали засады на лесных тропах. Однажды монолитаи выследили крупный отряд иргамов, скрывавшийся в лесной чаще. Их было несколько тысяч, пеших воинов из вспомогательных отрядов, видимо заплутавших во время бегства своей армии и сбившихся в большую голодную неорганизованную стаю. Эгасс, действуя всего семью сотнями, загнал воинов Тхарихиба в трясину, где многих из них перебили, другие утонули. Две тысячи иргамов сдались в плен, и их препроводили в лагерь Алеклии.


В начале седьмого месяца сто третьего года один из отрядов «неуязвимых» атаковал хорошо укрепленное поместье, окруженное обширными и заботливо возделанными угодьями. Поместье, несомненно, принадлежало весьма богатому иргаму. Пленные сообщили, что при землях состояло более полутора тысяч рабов и столько же вольнонаемных. Старинный дом хозяина напоминал небольшую крепость: вместо изящного дворца с мраморными колоннами, опутанными цветущим вьюном, – код с толстыми глухими стенами и узкими бойницами.

У дома-крепости нашлись защитники – несколько сотен простолюдинов. Но очень быстро половину из них перебили лучники, остальные разбежались. Не потеряв ни одного человека, авидроны вошли внутрь и не обнаружили ни прислуги, ни хозяина, ни какого-либо стоящего имущества. Кругом была простая сельская обстановка, никакой роскоши, никаких излишеств. Длинные сводчатые галереи соединяли многочисленные покои и залы, мрачные и не обжитые. Только везде ощущалось присутствие Слепой Девы: разные настенные изображения богини сопровождали воинов на каждом шагу.

Цинитай, возглавлявший рейд, оставил в поместье небольшой гарнизон из пятидесяти человек и поспешил покинуть странное место. ДозирЭ, Тафилус и Идал, к своему великому огорчению, оказались в составе сторожевого отряда.


– Сдается мне, доблестные циниты, что остаток войны нам придется провести в этой глуши, вдали от сражений и наград. – ДозирЭ с грустью провожал взглядом хвост колонны основного отряда. – Как жаль, ведь не за горами штурм Кадиша!

Стоявшие рядом воины переглянулись.

– Кадиш неприступен, а внутри засел стотысячный гарнизон. Если Алеклия пойдет на штурм, погибнет добрая часть войска, – сказал один из ветеранов.

– Нам ли бояться смерти? И разве не умереть мы сюда пришли? Пусть же Инфект вершит нашу судьбу. Штурм так штурм! – заносчиво отвечал опытному воину Тафилус.

– К тому же участников взятия иргамовской крепости ожидает слава и награды не меньшие, чем при недавнем сражении. А еще сам Эгасс говорил, что воинов, которые взберутся на стены первыми, вознаградят дворцами в Грономфе, землями и званиями, а еще они будут восславлены по всей Авидронии, – напомнил ДозирЭ.

Многие при этих словах мечтательно задумались, но рассудительный Идал охладил умы монолитаев, жадных до подвигов:

– До штурма Кадиша далеко – Божественный не бросит на верную смерть свои лучшие партикулы. Да и война будет длиться много месяцев. До взятия Масилумуса еще дальше, чем до Кадиша, и иргамы разбиты не окончательно. Впереди долгие переходы, штурмы иргамовских городов и жестокие сражения. Некоторых из нас, без сомнения, ожидает смерть и бесконечная звездная дорога. А может быть, кому-нибудь повезет несказанно, и, героически погибнув, он удостоится бронзовой статуи на площади Радэя и вечной памяти потомков.

Богатое воображение ДозирЭ нарисовало собственный трехмеровый памятник, вылитый из бронзы. Железный исполин, мужественное лицо, красивые волевые черты. А вокруг молодые красавицы в одеждах скорби, проливающие горькие слезы. Идал тем временем продолжал:

– Поэтому не стоит, друзья, так оценивать сегодняшнюю неудачу. Это лишь временная передышка, дарованная Гномами в награду за лишения. Используем же ее в полной мере, восполнив силы перед новыми походами и сражениями.

Все закивали головами, соглашаясь с цинитом, хоть и молодым, но рассуждавшим не хуже опытного тхелоса. Получив распоряжения десятника, воины разошлись – кто отправился на охоту, кто на работы, а кто в стражу. Вскоре в подвалах дома были обнаружены запасы зерна, вина и снеди.

Вечером, после сытной трапезы и чаши сладкого нектара, воины устроились на ночлег, расположившись в центральной зале, и уснули мгновенно, будто сраженные черными иргамовскими стрелами. Не спал только ДозирЭ. Он лежал на спине с открытыми глазами, положив руку под голову. Вспоминал прошлое и думал о своем будущем.

…И воин, прошедший безумные сечи,

От шрамов – урод, потерявший дар речи,

Скиталец в стране разрушений и тлена,

Старик, после долгих походов и плена,

Но с сердцем младым, полным звуков лючины,

Мечтал о люцее без всякой причины.

ДозирЭ пришли на ум строки из поэмы Урилджа, прочитав которую однажды, он непроизвольно заучил целыми кусками. Это же обо мне! – удивлялся юноша. Вот я, «от шрамов – урод» и «скиталец в стране разрушений и тлена», и мечтаю о грономфской люцее…

Неожиданно цинит различил странный звук, приподнялся на локте и прислушался. Звук прекратился, но через некоторое время всё повторилось. Это был глухой сдавленный стон, идущий откуда-то из глубины дома.

«Где-то схоронился раненый иргам», – подумал грономф. Он хотел разбудить своего десятника и нескольких воинов, но передумал. Если циниты никого не обнаружат, ему не избежать упреков и насмешек.

Сон не шел, едва различимый стон время от времени повторялся, нагоняя страх, и ДозирЭ наконец решил проверить свою догадку. Он беззвучно поднялся, стараясь не потревожить монолитаев, прихватил меч и выскользнул из залы.

Попав в темную галерею, соединяющую множество помещений, молодой воин прислушался. Зловещий стон повторился, и ДозирЭ, переборов страх, пошел на звук. Он несколько раз свернул, поднялся наверх, спустился по какой-то лестнице вниз, но стон не становился ближе. Казалось, каждый раз звук раздается из разных мест.

Дом был столь огромен, и количество помещений в нем – столь велико, что грономф наконец заблудился в лабиринтах галерей и уже, как ни старался, не мог найти дорогу назад. Меж тем завывающий стон вдруг раздался рядом, и воина объял ужас. Это не мог быть стон раненого – уж больно неестественно он звучал. Да и смертельно раненные не могут передвигаться так быстро то туда, то сюда. Что же это, призрак?

ДозирЭ вынул из ножен меч и прижался спиной к стене. В это мгновение больше всего ему хотелось, чтобы рядом были его верные друзья – Тафилус и Идал. Грономф вспомнил легенды о призраках умерших людей, жестоких и кровожадных, рассказы тех, кто сталкивался с ними и едва остался жив, и его бросило в жар. Неужели в этом доме живут привидения?

Внезапно он почувствовал порыв ветра, обдавший лицо и коснувшийся волос. Эта воздушная волна была совершенно явственной.

На другом конце галереи раздался шорох, потом легкий скрип и короткий свист. ДозирЭ повернул голову и тут увидел нечто, едва различимое во мраке, медленно к нему приближающееся. Это был высокий силуэт фигуры в черном, который двигался так плавно, что казалось, плыл по воздуху.

Молодой воин испытал такое же чувство, как и в бою, когда монолит «Неуязвимые» атаковала иргамовская конница. Ему захотелось бежать. Но, как и во время сражения, он переборол себя, выставил меч и двинулся вперед. «Кто б ты ни был, пусть даже один из иргамовских богов, тебе не удастся так просто со мной расправиться!» – решил ДозирЭ.

Заметив движение воина, призрак остановился. Чуть помедлив, он скользнул куда-то в сторону и пропал. Грономф уже подбежал к тому месту, где только что находилось привидение. Его и след простыл. ДозирЭ огляделся: вокруг были мрачные толстые стены – человеку тут некуда деться…

С большим трудом цинит нашел обратную дорогу. Он вернулся в залу, где всё так же крепким здоровым сном спали его уставшие товарищи, аккуратно положил меч на место и незаметно юркнул на свою циновку.


На следующий день, улучив момент, ДозирЭ отвел в сторону Тафилуса и Идала. Он взял с них слово, что разговор останется в тайне, и поведал о своем ночном приключении. На удивление, друзья отнеслись к рассказу грономфа со всей серьезностью.

– В этом нет ничего странного, – заявил Тафилус. – Здесь, в Иргаме, мы уже не находимся под защитой древних авидронских богов, которые охраняют наши жилища и нас самих от призраков умерших и от гароннов. Поэтому злым духам некому противостоять. Я уверен, что вся наша полуайма в шаге от смертельной опасности. Мы должны сразиться с призраком, которого видел ДозирЭ, и изгнать его из этого дома.

Идал и ДозирЭ недоверчиво переглянулись.

– Я никогда не сомневался в твоей исключительной смелости, Тафилус, – сказал Идал. – Но я никогда не слышал, чтобы злого духа побеждал человек. Я думаю, что лучше всего было бы поведать о случившемся всем. Вместе нам легче будет что-нибудь придумать.

– Этого нельзя делать, – воспротивился ДозирЭ. – Воины не поверят ни единому нашему слову. Мы станем посмешищем для всей партикулы.

– Это так, – согласился Тафилус. – Не хотел бы я давать повод для шуток. В этом случае Эгасс быстро лишит меня головы при помощи шпаты, поскольку я убью любого, кто посмеет оскорбить меня хотя бы намеком.

– Что ж, рэм, – отвечал Идал. – В таком случае нам только и остается, что разобраться во всем самим. Так тому и быть.

Циниты договорились о том, как они будут действовать, и разошлись каждый по своим делам.

Ночью друзья, пожертвовав сном, незаметно выбрались из залы, где спал авидронский отряд, и отправились на поиски призрака. Освещая путь факелом, они обошли большую часть помещений, не найдя в них ничего подозрительного, и уже было решили возвращаться, когда послышался знакомый стон, гулкий, неестественно протяжный. Воины замерли и прислушались. Через некоторое время стон повторился.

Тафилус предположил, что звук идет откуда-то снизу, а Идалу показалось, что сверху. Циниты долго стояли в нерешительности, не зная, в какую сторону направить свои стопы.

– Ты прав, ДозирЭ, вряд ли здесь обошлось без злых духов, – прошептал нетвердым голосом Идал.

– Так-то так, но хотелось бы узнать, что могут противопоставить эти иргамовские призраки каленому авидронскому мечу, – заносчиво отвечал Тафилус, поигрывая, словно легким прутиком, тяжелым «огненным драконом».

Стон повторился – уже громче, отчетливей. Друзья двинулись в одном из направлений, держась как можно ближе друг к другу, и вскоре очутились в большом помещении с куполообразным потолком. Небольшой жертвенник, статуя Девы, другие предметы убранства говорили о том, что это храмовое место, служащее для отправления религиозных обрядов хозяином и его домочадцами.

Внезапный порыв ветра задул факел. Воины очутились в кромешной тьме, если не считать слабых лучиков Хомеи, проникавших через небольшой световой колодец.

– Сдается мне, он здесь, – сказал ДозирЭ сдавленным голосом.

– Кто? – громко переспросил Тафилус.

– Призрак. Вчера точно так подул ветер, а потом появился он.

– Нет причин тревожиться, – успокоил друзей Идал. – Это всего лишь сквозняк. Давайте разожжем факел и исследуем это помещение, которое кажется мне весьма подозрительным…

Но не успел Идал закончить мысль, как где-то рядом послышался шорох и короткий свист. Авидроны схватились за оружие. Высокая тень скользнула по стене, пропала, возникла в другом конце помещения.

Друзья встали спиной к спине и выставили мечи, обеспечив круговую оборону. В это мгновение, верно, даже Тафилус затрепетал. Тем временем в пяти шагах от авидронских цинитов показался высокий черный силуэт. Он не приближался, а лишь покачивался в воздухе, издавая странные пугающие звуки. Несомненно, то был злой дух, может быть, даже гаронн.

Призрак некоторое время стоял неподвижно, и авидроны, когда их глаза привыкли к темноте, различили существо высокого роста в черном. Меж тем «нечто» тронулось с места и, не приближаясь к воинам, начало покачиваться в воздухе.

– Кто ты и что тебе надо? – испуганно, но грозно спросил Идал.

Существо лишь зашипело в ответ.

– Да что с ним говорить! – осмелел наконец Тафилус и вдруг бросился в атаку, размахивая своим грозным оружием.

– Остановись, Тафилус! – запоздало вскричал Идал.

Но было поздно. Девросколянин уже вступил в жестокую схватку с призраком. Его меч с шумом рассекал воздух, а сам он воинственно кричал, точно так, как кричат авидронские монолитаи за мгновение до столкновения с врагом. Друзья видели только развевающийся плащ «бессмертного» и трепещущие тени на стене. Вскоре, однако, что-то тяжелое рухнуло на пол, и всё стихло.

– Эй, Тафилус! – испуганно позвал ДозирЭ.

Ответа не было.

– Надо зажечь факел, – решил Идал.

Воины долго возились с огнивом, и вот наконец пространство озарил спасительный свет. Друзья увидели на полу тело своего друга с залитым кровью лицом. Больше здесь никого не было. Призрак бесследно исчез, так же необъяснимо, как и появился.

– Тафилуса победил злой дух. Можно себе представить, какой силой он обладает, если легко расправился с лучшим воином партикулы «Неуязвимые», – с ужасом произнес ДозирЭ.

Друзья склонились над телом товарища. Их отчаянию не было предела. Однако вскоре Идал радостно вскрикнул: на лице поверженного друга он не обнаружил ничего, кроме нескольких глубоких и кровоточащих, но неопасных царапин. Тафилус открыл глаза.

– Где я? – спросил он удивленно.

– О, счастье! Преклоняюсь перед тобой, Божественный, – вскричал ДозирЭ.

Воины помогли Тафилусу подняться. Идал смазал раны товарища грономфской грязью, и кровотечение прекратилось. Девросколянин был смущен и что-то бормотал себе под нос.

– Зачем ты нарушил строй и бросился в атаку? – недовольно спрашивал Идал.

– Я лишь хотел проверить, можно ли убить этого призрака авидронским «огненным драконом».

– Ну и как, проверил?

– Сражаясь, я почти ничего не видел, но однажды почувствовал, что попал в цель…

– Ты попал в цель, но никого не убил. А значит, злого духа, с которым мы столкнулись, невозможно уничтожить при помощи меча, – рассудил Идал.

– Наверно, это так, – с грустью согласился Тафилус.

Друзья, поддерживая под руки еще не совсем пришедшего в себя воина, поспешили покинуть молитвенные покои. Они вернулись в отряд и, сохранив происшествие в тайне, тихонько заняли свои циновки. В ту ночь ДозирЭ снились иргамовские призраки, преследующие его, и он в крайнем смятении духа просыпался несколько раз, с ужасом прислушиваясь к странным ночным звукам.


Через несколько дней в поместье снаряжали обоз для отправки в лагерь Эгасса: грузили зерно, онис, ткани, кожи, медовые орехи, амфоры с пальмовым маслом – все, что было обнаружено в его вместительных хранилищах. Повозок не хватило, и съестные припасы и вино, найденные в доме, пришлось навьючить на крепких низкорослых лошадей, которых здесь разводили в великом множестве и использовали как тягловую силу. Но и при этом удалось погрузить не все. Когда обоз двинулся в путь, сопровождаемый блеющими стадами и длинными колоннами рабов, раздались крики авидронских цинитов. Многие не сразу поняли, что случилось. А произошло удивительное событие: в одном из многочисленных подвалов дома, за кожаными сосудами с нектаром случайно обнаружили золотую статую огромных размеров. Статуя была аккуратно обернута кожами, дабы избежать самого незначительного повреждения, и присыпана землей.

Привели старика иргама и показали ему находку. Полуслепой винодел в страхе рухнул на колени и принялся неистово молиться. Старика долго допрашивали, но он отказывался говорить, и только когда несчастного пригрозили убить, он поведал, что золотое изваяние – не что иное, как статуя Слепой Девы из Масилумуса – величайшей богини всех народов, главной святыни иргамов.

– Мы все умрем, – сотрясаясь от ужаса, сказал старик. – Эту статую охраняет неуязвимое семипалое чудовище-призрак. Оно имеет один глаз, при помощи которого Слепая Дева способна видеть всё вокруг, и семипалые лапы с длинными железными когтями…


Некоторое время спустя в уединенном месте ДозирЭ и Идал разглядывали раны Тафилуса. Грономфы пересчитали царапины, пересекающие длинными полосами лицо и голову могучего девросколянина.

– Семь, – задумчиво подытожил Идал.

– О Гномы! – воскликнул ДозирЭ в смятении.


Айм, возглавляющий авидронский отряд, выставил возле статуи стражу и приказал изготовить особую повозку, чтобы можно было перевезти Слепую Деву в лагерь. Пригнали мужчин из ближайших селений, но они, несмотря на многочисленные угрозы, отказались работать. Циниты принялись мастерить повозку своими руками, однако дело продвигалось медленно.

К ночи ДозирЭ, Тафилуса и Идала направили сторожить Слепую Деву. Друзья облачились в тяжелые доспехи, словно перед сражением, и вооружились таким количеством копий, дротиков, мечей и кинжалов, будто готовились к смертельному бою. Воины авидронского отряда только весело посмеивались над суеверными товарищами, столь серьезно воспринявшими слова старика иргама. Однако они не отвечали на безобидные шутки, были настроены весьма решительно и подготовились к предстоящему наряду с самой похвальной тщательностью.

Спустившись в подвал, где находилась священная статуя, авидроны разожгли два десятка факелов, ярко осветив сводчатый потолок и заплесневелые стены, выложенные из крупного камня.

– В этой Деве золота не меньше пяти фуриш, – наметанным взглядом оценил изваяние Идал. – А это не менее двадцати пяти тысяч берктолей. За такую находку весь отряд будет удостоен щедрых наград, – и сын богатого эжина посмотрел на ДозирЭ.

Но грономф на этот раз вовсе не помышлял об очередном наградном платке, а лишь отвечал укоризненно:

– Не о наградах следует нам сейчас думать, а о собственном спасении…

Всю ночь друзья не сомкнули глаз, пугаясь каждого шороха, каждого звука, но ничего не произошло.


На следующий день Идал, загадочно улыбаясь, пригласил ДозирЭ и Тафилуса следовать за ним. Друзья нашли место, где их никто не мог видеть и слышать.

– У меня есть кое-какие соображения касательно чудовищ, охраняющих Деву, – сообщил Идал.

ДозирЭ и Тафилус переглянулись.

– Стоит ли продолжать поиски и подвергать себя смертельной опасности? – возразил ДозирЭ. – Ведь Тафилус едва не погиб. Завтра золотую статую погрузят на повозку и отправят в лагерь Алеклии. Вместе с богиней дом раз и навсегда покинут и призраки.

Идал согласно закивал головой.

– Если это так, – сказал он, – в этом случае больше ничто не будет угрожать нам и нашему отряду. Но боюсь, избавиться от опасности не очень-то просто.

Товарищи Идала изумились его словам.

– Ты, верно, знаешь то, что нам еще неизвестно? – спросил ДозирЭ.

– Возможно. Послушайте меня, доблестные циниты Инфекта.

Еще мой отец говорил: верь, сын мой, только глазам своим, ибо истина лишь в том, что ты видишь. Я не любил своего отца так, как должно его любить согласно заветам великих предков, хотя и почитал не меньше братьев. Нравоучения родителя были всегда мне тягостны. Однако, пройдя многие испытания, я стал понимать, насколько справедливы и точны те наставления, которыми он потчевал меня вопреки моим желаниям.

Итак, рэмы, если верить словам моего отца, известного грономфского эжина и торговца, которого еще ни кому не довелось обмануть, правда может заключаться только в том, что ты видишь своими глазами, а не в том, что тебе рассказывают другие, и даже не в том, что ты сам предполагаешь, исходя из своих представлений об этом мире. Полагаясь на это рассуждение и вспоминая то, что я видел своими глазами в ту ночь, когда Тафилус решил познакомить иргамовского призрака с авидронским мечом, я пришел к выводу, что чудовище, которое держит всех нас в страхе, ростом не больше человечьего, двигается не быстрее человека и обладает силой, судя по ранам девросколянина, не большей, чем человек. Вспомнил я и слова Тафилуса, в которых он утверждал, что единожды попал в цель. И тогда я отыскал то помещение, где мы столкнулись с призраком, и исследовал там каждую пядь. Когда, убедившись в тщетности своих поисков, я собрался уйти ни с чем, то внезапно обнаружил на полу пятна засохшей крови. Но это была не кровь нашего мужественного товарища, а следы ранения еще одного человека, или, если хотите, существа. И следы эти вели в самую темную часть помещения, где я уперся в стену, но тут обнаружил небольшую нишу и в ней потайной выход. Двинувшись дальше по кровавому следу, я прошел не менее трехсот шагов и оказался в одной из зал, недалеко от того места, где расположился наш отряд. Там следы терялись.

– Что же получается? – воскликнул ДозирЭ. – Если злой дух, гаронн с которым сражался Тафилус, получил ранение и истекал кровью, значит, он уязвим и, несомненно, состоит из плоти и крови.

– Точно так, – подтвердил с улыбкой Идал.

– В этом случае, – вступил в разговор девросколянин, схватившись за рукоять меча, – этому призраку придется встретиться со мной снова. И, клянусь Божественным, на этот раз он не отделается только ранением…


Ночью того же дня, когда солнце опустилось, три товарища притаились в той зале, о которой говорил Идал. Они не жгли факелов и не разговаривали друг с другом, а только молча ждали, почти не дыша, стараясь не бряцать оружием. Послышался неясный звук. Внезапно одна из стен помещения отошла с шумом в сторону, и в образовавшемся проходе показался уже знакомый авидронам призрак. Он вышел на середину залы и остановился. Немного постояв, вдруг издал глухой и протяжный стон, от которого у воинов побежали мурашки по телу. Еще долго по лабиринтам галерей гуляло звучное эхо. Призрак прислушался, остался, видимо, доволен произведенным эффектом и опять начал стенать. Эхо вновь долго разгуливало по хмурым сводчатым помещениям дома.

– Вперед, авидроны! – вдруг вскричал Идал.

Все трое выскочили из укрытия и бросились к призраку. Существо метнулось в сторону, но остановилось, заметив, что окружено со всех сторон. Тафилус первый подскочил к нему и замахнулся тяжелым мечом.

– Пощады! – вдруг человеческим голосом взмолилось существо.

Тафилус оторопел и замер с занесенным мечом в руке.


Через несколько мгновений уже пылали факелы. Перед авидронами стоял на коленях обычный человек, скинувший со своей головы черную накидку из легкой полупрозрачной ткани. Это был мужчина пятидесяти лет, абсолютно лысый, но с аккуратной иргамовской бородкой. На одной его руке и запястье крепилось жуткое оружие-наруч: железная звериная семипалая лапа.

– Кто ты такой? – грозно спросил ДозирЭ, размахивая перед носом пленника клинком боевого кинжала.

– Я хозяин этого дома и этого поместья. Меня зовут Бермуд. Мои предки были авидронами, и я никогда не желал зла воинам Инфекта.

– Зачем же тебе понадобилось, Бермуд, выдавать себя за гаронна?

– О славные воины! Простите меня, если сможете. Не желая принести вам зла или какого-нибудь ущерба, я хотел только, чтобы ваш отряд покинул этот дом. Когда армия Хавруша отступала, в моем доме спрятали великую статую Слепой Девы из Масилумуса. Воины Тхарихиба наказали мне ценой собственной жизни защищать эту святыню.

Авидроны удовлетворились ответом и повели Бермуда к начальнику отряда. Айм выслушал историю о том, как хозяин поместья выдавал себя за чудовище, охраняющее Деву, искусно пользуясь многочисленными потайными ходами, и как мужественные авидронские циниты решили сразиться с семипалым призраком и в конце концов одержали победу. Бермуд поведал о том, что в большей степени считает себя авидроном, чем иргамом, и поэтому весьма рад узнать о победе авидронской армии в недавнем сражении. Только глубокая вера и преданность Слепой Деве заставила несчастного прибегнуть к маскараду и уловкам.

Авидронский начальник поверил Бермуду и сохранил ему жизнь. Мало того, продемонстрировавший верность новой власти хозяин поместья вскоре был назначен его распорядителем и с усердием приступил к своим обязанностям. Целыми днями он трудился во благо авидронской армии, а по вечерам неистово молился.

ДозирЭ, Идал, а в особенности Тафилус, еще сохранивший на лице следы железных когтей, поначалу косились на недавнего злого духа, но добродушие и открытость Бермуда смягчили и их.

– Эй, великий воин, не страшащийся злых иргамовских духов, – обращался Бермуд к Тафилусу с заискивающей улыбкой, – прими от меня сосуд этого славного нектара, который, подобно живой воде, ускорит излечение твоих ран.

Тафилус нехотя с надменным видом принимал этот дар. На следующий день, разглядывая свое лицо, он увидел: царапины действительно уменьшались, становясь едва заметными.


Однажды ДозирЭ наблюдал со стороны, как Бермуд выпускает на волю почтовых голубей. В конце концов он спросил:

– Эй, приятель, зачем ты это делаешь? Разве это не собственность авидронской армии?

Бермуд смутился, но тут же в свойственной себе общительной манере дружелюбно объяснил, что сегодня некий старинный иргамовский праздник, и, хотя веселье естественно неуместно, всё же он хотел бы соблюсти хотя бы этот простой сельский обычай: отпущенные на волю почтовые голуби символизируют будущий достаток и всякий приплод. ДозирЭ понимающе кивнул и пошел своей дорогой.

Вскоре, при помощи сложных приспособлений, авидроны вытащили иргамовскую богиню наружу и погрузили в специально изготовленную повозку. Но как только веревки были ослаблены и статуя надавила на дно, всё развалилось и главная святыня иргамов оказалась на земле, в дорожной пыли. Бермуд и другие иргамы упали навзничь и забормотали молитвы, обливаясь горькими слезами. Изваяние вернули в подвал.


На следующий день послышался боевой сигнал, сообщающий о внезапном нападении противника. Авидроны закрыли ворота и бросились к бойницам. Их удивлению не было предела: дом окружил значительный отряд иргамов – не меньше партикулы пеших и конных воинов. Бермуд помогал авидронам защищаться, поднося колчаны со стрелами и подавая метателям дротики.

– Послушай, Бермуд, – обратился к нему айм, возглавляющий авидронский гарнизон. – Я думаю, нам не выдержать осады. Нет ли в доме подземного хода, при помощи которого можно выбраться отсюда?

– Мне очень жаль, мудрый воин, но потайного хода здесь нет, – отвечал Бермуд. – Однако, если тебе будет угодно, я предложу план, при помощи которого мужественным авидронам удастся спастись.

– Что за план? Говори же!

– Спрячьтесь в потайной темнице, в той самой, в которой прятался я. Это помещение невозможно обнаружить. Там есть вино и припасы, которых хватит на несколько дней. Поверьте, мне удастся обмануть иргамов и отвести от вас опасность. К тому же долго они здесь не пробудут. Ведь кругом авидронские лагеря. Надеюсь, что я смогу послать в один из них верного человека с сообщением о случившемся.

– Что ж, веди нас туда. Только смотри, если предашь!..

И айм приказал дать сигнал к отступлению.

Вскоре авидроны оказались в просторной зале без окон и дверей. Бермуд приложил по-авидронски пальцы ко лбу, и потайная дверь перед ним закрылась, обратившись сплошной стеной.

ДозирЭ огляделся вокруг. После жаркого сражения его товарищей осталось не более тридцати человек. Многие из тех, что здесь укрылись, были ранены и истекали кровью.

– Воины, мы в безопасности, – сказал начальник отряда. – Не позже чем завтра прибудет подкрепление, и мы выйдем отсюда.

– Я бы не стал настолько доверять этому Бермуду, – сказал Тафилус.

– Почему? – удивился айм. – Он же выходец из Авидронии?

– Потому что он поклоняется Слепой Деве, а не Божественному.

После этих слов наступило тягостное молчание.

Прошло некоторое время, проведенное монолитаями в полной тишине. Как авидроны ни прислушивались, они не могли понять, что происходит снаружи: стены потайной темницы не пропускали звуков.

Вдруг заскрипели невидимые механизмы и стена разверзлась, открывая потайной проход. Циниты схватились за оружие, но на пороге увидели нескольких авидронских воинов. Один из них, стоящий впереди десятник, был молод, высок и необычайно крепок. Он улыбался, открыто и добродушно.

– Выходите, монолитаи, вы в безопасности. Иргамы бежали, едва завидев наше приближение, – сказал он.

Авидроны облегченно вздохнули. «Неуязвимые», помогая раненым, двинулись к проходу.

– Стойте! – шепнул ДозирЭ своим друзьям – Идалу и Тафилусу.

– В чем дело?

– Разве вы не видите, рэмы, что на этом десятнике боевые одеяния монолитая «Неуязвимые»? – спросил грономф.

– Ну так что же? – удивился Идал.

– Но разве в партикуле Эгасса есть хотя бы один воин, тем более десятник, столь же могучего телосложения, как и Тафилус? Я не встречал этого воина в нашем лагере ни разу!

– Но, ДозирЭ, мы не были в расположении партикулы много дней! С тех пор могло многое измениться…

Воину не удалось договорить. Раздались хлесткие щелчки самострелов, и несколько авидронских цинитов, вскинув руки, рухнули на пол.

– Измена! Это иргамы! – закричал начальник авидронского гарнизона, но воин, явившийся сюда как спаситель, ловким движением меча снес ему голову.

Удар был столь искусен и, несомненно, столь силен, что голова некоторое время еще держалась на шее, и, лишь когда обезглавленное тело рухнуло вниз, она откатилась в сторону. Недавние затворники на мгновение оторопели, увидев такое изощренное предательство и такую страшную смерть.

– Ты был прав, ДозирЭ, – прошипел Тафилус, медленно извлекая своего «огненного дракона». – Что ж, нам остается только умереть в жаркой схватке! И, видит Божественный, я сделаю это с превеликим удовольствием!

Тем временем показались иргамы, которые до поры таились рядом. Внезапно появившись, они смогли убить и ранить многих, не успевших оказать сопротивление. «Смерть авидронам!» – кричали они, и эти слова были понятны и тем, кто не знал иргамовского языка. Оставшиеся авидроны бросились в бой, несмотря на то что враги многократно превосходили их количеством.

ДозирЭ, Тафилус и Идал плечом к плечу двинулись на иргамов. Друзья сначала держались друг друга, соблюдая плотно сомкнутую шеренгу, но Тафилус – громадный воин в полном вооружении «бессмертного», вращал оружием столь яростно, что ДозирЭ и Идал предпочли посторониться, дабы не быть изувеченными своим же товарищем.

– Сдавайтесь, иначе вы умрете! – громко увещевал всех высокий иргам, исполнявший поначалу роль спасителя авидронов. – Я дарую жизнь тем, кто сложит оружие.

Но остававшиеся в живых циниты даже не обратили внимания на его призывы. Они предпочли защищаться, бились стойко и умирали, только получив взамен несколько иргамовских жизней.

ДозирЭ сражался в свойственной ему манере – непредсказуемо, изворотливо, убил не меньше пяти иргамов, сам не получив и царапины. Идал, как всегда, действовал безупречно. Несколько иргамов изрядно пострадали, обманутые простотой его движений. Тафилус наносил противникам страшные удары, оставляя после себя разбитые доспехи и ужасные раны. Вскоре он настолько продвинулся вперед, разметав десяток врагов, что оказался лицом к лицу с высоким иргамом, облаченным в авидронские доспехи. Воины были одинакового роста и схожего телосложения. Глядя друг другу в глаза, они подняли и скрестили свои грозные мечи в крепком ударе. Посыпались искры. Еще удар. Клинок воина Тхарихиба сорвался с руки и отлетел в сторону.

Обескураженный Дэвастас (а это был он) подался назад. Впервые он столкнулся с противником, не уступавшим ему в умении и силе. Несколько воинов бросились на выручку военачальнику, через мгновение они пали, истекая кровью, но этого времени оказалось достаточно для того, чтобы Дэвастас отступил вглубь, за спины своих цинитов. Он подал команду прекратить схватку, и его воины покинули место сражения. Когда авидроны придвинулись друг к другу и огляделись, в них уже целились десятка два луков, самострелов и ручных камнеметов.

– Славные авидроны! – обратился к кучке оставшихся в живых «неуязвимых» предводитель иргамов. – Достаточно героизма. Вы показали себя самыми смелыми бойцами Инфекта, достойными всяческих похвал и высоких наград. Теперь же сдавайтесь, ибо сопротивление бессмысленно. Посмотрите на эти мощные луки и на эти взведенные самострелы. С такого расстояния ваши доспехи окажутся бесполезными, и стрелы пронзят ваши тела насквозь. Вы умрете мгновенно, стоит лишь подать сигнал этим опытным стрелкам. Опустите же мечи и отдайтесь на волю победителя. Я сохраню вам жизнь, ибо редко брал в плен столь доблестных цинитов.

Авидроны огляделись: их оставалось не более десятка. На залитом кровью полу лежали их убитые товарищи вперемежку со стонущими иргамами.

– Пожалуй, нам не остается другого выхода, как умереть, – сказал Идал.

– Смерть во имя Авидронии! – вскричал Тафилус и двинулся вперед. За ним последовали остальные, сомкнув ряды.

– По ногам, – коротко приказал Дэвастас.

Через мгновение монолитаи рухнули на пол. В щиколотку ДозирЭ впилась стрела самострела, из ног Тафилуса торчало не меньше десятка стрел с черным оперением.

– Сеть. Взять живыми! – был отдан новый приказ…


Ближе к ночи пленных, в одних набедренниках, раненых, избитых, приволокли в одну из зал, где трапезничали победители. Стражники бросили авидронов на пыльные плиты пола и нацелили на них короткие иргамовские копья с длинными и острыми наконечниками.

– Смотрите, это Бермуд! – воскликнул один из пленников.

Он был прав. За столом, полным дымящихся блюд и наполненных кубков, восседал хозяин поместья Бермуд. Он был весел, что-то громко рассказывал, показывая пальцем то на ДозирЭ, то на Тафилуса. Рядом с ним восседал молодой иргам – начальник отряда. Его красивые светлые кудри ниспадали на могучие плечи.

Бермуд вышел из-за стола и, пошатываясь, подошел к коленопреклоненным пленникам. В одной руке он держал огромную кость с остатками мяса, в другой – серебряный кубок.

– Эгоу, жалкие доверчивые людишки. Я знал, что миг возмездия когда-нибудь наступит. Вы разорили мое поместье, угнали моих рабов, надругались над нашими святынями. И после всего этого вы доверились мне, словно неразумные юнцы. Ха-ха! А эта история с почтовыми голубями! (Бермуд от души рассмеялся.) Именно эти пташки, мой храбрый друг ДозирЭ, и принесли вам погибель. Что ж, как говорит этот храбрый военачальник по имени Дэвастас: вы достойны самой ужасной смерти…


Внезапно один из авидронов вскочил на ноги и бросился на иргама. В его руках был метательный нож, который, видимо, до сих пор ему удавалось скрывать от глаз охранников. Но цинит не успел ничего сделать – сразу несколько копий проткнули его тело. Авидрон упал наземь и мгновенно испустил дух.

– Так будет с каждым, да услышит меня Слепая Дева, – поднялся со своего места Дэвастас. – Вы все умрете, но не так легко, а в страшных муках!

Иргам подошел к авидронам совсем близко. ДозирЭ поднял голову и из любопытства заглянул в его лицо. Это был красивый мужественный человек с жестким беспощадным и немного насмешливым взглядом.

– А для вас, рэмы, – обратился Дэвастас к ДозирЭ, Тафилусу и Идалу, – я приготовил смерть особого рода. Вам понравится…

На следующее утро, с первыми лучами солнца, иргамы покинули поместье Бермуда. В центре колонны, в окружении сотни тяжеловооруженных всадников, они увезли золотую Деву, повозка для которой была изготовлена за одну ночь. Хвост колонны замыкали пленные авидроны, привязанные к седлам. Исколотые копьями, они истекали кровью и, хромая, едва поспевали за лошадьми.

Глава 17. Дыхание смерти

Семь дней иргамовский отряд путал следы, пробираясь сквозь непролазные чащи. Сотня землекопов попеременно трудилась день и ночь, расчищая путь огромной повозке с золотой статуей. Однажды, переправляясь через полноводный ручей, иргамы были атакованы легковооруженными авидронскими всадниками, но, самоотверженно отбиваясь, заставили воинов Инфекта отступить. В другой раз на грунтовой дороге отряд Дэвастаса столкнулся с пешим авангардом партикулы противника. Но сражения не последовало – после непродолжительной перестрелки из луков авидроны повернули назад, решив уклониться от столкновения с многочисленной и прекрасно вооруженной колонной. Таким образом, девятерых измученных пленников, в недавнем прошлом гордых цинитов прославленной партикулы «Неуязвимые», доставили в крупный иргамовский город, провели с позором по его старинным узким улочкам, полным рассвирепевшего люда, и бросили в темницу.

В глухом сумеречном подземелье с низким потолком, заплесневелыми стенами и земляным полом содержалось человек шестьдесят. Все они были иргамами: умирающие старики в сгнивших обмотках, бедняки с лицами, изъеденными песчанкой, рабы со следами жестоких побоев на теле. Многих трепала лихорадка. Особняком держались женщины, которым время от времени приходилось отбиваться от посягательств со стороны шумной компании отъявленных злодеев.

Когда пленницы кричали слишком громко или какой-нибудь страдалец, избиваемый товарищами по заключению, молил о помощи, к решетке подходил заспанный стражник с факелом в руке и, вглядываясь в глубины подземелья, равнодушно бросал: «Эй, там! Тише вы. В яму захотели?» Голоса тут же смолкали – в яму никто не хотел, но еще долго продолжалась молчаливая ожесточенная возня.

Авидроны расположились в самом темном и смрадном углу, ибо другого места не было. После тяжелого перехода, многочисленных издевательств, после всего того позора, который им довелось испытать, сил у них не осталось. К тому же монолитаи серьезно пострадали от града камней, которыми закидала их уличная толпа у городских ворот. Больше всего досталось Тафилусу – обезумевшие горожане считали своим долгом швырнуть камень именно в этого мускулистого великана с тяжелым презрительным взглядом. Голова девросколянина была разбита в нескольких местах, лицо залито кровью, раны и синяки покрывали всё его огромное тело. Воины, как могли, перевязали Тафилуса, использовав для этого остатки одежды.

Обитатели подземелья встретили инородцев настороженно. Когда же стражник сообщил, что это пленные воины Инфекта, неугомонная компания воров и убийц избрала авидронов предметом своих грязных шуток и глумливых оскорблений.

– Эй, Халора, – обращался толстяк в рваной парраде к иргаму с отрезанными ушами, возлежавшему с важным видом сразу на двух циновках, в то время как у большинства заключенных их вовсе не было. – Что делают коротковолосые в этих загаженных иргамовских подземельях? Может быть, город уже захвачен иноверцами?

– Нет, Вонючка, город им захватить пока не удалось. Но вот темницы теперь в их полном распоряжении, – отвечал Халора, в очередной раз бросая на земляной пол горсть цветных стекляшек. – Два красных и синий. Крысоед, ты опять проиграл. Теперь иди и приведи мне вон ту пышногрудую селянку… Сдается мне, что скоро здесь станет совсем нечем дышать, уж слишком несет падалью от этих грономфских шакалов.

– Ничего, Халора, потерпим. Зато когда станет совсем тесно, глядишь, нас и выпустят, чтобы освободить побольше места для этих гнусных земляных червяков.

Проигравший в стекляшки брал нескольких товарищей и штурмовал женскую половину подземелья. Иргамки цеплялись друг за друга, отбивались ногами и кусались. Если штурм удавался, мужчины возвращались с плененной жертвой, которую швыряли к ногам победителя. «Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого», – успокаивал Халора пленницу, грубо ощупывая мерзкими черными пальцами ее дрожащее тело. Когда жертва, понимая всю безысходность ситуации, безропотно подчинялась, он пользовался ею, после чего отпускал с миром, даруя ей кусок засохшей лепешки либо остатки водянистой похлебки.

Если же женщинам удавалось отбиться, мужчины тешились друг другом – авидроны такое видели впервые. Они не ведали, что в Иргаме – в военных лагерях, находящихся вдали от жилищ, и в среде горожан любого достатка – сладострастие между мужчинами считалось в порядке вещей и даже было в моде. «Ты наскучил мне, Крысоед, как ячменная болтушка, – жаловался Халора, небрежно лаская товарища. – Вот бы вкусить авидронской плоти. Посмотри, дубина, на себя и на этих высоких красивых воинов с мускулистой грудью и крепкими бедрами».


Иргамовские слова были слишком схожи с авидронскими, чтобы монолитаи не понимали, о чем идет речь. Сжимая кулаки, они стоически выдерживали все насмешки и оскорбления, опасаясь лишь реакции вспыльчивого Тафилуса. К счастью, девросколянин не слышал этих гнусных разговоров, ибо большую часть времени был в беспамятстве и сильнейшей лихорадке.

Впрочем, Тафилус вскоре пришел в себя. Его организм, необычайно здоровый и сильный, справился с болезнью. Раны на голове затянулись, порезы на теле зажили. Однажды, во время раздачи еды, Халора, заискивавший перед стражниками, вызвался им помочь. Когда дошла очередь до авидронов, он плеснул на дно деревянной плошки немного дурно пахнущей похлебки, сплюнул туда и с улыбкой протянул Тафилусу. «Прими, храбрый завоеватель, щедрый дар от благодарного народа Иргамы!» – велеречиво сказал он и церемонно поклонился. Дружки Халоры, стоявшие за его спиной, весело загоготали, обнажив беззубые рты. Рассмеялись и стражники.

Девросколянин поднялся на ноги, коснувшись макушкой потолка. «Не делай этого, Тафилус!» – вскричал ДозирЭ, но было поздно. Халора получил тяжелый удар в грудь, отлетел шагов на пять, повалив своих товарищей, и замер.

Крысоед склонился над телом возлюбленного и вдруг завопил, воздев руки: «О Слепая Дева! Он мертв!» Халора и правда был мертв. Удар девросколянина пришелся в самое сердце.


Тафилуса бросили в яму, и авидроны не видели друга семь дней. Зато Крысоед, Вонючка и другие преступники более не смели насмехаться над воинами Инфекта. Мало того, они собрали все циновки, которые нашлись в темнице, и пожаловали их инородцам. По требованию ДозирЭ, они оставили в покое женщин, и в дальнейшем вели себя тихо. В довершение всего, хитроумный Идал многократно обыграл в стекляшки не только игроков из числа преступников, но и нескольких азартных стражников, и теперь авидроны получали похлебки и воды столько, сколько им было надобно.

Вскоре, однако, авидронов перевели в новое помещение, еще более темное и смрадное, где других узников не содержали. Эта темница находилась значительно глубже под землей, была узка, а низкий потолок не позволял вытянуться в полный рост. Стены покрывал влажный вязкий налет, в углах копошились жирные флегматичные крысы. Ко всему прочему, шею и руки авидронов замкнули в тяжелые деревянные колодки, которые отпирали лишь для того, чтобы пленники могли проглотить болтушку и отправить естественные надобности.

Через несколько дней двух воинов вытолкали вон из темницы, и больше они не возвращались. Оставшиеся так и не узнали, что их товарищей отправили в Масилумус и по прибытии немедленно казнили на Могильной площади под ликующий рев толпы. Еще один авидрон был замучен ежедневными пытками и умер на глазах товарищей. Других пленников почему-то не трогали, и они жестоко мучились от того, что не могут ни повлиять на судьбу друзей, ни разделить с ними горькую чашу страданий. Позорному оскорбительному бессилию большинство предпочли бы смерть.

ДозирЭ вновь исхудал, оброс и до крови натер колодкой шею. К своему удивлению, он не испытывал голода. Суровые невзгоды последних дней, а в особенности ожидание скорой гибели притупили его чувства. Казалось, физические страдания отступили. Нахлынули теплые воспоминания прошлого. Он вдруг явственно ощутил пыльно-цветочный вкус воздуха на грономфской улице. А потом неожиданно к горлу подкатил страх перед предстоящими унижениями, болью, возможной слабостью духа. Смертью. О Божественный, ты помог мне один раз – помоги и в другой!

Время шло, но ничего не происходило, будто про пленников забыли, пока в тюремном подвале не появился сановный иргам в тонких шелковых одеждах и бархатной остроконечной шапочке. К тяжелому духу заточения примешался приторный аромат благовоний. За ним следовала свита в розовых длиннополых плавах и несколько телохранителей-копьеносцев.

С авидронов сняли колодки и пинками заставили подняться. Посетитель бегло осмотрел узников, брезгливо ощупав холеными пальцами их грязные тела, покрытые свежими шрамами и ссадинами, и нашел состояние мужчин вполне сносным.

– Хорошо. Очень хорошо, – сказал он по-авидронски. – Длительное заточение навредило вам значительно меньше, чем на это рассчитывали ваши мучители. Что ж, меня зовут Мемрик, и я распорядитель Ристалищ нашего старинного города.

ДозирЭ поднял голову и насторожился. Идал и три других пленника остались безучастными к словам посетителя. Тафилус же сгорал от ненависти. Из-за высоты потолка он вынужден был стоять склонившись, и это унизительное положение бесило его.

– Ну-ну, я прекрасно вас понимаю. Война, несчастье близких, гибель товарищей, позор плена… Нам всем эти чувства знакомы. Но что поделать? Так распорядились боги…

– Чего ты хочешь, Мемрик? – раздраженно перебил Идал.

– Да, вы правы. Воины Инфекта, тем более монолитаи, вряд ли нуждаются в успокоительных речах. К делу, или, если хотите, к бою! Скажу сразу: при любых обстоятельствах вас ожидает звездная дорога. Но я предлагаю не оскорбительную для цинита смерть от пыток или на костре, а славную гибель во время схватки, с мечом в руке. Ристалища, капроносы, подвиг сражения, восхищенный народ… Разве не мечтал мальчишкой каждый из нас стать цинитом арены? Разве не поклонялись мы бесстрашию легендарных капроносов? Разве не считали мы их храбрейшими мужчинами Шераса? И если они гибли, разве не ставили им интолы памятники и не произносили в их честь речи тхелосы? И разве не оплакивали их прах самые красивые женщины континента? Ристалище – средоточие величия цивилизации, всего накопленного опыта. Маленькое поле сражения, где происходит самое великое действо эпохи!

Нет, мои доблестные воины, – продолжал Мемрик, незаметно для себя примешивая в речь берктольские и иргамовские слова, однако понятные для этих слушателей. – Нет гибели великолепнее, чем гибель мужественного капроноса. Под благодарное стенание толпы. На глазах у восхищенных дев, преисполненных страстью. Разве бывает смерть прекраснее?

– Ты предлагаешь нам сразиться с капроносами? – недоуменно спросил Идал.

– Да, друзья мои. Военачальник, пленивший вас, готов совершить сделку, хотя просит так много золота, что я сомневаюсь, ибо уверен, что останусь в убытке… Поэтому я предоставляю вам выбор.

– Выбор?

– Да. Или прямо сейчас пойти со мной, или остаться здесь навсегда и, возможно, никогда более не увидеть солнца. За вами решение, авидроны.

Авидроны обменялись короткими фразами. ДозирЭ и Тафилус горячо приветствовали участие в боях, а остальные «неуязвимые» сомневались. Наконец вперед выступил ДозирЭ.

– У нас есть условие, – неожиданно заявил он.

– Условие? В вашем положении? – усмехнулся распорядитель.

– За нами остается выбор оружия!

Мемрик почесал бороду:

– Это вопреки правилам. Впрочем, зрелище обещает быть увлекательным…

Он повернулся к порученцу и, с сожалением отвязав от пояса несколько увесистых кошелей, сказал:

– Вот этот кошель передай начальнику сторожевой аймы. А этот, – он вручил ему значительно более весомый мешочек, – вместе с моими нижайшими уверениями в почтении, отвези в военный лагерь военачальнику Дэвастасу.


Дворец Мемрика располагался на холме, возвышаясь над серыми безликими кварталами. К зданию примыкали разные постройки, в одной из которых, обнесенной толстым забором и охраняемой копьеносцами, поселили шестерых авидронов, выделив для их обслуживания десяток рабов. В распоряжение воинов предоставили покои для отдыха, дворик для атлетических разминок и всегда нагретые купальни. Из окон можно было рассмотреть местное Ристалище, которое, в сравнении с грономфскими аренами, показалось им совсем крошечным и уродливым.

Сначала пленников отмыли, истратив немалое количество «сахарного камня», потом их посетил лекарь, который осмотрел раны и повреждения и прибег к целой череде целительных снадобий – трав, порошков и мазей. После этого воинам остригли бороды и подрезали волосы, а в довершение всего изголодавшихся мужчин накормили хлебом, мясом и напоили неразбавленным вином.

Ночью молодая невольница с горячим телом, пахнущим травами, покрывала страстными поцелуями лицо и грудь ДозирЭ, но он, сраженный столь резкими переменами и внезапно нахлынувшей усталостью, нечаянно заснул, так и не ответив на ее жаркие ласки.

На шестой день «неуязвимых» посетил Мемрик. Авидронов выстроили во дворике и вложили им в руки тяжелые деревянные мечи и круглые кожаные щиты.

– Теперь вы принадлежите мне. Как видите, я сделал для вас значительно больше, чем вы могли ожидать в своем положении. Ответьте же добром на добро. Не разочаруйте меня.

Мемрик заглянул в лица своих новоявленных рабов-капроносов, но встретил только хмурые колкие взгляды, полные не благодарности, а плохо скрываемой ненависти. Впрочем, он ничего другого и не ожидал.

Появились рабы в набедренных повязках, вооруженные тем же оружием, что и воины Инфекта. Мемрик указал на ДозирЭ и подал знак первым двум невольникам.

– Покажи, авидрон, на что ты способен.

Рабы тут же налетели с разных сторон на молодого грономфа, низко пригибаясь к земле и угрожая вытянутыми перед собой деревянными мечами. В их движениях чувствовался навык, однако ДозирЭ сразу понял, что нападавшие не воины и не капроносы. Он вяло отбил несколько выпадов и рубящих ударов – где мечом, где щитом. От попытки чрезмерного сближения он легко уходил.

– Дерись! – злобно прошипел один из рабов, наиболее энергичный в атаках.

ДозирЭ бросил вопросительный взгляд на Идала. Тот едва заметно кивнул: уничтожь их.

Грономф остановился, словно раздумывая, и неожиданно обрушил на одного из рабов несколько сильных прямых ударов. Соперник был ошарашен, потерял уверенность, опустил щит и не смог удержать в нужном положении меч. Следующие два удара ДозирЭ нанес плашмя по телу противника, тот взвыл, упал и скорчился на земле.

С тыла подоспела запоздалая подмога. ДозирЭ с легкостью отвел колющий удар и ответил коварным тычком под подбородок. Раб упал на колени, выронил оружие и схватился руками за горло, испуганно вытаращив глаза.

– Очень славно, очень! – осклабился Мемрик. – Пожалуй, мы не будем продолжать. Не то вы перекалечите всю мою прислугу.


После блестящей победы ДозирЭ в жизни пленников кое-что изменилось: им стали подавать вдвое больше вина и еды, а красивые невольницы стали в два раза чаще посещать их покои. Однако и копьеносцев, охранявших пристройку, порядком прибавилось.


Слухи о том, что в ближайших боях будут участвовать пленные авидроны, распространились по городу со скоростью полета почтового голубя. Мемрик лично позаботился об этом, разослав своих людей на все площади и рынки города. Размахивая руками и вращая глазами, тайные агенты предприимчивого распорядителя рассказывали доверчивым толпам о том, что эти авидроны служили в самом свирепом авидронском отряде и жестоко расправились с немалым количеством иргамов, о том, что они каннибалы, чему есть много свидетелей, и что в них вселились гаронны, а поэтому их невозможно убить. И еще о том, что они самым грязным образом надругались над золотой статуей Слепой Девы.

В назначенный день ранним утром весь город собрался поглазеть на невиданных злодеев. Горожане с удивлением обнаружили, что цена за вход удвоилась, и стали было возмущаться. Однако пока некоторые препирались, самые хитрые незаметно заплатили назначенную сумму и заняли лучшие места. Заметив это, и остальные бросились ко входу. И не один не повернул домой. Создалась страшная давка, в которой многие пострадали.

Мемрик уже сидел в своей ложе и довольно потирал руки. Только что ему сообщили, что сегодня небывалые сборы. Вскоре появился военачальник Дэвастас – этот напыщенный, вероятно, очень жестокий молодой военачальник, одного только присутствия которого было достаточно, чтобы постоянно чувствовать на себе прямую угрозу. Недавно его произвели в Либерии, и в городе он держался надменно, властно, привлекая к себе много внимания и требуя от городской знати множество безвоздмезных услуг, словно все вокруг были ему обязаны. Впрочем, это никого не удивляло. Так и должен был себя вести влиятельный начальник крупного отборного отряда, столичный фаворит, полномочия которого подкрепляли тяжеловесные свитки в резном жезле, подтвержденные личными печатями интола Тхарихиба и Верховного военачальника Хавруша. Только по отношению к распорядителю боев местного Ристалища Дэвастас вел себя с едва уловимой благосклонностью. Мемрик уже успел оказать ему немалое количество услуг, в том числе весьма сомнительного и даже преступного характера, и теперь искренне рассчитывал на встречную помощь в осуществлении нескольких своих тайных далеко идущих замыслов. И в этой сложной игре сделка с пленными авидронами являлось сущим пустяком, сопутствующей безделицей.


– Не забудь, что обещал, – напомнил Дэвастас Мемрику, усаживаясь на роскошном сиденье, специально для него приготовленном. – Они должны умереть.

– Я помню, мой повелитель. Дай только срок. Люди заплатили за представление особую цену, и теперь потребуется пролить немало крови, чтобы оправдать их затраты. Если не показать черни настоящего зрелища, достаточно продолжительного, с интригующим началом и трагическим концом, – закипят такие страсти, которых город еще не видывал.

– В полной ли мере ты управляешь этим представлением, чтобы предвидеть его финал? – спросил военачальник.

– Несомненно. Ты сам в этом убедишься.

И Мемрик изложил вельможному гостю свой план. Дэвастас, насколько можно было понять, остался доволен. Он принял у молодой рабыни чашу с охлажденным нектаром и приготовился смотреть.

Тем временем на арене появились колесницы. Лучники в повозках на ходу пускали стрелы в деревянного идола, установленного по центру и символизирующего главного врага иргамов – Авидронию. Лошади, понукаемые возничими, двигались всё быстрее, но стрелки из любого положения неизменно попадали точно в цель.

Наконец колесницы остановились. Лучники подняли луки вверх, отвечая на крики восхищения. Не одна стрела не пропала даром.

Мемрик покосился на Дэвастаса – доволен ли?

– На поле сражения колесницы ничего не стоят, – пожал плечами военачальник, заметив взгляд распорядителя.


Но вот заиграли горны, возвещая о начале основной части представления. Потом раздались звуки авидронских лючин. Ристалище угрожающе загудело. Появилась тяжелая повозка, которую тянули четырнадцать мускулистых быков. На повозку была водружена большая клетка, в которой стояли вооруженные люди.

Вскоре повозка остановилась. Служители открыли клетку, и из нее вышли и спустились на землю шесть воинов в авидронских доспехах. Глухие шлемы скрывали их лица. Вооружены они были копьями, мечами, боевыми кинжалами, высокими щитами и даже нагузами.

Трибуны охватило негодование, даже бешенство. В воинов стали бросать все, что попадалось под руку. Капроносы вынуждены были прикрыться щитами.


– Эй, кто хочет сразиться с кровожадными авидронскими чудовищами? – прокричал громогласец.

Трибуны взревели. Из желающих можно было бы составить небольшое войско. Служители отобрали всего шесть человек, наиболее крепких и опытных, отказав убогим и слишком юным. Иргамы облачились в доспехи по собственному выбору и взяли то оружие, которым решили сражаться. Вскоре вновь загудели иргамовские горны, и добровольцы двинулись на авидронов.

Сошлись шесть пар. Зрители притихли, многие встали, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Но то, что случилось затем, повергло всех в оцепенение. Непродолжительное время соперники примеривались друг к другу. Когда же начался бой, иргамы разом рухнули на землю, словно подрубленные деревья. Будто они и вовсе не были вооружены.

Тревожный гул заполнил пространство Ристалища. Служители унесли убитых и раненых. Авидроны сгрудились в центре арены и о чем-то неслышно переговаривались.

Лицо Дэвастаса окаменело, и Мемрик понял, что военачальник недоволен. Он и сам не ожидал столь быстрой развязки. Что ж, всё еще поправимо… Распорядитель подал громогласцу незаметный знак. Тот кивнул головой и огласил имена шести опытных капроносов из числа рабов, которые теперь сразятся с авидронами. Многие из этих имен публика хорошо знала. Под рев воспрянувшей толпы бойцы уже выбегали на арену. Они были высоки, мускулисты и достойно вооружены.

Авидроны двинулись им навстречу. Тафилус сменил меч на нагузу и направился к самому грозному на вид капроносу. Тот был в бронзовом наголовье, увенчанном статуэткой крылатой девы, и держал в каждой руке по кривому яриадскому мечу. Девросколянин махнул пару раз своим грозным орудием, но капронос ловко уклонился от смертельных ударов и неожиданно атаковал. Тафилус с трудом отбился и отогнал нападавшего могучими взмахами нагузы.

Тем временем один из «неуязвимых» был ранен, и иргамовский капронос успел добить его под восторженный крик трибун. Теперь он присоединился к товарищу, который сражался с Идалом и едва успевал увертываться от молниеносных выпадов его короткого копья. Авидрону пришлось нелегко. Он занял оборонительную позицию, стараясь при помощи копья не подпускать капроносов слишком близко.

ДозирЭ, разгоряченный схваткой, яростно охаживал своего противника сильными рубящими ударами. Вскоре он заставил капроноса опуститься на одно колено и раскрошил щит, которым тот прикрылся. Наконец раб пропустил удар по шлему. Несчастный распластался на земле. ДозирЭ положил меч, извлек кинжал с прямым трехгранным клинком и глубоко вогнал его сквозь доспехи в грудь раненого. Тот вздрогнул и испустил дух.

Грономф оставил кинжал в груди убитого, поднял меч и огляделся. Заметив, что Идала атакуют сразу двое капроносов, он бросился ему на помощь. ДозирЭ отвлек внимание на себя. Этим воспользовался Идал и одним из выпадов достиг цели. Затем друзья атаковали оставшегося в живых капроноса и забили его частыми ударами. Такая мясорубка вызвала на трибунах вопли негодования. Раб, обливаясь кровью, скончался.

К тому времени Тафилус уже расправился со своим соперником. Покрытое шипами ядро его нагузы попало противнику в лицо, и голова разлетелась на части, словно перезревший плод. Покончили со своими противниками и остальные авидроны. Теперь они стояли, забрызганные кровью, и тяжело дышали.

Мемрик не мог припомнить, когда в последний раз он преподносил публике столь увлекательное зрелище. Сегодня ему было чем гордиться: живописные сцены кровавых убийств вызвали в нем вспышку профессиональной гордости. Однако его важный гость нахмурился и помрачнел. Он повернулся к Мемрику и произнес с угрозой:

– Что происходит?

– Не беспокойся, наихрабрейший. Всё идет, как задумано. Сейчас ты в этом убедишься, – успокоил его распорядитель.

– Смотри ж! – прошипел военачальник.

Мемрик кивнул. После всего увиденного горожане забудут о расходах, и Ристалище станет их любимым развлечением. Теперь же с авидронами пора было кончать. И распорядитель отдал приказ порученцу. Они обменялись только им двоим понятными фразами. «Пятерых, один на один?» – спросил помощник. «Нет. Пожалуй, всех – восьмерых», – отвечал распорядитель боев.

В помещении, которое примыкало к проходу на арену, давно уже дожидались своего времени наемные капроносы из Штрихсванд: восемь мордатых детин с широкими нечесаными бородами и медвежьими лапищами. Они казались настоящими чудовищами. Сиденья под ними трещали, а одним глотком они выпивали полкувшина нектара. Штрихсвандцы прославились у себя на родине, побив немало капроносов. Слышали о них и в центральной части материка. Расправившись со многими в Панайросах, Дорме, Бидунии и Иргаме, они заработали немало денег и теперь надеялись пробраться в Авидронию, где за участие в боях платили больше всего. Победа над какими-то пленными не вызывала у них и тени сомнения. В ожидании боя они, выложив перед собой по горсти мелких монет, играли в стекляшки.

Служитель пригласил на выход всех восьмерых. Штрихсвандцы с сожалением оставили игру, однако договорились закончить ее после боя. Они помогли друг другу затянуть ремни доспехов и надели шлемы.


ДозирЭ искренне полагал, что сегодня ему придется умереть, и был к этому готов, но собирался драться до последнего, отстаивая честь воина Инфекта. Казалось, сейчас он действует от имени самого Божественного, и поэтому молодой человек был преисполнен чувством великой ответственности.

А еще грономф вспомнил свои юношеские мечты. О жестоких поединках на арене Ристалища, о победах, о славе величайшего капроноса. Вспомнил свой первый бой, в котором едва не погиб. «Мемрик был прав, – подумал ДозирЭ. – Нет смерти прекраснее, чем в бою!»

Трибуны безумствовали – ревели, стонали, выли.

– Теперь вы убедились, горожане, какая опасность нависла над нашим городом и надо всей Иргамой? – вопрошал громогласец. – Что ж, спасение наше в молитвах и жертвоприношениях. Молитесь, горожане, и да услышит вас Слепая Дева…

– Смерть авидронам! – выкрикнули отдельные голоса.

– Смерть авидронам! – призыв покатился по трибунам, то затухая, то вспыхивая с новой силой. Ристалище вздрогнуло от людской ярости, заставив оглушенных, затравленно озирающихся авидронов вжать головы в плечи.

Наконец на арену вышли штрихсвандцы. Вели себя они так, будто вышли не на манеж Ристалища, а явились гнать оленя на устроенной для развлечения охоте. Авидроны с удивлением заметили, что соперники превосходят их числом. Поэтому по команде ДозирЭ они образовали плотный внешний круг и прикрылись щитами.

Штрихсвандцы окружили авидронов и остановились, разглядывая доспехи и вооружение противника.

– Не гоже так трусить авидронским цинитам, – сказал со смехом капронос с бычьими рогами на шлеме.

– Зато вы, чужеземцы, настолько храбры, что восьмером атакуете пятерых, – отвечал ДозирЭ.

Штрихсвандцы насупились, но рогатый, не обращая внимания на обидную реплику, сообщил следующее:

– Мы как раз направлялись в Грономфу, чтобы выступить в Ристалище. Поэтому встреча с вами весьма кстати. Я давно хотел доказать своим соратникам, что авидроны – такие же беззащитные заячьи тушки, предназначенные для разделки и последующего поедания, как и другие люди.

– Твоя самонадеянность, воин, подобна россказням уличного гадальщика, – отвечал ДозирЭ. – Ты не ведаешь, что в Грономфе таких, как вы, – тучи. Вас запускают толпами в паузах между схватками настоящих капроносов и каждый день на доверху груженных повозках свозят на могильни и сжигают, даже не сохраняя праха…


– О чем они разговаривают? – обеспокоенно спросил Дэвастас. – Почему не сражаются? Мемрик, прикажи, чтобы они немедленно начинали!

Распорядитель и сам удивлялся. Он кивнул головой, но его вмешательства не потребовалось. Бородачи из Штрихсванд вдруг атаковали противников одновременно со всех сторон.

Один из авидронов в первые мгновения боя был ранен, и Дэвастас язвительно хмыкнул. Однако Мемрик, наблюдая за боем, впервые забеспокоился. И было от чего. Авидроны сражались плотным строем, близко к себе капроносов не подпускали, а раненого товарища укрыли внутри круга. Сражались они так хорошо и дружно, что исход схватки был совсем не ясен.

Вскоре пали два штрихсвандца и один авидрон. Мемрик со страхом взглянул на военачальника, который положил руку на рукоять кинжала, и распорядитель начал волноваться уже за собственную жизнь. «О Дева! Когда всё так хорошо, неужели ты позволишь, чтобы в мою судьбу вмешалась случайность? Ведь этот безумный головорез сейчас просто возьмет, да и перережет мне горло!» И Мемрик вспомнил те страшные слухи, которые ходили о Дэвастасе по городу.

Теперь авидронов оставалось трое против четырех капроносов. Штрихсвандцы заметно устали и уже более заботились о защите, нежели о нападении. Вскоре авидрон с нагузой изуродовал своим страшным орудием очередного капроноса, и тот, рухнув на спину, поднял вокруг себя облако пыли. Через несколько мгновений пленные воины окончательно переломили ход сражения. Они убили сразу двоих и погнались за последним штрихсвандцем, тем, который носил на шлеме бычьи рога. Видя, что ему не удастся убежать, он отбросил меч и упал на колени.

– Пощады! – закричал он.

– Смерть рогатому! – неожиданно закричали на трибунах.

– Пощади, авидрон! – штрихсвандец, задыхаясь, обратился к подбежавшему ДозирЭ. – Ведь не будешь же ты убивать безоружного?

– Убей его, убей!! – требовала беснующаяся публика.

Подоспели забрызганные кровью Идал и Тафилус. Они остановились в стороне и молча смотрели, что будет делать их товарищ.

– Прости меня, воин, – неожиданно сказал ДозирЭ, – мои слова были ошибкой. Ты и твои друзья – настоящие капроносы. Поверь, вы могли бы сражаться на лучших грономфских аренах. Я горжусь тем, что дрался с вами и одержал победу!

Штрихсвандец удивленно посмотрел на авидрона. Он не верил своим ушам.

– Иди же. Я не буду тебя убивать.

Капронос тяжело поднялся с колен и поплелся к выходу.

Ристалище завороженно молчало.

Глава 18. Ристалища

Город Тедоус был древнейшим иргамовским поселением. Тхелосы уверяли, что именно с него началась история Иргамы. Началась в то время, когда вождь большого племени иргамитов Тедоус, почитаемый потомками как полубог, обнес свою деревню высокой крепостной стеной. Впоследствии он объединил под своим началом все племена, схожие по внешности и языку. Однако в сто третьем году после основания Берктоля, по истечении тысяч лет своего существования Тедоус стратегически мало что значил, а население его составляло всего девяносто пять тысяч. Поэтому немудрено, что иной иргам и вовсе не догадывался о его существовании.

Даже ожесточенная война не изменила размеренного уклада городской жизни. Армии проходили вперед и назад, обирая прилегающие поместья, однако жизнь обычных иргамов текла по-прежнему. Но только до той поры, пока известные события на местном Ристалище не потрясли умы горожан. Город встряхнулся от многовековой спячки и загудел. Слухи докатились сначала до соседних территорий, а потом до самого Масилумуса. По дороге они обрастали невероятными кровавыми подробностями, да такими, что, когда о происшедшем узнал Тхарихиб, он с перепугу побежал к Хаврушу, который в этот момент как раз находился в столице. Хавруш справедливо рассудил, что в сложившихся обстоятельствах просто казнить пленников нельзя. Их следует убить в честном поединке, тем самым развенчав миф об их невероятных способностях и непобедимости. Для этого в Тедоус были посланы лучшие свободные капроносы Масилумуса, которым в случае успеха обещали немалые награды. А Хавруш отправил тайком своему Либерию Дэвастасу, располагающемуся лагерем недалеко от места событий, голубиное послание, в котором приказывал лично за всем проследить и, при неблагоприятном исходе, авидронов умертвить.


В преддверии предстоящих боев в Тедоус стали стекаться любопытные из ближайших окрестностей и даже из соседних городов. Узкие кривые улочки заполнили лошади, повозки и носилки. Богатые торговцы, вожди племен и их соратники, инородцы, селяне, всевозможные странники прибывали и прибывали, чтобы воочию увидеть авидронских воинов. В город стекались заезжие танцовщицы, кулачные бойцы, фокусники, остряки, гадальщики, продавцы тайн и чудо-целители. А уж от бродяг, попрошаек и воров просто не было прохода.


Судьба распорядителя Ристалища Мемрика была более чем туманна. Сама его жизнь, по его собственному мнению, висела на волоске. Ведь именно он купил в обход существующих порядков этих авидронских пленников и выставил их на бои. Ведь именно его рабами значились они во всех свитках законников…

Рушились планы, надежды. Его дворец уже окружили плотным кольцом всадники Дэвастаса, пока ничего не предпринимая.

Но Мемрик не был бы Мемриком, если бы в самый трудный момент своей жизни не думал о тех преимуществах, которые могла дать эта, казалось бы, безнадежная ситуация. Еще бы, его имя было у всех на устах, о нем узнали в Масилумусе. К нему едут самые дорогие капроносы Иргамы, в городе появились именитые путешественники, торговцы, военные. Все кратемарьи, большинство из которых, кстати, ему же и принадлежало, переполнены до отказа. Цены на основные городские продукты уже поднялись в полтора раза, и он, в ожидании дальнейшего роста цен, попридержал поставки из своего богатейшего поместья, значительно усугубляя ситуацию.

Так что, поразмыслив, Мемрик решил не отчаиваться, послал Дэвастасу в подарок роскошные драгоценности и окончательно успокоился.


После завершения поединков воинов Инфекта препроводили в то же жилище, откуда утром они отправлялись на верную смерть. Слуги удивленно хлопали глазами: они никак не ожидали увидеть авидронских пленников вновь. Поскольку купальни не были нагреты, бассейны не наполнены, а кушанья не приготовлены, авидроны, едва напившись остатками скисшего нектара, так и отошли ко сну, грязные и голодные.

Весь следующий день пленники провели, запертые на все замки и охраняемые, словно копи Радея. Их никто не посещал, с ними никто не заговаривал, и авидронам только и оставалось, что гадать о своей дальнейшей судьбе да горевать о погибших товарищах. А еще страдать от мелких ран, ушибов и разных повреждений, полученных в последних схватках.

Только на третий день к затворникам пожаловал сам Мемрик. Он воровато оглядывался и говорил вполголоса. Он поведал о своих неприятностях, о понесенных убытках, о том, что предстоят новые бои, но теперь уже с лучшими капроносами Масилумуса.

– Вы, авидроны, – самые мужественные воины, которых мне довелось встречать. Ваши героические дела заслуживают преклонения. Если у Авидронии все циниты такие же сильные и ловкие, Тхарихибу следует немедленно сложить оружие и просить у Алеклии пощады. Но лучше бы вы погибли, ибо видится мне, что ваши подвиги будут иметь самые ужасные последствия.

– Что такое? – удивился Идал. – Ты возжелал, чтобы мы дрались, и ты получил, что хотел.

– Я хотел, чтобы вы погибли. Но вы обманули меня и выжили. К тому же вы уничтожили самых дорогих рабов-воинов, которых я имел. Теперь из-за вас у меня могут быть огромные неприятности… Лучше бы вы погибли! Поверьте мне, авидроны. Хоть вы мне и враги. Ваша отвага достойна почестей, а вы – освобождения. И будь моя воля, я бы вас отпустил. Но не в моих силах что-либо изменить. Вы должны драться опять. Скорее всего, вас убьют. А жаль! Единственное, что я могу сделать, это скрасить ваши последние дни великолепным вином, изобильной едой и женскою лаской, а если хотите, то и мужской.

Распорядитель грустно улыбнулся и, подобрав полы плаща, двинулся наружу. У дверей он замялся, обернулся к пленникам и тихо сказал:

– Если же каким-то невероятным образом вам все-таки удастся выжить, опасайтесь Дэвастаса.

Он вышел вон.


Пятнадцать дней авидроны провели в ожидании следующих боев. Охрану снаружи усилили, но внутри дома воины делали что хотели. К тому же Мемрик сдержал обещание: они могли не отказывать себе в еде, вине и плотских усладах. Только один раз покой пленников был нарушен. Под охраной целого отряда стражников-меченосцев их посетили городские тхелосы. Они заявили, что отвечают перед наместником за летопись города и потребовали от бойцов откровенного разговора. Достав онисовые свитки и лущевые стержни, летописцы долго мучили авидронов вопросами. Едва ли добившись того, чего ждали, пораженные невежеством Тафилуса, оскорбленные издевательскими ответами ДозирЭ и заведенные в тупик хитроумными каверзами Идала, они, вспылив, удалились, изрыгая проклятья.


Накануне нового представления в город прибыл в окружении внушительной свиты Твеордан – один из лучших иргамовских полководцев. Появившись на следующий день на церемониальном балконе Ристалища в своих потускневших доспехах и поношенном плаще, военачальник сразу же, самим своим присутствием, показал всем истинную цену пестрой блестящей толпы именитых гостей, собравшихся поглазеть на кровавую рубку. Многие из тех, кто участвовал в походах под началом Твеордана, знали его как человека хоть и весьма жестокого, но мужественного, честного, справедливого, одержавшего немало побед. Так, после поражения иргамов под Кадишем только отряды Твеордана сохранили при отступлении боевые порядки и не понесли значительных потерь. Поэтому публика бурно приветствовала полководца.

Пока горожане рукоплескали великому воину, напрочь забыв о тех, кого до этого боготворили и от кого всецело зависели, к Мемрику подошли служители и сообщили, что Ристалище уже переполнено и всё равно не может вместить всех желающих. Для распорядителя боев не было ничего слаще этих слов. Тем паче что сегодня места шли по тройной цене, но в отличие от прошлого раза никто не роптал. Мемрик распорядился впустить всех, потеснив пришедших ранее.

Пока публика рассаживалась, на арене шел театрализованный бой, в котором отважный отряд иргамовских воинов наголову разбил трусливых авидронских цинитов. Потом устроители провели конные состязания, в которых лучшим оказался один из сыновей городского наместника.

На этом предварительная часть закончилась. После небольшой паузы на арену вышла многочисленная процессия. Сначала показались музыканты с авидронскими лючинами и флейтами в руках. Потом появились танцовщицы, мелодины, акробаты и жонглеры. За ними плотным строем двигались тяжеловооруженные циниты, ведя под бдительным присмотром трех воинов, закованных в цепи. Движение замыкали собачеи, едва удерживая на привязи бешеных, истошно заливающихся злобным лаем и рвущихся в стороны боевых собак.

Процессия остановилась. Неожиданно пленники подняли руки и разорвали цепи, словно тонкие веревки. Все остальные участники шествия в показном страхе разбежались. Тут в трех воинах признали авидронских пленников, и трибуны утонули в грохоте криков. Но на этот раз какие-то новые оттенки вмешались в общую интонацию негодования. В настроении публики произошли едва различимые перемены. Казалось, в толпе уже нет единодушия, ненависть начинает уступать место какому-то робкому приветсвенному восторгу и этот восторг заметно приглушает общий яростный клеймящий порыв.

Это насторожило Дэвастаса:

– Еще немного, и нашим пленникам станут поклоняться.

Военачальник рассчитывал, что будет приглашен на церемониальный балкон в свиту Твеордана, но был обойден и теперь, обиженный, восседал, как и в первый раз, в ложе распорядителя боев.

– Что же поделаешь? Народ любит героев, – отвечал Мемрик, трясясь от страха.

– Ошибаешься. Народ любит не героев, а тех, кто сильнее. Потому что только силы и боится. Страх – вот оружие для завоевания народной любви…


ДозирЭ сорвал с себя остатки цепей, предварительно подпиленных служителями в нескольких местах, и огляделся вокруг. Ристалище было так забито людьми, что, куда ни глянь, он видел одни перекошенные криком лица. Люди плотно сидели, впритирку стояли, висли друг на друге. Ругались, толкались, дрались. Давились неимоверно. Только в богатых ложах, защищенных от солнца навесами, царило спокойствие. В одной из них грономф заметил Мемрика и рядом с ним – Дэвастаса, который пленил авидронов в поместье Бермуда. В другой ложе – главной – ДозирЭ увидел Твеордана, окруженного слугами и порученцами, и сразу по осанке, по тому, как он держался, понял, что это крупный военачальник. Молодой человек повернулся к нему и приветственно поднес руку ко лбу. Полководец удивился, но легким кивком головы ответил на приветствие воина.


В этом поединке авидронам предстояло сразиться с тремя свободными капроносами из Масилумуса. Громогласец оповестил об этом публику:

– …Был день, когда боги разгневались на наш древний город. Три никому не известных авидронских пленника нарушили покой мирных горожан. В короткой и яростной схватке они жестоко расправились с добровольцами, одержали блистательную победу над бойцами-рабами, а затем разрушили миф о непобедимости капроносов из Штрихсванд. И воздели тогда руки к небу жители Тедоуса, и спросили тхелосов нашего города: кто эти пришлые воины, потешающиеся над смертью? Посланцы добра или чудовища-гаронны? И тогда тхелосы выяснили, что, по крайней мере, один из пленных авидронов является потомком иргамов. Тот, который больше всех потряс нас своею силою и мужеством. Тот, который убивает одним ударом кулака. Тот, в руках которого нагуза – словно разящая молния, и который напоминает своим ростом и своею статью нашего прародителя, основателя этого города, непобедимого Тедоуса. Родом он из Де-Вросколя, который когда-то был частью Иргамы. И даже имя его звучит по-иргамовски. Его зовут Тафилус!

Народ ахнул. Кто-то крикнул: «Слава Тафилусу!» Изумленные ДозирЭ и Идал обратили свои вопрошающие взоры на товарища. Девросколянин и сам был удивлен. Он пожал плечами и пробормотал: «Гнусные лжецы! Я готов себя убить, если это так».

Пока трибуны возбужденно переговаривались, громогласец представил капроносов из Масилумуса, и они выехали на арену в позолоченной колеснице.

Как ни странно, горожане безо всякого энтузиаз