Book: Новые люди, или Что делать?



Заречная-Кочановская С. А., Панкратов Н.

Новые люди, или Что делать?

Сценическая композиция в 3 д., 32 к. по одноим нному роману Н. Г. Чернышевского.

Действующие лица ( появляющиеся на сцене и некоторые из закулисных):

Вера Павловна Розальская.

Мария Алексеевна ее мать.

Павел Константинович Розальский ее отец.

Лопухов Дмитрий Сергеевич студент медицинской академии. Он же Чарльз Бьюмонт.

Кирсанов Александр Матвеевич его друг, товарищ по студенческим годам.

Рахметов особенный человек.

Полозова Екатерина Васильевна.

Ее отец.

Госпожа Б.

Сторешников Михаил Иванович сын хозяйки дома, в котором проживают Розальские, офицер.

Невеста своих женихов персонаж снов Веры.

Царица персонаж снов Веры.

Жюли француженка, в прошлом девица легкого поведения.

Серж кавалер Жюли, офицер.

Соловцов Жан ( Иван Афанасьевич) приятель Сержа, невидимый персонаж.

Матр на кухарка Розальских.

Действие пьесы, протекает на трехуровневой сцене.

Первый уровень представляет мир обычных социальных отношений. Средний уровень зона самопознания, через которую надо пробраться, чтобы обрести новое сознание и веру в себя, стать борцом за сво счастье, « новым человеком». Мир « новых людей» это третий уровень сцены.

Действие первое.

Жизнь Веры Павловны до замужества.

Картина первая.

В театре.

Занавес не поднят. Марья Алексеевна и Вера сидят перед занавесом лицом к зрителям. Они в театре, смотрят прямо перед собой на невидимую сцену. Из-за занавесей за ними входят молодые люди и стоя за женщинами, что-то тихо обсуждают на французском языке, всматриваясь в Веру. Марья Алексеевна старается понять их разговор. Все говорят своими голосами, не при помощи фонограммы.

Марья Алексеевна (шепчет). Верочка, ты неблагодарная, как есть неблагодарная. Что рыло-то воротишь от них? Обидели они тебя, что вошли? Честь тебе, дуре, делают. А свадьба-то по-французски марьяж, что ли, Верочка? А как жених с невестою, а венчаться как по-французски?

Вера тихо произносит.

Марья Алексеевна (шепчет). Нет, таких слов что-то не слышно Вера, да ты мне, видно, слова-то не так сказала? Смотри у меня!

Вера. Нет, так; только этих слов вы от них не услышите. Поедемте, я не могу оставаться здесь дольше.

Глаза у Марьи Алексеевны налились кровью.

Марья Алексеевна. Что? Что ты сказала, мерзавка?

Вера ( тихо). Поедемте. Делайте потом со мной, что хотите, а я не останусь. Я вам скажу после почему. ( Вслух). Маменька, у меня очень разболелась голова. Я не могу сидеть здесь, в театре. Прошу вас!

Вера встала. Кавалеры засуетились.

Марья Алексеевна (строго, но чинно). Это пройдет, Верочка, походи по коридору с Михаилом Ивановичем, и пройдет голова.

Вера. Нет, не пройдет; я чувствую себя очень дурно. Скорее, маменька.

Кавалеры распахнули занавеси (отворили дверь), хотели вести Верочку под руки. Она отказалась. Уходят за занавеси вслед за Верой.

Марья Алексеевна ( про себя, наблюдая за молодыми людьми в пространство между занавесями). Отказалась, мерзкая девчонка!.. Сами подали салопы, сами пошли сажать в карету. Я гордо посматривала на лакеев: « Глядите, хамы, каковы кавалеры, а вот этот моим зятем будет! Сама таких хамов заведу. А ты у меня ломайся, ломайся, мерзавка, - я те поломаю!» Но стой, стой, - что-то говорит зятек моей скверной девчонке, сажая мерзкую гордячку в карету? Sante это, кажется, здоровье, savoir - узнаю, visite - и по- нашему то же, permettez прошу позволения.

Уходит за занавес.

Картина вторая.

В доме Веры и ее родителей.

Занавес поднимается. Видны два уровня, слева лестница между ними. Павел Константинович сидит на середине сцены за столом. Входят Марья Алексеевна и Вера с правой стороны. Только Вера входит по второму уровню. Все разговаривают, глядя горизонтально на тот же уровень, на котором они сами стоят. Звучит фонографическая запись речи. (На фонограмме записаны голоса не тех артистов, которые играют в спектакле). Персонажи, находящиеся на нижнем первом уровне, только открывают рот, чтобы делать вид (не всегда очень старательно), будто говорят они, а не фонограмма. Даже когда они думают, то и тогда открывают рот. Персонажи на втором уровне не открывают рта; вместо их слов просто звучит фонограмма.

Марья Алексеевна. Что он тебе сказал, когда сажал?

Вера (говорит, не открывая рта, звучит е фонограмма). Он сказал, что завтра поутру зайдет узнать о моем здоровье.

Марья Алексеевна. Не врешь, что завтра?

Вера молчит.

Счастлив твой бог! (Однако не утерпела Марья Алексеевна, "рванула" дочь за волосы, - только раз, и то слегка). Ну, пальцем не трону, только завтра чтоб была весела! Ночь спи, дура! Не вздумай плакать. Смотри, если увижу завтра, что бледна или глаза заплаканы! Спускала до сих пор Не спущу. Не пожалею смазливой-то рожи, уж заодно пропадать будет, так хоть дам себя знать!

Вера. Я уж давно перестала плакать, вы знаете.

Марья Алексеевна. То-то же, да будь с ним поразговорчивее.

Вера. Да, я завтра буду с ним говорить.

Марья Алексеевна. То-то, пора за ум взяться. Побойся Бога да пожалей мать, срамница!

Прошло немного времени в молчании.

Марья Алексеевна (глядя вверх прямо на Веру, на 2-й уровень). Верочка, ты на меня не сердись. Я из любви к тебе бранюсь, тебе же добра хочу. Ты не знаешь, каковы дети милы матерям. Девять месяцев тебя в утробе носила! Верочка, отблагодари, будь послушна, сама увидишь, что к твоей пользе. (Далее опять смотрит горизонтально). Веди себя, как я учу, - завтра же предложение сделает!

Вера. Маменька, вы ошибаетесь, Он вовсе не думает делать предложения. Маменька! Что они говорили!

Марья Алексеевна. Знаю; коли не о свадьбе, так известно о чем. Да не таковых напал. Мы его в бараний рог согнем. В мешке в церковь привезу, за виски вокруг аналоя обведу, да еще рад будет.

Марья Алексеевна. Ну, да ничего с тобой много говорить, и так лишнее наговорила: девушкам не следует этого знать, это материно дело. А девушка должна слушаться, она еще ничего не понимает. Так будешь с ним говорить, как я тебе велю?

Вера. Да, буду с ним говорить.

Марья Алексеевна. А вы, Павел Константинович, что сидите, как пень? Скажите и вы, как отец, ей приказываете слушаться матери, что мать не станет ее учить дурному.

Павел Константинович. Марья Алексеевна, ты умная женщина, только дело-то опасное: не слишком ли круто хочешь вести!

Марья Алексеевна. Дурак! Вот брякнул, при Верочке-то! Не рада, что и расшевелила! Правду пословица говорит: не тронь дерьма, не воняет! Эко бухнул! Ты не рассуждай, а скажи: должна дочь слушаться матери?

Павел Константинович. Конечно, должна; что говорить, Марья Алексеевна!

Марья Алексеевна. Ну, так и приказывай, как отец.

Павел Константинович. Верочка, слушайся во всем матери. Твоя мать умная женщина, опытная женщина. Она не станет тебя учить дурному. Я тебе, как отец, приказываю.

Вера. Довольно, маменька. Я вам сказала, что буду говорить с ним. Я очень устала. Мне надобно отдохнуть.

Марья Алексеевна. Ложись, спи. Не потревожу. Это нужно к завтрашнему. Хорошенько выспись.

Отец уходит. Вера пошла прямо в свою комнату, сказавши, что не хочет пить чаю. Марья Алексеевна удерживает е .

Марья Алексеевна (ласковым голосом). Верочка, подойди ко мне!

Вера подошла.

Хочу тебя благословить на сон грядущий, Верочка. Нагни головку!

Вера нагнулась.

Марья Алексеевна. Бог тебя благословит, Верочка, как я тебя благословляю.

Она три раза "благословила" дочь и "подала" ей поцеловать свою руку. При этом Марья Алексеевна находится на 1-м уровне, а Вера на втором. Но они не замечают этой разницы. Поэтому их движения такие, как будто они находятся на одном и том же уровне.

Вера. Нет, маменька. Я уже давно сказала вам, что не буду целовать вашей руки. А теперь отпустите меня. Я в самом деле чувствую себя дурно.

Опять было вспыхнули глаза Марьи Алексеевны. Но она пересилила себя и кротко сказала.

Марья Алексеевна. Ступай, отдохни.

Вера уходит в свою комнату с правой стороны сцены, ложится на кровать

Марья Алексеевна открывает шкафчик слева сцены, трижды наливает и выпивает. Уходит за кулисы влево и уже на втором уровне возвращается с подносом, на котором стоит большая чашка и лежит целая груда сухарей. Направляется в комнату Веры.

Марья Алексеевна (как и все на втором ярусе, говорит, не открывая рта). Кушай, Верочка! Вот, кушай на здоровье! Сама тебе принесла: видишь, мать помнит о тебе! Сижу, да и думаю: как же это Верочка легла спать без чаю? Сама пью, а все думаю. Вот и принесла. Кушай, моя дочка милая!

Странен показался Верочке голос матери: Он в самом деле был мягок и добр, - этого никогда не бывало. Она с недоумением посмотрела на мать. Щеки Марьи Алексеевны пылали и глаза несколько блуждали.

Кушай, я посижу, посмотрю на тебя. Выкушаешь, принесу другую чашку.

Вера (приподнялась на локоть и стала пить; про себя). Как вкусен чай, когда он свежий, густой и когда в нем много сахару и сливок! Чрезвычайно вкусен! Вовсе не похож на тот спитой, с одним кусочком сахару, который даже противен. Когда у меня будут свои деньги, я всегда буду пить такой чай, как этот. (Вслух матери) Благодарю вас, маменька.

Марья Алексеевна. Не спи, принесу другую. ( Возвращается с другою чашкою такого же прекрасного чая). Кушай, а я опять посижу. (С минуту она молчала, потом вдруг заговорила как-то особенно, то самою быстрою скороговоркой, то растягивая слова). Вот, Верочка, ты меня поблагодарила. Давно я не слышала от тебя благодарности. Ты думаешь, я злая. Да, я злая, только нельзя не быть злой! А слаба я стала, Верочка! От трех пуншей ослабела, а какие еще мои лета! Да и ты меня расстроила, Верочка, очень огорчила! Я и ослабела. А тяжелая моя жизнь, Верочка. Я не хочу, чтобы ты так жила. Богато живи. Я сколько мученья приняла, Верочка, и-и, сколько! Ты не помнишь, как мы с твоим отцом жили, когда он еще не был управляющим! Бедно, и-и-и, как бедно жили, - а я тогда была честная, Верочка! Теперь я нечестная, - нет, не возьму греха на душу, не солгу перед тобою, не скажу, что я теперь честная! Где уж, - то время давно прошло. Ты, Верочка, ученая, а я неученая, да я знаю все, что у вас в книгах написано; там и то написано, что не надо делать, как со мною сделали. Ты, говорят, нечестная! Вот и отец твой, - тебе-то он отец, это Наденьке не он был отец, - голый дурак, а тоже колет мне глаза, надругается! Ну, меня и взяла злость; а когда, говорю, по-вашему, я нечестная, так я и буду такая! Наденька родилась, Ну так получил ? Тут моего греха меньше было, чем его. А они у меня ее отняли, в воспитательный дом отдали, - и узнать-то было нельзя, где она, - так и не видела ее, и не знаю, жива ли она чать, уж где быть в живых! Ну, в теперешнюю пору мне бы мало горя, а тогда не так легко было, - меня пуще злость взяла! Ну, и стала злая. Тогда и пошло все хорошо. Твоему отцу, дураку, должность доставил кто? я доставила. А в управляющие кто произвел? Я произвела. Вот и стали жить хорошо. А почему? потому что я стала нечестная да злая. Это, я знаю, у вас в книгах написано, Верочка, что только нечестным да злым и хорошо жить на свете. А это правда, Верочка! Вот теперь и у отца твоего деньги есть, - я предоставила; и у меня есть, может, и побольше, чем у него, - все сама достала, на старость кусок хлеба приготовила. И отец твой, дурак, меня уважать стал, по струне стал у меня ходить, я его вышколила! А то гнал меня, надругался надо мною. А за что? Тогда было не за что, - а за то, Верочка, что не была злая. А у вас в книгах, Верочка, написано, что не годится так жить, - а ты думаешь, я этого не знаю? Да в книгах-то у вас написано, что коли не так жить, как они велят, - так что ж они по новому-то порядку не заводят? Эх, Верочка, ты думаешь, я не знаю, какие у вас в книгах новые порядки-то расписаны? Знаю: хорошие. Только мы с тобой до них не доживем, больно глуп народ, - где с таким народом хорошие-то порядки завести! Так станем жить по старым. И ты по ним живи. А старый порядок какой? У вас в книгах написано: старый порядок тот, чтобы обирать да обманывать. А это правда, Верочка. Значит, когда нового-то порядку нет, по старому и живи: обирай да обманывай; но любви тебе говорю ( Захрапела и повалилась на кровать).

Гаснет свет. Все уходят.

Картина третья.

Ресторан.

Михаил Иванович Сторешников ужинает в моднейшем ресторане с другими кавалерами, приходившими в ложу. В компании сидит еще одно лицо - француженка Жюли, приехавшая с Сержем. Жюли в отличие от всех остальных членов компании, находится на втором уровне сцены, а те на первом. Ужин приближался к концу. Все беседуют, глядя друг на друга горизонтально. Персонаж Жан только звучащая фонограмма. Но все участники ужина ведут себя так, будто он рядом, ужинает вместе с ними. Фонограмма Жюли с французским акцентом. Стол со стульями по центру сцены.

Жюли (не раскрывая рта, поскольку находится на втором уровне). Мсье Сторешник!

Сторешников возликовал: француженка обращалась к нему в третий раз во время ужина.

Мсье Сторешник! Вы позволите мне так называть вас, это приятнее звучит и легче выговаривается, - я не думала, что я буду одна дама в вашем обществе; я надеялась увидеть здесь Адель, - это было бы приятно, я ее так редко вижу.

Михаил Иванович. Адель поссорилась со мною, к несчастью.

Офицер Серж хотел сказать что-то, но промолчал.

Жан. Не верьте ему, мадмуазель Жюли. Он боится открыть вам истину, думает, что вы рассердились, когда узнаете, что он бросил француженку для русской.

Серж. Я не знаю, зачем и мы-то сюда поехали!

Жюли. Нет, Серж, отчего же, когда Жан просил! И мне было очень приятно познакомится с мсье Сторешником. Но, мсье Сторешник, фи, какой у вас дурной вкус! Я бы ничего не имела возразить, если бы вы покинули Адель для этой грузинки, в ложе которой были с ними обоими; но променять француженку на русскую Воображаю! Бесцветные глаза, бесцветные жиденькие волосы, бессмысленное бесцветное лицо Виновата, не бесцветное, а, как вы говорите, кровь со сливками, то есть кушанье, которое могут брать в рот только ваши эскимосы! Жан, подайте пепельницу грешнику против граций, пусть он посыплет пеплом свою преступную голову!

Серж. Ты наговорила всякого вздора, Жюли, что не ему, а тебе надобно посыпать голову пеплом, ведь та, которую ты называла грузинкою, это она и есть русская-то.

Жюли. Ты смеешься надо мною?

Серж. Чистейшая русская.

Жюли. Невозможно!

Серж. У нас блондинки, которых ты ненавидишь, только один из местных типов, самый распространенный, но не господствующий.

Жюли. Это удивительно! но она великолепна! Почему она не поступит на сцену? Впрочем, господа, я говорю, я говорю только о том, что я видела. Остается вопрос, очень важный: ее нога? Ваш великий поэт Карасен, говорили мне, сказал, в целой России нет пяти пар маленьких и стройных ног.

Серж. Жюли, это сказал не Карасен, - и лучше зови его: Карамзин, - Карамзин был историк, да и то не русский, а татарский, - вот тебе новое доказательство разнообразия наших типов. О ножках сказал Пушкин, - его стихи были хороши для своего времени, но теперь потеряли большую часть своей цены. Кстати, эскимосы живут в Америке, а наши дикари, которые пьют оленью кровь, называются самоеды.

Жюли. Благодарю, Серж. Карамзин историк; Пушкин знаю; эскимосы в Америке; русские самоеды; да, самоеды, - но это звучит очень мило: са-мо-е-ды! Теперь буду помнить. Я, господа, велю Сержу все это говорить мне, когда мы одни или не в нашем обществе. Это очень полезно для разговора. Притом, науки моя страсть; я родилась быть m-me ( мадам) де Сталь, господа. Но это посторонний эпизод. Возвращаемся к вопросу: ее нога?

Михаил Иванович. Если вы позволите мне завтра явиться к вам, Жюли, я буду иметь честь привезти к вам ее башмак.

Жюли. Привозите, я примерю. Это затрагивает мое любопытство.

Жан. Нога удовлетворительна, - подтвердил Жан, но я, как человек положительный, интересуюсь более существенным. Я рассматривал ее бюст.

Михаил Иванович. Бюст очень хорош, (ободряется выгодными возгласами о предмете его вкуса и уже замышляет, что может говорить комплименты Жюли, чего до сих пор не смел), - ее бюст очарователен, хотя, конечно, хвалить бюст здесь другой женщины святотатство.

Жюли. Ха, ха, ха! Этот господин хочет сказать комплимент моему бюсту! Я не ипокритка и не обманщица, мсье Сторешник: я не хвалюсь и не терплю, чтобы другие хвалили меня за то, что у меня плохо. Слава богу, у меня еще довольно осталось, чем я могу хвалиться по правде. Но мой бюст ха-ха-ха! Жан, вы видели мой бюст скажите ему! Вы молчите, Жан? Вашу руку, мсье Сторешник, (она "хватает его за руку") чувствуете, что это не тело? Попробуйте еще здесь, и здесь, - теперь знаете? Я ношу накладной бюст, как ношу платье, юбку, рубашку, не потому, что это мне нравилось, - по-моему, было бы лучше без этих кружев - а потому, что это так принято в обществе. Но женщина, которая столько жила, как я, - и как жила, мсье Сторешник! я теперь святая, схимница перед тем, что была, - такая женщина не может сохранить бюста! (Плачет). Мой бюст! мой бюст! моя чистота! о боже, затем ли я родилась?... Вы лжете, господа (кричит, вскакивает и ударяет кулаком по столу),- вы клевещете! Вы низкие люди! она не любовница его! он хочет купить ее! Я видела, как она отворачивалась от него, горела негодованьем и ненавистью. Это гнусно!



Жан (цинично). Да, ты прихвастнул, Сторешников; у вас дело еще не кончено, а ты уж наговорил, что живешь с нею, даже разошелся с Аделью для лучшего заверения нас. Да, ты описывал нам очень хорошо, но описывал то, чего еще не видал; впрочем, это ничего. не за неделю до нынешнего дня, так через за неделю после нынешнего дня, - все равно. И ты не разочаруешься в описаниях, которые делал по воображению; найдешь даже лучше, чем думаешь. Я рассматривал: останешься доволен.

Михаил Иванович. Нет, m-le Жюли, вы обманулись, смею вас уверить, в вашем заключении простите, что осмеливаюсь противоречить вам, но она моя любовница. Это была обыкновенная любовная ссора от ревности; она видела, что я первый акт сидел в ложе m-lle Матильды, только и всего!

Жан. Врешь, мой милый, врешь. (Зевает).

Михаил Иванович. А не вру, не вру.

Жан. Докажи. Я человек положительный и без доказательств не верю.

Михаил Иванович. Какие же доказательства я могу представить?

Жан. Ну, вот и пятишься, и уличаешь себя, что врешь. Какие доказательства? Будто трудно найти? Да вот тебе: завтра мы собираемся ужинать опять здесь. M-lle Жюли будет так добра, что привезет Сержа, я привезу свою маленькую Берту, ты привезешь ее. Если привезешь я проиграл, ужин на мой счет; не привезешь изгоняешься со стыдом из нашего круга!

Жюли (смотрит на собеседников сверху вниз). Гнусные люди! гадкие люди! Я была два года уличною женщиной в Париже, я полгода жила в доме, где собирались воры, я и там не встречала троих таких низких людей вместе! Боже мой, с кем я принуждена жить в обществе! За что такой позор мне, о Боже? ( Падает на колени). Боже! Я слабая женщина! Голод я умела переносить, но в Париже так холодно зимой! Холод был так силен, обольщения так хитры! Я хотела жить, я хотела любить, - боже! ведь это не грех, за что же ты так наказываешь меня? Вырви меня из этого круга, вырви меня из этой грязи! Дай мне силу сделаться опять сделаться уличной женщиной в Париже, я не прошу у тебя ничего другого, я недостойна ничего другого, но освободи меня от этих людей, от этих гнусных людей! (Она вскочила и "побежала" к офицеру). Серж, и ты такой же? Нет, ты лучше их! Серж ( флегматически). Лучше.

Жюли. Разве это не гнусно?

Серж. Гнусно, Жюли.

Жюли. И ты молчишь? Допускаешь? Соглашаешься? Участвуешь?

Серж. Садись ко мне на колени, моя милая Жюли. ( « Ласкает» е ).

Она успокоилась.

Как я люблю тебя в такие минуты! Ты славная женщина. Ну, что ты не соглашаешься повенчаться со мною? Сколько раз я просил тебя об этом! Согласись.

Жюли. Брак? ярмо? предрассудок? Никогда! Я тебе запретила говорить мне такие глупости. Не серди меня. Но Серж, милый Серж! Запрети ему! Он тебя боится, - спаси ее!

Серж. Жюли, будь хладнокровна. Это невозможно. Не он, так другой, все равно. Да вот, посмотри, Жан уже думает отбить ее у него, а таких Жанов тысячи, ты знаешь. От всех не убережешь, когда мать хочет торговать дочерью. Лбом стену не прошибешь, говорим мы, русские. Мы умный народ, Жюли. Видишь, как спокойно я живу, приняв этот наш русский принцип.

Жюли. Никогда! Ты раб, француженка свободна. Француженка борется, - она падает, но она борется! Я не допущу1 Кто она? Где она живет? Ты знаешь?

Серж. Знаю.

Жюли. Едем к ней. Я предупрежу ее.

Серж. В первом-то часу ночи? Поедем-ка лучше спать. До свиданья, Жан. До свиданья, Михаил Иванович. Разумеется, вы не будете ждать Жюли и меня на завтрашний ужин: вы видите, как она раздражена. Да и мне, сказать по правде, эта история не нравится. Конечно, вам нет дела до моего мнения. До свиданья.

Серж и Жюли уходят за левые кулисы.

Жан (зевая). Экая бешеная француженка. Очень пикантная женщина, но это уж чересчур. Очень приятно видеть, когда хорошенькая женщина будирует, но с ней я не ужился бы и четыре часа, не то, что четыре года. Конечно, Сторешников, наш ужин не расстраивается из-за каприза. Я привезу Поля с Матильдою вместо них. А теперь пора по домам. Мне еще нужно заехать к Берте и потом к маленькой Лотхен, которая очень мила.

Михаил Иванович уходит за правые кулисы.

Картина четв ртая.

Разговор со Сторешниковым.

Дом Веры. Вера на втором уровне, Марья Алексеевна на первом. Входит Сторешников.

Михаил Иванович. Как здоровье Веры Павловны?

Вера. Я здорова.

Михаил Иванович. Очень рад. Здоровьем надобно пользоваться.

Марья Алексеевна. Конечно, надобно, а по моему мнению и молодостью также.

Михаил Иванович. Я совершенно с этим согласен и думаю, что хорошо было бы этим воспользоваться нынешнем вечером для поездки за город: день морозный, дорога чудесная.

Марья Алексеевна. С кем же вы думаете ехать?

Михаил Иванович. Только втроем: вы, Марья Алексеевна, Вера Павловна и я.

Марья Алексеевна. В таком случае я совершенно согласна, но теперь пойду готовить кофе и закуску, а Верочка споет что-нибудь. (Прибавляет тоном, не допускающим возражений). Верочка, ты споешь что-нибудь?

Вера. Спою. (Садится и начинает играть на фортепиано).

Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от веселых подруг?

Знать, забило сердечко тревогу -

Все лицо твое вспыхнуло вдруг.

И зачем ты бежишь торопливо

За промчавшейся тройкой вослед?..

На тебя, подбоченясь красиво,

Загляделся проезжий корнет.

На тебя заглядеться не диво,

Полюбить тебя всякий не прочь:

Вьется алая лента игриво

В волосах твоих, черных как ночь;

Сквозь румянец щеки твоей смуглой

Пробивается легкий пушок,

Из-под брови твоей полукруглой

Смотрит бойко лукавый глазок.

Взгляд один чернобровой дикарки,

Полный чар, зажигающих кровь,

Старика разорит на подарки,

В сердце юноши кинет любовь.

Поживешь и попразднуешь вволю,

Будет жизнь и полна и легка...

Да не то тебе пало на долю:

За неряху пойдешь мужика

Марья Алексеевна (возле кулис за дверью, говорит про себя, но раскрывая рот). Эта песня очень хороша: девушка засмотрелась на офицера. Верка-то, когда захочет, ведь, умная, шельма!

Вера остановилась.

И это все так; я так и велела: немножко пропой, а потом заговори. Вот Верочка и говорит, только, к моей досаде, по-французски, - экая дура я какая, забыла сказать, чтобы по-русски Но Вера говорит тихо

Вера (смотрит прямо на Сторешникова вниз). Мсье Сторешников, я должна говорить с вами серьезно. Вчера мы взяли ложу, чтобы выставить меня вашим приятелем как вашу любовницу. Я не буду говорить вам, что это бесчестно: если бы вы были способны понять это, вы не сделали бы так. Но я предупреждаю вас: если вы осмелитесь подойти ко мне в театре, на улице, где-нибудь, - я даю вам пощечину. Мать замучит меня. ( Улыбнулась).

Марья Алексеевна. Улыбается, - ну, значит, ничего, хорошо

Вера. Но пусть будет со мною, что будет, все равно! Нынче вечером вы получите от моей матери записку, что катанье наше расстроилось, потому что я больна.

Сторешников стоит, хлопает глазами.

Марья Алексеевна. Только что ж он-то выпучил глаза? Впрочем, дурак, так дурак и есть, он только и умеет хлопать глазами. А нам таких-то и надо

Вера. Я говорю с вами, как с человеком, в котором нет ни искры чести.

С этого момента Сторешников начинает смотреть не Веру прямо вверх.

Но, может быть, вы еще не до конца испорчены. Если так, я прошу вас: перестаньте бывать у нас. Тогда я прощу вам вашу клевету. Если вы согласны, дайте вашу руку. (Она протянула ему руку со своего яруса на его первый ярус).

Он "взял" ее, сам не понимая, что делает.

Марья Алексеевна. Вот подала ему руку умна стала Верка, хвалю.

После рукопожатия Мария Алексеевна скрывается за кулисы.

Вера. Благодарю вас. Уйдите же. Скажите, что вам надобно торопиться приготовить лошадей для поездки.

Он опять похлопал глазами, повернувшись лицом к зрителям. Она уже обернулась к нотам и продолжала «Тройку с чувством; даже уж слишком много было чувства, не артистично.

Завязавши под мышки передник,

Перетянешь уродливо грудь,

Будет бить тебя муж - привередник

И свекровь в три погибели гнуть!

От работы и черной и трудной

Отцветешь, не успевши расцвесть,

Погрузишься ты в сон непробудный,

Будешь нянчить, работать и есть.

И в лице твоем, полном движенья,

Полном жизни, - появится вдруг

Выраженье тупого терпенья

И бессмысленный, вечный испуг.

И схоронят в сырую могилу,

Как пройдешь ты тяжелый свой путь,

Бесполезно угасшую силу

И ничем не согретую грудь.

Не гляди же с тоской на дорогу

И за тройкой вослед не спеши,

И тоскливую в сердце тревогу

Поскорей навсегда заглуши!

Не нагнать тебе бешеной тройки:

Кони крепки, и сыты, и бойки, -

И ямщик под хмельком, и к другой

Мчится вихрем корнет молодой...

Марья Алексеевна вошла, и втащила поднос с закуской. Михаил Иваныч, вместо того, чтобы сесть за кофе, пятится к дверям.

Марья Алексеевна. Куда же вы, Михаил Иваныч?

Михаил Иванович. Я тороплюсь, Марья Алексеевна, распорядиться лошадьми.

Марья Алексеевна. Да еще успеете, Михаил Иваныч.

Но Михаил Иваныч был уже за дверьми влево. Марья Алексеевна бросилась из передней в зал с поднятыми кулаками.

Марья Алексеевна. Что ты сделала, Верка проклятая? А?

Но проклятой Верки уже не было в зале; мать бросилась к ней в комнату, но дверь Верочкиной комнаты была заперта; мать "надвинула" всем корпусом на дверь, чтобы взломать ее, но дверь не поддавалась.

Вера. Если вы будете выламывать дверь, я разобью окно и стану звать на помощь. А вам не дамся в руки живая.

Марья Алексеевна беснуется, но двери не ломает; наконец устает кричать. Тогда Верочка говорит.

Вера. Маменька, прежде я только не любила вас; а со вчерашнего дня мне стало вас жалко. У вас было много горя, и оттого вы стали такая. Я прежде не говорила с вами, а теперь хочу говорить, только когда вы не будете сердиться. Поговорим тогда хорошенько, как прежде не говорили.

Мария Алексеевна садится и раздумывает.

Картина пятая.

Приезд Жюли и Сержа.

Со стороны левых кулис входят Жюли (по второму уровню) и Серж (по первому уровню). Разговаривая с Сержом, Жюли смотрит горизонтально. Жюли говорит, не раскрывая рта, как и положено говорить тем, кто находится на втором уровне.

Жюли. Серж, говорит по-французски ее мать?

Серж. Не знаю; а ты еще не выкинула из головы этой мысли?

Жюли. Под каким же предлогом мы приехали? Фи, какая гадкая лестница! (Указывая на лестницу, связывающую первый и второй ярус сцены). Таких я и в Париже не знала.

Серж. Все равно, что вздумается. Мать дает деньги в залог, сними брошку. Или вот еще лучше: она дает уроки на фортепьяно. Скажем, что у тебя есть племянница.

Марья Алексеевна оправилась наскоро и выбежала навстречу гостям.

Серж. Очень рад вчерашнему случаю познакомиться с вами и вашей дочерью. У моей жены есть племянница, которая желает выучиться играть на фортепиянах. Моя жена не говорит по-русски и потому он переводчик.

Марья Алексеевна. Да, могу благодарить моего создателя, у Верочки большой талант учить на фортепьянах, и я за счастье почту, что она вхожа будет в такой дом; только учительница-то моя не совсем здорова. (Марья Алексеевна говорила особенно громко, чтобы Верочка услышала и поняла появление перемирия, а сама, при всем благоговении, так и впилась глазами в гостей, горизонтально глядя на них). Не знаю, в силах ли будет выйти и показать вам пробу свою на фортепьянах. Верочка, друг мой, можешь ты выйти или нет?

Вера отперла дверь, взглянула на Сержа (сверху в низ) и вспыхнула от стыда и гнева.

Жюли это сразу заметила. Француженка начала прямо, держа себя как княгиня, до ушей которой никогда не доносилось ни одно грубоватое слово.

Жюли (без акцента, так как по-французски). Милое дитя мое, вы удивляетесь и смущаетесь, видя человека, при котором были вчера так оскорбляемы, который, вероятно, и сам участвовал в оскорблениях. Мой муж легкомыслен, но он все-таки лучше других повес. Вы его извините для меня, я приехала к вам с добрыми намерениями. Уроки моей племяннице только предлог; но надобно поддержать его. Вы сыграете что-нибудь покороче, мы пойдем в вашу комнату и переговорим. Слушайтесь меня, дитя мое.

Вера села делать свою пробу на фортепьяно. Жюли стала подле нее Жюли остановила Верочку, взяла ее за талью, прошлась с нею по залу, потом увела ее в ее комнату.

Жюли (войдя в комнату Верочки). Милое дитя мое, ваша мать очень дурная женщина. Но чтобы мне знать, как говорить с вами, прошу вас, расскажите, как и зачем вы были вчера в театре? Я уже знаю все это от мужа, но из вашего рассказа я узнаю ваш характер. Не опасайтесь меня.

Серж. Моя жена довольна игрою Верочки, но хочет потолковать с нею, потому что нужно знать и характер учительницы. Продолжим наш разговор о Михаиле Ивановиче Сторешникове.

Марья Алексеевна смотрит все зорче и подозрительнее.

Жюли (выслушав Веру). Да, с вами можно говорить, вы имеете характер. Вчера Сторешников заключил пари, что приведет вас вечером в ресторан.

Вера. Сторешников уже навестил нас и предложил кататься втроем, вместе с матерью.

Жюли. Что ж, он хотел обмануть вашу мать, или они оба были в заговоре против вас?

Вера (горячо). Моя мать уж не такая же дурная женщина, чтобы быть в заговоре.

Жюли. Я сейчас это увижу. Вы оставайтесь здесь, вы там лишняя. ( Возвращается в залу).

Серж, он уже звал эту женщину и ее дочь кататься нынче вечером. Расскажи ей о вчерашнем ужине.

Серж. Ваша дочь нравится моей жене, теперь надобно только условиться в цене, и, вероятно, мы не разойдемся из-за этого. Но позвольте мне докончить наш разговор о нашем общем знакомом. Вы его очень хвалите. А известно ли вам, что он говорит о своих отношениях к вашему семейству, например, с какою целью он приглашал нас вчера в вашу ложу?

В глазах Марьи Алексевны вместо выпытывающего взгляда блеснул смысл: «так и есть».

Марья Алексеевна (с неудовольствием). Я не сплетница, сама не разношу вестей и мало их слушаю! (Это было сказано не без колкости, при всем ее благоговении к посетителю). Мало ли что болтают молодые люди между собою; этим нечего заниматься.

Серж. Хорошо-с; ну, а вот это вы назовете сплетнями? Вчера за ужином Сторешников заключил пари, что приведет Веру в ресторан

Марья Алексеевна (не дала ему докончить: как только произнес он первое слово о пари, она вскочила и с бешенством закричала, совершенно забывши важность гостей). Так вот они, штуки-то какие! Ах он, разбойник! Ах он, мерзавец! Так вот зачем он кататься-то звал! он хотел меня за городом-то на тот свет отправить, чтобы беззащитную девушку обесчестить! Ах он, сквернавец! Благодарить гостей за спасение жизни моей и чести моей дочери. То-то, батюшка, я уж и сначала догадывалась, что вы что-нибудь неспроста приехали, что уроки-то уроками, а цель у вас другая, да я не то полагала; я думала, у вас ему другая невеста приготовлена, вы его у нас отбить хотите, погрешила на вас, окаянная, простите великодушно. Вот, можно сказать, по гроб жизни облагодетельствовали

Ругательства, благодарности, извинения долго льются беспорядочным потоком. Жюли недолго слушает эту бесконечную речь, смысл которой ясен для нее из тона голосов и жестов; с первых слов Марьи Алексеевны француженка встает и возвращается в комнату Верочки.

Жюли. Да, ваша мать не била его сообщницею и теперь очень раздражена против него. Но я хорошо знаю таких людей, как ваша мать. У них никакие чувства не удержатся долго против денежных расчетов; она скоро опять примется ловить жениха, и чем это может кончиться, бог знает; во всяком случае, вам будет очень тяжело. На первое время она оставит вас в покое; но я вам говорю, что это будет ненадолго. Что вам теперь делать? Есть у вас родные в Петербурге?

Вера. Нет.

Жюли. Это жаль. У вас есть любовник?

Верочка не знает, как и отвечать на это, она только странно раскрывает глаза.

Простите, простите, это видно, но тем хуже. Значит, у вас нет приюта. Как же быть? ( Поднимается на пару ступеней лестницы, ведущей куда-то вверх. Это лестница на третий уровень сцены, который пока остается невидимым зрителям). Ну, слушайте. Я не то, чем вам показалась. Я не жена ему, я у него на содержанье. Я известна всему Петербургу как самая дурная женщина. Но я честная женщина.

Вера делает шаг в направлении Жюли, поднимаясь на первую ступеньку лестницы. Жюли, охраняясь от ее приближения, делает еще один шаг вверх по лестнице.

Прийти ко мне для вас значит потерять репутацию; довольно опасно для вас и то, что я уже один раз была в этой квартире, а приехать к вам во второй раз было бы наверное губить вас. Между тем надобно увидеться еще с вами, быть может, и не раз то есть если вы доверяете мне.

Вера делает еще шаг вверх к Жюли, демонстрируя свое доверие.

Да? Так когда вы завтра можете располагать собою?

Вера. Часов в двенадцать.

Жюли. Это для меня немного рано, но все равно, я велю разбудить меня ( делает еще шаг вверх. По мере подъема вверх открываются все новые ступеньки этой лестницы) и встречусь с вами в той линии Гостиного двора, которая противоположна Невскому; она короче всех, там легко найти друг друга, и там никто не знает Жюли. Да, вот еще счастливая мысль, ( поднимается еще, почти по конца лестницы) дайте мне бумаги, я напишу этому негодяю письмо, чтобы взять его в руки. ( Диктует сама себе). « М-сье Сторешников, вы теперь, вероятно, в большом затруднении; если хотите избавиться от него, будьте у меня в 7 часов. М. ле Теллье». Теперь прощайте! ( Протянула руку).



Верочка бросилась к ней на шею на верхнюю ступеньку лестницы, и целовала, и плакала, и опять целовала. А Жюли и подавно не выдержала, ведь она не была так воздержана на слезы, как Верочка, да и очень ей трогательна была радость и гордость, что она делает благородное дело; она пришла в экстаз, говорила, говорила, все со слезами и поцелуями, и заключила восклицанием.

Жюли. Друг мой, милое мое дитя! о, не дай тебе бог никогда узнать, что чувствую я теперь, когда после многих лет в первый раз прикасаются к моим губам чистые губы. Умри, но не давай поцелуя без любви!

Все уходят.

Картина шестая.

Свидание с Жюли.

Никакой мебели. Жюли под вуалью. Заходят по второму уровню с разных сторон или слева.

Жюли. Я купила вам густую вуаль. Наденьте, тогда можете ехать ко мне безопасно. Только не подымайте вуаль, пока мы не останемся одни. Полина очень скромна, но я не хочу, чтоб и она вас видела. Я слишком берегу вас, дитя мое! Теперь, милое дитя мое, нет никакого сомнения, что Сторешников сделает вам предложение. Эти люди влюбляются по уши, когда их волокитство отвергается. Может быть, и мои доводы отчасти подействуют на него, но главное ваша твердость. Как бы то ни было, он сделает вам предложение, я советую вам принять его.

Вера. Вы, которая вчера сказали мне: лучше умереть, чем дать поцелуй без любви?

Жюли. Милое дитя мое, это было сказано в увлечении; в минуты увлечения оно верно и хорошо! Но жизнь проза и расчет.

Вера. Нет, никогда, никогда! Он гадок, это отвратительно! Я не унижусь, пусть меня съедят, я брошусь из окна, я пойду собирать милостыню... но отдать руку гадкому, низкому человеку нет, лучше умереть.

Жюли (стала объяснять выгоды). Вы избавитесь от преследований матери, вам грозит опасность быть проданной, он не зол, а только недалек, недалекий и незлой муж лучше всякого другого для умной женщины с характером, вы будете госпожою в доме. Посмотрите на положение актрис, танцовщиц, которые не подчиняются мужчинам в любви, а господствуют над ними.

Обе разгорячились. Постепенно они оказываются с разных сторон второго уровня сцены. Жюли слева. Жюли показывает обеими руками на лестницу, ведущую вниз на первый уровень и продолжает говорить.

Это самое лучшее положение в свете для женщины, (немного спускается вниз и уже открывает рот, чтобы говорить, как это делают те, кто находится на первом уровне) кроме того положения, когда к такой же независимости власти еще присоединяется со стороны общества формальное признание законности такого положения, то есть когда муж относится к жене, как поклонник актрисы к актрисе.

Вера (дошла до героического пафоса). Вы называете меня фантазеркою, спрашиваете, чего же я хочу от жизни? Я не хочу ни властвовать, ни подчиняться, я не хочу ни обманывать, ни притворяться, я не хочу смотреть на мнение других, добиваться того, что рекомендуют мне другие, когда мне самой того не нужно. Я не привыкла к богатству, мне самой оно не нужно, - зачем же я стану искать его только потому, что другие думают, что всякому оно приятно и, стало быть, должно быть приятно мне? Я не была в обществе, не испытывала, что значит блистать, и у меня еще нет влечения к этому, - зачем же я стану жертвовать чем-нибудь для блестящего положения только потому, что, по мнению других, оно приятно? Для того, что не нужно мне самой, я не пожертвую ни чем, - не только собой, даже малейшим капризом не пожертвую. Я хочу быть независима и жить по-своему; что нужно мне самой, на то я и готова; чего мне не нужно, того не хочу и не хочу. Что нужно мне будет, я не знаю; вы говорите: я молода, не опытна, со временем переменюсь, - ну, что ж, когда переменюсь, тогда и переменюсь, а теперь не хочу, не хочу, не хочу ни чего, чего не хочу! А чего я хочу теперь вы спрашиваете? Ну да, я этого не знаю. Хочу ли я любить мужчину? Я не знаю, ведь я вчера поутру, когда вставала, не знала, что мне захочется полюбить вас; (показывает рукой на верхнюю лестницу) за несколько часов до того, как полюбила вас, не знала что полюблю, и не знала, как это я буду чувствовать, когда полюблю вас. Так теперь я не знаю, что я буду чувствовать, если я полюблю мужчину, я знаю только то, что не хочу ни кому поддаваться, хочу быть свободна, не хочу быть ни кому обязана ни чем, чтобы никто не смел сказать мне: ты обязана делать для меня что-нибудь! Я хочу делать только то, чего буду хотеть, (при этом она поднимается по лестнице немного вверх) и пусть другие делают так же; я не хочу ни от кого требовать, ни чего (она поднимается еще на одну ступеньку и уже завершение фразы произносит, открывая рот), я не хочу стеснять ни чьей свободы и сама хочу быть свободна.

Жюли слушает и задумывается, задумывалась и краснела и, - ведь она не могла не вспыхнуть, когда подле был огонь, - вскочила, поднялась на второй уровень, посмотрела на лестницу, ведущую на первый ярус, топнула ногой, плюнула на нее, и, подходя к Верочке и глядя ей в глаза, прерывающимся голосом заговорила уже не открывая рта.

Жюли. Так, дитя мое, так! Я и сама бы так чувствовала, если б не была развращена. Не тем я развращена, за что называют женщину погибшей, не тем, что было со мною, что я терпела, от чего страдала, не тем я развращена, что тело мое было предано поруганью, а тем, что я привыкла к праздности, к роскоши (показывает одной рукой вниз на первый уровень), не в силах жить сама собою, нуждаюсь в других, угождаю, делаю то, чего не хочу, - вот это разврат! Не слушай того, что я тебе говорила, (делает шаг вверх по лестнице) дитя мое: я развращала тебя вот мученье! (Делает еще один шаг вверх). Я не могу прикасаться к чистому, не оскверняя; беги меня, дитя мое, я скверная женщина, - не думай о свете!

Верочка от Жюли отходит, поднимаясь выше.

Там все гадкие, хуже меня: где праздность, там гнусность, где роскошь, там гнусность! Беги, беги!

Верочка поднимается еще выше и скрывается за занавесями, закрывающими верхнюю часть лестницы. Жюли также уходит по второму ярусу направо.

Картина седьмая.

Сватовство.

На первом уровне сидят Павел Константинович и Марья Алексеевна. Вера в своей комнате на втором уровне читает.

Марья Алексеевна. Ну, молодец девка моя Вера. Гляди-ка, как она забрала молодца-то в руки! А я думала, думала, не знала, как и ум приложить! думала много хлопот мне будет опять ее заманить, думала, испорчено все дело, а она, моя голубушка, не портила, а к доброму концу вела, - знала, как надо поступить. Ну, хитра, нечего сказать.

Садятся возле стола.

Павел Константинович. Господь умудряет младенцев. (Кричит). Матрена, проси барышню пожаловать к нам.

Вера выходит в зал, садится. Павел Константинович видит ее на первом уровне, хотя она на втором.

Павел Константинович. Вера, Михаил Иваныч делает вам честь, просит твоей руки. Мы отвечали, как любящие тебя родители, что принуждать тебя не будем, но что, с одной стороны, рады. Ты, как добрая, послушная дочь, какою мы тебя всегда видели, положишься на нашу опытность, что мы не смели от бога молить такого жениха. Согласна, Вера?

Вера. Нет.

Павел Константинович (закричал). Что ты говоришь, Вера?

Марья Алексеевна (закричала, поднимаясь с кулаками на дочь, глядя на нее вверх на второй уровень). С ума сошла, дура? Смей повторять, мерзавка-ослушница!

Вера (вставая и гладя вниз на мать и отца). Позвольте, маменька, если вы до меня дотронетесь, я уйду из дому, запрете брошусь из окна. Я знала, как вы примете мой отказ, и обдумала, что мне делать. Сядьте и сидите, или я уйду.

Марья Алексеевна (опять уселась и думает про себя, но раскрывая рот по-прежнему). Экая глупость сделана, передняя-то дверь не заперта на ключ! Задвижку-то в одну секунду отодвинет, не поймаешь, уйдет! Ведь бешенная.

Вера. Я не пойду за него. Без моего согласия не станут венчать.

Марья Алексеевна (задыхающимся голосом, продолжая глядеть вверх). Вера, ты с ума сошла.

Павел Константинович. Как же это можно? Что же мы ему скажем завтра?

Вера. Вы не виноваты перед ним, что я не согласна.

Марья Алексеевна сжала кулаки, и хотела закричать, но Верочка проговорила.

Вера. Не вставайте или я уйду.

Марья Алексеевна. Подумай до вечера, Вера, одумайся, дура!

Вера. Маменька, вы что-то хотите сделать надо мною, вынуть ключ из двери моей комнаты или что-то такое. Не делайте ни чего: хуже будет. ( Уходит в свою комнату).

Марья Алексеевна. Экой зверь какой, Верка-то! Как бы не за рожу ее он ее брал, в кровь бы ее всю избить, а теперь как тронуть? Изуродует себя, проклятая! (Набрасывается на мужа). Осел! Подлец! Убил! Зарезал! Вот же тебе!

Муж получил пощечину.

Вот же тебе!

Другая пощечина.

Вот как тебя надобно учить, дурака! ( Хватает его за волосы и начинает таскать).

Павел Константинович убегает от нее за правые кулисы. Сторешников, вбежавший слева, застает Марью Алексеевну еще в полном жару.

Марья Алексеевна (от растерянности смогла сказать только следующее в адрес мужа). Осел, и дверь-то не запер, в каком виде чужие люди застают! Стыдился бы, свинья ты этакая!

Михаил Иванович (запыхавшийся). Где Вера Павловна? Мне нужно видеть Веру Павловну, сейчас же! Неужели она отказывает?

Обстоятельства были так трудны, что Марья Алексеевна только махнула рукою. Сторешников "вбегает" в комнату Веры на первом уровне. Вера сидит на втором уровне.

Вера Павловна! Вы отказываете мне?

Вера (глядя на него вниз со второго уровня). Судите сами, могу ли не отказать вам!

Михаил Иванович (глядя на Веру горизонтально). Вера Павловна! Я жестоко оскорбил вас, я виноват, достоин казни, но не могу перенести вашего отказа...

Вера (вниз). Нет, Михаил Иванович, довольно; перестаньте. Я не могу согласиться.

Михаил Иванович (горизонтально). Но если так, я прошу у вас одной пощады: вы теперь еще слишком живо чувствуете, как я оскорбил вас... не давайте мне теперь ответа, оставьте мне время заслужить ваше прощение! Я кажусь вам низок, подл, но посмотрите, быть может, я исправлюсь, я употреблю все силы на то, чтоб исправиться! Помогите мне, не отталкивайте меня теперь, дайте мне время, я буду во всем слушаться вас! Вы увидите, как я покорен; быть может, вы увидите во мне и что-нибудь хорошее, дайте мне время.

Вера (растроганно и горизонтально). Мне жаль вас, я вижу искренность вашей любви. Вы хотите, чтобы я не давала вам ответа извольте. Но предупреждаю вас, что отсрочка ни к чему не поведет: я никогда не дам вам другого ответа, кроме того, какой дала нынче.

Михаил Иванович (смотрит вверх и протягивает Вере руки). Я заслужу, заслужу другой ответ, вы спасаете меня! ( Схватил ее опущенную руку и стал целовать).

Марья Алексеевна вошла в комнату и в порыве чувства хотела благословить милых детей без формальности, то есть без Павла Константиновича, потом позвать его и благословить парадно. Сторешников разбил половину ее радости, объяснив ей с поцелуями.

Вера Павловна, хотя и не согласилась, но и не отказала, а отложила ответ. ( Убегает через всю сцену за левые кулисы).

Марья Алексеевна (выходя из комнаты Веры вслед за Сторешниковым). Плохо, но все-таки хорошо, сравнительно с тем, что было. Уж решительно не знаю, что и думать о Верочке. Дочь и говорит, и как будто бы поступает решительно против моих намерений. Но выходит то, что она победила все трудности, с которыми я не могла сладить. Если судить по ходу дела, то оказывается: Верочка хочет того же, чего и я, только, как ученая и тонкая штука, обрабатывает свою материю другим манером. Но если так, зачем же она не скажет: матушка, я хочу одного с вами, будьте спокойны! Или уж она так озлоблена на мать Она хочет совершенно вышколить жениха, так, чтобы он без нее дохнуть не смел, и вынудить покорность его матери.

Картина восьмая.

Явление Лопухова.

Теперь помимо первого и второго уровней сцены, полностью виден еще и третий, самый верхний. Левая лестница соединяет первый и второй уровень, а правая второй и третий. Левая лестница короче правой лестницы, поэтому третий уровень выше второго относительно предыдущего уровня. Стоят столы на втором и первом уровнях друг под другом. Марья Алексеевна накрывает стол (на своем уровне). Сторешников, подойдя к Марье Алексеевне, делает через нее подарок Вере. Марья Алексеевна прячет подарок у себя, чтобы не видела входящая Вера. Верочка выходит из своей комнаты на втором уровне и присаживается за стол на этом же уровне. Марья Алексеевна и жених Сторешников сидят за столом на первом уровне. Жених угодливо смотрит ей в глаза, но горизонтально, как будто бы Вера также сидит на первом уровне. Пьют вечерний чай. Входит Лопухов на третьем уровне. Но все видят его на первом уровне, а Вера Павловна на втором, т.е. все смотрят на него горизонтально. Дмитрий заходит по третьему уровню с левой стороны сцены. Смотрит прямо, как будто люди, которых он видит, тоже находятся на его уровне. Когда увидел Веру, мысленно рассуждает (не раскрывая рта, под фонограмму звучат слова).

Лопухов (думает, не раскрывая рта). Высокая стройная девушка, довольно смуглая, с черными волосами густые, хорошие волоса, с черными глазами - глаза хорошие, даже очень хорошие, с южным типом лица, - как будто из Малороссии; пожалуй, скорее даже кавказский тип; ничего, очень красивое лицо, только очень холодное, это уже не по южному; здоровье хорошее нас, медиков, поубавилось бы, если бы такой был народ! Да, румянец здоровый и грудь широкая, - не познакомиться со стетоскопом. Когда войдет в свет, будет производить эффект. А впрочем, не интересуюсь. (Вспоминает, что узнал от брата Веры, своего ученика, о сестрице).

При этом звучит детский голос Феди с фонограммы: "А у сестрицы жених-то богатый! А маменька говорит: жених-то глупый!.. А уж маменька как за женихом-то ухаживает!.. А маменька говорит: сестрица ловко жениха поймала!.. А маменька говорит: я хитра, а Верочка хитрее меня!.. А маменька говорит: мы женихову-то мать из дому выгоним!.."

Вера смотрела на вошедшего Лопухова горизонтально, будто он находится на втором уровне, как и она.

Вера (про себя). Это студент, Федин учитель. Уже не юноша, среднего роста или несколько повыше среднего, с темными каштановыми волосами, с правильными, даже красивыми чертами лица, с гордым и смелым видом недурен и, должно быть, добр, только слишком серьезен. Дикарь он, судя по словам Феди, и голова его набита книгами да анатомическими препаратами.

Слова Феди звучат под фонограмму. Это Вера вспоминает, что ей рассказывал ее брат:

"Он, сестрица, добрый, только неразговорчивый. А я ему, сестрица, сказал, что вы у нас красавица, а он, сестрица, сказал, сказал: "Ну, так что же?", а я сестрица, сказал: да ведь красавиц все любят, а он сказал: "все глупые любят", а я сказал: а разве вы их не любите? А он сказал: "мне некогда". А я ему, сестрица, сказал: так вы с Верочкою не хотите познакомиться? А он сказал, "у меня из без нее много знакомых А я ему, сестрица, нынче сказал, что на вас все смотрят, когда вы где бываете, а он, сестрица, сказал: "ну и прекрасно", а я ему сказал: а вы на нее не хотите посмотреть? А он сказал: "еще увижу" Или потом: я ему, сестрица, сказал, какие у вас ручки маленькие, а он сестрица, сказал: "вам болтать хочется, так разве не о чем другом, полюбопытнее?"

Или Федя наврал про него?"

Лопухов кланяется.

Марья Алексеевна. Прошу садится. Матрена, дай еще стакан.

Лопухов (садясь за стол на своем уровне и уже раскрывая рот, когда говорит вслух, - так положено говорить всем, кто находится на 3-м уровне). Если это для меня, то благодарю вас: я не буду пить.

Марья Алексеевна. Матрена, не нужно стакана. (Про себя). Благовоспитанный молодой человек! (Вслух). Почему же не будете? Выкушали бы.

Лопухов. Благодарю вас; я пью чай только дома.( Смотрит на Марью Алексеевну, но тут, как нарочно, взглянул на Верочку, - а может быть, и в самом деле нарочно, ибо взглянул не горизонтально, а сверху вниз с третьего на второй ярус. Может быть, он заметил, что она слегка пожала плечами).

Вера. А ведь он увидел, что я покраснела. Однако ж он вовсе не такой дикарь, он вошел и поклонился легко, свободно.

Лопухов. Однако ж, если она и испорченная девушка, то, по крайней мере, стыдится пошлостей матери. ( Посмотрел прямо на жениха со своего яруса на первый, где тот находился, про себя, не раскрывая рта). А, жених!

А жених, сообразно своему мундиру и дому, почел нужным не просто увидеть учителя, а, увидев, смерить его с головы до ног небрежным медленным взглядом, принятым в хорошем обществе. Делал он это горизонтальным взглядом, будто Лопухов находится на нижнем уровне. Но едва он начал снимать мерку, как почувствовал, что учитель не то чтобы снимает тоже с него самого мерку, а даже хуже: смотрит ему прямо в глаза, да так прилежно, сверху вниз, что вместо продолжения мерки, опустив взгляд вниз, жених говорит.

Михаил Иванович. А трудная ваша часть, мсье Лопухов, - я говорю, докторская часть.

Лопухов. Да, трудная. (И все продолжает смотреть прямо в глаза).

Жених почувствовал, что левою рукою, неизвестно зачем, перебирает вторую и третью сверху пуговицы своего вицмундира; ну, если дело дошло до пуговиц, значит, уже нет иного спасения, как поскорее допивать стакан, чтобы спросить у Марьи Алексеевны другой.

На вас, если не ошибаюсь, мундир такого-то полка?

Михаил Иванович. Да, я служу в таком-то полку.

Лопухов. И давно служите?

Михаил Иванович. Девять лет.

Лопухов. Прямо поступили на службу в этот полк?

Михаил Иванович. Прямо.

Лопухов. Имеете роту или еще нет?

Михаил Иванович. Нет, еще не имею. ( Про себя). Да он меня допрашивает, точно я к нему ординарцем явился.

Лопухов. Скоро надеетесь получить?

Михаил Иванович. Нет еще.

Лопухов. Гм. ( Почел это достаточным и прекратил допрос, еще раз пристально посмотрев в глаза воображаемому ординарцу, теперь продолжает смотреть на Веру вниз).

Вера (думает). Однако же однако же Что такое « однако же»?.. Однако же он держит себя так, как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой же он дикарь? Но почему же он так странно говорит о девушках, о том, что красавиц любят глупые и и, - что такое «и», - нашла что такое "и", - и почему же он не хотел обо мне, сказал, что это не любопытно?

Марья Алексеевна. Верочка, ты сыграла бы что-нибудь на фортепьянах, мы с Михаилом Ивановичем послушали бы!

Вера. Пожалуй.

Михаил Иванович (заискивающим тоном). И если бы вы спели что-нибудь, Вера Павловна.

Вера. Пожалуй.

Лопухов ( думает). Однако ж это «пожалуй» звучит похоже на то, что «я готова, чтобы только отвязаться». И ведь вот уже минут пять он сидит тут и хоть на нее не смотрел, но знает, что она ни разу не взглянула на жениха, кроме того, когда теперь она ни разу не взглянула на жениха, кроме того, когда теперь вот отвечала ему. А тут посмотрела на него точно так, как смотрела на мать и на отца, - холодно и вовсе не любезно. Тут что-то не так, как рассказывал Федя. Впрочем, скорее всего, действительно девушка гордая, холодная, которая хочет войти в большой свет, чтобы господствовать и блистать; ей неприятно, что не нашелся для этого жених получше; но, презирая жениха, она принимает его руку, потому что нет другой руки, которая ввела бы ее туда куда хочется войти. А впрочем, это несколько интересно.

Верочка бер т первые ноты, какие попались, даже не посмотрев, что это такое, раскрывает тетрадь, опять где попалось, и начинает играть машинально, вс равно, что бы ни сыграть, лишь бы поскорее отделаться. Но пьеса попалась со смыслом, что-то из какой-то порядочной оперы, и сколько игра девушки одушевилась. Кончив, она хочет встать.

Михаил Иванович. Но вы обещали спеть, Вера Павловна; если бы я смел, я попросил бы вас пропеть из Риголетто. В эту зиму « La donna e mobile» ( « Сердце красавицы») стала модною арией.

Вера. Извольте. ( По т « La donna e mobile», вста т и уходит в свою комнату).

Лопухов (думает). Нет, она не холодная девушка без души. Это интересно.

Михаил Иванович. Не правда ли, хорошо.

Лопухов. Да, хорошо.

Михаил Иванович. А вы знаток в музыке?

Лопухов. Так себе.

Михаил Иванович. И сами музыкант?

Лопухов. Несколько.

У Марьи Алексеевны, слушавшей разговор, блистает счастливая мысль.

Марья Алексеевна. А на чем вы играете, Дмитрий Сергеевич?

Лопухов. На фортепиано.

Марья Алексеевна. Можно ли попросить доставить нам удовольствие?

Лопухов. Очень рад. ( Играет какую-то пьесу).

Марья Алексеевна. Завтра у нас маленький вечер день рождения Верочки. Я прошу вас пожаловать.

Лопухов. Очень буду благодарен.

Картина девятая.

День рождения Веры.

Вечер, посвященный рождению Веры. На нижнем уровне танцуют молодые пары.

Лопухов "танцует" с Верой. Они стоят друг против друга, но каждый на своем уровне. Дмитрий на третьем, а Вера на втором. Под ними на первом уровне стоит мать Веры и прислушивается к их разговору. Она смотрит прямо в зрительный зал. Вера видит Дмитрия прямо перед собой. Дмитрий смотрит прямо на партнершу, то есть вниз на второй уровень. Он заинтересован странностью положения Верочки, видит и Марью Алексеевну.

Вера (как и всегда на втором уровне, не раскрывая рта). Мсье Лопухов, я никак не ожидала видеть вас танцующим.

Лопухов. Почему же? Разве это так трудно, танцевать?

Вера. Вообще конечно, нет; для вас разумеется, да.

Лопухов. Почему ж для меня?

Вера. Потому что я знаю вашу тайну, - вашу и Федину: вы пренебрегаете женщинами.

Лопухов. Федя не совсем верно понял мою тайну: я не пренебрегаю женщинами, но я избегаю их, - и знаете почему? у меня есть невеста, очень ревнивая, которая, чтоб заставить меня избегать их, рассказала мне их тайну.

Вера. У вас есть невеста?

Лопухов. Да.

Вера. Вот неожиданность! студент и уж обручен! Она хороша собою, вы влюблены в нее?

Лопухов. Да, она красавица, и я очень люблю ее.

Вера. Она брюнетка или блондинка?

Лопухов. Этого я вам не могу сказать. Это тайна.

Вера. Ну, Бог с нею, когда тайна. Но какую же тайну женщин она открыла вам, чтобы заставить вас избегать их общества?

Лопухов. Она заметила, что я не люблю быть в дурном расположении духа, и шепнула мне такую тайну, что я не могу видеть женщину без того, чтобы не прийти в дурное расположение духа, потому я избегаю женщин.

Вера. Вы не можете видеть женщину без того, чтобы не прийти в дурное расположение духа? Однако вы не мастер говорить комплименты.

Лопухов. Как же сказать иначе? Жалеть значит быть в дурном расположении духа.

Вера. Разве мы так жалки?

Лопухов. Да разве вы не женщина? Мне стоит только сказать вам самое задушевное ваше желание и вы согласитесь со мною. Это общее желание всех женщин.

Вера. Скажите, скажите.

Лопухов. Вот оно: «Ах, как мне хотелось бы быть мужчиною!» Я не встретил женщины, у которой нельзя было бы найти эту задушевную тайну. А большею частью нечего и доискиваться ее она прямо высказывается, даже без всякого вызова, как только женщина чем-нибудь расстроена, - тотчас же слышишь что-нибудь такое: «Бедные мы существа, женщины», или: «Мужчина совсем не то, что женщина», или даже и так, прямыми словами: «Ах, зачем я не мужчина!»

Верочка (улыбнулась). Правда, это можно слышать от всякой женщины.

Лопухов. Вот видите, как жалки женщины, что бы исполнилось задушевное желание каждой из них, то на свете не осталось бы ни одной женщины.

Вера. Да, кажется, так.

Лопухов. Все равно как не осталось бы на свете ни одного бедного, если б исполнилось задушевное желание каждого бедного. Видите, как же жалки женщины! Столько же жалки, как и бедные. Кому приятно видеть бедных? Вот также неприятно видеть мне женщин с той поры, как я узнал их тайну. А она была открыта мне моею ревнивою невестою в самый день обручения. До той поры я очень любил бывать в обществе женщин; после того как рукою сняло. Невеста вылечила.

Вера. Добрая и умная девушка ваша невеста; да, мы, женщины, - жалкие существа, бедные мы! Только кто же ваша невеста? Вы говорите так загадочно.

Лопухов. Это моя тайна, которой Федя не расскажет вам. Я совершенно разделяю желание бедных, чтоб их не было, и когда-нибудь это желание исполнится: ведь раньше или позже мы сумеем же устроить жизнь так, чтобы не было бедных; но

Верочка перебивает и начинает смотреть вверх прямо на Дмитрия:

Вера. Не будет? Я сама думала, что их не будет; но как их не будет, этого я не умела придумать, - скажите, как?

Лопухов. Этого я один не умею сказать; это умеет рассказывать только моя невеста; я здесь один, без нее, могу сказать только: она заботится об этом, а она очень сильная, она сильнее всех на свете. Но мы говорим не о ней, а об женщинах. Я совершенно согласен с желанием бедных, чтоб их не было на свете, потому что это и сделает моя невеста. Но я не согласен с желанием женщин, чтобы женщин не было на свете, потому что этому желанию нельзя исполнится: с тем, чему быть нельзя, я не соглашаюсь. Но у меня есть другое желание: мне хотелось бы, чтобы женщины подружились с моею невестою, - она и о них заботится, как заботится о многом, обо всем. Если бы они подружились с нею, и у меня не было бы причин жалеть их, и у них исчезло бы желание: «Ах, зачем я не родилась мужчиною!» При знакомстве с нею и женщинам было бы не хуже, чем мужчинам.

Вера. Мсье Лопухов! Еще одну кадриль! Непременно!

Лопухов. Похвалю вас за это! ( "Пожимает" ей руку, да так спокойно и серьезно, как будто он ее подруга или она его товарищ).

Их руки протянуты через уровни.

Которую же?

Вера. Последнюю.

Лопухов. Хорошо.

Вера и Дмитрий расходятся. Марья Алексеевна, успокоившись на их счет, покидает сцену. Звучит музыка. Пары танцуют. Вера танцует с Михаилом Ивановичем.

Пришла последняя кадриль. Вера и Дмитрий снова "танцуют" вместе. На разных уровнях стоят друг напротив друга. Вера ближе к правому краю сцены. Лопухов смотрит вниз, а Вера горизонтально. Лопухов начал разговор.

Лопухов. Мы все говорили обо мне, а ведь это очень нелюбезно с моей стороны, что я все говорил о себе. Теперь я хочу быть любезным, - говорить о вас, Вера Павловна. Знаете, я был о вас еще гораздо худшего мнения, чем вы обо мне. А теперь ну, да это после. Но все-таки я не умею отвечать себе на одно. Отвечайте вы мне. Скоро будет ваша свадьба?

Вера. Никогда.

Лопухов. Я так и думал, - в последние три часа, с той поры как вышел сюда из-за карточного стола. Но зачем же он считается женихом?

Вера. Зачем он считается женихом? Зачем? Одного я не могу сказать, мне тяжело. А другое могу сказать, мне жаль его. Он так любит меня. Вы скажите: надобно высказать ему прямо, что я думаю о вашей свадьбе, я говорила; он отвечает: не говорите, это убивает меня, молчите.

Лопухов. Вера Павловна, это вовсе не любовь, это смесь разной гадости с разной дрянью, любовь не то; не всякий тот любит женщину, кому неприятно получить от нее отказ, любовь вовсе не то, но вы еще не знаете этого и растроганы.

Они внимательно посмотрели друг на друга. С этого момента Вера снова начинает смотреть на Дмитрия вверх.

Лопухов. Это вторая причина, а первую, которую вы не можете сказать мне, я могу сказать вам: ваше положение в семействе ужасно.

Вера. Теперь оно сносно. Теперь меня никто не мучит, - ждут и оставляют или почти оставляют одну.

Лопухов. Но ведь это не может так продолжаться много времени. К вам начнут приставать. Что тогда?

Вера. Ничего. Я думала об этом и решилась. Я тогда не останусь здесь. Я могу быть актрисой. Какая это завидная жизнь! Независимость! Независимость!

Лопухов. И аплодисменты.

Вера. Да, и это приятно. Но главное независимость! Делать, что хочу, никого не спрашивать, ничего не от кого не требовать, ни в ком, ни в ком не нуждаться! Я так хочу жить.

Лопухов. Это так, это хорошо! Теперь у меня к вам просьба: я узнаю, как это сделать, к кому надобно обратиться, - да?

Вера. Благодарю. ( "Пожимает" ему руку через уровни). Делайте это скорее: мне так хочется поскорее вырваться из этого гадкого, несносного, унизительного положения! Я говорю: «Я спокойна, мне сносно», - разве это в самом деле так? Разве я не вижу, что делается моим именем? Разве я не знаю, как думают обо мне все, кто здесь есть? Интриганка, хитрит, хочет быть богата, хочет войти в светское общество, блистать, будет держать мужа под башмаком, вертеть им, обманывать его, - разве я не знаю, что все обо мне так думают? Не хочу так жить, не хочу! (Вдруг задумывается). Не смейтесь тому, что я скажу: ведь мне жаль его, он так меня любит!

Лопухов. Он вас любит? Так он на вас смотрит, как вот я, или нет? Такой у него взгляд?

Вера. Вы смотрите прямо, просто. Нет, ваш взгляд меня не обижает.

Лопухов. Видите, Вера Павловна, это оттого. Но все равно. А он так смотрит?

Верочка покраснела и молчала.

Лопухов. Значит, он вас не любит. Это не любовь, Вера Павловна.

Вера. Но ( Не договорила и остановилась, сделав шаг назад от Лопухова к правому краю сцены).

Лопухов. Вы хотели сказать: но что ж это, если не любовь? Это пусть будет все равно. Но что не любовь, вы сами скажете. Кого вы больше всех любите? я говорю не про ту любовь, но из родных, из подруг?

Вера. Кажется, никого особенно. Из них никого сильно. Но нет, недавно мне встретилась одна очень странная женщина. ( Бежит к лестнице, ведущей на третий уровень, и начинает медленно подниматься по ней). Она очень дурно говорили мне о себе, запретила мне продолжать знакомство с нею, - мы с ней виделись по совершенно особенному случаю, - сказала, что когда мне будет крайность, но такая, что оставалось бы только умереть, чтобы тогда я обратилась к ней, но иначе никак. Ее я очень полюбила. ( Поднялась до половины ступеней, которые она прошла еще во время последнего разговора с Жюли).

Лопухов. Вы желаете, чтобы она сделала для вас что-нибудь такое, что ей неприятно или вредно?

Вера (улыбнулась). Как же это можно? (Поднялась еще выше).

Лопухов. Но нет, представьте, что вам очень, очень нужно было бы, чтоб она сделала для вас что-нибудь, и она сказала бы вам: "Если я сделаю, это будет мучить меня", - повторили бы ваше требование, стали бы настаивать?

Вера. Скорее бы умерла бы. (Поднялась еще выше).

Лопухов (постепенно подходит к Вере на третьем уровне возле лестницы). Вот вы сами говорите, что это любовь. Только это любовь просто чувство, а не страсть. А что же такое любовь страсть? Чем отличается страсть от простого чувства? Силою. Значит, если при простом чувстве, слабом, слишком слабом перед страстью, любовь ставит вас в такое отношение к человеку, что вы говорите: "Лучше умереть, чем быть причиною мученья для него"; если простое чувство так говорит, что же скажет страсть, которая в тысячу раз сильнее? Она скажет: "Скорее умру, чем не то что потребую, не то что порошу, - а скорее, чем допущу, чтобы этот человек сделал для меня что-нибудь кроме того, что ему самому приятно; умру скорее, чем допущу, чтобы он для меня стал к чему-нибудь принуждать себя, в чем-нибудь стеснять себя".

Вера поднимается по лестнице на самый верх на третий уровень.

Вот такая страсть, которая говорит так, это любовь, А если страсть не такая, то она страсть, но вовсе не любовь. Я сейчас ухожу отсюда. Я все сказал, Вера Павловна. ( Подошел к Вере совсем близко).

Вера уже совсем поднялась на самый верх. Верочка пожала ему руку и говорит уже раскрывая рот, как все те, кто находится на третьем уровне.

Вера. До свиданья. Что ж вы не поздравите меня? Ведь нынче день моего рожденья.

Лопухов ( смотрит на нее, оценивая ее в том плане, что она поднялась на третий уровень, Подразумевая именно этот факт, а не сам факт ее рождения, отвечает). Может быть может быть! Если вы не ошиблись, хорошо для меня.

Вера и Дмитрий покидают сцену в разные стороны.

Картина десятая.

Разговор по-семейному. Лопухов и Вера на третьем уровне. Они смотрят туда, куда надо по ходу действия, чаще всего друг на друга. Марья Алексеевна на первом уровне и смотрит только горизонтально.

Марья Алексеевна любезно просит учителя выкушать чаю, Лопухов соглашается отступить от своего правила, бер т стакан. Вера входит; она и учитель обменялись поклонами, будто ничего между ними не было, а Марья Алексеевна вдруг круто поворотила разговор на самого учителя.

Марья Алексеевна. Вот вы говорите, что останетесь здесь доктором; а здешним докторам, слава богу, можно жить; еще не думаете о семейной жизни или имеете девушку на примете?

Лопухов (про себя). Что это? Я уж и позабыл, было про свою фантастическую невесту, хотел было сказать: « не имею на примете». Ах, да ведь она подслушивала! (Ему стало смешно). Ведь какую глупость тогда придумал! Как это я сочинил такую аллегорию, да и вовсе не нужно было! Ну вот, пойдите же, говорят, пропаганда вредна вон как на нее подействовала пропаганда, когда у ней сердце чисто и не расположено к вредному; ну, подслушала и поняла, так мне какое дело?

Лопухов. Как же, имею.

Марья Алексеевна. И помолвлены или нет еще?

Лопухов. Помолвлен.

Марья Алексеевна. И формально помолвлены или только так, между собою говорили?

Лопухов. Формально помолвлен.

Марья Алексеевна. Хороша ли его невеста?

Лопухов. Необыкновенно.

Марья Алексеевна. Есть ли приданое?

Лопухов. Теперь нет, но получает большое наследство.

Марья Алексеевна. Большое?

Лопухов. Очень большое.

Марья Алексеевна. Как велико?

Лопухов. Очень велико.

Марья Алексеевна. Тысяч до ста?

Лопухов. Гораздо больше.

Марья Алексеевна. А сколько же?

Лопухов. Да что об этом говорить, довольно того, что очень много.

Марья Алексеевна. В деньгах?

Лопухов. Есть и в деньгах.

Марья Алексеевна. Может быть, и в поместьях?

Лопухов. Да, есть и в поместьях.

Марья Алексеевна. Скоро?

Лопухов. Скоро.

Марья Алексеевна. А свадьба скоро ли?

Лопухов. Скоро.

Марья Алексеевна. Так и следует, Дмитрий Сергеич, покуда еще не получила наследства, а то ведь от женихов отбою не будет.

Лопухов. Совершенная, правда.

Марья Алексеевна (про себя, глядя в зрительный зал). Да как это Бог послал ему такое счастье, да как это не перехватили другие?

Лопухов (отвечает на ее мысли). Да так; почти еще никто не знает, что она должна получить наследство.

Марья Алексеевна (про себя, не замечая, что Дмитрий вошел в ход ее мыслей). А он проведал?

Лопухов. Проведал.

Марья Алексеевна (все продолжает смотреть в зрительный зал). Да как же?

Лопухов. Да он, признаться сказать, давно проведывал, ну, нашел.

Марья Алексеевна. И верно разузнал?

Лопухов. Еще бы, документы сам проверял.

Марья Алексеевна. Сам?

Лопухов. Сам. С того и начал.

Марья Алексеевна. С того и начал?

Лопухов. Разумеется, кто в своем уме, без документов шагу не делает.

Марья Алексеевна (опомнилась от мыслей, стала говорить вслух, смотрит горизонтально в направлении, где должен сидеть учитель). Правда, Дмитрий Сергеич, не делает. Какое счастье-то! Верно, за молитвы родительские!

Лопухов. Вероятно.

Марья Алексеевна (снова думает про себя, повернувшись в зал). Учитель и прежде понравился мне тем, что не пьет чаю; по всему было видно, что он человек солидный, основательный; говорил он мало тем лучше, не вертопрах; но что говорил, то говорил хорошо особенно о деньгах; но с вечера третьего дня я увидела, что учитель даже очень хорошая находка, по совершенному препятствию к волокитству за девушками в семействах, где дает уроки: такое полное препятствие редко бывает у таких молодых людей. А теперь я в полном удовольствии от него. В самом деле, какой солидный человек! И ведь не хвастался, что у него богатая невеста: каждое слово из него надобно было клещами вытягивать. И как пронюхивал-то, видно, давно уж думал подыскать богатую невесту, и, поди, чать, как примазывался-то к ней! Ну, этот, можно сказать, умеет свои дела вести. И с документов прямо так и начал, да и говорит-то как! «Без этого, говорит, нельзя, кто в своем уме» редкой основательности молодой человек!

Вера сначала едва удерживалась от слишком заметной улыбки, но постепенно ей стало казаться, что Лопухов хоть отвечал Марье Алексеевне, но говорит не с Марьей Алексеевною, а с нею, Верою, что над Марьей Алексеевною он подшучивает, серьезно же и правду, и только правду говорит одной ей, Вере.

Вера, слушавшая Лопухова, сначала улыбалась, потом слушала серьезно, думала, что он говорит не с Марьей Алексеевною, а с нею, и не шутя, а правду. А Марья Алексеевна, с самого начала слушавшая Лопухова серьезно, обратилась к Верочке.

Марья Алексеевна. Друг мой, Верочка, что ты все такой букой сидишь? Ты теперь с Дмитрием Сергеевичем знакома, попросила бы сыграть тебе в аккомпанемент, а сама бы спела!

Вера (думает). А смысл этих слов: "Мы вас очень уважаем и желаем, чтобы вы были близким знакомым нашего семейства; а ты, Верочка, не дичись, я скажу Михаилу Ивановичу, что уж у него есть невеста, и Михаил Иванович к нему тебя не будет ревновать.

Лопухов (думает). Для Марьи Алексеевны я теперь уже не учитель, а Дмитрий Сергеевич.

Марья Алексеевна (думает). Надо его приласкать; знакомство может впоследствии пригодиться, когда будет богат, шельма.

Лопухов понимающе следит за мыслями Марьи Алексеевны.

Лопухов (вслух). Теперь я кончу урок, а затем

Картина одиннадцатая.

Гамлетовское испытание. Марья Алексеевна сказала. У меня разболелась голова, пойду-ка полежу у себя. Разлив чай, ушла, захватив сахарницу, и улеглась. Вера и Лопухов остались сидеть в комнате, подле спальной, куда ушла Марья Алексеевна. Оттуда она кликнула Федю: «Скажи сестре, что их разговор не дает мне уснуть; пусть уйдут куда подальше, чтоб не мешали. Да скажи хорошенько, чтобы не обидеть Дмитрия Сергеича: видишь, он какой заботливый о тебе.

Федин голос сказал: "Маменька просит вот о чем. «Пойдемте в мою комнату, Дмитрий Сергеич, она далеко от спальной, там не будем мешать.

Вера и Дмитрий уходят в Верину комнату на третьем ярусе.

Марья Алексеевна в одних чулках, без башмаков, подкралась к двери Beрочкиной комнаты на первом уровне. Дверь была полуотворена; между дверью и косяком была такая славная щель, Марья Алексеевна приложила к ней глаз и навострила уши.

Увидела она следующее. В Верочкиной комнате стоял письменный стол. С одного конца стола сидела Верочка и вязала шерстяной нагрудник отцу, свято исполняя заказ Марьи Алексевны; с другого конца стола сидел Лопухов; локтем одной руки оперся на стол, и в этой руке была сигара, а другая рука у него была засунута в карман; расстояние между ним и Верочкою было аршина два, если не больше. Оба сидят лицом к зрителям. Верочка больше смотрела на свое вязанье; Лопухов больше смотрел на сигару. Диспозиция успокоительная.

Услышала она следующее:

Вера (говорит, раскрывая рот, поскольку находится на третьем уровне). ...Надобно так смотреть на жизнь?

С этих слов начала слышать Марья Алексеевна.

Лопухов. Да, Вера Павловна, так надобно.

Вера. Стало быть, правду говорят холодные практические люди, что человеком управляет только расчет выгоды?

Лопухов. Они говорят правду. То, что называют возвышенными чувствами, идеальными стремлениями, все это в общем, ходе жизни совершенно ничтожно перед стремлением каждого к своей пользе, и в корне само состоит из того же стремления к пользе.

Вера. Да вы, например, разве вы таковы?

Лопухов. А каков же, Вера Павловна? Вы послушайте, в чем существенная пружина всей моей жизни. Сущность моей жизни состояла до сих пор в том, что я учился, я готовился быть медиком. Прекрасно. Зачем отдал меня отец в гимназию? Он твердил мне: «Учись, Митя: выучишься чиновник будешь, нас с матерью кормить будешь, да и самому будет хорошо». Вот почему я учился; без этого расчета отец не отдал бы меня учиться: ведь семейству нужен был работник. Да и я сам, хотя полюбил ученье, стал ли бы тратить время на него, если бы не думал, что трата вознаградится с процентами? Я стал оканчивать курс в гимназии; убедил отца отпустить меня в Медицинскую академию, вместо того чтобы определять в чиновники. Как это произошло? Мы с отцом видели, что медики живут гораздо лучше канцелярских чиновников и столоначальников, выше которых не подняться бы мне. Вот вам причина, по которой я очутился и оставался в Академии, хороший кусок хлеба. Без этого расчета я не поступил бы в Академию и не оставался бы в ней.

Вера. Но ведь вы любили учиться в гимназии, ведь вы полюбили потом медицинские науки?

Лопухов. Да. Это украшение; оно и полезно для успеха дела; но дело обыкновенно бывает и без этого украшения, а без расчета не бывает. Любовь к науке была только результатом, возникавшим из дела, а не причиною его; причина была одна выгода.

Вера. Положим, вы правы, да, вы правы. Все поступки, которые я могу разобрать, объясняются выгодою. Но ведь эта теория холодна.

Лопухов. Теория должна быть сама по себе холодна. Ум должен судить о вещах холодно.

Вера. Но она беспощадна.

Лопухов. К фантазиям, которые пусты и вредны.

Вера. Но она прозаична.

Лопухов. Для науки не годится стихотворная форма.

Вера. Итак, эта теория, которой я не могу не допустить, обрекает людей на жизнь холодную, безжалостную, прозаичную?..

Лопухов. Нет, Вера Павловна: эта теория холодна, но учит человека добывать тепло. Спичка холодна, стена коробочки, о которую трется она, холодна, дрова холодны, но от них огонь, который готовит теплую пищу человеку и греет его самого. Эта теория безжалостна, но, следуя ей, люди не будут жалким предметом праздного сострадания. Эта теория прозаична, но она раскрывает истинные мотивы жизни, а поэзия в правде жизни. Почему Шекспир величайший поэт? Потому, что в нем больше правды жизни, меньше обольщения, чем у других поэтов.

Вера (улыбаясь). Так буду и я беспощадна, Дмитрий Сергеич, вы не обольщайтесь мыслью, что имели во мне упорную противницу вашей теории расчета выгод и приобрели ей новую последовательницу. Я сама давно думала в том роде, как прочла в вашей книге и услышала от вас. Но я думала, что это мои личные мысли, что умные и ученые люди думают иначе, оттого и было колебанье. Знаете, мне самой были отчасти смешны те возражения, которые я вам делала!

Лопухов. Да, они смешны, Вера Павловна.

Вера (смеясь). Однако, мы делаем друг другу удивительные комплименты. Я вам: вы, Дмитрий Сергеич, пожалуйста, не слишком-то поднимайте нос; вы мне: вы смешны с вашими сомнениями, Вера Павловна!

Лопухов (тоже улыбнувшись). Что ж, нам нет расчета любезничать, потому мы не любезничаем.

Вера. Хорошо, Дмитрий Сергеич; люди эгоисты, так ведь? Вот вы говорили о себе, и я хочу поговорить о себе.

Лопухов. Так и следует; каждый думает всего больше о себе.

Марья Алексеевна, очень заинтересовавшись разговором, перебирается подслушивать на второй уровень.

Вера (поворачивается к Лопухову и смотрит на него). Хорошо. Посмотрим, не поймаю ли я вас на вопросах о себе.

Лопухов. Посмотрим. ( Смотрит на Веру).

Вера. У меня есть богатый жених. Он мне не нравится. Должна ли я принять его предложение?

Лопухов. Рассчитывайте, что для вас полезнее.

Вера. Что для меня полезнее! Вы знаете, я очень небогата. С одной стороны нерасположение к человеку; с другой господство над ним, завидное положение в обществе, деньги, толпа поклонников.

Лопухов. Взвесьте все; что полезнее для вас, то и выбирайте.

Вера. И если я выберу богатство мужа и толпу поклонников?

Лопухов. Я скажу, что вы выбрали то, что вам казалось сообразнее с вашим интересом.

Вера. И что надобно будет сказать обо мне?

Лопухов. Если вы поступили хладнокровно, рассудительно обдумав, то надобно будет сказать, что вы поступили обдуманно и, вероятно, не будете жалеть о том.

Вера. Но будет мой выбор заслуживать порицания?

Лопухов. Люди, говорящие разные пустяки, могут говорить о нем, как им угодно; люди, имеющие правильный взгляд на жизнь, скажут, что вы поступили так, как следовало вам поступить; если вы так сделали, значит, такова была ваша личность, что нельзя вам было поступить иначе при таких обстоятельствах; они скажут, что вы поступили по необходимости вещей, что, собственно говоря, вам и не было другого выбора.

Вера. И никакого порицания моему поступку?

Лопухов. Кто имеет право порицать выводы из факта, когда существует факт? Ваша личность в данной обстановке факт; ваши поступки необходимые выводы из этого факта, делаемые природою вещей. Вы за них не отвечаете, а порицать их глупо.

Вера. Однако вы не отступаете от своей теории. Так я не заслужу ваше порицание, если приму предложений моего жениха?

Лопухов. Я был бы глуп, если бы стал порицать.

Вера. Итак, разрешение, быть может, даже одобрение, быть может, даже прямой совет поступить так, как я говорю?

Лопухов. Совет всегда один: рассчитывайте, что для вас полезно как скоро вы следуете этому совету одобрение.

Вера. Благодарю вас. Теперь мое личное дело разрешено. ( Снова поворачивается к зрителям). Вернемся к первому, общему вопросу.

Лопухов тоже поворачивается к зрителям.

Мы начали с того, что человек действует по необходимости, его действия определяются влияниями, под которыми происходят; более сильные влияния берут верх над другими; тут мы и оставили рассуждение, что, когда поступок имеет житейскую важность, эти побуждения называются выгодами, игра их в человеке соображением выгод, что поэтому человек всегда действует по расчету выгод. Так я передаю связь мыслей?

Марья Алексеевна слушает очень внимательно и заинтересованно. Делает даже попытку подняться на третий уровень, но что-то ее останавливает, и она продолжает подслушивать на втором уровне.

Лопухов. Так.

Вера. Видите, какая я хорошая ученица. Теперь этот частный вопрос о поступках, имеющих житейскую важность, кончен. Но в общем вопросе остаются затруднения. Ваша книга говорит: человек действует по необходимости. Но ведь есть случаи, когда кажется, что от моего произвола зависит поступить, так или иначе. Например: я играю и перевертываю страницы нот; я перевертываю их иногда левою рукою, иногда правою. Положим, теперь я перевернула правою: разве я не могла перевернуть левою? не зависит ли это от моего произвола?

Лопухов. Нет, Вера Павловна; если вы перевертываете, не думая ничего о том, какою рукою перевернуть, вы перевертываете тою рукою, которою удобнее, произвола нет; если вы подумали: «Дай переверну правою рукою», вы перевернете под влиянием этой мысли, но эта мысль явилась не от вашего произвола; она необходимо родилась от других...

Но на этом слове Марья Алексеевна прекратила свое слушание.

Марья Алексеевна. Ну, теперь занялись ученостью, не по моей части, да и не нужно. Какой умный, основательный, можно сказать благородный, молодой человек! Какие благоразумные правила внушает Верочке! И что значит ученый человек: ведь вот я то же самое стану говорить ей не слушает, обижается: не могу на нее потрафить, потому что не умею по-ученому говорить. А вот как он по-ученому-то говорит, она и слушает, и видит, что правда, и соглашается. Да, недаром говорится: ученье свет, не ученье тьма. (Начинает спускаться вниз на первый уровень). Как бы я-то воспитанная женщина была, разве бы то было, что теперь? Мужа бы в генералы произвела, по провиантской бы части место ему достала или по другой по какой по такой же ( Уходит).

Поняв, что она ушла, Вера и Лопухов начинают иной разговор.

Лопухов. Советую вам оставить мысль о том, чтобы сделаться актрисою.

Вера. Почему?

Лопухов. Потому что уж лучше было бы вам идти за вашего жениха.

Вера. Тяжело услышать, что это невозможно. Ну, пойду в гувернантки. Но я не могу найти, через кого бы мне искать места гувернантки. Похлопочите, Дмитрий Сергеевич: кроме вам, некому. Друг мой, я отнимаю у вас время, но как же быть.

Лопухов. Вера Павловна, нечего говорить о моем времени, когда я ваш друг.

Вера и улыбнулась и покраснела: она сама не заметила, как обратилась к нему именем "друг". Лопухов тоже улыбнулся.

Лопухов. Вы не хотели этого сказать, Вера Павловна, - отнимите у меня это имя, если жалеете, что дали его.

Вера. Поздно, (смутилась) и не жалею. (Покраснела еще больше).

Лопухов. Если будет надобно, то увидите, что верный друг.

Дмитрий уходит. Вера остается одна, продолжая вязать, ожидая следующей встречи с Лопуховым. Освещение гаснет.

Картина двенадцатая.

Нетерпение Веры найти работу. Сцена освещается. Лопухов является к Вере.

Вера. Что, мой друг, все еще нет места?

Лопухов. Нет еще, Вера Павловна; но не унывайте, найдется. Каждый день я бываю в двух, в трех семействах. Нельзя же, чтобы не нашлось, наконец, порядочное, в котором можно жить. Ах, но если бы вы знали, мой друг, как тяжело, тяжело мне оставаться здесь. Когда мне не представлялось близко возможности избавиться от этого унижения, этой гадости, я насильно держала себя в каком-то мертвом бесчувствии. Но теперь, мой друг, слишком душно в этом гнилом, гадком воздухе. (Пока говорит, спускается вниз по ступенькам на второй уровень, непроизвольно с пренебрежением показывая на первый уровень).

Лопухов. Терпение, терпение, Вера Павловна, найдем!

Эти слова останавливают Веру на полпути вниз. Удовлетворенный этим, Дмитрий уходит.

Немного позже возвращается и застает Веру в том же положении на лестнице, с вязанием в руках.

Вера. Вторник. (Спускается на ступеньку вниз).

Лопухов хочет ее поднять на третий уровень.

Лопухов. Терпение, терпение, Вера Павловна, найдем.

Но эти слова уже не приводят к желаемому результату, Вера стоит там же.

Вера. Друг мой, сколько хлопот вам, сколько потери времени! Чем я вознагражу вас? (Делает шаг вниз).

Лопухов (видя, что она спускается, решается обратиться к ней как к другу, а не через имя и отчество). Вы вознаградите меня, мой друг, если не рассердитесь.

Услышав это, Вера приподнялась на одну ступеньку. Лопухов сказал и смутился. Верочка посмотрела на него нет, он не то что не договорил, он не думал продолжать, он ждет от нее ответа.

Вера. Да за что же, мой друг, что вы сделали? (Немного приподнимается еще, желая ближе рассмотреть Лопухова).

Заметив эту реакцию, продолжая играть роль, Лопухов еще больше смутился и как будто опечалился.

Вера. Что с вами, мой друг? (Опять немного поднялась).

Лопухов.Да, вы и не заметили. (Сказал это как-то грустно и потом засмеялся так весело). Ах, боже мой, как я глуп, как я глуп! Простите меня, мой друг!

Вера. Ну, что такое? (Окончательно поднимается на третий уровень и подбегает к Дмитрию).

Лопухов. Ничего. Вы уже наградили меня. (Лопухов имеет в виду то, что Вера поднялась на третий уровень).

Вера. Ах, вот что! Какой же вы чудак! Ну, хорошо, зовите так.

Дмитрий уходит. Вера берет книгу и читает, но трудно дается ей чтение.

Вера. Среда. Четверг. Пятница. (Вера считает дни, с каждым разом опускаясь все ниже на второй уровень). Суббота. (Совсем опустилась на второй уровень).

Лопухов возвращается. Заметив его, Вера делает над собой усилие и поднимается на третий уровень. Лопухов не замечает этот ее маневр.

Лопухов. Мой друг, дело, кажется, устроится.

Это заявление отбирает у Веры последние силы терпения. Вера от радости кладет книгу на стол.

Вера. Да? Если так ах, боже мой ах, боже мой, скорее! Я, кажется, скоро умру, если это еще продлится. Когда же и как? (Опять начинает спускаться по лестнице).

Лопухов. Решится завтра. Почти, почти несомненная надежда.

Вера. Что же, как же? (Еще спускается).

Теперь Лопухов заметил состояние Веры.

Лопухов. Держите себя смирно, мой друг: заметят! Вы чуть не прыгаете от радости. Ведь Марья Алексеевна может сейчас войти за чем-нибудь.

Вера энергично поворачивается к Лопухову и делает шаг вверх.

Вера. А сам хорош. Вошел, сияет, так что маменька долго смотрела на вас.

Лопухов. Что ж, я ей сказал, отчего я весел, я заметил, что надобно было ей сказать, я так и сказал: "Я нашел отличное место".

Вера (стоя на месте и не зная, куда идти). Несносный! Несносный! Вы занимаетесь предостережениями мне и до сих пор ничего не сказали. Что же, говорите наконец.

Лопухов. Нынче поутру Кирсанов, - вы знаете, мой друг, фамилия моего товарища Кирсанов

Вера. Знаю, несносный, несносный, знаю! Говорите же скорее, без этих глупостей. (Начинает спускаться по лестнице с третьего на второй этаж).

Лопухов, увидев, как Вера спускается, говорит.

Лопухов (имея в виду не столько на ее слова, сколько на ее движение вниз). Сами мешаете, мой друг!

Вера. Ах, Боже мой! И все замечания, вместо того, чтоб говорить дело. Я не знаю, что я с вами сделала бы я вас на колени поставлю (делает шаг вниз): здесь нельзя, - велю вам стать на колени на вашей квартире, когда вы вернетесь домой, и чтобы ваш Кирсанов смотрел и прислал мне записку, что вы стояли на коленях, - слышите, что я с вами сделаю? (Еще шаг вниз).

Лопухов. Хорошо, я буду стоять на коленях. А теперь молчу. Когда исполню наказание, буду прощен, тогда и буду говорить.

Вера. Прощаю, только говорите, несносный. (Уже совсем на втором уровне и говорит, не раскрывая рта).

Лопухов. Благодарю вас. Вы прощаете, Вера Павловна, когда сами виноваты. Сами все перебивали.

Вера. Вера Павловна? Это что? А ваш друг где же? ( Приподнимается по лестнице на два шага).

Лопухов. Да, это был выговор, мой друг. Я человек обидчивый и суровый.

Вера. Выговоры? Вы смете давать мне выговоры? Я не хочу вас слушать. (Опять опускается).

Лопухов. Не хотите?

Вера. Конечно, не хочу! Что мне еще слушать? Ведь вы уж все сказали; что почти кончено, что завтра оно решится, - видите, мой друг, ведь вы сами еще ничего не знаете нынче. Что же слушать? До свидания, мой друг! (Уходит влево по второму уровню).

Лопухов. Да послушайте, мой друг Друг мой, послушайте же! ( Отчаянно обращается к ней, но "мой друг" уже не действует).

Вера. Не слушаю и ухожу. ( Идет в сторону нижней лестницы по второму уровню).

Увидев это, Лопухов тоже уходит влево, но по третьему уровню. Быстрее, чем Вера, и обгоняет ее. Она, увидев, что он тоже уходит, останавливается. Он также останавливается. Возвращаются к правой лестнице, но по разным уровням.

Говорите скорее, не буду перебивать. Ах, боже мой, если б вы знали, как вы меня обрадовали! Дайте вашу руку. Видите, как крепко, крепко жму.

"Жмут" друг другу руки через лестницу. Для этого Лопухов присаживается на корточки. Заглядывает в ее глаза, старается протянуть руку к ней вниз, дотянуться до ее руки. Она же тянет руку горизонтально.

Лопухов. А слезы на глазах зачем?

Вера. Благодарю вас, благодарю вас.

Лопухов поднимается и тянет руку вверх, но, поняв, что в таком состоянии от Веры он ничего не добьется, начинает рассказывать без эмоций, встав на ноги, и "отпустив" руку. Рассказывает, хотя и видит, что Вера опустилась на второй уровень и его усилия удержать ее на третьем уровне так и не увенчались успехом. Он уже не пытается поднять ее, понимая, что пока это делать бесполезно.

Лопухов. Нынче поутру Кирсанов дал мне адрес дамы, которая назначила мне завтра быть у нее. Я лично не знаком с нею, но очень много слышал о ней от нашего общего знакомого, который и был посредником. Мужа ее знаю я сам, - мы виделись у этого моего знакомого много раз. Судя по всему этому, я уверен, что в ее семействе можно жить. А она, когда давала адрес моему знакомому для передачи мне, сказала, что уверена, что сойдется со мною в условиях. Стало быть, мой друг, дело можно считать почти совершенно конченным.

Вера. Ах, как это будет хорошо! Какая радость! Но я (уходит по второму уровню дальше от лестницы влево) хочу знать это скорее, как можно скорее. Вы от нее проедете прямо к нам?

Лопухов. Нет, мой друг, это возбудит подозрения. Ведь я бываю у вас только для уроков. Мы сделаем вот что. Я пришлю по городской почте письмо к Марье Алексевне, что не могу быть на уроке во вторник и переношу его на среду. Если будет написано: на среду утро значит, дело состоялось; на среду вечер неудача. Но почти несомненно «на утро». Марья Алексеевна это расскажет и Феде, и вам, и Павлу Константиновичу.

Вера. Когда же придет письмо?

Лопухов. Вечером.

Вера. Так долго! (Опять уходит по второму уровню дальше от лестницы к левому краю сцены). Нет, у меня недостанет терпенья. И что ж я узнаю из письма? Только «да» и потом ждать до среды! Это мученье! (Опять уходит по второму уровню дальше от лестницы к левому краю сцены). Если «да», я как можно скорее уеду к этой даме. Я хочу знать тотчас же. Как же это сделать? Я сделаю вот что: я буду ждать вас на улице, когда вы пойдете от этой дамы.

Лопухов. Друг мой, да это было бы еще неосторожнее, чем мне приехать к вам. Нет, уж лучше я приеду.

Вера. Нет, здесь, может быть, нельзя было б и говорить. И во всяком случае маменька стала бы подозревать. Нет, лучше так, как я вздумала. У меня есть такой густой вуаль, что никто не узнает.

Лопухов. А что же, и в самом деле, кажется, это можно. Дайте подумать.

Вера. Некогда думать. Маменька может войти каждую минуту. Где живет эта дама?

Лопухов. В Галерной, подле моста.

Вера. Во сколько часов вы будете у нее?

Лопухов. Она назначила в двенадцать.

Вера. С двенадцати я буду сидеть на Конногвардейском бульваре, на последней скамье того конца, который ближе к мосту. Я сказала, что на мне будет густая вуаль. Но вот вам примета: я буду держать в руке сверток нот. Если меня еще не будет, значит, меня задержали... Но вы садитесь на эту скамью и ждите. Я могу опоздать, но буду непременно. Как я хорошо придумала! Как я вам благодарна! Как я буду счастлива! Что ваша невеста, Дмитрий Сергеич? Вы уж разжалованы из друзей в Дмитрия Сергеича. Как я рада, как я рада!

Верочка побежала к фортепьяно и начала играть на втором уровне.

Лопухов (с сожалением о том, что Вера опустилась на второй уровень с третьего). Друг мой, какое унижение искусства! Какая порча вашего вкуса! Оперы брошены для галопов. ( Уходит).

Верочка играет. Гаснет свет. Верочка засыпает за фортепиано. Ей снится сон первый сон Веры Павловны.

Картина тринадцатая.

Первый сон.

И снится Верочке сон. Вдруг лестница, ведущая на третий этаж освещается прожектором.

Вера поднимается по ней в поле, бегает, резвится и думает.

Вера. Я была заперта в сыром, темном подвале. Как же это я могла не умереть в подвале? Это потому, что я видела поля; если бы я видела его, я бы умерла в подвале.

И опять бегает, резвится. Затем снова спускается по лестнице вниз на второй темный уровень. Она разбита параличом.

Вера. Как же это я разбита параличом? Это бывают, разбиты старики, старухи, а молодые девушки не бывают.

Говорит чей-то незнакомый голос (Невеста своих женихов). Бывают, часто бывают, а ты теперь будешь, здорова, вот только я коснусь твоей руки, - видишь, ты уж и здорова, вставай же.

Вера. Кто же это говорит? А как же стало легко! Вся болезнь прошла.

Вера встала, идет, снова поднимается на третий уровень опять на поле, и опять резвится, бегает.

Вера (думает). Как же это я могла переносить паралич? Это потому что я родилась в параличе, не знала, как ходят и бегают; а если б знала, не перенесла бы А вот идет по полю девушка, - как странно! И лицо и походка, все меняется, беспрестанно меняется в ней; вот она англичанка, француженка, вот она уже немка, опять русская как же это у ней все одно лицо? Ведь англичанка не похожа на француженку, немка на русскую, а у ней и меняется лицо, и все одно лицо, - какая странная! И выражение лица беспрестанно меняется: какая кроткая! какая сердитая! вот печальная, вот веселая, - все меняется! а все добрая, - как же это, и когда сердится, все добрая? но только какая же она красавица! как ни меняется лицо, с каждою переменою все лучше, все лучше.

С левой стороны на третьем уровне появляется девушка и подходит к Верочке. (Это Невеста своих женихов).

Невеста. Ты кто?

Вера. Он прежде звал меня: Вера Павловна, а теперь зовет: мой друг.

Невеста. А, так это ты та Верочка, которая меня полюбила?

Вера. Да, я вас очень люблю. Только кто же вы?

Невеста. Я невеста твоего жениха.

Вера. Какого жениха?

Невеста. Я не знаю. Я не знаю своих женихов. Они меня знают, а мне нельзя их знать: у меня их много. Ты кого-нибудь из них выбери себе в женихи, только из них, из моих женихов.

Вера. Я выбрала

Невеста. Имени мне не нужно, я их не знаю. Но только выбирай из них, из моих женихов. Я хочу, чтоб мои сестры и женихи выбирали только друг друга. Ты была заперта в подвале? Была разбита параличом?

Вера. Была.

Невеста. Теперь избавилась?

Вера. Да.

Невеста. Это я выпустила тебя, я тебя вылечила. Помни же, что еще много не выпущенных, много не вылеченных. Выпускай, лечи. Будешь?

Вера. Буду. Только как же вас зовут? мне так хочется знать.

Невеста. У меня много имен. У меня разные имена. Кому как надобно меня звать, такое имя я ему и сказываю. Ты меня зови Любовью к людям. Это и есть мое настоящее имя. Меня немногие так зовут. А ты зови так. ( Уходит обратно).

Вера продвигается дальше.

Вера. Вот подвал, - в подвале заперты девушки. Притронулась к замку, - замок слетел. (Спускается вниз на второй уровень). Идите! они выходят. Вот комната, - в комнате лежат девушки, разбитые параличом. Вставайте! они встают, идут, (смотрит вверх на 3-й этаж, где теперь девушки) и все они опять на поле, бегают, резвятся, (сама поднимается на третий уровень) - ах, как весело! С ними вместе гораздо веселее, чем одной! Ах, как весело! ( Убегает со сцены на третьем уровне).

Картина четырнадцатая.

Разочарование.

На втором уровне стоит госпожа Б. По середине сцены. Слева входит Лопухов по третьему уровню.

Лопухов (думает). Как отлично строится, если это будет так, через два, много через два с половиною года я буду иметь кафедру. Тогда можно будет жить. А пока она поживет спокойно у Б., - если только Б. действительно хорошая женщина. ( Заходит в квартиру и видит ее в глубине на втором этаже. Это заставляет его сделать вывод). Да в этом нельзя и сомневаться. ( Кланяется и проходит право, садится в стоящее возле лестницы кресло).

Госпожа Б. тоже рассматривает его взглядом вверх и делает заключение.

Г-жа Б.. Если ваша молоденькая тетушка будет согласна на мои условия, прошу ее переселяться ко мне, и чем скорее, тем приятнее для меня.

Лопухов. Она согласна; она уполномочила меня согласиться за нее. Но теперь, когда мы решили, я должен сказать вам то, о чем напрасно было бы говорить прежде, чем сошлись мы. Эта девушка мне не родственница. Она дочь чиновника, у которого я даю уроки. Кроме меня, она не имела человека, которому могла бы поручить хлопоты. Но я совершенно посторонний человек ей.

Г-жа Б.. Я это знала, мсье Лопухов. Вы, профессор N ( называет фамилию знакомого, через которого получен был адрес) и ваш товарищ, говоривший с ним о вашем деле, знаете друг друга за людей достаточно чистых, чтобы вам можно было говорить между собой о дружбе одного из вас с молодою девушкою, не компрометируя эту девушку во мнении других двух. А N такого же мнения обо мне, и, зная, что я ищу гувернантку, он почел себя вправе сказать мне, что эта девушка не родственница вам. Не порицайте его за нескромность, - он очень хорошо знает меня. Я тоже честный человек, мсье Лопухов, и поверьте, я понимаю, кого можно уважать. Я верю N столько же, как сама себе. Но N не знал ее имени, теперь, кажется, я могу уже спросить его, ведь мы кончили, и нынче завтра она войдет в наше семейство.

Лопухов. Ее зовут Вера Павловна Розальская.

Госпожа Б. продвигается вправо, к лестнице, ведущей на третий уровень.

Г-жа Б.. Теперь еще объяснение с моей стороны. Вам может казаться странным, что я, при своей заботливости о детях, решилась кончить дело с вами, не видев ту, которая будет иметь такое близкое отношение к моим детям. Но я очень, очень хорошо знаю, из каких людей состоит ваш кружок. Я знаю, что если один из вас принимает такое дружеское участие в человеке, то этот человек должен быть редкой находкой для матери, желающей видеть свою дочь действительно хорошим человеком. Потому осмотр мне казался совершенно излишнею неделикатностью. Я говорю комплимент не вам, а себе. ( Поднимается вверх по лестнице).

Лопухов. Я очень рад теперь за m-lle Розальскую. Ее домашняя жизнь была так тяжела, что она чувствовала бы себя очень счастливою во всяком сносном семействе. Но я не мечтал, чтобы нашлась для нее такая действительно хорошая жизнь, какую она будет иметь у вас.

Г-жа Б.. Да, N говорил мне, что ей было дурно жить в семействе.

Лопухов. Очень дурно. Ее мать

Г-жа Б. почти уже поднялась и может протянуть и пожать руку Лопухову. Лопухов встал, он готов приветствовать ее на третьем уровне. Б. пожала руку Лопухову, но остановилась, отняла руку и говорит.

Г-жа Б.. Нет, довольно, мсье Лопухов, или я расчувствуюсь, а в мои лета ведь мне под сорок было бы смешно показать, что я до сих пор не могу равнодушно слушать о семейном тиранстве, от которого сама терпела в молодости.

Лопухов (садится). Позвольте же сказать еще только одно; это так не важно для вас, что, может быть, и не было бы надобности говорить. Но все-таки лучше предупредить. Теперь она бежит от жениха, которого ей навязывает мать.

Г-жа Б. задумалась. Лопухов смотрел, смотрел на нее и тоже задумался.

Лопухов. Если не ошибаюсь, это обстоятельство не кажется для вас таким маловажным, каким представлялось мне?

Г-жа Б. казалась совершенно расстроенною, она спускается вниз по ступенькам на второй этаж.

Лопухов (видит, что она совершенно растерялась). Простите меня, но я вижу, что это вас затрудняет.

Г-жа Б.. Да, это дело очень серьезное, мсье Лопухов. Уехать из дома против воли родных это, конечно, уже значит вызывать сильную ссору. Но это, как я вам говорила, было бы еще ничего. Если бы она бежала только от грубости и тиранства их, с ними было бы можно уладить так или иначе, - в крайнем случае, несколько лишних денег, и они удовлетворены. Это ничего. Но... такая мать навязывает жениха; значит, жених богатый, очень выгодный.

Лопухов (совершенно унылым тоном). Конечно.

Г-жа Б.. Конечно, мсье Лопухов, конечно, богатый; вот это-то меня и смутило. Ведь в таком случае мать не может быть примирена ничем. А вы знаете права родителей! В этом случае они воспользуются ими вполне. Они начнут процесс поведут его до конца. ( Уходит в левую часть второго уровня).

Лопухов, увидев это, встал.

Лопухов. Итак, мне остается просить вас, чтобы то, что было говорено мною, было забыто вами.

Г-жа Б.. Нет, останьтесь. Дайте же мне хоть сколько-нибудь оправдаться перед вами. Боже мой, как дурна должна я казаться в ваших глазах! То, что должно заставлять каждого порядочного человека сочувствовать, защищать, - это самое останавливает меня. О, какие мы жалкие люди!

На нее, в самом деле, было жалко смотреть: она не прикидывалась. Ей было в самом деле больно. Лопухов и сам он был также расстроен.

Лопухов. Все, что вы говорили в свое извинение, было напрасно. Я обязан был оставаться, чтобы не быть грубым, не заставить вас подумать, что я виню или сержусь. О, если бы я не знал, что вы правы! Да, как это было бы хорошо, если бы вы не были правы. Я сказал бы ей, что мы не сошлись в условиях или что вы не понравились мне! и только, и мы с нею стали бы надеяться встретить другой случай избавления. А теперь, что я ей скажу!

Г-жа Б. плачет и уходит.

Картина пятнадцатая.

Неожиданный поворот.

Лопухов (повторял, уходя со сцены). Что я ей скажу? Как же это ей быть? Как же это ей быть?

Он очень расстроен. Но не успел уйти за кулисы, как навстречу ему по третьему уровню выбегает Вера. Лицо ее покрыто густой вуалью, а в руках газета, она что-то несет в другой руке под пальто.

Вера. Неудача?

Лопухов не успел приободриться от неожиданности, смотрит вниз, не поднимая глаз, на второй уровень, на котором была Вера тогда, когда Лопухов видел ее в последний раз. Он смотрит вниз не то из-за того, что считает Веру находящейся на втором уровне, не-то из-за того, что не готов прямо смотреть ей в глаза в силу еще не пережитого потрясения.

Лопухов. Неудача, мой друг.

Вера. Да ведь это было так верно? Как же неудача? Отчего же, мой друг?

Лопухов. Пойдемте домой, мой друг, я вас провожу. Поговорим. Я через несколько минут скажу, в чем неудача. А теперь дайте подумать. Я все еще не собрался с мыслями. Надобно придумать что-нибудь новое. Не будем унывать, придумаем. ( Он уже прибодрился на последних словах, но очень плохо).

Вера. Скажите сейчас, ведь ждать невыносимо. Вы говорите: придумать что-нибудь новое, значит то, что мы прежде придумали, вовсе не годится? Мне нельзя быть гувернанткою? Бедная я, несчастная я!

Лопухов. Что вас обманывать? Да, нельзя, Я это хотел сказать вам. Но терпение, терпение, мой друг! Будьте тверды! Кто тверд, добьется удачи.

Вера. Ах, мой друг, я тверда, (топает ножкой в направлении более низкого уровня, что означает то, что она не собирается возвращаться вниз, в "подвал". Видно, что она немного огорчена тем, что Лопухов не понимает ее нового высокого положения) но как тяжело.

Они идут немного молча. По-прежнему глядя вниз, Лопухов замечает ношу Веры.

Лопухов. Друг мой, вы несете что-то, дайте, я возьму.

Вера. Нет, нет, не нужно. Это не тяжело. Ничего.

Опять идут молча. Долго идут.

А ведь я до двух часов не спала от радости, мой друг. А когда уснула, какой сон видела! Будто я освобождаюсь из душного подвала, будто я была в параличе и выздоровела, и выбежала в поле, и со мной выбежало много подруг, тоже, как я, вырвавшихся из подвалов, выздоровевших от паралича, и нам было так весело, так весело бегать по просторному полю! Не сбылся сон! А я думала, что уж не ворочусь домой.

Лопухов. Друг мой, дайте же, я возьму ваш узелок, ведь теперь он уж не секрет.

Лопухов протягивает руку за узелком вниз, по-прежнему полагая, что Вера где-то там. Она сует ему узелок, прямо оттуда, откуда он не ожидал. Как слепой, наконец-то определив направление, откуда ему подают узелок, он его берет, но продолжает смотреть вниз, так как еще полностью не приободрился и не осознал. Чтобы помочь Лопухову прийти в чувство, Вера берет его под руку. Опять идут молча. Долго идут и молчат.

Лопухов. Друг мой, глядите, до чего мы договорились с этою дамой: вам нельзя уйти из дому без воли Марьи Алексеевны. Это нельзя

От неожиданного заявления Вера бросает его руку. Лопухов уже действительно начинает приходить в себя, понимает, что Вера где-то рядом, на третьем уровне, поэтому хватает ее руку, чтобы держать ее рядом с собой, не дать ей вернуться вниз.

Нет, нет, пойдем под руку, а то я боюсь за вас.

Вера. Нет, ничего, только мне душно под этой вуалью. (Она отбросила вуаль). Теперь ничего, хорошо.

Зрители видят новое лицо Вера. Это уже не смуглое лицо "грузинки", а типичная блондинка со светлой кожей и волосами. Веру играет другая артистка. Даже голос на фонограмме голос другой артистки. Он начинает звучать после поднятия вуали.

Лопухов (смотрит ей в новое лицо и удивленно думает про себя). Как бледна! (Затем, испугавшись, вслух произносит, желая утешить). Нет, мой друг, вы не думайте того, что я сказал. Я не так сказал. Все устроим как-нибудь.

Лопухов не сразу понимает, какие перемены произошли с Верой после сна. Она уже называет ее «милый», а он продолжает «мой друг». Вера старается его убедить, что она спокойна. Просто все те перемены, которые произошли с ней после сна Лопухов приписывает ее волнению. Но она совсем в другом состоянии.

Вера. Как устроим, мой милый? это вы говорите, чтобы утешить меня. Ничего нельзя сделать.

Он молчит. Опять идут молча.

Лоухов (думает). Как бледна! как бледна! (Вслух). Мой друг, есть одно средство.

Вера. Какое, мой милый?

Лопухов. Я вам скажу, мой друг, но только когда вы несколько успокоитесь. Об этом надобно будет нам рассудить хладнокровно.

Вера. Говорите сейчас! Я не успокоюсь, пока не услышу.

Лопухов (Вглядываясь в ее лицо). Нет; теперь вы слишком взволнованы, мой друг. Теперь вы не можете принимать важных решений. Через несколько времени. Скоро. Вот подъезд. До свиданья, мой друг. Как только увижу, что вы будете отвечать хладнокровно, я вам скажу.

Вера. Когда же?

Лопухов. Послезавтра на уроке.

Вера. Слишком долго!

Лопухов. Нарочно буду завтра.

Вера. Нет, скорее!

Лопухов. Нынче вечером.

Вера. Нет; я вас не отпущу. Идите со мною. Я не спокойна, вы говорите; я не могу судить, вы говорите, хорошо, обедайте у нас. Вы увидите, что я буду спокойна. После обеда маменька спит, и мы можем говорить.

Лопухов. Но как же я войду к вам? Если мы войдем вместе, ваша маменька будет опять подозревать.

Вера. Подозревать! Что мне! Нет, мой друг, и для этого вам лучше уж войти. Ведь я шла с поднятой вуалью, нас могли видеть.

Лопухов. Ваша правда.

Уходят за кулисы.

Картина шестнадцатая.

Страдания Верочки.

По третьему уровню входит Вера с другой стороны (с правой). Верочка сидит в своей комнате.

Вера. Хорошо ли я сделала, что заставила его зайти? Маменька смотрела так пристально. И в какое трудное положение поставила я его!

Слышатся голоса из-за кулис.

Лопухов. Я зашел к вам, Марья Алексеевна, сказать, что послезавтра вечер у меня занят, и я вместо того приду на урок завтра. Позвольте мне сесть. Я очень устал и расстроен. Мне хочется отдохнуть.

Марья Алексеевна. В самом деле, что с вами, Дмитрий Сергеевич? Вы ужасно пасмурны.

Лопухов. Я-то ничего особенного, Марья Алексеевна, а вот Вера Павловна как будто бледна, или мне так показалось?

Марья Алексеевна. Верочка-то? С ней бывает.

Лопухов. А может быть, мне только так показалось.

Вера начинает рассматривать свое новое лицо в зеркало. Опять голоса из-за кулис.

Позвольте мне быть невеждою, Марья Алексеевна: я так расстроен, что надобно мне отдохнуть в приятном и уважаемом мною обществе: а такого общества я нигде не нахожу, кроме как в вашем доме. Позвольте мне напроситься обедать у вас нынче и позвольте сделать некоторые поручения вашей Матрене. Кажется, тут есть недалеко погреб Донкера, у него вино не бог знает какое, но хорошее. Если смею спросить, Марья Алексеевна, вы какое вино кушаете?

Марья Алексеевна. Я, батюшка Дмитрий Сергеевич, признаться вам сказать, мало знаю толку в вине, почти что и не пью: не женское дело.

Вера. Как остаться обедать? Боже мой, что со мной, бедной, будет? Есть одно средство, говорит он, нет, мой милый, нет никакого средства! ( Смотрит с высоты вниз на первый уровень за правые кулисы, где вроде как должна быть ее мать и милый. И вдруг ее осеняет мысль, возникшая из-за непривычной высоты). Нет, есть средство, вот оно: окно. Когда будет уже слишком тяжело, брошусь из него вниз Какая я смешная: « когда будет слишком тяжело», а теперь-то? А когда бросишься в окно, как быстро, быстро полетишь, будто не падаешь, а в самом деле летишь, это, должно быть, очень приятно. Только потом ударишься о тротуар ах, как жестко! и больно? Нет, я думаю, боли не успеешь почувствовать, а только очень жестко! Да ведь это один, самый коротенький миг; а зато перед этим воздух, будто самая мягкая волна, расступается так, легко, нежно... Нет, это хорошо... Да, а потом? (Смотрит опять вниз на первый уровень). Будут все смотреть голова разбитая, лицо разбитое, в крови, ( вспоминает грязь той жизни, которую ведет ее мать на первом уровне) в грязи . (Мечтательно, как бы желая очистить людей, живущих на первом уровне). Нет, если бы можно было на это место посыпать чистого песку, (с омерзением) здесь и песок-то все грязный. (Опять мечтательно). Нет, самого белого, самого чистого... вот бы хорошо было. (Смотрит в зеркало на свое белое лицо). И лицо бы осталось не разбитое, чистое, не пугало бы никого. А в Париже бедные девушки задушаются чадом. Вот это хорошо; это очень, очень хорошо. А бросаться из окна нехорошо. А это хорошо. (Снова смотрит вниз, прислушивается). Как они громко там говорят. Что они говорят? Нет, ничего не слышно. И я бы оставила ему записку, в которой бы все написала. Ведь я ему тогда сказала: нынче день моего рождения". (Усмехается). Какая смелая тогда я была. (Удивленно). Как это я была такая? (Снова смотрит в зеркало и говорит с тоном, что сейчас все понимает). Да ведь я тогда была глупенькая, ведь я тогда не понимала. (Оценивающе смотрит опять вниз на первый уровень, затем говорит). Да, какие умные в Париже бедные девушки! А что же, разве я не буду умной? Вот, как смешно будет: входят в комнату ничего не видно, только угарно, и воздух зеленый; испугались: « Что такое? Где Верочка»? Маменька закричит на папеньку: « Что ты стоишь, выбей окно»! Выбьют окно и увидят: я сижу у туалета и опустила голову на туалет, а лицо закрыла руками. -- "Верочка, ты угорела?" А я молчу. « Верочка, что ты молчишь»? « Ах, да она удушилась" Начнут кричать, плакать. Ах, как это будет смешно, что они будут плакать, и маменька станет рассказывать, как она меня любила. Да, посмотрю, посмотрю, да и сделаю, как бедные парижские девушки. Ведь если я скажу, так сделаю. Я не боюсь Да и чего тут бояться? Ведь это так хорошо! Только вот подожду, какое это средство, про которое он говорит. (Прислушивается). Да нет, никакого нет. Это только так, он успокаивал меня. Что ж это он там говорит? (Опять прислушивается).

Голоса из-за кулис:

Лопухов. Марья Алексеевна, вы не пробовали никогда перед обедом рюмку водки? Это очень полезно, особенно вот этой, горькой померанцевой. Я вам говорю как медик. Пожалуйста, попробуйте. Нет, нет, непременно попробуйте. Я как медик предписываю попробовать.

Марья Алексеевна. Разве только медика надобно слушать, и то полрюмочки.

Лопухов. Нет, Марья Алексеевна, полрюмочки не принесет пользы.

Слышно, как наливает много.

Вера. Будто ему весело, такой веселый голос! Неужели он, в самом деле, придумал средство? Да нет, средства никакого нет. А если б он не придумал, разве бы он был веселый? Что ж это он придумал?

Марья Алексеевна (кричит из-за кулис). Верочка, иди обедать!

Вера уходит за правые кулисы.

Опять слышны голоса из-за кулис с обеденного стола. И таким образом идет весь обед. Подают кондитерский пирог.

Лопухов. А вот и кондитерский пирог. Милая Матрена Степановна, а что к этому следует?

Матрена. Сейчас, Дмитрий Сергеич, сейчас.

Лопухов. Вера Павловна, вы не пили, и я не пил. Теперь выпьем и шампанского мы. Здоровье моей невесты и вашего жениха!

Вера (думает). Что это? Неужели это?

Марья Алексеевна. Дай бог вашей невесте и Верочкину жениху счастья, а нам, старикам, дай бог поскорее верочкиной свадьбы дождаться.

Лопухов. Ничего, скоро дождетесь, Марья Алексеевна. Да, Вера Павловна? Да!

Вера (думает). Неужели он в самом деле это говорит?

Лопухов. Да, Вера Павловна, разумеется, да. Говорите же «да».

Вера. Да.

Лопухов. Так, Вера Павловна, что понапрасну маменьку вводить в сомнение. «Да», и только. Так теперь надобно второй тост. За скорую свадьбу Веры Павловны! Пейте, Вера Павловна! Ничего, хорошо будет. Чокнемся. За вашу скорую свадьбу!

Чокаются.

Марья Алексеевна. Дай бог, дай бог! Благодарю тебя, Верочка, утешаешь ты меня, Верочка, на старости лет!

Павел Константинович. Дай бог, дай бог.

Вера возвращается из-за кулис справа. Она вытирает слезы. Лопухов входит в ее комнату также справа.

Лопухов (тихо). Простите меня, Вера Павловна

Вера (думает умиленно). Как тихо он говорит, и голос дрожит, а за обедом кричал, и не «друг мой», а «Вера Павловна».

Лопухов. Простите меня, что я был дерзок. Вы знаете, что я говорил: да, жену и мужа не могут разлучить. Тогда вы свободны.

Вера. Милый мой! Ты видел, я плакала, когда ты вошел, это от радости.

Лопухов поцеловал ее руку, и много раз поцеловал ее руку.

Вера. Вот, мой милый, ты меня выпускаешь на волю из подвала: какой ты умный и добрый. Как ты это вздумал?

Лопухов. Да как танцевали мы с тобою тогда, так и вздумал.

Вера. Милый мой, и я тогда же подумала, что ты добрый. Выпускаешь меня на волю, мой милый. Теперь я готова терпеть; теперь я знаю, что уйду из подвала, теперь мне будет не так душно в нем, теперь ведь я уж знаю, что выйду из него. А как же я уйду из него, мой милый?

Лопухов. А вот как, Верочка. Теперь уж конец апреля, а вначале июля кончатся мои работы по Медицинской Академии, их надо кончить, чтобы можно было нам жить. Тогда ты и уйдешь из подвала. Только месяца три потерпи еще, даже меньше. Ты уйдешь. Я получу должность врача. Жалованье небольшое; но так и быть, буду иметь несколько практики, насколько будет необходимо, и будем жить.

Вера (восторженно). Ах, мой милый, там будет очень, очень мало нужно. Но только я не хочу так: я не хочу жить па твои деньги. Ведь я и теперь имею уроки. Я их потеряю тогда ведь маменька всем расскажет, что я злодейка. Но найдутся другие уроки. Я стану жить. Да, ведь так надобно? Ведь мне не должно жить на твои деньги?

Лопухов. Так, так, Верочка. Всякий пусть охраняет свою независимость всеми силами, от всякого, как бы ни любил его, как бы ни верил ему. Удастся тебе то, что ты говоришь, или нет, но знаю, но это почти все равно: кто решился на это, тот уже почти оградил себя; он уже чувствует, что может обойтись сам собою, отказаться от чужой опоры, если нужно, и этого чувства уже почти довольно. А ведь какие мы смешные люди, Верочка! Ты говоришь: «не хочу жить на твой счет», а я тебя хвалю за это. Кто же так говорит, Верочка?

Вера. Смешные, так смешные, мой миленький, что нам за дело? Мы станем жить по-своему, как нам лучше. Как же мы будем жить еще, мой миленький?

Лопухов. Друг мой, Верочка, да ты сама скажи, как ты думаешь жить; наверное, мне останется только сказать: моя милая! как она умно думает обо всем!

Вера. Мы будем друзьями. Только я хочу быть первым твоим другом. Ах, я при отце тебе это говорила, как я ненавижу этого твоего милого Кирсанова!

Лопухов. Не следует, Верочка: он очень хороший человек.

Вера. А я его ненавижу. Я запрещу тебе видеться с ним.

Лопухов. Прекрасное начало. Так запугана моим деспотизмом, что хочет сделать мужа куклою. И как же нам с ним не видеться, когда мы живем вместе?

Вера. Да, и вс сидите обнявшись.

Лопухов. Конечно. За чаем и за обедом. Только руки заняты, трудно обняться-то.

Вера. И целые дни неразлучны.

Лопухов. Вероятно. Он в своей комнате, я в своей, почти неразлучны.

Вера. А если так, почему ж тебе и не перестать с ним видеться вовсе?

Лопухов. Да ведь мы дружны, иногда хочется поговорить, и говорим, пока не в тягость друг другу.

Вера. Вс сидят вместе, обнимаются и ссорятся, обнимаются и ссорятся. Ненавижу его.

Лопухов. Да с чего ты это взяла, Верочка? Ссориться мы ни разу поссорились. Живом почти врознь, дружны, это правда, но что ж из этого?

Вера (весело). Ах, мой милый, как я тебя обманула, как я тебя славно обманула! Ты не хотел мне сказать, как мы с тобой будем жить, а сам все рассказал! Как я тебя обманула! Слушай же, как мы будем жить, но твоим же рассказам. Во-первых, у нас будет две комнаты, твоя и моя, и третья, в которой мы будем пить чай, обедать, принимать гостей, которые бывают у нас обоих, а не у тебя одного, не у меня одной. Во-вторых, я в твою комнату не смею входить, чтоб не надоедать тебе; ведь Кирсанов не смеет, потому-то вы и не ссоритесь. Ты в мою также. Это второе. Теперь третье, ах, мой милый, я и забыла спросить об этом: Кирсанов вмешивается в твои дела или ты в его? Вы имеете право спрашивать друг друга о чем-нибудь?

Лопухов. Э, да ведь теперь уж я знаю, к чему этот Кирсанов! Не скажу.

Вера. Нет, я его все-таки ненавижу. И не сказывай, не нужно. Я сама знаю: не имеете права ни о чем спрашивать друг друга. Итак, в-третьих

Лопухов (от удивления перебивает). Я не знаю, Верочка, что мне и думать о тебе. Да ты меня и прежде удивляла.

Вера. Миленький мой, ты хочешь захвалить меня! Нет, мой друг, это понять не так трудно, как тебе кажется. Такие мысли ни у меня одной, мой милый: они у многих девушек и молоденьких женщин, таких же простеньких, как я. Только им нельзя сказать своим женихам или мужьям того, что они думают; они знают, что за это про них подумают: ты безнравственная. Я за то тебя и полюбила, мой милый, что ты не так думаешь. Знаешь, когда я тебя полюбила, когда мы в первый раз разговаривали на мое рожденье? Как ты стал говорить, что женщины бедные, что их жалко: вот я тебя и полюбила.

Лопухов. А я когда тебя полюбил? в тот же день, это уж я говорил, только когда?

Вера. Какой ты смешной, миленький! Так сказал, что нельзя не угадать; а угадаю, опять станешь хвалить.

Лопухов. А ты все-таки угадай.

Вера. Ну и опять, когда: когда я спросила, правда ли, что можно сделать, чтобы людям хорошо было жить.

Лопухов. За это надобно опять поцеловать твою ручку, Верочка.

Вера. Полно, мой милый, это мне не нравится, когда у женщин целуют руки А послушай, что мне показалось, мой миленький: как будто мы с тобою « жених с невестой»?

Лопухов. Да, это правда, Верочка, мало похожего; только что же такое « мы с тобою»?

Вера. Бог знает что, мой миленький, или вот что: будто мы давно, давно повенчаны.

Лопухов. Да что же, мой друг: ведь это и правда. Старые друзья, ничего не переменилось.

Вера. Только одно переменилось, мой миленький: что я теперь знаю, что из подвала на волю выхожу.

Расстаются. Вера уходит вправо.

Картина семнадцатая.

Размышления Лопухова.

Лопухов (думает). Жертва ведь этого почти никак нельзя будет выбить из ее головы. А это дурно. Когда думаешь, что чем-нибудь особенным обязан человеку, отношения к нему уже несколько натянуты. А ведь узнает. Приятели объяснят, что вот какая предстояла карьера. Да хоть и не объясняли бы, сама сообразит: Ты, мой друг, для меня вот от чего отказался, от карьеры, которой ждал", ну, положим, не денег, этого не взведут на меня ни приятели, ни она сама, ну хоть и то хорошо, что не будет думать, что он для меня остался в бедности, когда без меня был бы богат". Этого не будет думать. Но узнает, что я желал ученой известности и получил бы. Вот и будет сокрушаться: « Ах, какую он для меня принес жертву»! И не думал жертвовать, не был до сих пор так глуп, чтобы приносить жертвы, надеюсь, и никогда не буду. Как для меня лучше, так и сделал. Но такой человек, чтобы приносить жертвы. Да их и не бывает, никто и не приносит; это фальшивое понятие: жертва сапоги всмятку. Как приятнее, так и поступаешь. Так вот поди ты, растолкуй это. В теории-то оно понятно; а как видит перед собою факт, человек-то и умиляется: вы, говорит, мой благодетель. И ведь уж показался восход этой будущей жатвы: « Ты, говорит, меня из подвала выпустил, какой ты для меня добрый». Очень нужно было бы мне выпускать тебя, если бы самому это не нравилось. Это я тебя выпускаю, ты думаешь? стал бы заботиться, как же, жди, как бы это не доставляло мне самому удовольствия! Может быть, я самого себя выпустил. Да, разумеется, себя: самому жить хочется, любить хочется, понимаешь? самому, для себя все делаю. Как бы это сделать, чтобы не развилось в ней это вредное чувство признательности, которое стало бы тяготить ее. Ну да как-нибудь сделаем, она же умная, поймет, что это пустяки. Конечно, я не. так располагал сделать. Думал, что если она успеет уйти из семейства, то отложить нашу свадьбу года на два; в это время успел бы стать профессором, денежные дела были бы удовлетворительны. Вышло, что отсрочить нельзя. Ну, так мне-то какой убыток? Разве я о себе, что ли, думал, когда соображал, что прежде надобно устроить денежные дела? Мужчине что? Мужчине ничего. Сапоги есть, локти не продраны, щи есть, в комнате тепло какого рожна горячего мне еще нужно? А это у меня будет. Стало быть, какой же мне убыток? Но женщине, молоденькой, хорошенькой, этого мало. Недостаток денег отзывается на женщине. Ей нужны удовольствия, нужен успех в обществе. А на это у ней не будет денег. Конечно, она не будет думать, что этого недостает ей; она умная, честная девушка; будет думать себе: это пустяки, это дрянь, которую я презираю, и будет презирать. Да разве помогает то, что человек не знает, чего ему недостает, или даже уверен, что оно ему не нужно? Это иллюзия, фантазия. Натура заглушена рассудком, обстоятельствами, гордостью, и молчит, и не дает о себе голоса сознанию, а молча все-таки работает и подтачивает жизнь. Не так следует жить молоденькой, не так следует жить красавице; это не годится, когда она и одета не так хорошо, как другие, и не блестит, по недостатку средств. Жаль тебя, бедненькая: я думал, что все-таки несколько получше для тебя устроится. А мне что? Я в выигрыше, еще неизвестно, пошла ли бы она за меня через два года; а теперь идет...

Темно. В темноте звучат голоса Кирсанова и Лопухова.

Кирсанов. Дмитрий, иди чай пить.

Лопухов. Иду.

Лопухов. Теперь, Александр, не будешь на меня жаловаться, что отстаю от тебя в исследовательской работе. Наверстаю.

Кирсанов. Что, кончил хлопоты по делу этой девушки?

Лопухов. Кончил.

Кирсанов. Поступает в гувернантки к Б.?

Лопухов. Нет, в гувернантки не поступает. Уладилось иначе. Ей теперь можно будет вести пока сносную жизнь в ее семействе.

Кирсанов. Что ж, это хорошо. В гувернантках ведь тяжело. А я, брат, теперь со зрительным нервом покончил и принимаюсь за следующую пару. А ты на чем остановился?

Лопухов. Да мне еще надобно будет кончить работу над...

Внезапно тишина. По-прежнему темнота. Звучит тревожный голос Веры.

Вера. Теперь 28 апреля. Воскресенье. Он сказал, что его дела устроятся в начале июля, положим, 10-го: ведь это уж не начало, 10-е число можно взять. Или, для крепости, возьму 15-е; нет, лучше 10-е, сколько же остается дней? Нынешнего числа уж нечего считать остается только пять часов его; в апреле остается 2 дня: май 31 да 2, 33: июнь 30 да 33, 63; из июля 10 дней, всего только 73 дня, много ли это, только 73 дня? И тогда свободна! Выйду из этого подвала! Ах, как я счастлива! Миленький мой, как он умно это вздумал! Как я счастлива!

Картина восемнадцатая.

Переживания Веры.

Светлеет. Лопухов и Вера на третьем уровне.

Вера. Друг мой, миленький мой, как я рада, что опять с тобою, хоть на минуточку! Знаешь, сколько мне осталось сидеть в этом подвале? Твои дела когда кончатся? К 10-му июля кончатся?

Лопухов. Кончатся, Верочка.

Вера. Так теперь мне осталось сидеть в подвале только 72 дня, да нынешний вечер. Я один день уж вычеркнула, ведь я сделала табличку, как делают пансионерки и школьники, и вычеркиваю дни. Как весело вычеркивать!

Лопухов. Миленькая моя Верочка, миленькая моя. Да, уж недолго тебе тосковать здесь, два с половиною Вера: месяца пройдут скоро, и будешь свободна.

Вера. Ах, как весело будет! Только ты, мой миленький, теперь вовсе не говори со мною, и не гляди на меня, и на фортепьяно не каждый раз будем играть. И не каждый раз буду выходить при тебе из своей комнаты. Нет, не утерплю, выйду всегда, только на одну минуточку, и так холодно буду смотреть на тебя, неласково. И теперь сейчас уйду в свою комнату. До свиданья, мой милый. Когда?

Лопухов. В четверг.

Вера. Три дня! Как долго! А тогда уж только 68 дней останется.

Лопухов. Считай меньше: около 7-го числа тебе можно будет вырваться отсюда.

Вера. 7-го? Так уж теперь только 69 дней? Как ты меня обрадовал! До свиданья, мой миленький!

Расходятся. Скрываются за кулисами, но тут же вновь появляются с разных сторон третьего яруса.

Вера. Четверг (Грустно). Мой миленький, только 66 дней мне здесь сидеть.

Лопухов. Да, Верочка, время идет скоро.

Вера. Скоро? Нет, Мой милый. Ах, какие долгие стали дни! В другое время, кажется, успел бы целый месяц пройти, пока шли эти три дня. До свиданья, мой миленький, нам ведь не надобно долго говорить, ведь мы хитрые, да? До свиданья. Ах, еще 66 дней мне осталось сидеть в подвале! ( Уходит, спускаясь на 2-й уровень).

Увидев это, Лопухов думает.

Лопухов. Гм, гм. Мне, разумеется, незаметно за работою время летит. Да ведь и не я в подвале-то. Гм, гм. Да. ( Уходит).

Тут же оба появляются вновь на разных уровнях.

Вера. Суббота. (Увидев Лопухова, торопится смахнуть слезу и подняться на третий уровень).

Лопухов смотрит, как она поднимается и радуется, что поднялась.

Ах, мой миленький, еще 64 дня осталось! Ах, какая тоска здесь! Эти два дня шли дольше тех трех дней. Ах, какая тоска! Гадость какая здесь, если бы ты знал, мой миленький. До свиданья, мой милый, голубчик мой, до вторника; а эти три дня будут дольше всех пяти дней. До свиданья, мой милый. (Опять спускается на 2-й уровень и скрывается за кулисами).

Лопухов ( очень задумчиво и печально). Гм, гм! Да! Гм! Глаза не хороши. Она плакать не любит. Это нехорошо. Гм! Да! Не годится, показавши волю, оставлять человека в неволе. ( Хмурит брови и думает дальше, ударяет себя по лбу). Хуже гоголевского почтмейстера, телятина. ( На этот раз он не успевает уйти, как появляется Вера с заплаканными глазами).

На этот раз она уже не подниматься на третий уровень, может быть для того, чтобы жених не видел ее слез, а говорит, глядя снизу вверх на Лопухова.

Вера (голос ее очень тревожный). Вторник. Ах, мой миленький, я уж и дни считать перестала. Не проходят, вовсе не проходят.

Лопухов (тоже очень тревожно глядя на нее). Верочка, мой дружочек, у меня есть просьба к тебе. Нам надобно поговорить хорошенько. Ты очень тоскуешь по воле. Ну, дам себе немножко воли, ведь нам надобно поговорить?

Вера. Надобно, мой миленький, надобно.

Лопухов. Так вот о чем я тебя прошу. Завтра, когда тебе будет удобнее, в какое время, все равно, только скажи, будь опять на той скамье на Конногвардейском бульваре. Будешь?

Вера. Буду, мой миленький, непременно буду. В 11 часов, так?

Лопухов. Хорошо. Благодарю тебя, дружочек.

Вера. До свиданья, мой миленький. Ах, как я рада, что ты это вздумал! Как это я сама, глупенькая, не вздумала. До свидания. Поговорим; все-таки я вздохну вольным воздухом. До свиданья, миленький. В 11 часов непременно. ( Уходит).

Лопухов (посмотрев на часы). 10, еще можно. (Уходит с квартиры).

Голоса за кулисами:

Лопухов. Знаешь ли что, Александр? Уж, верно, подарить тебе ту половину нашей работы, которая была моей долей? Бери мои бумаги и препараты, я бросаю. Выхожу из Академии, вот и просьба. Женюсь.

Кирсанов. Если бы ты был глуп или бы я был глуп, сказал бы я тебе, Дмитрий, что этак делают сумасшедшие. А теперь не скажу. Все возражения ты, верно, сам обдумал. Не стану делать той глупости, чтобы пытаться отговаривать, когда знаю, что не отговорить. Я тебе нужен на что-нибудь или нет?

Лопухов. Нужно квартиру приискать где-нибудь в дешевой местности, три комнаты. Мне надобно хлопотать в Академии, чтобы поскорее выдали бумаги, чтобы завтра же.

Картина девятнадцатая.

Венчание.

Пустая сцена, затем справа входит Вера.

Вера. Среда.

Входит Лопухов. Лопухов на 3-м уровне, Вера на 2-м уровне.

Лопухов. Вот о чем я хотел тебя просить, моя милая Верочка: нам надобно поскорее повенчаться, чтоб обоим быть спокойными.

Вера. Да, миленький, надобно. Поскорей надобно.

Лопухов. Так дня через четыре, через три...

Вера (перебивает от нетерпения). Ах, если бы так, миленький, вот бы ты был умник.

Лопухов. Через три, верно, уж найду квартиру, закуплю, что нужно по хозяйству, тогда лам и можно будет поселиться с тобою вместе?

Вера. Можно, мой голубчик, можно.

Лопухов. Но ведь прежде надобно повенчаться.

Вера. Ах, я и забыла, миленький, надо повенчаться прежде.

Лопухов. Так венчаться и нынче можно, об этом я и хотел просить тебя.

Вера. Пойдем, миленький, повенчаемся; да как же ты все это устроил? Какой ты умненький, миленький!

Лопухов. А вот на дороге все расскажу, поедем.

Быстро идут к правым кулисам, "взявшись" за руки. Внезапно останавливается Лопухов. Останавливается Вера. Они оказываются разделенными лестницей.

Лопухов. Теперь, Верочка, у меня к тебе еще просьба. Ведь ты знаешь, в церкви заставляют молодых целоваться?

Вера. Да, мой миленький; только как это стыдно!

Лопухов. Чтобы не было тогда слишком стыдно, поцелуемся теперь.

Вера. Так и быть, мой миленький, поцелуемся, да разве нельзя без этого?

Лопухов. Да ведь в церкви же нельзя без этого, так приготовимся.

Вера бежит по лестнице на третий ярус, где ее ждет жених. Они целуются. Вновь начинают движение к кулисам, и останавливаются возле них, оборачиваясь в противоположном направлении.

Вера (воодушевлено и радостно). Миленький, хорошо, что успели приготовиться, вон уж сторож идет, теперь в церкви не так стыдно будет.

Но пришел не сторож, вошел Кирсанов по третьему ярусу из-за левых кулис.

Лопухов. Верочка, вот это и есть Александр Матвеевич Кирсанов, которого ты ненавидишь и с которым хочешь запретить мне видеться.

Кирсанов. Вера Павловна, за что же вы хотите разлучать наши нежные сердца?

Вера (подавая руку Кирсанову). За то, что они нежные, (все еще продолжая улыбаться, задумалась) а сумею ли я любить его, как вы? Ведь вы его очень любите?

Кирсанов. Я? Я никого, кроме себя, не люблю, Вера Павловна.

Вера. И его не любите?

Кирсанов. Жили не ссорились, и того довольно.

Вера. И он вас не любил?

Кирсанов. Не замечал что-то. Впрочем, спросим у него: ты любил, что ли, меня, Дмитрий?

Лопухов. Особенной ненависти к тебе не имел.

Вера. Ну, когда так, Александр Матвеевич, я не буду запрещать ему видеться с вами и сама буду любить вас.

Кирсанов. Вот это гораздо лучше, Вера Павловна.

Все уходят.

Конец первого действия.

Действие второе.

Жизнь Веры Павловны замужем.

Картина 1.

Второй сон Веры Павловны.

Вера лежит в постели на третьем уровне справа, читает книгу, засыпает и снится ей сон. Темнота.

Незнакомый мужской голос по фонограмме. Да, движение есть реальность, потому что движение это жизнь, а реальность и жизнь одно и то же. Но жизнь имеет главным своим эле-ментом труд, а потому главный элемент реальности труд, и самый верный признак реальности деятельность. Да, отсутствие движения есть отсутствие труда, потому что труд представляется в антропологическом анализе коренною формою движения, дающею основание и содержание всем другим формам: развлечению, отдыху, забаве, веселью; они без предшествующего труда не имеют реальности. А без движения нет жизни, то есть реальности, потому это грязь фантастическая, то есть гнилая.

Марья Алексеевна, неизвестно откуда взявшаяся, вдруг освещенная прожектором, говорит на 2-м уровне с левой стороны сцены, не раскрывая рта, как и положено, говорить всем, кто находится на этом уровне.

Марья Алексеевна. Не хочешь ли потолковать со мной? Мать хочет говорить с дочерью.

Вера поднимается с постели. Лицо Марьи Алексевны принимает насмешливое выражение, она смотрит прямо на дочь, расположившуюся на 3-м уровне с правой стороны сцены.

Марья Алексеевна (голос ее дрожит от злобы). Вера Павловна, вы образованная дама, вы такая чистая и благородная, вы такая добрая Как же мне, грубой и злой пьянице, разговаривать с вами? У вас, Вера Павловна, злая и дурная мать; а позвольте вас спросить, сударыня, о чем эта мать заботилась? о куске хлеба; это, по-вашему, по-ученому, реальная, истинная, человеческая забота, не правда ли? Вы слышали от меня ругательства, вы видели дурные дела и низости; а позвольте вас спросить, какую цель они имели? пустую? вздорную? Нет, сударыня. Нет, сударыня, какова бы ни была жизнь вашего семейства, но это была не пустая, фантастическая жизнь. Видите, Вера Павловна, я выучилась говорить по-вашему, по-ученому. Но вам, Вера Павловна, прискорбно и стыдно, что ваша мать дурная и злая женщина? Вам угодно, Вера Пав-ловна, чтоб я была доброю и честною женщиною? Я ведьма, Вера Павловна, я умею колдовать, я могу исполнить ваше желание. Извольте смотреть, Вера Павловна, ваше желание исполняет-ся: я, злая, исчезаю; смотрите на добрую мать и ее дочь.

Прожектор перестает освещать Марью Алексеевну. Начинают освещаться фигуры на первом уровне справа.

Вера (с 3-го уровня рассматривает 1-й уровень). Комната. У порога храпит пьяный, небритый, гадкий мужчина. Кто это нельзя узнать, лицо наполовину покрыто синяками. Кровать. На кровати женщина, - да, это Марья Алексеевна, только добрая! зато какая она бледная, дряхлая в свои сорок пять лет, какая изнуренная! У кровати девушка лет восемнадцати, да это я сама, Верочка; только какая же я образованная? Да что это? У меня и цвет лица какой-то желтый, да и черты грубее, да и комната какая бедная! Мебели почти нет.

Марья Алексеевна (обращается к девушке). Верочка, друг мой, ангел мой, приляг, отдохни, сокровище, ну что на меня смотреть, я и так полежу. Ведь ты третью ночь не спишь.

Вера. Ничего, маменька, я не устала.

Марья Алексеевна. А мне все не лучше, Верочка; как-то ты без меня останешься? У отца жалованьишко маленькое, и сам-то он плохая тебе опора. Ты девушка красивая; злых людей на свете много. Предостеречь тебя будет некому. Боюсь я за тебя.

Верочка плачет.

Милая моя, ты не огорчись, я тебе не в укор это скажу, а в предостереженье: ты зачем в пятницу из дому уходила, за день перед тем, как я разнемоглась?

Вера плачет.

Он тебя обманет, Верочка, брось ты его.

Вера. Нет, маменька.

Освещение фигур на 1-м уровне гаснет. Вера на третьем уровне говорит.

Вера (быстро и взволнованно). Два месяца. Как это, в одну минуту, прошли два месяца? Сидит офицер. На столе перед офицером бутылка. На коленях у офицера я, Верочка Еще два месяца прошли в одну минуту. Сидит барыня. Перед барыней стою я, Верочка.

Фонограмма (голосами соответствующих героев):

Чужой строгий голос. А гладить умеешь, милая?

Вера. Умею.

Чужой строгий голос. А из каких ты, милая? крепостная или вольная?

Вера. У меня отец чиновник.

Чужой строгий голос. Так из благородных, милая? Так я тебя нанять не могу. Какая же ты будешь слуга? Ступай, моя милая, не могу.

Вера (на третьем уровне, продолжает комментировать невидимые зрителям события, происходящие на 1-м уровне). Я на улице. Какой-то пьяноватый юноша говорит.

Фонограмма:

Пьяноватый голос. Мамзель, а мамзель, вы куда идете? Я вас провожу.

Вера. Я бегу к Неве!

Марья Алексеевна (прежняя, настоящая, вновь освещается прожектором). Что, моя милая, насмотрелась, какая ты у доброй-то матери была? Хорошо я колдовать умею? Аль не угадала? Что молчишь? Язык-то есть? Да я из тебя слова-то выжму: вишь ты, нейдут с языка-то! По магазинам ходила?

Прожектор, освещающий Веру постепенно гаснет.

Вера ( дрожит). Ходила.

Марья Алексеевна. Видела? Слыхала?

Вера. Да.

Марья Алексеевна. Хорошо им жить? Ученые они? Книжки читают, об новых ваших порядках думают, как бы людям добро делать? Думают, что ли? Говори!

Вера молчит, а сама дрожит.

Марья Алексеевна. Эк, из тебя и слова-то нейдут. Хорошо им жить? спрашиваю.

Вера молчит, а сама холодеет. Прожектор, освещающий Веру гаснет окончательно.

Марья Алексеевна (ее голос в темноту на 2-м уровне). Нейдут из тебя слова-то. Хорошо им жить? спрашиваю; хороши они? спрашиваю; (все громче) такой хотела бы быть, как они? Молчишь! Рыло-то воротишь! Слушай же ты, Верка, что я скажу. Ты ученая на мои воровские деньги учена. Ты об добром думаешь, а как бы я не злая была, так бы ты и не знала, что такое добром называется. Понимаешь? Все от меня, моя ты дочь, понимаешь? Я тебе мать.

Вера освещается прожектором на 1-м уровне. Она стоит с правой стороны, смотрит горизонтально в направлении Марьи Алексеевны. Марья Алексеевна смотрит теперь на нее сверху вниз (со второго уровня на первый). Вера и плачет, и дрожит, и холодеет.

Вера. Маменька, чего вы от меня хотите? Я не могу любить вас.

Марья Алексеевна. А я разве прошу: полюби?

Вера. Мне хотелось бы, по крайней мере, уважать вас; но я и этого не могу.

Марья Алексеевна. А я нуждаюсь в твоем уважении?

Вера. Что же вам нужно, маменька? Зачем вы пришли ко мне так страшно говорить со мною? Чего вы хотите от меня?

Марья Алексеевна. Будь признательна, неблагодарная. Не люби, не уважай. Я злая: что меня любить? Я дурная: что меня уважать? Но ты пойми, Верка, что кабы я не такая была, и ты бы не такая была. Хорошая ты от меня дурной; добрая ты от меня злой. Пойми, Верка, благодарна будь.

Голос Веры из темноты. Уйдите, Марья Алексеевна, теперь я поговорю с сестрицею.

Марья Алексеевна исчезает. На первом уровне появляется Невеста своих женихов, сестра своих сестер (она одета также, как одета Вера, что подчеркивает ее способность быть такой, каков человек, с которым она говорит), подходит и берет Веру за руку. Дальше она не спеша ведет ее вдоль первого уровня налево к лестнице.

Невеста. Верочка, я хотела всегда быть доброй с тобой, ведь ты добрая, а я такова, каков сам человек, с которым я говорю. Но ты теперь грустная, - видишь, и я грустная; посмотри, хороша ли я грустная?

Вера. Все-таки лучше всех на свете.

Невеста. Поцелуй меня, Верочка, мы вместе огорчены. Ведь твоя мать говорила правду. Я не люблю твою мать, но она мне нужна.

Вера. Разве без нее нельзя вам?

Сейчас они на левой лестнице и постепенно поднимаются.

Невеста. После будет можно, когда не нужно будет людям быть злыми. А теперь нельзя. Видишь, добрые не могут сами стать на ноги, злые сильны, злые хитры. Но видишь, Верочка, злые бывают разные: одним нужно, чтобы на свете становилось хуже, другим, тоже злым, чтобы становилось лучше: так нужно для их пользы. Одни мешают мне: ведь я хочу, чтобы люди стали людьми, а они хотят, чтобы люди были куклами. А другие злые помогают мне, - они не хотят помогать мне, но дают простор людям становиться людьми, они собирают средства людям становиться людьми. А мне только этого и нужно.

Они уже на втором уровне слева. Постепенно движутся направо.

Видишь, твоей матери было нужно, чтобы ты была образованная: ведь она брала у тебя деньги, которые ты получала за уроки; ведь она хотела, чтоб ее дочь поймала богатого зятя ей, а для этого ей было нужно, чтобы ты была образованная. Видишь, у нее были дурные мысли, но из них выходила польза человеку: ведь тебе вышла польза? А у других злых не так. Они тебя бы не допустили узнать что-нибудь хорошее, тебя бы сделали куклой, - так? А твоя мать человек дурной, но все-таки человек, ей было нужно, чтобы ты не была куклой. Видишь, как злые бывают разные?.. Да, Верочка, теперь мне нельзя без таких злых, которые бы-ли бы против других злых. Мои злые злы, но под их злою рукою растет добро. Да, Верочка, будь признательна к своей матери. Не люби ее, она злая, но ты ей всем обязана, знай это: без нее не было бы тебя.

Они уже в центре второго уровня.

Вера. И всегда так будет? Нет, так не будет?

Невеста. Да, Верочка, после так не будет. Когда добрые будут сильны, мне не нужны будут злые. Это скоро будет, Верочка. Тогда злые увидят, что им нельзя быть злыми; и те злые, которые были людьми, станут добрыми: ведь они были злыми только потому, что им вредно было быть добрыми, а ведь они знают, что добро лучше зла, они полюбят его, когда можно будет любить его без вреда.

Вера. А те злые, которые были куклами, что с ними будет? Мне и их жаль. (Делает первый шаг вверх по лестнице на третий уровень).

Невеста. Они будут играть в другие куклы, только уж в безвредные куклы. Но ведь у них не будет таких детей, как они: ведь у меня все люди будут людьми; и их детей я выучу быть не куклами, а людьми.

Вера. Ах, как это будет хорошо!

Продолжают вместе медленно идти вверх.

Невеста. Да, но и теперь хорошо, потому что готовится это хорошее; по крайней мере, тем и теперь очень хорошо, кто готовит его. Когда ты, Верочка, помогаешь кухарке готовить обед, ведь в кухне душно, чадно, а ведь тебе хорошо, нужды нет, что душно и чадно? Всем хорошо сидеть за обедом, но лучше всех тому, кто помогал готовить его: тому он вдвое вкуснее. А ты любишь сладко покушать, Верочка, правда?

Вера-. Правда. (Улыбается, что уличена в любви к сладким печеньям и в хлопотах над ними, в кухне).

Невеста. Так о чем же грустить? Да ты уж и не грустишь.

Вера. Какая вы добрая!

Они почти уже совсем на верху лестницы.

Невеста. И веселая, Верочка, я всегда веселая, и когда грустная, все-таки веселая. Правда?

Вера. Да, когда мне грустно, вы придете тоже как будто грустная, а всегда сейчас прогоните грусть; с вами весело, очень весело.

Невеста. А помнишь мою песенку: done vinous ( сама пойдет)?

Вера. Помню.

Невеста. Давай же петь.

Вера. Давайте.

Уже поднялись на 3-й уровень, но Невеста вдруг зовет голосом Лопухова.

Невеста (голосом Лопухова). Верочка!

Вера в испуге отскакивает назад на лестницу. Невеста исчезает за кулисами, а от туда является Лопухов.

Лопухов. Да я разбудил тебя? Впрочем, уж чай готов. Я было испугался: слышу, ты стонешь, вошел, ты уже поешь.

Вера. Нет, мой миленький, не разбудил, я сама бы проснулась. А какой я сон видела, миленький, я тебе расскажу за чаем. (Обнаруживает, что одета в плохую одежду из сна, пугается). Ступай, я оденусь. (От испуга начинает спускаться вниз, отдаляясь от Лопухова и оказывается почти на 2-м уровне). А как вы смели войти в мою комнату без дозволения, Дмитрий Сергеич? Вы забываетесь.

Лопухов увидел Веру, понял, что она находится на лестнице и может даже спуститься ниже, на второй уровень. Это его напугало. Вера не поняла ее испуга.

Вера. Испугался за меня, мой миленький. (Думает, что испуг Лопухова вызван ее стонами во сне). Подойди, я тебя поцелую за это.

Лопухов не желает спускаться к ней по лестнице, стоит на месте. Вера сама быстро поднимается наверх, целует, и от стыда быстро спускается обратно.

Поцеловала; ступай же, ступай, мне надо одеваться.

Лопухов желает как-то привлечь ее обратно наверх, поэтому говорит.

Лопухов. Да уж так и быть, давай я тебе прислужу вместо горничной.

Вера (с нерешительностью начинает подниматься). Ну, пожалуй, миленький (Кидает взгляд в зрительный зал и останавливается). Только как это стыдно! (Все-таки не решается от стыда подняться наверх, спускается на второй уровень).

Оба уходя за кулисы вправо переодевать Веру, чтобы не видели зрители.

Картина 2.

Болезнь Лопухова.

Выходят Лопухов по третьему уровню и переодевшаяся Вера по второму уровню. Вера всматривается в Лопухова горизонтально, хотя он находится выше на третьем уровне.

Вера (с волнением, не раскрывая рта, так как на втором уровне). Дмитрий, что-то мне не нравится цвет твоего лица?

Лопухов. Действительно эту ночь я спал не совсем хорошо и вчера с вечера чувствовал себя дурно, но это ничего, немного простудился на загородной прогулке, конечно, в то время, когда долго лежал на земле после беганья и борьбы. Я был неосторожен, но уверяю тебя, Верочка, что это пустяки. Но теперь, кажется, совершенно все прошло Хотя, может быть, надобно мне не-сколько времени посидеть дома.

Вера. Надобно пригласить доктора.

Лопухов. Да ведь я сам медик, и сам сумею лечиться, если понадобится; а теперь пока еще не нужно.

Вера (сильно встревожившись). Я требую, чтобы ты пригласил медика.

Лопухов. Хорошо, я напишу записку Кирсанову. (Пишет записку). Болезнь пустая и я прошу тебя прийти только в угождение жене. (Уходит с запиской).

Вера с волнением прохаживается по второму уровню. Лопухов заходит и ложится.

Вера. Кирсанов не поторопится, уже шестой час вечера.

Кирсанов заходит по третьему уровню.

Лопухов. Нет, Александр, я хорошо сделал, что позвал тебя. Опасности нет и, вероятно, не будет; но у меня воспаление в легких. Конечно, я и без тебя вылечился бы, но все-таки навещай. Нужно для очищения совести: ведь я не бобыль, как ты.

Они щупают бока один другому, Кирсанов слушает грудь, и оба находят, что Лопухов не ошибся.

Кирсанов. Опасности нет и, вероятно, не будет, но воспаление в легких сильное.

Лопухов. Придется пролежать недели полторы.

Кирсанов. Немного запустил ты свою болезнь, но все-таки еще ничего. (Глядя на Веру вниз). По всей вероятности, болезнь не только не опасна, но и не тяжела.

Вера. Но ведь только «по всей вероятности», а мало ли что бывает против всякой вероятности?

Кирсанов ушел, Вера "присела" у края кровати больного на своем втором уровне. Лопухов спит, а она нет. Опять является Кирсанов, приглядывается к Лопухову, всматривается вниз на Веру. Ему не нравится, что она внизу.

Кирсанов. Дмитрий ничего, хорош: еще дня три-четыре будет тяжеловато, но не тяжелее вчерашнего, а потом станет уж и поправляться. Но о вас, Вера Павловна, я хочу поговорить с вами серьезно. Вы дурно делаете: зачем не спать по ночам? Ему совершенно не нужна сиделка, да и я не нужен. А себе вы можете повредить, и совершенно без надобности. Ведь у вас и теперь нервы уж довольно расстроены.

Вера встала и с волнением ходит по второму уровню. Кирсанов следит за ее движениями.

Вера. Никак ни за что , я сама рада бы, да не могу , то есть спать по ночам и оставлять мужа без караула. ( Подходит к правой лестнице, пытается подняться по ней наверх, но не может в силу своей слабости и усталости. Начинает оправдываться). Да ведь все, что вы мне говорите, он мне уж говорил, и много раз, ведь вы знаете. Конечно, я скорее бы послушалась его, чем вас, значит, не могу (Делает еще попытку подняться по лестнице, но опять убеждается, что не может).

Против такого аргумента нечего было спорить. Кирсанов покачал головою и ушел.

Вера снова "прилегла" у кровати больного, но на втором уровне, и в беспокойстве своем не спит. Приехав к больному в десятом часу вечера, Кирсанов присел подле него (на третьем уровне) вместе с Верою, которая теперь на втором уровне.

Кирсанов (глядя на нее с верхнего уровня на второй). Теперь вы, Вера Павловна, идите отдохнуть. Мы оба просим вас. Я останусь здесь ночевать.

Вера начинает снова и еще болезненней метаться по второму уровню. Кирсанов наблюдает за ней.

Вера. Мне совестно: Я сама наполовину, больше чем наполовину, знаю, что как будто и нет необходимости сидеть всю ночь подле больного, и вот заставляю же Вас, человека занятого, терять время. Что ж это в самом деле? да, «как будто не нужно»... «как будто», а кто знает? нет, нельзя оставить миленького одного, мало ли что может случиться? да, наконец, пить захочет, может быть, чаю захочет, ведь он деликатный, будить не станет, значит, и нельзя не сидеть подле него. (Подходит к левой лестнице и готовится уже ступить на нее, чтобы спуститься еще ниже. обращается к Кирсанову, глядя горизонтально). Но вам, Александр, сидеть не нужно, я не дозволю. Я не уйду в свою комнату, потому что не очень устала, я много отдыхаю днем.

Кирсанов проходит влево по третьему уровню.

Кирсанов (видя ее намерение спуститься еще ниже). В таком случае, простите меня, но я прошу вас уйти, решительно прошу. Еще двое-трое суток без сна, и вы сделаетесь больной посерьезнее мужа. ( "Взял" ее за руку и почти силою «отвел» ее вправо).

Вера как дошла до своей кровати, так и повалилась и заснула.

Лопухов. Мне, право, совестно перед тобою, Александр, какую смешную роль ты играешь, сидя ночь у больного, болезнь которого вовсе не требует этого. Но я тебе очень благодарен. Ведь я не могу уговорить ее взять хоть сиделку, если боится оставить одного, никому не могла доверить.

Кирсанов. Если б я этого не видел, что она не может быть спокойна, доверив тебя кому-нибудь другому, разумеется, не стал бы я нарушать своего комфорта. Но теперь, надеюсь, уснет: ведь я медик и твой приятель. ( Садится за стол и преспокойно засыпает).

Лопухов также затих. Немного спустя Вера проснулась, несколько отдохнувшая, садится на кровати, смотрит вверх на Кирсанова и думает уже спокойно.

Вера. Я подозреваю, что он спит на своем дежурстве, но все-таки спокойна

Пауза.

Ведь он медик, так чего же опасаться? Он знает, когда можно ему спать, когда нет.

Кирсанов просыпается.

Вера ( говорит вслух, обращаясь к Кирсанову, глядит вверх). Мне совестно, что я не могла прежде успокоиться, чтобы не тревожить вас. Вы можете больше уже не дежурить, я будет спать, хотя бы вас тут и не было.

Кирсанов. Теперь уж я не обращаю внимания на ваши уверения. Вы виноваты, Вера Павловна, и за то должны быть наказываемы. Я вам не доверяю.

Вера снова ложится и засыпает на втором уровне. Проснувшись, и еще более отдохнув, поднимается на третий уровень. Лопухову стало лучше, он уже полулежал, а не лежал.

Вера. Для меня уже очевидно, что миленький почти перестал быть больным, улики моему скептицизму слишком ясны.

Кирсанов (увидев Веру на третьем уровне, делает вывод). Я могу теперь прекратить свои сонные дежурства.

Начинают втроем играть в карты.

Вера. Александр Матвеевич, почему вы совершенно забыли меня, именно меня? С Дмитрием вы все-таки хороши, он бывает у вас довольно часто; но вы у нас перед его болезнью не были, кажется, с полгода; да и давно так. А помните, вначале ведь мы с вами были дружны.

Кирсанов (уклончиво). Люди переменяются, Вера Павловна. Да ведь я и страшно работаю, могу похвалиться. Я почти ни у кого не бываю: некогда, лень. Так устаешь с девяти часов до пяти в госпитале и в Академии, что потом чувствуешь невозможность никакого другого перехода, кроме как из мундира прямо в халат.

Вера. Да и между редкими посетителями вы давно стали самым редким.

Все уходят.

Картина 3.

Кирсанов и Катерина.

На первом уровне в кровати с правой стороны сцены лежит больная Полозова Катерина Васильевна. Кирсанов входит слева по третьему уровню, садится у постели больной. Больная насмешливо улыбнулась.

Кирсанов. Жаль, что мы незнакомы с вами, медику нужно доверие; а может быть, мне и удастся заслужить ваше. Ваш доктор не понимает вашей болезни, тут нужна некоторая догадливость. Слушать вашу грудь, давать вам микстуры совершение напрасно. Нужно только одно: знать ваше положение и подумать вместе, можно ли что-нибудь сделать. Вы будете помогать мне в этом?

Больная молчала.

Вы не хотите говорить со мною?

Больная молчит.

Вы, вероятно, даже хотите, чтоб я ушел. Я прошу у вас только десять минут. Если через десять минут вы будете, как теперь находить, что мое присутствие бесполезно, я уйду. Вам известно, что у вас нет никакого расстройства, кроме печали? Вам известно, что если это нравственное состояние ваше продлится, то через две-три недели, а может быть и раньше, вас нельзя будет спасти? А быть может, вы и не проживете двух недель? У вас ныне еще нет чахотки, но она очень, очень близка, и в ваши лета, при таких условиях, она развивается необыкновенно быстро, может кончиться в несколько дней.

Больная молчит.

Вы не отвечаете. Но вы остались равнодушны. Значит, мои слона не были для вас новостью. Тем, что вы молчите, вы отвечаете мне «да». Вы знаете, что сделал бы на моем месте почти всякий другой? Он пошел бы говорить с вашим батюшкою. Быть может, мой разговор с ним спас бы вас, но, если вам этого не угодно, я не сделаю этого. Почему? Я принимаю правило: против воли человека не следует делать ничего для него; свобода выше всего, даже и жизни. Поэтому, если вам но угодно, чтобы я узнал причину вашего очень опасного положения, я не буду узнавать. Если вы скажете, что вы желаете умереть, я только попрошу вас объяснить мне причины этого желания; если они покажутся мне неосновательны, я все-таки не имею права мешать вам; если они покажутся мне основательны, я обязан помогать вам и готов. Я готов дать вам яд. На этих условиях, прошу вас, скажите мне причину вашей болезни.

Больная молчит.

Вам не угодно отвечать. Я не имею права продолжать расспросов. Но я могу просить у вас дозволения рассказать вам о себе самом то, что может послужить к увеличению доверия между нами? Да? Благодарю вас. От чего бы то ни было, но вы страдаете? Я также. Я страстно люблю женщину, которая даже не знает и никогда не должна узнать, что я люблю ее. Жалеете ли вы меня?

Больная молчит, но слегка улыбнулась печально.

Вы молчите, но вы не могли скрыть, что эти мои слова несколько больше замечены были вами, чем прежние. Этого уже довольно: я вижу, что у вас и у меня одна причина страдания. Вам угодно умереть? Мне очень понятно это. Но умирать от чахотки это долго, это тяжело. Я готов помочь вам умереть, если нельзя помочь ни в чем другом, я говорю, что готов дать вам яд прекрасный, убивающий быстро, без всяких страданий. Угодно вам на этом условии дать мне средство узнать, действительно ли ваше положение так безвыходно, как вам кажется?

Катерина. Вы не обманете?

Кирсанов. Посмотрите внимательно мне в глаза вы увидите, что не обману.

Катерина (некоторое время колеблется). Нет, все-таки я слишком мало знаю вас.

Кирсанов. Другой на моем месте стал бы уже говорить, что чувство, от которого вы страдаете, хорошо. Я еще не скажу этого. Ваш батюшка знает о нем? Прошу вас помнить, что я не буду говорить с ним без вашего разрешения.

Катерина. Не знает.

Кирсанов. Он любит вас?

Катерина. Да.

Кирсанов. Как вы думаете, что я скажу вам теперь? Вы говорите, он любит вас; я слышал, что он человек неглупый. Почему же вы думаете, что напрасно открывать ему ваше чувство, что он не согласится? Если бы препятствие было только в бедности любимого вами человека, это не удержало бы вас от попытки убедить вашего батюшку на согласие, так я думаю. Значит, вы полагаете, что ваш батюшка слишком дурного мнения о нем, другой причины вашего молчания перед батюшкою не может быть. Так?

Больная молчит.

Видно, что я не ошибаюсь. Что я теперь думаю? Ваш батюшка человек опытный в жизни, знающий людей; вы неопытны; если какой-нибудь человек ему кажется дурен, вам хорош, то, по всей вероятности, ошибаетесь вы, а не он. Вы видите, что я должен так думать. Хотите знать, почему я говорю вам такую неприятную вещь? Я скажу. Вы можете рассердиться на мои слова, почувствовать нелюбовь ко мне за них, но все-таки вы скажете себе: он говорит то, что думает, не притворяется, не хочет меня обманывать. Я выигрываю в вашем доверии. Правда ли, я говорю с вами честно?

Больная колеблется, отвечать или нет. Всматривается в доктора. Увидела, что он находится не горизонтально, поднимается с постели, видит, что он все равно выше, на самом верху. Наконец она проговорила.

Катерина. Вы странный человек, доктор.

Кирсанов. Нет, не странный, а только не похожий на обманщика. Я прямо сказал, как думаю. Но это лишь мое предположение. Может быть, я и ошибаюсь. Дайте мне возможность узнать это. Назовите мне человека, к которому вы чувствуете расположение. Тогда, но опять, только если вы позволите, я поговорю о нем с вашим батюшкою.

Катерина. Что же вы скажете ему?

Кирсанов. Он близко знает его?

Катерина. Да.

Кирсанов. В таком случае я скажу ему, чтобы он согласился на ваш брак, только с одним условием: назначить время свадьбы не сейчас, а через два-три месяца, чтобы вы имели время обдумать хладнокровно, не прав ли ваш батюшка.

Катерина. Он не согласится.

Кирсанов. Согласится, по всей вероятности. А если нет, я помогу вам, как сказал.

Катерина произносит имя Ивана Афанасьевича Соловцова и ложится в кровать.

Кирсанов. Говорить мне с отцом?

Катерина. Говорите.

Кирсанов идет к левым кулисам и как бы обращается к где-то там стоящему человеку.

Голос отца (Полозова) за кулисами. Я очень удивлен вашему выводу, что упадок сил моей дочери происходит от безнадежной любви Пусть лучше умирает, чем выходит за него Как же это? Катя тогда так холодно приняла мой совет удаляться от него, оставалась так равнодушна, когда он перестал бывать у нас. Как же она умирает от любви к нему? Да и вообще можно ли умирать от любви? Такие экзальтированности не могли казаться правдоподобны мне, - человеку, привыкшему вести исключительно практическую жизнь, смотреть на все с холодным благоразумием Фантазия ребенка, который помучится и забудет.

Кирсанов. Именно потому-то и не забудет, а умирает, что ребенок.

Полозов уломался, убедился, но вместо уступки ударил кулаком по столу и сказал с сосредоточенною решимостью.

Полозов. Умрет, так умрет, пусть умирает; это лучше, чем чтобы была несчастна. И для меня легче, и для нее легче!

Кирсанов. Да почему ж вы так упорствуете? Я очень верю, что он нехороший человек; но неужели же уж такой дурной, что жизнь с ним хуже смерти?

Полозов. Такой. В нем души нет; она у меня добрая, деликатная, а он гадкий развратник. Это совершенная правда, что порядочной девушке гораздо лучше умереть, чем сделаться женою такого человека. Он загрязнит, заморозит, изъест своею мерзостью порядочную женщину: гораздо лучше умереть ей.

Кирсанов задумался на несколько минут.

Кирсанов. Нет, что ж я в самом деле поддался вашему увлечению? Это дело безопасное именно потому, что он так дурен. Она не может этого не увидеть, только дайте ей время всмотреться спокойно. Она сама откажется от любимого человека, если он действительно дурен. Теперь я в этом был совершенно уверен, потому что любимый человек очень дурен. Почему вы не надеетесь на рассудок вашей дочери? Ведь она не сумасшедшая? Всегда рассчитывайте на рассудок, только давайте ему действовать свободно, он никогда не изменит в справедливом деле. Вы сами виноваты, что связали его в вашей дочери, развяжите его, и он переведет ее на вашу сторону, когда правда на вашей стороне. Страсть ослепляет, когда встречает препятствия; отстраните их, и ваша дочь станет благоразумна. Дайте ей свободу любить или не любить, и она увидит, стоит ли этот человек ее любви. Пусть он будет ее женихом, и через несколько времени она откажет ему сама.

Полозов. Такая манера смотреть на вещи слишком нова для меня. В такие вздоры я не верю, я слишком хорошо знаю жизнь, видал слишком много примеров безрассудства людей, чтобы полагаться на их рассудок; а тем смешнее полагаться на рассудок 17-летней девочки.

Кирсанов - Безрассудства делаются только в двух случаях: или сгоряча, в минутном порыве, или когда человек не имеет свободы, раздражается сопротивлением.

Полозов. Такие понятия - совершенная тарабарщина. Она безумная; глупо вверять такому ребенку его судьбу; пусть лучше умрет.

Кирсанов (про себя). У девушки сильный характер, если она так долго скрывала самое расстройство и если во все время не дала отцу ни одного случая отгадать его причину; виден сильный характер и в спокойном тоне ее ответов на консилиуме. Нет в ней никаких следов раздражения, она твердо переносит свою судьбу Такая девушка заслуживает, чтобы заняться ею, нельзя ли помочь? Вмешательство необходимо: конечно, так или иначе, и без него когда-нибудь дело разъяснится, но не будет ли это поздно? Чахотка очень близка, и тогда никакая заботливость уж не поможет. Надобно прибегнуть к радикальному средству. Оно рискованно, это правда; но при нем только риск, а без него верная гибель. Риск не велик. Но серьезен. Из всей лотереи только один билет проигрыш Нет никакой вероятности, чтобы вынулся он, но если вынется? Кто идет на риск, должен быть готов не моргнуть, если вынется проигрыш. Я вижу спокойную, молчаливую твердость девушки и уверен в ней. Но вправе ли я подвергать ее риску? Конечно, да. Теперь из 100 шансов только один, что она не погубит в этом деле своего здоровья, более половины шансов, что она погибнет быстро; а тут из тысячи шансов один будет против нее. Пусть же она рискует в лотерею, по-видимому более страшную, потому что более быструю, но в сущности несравненно менее опасную.

Кирсанов (Полозову). Хорошо, вы не хотите вылечить ее теми средствами, которые в вашей власти; я буду лечить ее своими. Завтра соберу опять консилиум.

Полозов. Я постарше тебя и поопытней, да и нет никого на свете умнее меня; а тебя, молокосос и голыш, мне и подавно не приходится слушать, когда я своим умом нажил 2 миллиона, наживи-ка ты, тогда и говори.

Но Кирсанов уже идет к больной.

Кирсанов. Надобно будет действовать против него крутым образом.

Катерина (грустно). Нет, ничего, но поможет.

Кирсанов. Вы уверены в этом?

Катерина. Да.

Кирсанов. Вы готовы к смерти?

Катерина. Да.

Кирсанов. Что если я решусь подвергнуть вас риску умереть? Я говорил вам об этом вскользь, чтобы выиграть ваше доверие, показать, что я на все согласен, что будет нужно для вас; теперь говорю положительно. Что если придется дать вам яд?

Катерина. Я давно вижу, что моя смерть неизбежна, что мне осталось жить немного дней.

Кирсанов. А если завтра поутру?

Катерина ( говорит совершенно спокойно). Тем лучше Когда остается одно спасение призвать себе в опору решимость на смерть, это почти всегда выручит. Если скажешь: «уступай, или я умру» но всегда уступят; но, знаете, шутить таким великим принципом не следует да и нельзя унижать своего достоинства, если не уступят, то и надобно умереть.

Кирсанов отходит к левым кулисам. Наступает напряженное молчание.

Полозов (кричит из-за кулис). Не надо! Она умирает от моего упрямства! Я на все согласен! Выздоровеет ли она?

Кирсанов. Конечно.

Полозов (спокойнее, но нервно). Экой медведь, как поворотил; умеет ломать

Кирсанов (пошел сказать больной). Дело удалось.

Она при первых его словах "схватила" его руку, и он едва успел "вырвать", чтоб она не поцеловала ее.

Но я не скоро пущу к вам вашего батюшку объявить вам то же самое, он у меня прежде прослушает лекцию о том, как ему держать себя. Я буду внушать вс это ему и не отстану от него, пока не внушу ему этого основательно.

Катерина уходит вправо. Кирсанов идет влево.

Полозов. Неужели вы, в самом деле, дали бы ей смертельный прием?

Кирсанов (совершенно холодно). Еще бы! Разумеется.

Полозов. Что за разбойник! Говорит, как повар о зарезанной курице. (Кирсанову). И у вас достало бы духа?

Кирсанов. Еще бы на это не достало, что ж бы я за тряпка был!

Полозов. Вы страшный человек!

Кирсанов. Это значит, что вы еще не видывали страшных людей. (Про себя). Показать бы тебе Рахметова!

Полозов молчит.

Помните, что человек может рассуждать только тогда, когда ему совершенно не мешают, что он не горячится только тогда, когда его не раздражают; что он не дорожит своими фантазиями только тогда, когда их у него не отнимают, дают ему самому рассмотреть, хороши ли они. Если Соловцов так дурен, как вы описываете, и я этому совершенно верю, ваша дочь сама рассмотрит это; но только когда вы не станете мешать, не будете возбуждать в ней мысли, что вы как-нибудь интригуете против него, стараетесь расстроить их. Одно ваше слово, враждебное ему, испортит дело на две недели, несколько слов навсегда. Вы должны держаться совершенно в стороне. (Наставление было приправляемо такими доводами). Легко заставить вас сделать то, чего вы не хотите? а вот я заставил же; значит, понимаю, как надобно браться за дело; так уж поверьте, как я говорю, так и надо делать. Что я говорю, то знаю, вы только слушайтесь.

Полозов. Обещаю держать себя, как мне говорите. (В сторону) Что ж это за человек: он на его стороне и вместе на стороне дочери; он заставляет меня покориться дочери и хочет, чтобы дочь изменила свою волю; как примирить это?

Кирсанов (догадавшись о его мыслях). Очень просто, я хочу, чтобы вы не мешали ей стать рассудительною, только. А пока напишите к Соловцову записку. Просите его пожаловать к вам по очень важному делу; вечером он будет объявлен женихом, с тем, что свадьба через три месяца. ( Уходит).

Через некоторое время входит Катерина по первому уровню. Слева появляется Кирсанов. Она встречает его. Катерина смотрит на Кирсанов горизонтально, а он прямо на нее (на первый уровень).

Кирсанов. Катерина Васильевна, могу ли я получить ваше согласие искать встречи с вашим женихом?

Катерина (с восторгом и удивлением). Вы спасли мне жизнь и вам нужно мое разрешение, чтобы бывать у нас!

Кирсанов. Но мое посещение при нем могло бы вам показаться попыткою вмешательства в ваши отношения без вашего согласия. Вы знаете. мое правило: не делать ничего без воли человека, в пользу которого я хотел бы действовать.

Уходят в разные стороны.

Через некоторое время заходит Катерина. Смотрит в сторону, в которую ушел Кирсанов.

Катерина. Кирсанов видел Жана, но не сказал мне ни слова о нем. Если б он произвел хорошее впечатление на Кирсанова, Кирсанов сказал бы мне это. Неужели он ему не понравился? Что ж могло не понравиться Кирсанову в нем? (Задумалась. Оборачивается в другую сторону, как бы всматривалась в жениха). Кирсанов не должен был, не мог найти никаких недостатков в нем. Это и было так.

Кирсанов (из-за края кулис на третьем уровне). Но надобность доказывать себе, что в любимом человеке нет недостатков, уже ведет к тому, что они скоро будут замечены.

( Входит на сцену и молча передвигается по третьему уровню, наблюдая за первым уровнем).

Там стоит Катерина и внимательно смотрит в зрительный зал.

Катерина ( не выдержала и сказала). Ваше мнение? Что же вы молчите?

Кирсанов. Я не знаю, угодно ли будет вам выслушать мое мнение, и не знаю, будет ли оно сочтено вами за беспристрастное.

Катерина. Он вам не нравится?

Кирсанов промолчал.

Он вам не нравится?

Кирсанов. Я этого не говорил.

Катерина. Это видно. Почему ж он вам не нравится?

Кирсанов. Я буду ждать, когда будет видно и то, почему он мне не нравится.

Он уходит.

Катерина. Еще внимательнее буду всматриваться в Соловцова... В нем все хорошо; Кирсанов несправедлив; но почему же я не могу заметить, что в нем не нравится Кирсанову? (Поднимаясь по лестнице на второй уровень). Как досадно, что я не умею наблюдать. Неужели ж я так проста?

Входит Кирсанов и видит Катерину уже на втором уровне, от увиденного немного даже притормозил, но затем начал действовать сильнее встал "рядом" с Катериной.

Катерина (наблюдает за ним и произносит в сторону в зрительный зал). Теперь Кирсанов сел в группе, которая была около меня и Соловцова, стал заводить разговор о вещах, по которым выказывался бы характер Соловцова, вовлекал его в разговор. Шел разговор о богатстве, и мне показалось, что Соловцов слишком занят мыслями о богатстве; шел разговор о женщинах мне показалось, что Соловцов говорит о них слишком легко; шел разговор о семейной жизни, я напрасно усиливалась выгнать из мысли впечатление, что, может быть, жене было бы холодно и тяжело жить с таким мужем.

Пауза.

Я долго не могла заснуть, все плакала от досады на себя за то, что обижаю Соловцова такими мыслями о нем. "Нет, он не холодный человек: он не презирает женщин; он любит меня, а не мое богатство". (Убегает в слезах). Если б эти возражения были ответом на слова другого, они упрямо держались бы в ее уме. Но она возражала самой себе; а против той истины, которую сам нашел, долго не устоишь она своя, родная; в ней нельзя заподозрить никакой хитрости.

Кирсанов также уходит. Немного спустя Катерина заходит. Она по-прежнему на втором уровне.

Катерина. На следующий вечер я уже сама испытывала Соловцова, как вчера испытывал его Кирсанов. Я только хочу убедиться, что напрасно обижаю его. Но сама уже чувствую недоверие к нему. Зачем Жан говорит так, что не успокаивает моих сомнений, а только подкрепил их? (Досадно). Как я могла быть так слепа? (Со страхом). Скоро я потеряю возможность поправить свою ошибку, если ошибалась в нем.

Заходит Кирсанов. Он увидел, что может говорить с нею.

Кирсанов. Вы допрашивались моего мнения о нем. Оно не так важно, как ваше. Что вы думаете о нем?

Теперь она молчит.

Я не смею допытываться. (Отходит).

Постояв, она сама подошла к нему.

Катерина. Дайте же мне совет: вы видите, мои мысли колеблются.

Кирсанов. Зачем же вам нужен чужой совет, когда вы сами знаете, что надобно делать, если мысли колеблются.

Катерина. Ждать, пока они перестанут колебаться?

Кирсанов. Как вы сами знаете.

Катерина. Я отложу свадьбу.

Кирсанов. Почему ж не отложить, когда вы находите это лучшим.

Катерина. Но как он примет это?

Кирсанов. Когда вы увидите, как он примет это, тогда опять подумайте, что будет лучше,

Катерина. Но мне тяжело сказать ему это.

Кирсанов. Если так, поручите вашему батюшке, чтоб он сказал ему это.

Катерина. Я не хочу прятаться за другого. Я скажу сама.

Кирсанов. Если чувствуете силу сказать сама, то это, конечно, гораздо лучше.

Уходит. Катерина подходит к кулисам с левой стороны сцены.

Голос Соловцева из-за кулис. Ваш отец интригует против меня, Катерина Васильевна. Вы даете отцу слишком много власти над собою, боитесь его, действуете теперь по его приказанию.

Катерина (оскорбленная, глядя со второго уровня вниз на первый за кулисы, где должен находиться Соловцов). Вы, кажется, считаете меня игрушкою в руках других?

Соловцов (раздраженно). Да.

Катерина. Мой отец еще не знает о моем решении отложить свадьбу. Я готовилась умереть, не думая об отце, и вы не понимаете этого! С этой минуты все кончено между нами. ( Быстро уходит за противоположные кулисы вправо).

Картина 4.

Третий сон Веры Павловны.

Вера легла читать. Сцена в темноте, Вера освещена прожектором. Вот она и читает на своей кроватке, только книга опускается от глаз, и думается Вере Павловне.

Вера. Что это в последнее время стало мне несколько скучно иногда? Или это не скучно, а так? Да, это не скучно, а только я вспомнила, что ныне я хотела ехать в оперу, да этот Кирсанов, такой невнимательный, поздно поехал за билетом: будто не знает, что когда поет Бозио, то нельзя в одиннадцать часов достать билетов в два рубля. Конечно, его нельзя винить: ведь он до пяти часов работал, наверное до пяти, хоть и не признался... а все-таки он виноват. Нет, вперед лучше буду просить миленького брать билеты и в оперу ездить буду с миленьким: миленький никогда этого не сделает, чтоб я осталась без билета, а ездить со мною он всегда будет рад, ведь он у меня такой милый, мой миленький. А через этого Кирсанова я пропустила «Травиату» это ужасно! я бы каждый вечер была в опере, если бы каждый вечер была опера какая-нибудь, хоть бы сама по себе плохая, с главною ролью Бозио. Если б у меня был такой голос, как у Бозио, я, кажется, целый день пела бы. А если бы познакомиться с нею? Как бы это сделать? Да и какая смешная мысль! Зачем знакомиться с Бозио? разве она станет петь для меня? Ведь она должна беречь свой голос.

Слышно как кто-то поет:

Час наслажденья

Лови, лови;

Младые лета

Отдай любви

Вера. А когда ж это Бозио успела выучиться по-русски? И как чисто она произносит. Но какие же смешные слова, и откуда она выкопала такие пошлые стишки? Да она, должно быть, училась по той же грамматике, по которой я: там они приведены в пример для расстановки знаков препинания; как это глупо, приводить в грамматике такие стихи, и хоть бы стихи-то были не так пошлы; но нечего думать о стихах, надобно слушать, как она поет.

Слова песни повторяются:

Час наслажденья

Лови, лови;

Младые лета

Отдай любви...

Вера. Какие смешные слова: и «младые» и «лета» с неверным удареньем! Но какой голос и какое чувство у нее! Да, у нее голос стал гораздо лучше прежнего, несравненно лучше, удивительно! Как же это он мог стать так много лучше?

С левой стороны третьего уровня появляется Царица. Лицо ее закрыто маской.

Да, вот я не знала, как с нею познакомиться, а она сама приехала ко мне с визитом. Как это она узнала мое желанье?

Царица. Да ведь ты давно зовешь меня.

Вера. Я тебя звала, Бозио? Да как же я могла звать тебя, когда я с тобою незнакома? Но я очень, очень рада видеть тебя. ( Раскрывает полог, чтобы подать руку Бозио, но певунья хохочет).

Вера. Да ведь это не Бозио, а скорее де Мерик в роли цыганки в «Риголетто», но только веселость хохота де Мерик, а голос Бозио, и отбегает, и прячется за пологом; как досадно, этот полог прячет ее, и ведь прежде его не было, откуда он взялся.

Царица (хохочет). Знаешь, зачем я к тебе приехала?

Вера. Да кто ж ты? Ведь ты не де Мерик?

Царица. Нет.

Вера. Ведь ты Бозио?

Царица (хохочет). Узнаешь скоро; а теперь нам надобно заняться тем, зачем я к тебе пришла. Я хочу читать с тобою твой дневник.

Вера. У меня нет никакого дневника, я никогда не вела его.

Царица. А посмотри, что ж это лежит на столике?

Вера смотрит: на столике у кроватки лежит тетрадь.

Вера. «Дневник В. Л.». Откуда взялась эта тетрадь? (Берет ее, раскрывает). Тетрадь писана моею рукою; когда же?

Царица. Читай последнюю страницу.

Вера: «Опять мне часто приходится сидеть одной по целым вечерам. Но это ничего: я так привыкла».

Царица. Только?

Вера. Только.

Царица. Нет, ты не все читаешь.

Вера. Здесь больше ничего не написано.

Царица. Меня не обманешь, а это что?

Из-за полога протягивается рука.

Вера (про себя). Как хороша эта рука! Нет, эта дивная рука не Бозио, и как же эта рука протягивается сквозь полог, не раскрывая полога?

Рука новой гостьи дотрагивается до страницы; под рукою выступают новые строки, которых не было прежде.

Царица. Читай.

У Веры сжимается сердце, она еще не смотрела на эти строки, не знает, что тут написано; но у нее сжимается, сердце. Она не хочет читать новых строк.

Читай.

Вера. «Нет, одной теперь скучно. Это прежде не было скучно. Отчего же это прежде не было скучно одной и отчего теперь скучно?»

Царица. Переверни страницу назад.

Вера (переворачивает страницу). «Лето нынешнего года. Мы едем, по обыкновению, за город, на острова; а в нынешний раз с нами едет миленький; как это приятно мне». Ах, это про ту поездку, после которой мой бедный миленький сделался болен.

Царица. Только?

Вера. Только.

Царица. Нет, ты не все читаешь. А это что?

И опять сквозь нераскрывающийся полог является дивная рука, опять касается страницы, и опять выступают на странице новые слова, и опять против воли читает Вера новые слова.

Вера. «Зачем мой миленький не провожает нас чаще?»

Царица. Переверни еще страницу.

Вера. «У моего миленького так много занятий, и все для меня, для меня он работает, мой миленький». (С радостью). Вот и ответ.

Царица. Переверни опять страницу.

Вера. « Какие честные, благородные люди эти студенты, и как они уважают моего миленького. И мне с ними весело: я с ними, как с братьями, без всякой церемонии».

Царица. Только?

Вера. Только.

Царица. Нет, читай дальше.

И опять является рука, касается страницы, опять выступают новые строки, опять против воли читает Вера новые строки.

Вера. «16 августа», то есть на другой день после прогулки на острова, ведь она была именно пятнадцатого. «Миленький все время гулянья говорил с этим Рахметовым, или, как они в шутку зовут его, ригористом, и с другими его товарищами. Подле меня едва ли провел он четверть часа», неправда, больше полчаса, я думаю, да, больше полчаса, я уверена, кроме того времени, которое мы сидели рядом в лодке. «17 августа. Вчера весь вечер просидели у нас студенты», да, это накануне того дня, как миленький занемог, «миленький весь вечер говорил с ними. Зачем он отдает им так много времени, так мало мне? Ведь не все же время он работает, он и сам говорит, что далеко не все время, что без отдыха невозможно работать, что он много отдыхает, думает о чем-нибудь только для отдыха, зачем же он думает один, зачем не со мною?»

Царица. Переверни еще лист.

Вера. «Пять дней тому назад были у нас студенты; вчера то же. Я с ними много шалила, так весело было. Завтра или послезавтра будут опять, опять будет очень весело».

Царица. Только?

Вера. Только.

Царица. Нет, читай дальше.

Опять является рука, касается страницы, опять выступают под рукою новые строки, опять против воли читает их Вера.

Вера. «Это прежде было мне весело с этими студентами, весело, и только. А теперь часто думается: это ребяческие игры, мне долго будут они забавны. Но ведь я теперь смотрю на этих студентов как на младших братьев, и я не всегда бы хотела превращаться непременно в Верочку, когда хочу отдыха от серьезных мыслей и труда. Ведь я уж Вера Павловна; веселиться, как Верочка, приятно по временам, но не всегда же. Вера Павловна иногда хочет такого веселья, при котором бы оставаться Верою Павловною. Это веселье с ровными по жизни».

Царица. Переверни еще несколько страниц назад.

Вера. «Я на днях открываю швейную и отправилась к Жюли просить заказов. Миленький заехал к ней за мной. Она оставила нас завтракать, велела подать шампанского, заставила меня выпить два стакана. Мы с нею начали петь, бегать, кричать, бороться. Так было весело. Миленький смотрел и смеялся».

Царица. Будто только?

И опять под рукою гостьи выступают новые слова, и опять против воли читает их Вера:

Вера. «Миленький только смотрел и смеялся. Почему ж бы ему не пошалить с нами? Ведь это было бы еще веселее. Разве это было неловко или разве он этого не сумел бы принять участие в нашей игре? Нет, нисколько не неловко, и он сумел бы. Но у него такой характер. Он только не мешает, он одобряет, радуется и только».

Царица. Переверни одну страницу вперед.

Вера. «Нынче мы с миленьким были в первый раз после моего замужества у моих родных. Мне было так тяжело видеть ту жизнь, которая давила, душила меня до замужества. Миленький мой! От какой отвратительной жизни он меня избавил! Ночью мне приснился страшный сон: будто маменька упрекает меня в неблагодарности и говорит правду, но такую ужасную правду, что я начала стонать. Миленький услышал этот стон и вошел в мою комнату, а я уж пела (все во сне), потому что пришла моя любимая красавица, любовь к людям, и утешила меня. Миленький был моею горничною. Так было стыдно. Но он такой скромный, только поцеловал мое плечо».

Царица. Будто только написано? меня не обманешь, читай...

Опять под рукою гостьи выступают новые слова, и Вера против воли читает их.

Вера. «А ведь это даже как будто обидно».

Царица. Переверни несколько страниц назад.

Вера. «Ныне я ждала своего друга Д. на бульваре, подле Нового моста: там живет дама, у которой я думала быть гувернанткой. Но она не согласилась. Мы с Д. вернулись домой очень унылые. Я в своей комнате перед обедом все думала, что лучше умереть, чем жить, как я живу теперь, и вдруг, за обедом, Д. говорит: «Вера Павловна, пьем за здоровье моей невесты и вашего жениха». Я едва могла удержаться, чтобы не заплакать тут же при всех от радости такого неожиданного избавления. После обеда мы долго говорили с Д. о том, как мы будем жить. Как я его люблю: он выводит меня из подвала».

Царица. Читай же все.

Вера. Больше ничего нет.

Царица. Смотри.

Опять под рукою гостьи выступают новые строки.

Вера (в страхе). Я не хочу читать.

Царица. Не можешь не читать, когда я велю: читай!

Вера. «Так неужели же я люблю его за то, что он выводит меня из подвала? не самого его, а свое избавление из подвала?»

Царица. Переверни еще назад, читай самую первую страницу.

Вера. «В день моего рождения, сегодня, я в первый раз говорила с Д. и полюбила его. Я еще ни от кого не слышала таких благородных, утешительных слов. Как он сочувствует всему, что требует сочувствия, хочет помогать всему, что требует помощи; как он уверен, что счастье для людей возможно, что оно должно быть, что злоба и горе не вечно, что быстро идет к нам новая, светлая жизнь. Как у меня радостно расширялось сердце, когда я слышала эти уверения от человека ученого, серьезного: ведь ими подтверждались мои мысли... Как добр он был, когда говорил о нас, бедных женщинах. Каждая женщина полюбит такого человека. Как он умен, как он благороден, как он добр!»

Царица. Хорошо. Переверни опять на последнюю страницу.

Вера. Но эту страницу я уж прочла.

Царица. Нет, это еще не последняя. Переверни еще лист.

Вера. Но на этом листе ничего нет.

Царица. Читай же! Видишь, как много на нем написано.

И опять от прикосновения руки гостьи выступили строки, которых не было. Сердце Веры холодеет.

Вера. Я не хочу читать, я не могу читать.

Царица. Я велю. Должна.

Вера. Не могу и не хочу.

Царица. Так я тебе прочту, что у тебя написано. Слушай: «Он человек благородный, он мой избавитель. Но благородством внушается уважение, доверие, готовность действовать заодно, дружба; избавитель награждается признательностью, преданностью. Только. У него натура, быть может, более пылкая, чем у меня. Когда кипит кровь, ласки его жгучи. Но есть другая потребность, потребность тихой, долгой ласки, потребность сладко дремать в нежном чувстве. Знает ли он ее? Сходны ли наши натуры, наши потребности? Он готов умереть для меня и я для него. Но довольно ли этого? Мыслями ли обо мне живет он? Мыслями ли о нем живу я? Люблю ли я его такою любовью, какая нужна мне? Прежде я не знала этой потребности тихого, нежного чувства нет, мое чувство к нему не...»

Вера. Я не хочу слышать больше! ( С негодованием отбрасывает дневник). Гадкая! Злая! Зачем ты здесь! Я не звала тебя, уйди!

Гостья смеется тихим, добрым смехом. Вера сбегает по лестнице на второй уровень. Идет по направлению к левой лестнице. Царица тоже сбегает по лестнице, на ходу снимает маску и превращается в Марью Алексеевну. Обгоняет Веру, оборачивается к ней лицом.

Марья Алексеевна. Да, ты не любишь его; эти слова написаны твоею рукою.

Вера. Проклинаю тебя!

Обе в испуге, глядят друг другу в глаза; разбегаются в разные стороны. Вера ложится на свою кровать, расположенную на втором уровне.

Вера. Проклинаю тебя! ( Просыпается с этим восклицанием, и быстрее, чем сознала она, что видела только сон и что она проснулась, она уже вскочила, она убегает за правые кулисы).

На третьем уровне прожектор освещает кровать, на ней спит Лопухов. С правой сторона вбегает босая Марья Алексеевна, бежит на кровать, расположенную на втором уровне. Теперь это уже не Марья Алексеевна, а сама Вера. Веру начинает играть артистка, игравшая ее мать. Голос остается голосом прежней Веры.

Вера. Мой милый, обними меня, защити меня! Мне снился страшный сон! (Она "жмется" к мужу). Мой милый, ласкай меня, будь нежен со мною, защити меня!

Лопухов. Верочка, что с тобою? ( "Обнимает" ее). Ты вся дрожишь. ( Целует ее). У тебя на щеках слезы, у тебя холодный пот на лбу. Ты босая бежала по холодному полу, моя милая; я целую твои ножки, чтобы согреть их.

Лопухов на третьем уровне в постели "ласкает" Веру. В это время на втором уровне Вера встает с постели и начинает подниматься по лестнице наверх.

Вера. Да, ласкай меня, спаси меня! Мне снился гадкий сон, мне снилось, что я не люблю тебя. (Продолжает подниматься вверх) .

Лопухов понимает, что опять что-то не ладное, встает с постели, идет по третьему уровню в центр сцены.

Лопухов. Милая моя, кого же ты любишь, как не меня? Нет, это пустой, смешной сон!

Вера. Да, я люблю тебя, (начинает спускаться вниз) только ласкай меня, целуй меня, я тебя люблю, я тебя хочу любить.

Спускается на второй уровень, бежит к центру сцены, встает «рядом» с Лопуховым, стоящим на третьем уровне. Лопухов ее «обнимает», а она вся "жмется" к нему. Лопухов "переносит" ее к постели, и она, успокоенная его ласками, тихо засыпает, "целуя" его. Он смотрит на нее и думает.

Лопухов (про себя). Что это такое с ней, чем она была испугана, откуда этот сон?

Вера просыпается.

Лопухов. Оставайся здесь, Верочка, я внесу сюда чай; не вставай, мой дружочек, я подам тебе, ты умоешься не вставая.

Вера. Да, я не буду вставать, я полежу, мне так хорошо здесь: какой ты умный за это, миленький, как я тебя полюбила. Вот я и умылась, теперь неси сюда чай; нет, прежде обними меня!

Лопухов ложится "к ней" в постель на третьем уровне. Вера долго не выпускала мужа, "обнявши". Затем удовлетворенная она садится на край постели.

Ах, мой миленький, какая я смешная! как я к тебе прибежала! Что теперь подумает Маша? нет, мы это скроем от нее, что я проснулась у тебя. Принеси мне сюда одеваться. (Встает и начинает медленно подниматься вверх по лестнице на третий уровень. Лопухов садится и слушает). Ласкай меня, мой миленький, ласкай меня, я хочу любить тебя, мне нужно любить! я буду любить тебя, как еще не любила!

Лопухов. Верочка, теперь ты успокоилась, моя милая; скажи же мне, что тебе приснилось третьего дня?

Вера. Ах, пустяки! Мне только и приснилось, что я тебе сказала, что ты мало ласкаешь меня. А теперь мне хорошо. Зачем мы не жили с тобою всегда так? Тогда мне не приснился бы этот гадкий сон, страшный, гадкий, я не хочу помнить его!

Лопухов. Да ведь мы без него не жили бы, как теперь.

Вера. Правда; я ей очень благодарна, этой гадкой: она не гадкая, хорошая.

Лопухов. Кто «она»? У тебя, кроме прежней красавицы, еще новая подруга?

Вера. Да, еще новая. Ко мне приходила какая-то женщина, с таким очаровательным голосом, гораздо лучше Бозио, а какие руки у нее! Ах, какая дивная красота! Только руку я и видела: сама она пряталась за пологом, мне снилось, что у моей постели есть полог и что гостья прячется за ним; но какая дивная рука, мой милый! И она пела про любовь и подсказывала мне, что такое любовь. Теперь я поняла, мой милый. Какая была я глупенькая, я не понимала, ведь была девочка, глупенькая девочка? Когда она дотрагивалась рукою до страниц моего дневника, на ни показывались новые слова, говорившие, что я не люблю тебя.

Лопухов. Моя милая, ангел мой, всему своя пора. И то, как мы прежде жили с тобою, любовь; и то, как теперь жмем, любовь; одним нужна одна, другим другая любовь. Тебе прежде было довольно одной, теперь нужна другая. Да ты теперь стала женщиной, мой друг, и что прежде было не нужно тебе, стало нужно теперь.

Вера уже в верхней части лестницы, но не идет выше. Лопухов берет ее руки, и не желая тянуть силой вверх, но желая ее подъема на третий уровень, начинает просто целовать ее руки.

Вера. Милый мой, зачем ты целуешь мои руки? Ведь я этого не люблю.

Лопухов. Да? Я и забыл, что обижаю тебя, ну, и буду обижать.

Вера. Миленький мой, ты во второй раз избавляешь меня: спас меня от злых людей, спас меня от себя самой! Ласкай меня, мой милый, ласкай меня!

Вера убегает вниз и опять их «ласки» через уровень. Он целует ее, но не проходит задумчивость ее, и на глазах чуть ли не готовы навернуться слезы.

Лопухов. Верочка, милая моя, что ты задумчива?

Вера плачет и молчит. Затем она утерла слезы.

Вера (кротко и искренне смотрит на него). Нет, не ласкай, мой милый! Довольно. Благодарю тебя! Благодарю тебя, ты так добр ко мне.

Лопухов. Добр, Верочка? Что это, как это?

Вера. Добр, мой милый; ты добрый. ( Уходит).

Лопухов (думает). Я скучаю, угождая ей. Теперь, после ее последнего сна, стало невозможно нам удержаться в прежних отношениях. Как бы поскорее отделаться, отвязаться от положения, которое мне скучно? Надо разобраться, из какого отношения явилось в ней предчувствие, что она не любит меня. Что я могу сделать для нее? Они еще не понимает, что в ней происходит, она еще не так много пережила сердцем, как я. Не могу ли я разобрать то, чего не умеет разобрать она?..

Пауза.

Кирсанов

Пауза.

В перемене ощущений Веры от перемены образа жизни главную роль играет появление и удаление Александра Матвеевича. ( Ему, за сцену, громко, как бы призывая). Пока ты хорош, и хочешь, чтобы я любил тебя, мне очень приятно; нет мне очень жаль, и ступай, куда хочешь, не все ли равно мне?

С левой стороны третьего уровня появляется Кирсанов и садится отдохнуть по возвращении из госпиталя. Он у себя дома. Лопухов поворачивается и подходит к нему.

Картина 5.

Теоретический разговор.

Лопухов (шутливым тоном, но тон выходил не совсем удачно шутлив). Не вовремя гость хуже татарина. (Уже без шутки). Я тревожу тебя, Александр; но уж так и быть, потревожься. Мне надобно поговорить с тобою серьезно. Хотелось поскорее, утром проспал, не застал бы.

Кирсанов (про себя). Что это значит? Неужели догадался?

Лопухов (усаживаясь). Поговорим-ка. Погляди мне в глаза.

Кирсанов (про себя). Да он говорит об этом, нет никакого сомнения. (Вслух серьезным тоном). Слушай Дмитрий, мы с тобою друзья. Я прошу тебя прекратить этот разговор. Я не расположен теперь к серьезным разговорам. И никогда не бываю расположен.

Глаза Кирсанова смотрели пристально и враждебно, как будто перед ним человек, которого он подозревает в намерении совершить злодейство.

Лопухов (спокойным, но несколько чуть-чуть глухим голосом). Нельзя не говорить, Александр, я понял твои маневры.

Кирсанов. Молчи. Я запрещаю тебе говорить, если не хочешь иметь меня вечным своим врагом, если не хочешь потерять мое уважение.

Лопухов. Ты когда-то не боялся терять мое уважение, - помнишь? Теперь ведь ясно все. Я тогда не обратил внимания.

Кирсанов. Дмитрий, я прошу тебя уйти, или я ухожу.

Лопухов. Не можешь уйти. Ты как полагаешь, твоими интересами я занят?

Кирсанов молчит.

Мое положение выгодно. Твое в разговоре со мною нет. Я представляюсь совершающим подвиг благородства. Но это все вздор. Мне нельзя иначе поступать по здравому смыслу. Я прошу тебя, Александр, прекратить твои маневры. Они не ведут ни к чему.

Кирсанов (быстро). Как? Неужели было уж поздно? Прости меня.

Кирсанов, и сам не мог отдать себе отчета, радость или огорчение взволновало его от этих слов: «они не ведут ни к чему».

Лопухов. Нет, ты не так меня понял. Не было поздно. До сих пор еще нет ничего. Что будет мы увидим. Но теперь еще нечего видеть. В прочем, Александр, я понимаю, о чем ты говоришь; и ты точно так же знаешь, о чем я говорю; мы понимаем друг друга, - правда? Нам и незачем понимать друг друга, так? Тебе эти загадки, которых ты не понимаешь, неприятны. Их не было. Я ничего не говорил. Я не имею более ничего сказать тебе. Давай сигару: я свои забыл в рассеянности. Закурю, и начнем рассуждать об ученых вопросах, я только за этим и пришел, заняться, от нечего делать, ученой болтовней. Как ты думаешь об этих странных опытах искусственного произведения белковины? По-моему, это великое открытие, если оправдается. Ты повторял опыты?

Кирсанов. Нет, но надобно.

Лопухов. Как ты счастлив, что в твоем распоряжении порядочная лаборатория. Пожалуйста, повтори, повтори повнимательнее. Ведь полный переворот всего вопроса о пище, всей жизни человечества, фабричное производство главного питательного вещества прямо из неорганических веществ. Величайшее дело, стоит ньютонова открытия. Ты согласен?

Кирсанов. Конечно. Только сильно сомневаюсь в точности опытов. Раньше или позже, мы до этого дойдем, несомненно; к тому идет наука, это ясно. Но теперь едва ли еще дошли.

Лопухов. Ты так думаешь? И я точно так же. Значит, наш разговор кончен. До свиданья, Александр. Но, прощаясь, я прошу тебя бывать у нас часто, по-прежнему. До свиданья.

Глаза Кирсанова, все время враждебно и пристально смотревшие на Лопухова, засверкали негодованьем.

Кирсанов. Ты, кажется, хочешь, Дмитрий, чтоб я так и остался с мнением, что у тебя низкие мысли.

Лопухов. Вовсе я не хочу этого. Но ты должен бывать у нас. Что тут особенного? Ведь мы же с тобою приятели. Что особенного в моей просьбе?

Кирсанов. Я не могу. Ты затеваешь дело безрассудное, поэтому гадкое.

Лопухов. Я не понимаю, о каком деле ты говоришь, и должен тебе сказать, что этот разговор мне вовсе не нравится, как тебе не нравился за две минуты.

Кирсанов. Я требую объяснения, Дмитрий.

Лопухов. Незачем. Ничего нет, и объяснять нечего, и понимать нечего. Вздор тебя горячит, только. ( Хочет уйти).

Кирсанов. Нет, я не могу так отпустить тебя. (Взял за руку Лопухова). Садись. Ты начал говорить, когда не было нужно. Ты требуешь от меня Бог знает чего. Ты должен выслушать.

Лопухов сел.

Какое право имеешь ты, (начал голосом еще сильнейшего негодования, чем прежде), требовать от меня того, что для меня тяжело? Чем я обязан перед тобою? И к чему это? Это нелепость. Постарайся выбить романические бредни из твоей головы. То, что мы с тобою признаем за нормальную жизнь, будет так и для других, когда переменятся понятия, обычаи общества. Оно должно перевоспитаться, это так. Оно и перевоспитывается развитием жизни. Кто перевоспитался, помогает другим, это так. Но пока оно еще не перевоспиталось, не переменилось совершенно, ты не имеешь права рисковать чужою судьбою. Ведь это страшная вещь, ты, понимаешь ли, или сошел с ума?

Лопухов. Нет, я ничего не понимаю, Александр. Я не знаю, о чем ты толкуешь. Тебе угодно видеть какой-то удивительный смысл в простой просьбе твоего приятеля, чтоб ты не забывал его, потому что ему приятно видеть тебя у себя. Я не понимаю, отчего тут приходить в азарт.

Кирсанов. Нет, Дмитрий, в таком разговоре ты не отделаешься от меня, шутя. Надобно показать тебе, что ты сумасшедший, задумавший гадкое дело. Мало ли, чего мы с тобою не признаем? Мы не признаем, что пощечина имеет в себе что-нибудь бесчестящее, -- это глупый предрассудок, вредный предрассудок, больше ничего. Но имеешь ли право теперь подвергать мужчину тому, чтоб он получил пощечину? Ведь это было бы с твоей стороны низким злодейством, ведь ты отнял бы спокойствие жизни у человека. Понимаешь ли ты это, глупец? Понимаешь ли ты, что если я люблю этого человека, а ты требуешь, чтоб я дал ему пощечину, которая и по-моему и по-твоему вздор, пустяки, понимаешь ли, что если ты требуешь этого, я считаю тебя дураком и низким человеком, а если ты заставляешь меня сделать это, я убью тебя или себя, смотря по тому, чья жизнь менее нужна, убью тебя или себя, а не сделаю этого? Понимаешь ли это, глупец? Я говорю о мужчине и пощечине, которая глупость, но которая пока отнимает спокойствие жизни у мужчины. Есть на свете вздоры, по-нашему с тобою и по правде вздоры, но которые тоже отнимают спокойствие жизни у людей. Понимаешь ли ты, что подвергать какого-нибудь человека ну, хоть женщину, какому-нибудь из этих по-нашему с тобою и по правде вздоров, ну, какому-нибудь, все равно, понимаешь ли ты, что подвергать этому гадко, гнусно, бесчестно? Слышишь, я говорю, что у тебя бесчестные мысли.

Лопухов. Друг мой, ты говоришь совершенную правду о том, что честно и бесчестно. Но только я не знаю, к чему ты говоришь ее, и не понимаю, какое отношение может она иметь ко мне. Я ровно ничего тебе не говорил ни о каком намерении рисковать спокойствием жизни, чьей бы то ни было, ни о чем подобном. Ты фантазируешь, и больше ничего. Я прошу тебя, своего приятеля, не забывать меня, потому что мне, как твоему приятелю, приятно проводить время с тобою, только. Исполнишь ты мою приятельскую просьбу?

Кирсанов. Она бесчестна, я сказал тебе. А я не делаю бесчестных дел.

Лопухов. Это похвально, что не делаешь. Но ты разгорячился из-за каких-то фантазий и пустился в теорию, тебе хочется, видно, теоретизировать попусту, без всякого применения к какому бы то ни было делу. Давай, и я стану также теоретизировать, тоже совершенно попусту, я предложу тебе вопрос, нисколько не относящийся ни к чему, кроме разъяснения отвлеченной истины, без всякого применения к кому бы то ни было. Однако, если кто-нибудь, без неприятности себе, может доставить удовольствие человеку, то расчет, по моему мнению, требует, чтобы он доставил его ему, потому что он сам получит от этого удовольствие. Так ли?

Кирсанов. Это вздор, Дмитрий, ты говоришь не то.

Лопухов. Я ничего не говорю, Александр; я только занимаюсь теоретическими вопросами. Вот еще один. Если в ком-нибудь пробуждается какая-нибудь потребность, ведет к чему-нибудь хорошему наше старание заглушить в нем эту потребность? Как, по-твоему? Не так ли вот: нет, такое старание не ведет ни к чему хорошему. Оно приводит только к тому, что потребность получает утрированный размер, это вредно, или фальшивое направление, это и вредно, и гадко, или, заглушаясь, заглушает с собою и жизнь, а этого жаль.

Кирсанов. Дело не в том, Дмитрий. Я поставлю этот теоретический вопрос в другой форме: имеет ли кто-нибудь право подвергать человека риску, если человеку и без риска хорошо? Будет время, когда все потребности натуры каждого человека будут удовлетворяться вполне, это мы с тобою знаем; но мы оба одинаково твердо знаем, что это время еще не пришло. Теперь благоразумный человек доволен тем, если ему привольно жить, хотя бы не все стороны его натуры развивались тем положением, в котором ему привольно жить. Я предположу, в смысле отвлеченной гипотезы, что существует такой благоразумный человек. Предположу, что этот человек женщина; предположу, опять-таки в смысле отвлеченной гипотезы, что это положение, в котором ему привольно жить, замужество; предположу, что он доволен этим положением, и говорю: при таких данных, по этой отвлеченной гипотезе, кто имеет право подвергать этого человека риску потерять хорошее, которым он доволен, чтобы посмотреть, не удастся ли этому человеку приобрести лучшее, без которого ему легко обойтись? Золотой век -- он будет, Дмитрий, это мы знаем, но он еще впереди. Железный проходит, почти прошел, но золотой еще не настал. Если бы, по моей отвлеченной гипотезе, какая-нибудь сильная потребность этого человека, предположим, ведь это только для примера, потребность любви совершенно не удовлетворялась, или удовлетворялась плохо, я ничего не говорил бы против риска, предпринимаемого им самим, но только против такого риска, в никак не против риска, навлекаемого не него кем-нибудь посторонним. А если этот человек находит все-таки хорошее удовлетворение своей потребности, то и сам он не должен рисковать; я предположу, в смысле отвлеченном, что он не хочет рисковать, и говорю: он прав и благоразумен, что не хочет рисковать, и говорю: дурно и безумно поступит тот, кто станет его, нежелающего рисковать, подвергать риску. Что ты можешь возразить против этого гипотетического вывода? Ничего. Пойми же, что ты не имеешь права.

Лопухов. Я на твоем месте, Александр, говорил бы то же, что ты. Я, как ты, говорю только для примера, что у тебя есть какое-нибудь место в этом вопросе; я знаю, что он никого из нас не касается, мы говорим только, как ученые, о любопытных сторонах общих научных воззрений, кажущихся нам справедливыми; по этим воззрениям каждый судит о всяком деле со своей точки зрения, определяющейся его личными отношениями к делу. Я только в этом смысле говорю, что на твоем месте стал бы говорить точно так же, как ты. Ты на моем месте говорил бы точно так же, как я. С общей научной точки зрения ведь это бесспорная истина. А на месте В есть В; если бы на месте В не было В, то оно еще не было бы на месте В, ему еще не доставало бы чего-нибудь, чтобы быть на месте В, так ведь? Следовательно, тебя нет никакого места в этом вопросе. Тебе против этого возразить нечего, как мне нечего возразить против твоих слов. Но я, по твоему примеру, построю свою гипотезу, тоже отвлеченную, не имеющую никакого применения ни к кому. Прежде положим, что существуют три человека, предположение, не заключающее в себе ничего невозможного, предположим, что у одного из них есть тайна, которую он желал бы скрыть и от второго, и в особенности от третьего; предположим, что второй угадывает эту тайну первого, и говорит ему: делай то, о чем я прошу тебя, или я открою твою тайну третьему. Как ты думаешь об этом случае?

Кирсанов (бледнея, после длительного молчания). Дмитрий, ты поступаешь со мною дурно!

Лопухов. А очень мне нужно с тобою-то поступать хорошо, ты для меня интересен, что ли? И притом, я не понимаю, о чем ты говоришь. Мы говорили с тобою, как ученый с ученым, предлагали друг другу разные ученые, отвлеченные задачи; мне, наконец, удалось предложить тебе такую, над которою ты задумался, и мое ученое самолюбие удовлетворено. Потому я прекращаю этот теоретический разговор. У меня много работы, не меньше, чем у тебя; итак, до свидания. Кстати, чуть не забыл: так ты, Александр, исполнишь мою просьбу бывать у нас, твоих добрых приятелей, которые всегда рады тебя видеть, бывать так же часто, как в прошлые месяцы?

Кирсанов. Дмитрий, я на это не пойду ты погибнешь! И я

Лопухов. Так и пусть

Пауза.

Кирсанов ( с решительностью). Ты дурно поступаешь со мною, Дмитрий. Я не могу не исполнить твоей просьбы. Но, в свою очередь, я налагаю на тебя одно условие. Я буду бывать у вас; но, если я отправлюсь из твоего дома не один, ты обязан сопровождать меня повсюду, и чтоб я не имел надобности звать тебя, слышишь? Сам ты, один, без моего зова. Без тебя я никуда ни шагу, ни в оперу, ни к кому из знакомых, никуда.

Лопухов. Не обидно ли мне это условие, Александр? Что ты, по моему мнению, вор, что ли?

Кирсанов. Не в том смысле я говорил. Я такой обиды не нанесу тебе, чтоб думать, что ты можешь почесть меня за вора. Свою голову я отдал бы в твои руки без раздумья. Надеюсь, имею право ждать этого и от тебя. Но о чем я думаю, то мне знать. А ты делай, и только.

Лопухов. Теперь знаю и я. Да, ты много сделал в этом смысле. Теперь хочешь еще заботливее хлопотать об этом. Что ж, в этом случае ты прав. Да, меня надобно принуждать. Но, как я ни благодарен тебе, мой друг, из этого ничего не выйдет. Я сам пробовал принуждать себя. У меня тоже есть воля, как и у тебя, не хуже твоего маневрировал. Но то, что делается по расчету, по чувству долга, по усилию воли, а не по влечению натуры, выходит безжизненно. Только убивать что-нибудь можно этим средством, как ты и делал над собою, а делать живое нельзя. ( С чувством). Благодарю тебя, мой друг. А что, мы с тобою за последнее время никогда не целовались, может быть, теперь и есть у тебя охота? ( Тянется к нему).

Кирсанов в ужасе отшатывается и убегает влево, а Лопухов идет вправо.

Картина 6.

Решительные действия.

На каждом из уровней справа стоят стол и кресло. Вера сидит на втором уровне справа. Лопухов по третьему уровню подходит к правой лестнице. Лопухов говорит, глядя прямо на Веру, а она "видит" его горизонтально.

Лопухов. Верочка, мы с тобою живем, исполняя старое поверье, что сапожник всегда без сапог. Мы учим других жить по нашим экономическим принципам, а сами не думаем устроить по ним свою жизнь. Ведь одно большое хозяйство выгоднее нескольких мелких? Я желал бы применить это правило к нашему хозяйству. Если бы мы стали жить с кем-нибудь, мы и тот, кто стал бы с нами жить, стали бы сберегать почти половину своих расходов. Я бы мог вовсе бросить эти проклятые уроки, которые противны мне, было бы довольно одного жалованья от завода, и отдохнул бы, и занялся бы ученою работою, восстановил бы свою карьеру. Надобно только сходиться с такими людьми, с которыми можно ужиться. Как ты думаешь об этом?

Вера уж давно смотрит на мужа теми же самыми глазами, подозрительными, разгорающимися от гнева, какими смотрел на него Кирсанов во время теоретического разговора. Когда он кончил, ее лицо пылало.

Вера. Я прошу тебя прекратить этот разговор. Он неуместен.

Лопухов. Почему же, Верочка? Я говорю только о денежных выгодах. Люди небогатые, как мы с тобою, не могут пренебрегать ими. Моя работа тяжела, часть ее отвратительна для меня.

Вера. Со мною нельзя так говорить, (встала) я не позволю говорить с собою томными словами. Осмелься сказать, что ты хотел сказать!

Лопухов. Я хотел только сказать, Верочка, что, принимая в соображение наши выгоды, нам было бы хорошо...

Вера. Опять! Молчи! Кто дал тебе право опекунствовать надо мною? Я возненавижу тебя! Пойду в свою комнату и запрусь. (Уходит за правые кулисы. Потом возвращается). Мой милый, я сказала тебе слишком суровые слова. Но не сердись на них. Ты видишь, я борюсь. Вместо того чтобы поддержать меня, ты начал помогать тому, против чего я борюсь, надеясь, да, надеясь устоять.

Лопухов. Прости меня, мой друг, за то, что я начал так грубо. Но ведь мы помирились? поговорим.

Вера. О да, помирились, мой милый. Только не действуй против меня. Мне и против себя трудно бороться.

Лопухов. И напрасно, Верочка. Ты дала себе время рассмотреть свое чувство, ты видишь, что оно серьезнее, чем ты хотела думать вначале. Зачем мучить себя?

Вера (перемещается ближе к Лопухову, но проходит слишком далеко влево, так что становится левее Лопухова, и оборачивается в его сторону). Нет, мой милый, я хочу любить тебя и не хочу, не хочу обижать тебя.

Лопухов. Друг мой, ты хочешь добра мне. Что ж, ты думаешь, мне приятно или нужно, чтобы ты продолжала мучить себя?

Вера (перемещается влево, хотя смотрит вправо, в ту сторону, где должен быть Лопухов). Мой милый, но ведь ты так любишь меня!

Лопухов. Конечно, Верочка, очень; об этом что говорить. Но ведь мы с тобою понимаем, что такое любовь. Разве не в том она, что радуешься радости, страдаешь от страданья того, кого любишь? Муча себя, ты будешь мучить меня.

Вера (продолжает пятиться назад, то есть в левую сторону сцены). Так, мой милый; но ведь ты будешь страдать, если я уступлю этому чувству, которое ах, я не понимаю, зачем оно родилось во мне! Я проклинаю его!

Лопухов. Как оно родилось, зачем оно родилось, это все равно, этого уже нельзя переменить. Теперь остается только один выбор: или чтобы ты страдала и я страдал через это; или чтобы ты перестала страдать, и я также.

Вера (уже стоит возле левой лестницы, ведущей на первый уровень). Но, мой милый, я не буду страдать, это пройдет. Ты увидишь, это пройдет.

Лопухов. Благодарю тебя за твои усилия. Я ценю их, потому что они показывают в тебе волю исполнять то, что тебе кажется нужно.

Вера немного продвигается вправо.

Но знай, Верочка: они нужны кажутся только для тебя, не для меня. Я смотрю со стороны, мне яснее, чем тебе, твое положение. Я знаю, что это будет бесполезно. Борись, пока достает силы.

Вера хотела бы еще шагнуть вправо, ближе к Дмитрию и правой лестнице, но у нее уже не хватает сил двигаться в этом направлении.

Но обо мне не думай, что ты обидишь меня.

Вера "глядит" на Дмитрия удивленно.

Ведь ты знаешь, как я смотрю на это; знаешь, что мое мнение на это и непоколебимо во мне, и справедливо на самом деле ведь ты все это знаешь.

Вера не может вспомнить, что это за мнение.

Разве ты обманешь меня? Разве ты перестанешь уважать меня? Можно сказать больше: разве твое расположение ко мне, изменивши характер, ослабеет? Не напротив ли, не усилится ли оно оттого, что ты не нашла во мне врага? Не жалей меня: моя судьба нисколько не будет жалка оттого, что ты не лишишься через меня счастья. (Видит, что все эти слова не могут помочь Вере продвинуться ближе к правой лестнице). Но довольно. Об этом тяжело много говорить, а тебе слушать еще тяжелее. Только помни, Верочка, что я теперь говорил. Прости, Верочка. Иди к себе думать, а лучше почивать. Не думай обо мне, а думай о себе. Только думая о себе, ты можешь не делать и мне напрасного горя. ( Уходит за правые кулисы).

Вера стоит на месте и не может сдвинуться. Затем решительно, но нервно идет вправо к столику, пишет письмо, также нервно запечатывает. Заходит Лопухов по третьему уровню справа. Письмо само выпадает из рук Веры на стол. Вера скрывается за правыми кулисами. Лопухов берет письмо со стола на своем третьем уровне и читает.

Голос Веры по фонограмме. "Мой милый, никогда не была я так сильно привязана к тебе, как теперь. Если бы я могла умереть за тебя! О, как бы я была рада умереть, если бы ты от этого стал счастливее! Но я не могу жить без него. Я обижаю тебя, мой милый, я убиваю тебя, мой друг, я не хочу этого. Я делаю против своей воли. Прости меня, прости меня".

Лопухов стоит перед столом, рассматривая ручку кресел, собираясь с мыслями. Собрался наконец, обратил свой взгляд на Веру, появившуюся из-за правых кулис второго уровня.

Лопухов. Мне предложили должность помощника управляющего завода. И когда я принимал это место, я выговорил себе вот какое условие: я могу вступить в должность когда хочу, хоть через месяц, хоть через два. А теперь я хочу воспользоваться этим временем: пять лет не видел своих стариков в Рязани, съезжу к ним.

Вера (глядя вверх на мужа). Я еду с тобой в Рязань.

Лопухов. Ты вчера написала, что еще никогда не была так привязана ко мне, как теперь, это правда, моя милая Верочка. И я привязан к тебе не меньше. А расположение к человеку это желание счастья ему. А счастья нет без свободы. Ты не хотела бы стеснять меня и я тебя тоже. Пусть будет с тобою то, что тебе лучше, а там посмотрим. Когда мне воротиться, ты напиши. До свидания, мой друг, второй звонок, слишком пора. До свидания. ( Убегает за левые кулисы).

Вера бежит за ним по второму уровню. Сперва она глядит вверх на третий уровень, но чем больше перемещается влево, тем взгляд ее становится горизонтальнее. Поняв, что ей мужа не догнать, Вера останавливается около левой лестницы. Разворачиваясь лицом в зрительный зал, смотрит растерянным взглядом. Немного постояв, в размышлениях возвращается вправо.

Вера (по второму уровню мечется то направо, то налево, не зная, что предпринять). Да, я поеду в Рязань. Поеду. Иначе нельзя мне. (Останавливается). Но это письмо? что будет в этом письме? Нет, что же ждать этого письма для того, чтобы решиться? (Вновь перемещается направо). Я знаю, что будет в нем. (Останавливается). Но все-таки надобно отложить решение до письма. К чему же отлагать? (Вновь идет направо). Я поеду. Да, я поеду. Завтра же поеду. Только дождусь письма, потому что он просил об этом. (Решительно). Но, что бы ни было написано в нем, да ведь я и знаю, что будет в нем, все равно, что бы ни было написано в нем, я поеду... Он не хочет этого (Останавливается). Не хочет. Но я поеду И мне не хочется этого. (Движется налево). Но я должна ехать... (Останавливается). Он не хочет этого, и мне не хочется этого. (Движется налево). Поеду ли я?

Принесли письмо.

Письмо от него! (Бежит к правым кулисам и берет письмо). Да! Я знаю, что в этом письме: "не езди", но я все-таки поеду, я не хочу слушать этого письма, не послушаю его, я все-таки поеду, поеду. Нет, в письме не то. (Читает, оставаясь лицом к правым кулисам).

Голос Лопухова по фонограмме. « Я еду в Рязань; но не прямо в Рязань. У меня много заводских дел по дороге. Кроме Москвы, где по множеству дел мне надобно прожить неделю, я должен побывать в двух городах перед Москвой, в трех местах за Москвой, прежде, чем попаду в Рязань. Сколько времени и где я проживу, когда буду где, - этого нельзя определить уж по одному тому, что в числе других дел мне надобно получить деньги с наших торговых корреспондентов; а ты знаешь, милый мой друг, ты знаешь, что когда надобно получить деньги, часто приходится ждать несколько дней там, где рассчитывал пробыть лишь несколько часов. Поэтому я решительно не знаю, когда доберусь до Рязани; но только наверное, не очень скоро».

Вера ( некоторое время целует письмо). Что ж это? Да, он совершенно отнял у меня возможность схватиться за него, чтоб удержаться подле него. Что ж мне делать теперь? (Резко разворачивается лицом налево, смотрит далеко вперед за левые кулисы. Делает шаг назад). Все-таки я не должна видеться с ним. (Под "ним" теперь она понимает Кирсанова). Я не должна видеться с ним. Неужели я захочу увидеться с ним? Нет (Ноги инстинктивно несут ее влево). Неужели же я увижусь с ним?.. (Делает над собой усилие и останавливается). Неужели ж я не увижусь с ним? (Опять начинает двигаться влево). Неужели ж я не увижусь с ним? (Останавливается. Обнаружила, что остановилась). Не увижусь (Но ноги уже влекут ее опять вперед. Она обнаружила этот факт и говорит). Увижусь Нет, не увижусь Нет, увижусь Нет, не увижусь Нет, не увижусь (Только что ж она делает? Уже начинает опускаться вниз по левой лестнице на первый уровень, инстинктивно приглаживает волосы, смотрит в зеркало, увидела свое лицо, похожее на лицо Марьи Алексевны, и говорит). Нет возврата. (С этого момента уже раскрывает рот, чтобы говорить). Нет возврата ( В сторону). Маша, вы не ждите меня сегодня обедать; я не буду ныне обедать дома. (Спускается на первый уровень и идет вправо). Начинается новая жизнь. Как он удивится, как будет счастлив.

Звонок; она немного покраснела и улыбнулась; шаги, дверь отворяется. Слева по третьему уровню входит Кирсанов. Вера смотрит на него горизонтально. Увидев Веру на первом уровне, он отшатнулся, хватаясь за ручку двери.

Кирсанов. Вера Павловна!

Вера (про себя). Он пошатнулся, да, он пошатнулся. Это от неожиданной радости. (Она уж бежит к нему. Вслух). Милый, мой милый! Как он благороден! ("Обняла" его. Он тоже ее "обнял"). Как я люблю тебя! Я не могла жить без тебя.

Кирсанов (немного растерянно). Верочка, ангел мой!

Вера. Друг мой, я не могла жить без тебя. Как долго ты любил меня и молчал! Как ты благороден! Как он благороден, Саша!

Кирсанов. Расскажи же, Верочка, как это было?

Вера. Я сказала ему, что не могу жить без тебя; на другой день, вчера, он уехал, я хотела уехать за ним, весь день вчера думала, что поеду за ним, а теперь, видишь, я уж давно сидела здесь.

Кирсанов. Но как ты похудела за эти две недели, Верочка, как бледны твои руки!

Она протягивает руки ему для поцелуя. Ей кажется, что он их целует, но на самом деле нет, он только смотрит на нее.

Вера. Да, милый, это была тяжелая борьба! Теперь я могу ценить, как много страдал ты, чтобы не нарушать моего покоя! Как ты мог так владеть собой, что я ничего не видела? Как много должен был ты страдать!

Кирсанов. Да, Верочка, это было нелегко. (Сам все смотрит на ее руки, но не "целует" их).

Вера (вдруг она хохочет). Ах, какая ж я невнимательная к тебе. Ведь ты устал, Саша, ведь ты голоден! (Она "вырывается" от него и бежит на кухню. Кричит). Скорее давайте обед, на два прибора, скорее! Где тарелки, где все. Давайте я сама возьму и накрою на стол, а вы (обращается за сцену к слуге) несите кушанье. Александр так устал в своем госпитале. ( Идет с тарелками. На тарелках звенят ножи, вилки, ложки). Ха, ха, ха, мой милый! Первая забота влюбленных при первом свидание поскорее пообедать! ( Смеется нездоровым смехом).

Кирсанов наконец тоже стал смеяться, помогать накрывать ей на стол, и начинает в самом деле "целовать" ее руки.

Кирсанов. Ах, Верочка, как бледны эти руки! (Слезы начинают капать из его глаз).

Вера (не замечает ее слез или не понимает их значения). Ха, ха, мой милый, как мы едим, влюбленные! Саша, где же твоя сигарочница? Дай мне. (Она обрезывает для него сигару, сама ему закуривает). Кури, мой милый, а я пока пойду готовить кофе. ( Уходит). Кирсанов садится и задумывается. Он удручен тем, что Вера оказалась на первом уровне. Забывает про свою сигару. Вера возвращается и видит, что сигара погасла.

Вера. Ха, ха, мой милый, как ты замечтался без меня, сигара погасла. ( Опять закуривает ему сигару). Кури же. ( Отходит в сторону и начинает вспоминать это первое свидание ее с Александром).

Кирсанов задумчиво курит.

Вера (вспоминает). Первое свидание влюбленных и суп, головы закружились от первого поцелуя и хороший аппетит, вот так сцена любви! Это презабавно! Да, как сияли его глаза! Что ж, впрочем, они и теперь так же сияют. И сколько его слез упало на мои руки, которые были тогда так бледны, - вот этого теперь уж конечно нет; руки у меня хороши, он говорит правду.

Кирсанов слушал ее воспоминания, затем встал, и ушел за кулисы.

Ах, это первое свидание, состоявшее из обеда, целованья рук, моего и его смеха, слез о моих бледных руках, оно было совершенно оригинальное Через полторы недели мы наняли маленькую дачу на Каменном острове, и поселились на ней. Ах, что ж это я вспоминаю, пора писать письмо Дмитрию, чтобы приезжал.

На третьем уровне появляется вернувшийся из Рязани Лопухов. Он увидел Веру на первом уровне. Когда она увидела его, то смутилась и взволнованная ушла в противоположную сторону.

Лопухов (рассказывает зрителям, глядя в зал). Через несколько времени она вызвала меня из Рязани, говоря, что мое присутствие уже не будет мешать ей. Я увидел, что все-таки мешает. Я добился своего отчасти избавился от скуки, переведя центр внимания отношений Веры на Александра. Но я сохранил к ней очень сильное расположение: мне хотелось оставаться человеком, очень близким к ней. И мне было очень прискорбно от того, что этому не должно быть. И не было вознаграждения мне ни в каких личных расчетах.

Лопухов подходит к табурету и останавливается.

Лопухов (стоит перед табуретом). Мое решение, мое последнее решение принято единственно по привязанности к Вере, только из желания, чтобы ей было лучше, исключительно по побуждениям не своекорыстным. (Решительно поднимается на табурет). Зато никогда мои отношения к ней, и в самое лучшее свое время, не доставляли мне такого внутреннего наслаждения, как эта решимость Какое высокое наслаждение чувствовать себя наступающим, как благородный человек, то есть так, как следует поступать вообще всякому человеку, всякому без различия имен: какое высокое наслаждение чувствовать себя просто человеком. Это чувство слишком сильно; обыкновенные натуры не могут выносить слишком частого возвышения до этого чувства; но хорошо тому, кому случалось иногда испытывать его. ( Поднимает руку с пистолетом к голове).

Наступает полная темнота. Раздается выстрел.

Незнакомый голос произносит в темноте (это говорит своим голосом артист, играющий Лопухова). Нет надобности объяснять ту сторону моего образа действий, которая была бы величайшим безрассудством в делах с другими людьми, но слишком очевидно оправдывается характером лица, которому уступал я. В то время как я принимал свое последнее решение, не было ни слова сказано ни между мною и им, ни между мною и ею. Но я хорошо знал Кирсанова; мне не было надобности узнавать его мысли для того, чтобы знать их.

Тишина.

Конец второго действия.

Действие третье.

Второе замужество Веры Павловны.

Картина 1.

Известие о самоубийстве.

Столы на трех уровнях. Два кресла на третьем и по одному на первом и втором уровнях.

Вера, сидя в кресле на первом уровне, шьет платье.

Голос Маши. А я принесла вам письмо, Вера Павловна.

По лицу Веры пробежало недоумение, она берет со стола письмо распечатывает письмо.

Вера. На конверте штемпель городской почты. Как же это? ведь он должен быть в Москве? ( Торопливо разворачивает письмо и бледнеет; рука ее с письмом опускается). Нет, это не так, я не успела прочесть, в письме вовсе нет этого! ( Опять подняла руку с письмом. Все было делом двух секунд. Но в этот второй раз ее глаза долго, неподвижно смотрели на немногие строки письма, и эти светлые глаза тускнели, тускнели, письмо выпало из ослабевших рук на стол, она закрыла лицо руками, зарыдала). Что я наделала! Что я наделала! ( Снова рыдает).

Александр быстрыми, но легкими, осторожными шагами вошел в комнату по третьему уровню.

Кирсанов. Верочка, что с тобой? разве ты охотница плакать? Когда ж это с тобой бывает? что ж это с тобой?

Вера. Прочти... Оно на столе...

Она уже не рыдала, но сидела неподвижно, едва дыша. Кирсанов взял письмо со стола на третьем уровне; и он побледнел, и у него задрожали руки, и он долго смотрел на письмо, хотя оно было невелико, всего-то слов десятка два.

Голос Лопухова за сценой. « Я смущал ваше спокойствие. Я схожу со сцены. Не жалейте: я так люблю вас обоих, что очень счастлив своею решимостью. Прощайте».

Кирсанов стоит, потирая лоб, потом стал крутить усы, потом посмотрел на рукав своего пальто; наконец, он собрался с мыслями. Он сделал шаг вперед к Вере, которая сидела по-прежнему неподвижно, едва дыша, будто в летаргии. Он "взял" ее руку.

Кирсанов. Верочка!

Но лишь "коснулась" его рука ее руки, она вскочила с криком ужаса, как поднятая электрическим ударом, стремительно отшатнулась от Александра, судорожно оттолкнула его. Вера видит Кирсанова на 1-м уровне, поэтому толкает воздух перед собой горизонтально.

Вера. Прочь! Не прикасайся ко мне! Ты в крови! На тебе его кровь! Я не могу видеть тебя! Я уйду от тебя! Я уйду! Отойди от меня! (Она "отталкивала", все отталкивала пустой воздух и вдруг пошатнулась, упала в кресло, закрыла лицо руками). И на мне его кровь! На мне! Ты не виноват я одна... я одна! Что я наделала! Что я наделала! ( Задыхается от рыдания).

Кирсанов (тихо и робко). Верочка, друг мой!..

Она тяжело перевела дух и спокойным и все еще дрожащим голосом проговорила, едва могла проговорить.

Вера. Милый мой, оставь теперь меня! Через час войди опять, я буду уже спокойна. Дай мне воды и уйди!

Кирсанов уходит за кулисы.

Вера ( немного погодя). Милый мой! Я готова, поговорим!

Голос Веры был глух, но тверд.

Милый мой, мы должны расстаться. Я решилась. Это тяжело. Но еще тяжелее было бы нам видеть друг друга. Я его убийца. Я убила его для тебя.

Кирсанов (вбегает). Верочка, чем же ты виновата?

Вера (скороговоркой). Не говори ничего, не оправдывай меня, или я возненавижу тебя. Я, я во всем виновата. Прости меня, мой милый, что я принимаю решение, очень мучительное для тебя, и для меня, мой милый, тоже! Но я не могу поступить иначе, ты сам через несколько времени увидишь, что так следовало сделать. Это неизменно, мой друг. Слушай же. Я уезжаю из Петербурга. Легче будет вдали от мест, которые напоминали бы прошлое. Я продаю свои вещи; на эти деньги я могу прожить несколько времени, где? В Твери, в Нижнем, я не знаю, все равно. Я буду искать уроков пения; вероятно, найду, потому что поселюсь где-нибудь в большом городе. Если не найду, пойду в гувернантки. Я думаю, что не буду нуждаться; но если буду, обращусь к тебе; позаботься же, чтоб у тебя на всякий случай было готово несколько денег для меня; ведь ты знаешь, у меня много надобностей, расходов, хоть я и скупа; я не могу обойтись без этого. Слышишь? Я не отказываюсь от твоей помощи! Пусть, мой друг, это доказывает тебе, что ты останешься мил мне... А теперь простимся навсегда! Отправляйся в город... сейчас, сейчас! Мне будет легче, когда я останусь одна. Завтра меня уже не будет здесь тогда возвращайся. Я еду в Москву, там осмотрюсь, узнаю, в каком из провинциальных городов вернее можно рассчитывать на уроки. Запрещаю тебе быть на станции, чтобы провожать меня. Прощай же, мой милый, дай руку на прощанье, в последний раз пожму ее.

Он хотел "обнять" ее, она предупредила его движение.

Вера. Нет, не нужно, нельзя! Это было бы оскорблением ему. Дай руку. "Жму" ее видишь, как крепко! Но прости!

Он "не выпускает" ее руки из своей.

Довольно, иди. (Отняла руку).

Он не смеет противиться.

Прости же! ( "Взглянула" (горизонтально) на него так нежно, но твердыми шагами ушла в свою комнату и ни разу не оглянулась на него, уходя).

Он долго не мог отыскать свою шляпу; хоть раз пять брал ее в руки, но не видел, что берет ее. Он был как пьяный; наконец понял, что это под рукою у него именно шляпа, которую он ищет. Уходит; вот он уже подходит к кулисам.

Кирсанов (думает). Кто это бежит за мною? Верно, Маша... Верно, с нею дурно!

Он обернулся Вера Павловна "бросилась" ему на шею, "обняла", крепко "поцеловала". Все это она сделала, находясь на втором уровне.

Вера. Нет, не утерпела, мой милый! Теперь прости навсегда! ( Убежала на первый уровень, бросилась в кресло и залилась слезами, которые так долго сдерживала).

Кирсанов уходит по третьему уровню.

Картина 2.

Особенный человек.

Вера рыдает в креслах на первом уровне. Входит Рахметов по второму уровню. Рыдавшая Вера разрешает ему войти.

Вера (не глядя на него). Входите, Рахметов.

Рахметова играет артист, игравший Лопухова. Одет Рахметов так же, как одевался Лопухов, словом, совершенно Лопухов, но это Рахметов. Но Вера не замечает их сходства. Он проходит и садится в такое же кресло, в каком сидит Вера, но только на втором уровне. Начинает темнеть. Рахметов на своем столике зажигает свечу. Веру освещает прожектор. Рахметов говорит, не раскрывая рта, как и положено всем тем, кто находится на 2-м уровне.

Рахметов. Вера Павловна, я могу теперь в значительной степени утешить вас. Теперь уже можно, раньше не следовало. Предупредив, что общий результат моего посещения будет утешителен, я буду излагать дело в порядке. Я знаю все дело от самого Дмитрия Сергеевича. Он сидел у меня часа два после того, как он написал записку, столь огорчившую вас. Он-то и просил

Вера. Вы слышали, что он хочет сделать и не остановили его?

Рахметов. Я просил вас успокоиться, потому что результат моего посещения будет утешителен. Да, я не остановил его, потому что решение его было основательно. Я начал: он-то и просил меня провести этот вечер у вас, зная, что вы будете огорчены, и дал мне к вам поручение. Именно меня выбрал он посредником, потому что знал меня как человека, который с буквальною точностью исполняет поручение, если берется за него, и который не может быть отклонен от точного исполнения принятой обязанности никаким чувством, никакими просьбами. И впредь прошу вас: не просите у меня никакой уступки в том, что я скажу. Его поручение состоит в следующем: он, уходя, чтобы "сойти со сцены"

Вера. Боже мой, что он сделал! Как же вы могли не удержать его?

Рахметов. Вникните в это выражение: «сойти со сцены» и не осуждайте меня преждевременно.

В глазах Веры Павловны стало выражаться недоумение; ей все яснее думалось.

Итак, уходя, чтобы, по очень верному его выражению, «сойти со сцены», он оставил мне записку к вам...

Вера (вскакивая). Где ж она? Давайте ее! И вы могли сидеть здесь целый день, не отдавая мне ее?

Рахметов. Мог, потому что видел надобность. Скоро вы оцените мои причины. Они основательны. Но прежде всего я должен объяснить вам выражение, употребленное мною в самом начале: «результат будет утешителен». Утешение должно заключаться в самом содержании записки.

Вера опять вскочила.

Успокойтесь. Это содержание, характер которого мы определили, так важно, что я могу только показать вам ее, но не могу отдать. Вы прочтете, но вы ее не получите.

Вера. Как? Вы не отдадите мне ее?

Рахметов. Нет. Именно я потому и выбран, что всякий другой на моем месте отдал бы. Она не может остаться в ваших руках, потому что, по чрезвычайной важности ее содержания, она не должна остаться ни в чьих руках. Но и покажу ее только тогда, когда вы сядете, сложите на колена ваши руки и дадите слово не поднимать их.

Вера (быстро севши и торопливо, послушно сложив руки, самым забавным голосом, то есть голосом мучительного нетерпения, воскликнула). Клянусь!

Рахметов положил на стол лист почтовой бумаги. Едва Вера Павловна бросила на них взгляд, она в тот же миг, вспыхнув, забывши всякие клятвы, вскочила; как молния мелькнула ее рука, чтобы схватить записку. Но и записка была уж далеко, в поднятой руке Рахметова.

Рахметов. Я предвидел это, и потому, всякие ваши попытки схватить ее будут напрасны.

Вера опять садится, сложа руки. Рахметов опять положил перед ее глазами записку. Она двадцать раз с волнением перечитывала ее. Рахметов стоял подле в кресла очень терпеливо, держа рукою угол листа. Наконец Вера подняла руку уже смирно, очевидно не с восхитительными намерениями, закрыла ею глаза.

Вера. Как он добр, как он добр.

Рахметов. Я не вполне разделяю ваше мнение, и почему мы объяснимся. Это уже не будет исполнением его поручения, а выражением только моего мнения, которое высказал я и ему в последнее наше свидание. Его поручение состояло только в том, чтобы я показал вам эту записку и потом сжег ее. Вы довольно видели ее?

Вера. Еще, еще. ( Опять сложила руки).

Он вновь положил записку и с прежним терпением опять долго стоял. Она опять закрывает лицо руками и твердит.

Вера. О, как он добр, как он добр!

Рахметов. Насколько вы могли изучить эту записку, вы изучили ее. Если бы вы были в спокойном состоянии духа, вы не только знали бы ее наизусть, форма каждой буквы навеки врезалась бы в вашей памяти, так долго и внимательно вы смотрели на нее. Теперь, как я вижу, уже достаточно. Пора. Уже двенадцать часов. Вы согласны?

Вера. Да.

Записка в то же мгновение запылала в огне свечи.

Вера бежит на второй уровень и останавливается в центре 2-го уровня. Далее она говорит, не раскрывая рта, если находится на втором уровне.

Вера. Ах! Я не то сказала, зачем?

Рахметов. Да, вы сказали только, что согласны слушать меня. Но уже все равно. Надобно же было когда-нибудь сжечь. (Говоря эти слова, Рахметов сел). И притом осталась копия с записки, написанная моею рукою и ее я могу вам отдать. Теперь, Вера Павловна, я вам выражу свое мнение о деле. Я начну с вас. Вы уезжаете. Почему?

Вера. Мне было бы очень тяжело оставаться здесь. Вид мест, которые напоминали бы прошлое, расстраивал бы меня.

Вера движется по второму уровню в разных направлениях, как бы рассматривая места, о которых она говорит. Общая составляющая ее продвижения такова, что она останавливается ближе к правому краю сцены, чем она была, ближе к Рахметову и лестнице, ведущей на третий уровень. Куда девалась скучная торжественность тона Рахметова? Он говорил живо, легко, просто, коротко, одушевленно.

Рахметов. Да, это чувство неприятное. Но неужели много легче было бы вам во всяком другом месте? Ведь очень немногим легче. И между тем, что вы сделали? Для получения ничтожного облегчения себе вы бросили на произвол случая пятьдесят человек, работающих в мастерской, судьба которых от вас зависела. Хорошо ли это?

Вера. Да, но ведь я хотела просить Мерцалову. (Еще ближе пододвигается к верхней лестнице).

Рахметов старается незаметно наблюдать за ее продвижением.

Рахметов. Это не так. Вы не знаете, в состоянии ли она заменить вас в мастерской: ведь ее способность к этому еще не испытана. А тут требуется способность довольно редкая. Десять шансов против одного, что вас некому было заменить и что ваш отъезд губил мастерскую. Хорошо ли это? Вы подвергли почти верной, почти неизбежной гибели благосостояние пятидесяти человек. Из-за чего? Из-за маленького удобства себе. Хорошо ли это? Какая нежная заботливость к ничтожнейшему облегчению для себя и какое бесчувствие к судьбе других! Как вам нравиться эта сторона вашего дела?

Вера. Почему же вы не останавливали меня?

Рахметов. Вы бы не послушались. Да ведь я же и знал, что вы скоро возвратитесь, стало быть, дело не будет иметь ничего важного. Виноваты вы?

Вера озирается вокруг, и, обнаружив возле себя лестницу, делает шаг вверх.

Вера (отчасти шутя, но отчасти, даже больше чем отчасти, и серьезно). Кругом.

Рахметов. Нет, это еще только одна сторона вашей вины. Кругом будет гораздо больше. Но за покаяние: помощь в исправлении другой вины, которую еще можно исправить. Вы теперь спокойна Вера Павловна?

Вера. Да, почти.

Рахметов. Хорошо. Как вы думаете, спит Маша? Нужна она вам теперь на что-нибудь?

Вера. Конечно, нет.

Рахметов. А ведь вы уже успокоились; стало быть, вы уже могли бы вспомнить, что надобно сказать ей: спи, уж первый час, а ведь она по утру встанет рано. Кто должен был вспомнить об этом, вы или я?

Вера делает еще несколько шагов вверх.

Я пойду скажу ей, чтоб спала. (Встает). И тут же, кстати, - за новое покаяние, ведь вы опять каетесь, - новая награда, я наберу, что там есть вам поужинать. Ведь вы не обедали ныне; а теперь, я думаю, уж есть аппетит?

Вера (смеясь). Да, есть; вижу, что есть и очень даже, когда вы напомнили.

Рахметов уходит по второму уровню, а возвращается по третьему. Он принес холодное кушанье, оставшееся от обеда, принес два прибора. Увидев накрытый стол, Вера поднимается на третий уровень и садится в кресло, начинает есть.

Вера. Видите, Рахметов, с каким усердием я ем, значит, хотелось; а ведь я не чувствовала и про себя забыла, но не про одну Машу; стало быть, я еще не такая злонамеренная преступница.

Рахметов. И я не такое чудо заботливости о других, что вспомнил за вас о вашем аппетите: мне самому хотелось есть, я плохо пообедал; съел столько, что другому было бы за глаза довольно на полтора обеда, но вы знаете, как я ем, - за двоих мужиков.

Вера. Ах, Рахметов, вы были добрым ангелом не для одного моего аппетита.

Пауза.

Вера ( имеет в виду еще и его помощь в поднятии ее на верх). Но зачем же вы целый день сидели, не показывая записки? Зачем же вы так долго мучили меня?

Рахметов. Причина очень солидная.

Вера. Какой же вы хитрый, Рахметов!

Рахметов. Да, это не глупо придумано ждать до ночи, только не мной; это придумал Дмитрий Сергеич сам.

Вера. Какой он добрый! ( Вздохнула, только, по правде сказать, вздохнула не с печалью, а лишь с признательностью).

От этих слов Рахметов вздрогнул.

Рахметов. Э, Вера Павловна, мы его еще разберем. В последнее время он, точно, обдумал все умно и поступал отлично. Но мы найдем за ним грешки, и очень крупненькие.

Вера. Не смейте, Рахметов так говорить о нем. Слышите, я рассержусь.

Рахметов. Вы бунтовать? За это наказание. Продолжать казнить вас? Ведь список ваших преступлений только еще начат.

Вера. Казните, казните, Рахметов.

Рахметов. За покорность, награда. Покорность всегда награждается. У вас, конечно, найдется бутылка вина. Вам не дурно выпить. Где найти? В буфете или где в шкафе?

Вынес из-за правых кулис бутылку хересу. Рахметов заставил Веру Павловну выпить две рюмки, а сам закурил сигару.

Рахметов. Как жаль, что не могу и я выпить три-четыре рюмки хотелось бы.

Вера. Неужели хотелось бы, Рахметов?

Рахметов (смеясь). Завидно, Вера Павловна, завидно. Человек слаб.

Вера. Вы-то еще слаб, слава богу! Но, Рахметов, вы удивляете меня. Вы совсем не такой, как мне казалось. Отчего вы всегда такое мрачное чудовище? А ведь вот теперь вы милый, веселый человек.

Рахметов. Вера Павловна, я исполняю теперь веселую обязанность, отчего же мне не быть веселым? Но ведь это случай, это редкость. Вообще видишь невеселые вещи; как же здесь не будешь мрачным чудовищем? А чтобы вам легче было представить меня не иначе, как мрачным чудовищем, надобно продолжать следствие о ваших преступлениях.

Вера. Да чего ж вам больше? Вы уж и так отыскали два. Я каюсь.

Рахметов. Бесчувственность к Маше только проступок, а не преступление: Маша не погибла от того, что терла бы себе слипающиеся глаза лишний час, - напротив, она делала это с приятным чувством, что исполняет свой долг служанки. Но за мастерскую я действительно хочу грызть вас. (Взглядом хищника Рахметов впивается в Веру и привстает, постепенно наклоняясь над столом).

Вера. Да ведь уж изгрызли. ( Начинает пугаться).

Рахметов. Еще не всю, а я хочу изгрызть вас всю. Как вы могли бросить ее на погибель?

Вера в испуге вскакивает из-за стола и отступает к лестнице.

Вера. Да ведь уж я раскаялась и не бросила же: ведь Мерцалова согласилась заменить меня.

Рахметов. Мы уж говорили, что ваше намерение заменить себя ею недостаточное извинение. Но вы этой отговоркой только уличили себя в новом преступлении. ( Выходит из-за стола и с грозным видом начинает наступать на Веру). Вы говорите, что она заменяет вас, - это решено?

Вера. Да. (Уже предчувствуя, что из этого выходит действительно что-то нехорошее, начинает спускаться по лестнице).

Рахметов продолжает наступать, а Вера все в большем страхе спускаться. Рахметов наблюдает, оставаясь на третьем уровне.

Рахметов. Извольте же видеть. Дело решено кем? Вами и ею, решено без всякой справки, согласны ли те пятьдесят человек на такую перемену, не хотят ли они чего-нибудь другого, не находят ли они чего-нибудь лучшего. Ведь это деспотизм, Вера Павловна. Вот уж за вами два великих преступления: безжалостность и деспотизм. Но третье еще более тяжелое. Вы подавали аргумент против святых ваших принципов защитникам мрака и зла. Теперь, я не говорю уже о том, что вы разрушили благосостояние пятидесяти человек, - что значит пятьдесят человек! вы вредили делу человечества, изменяли делу прогресса. Это, Вера Павловна, то, что на церковном языке называется грехом хулы против Духа Святого, - грехом, о котором говорится, что всякий другой грех может быть отпущен человеку, но этот никак, никогда. Правда ли? Преступница?

Вера уже идет по второму уровню к середине сцены.

Рахметов ( перестает наступать, он опять достиг своего, далее говорит спокойным голосом). Но хорошо, что это все так кончилось и что ваши грехи совершены лишь вашим воображением. А ведь, однако ж, вы в самом деле покраснели, Вера Павловна. Хорошо, я вам доставлю утешение. Если бы вы не страдали очень сильно, вы не совершили бы таких преступлений в вашем воображении. Значит, настоящий преступник и по этим вещам тот, кто так сильно расстроил вас. А вы твердите: как он добр, как он добр!

Вера уже не раскрывает рта для произнесения слов.

Вера (останавливается и оборачивается). Как? По-вашему, он был виноват, что я страдала?

Рахметов. А то кто же? И все это дело, он вел его хорошо, я не спорю, но зачем оно было? Зачем весь этот шум? Ничему этому вовсе не следовало быть.

Вера. Да, я не должна была иметь этого чувства. Но ведь я не звала его, я старалась подавить его.

Рахметов. Ну, вот, не была должна. В чем вы виноваты, того не замечали, а в чем ничуть не виноваты, за то корите себя! Этому чувству необходимо должно было возникнуть, как скоро даны характеры ваш и Дмитрия Сергеевича: не так, то иначе, оно все-таки развилось бы; ведь здесь коренное чувство вовсе не то, что вы полюбили другого, это уже последствие; коренное чувство - недовольство вашими прежними отношениями. Причина недовольства несходство характеров. Оба вы хорошие люди, но когда ваш характер, Вера Павловна, созрел, потерял детскую неопределенность, приобрел определенные черты, оказалось, что вы и Дмитрий Сергеевич не слишком годитесь друг для друга. Что тут предосудительного кому-нибудь из вас? Ведь вот и я хороший человек, а могли бы вы ужиться со мною? Вы повесились бы от тоски со мною, - через сколько дней, как вы полагаете?

Вера (смеясь). Через немного дней. (Делает несколько шагов вправо ближе к верхней лестнице).

Рахметов (постепенно одушевляясь и в конце говорит уже с жаром). Он не такое мрачное чудовище, как я, а все-таки вы и он слишком не под стать друг другу. Он должен был предвидеть и приготовить вас, чтобы вы не пугались и не убивались. От невнимательности, небрежности он пренебрегал своими отношениями к вам, Вера Павловна, вот что! А вы твердите: « Добрый он, любил меня»!

Вера остановила его.

Вера (тоном резкого неудовольствия). Я не должна слушать вас, Рахметов, вы усыпаете упреками человека, которому я бесконечно обязана. ( Снова делает несколько шагов влево, ближе к нижней лестнице).

Рахметов. Нет, Вера Павловна, если бы вам не нужно было слушать этого, я бы не стал говорить. Что я, с нынешнего дня, что ли, мог бы сказать это? Но я не говорю ничего раньше, чем нужно. Вы видели, как я выдержал записку целых девять часов в кармане, хоть мне и жалко было смотреть на вас. Но было нужно молчать, я молчал. Следовательно, если теперь заговорил, что я очень давно думал об отношениях Дмитрия Сергеевича к вам, стало быть, нужно говорить о них.

Вера (с чрезвычайною горячностью). Нет, я не хочу слушать, я вас прошу молчать, Рахметов. Я вас прошу уйти. Я очень обязана вам за то, что вы потеряли для меня вечер. Но я вас прошу уйти.

Рахметов. Решительно?

Вера. Решительно. ( Подходит к лестнице, ведущей вниз, и демонстрирует готовность спуститься по ней на первый уровень).

Рахметов (смеясь). Хорошо-с. Нет-с, Вера Павловна, от меня не отделаетесь так легко. Я предвидел этот шанс и принял свои меры. Ту записку, которая сожжена, он написал сам. А вот эту он написал по моей просьбе. Эту я могу оставить вам, потому что она не документ. Извольте. ( Подает Вере записку).

Вера недоверчиво подходит за ней к правой лестнице, ведущей вверх, берет записку, тут же возвращается к лестнице, ведущей вниз. Читает.

Голос Лопухова. « 11 июля. 2 часа ночи. Милый друг Верочка, выслушай все, что тебе будет говорить Рахметов. Я не знаю, что хочет он говорить тебе, я ему не поручал говорить ничего, он не делал мне даже намека о том, что он хочет тебе говорить. Но я знаю, что он никогда не говорит ничего, кроме того, что нужно. Твой Д. Л».

Вера несколько раз целует эту записку.

Вера. Зачем же вы не отдали мне ее? У вас, может быть, есть еще что-нибудь от него?

Рахметов. Нет, ничего больше нет, потому что ничего больше не было нужно. Зачем не отдавал? Пока не было в ней надобности, не нужно было отдавать.

Вера. Боже мой, как же зачем? Да для доставления мне удовольствия иметь от него несколько строк после нашей разлуки.

Рахметов (улыбнулся). Да, вот разве для этого, - ну, это не так важно.

Вера. Ах, Никита, вы хотите бесить меня! ( Делает шаг к верхней лестнице).

Рахметов. Так эта записка служит причиною новой ссоры между нами? ( Сме тся). Если так, я отниму ее у вас и сожгу, ведь вы знаете, про таких людей, как мы с вами, говорят, что для нас нет ничего святого. Ведь мы способны на всякие насилия и злодейства. Но что же, могу я продолжать?

Вера. Да, я обязана слушать.

Рахметов спускается на второй уровень. Вера, в свою очередь, подходит к лестнице, ведущей на третий уровень. Становятся рядом.

Рахметов (спокойным тоном, и не раскрывая рта). Он не заметил того, что должен был заметить. Это произвело дурные последствия. Но если не винить его за то, что он не замечал, это все-таки не извиняет его. Пусть он не знал, что это должно неизбежно возникнуть из сущности данных отношений между вашим и его характером, он должен был на всякий случай приготовить вас к чему-нибудь подобному, просто как к делу случайности может привести оно. Эту-то аксиому, что часто бывают такие случайности, уж наверное он знал. Как же он оставлял вас в таком состоянии мыслей, что когда произошло это, вы были не приготовлены? То, что он не предвидел возникновения проблемы чувств, произошло от пренебрежения, которое обидно для вас, но само по себе вещь безразличная, ни дурная, ни хорошая. Но то, что он не подготовил вас на всякий случай, произошло из побуждения положительно дурного. Подготовлять вас к этому противоречило бы его выгодам, ведь подготовкой ослаблялось бы ваше сопротивление чувству, несогласному с его интересами... В вас возникло такое сильное чувство, что и самое сильное ваше сопротивление ему осталось напрасным; но ведь это опять случайность, что оно явилось с такою силою. Будь оно внушено человеком менее заслуживающим его, хотя все-таки достойным, оно было бы слабее. Такие сильные чувства, против которых всякая борьба бесполезна, редкое исключение. Гораздо больше шансов для проявления таких чувств, которые можно одолеть, если сила сопротивления совершенно еще не ослаблена. Вот для этих-то вероятнейших шансов ему и не хотелось ослаблять ее. Вот мотив, по которому он оставил вас неподготовленною и подверг стольким страданиям. Как вам это нравится?

Вера. Это неправда, Рахметов. Он не скрывал от меня своего образа мыслей. Его убеждения были так же хорошо известны мне, как и вам.

Рахметов. Конечно, Вера Павловна. Скрывать это было бы уже слишком. Мешать развитию в вас убеждений, которые соответствовали бы его собственным убеждениям, для этого притворяться думающим не то, что думает, это было бы уже прямо бесчестным делом. Такого человека вы никогда бы и не полюбили. Разве я называл его дурным человеком? Он человек очень хороший, как же не хороший? Я, только говорю, что прежде, чем возникло это чувство, - когда оно возникло, он поступал хорошо, но прежде, чем оно возникло, он поступал с вами дурно. Из-за чего вы мучились? Из-за того, чтобы не огорчать его. Как же могла остаться в вас эта мысль, что это очень сильно огорчит его? Ей не следовало оставаться в вас. Какое тут огорчение? Это глупо. Что за ревности такие!

Вера. Вы не признаете ревности, Рахметов?

Удивленная Вера обходит Рахметова вокруг и становится между ним и лестницею. Рахметов разворачивается к ней и лестнице лицом.

Рахметов. В развитом человеке не следует быть ей. Это искаженное чувство, это фальшивое чувство, это явление того порядка вещей, по которому я никому не даю носить мое белье, курить из моего мундштука; это следствие взгляда на человека, как на мою принадлежность, как на вещь.

Вера. Но, Рахметов, если не признавать ревности, из этого выходят страшные последствия. ( Поднимается на одну-две ступеньки лестницы, чтобы смотреть на Рахметова свысока).

Рахметов. Для того, кто имеет ее, оно страшны, а для того, кто не имеет их, в них нет ничего не только страшного, даже важного.

Вера. Но вы проповедуете полную безнравственность, Рахметов!

Пятясь назад, Вера еще выше поднимается по ступенькам, но Рахметов, стараясь не отстать от нее, также начинает подниматься вслед. Это может выглядеть так, как будто Рахметов подталкивает Веру наверх.

Рахметов. Вам так кажется после четырех лет жизни с ним? Вот в этом-то он и виноват. Вера удивленно делает еще шаг вверх, стараясь отойти от Рахметова подальше и рассмотреть как-бы издали.

Сколько раз в день вы обедаете? Один. Был бы кто-нибудь в претензии на то, что вы стали бы обедать два раза? Вероятно, нет. Почему же вы этого не делаете? Боитесь, что ли огорчить кого-нибудь? Вероятно просто потому, что вам это не нужно, что этого вам не хочется. А ведь обед вещь приятная. Да ведь рассудок и, главное, сам желудок говорит, что один обед приятен, а другой уж был бы неприятен. Но если у вас есть фантазия или болезненная охота обедать по два раза, удержало бы вас от этого опасение огорчить кого-нибудь? Нет, если бы кто огорчился бы этим или запрещал это, вы только стали бы скрываться, стали бы кушать блюда в плохом виде, пачкали бы ваши руки от торопливого хватания кушанья, пачкали бы ваше платье оттого, что прятали бы в карманы,- только. Вопрос тут вовсе не в нравственности или безнравственности, а только в том, что ревность чувство, достойное уважения и пощады, что « ах, если я сделаю это, я огорчу» кого это заставляет попусту страдать в борьбе? Только немногих, самых благородных, за которых уж никак нельзя опасаться, что натура их повлекла бы к безнравственности. Остальных этот вздор нисколько не удерживает, а только заставляет хитрить, обманывать, то есть делает действительно дурными. Вот вам и все. Разве вам не известно это?

Вера. Конечно, известно. ( Подпускает Рахметова близко к себе - он поднимается с ней на одну ступеньку лестницы).

Рахметов. Где же вы после этого отыщите нравственную пользу ревности?

Вера. Да ведь мы с ним сами всегда говорили в том же духе. (Начинают вместе подниматься по лестнице).

Рахметов. Вероятно, не совсем в этом, или говорили слова, да не верили друг другу, конечно, потому, что беспрестанно слышали слова в другом духе, по всяким другим предметам, а может быть, и по этому же самому предмету, а не верили; иначе как же вы мучились бог знает сколько времени? И из-за чего? Из-за каких-то пустяков какой тяжелый шум! Сколько расстройства для всех троих, особенно для вас, Вера Павловна! Между тем как очень спокойно могли вы все трое жить по-прежнему, как жили за год, или как-нибудь переместиться всем на одну квартиру, или иначе бы там пришлось, только совершенно без всякого расстройства, и по-прежнему пить чай втроем. К чему эти мученья? К чему эти катастрофы? И все оттого, что у вас, благодаря прежнему дурному его способу держать вас не приготовленною к этому, осталось понятие: «я убиваю его этим», чего тогда вовсе не было бы. Да, он наделал вам очень много лишнего горя.

Вера. Нет, Рахметов, вы говорите ужасные вещи. ( Останавливается).

Рахметов. Опять «ужасные вещи»! ( Решительно шагает вверх, оказывается на третьем уровне и говорит, уже раскрывая рот). Для меня ужасны: мученья из-за пустяков и катастрофы из-за вздора.

Вера. Так, по-вашему, вся наша история глупая мелодрама?

Рахметов. Да, совершенно ненужная мелодрама с совершенно ненужным трагизмом.

Вера также шагает вверх.

И в том, что вместо простых разговоров самого спокойного содержания вышла раздражительная мелодрама, виноват Дмитрий Сергеевич. Его честный образ действия в ней едва-едва достаточен для покрытия его прежней вины, что он не предотвратил эту мелодраму подготовкой для вас, да и себя, вероятно очень спокойному взгляду на все это, как на чистый вздор, из-за которого не стоит выпить лишний стакан чаю. Он сильно виноват. (Со вздохом). Ну, да он довольно поплатился.

Она уже поднялись на третий уровень. Они садятся за стол.

Выпейте еще рюмку хереса и ложитесь спать. ( Наливает).

Вера пьет.

Я достиг теперь и последней цели своего посещения: вот уже три часа; если вас не будить, вы проспите очень долго. А я сказал Маше, чтобы она не будила вас раньше половины одиннадцатого, так что завтра, едва успеете вы напиться чаю, как уж надобно будет вам спешить на железную дорогу; ведь если не успеете уложить всех вещей, то скоро вернетесь или вам привезут их; как вы думаете сделать, чтобы вслед за вами поехал Александр Матвеевич или сами вернетесь? А вам теперь было бы тяжело с Машей, ведь не годилось бы, если б она заметила, что вы совершенно спокойны. Да где будет ей заметить в полчаса торопливых сборов? Гораздо хуже была бы Мерцалова. Но я зайду к Мерцаловой рано поутру и скажу ей, чтобы не приезжала сюда, потому что вы долго не спали и не должно вас будить, а ехала бы прямо на железную дорогу.

Вера. Какая заботливость обо мне!

Рахметов. Уж хоть этого-то не приписывайте Дмитрию Сергеевичу, это уж я сам. Но, кроме того, что я его браню за прежнее, - в глаза ему я, конечно, наговорил побольше и посильнее, - кроме того, что он кругом виноват в возникновении всего этого пустого мучения, в самое время пустого мученья он держал себя похвально. ( Произнося последнюю фразу, Рахметов все более меняется, обращаясь уже не к Вере, а к себе, и заключительную мысль он произносит вслух уже полностью сам для себя, довольный собой, как бы произнося похвалу самому себе).

Рахметов встает из-за стола, прощается с Верой и уходит вниз, далее по второму уровню со сцены. Вера закрывает за ним дверь. Эта дверь перекрывает для нее лестницу, ведущую вниз на второй уровень больше она никогда не спустится вниз. Пока Рахметов пересекает сцену по второму этажу и исчезает за левой кулисой, Вера смотрит ему вслед, о чем-то думает. Затем произносит мысли вслух.

Вера. Рахметовы это особая порода, они сливаются с общим делом так, что оно для них необходимость, наполняющая их жизнь: для них оно даже заменяет личную жизнь. А нам, Саша, недоступно это. Мы не орлы, как он. Нам необходима только личная жизнь. Мастерская разве это моя личная жизнь? Это дело не мо дело, чужое. Я занимаюсь им не для себя, а для других; пожалуй, и для моих убеждений. Но разве человеку, - такому как мы, не орлу, - разве его занимают убеждения, когда его мучат его чувства. Нет нужно личное дело, необходимое дело от которого зависела бы собственная жизнь такое дело, которое лично для меня.

Входит Кирсанов. Вера оборачивается к нему, подходит. Кирсанов доволен, что видит Веру на 3-м уровне.

Кирсанов. Как ты хороша, Верочка!

Вера. Как я счастлива, Саша! (Они впервые обнимаются по-настоящему, а не на разных уровнях). Я хочу сказать, что до сих пор я не знала той неги любви, как теперь, любовь не чувствовалась так сильно, хотя и казалось, что то было время самого полного наслажденья любовью. Нет, как можно, я не наслаждалась ею и вполовину так сильно. Мои чувства были слишком поверхностны, их упоение еще слишком слабо и слишком мимолетно

Прогуливаются по третьему уровню.

Вера. Я хочу такое дело, которое для всей моей судьбы было бы важнее всех моих увлечений страстью, которое не вытесняется из жизни страстью, а само заглушает страсть.

Кирсанов. Почему же ты видишь в этом надобность теперь? Собираешься влюбиться в кого, Верочка, - да?

Вера бежит к двери, закрывающей лестницу, чтобы проверить, закрыта ли она.

Вера. Да, теперь мы можем оба это почувствовать. Я теперь могу также, как и ты, наверное, знать, что ни с тобой, ни со мной не может случиться ничего подобного. ( Подходит а Кирсанову и обнимает его. После паузы). Саша, как много поддерживает меня твоя любовь. Через нее я делаюсь самостоятельна, я выхожу из всякой зависимости и от тебя даже от тебя.

Кирсанов. Только тот любит, кто помогает любимой женщине возвышаться до независимости.

Вера. А для тебя, что приносит моя любовь?

Кирсанов. Для меня? Не менее чем для тебя. Это постоянное, сильное, здоровое возбуждение нерв, оно необходимо развивает нервную систему; поэтому умственные и нравственные силы растут во мне от моей любви.

Вера. Да, Саша, твои глаза яснеют, твой взгляд становится сильнее и зорче.

Кирсанов. Верочка, что хвалиться или не хвалиться мне перед тобою? Мое состояние должно в самом деле отражаться и в глазах. Моя мысль стала много сильнее. Когда я делаю вывод из наблюдений, общий обзор фактов, я теперь в час кончаю то, над чем прежде должен был думать несколько часов. И я могу теперь обнимать мыслью гораздо больше фактов, чем прежде, выводы у меня выходят н шире, и полнее. Если бы, Верочка, во мне был какой-нибудь зародыш гениальности, я с этим чувством стал бы великим гением. Если бы от природы была во мне сила создать что-нибудь маленькое новое в науке, я от этого чувства приобрел бы силу пересоздать науку. Но я родился быть только чернорабочим, темным мелким тружеником, который разрабатывает мелкие частные вопросы. Таким я и был без тебя. Теперь, ты знаешь, я уж не то: от меня начинают ждать больше, думают, что я переработаю целую большую отрасль науки, все учение об отправлениях нервной системы. И я чувствую, что исполню это ожидание. В 24 года у человека шире и смелее новизна взглядов, чем в 29 лет (потом говорится: в 30 лет, в 32 года и так дальше), но тогда у меня не было этого в таком размере, как теперь. И я чувствую, что я все еще росту, когда без тебя я давно бы уже перестал расти. Да я уж и не рос последние два-три года перед тем, как мы стали жить вместе. (Демонстрирует жестом, что слово "вместе" означает для него то, что она также стоит на 3-м уровне). Мы один человек. (Обнимает Веру). Ты возвратила мне свежесть первой молодости, силу идти гораздо дальше того, на чем я остановился бы, на чем я уж и остановился было без тебя. А энергия работы, Верочка, разве мало значит? Страстное возбуждение сил вносится п в труд, когда вся жизнь так настроена. Ты знаешь, как действует на энергию умственного труда кофе, стакан вина; то, что дают они другим на час, за которым следует расслабление, соразмерное этому внешнему и мимолетному возбуждению, то имею я теперь постоянно в себе, мои нервы сами так настроены постоянно, сильно, живо. Любовь в том, чтобы помогать возвышению и возвышаться. У кого без нее не было бы средств к деятельности, тому она дает их. У кого они есть, тому она дает силы пользоваться ими.

Вера. Я поняла, что мне нужно дело, от которого серьезно зависела бы моя жизнь, которым я так же дорожила, как ты своим, которое было бы также неотступно, которое требовало бы от меня всего внимания, как твое от тебя. Я нашла себе дело. Я чувствую у себя новые средства для деятельности. Я решилась заниматься медициною. Я еду с тобой в госпиталь!

Кирсанов. А ты не боишься, что для тебя назовут "синим чулком"?

Вера. Нет. Я сама теперь оправдываю себя гораздо лучше, чем оправдывают нас другие. Я даже скажу правду, что не считаю себя ни в чем виноватой перед Дмитрием; скажу больше: я даже не считаю себя обязанною чувствовать признательность к нему.

Уходят.

Картина 3.

Бьюмонт и Катерина.

По стулу на каждом из трех уровней. Обстановка не богатая. Полозов на 1-м уровне, Катерина на 2-м уровне, Бьюмонт на 3-м уровне.

Катерина - очень милая, несколько задумчивая блондинка. У Бьюмонта голос Лопухова, лицо его же, но одежда иностранца. Все сидят в центре сцены, каждый на своем уровне. Разговаривают между собой, глядя горизонтально.

Полозов (рассудительно). Думал ли я когда-нибудь, что эти акции завода будут иметь для меня важность! Еще хорошо, что Катя так равнодушно перенесла, что я погубил ее состояние. Тяжело на старости лет подвергаться такому удару. И если б еще да Катя этим убивалась, то я бы, кажется, с ума сошел, но она не только сама не жалеет, а еще и меня, старика, поддерживает.

Бьюмонт (сочувственно). Да, это большое облегчение, когда семейство дружно переносит неприятности. (Полушутливым, полусерьезным тоном, каким говорят о добрых, но неопытных мыслях детей опытные старики). Да вы как будто сомнительно говорите, Карл Яковлевич. Вы думаете, что Катя задумчива, так это оттого, что она жалеет о богатстве? Нет, Карл Яковлевич, нет, вы ее напрасно обижаете. У нас с ней другое горе: мы с ней изверились в людей.

Катерина Васильевна покраснела. Ей неприятно, что отец завел разговор о ее чувствах.

Катерина. Нет, папа, вы напрасно объясняете мою задумчивость таким высоким мотивом: вы знаете, у меня просто невеселый характер, и я скучаю.

Бьюмонт. Быть невеселым, это как кому угодно, но скучать, по моему мнению, не извинительно. Скука в моде у наших братьев, англичан; но мы, американцы, не знаем ее. Нам некогда скучать: у нас слишком много дела. Я считаю, мне кажется, что и русский народ должен бы видеть себя в таком положении: по-моему, у него тоже слишком много дела на руках. Но действительно, я вижу в русских совершенно противное: они очень расположены хандрить.

Катерина. И русские правы, что хандрят. Какое ж у них дело? им нечего делать; они должны сидеть сложа руки. Укажите мне дело, и я, вероятно, не буду скучать.

Бьюмонт. Вы хотите найти себе дело? О, за этим не должно быть остановки; вы видите вокруг себя такое невежество, извините, что я так отзываюсь о вашей стране, о вашей родине, но я сам в ней родился и вырос, считаю ее своею, потому не церемонюсь, вы видите в ней турецкое невежество, японскую беспомощность. Я ненавижу вашу родину, потому что люблю ее, как свою, скажу я вам, подражая вашему поэту. Но в ней много дела.

Катерина. Да; но один, а еще более одна, что может сделать?

Полозов. Но ведь ты же делаешь, Катя. Я вам выдам ее секрет, Карл Яковлевич. Она от скуки учит девочек. У нас каждый день бывают ее ученицы, и она возится с ними от 10 часов до часу, иногда больше.

Бьюмонт посмотрел на Катерину Васильевну с уважением, но по-прежнему горизонтально.

Бьюмонт. Вот это по-нашему, по-американски, но в таком случае, зачем же скучать?

Катерина. Разве это серьезное дело, m-r Бьюмонт? Это не более как развлечение, так я думаю; может быть, я ошибаюсь. Вы шутите, но я серьезно боюсь, опасаюсь высказать вам мое мнение, оно может казаться сходно с тем, что проповедуют обскуранты о бесполезности просвещения.

Бьюмонт (думает). Вот как! Неужели она дошла до этого? это становится интересно. (Начинает смотреть прямо на нее. Вслух) Я сам обскурант, и мне очень любопытно услышать ваше мнение.

Катерина. Оно очень прозаично, m-r Бьюмонт, но меня привела к ней жизнь. Мне кажется, дело, которым я занимаюсь, слишком одностороннее дело, и та сторона, на которую обращено оно, не первая сторона, которую должны быть обращены заботы людей, желающих принес пользу народу. Я думаю так: дайте людям хлеб, читать они выучат и сами. Начинать надобно с хлеба, иначе мы попусту истратим время.

Бьюмонт (с некоторым одушевлением). Почему ж вы не начинаете с того, с чего надобно начинать? Это можно, я знаю примеры, (прибавил) у нас в Америке.

Катерина. Я вам сказала: одна что я могу начать? Я не знаю, как приняться; и если б знала, где у меня возможность? Девушка так связана во всем. Я независима у себя в комнате. Но что я могу сделать у себя в комнате? Положить на стол книжку и учить читать. Куда я могу идти одна? С кем я могу видеться одна? Какое дело я могу дела одна?

Полозов. Ты, кажется, выставляешь меня деспотом, Катя? Уж в этом-то я неповинен с тех пор, как ты меня так проучила.

Катерина. Папа, ведь я краснею этого, я тогда была ребенок. Нет, папа, вы хороши, вы не стесняете. Стесняет общество. Правда, г-н Бьюмонт, что девушка в Америке не так связана?

Бьюмонт. Да, мы можем этим гордиться; конечно, и у нас далеко не то, чему следует быть; но все-таки какое сравнение с вами, европейцами! Все, что рассказывают вам о свободе женщины у нас, правда.

Катерина (шутя). Папа, поедем в Америку, когда m-r Бьюмонт купит у тебя завод. Я там буду что-нибудь делать. (Мечтательно). Ах, как бы я была рада!

Бьюмонт. Можно найти дело и в Петербурге.

Катерина (начинает смотреть вверх на Бьюмонта). Укажите.

Бьюмонт две-три секунды колебался.

Бьюмонт (думает). Но зачем же я и приехал сюда? И через кого же лучше узнать? (Вслух). Вы не слышали? Есть опыт применения к делу тех принципов которые выработаны в последнее время экономическою наукою. Вы знаете их?

Катерина. Да, я читала; это, должно быть, очень интересно и полезно. И я могу принять в этом участие? Где ж это найти?

Бьюмонт. Это основано г-жою Кирсановою.

Катерина. Кто она? Ее муж медик?

Бьюмонт. Вы его знаете? И он не сказал вам об этом деле?

Катерина. Это было давно, он тогда еще не был женат, я была очень больна, - он приезжал несколько раз и спас меня. Ах, какой это человек! Похожа на него она? Но как же познакомиться с Кирсановою? Вы рекомендует меня Кирсановой?

Бьюмонт. Нет, Кирсановы даже не слышали моей фамилии; но никакой рекомендации не надобно: Кирсанова, наверное, будет рада встретить такое сочувствие. Адрес надобно узнать там, где служит Кирсанов.

Катерина (снова смотрит горизонтально). Но почему ж вам самому не познакомиться с нею?

Бьюмонт. Мне хочется сделать это; может быть, я и сделаю когда-нибудь. Но прежде я должен узнать о ней больше. (Остановился на минуту, думает). Я думал, лучше ли просить вас, или не просить, кажется лучше попросить: когда вам случится упоминать мою фамилию в разговорах с ними, не говорите, что я расспрашивал вас о ней или хочу когда-нибудь познакомиться с ними.

Катерина (серьезным тоном). Но это начинает походить на загадку, m-r Бьюмонт, вы хотите через меня разузнавать о них, а сам хотите скрываться.

Бьюмонт. Да, Катерина Васильевна; как вам объяснить это? Я опасаюсь знакомиться с ними.

Катерина. Все это странно, m-r Бьюмонт.

Бьюмонт. Правда. Скажу прямее: я опасаюсь, что им будет это неприятно! Они не слышали моей фамилии. Но у меня могли быть какие-нибудь столкновения с кем-нибудь из людей, близких к ним, или с ними. Словом, я должен удостовериться, приятно ли было бы познакомиться со мною.

Катерина (начинает смотреть вверх на Бьюмонта). Все это странно, г-н Бьюмонт.

Бьюмонт. Я честный человек, Катерина Васильевна; смею вас уверить, я никогда не захотел бы компрометировать вас; мы с вами видимся только во второй раз, но я уж очень уважаю вас.

Катерина (продолжает рассматривать Бьюмонта). Я также вижу, m-r Бьюмонт, что вы порядочный человек, но

Бьюмонт. Если вы считаете меня порядочным человеком, вы позволите бывать у вас, чтобы тогда, когда вы достаточно уверитесь во мне, я мог спросить вас о Кирсановых. Или, лучше, вы сами заговорите о них, когда вам покажется, что вы можете исполнить эту мою просьбу, которую я сделаю теперь и не буду возобновлять. Вы позволяете?

Катерина (едва пожав плечами). Извольте, m-r Бьюмонт, но согласитесь, что... ( Опять не смогла договорить).

Бьюмонт. Что я теперь должен внушать вам некоторое недоверие? Правда. Но я буду ждать, пока оно пройдет.

Все покидают сцену.

Картина 4.

После мастерской.

В мастерской. Слева входит Катерина на второй уровень. Удивленно осматривает пространство вокруг себя. Доходит до лестницы, ведущей на третий уровень, внимательно рассматривает ее и начинает подниматься. Первые ступеньки проходит медленно, но затем шаг ее резко ускоряется, забегает наверх и скрывается за кулисами. Из этих кулис выбегает Вера, одетая так же, как только что была одета Катерина. Это она и есть. Теперь Катерину будет играть та артистка, что прежде играла Веру. После посещения мастерской она уже на 3-м уровне. Она продолжает удивленно осматривать пространство вокруг себя, постепенно продвигаясь влево по третьему уровню. Из левых кулис на третьем уровне выходит Бьюмонт и садится на табурет. Занят какими-то своими делами. Катерина доходит до середины сцены и замечает Бьюмонта. Катерина спокойно подходит к нему, как будто пришла к нему в гости. Катерина навещает Бьюмонта у него дома. Два стула на третьем уровне слева. Катерина Васильевна была очень одушевлена. Грусти никаких следов; задумчивость заменилась восторгом. Она с энтузиазмом рассказывает Бьюмонту, о том, что видела поутру, теперь ее сердце было полно: живое дело найдено!

Катерина. Швейная мастерская, - что же такое увидела я, как вы думаете? Мы остановились у подъезда, Вера Павловна повела меня по очень хорошей лестнице, знаете, одной из тех лестниц, на которых нередко встречаются швейцары. (Показывает на лестницу, ведущую на третий уровень). Мы вошли на третий этаж, и я увидела себя в большом зале, с роялем, с порядочной мебелью, - словом (Всматривается в реакцию Бьюмонта). Это приемная комната мастерской и зал для вечерних занятий швей.

Бьюмонт слушает внимательно.

Катерина (чуть не с гневом). M-r Бьюмонт, я разочаровываюсь в вас: неужели это так мало действует на вас, что вам только интересно, не больше?

Бьюмонт. Катерина Васильевна, вы забываете, что я все это видел у нас, в Америке; для меня занимательны некоторые подробности; но само дело слишком знакомо мне. Интерес новизны тут могут иметь для меня только личности, которым обязано своим успехом это дело, новое у вас. Например, что вы можете рассказать мне о m-me Кирсановой.

Катерина. Ах, боже мой: разумеется, она мне чрезвычайно понравилась; она с такою любовью объясняла мне все.

Бьюмонт. Это вы уж говорили.

Катерина. Чего ж вам больше? Что я могу сказать вам больше? Неужели ж мне было до того, чтобы думать о ней, когда у меня перед глазами была мастерская?

Бьюмонт. Так, я понимаю, что совершенно забываешь о лицах, когда заинтересован делом.

Катерина (помолчав). Однако вы просили меня рассказать еще о г-же Кирсановой?

Бьюмонт. Зачем так скоро? Вы слишком мало меня знаете. (с выжиданием глядит ей в глаза).

Катерина. Нет, достаточно, m-r Бьюмонт; я вижу, что если вы не хотели пояснить мне того, что мне казалось странно в вашем желании, то, вероятно, вы не имели права говорить, мало ли бывает тайн.

Бьюмонт разглядывает ее лицо и понимает, что она прочно стоит на 3-м уровне, вспомнив лицо Веры.

Бьюмонт (удовлетворенный ее ответом). У меня, вы видите, уж нет прежнего нетерпения знать то, мне хочется знать о них.

Пауза.

Расскажите про лицо Веры Павловны.

Катерина рассказывает, Бьюмонт мыслит вслух.

Бьюмонт ( наблюдая за Катериной). Она рассказывает, но ведь описывает свое собственно лицо. Как оно похоже на лицо Веры, когда той приснился первый сон. Даже некоторые жесты напоминают жесты Веры. Одушевление Катерины Васильевны переходит в более постоянное, уж обычное настроение духа, бодрое и живое, светлое. Именно это одушевление всего больше привлекало к ней меня. (Вслух). Я теперь знаю все, что мне было нужно знать. Благодарю вас.

Катерина. Да что ж вы знаете? Я вам только еще говорила, что они очень любят друг друга и совершенно счастливы своими отношениями.

Бьюмонт. Больше мне и не нужно было ничего знать. (Он удовлетворен тем, что Катерина поднялась на 3-й уровень. Про себя). Впрочем, это я всегда знал сам.

Катерина (думает). Конечно, первая моя мысль была тогда, при первом его вопросе о Кирсановой, что он влюблен в Веру Павловну. Но теперь слишком видно, что этого вовсе нет. Бьюмонт и не способен быть влюбленным. Любить он может, это так. Но если теперь он любит кого-нибудь, то меня.

Катерина. Однако мне пора к Вере Павловне, да когда же вы с ними познакомитесь? очень хорошие люди.

Бьюмонт. А вот как-нибудь соберусь, попрошу вас. Очень вам благодарен, что навестили меня.

Катерина уходит за правые кулисы. После и Бьюмонт уходит за левые.

Пауза.

Теперь Бьюмонт является к Полозовым. Его встречает Катерина.

Катерина. Продажа завода закончена?

Бьюмонт. Фирма назначила меня управляющим завода. Акционеры, в том числе и ваш отец, завтра же должны получить половину денег наличными, а другую половину векселями на 3-хмесячный срок.

Прогуливаются по 3-му уровню.

Бьюмонт. Вы рассказывали мне историю вашей любви к Соловцову. Но что это такое? Это было...

Катерина. Сядем, если для вас все равно. Я устала ходить.

Бьюмонт. Хорошо... (Садятся). Влюбленность, ребяческое чувство, которое не дает никакой гарантии. Это годится для того, чтобы шутить, вспоминая, и грустить, если хотите, потому что здесь есть очень прискорбная сторона. Вы спаслись только благодаря особенному, редкому случаю, что дело попало в руки такого человека, как Александр.

Катерина (удивленно). Кто?

Бьюмонт (будто не останавливался на одном имени «Александр»). Матвеевич Кирсанов. Без Кирсанова вы погибали от чахотки или от негодяя. Можно было вывести из этого основательные мысли о вреде положения, которое занимали вы в обществе. Вы их и вывели. Все это прекрасно, но все это только сделало вас более рассудительным и хорошим человеком, а еще нисколько не дало вам опытности в различении того, какого характера муж годится для вас. Не негодяй, а честный человек вот только что могли вы узнать. Прекрасно. Но разве всякая порядочная женщина может остаться довольна, какого бы характера ни был выбранный ею человек, лишь бы только был честный? Нужно более точное знание характеров и отношений, то есть нужна совершенно другая опытность. У вас же ее нет. (Все это было говорено Бьюмонтом с каким-то неудовольствием, а последние слова отзывались прямо досадою). Если женщина, девушка затруднена предрассудками, то и мужчина, я говорю о порядочном человеке, подвергается от этого большим неудобствам. Скажите, как жениться на девушке, которая не испытала простых житейских отношений в смысле отношений, которые возникнут от ее согласия на предложение? Она не может судить, будет ли ей нравиться будничная жизнь с человеком такого характера, как ее жених.

Катерина. Но если, m-r Бьюмонт, ее отношения к этому человеку и до его предложения имели будничный характер, это все-таки представляет ей и ему некоторую гарантию, что они останутся довольны друг другом.

Бьюмонт. Некоторую да; но все-таки было бы гораздо верное, если б испытание было полнее и многостороннее. Она все-таки не знает по опыту характера отношений, в которые вступает: от этого свадьба, для нее все таки страшный риск. Так для нее; но от этого и для порядочного человека, за которого она выходит, тоже. Он вообще может судить, будет ли он доволен: он близко знает женщин разного характера, он испытал, какой характер лучше для него. Она нет.

Катерина. Но она могла наблюдать жизнь и характеры в своем семейств в знакомых семействах; она могла много думать.

Бьюмонт. Все это прекрасно, но недостаточно. Ничто не может заменить личного опыта.

Катерина (смеясь). Вы хотите, чтобы замуж выходили только вдовы?

Бьюмонт. Вы выразились очень удачно. Только вдовы. Девушкам должно быть запрещено выходить замуж.

Катерина (серьезно). Это правда

Пауза.

Катерина ( удивленно). Что это такое? (Весело). Не говоря уж о том, что это черт знает что такое со стороны общих понятий, но какой смысл это имеет в личных отношениях? Мужчина говорит ( произносит, передразнивая): «Я сомневаюсь, будете ли вы хорошей женою мне». А девушка отвечает ( опять передразнивая): «Нет, пожалуйста, сделайте мне предложение». Удивительная наглость! Или, может быть, это не то? Может быть, мужчина говорит (более серьезно): «О том, что я с вами буду счастлив, нечего мне рассуждать; но будьте осторожны, даже выбирая меня. Вы выбрали, - но я прошу вас: думайте, думайте еще. Это дело слишком важное. Даже и мне, хоть я вас очень люблю, не доверяйтесь без очень строгого и внимательного разбора». И, может быть, девушка отвечает (совсем серьезно): «Друг мой, я вижу, что вы думаете не о себе, а обо мне. Ваша правда, мы, женщины, жалкие, нас обманывают, нас водят с завязанными глазами, чтобы мы обманывались. Но за меня вы не бойтесь: меня вы не обманываете. Мое счастье верно. Как вы спокойны за себя, так и я за себя»

Пауза.

Устала говорить, m-r Бьюмонт. Оставайтесь с папа, а я уйду к себе.

Бьюмонт. Так до свиданья, Катерина Васильевна.

Они разошлись за разные кулисы.

Картина 5.

Четвертый сон Веры Павловны.

И снится Вере Павловне сон, будто доносится до нее знакомый о, какой знакомый теперь издали, ближе, ближе.

Приближающийся очаровательный голос:

Как мне природа

Блестит вокруг,

Как рдеет солнце,

Смеется луг!

Вера (откликается на голос). О земля! О нега! О любовь! О любовь, золотая, прекрасная, как утренние облака над вершинами тех гор!

Приближающийся голос:

О мир, о солнце,

О свет, о смех!

Любви, любови

О блеск златой,

Как горний облак

Над высью той!

Появляется девушка с сиянием вокруг головы это Царица.

Царица. Теперь ты знаешь меня? Ты знаешь, что я хороша? Но ты еще не знаешь; никто из вас еще не знает меня во всей моей красоте. Смотри, что было, что теперь, что будет. Слушай и смотри: сила ощущения соразмерна тому, из какой глубины организма оно поднимается. Если оно возбуждается исключительно внешним предметом, внешним поводом, оно мимолетно и охватывает только одну свою частную сторону жизни. Кто льет только потому, что ему подносят стакан, тот мало смыслит вкус в вине, оно слишком мало доставляет ему удовольствия. Наслаждение уже гораздо сильнее, когда корень его в воображении, когда воображение ищет предмета и повода к наслаждению. Тут кровь волнуется уже гораздо сильнее, и уже заметна некоторая теплота в ней, дающая впечатлению гораздо больше неги.

Пауза.

Но это еще очень слабо сравнительно с тем, когда корень отношений, соединенных с наслаждением, находится в самой глубине нравственной жизни. Тут возбуждение проникает всю нервную систему, волнует ее долго и чрезвычайно сильно. Тут теплота проникает всю грудь: это уж не одно биение сердца, которое возбуждается фантазиею, нет, вся грудь чувствует чрезвычайную свежесть и легкость; это похоже на то, как будто изменяется атмосфера, которою дышит человек, будто воздух стал гораздо чище и богаче кислородом, это ощущение вроде того, какое доставляется теплым солнечным днем, это похоже на то, что чувствуешь, греясь на солнце, но разница огромная в том, что свежесть и теплота развиваются в самых нервах, прямо воспринимаются ими, без всякого ослабления своей ласкающей силы посредствующими образами.

Но шли века; моя сестра, ты знаешь ее?

Вера. Любовь к людям?

Царица. Та, которая раньше меня стала являться тебе, делала свое дело. Она была всегда, она была прежде всех, она уж была, как были люди, и всегда работала неутомимо. Тяжел был ее труд, медлен успех, но она работала, работала, и рос успех. Мужчина становился разумнее, женщина тверже и тверже сознавала себя равным ему человеком, и пришло время, родилась я. Это было недавно, о, это было очень недавно. И с той поры мое царство растет. Еще не над многими, я царица. Но оно быстро растет, и ты уже предвидишь время, когда я буду царствовать над всею землею. Только тогда вполне почувствуют люди, как я хороша. Теперь те, кто признают мою власть, еще не могут повиноваться всей моей воле. Они окружены массою, неприязненною всей моей воле. Масса истерзала бы их, отравила бы их жизнь, если б они знали и исполняли всю мою волю. А мне нужно счастье, я не хочу никаких страданий, и я говорю им: не делайте того, за что вас стали бы мучить; знайте мою волю теперь лишь настолько, насколько можете знать ее без вреда себе.

Вера. Но я могу знать всю тебя?

Царица. Да, ты можешь. Твое положение очень счастливое. Тебе нечего бояться. Ты можешь делать все, что захочешь. И если ты будешь знать всю мою волю, от тебя моя воля не захочет ничего вредного тебе: тебе не нужно желать, ты не будешь желать ничего, за что стали бы мучить тебя не знающие меня. Ты теперь вполне довольна тем, что имеешь; ни о чем другом, ни о ком другом ты не думаешь и не будешь думать. Я могу открыться тебе вся.

Вера. Назови же мне себя, себя ты еще никогда не называла мне.

Царица. Ты хочешь, чтоб я назвала себя? Смотри на меня, слушай меня. Ты узнаешь ли мой голос? Ты узнаешь ли лицо мое? Ты видела ли лицо мое?

Вера (про себя). Да, я еще не видела лица ее, вовсе не видела ее. Как же мне кажется, что я видела ее? Вот уж год, с тех пор как я говорю с Александром, с тех пор как он смотрит на меня, целует меня, я так часто вижу ее, эту светлую красавицу, и красавица не прячется от меня, как она не прячется от него, она вся является мне.

Вера (вслух). Нет, я не видела тебя, я не видела лица твоего; ты являлась мне, я видела тебя, но ты окружена сиянием, я не могла видеть тебя, я видела только, что ты прекраснее всех. Твой голос, я слышу его, но я слышу только, что твой голос прекраснее всех.

Царица. Смотри же, для тебя на эту минуту я уменьшаю сиянье моего ореола, и мой голос пусть звучит тебе на эту минуту без очаровательности, которую я всегда даю ему; на минуту я для тебя перестаю быть царицею.

Ореол ослабевает, освещается лицо Царицы.

Ты видела, ты слышала? Ты узнала? Довольно, я опять царица, и уже навсегда царица.

Она опять окружена всем блеском своего сияния, и опять голос ее невыразимо упоителен.

Вера. Неужели это так? Неужели это лицо видела, неужели этот голос слышала я?

Царица. Да, ты хотела знать, кто я, ты узнала. Ты хотела узнать мое имя, у меня нет имени, отдельного от той, перед которой являюсь я, меня не существует самой по себе, мое имя ее имя; ты видела, кто я. Нет ничего выше человека, нет ничего выше женщины. Я та, перед которой являюсь я, которая любит, которая любима.

Вера. Да, видела: это она сама, это я сама, но богиня. Лицо богини лицо меня самой, это мое живое лицо, черты которого так далеки от совершенства, прекраснее которого вижу я каждый день не одно лицо; это мое лицо, озаренное сиянием любви, прекрасное всех идеалов, завещанных нам скульпторами древности и великими живописцами великого века живописи, да, это я сама, но озаренная сиянием любви.

Царица. Ты видишь себя в зеркале такою, какая ты сама по себе, без меня. Во мне ты видишь себя такой, какою видит тебя тот, кто любит тебя. Для него я сливаюсь с тобою. Для него нет никого прекраснее тебя; для него все идеалы меркнут перед тобою.

Вера. Так ли?

Царица. Так, о, так! Если ты хочешь одним словом выразить, что такое я, это слово «равноправность». Без него наслаждение телом, восхищение красотою скучны, мрачны, гадки: без него нет « истины сердца», есть только обман чистотой тела. Из него, из равенства, и свобода во мне, без которой нет меня Я все сказала тебе, что ты можешь сказать другим, все, что я теперь. Но теперь царство мое еще мало, я еще должна беречь своих от клеветы не знающих меня, я еще не могу высказывать всю мою волю всем. Я скажу ее всем, когда мое царство будет над всеми людьми, когда все люди будут прекрасны телом и чисты сердцем, тогда я открою им всю мою красоту. Но ты, твоя судьба, особенно счастлива; тебя я не смущу, тебе я не поврежу, сказавши, чем буду я, когда не немногие, как теперь, а все будут достойны признавать меня своею царицею. Тебе одной я скажу тайны моего будущего. Клянись молчать и слушай.

Вера. Клянусь!

Вера подходит к Царице вплотную, ее голова входит в ореол сияния ее головы, они обнимаются (или берутся за руки) и начинают вращаться на одном месте, меняясь местами Вращения останавливаются, Вера отделяется от Царицы.

Вера. О, любовь моя, теперь я знаю всю твою волю; я знаю, что она будет, но как же она будет? Как тогда будут жить люди?

Царица. Я одна не могу рассказать тебе этого, для этого мне нужна помощь моей старшей сестры, той, которая давно являлась тебе. Она моя владычица и слуга моя. Я могу быть только тем, чем она делает меня; но она работает для меня. Сестра, приди на помощь.

Является сестра своих сестер, невеста своих женихов Любовь к людям.

Невеста. Здравствуй, сестра, здесь и ты, сестра? (Обращается к Вере Павловне). Ты хочешь видеть, как будут жить люди, когда царица, моя воспитанница, будет царствовать над всеми? Смотри.

Начинается пляска разноцветных прожекторов по зрительному залу. Актеры смотрят на зрителей, в зал.

Вера. Неужели ж это мы? Неужели это наша земля. Я слышала нашу песню, они говорят по-русски.

Царица. Да, ты видишь невдалеке реку это Ока; эти люди мы, ведь с тобою я, русская!

Невеста. То, что мы показали тебе, не скоро будет полном своем развитии, какое видела теперь ты. Моя работа идет теперь быстро, все быстрее с каждым годом. Ты видела и знаешь будущее. Говори же все: вот что в будущем, будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте на него, переносите из него в настоящее все, что можете перенести.

Все уходят.

Картина 6.

Сватовство Бьюмонта.

Опять выходят навстречу друг другу из-за кулис. Они ходят вдоль по комнатам, из которых в одной сидел Полозов.

Бьюмонт (продолжая разговор). Я одному удивляюсь, что при таких условиях еще бывают счастливые браки.

Катерина (смеясь тихо, но весело). Вы говорите таким тоном, будто досадуете на то, что бывают счастливые браки. M-r Бьюмонт; нельзя ли объяснить это проще, - случаем?

Бьюмонт (немного горячась). Случай! Сколько хотите случаев объясняйте случаем; но когда случаи многочисленны, вы знаете, кроме случайности, которая производит часть их, должна быть и какая-нибудь общая причина, от которой происходит другая часть. Здесь нельзя предположить никакой другой общей причины, кроме моего объяснения: здравость выбора от силы и проницательности ума.

Катерина. Впрочем, если хотите, и я скажу вам свое серьезное мнение, m-r Бьюмонт. Вы человек очень сдержанного характера, и вы горячитесь, когда говорите об этом. Что из этого следует? То, что у вас должны быть какие-нибудь личные отношения к этому вопросу. Вероятно, вы пострадали от какой-нибудь ошибки в выборе, сделанной девушкою, как вы называете, неопытною.

Бьюмонт. Может быть, я, может быть, кто-нибудь другой, близкий ко мне. Однако подумайте, Катерина Васильевна. А это я скажу, когда получу от вас ответ. Я через три дня попрошу от вас ответ.

Катерина. На вопрос, который не был предложен? Но разве я так мало знаю вас, чтобы мне нужно было думать три дня? ( Остановилась, положила руку на шею Бьюмонту, нагнула его голову к себе и поцеловала его в лоб).

Он пожал ее руку, спускавшуюся с его головы.

Бьюмонт. Так, Катерина Васильевна; но все-таки подумайте.

И они опять пошли.

Катерина (не выпуская его руки). Но кто ж вам сказал, Чарли, что я не думала об этом гораздо больше трех дней?

Бьюмонт. Так, конечно, я это видел; но все-таки я вам скажу теперь, - это уже секрет; пойдем в ту комнату и сядем там, чтоб ваш отец не слышал.

Отошли в левую сторону под руку по третьему уровню.

Катерина. Говорите ваш секрет, Чарли; отсюда папа не будет слышно.

Бьюмонт. Это кажется смешно, Катерина Васильевна, что я будто все боюсь за вас; конечно, бояться нечего. Но вы поймете, почему я так предостерегаю вас, когда я вам скажу, что у меня был пример. Конечно, вы увидите, что мы с вами можем жить. Но ее мне было жаль. Столько страдала и столько лет была лишена жизни, какая ей была нужна. Это жалко. Я видел своими глазами. Где это было, все равно, положим в Нью-Йорке, в Бостоне, Филадельфии, - вы знаете, все равно; она была очень хорошая женщина и считала мужа очень хорошим человеком. Они были чрезвычайно привязаны друг к другу. И однако ж ей пришлось много страдать. Он был готов отдать голову за малейшее увеличение ее счастья. И все-таки она не могла быть счастлива с ним. Хорошо, что это так кончилось. Но это было тяжело для нее. Вы этого не знали, потому я еще не имею вашего ответа.

Вера. Я могла бы от кого-нибудь слышать этот рассказ?

Бьюмонт. Может быть.

Вера. Может быть, от нее самой?

Бьюмонт. Может быть.

Вера. Я еще не давала тебе ответа?

Бьюмонт. Нет.

Вера. Ты знаешь его?

Бьюмонт. Знаю.

Обнимаются и целуются как жених с невестою. Уходят за левые кулисы.

Картина 7.

Встреча четверых.

Два табурета на третьем уровне по центру на некотором расстоянии. С левой стороны заходит Вера . С другой стороны входит Катерина. Вера хотела было сесть на табурет, но заметила Катерину и встала навстречу ей.

Катерина (входя). Я венчаюсь послезавтра, Вера Павловна, а ныне вечером привезу к вам своего жениха.

Вера. Конечно, Бьюмонта, от которого вы так давно сошли с ума?

Катерина. Я? сходила с ума? Когда все это было так тихо и благоразумно.

Вера. Очень верю, что с ним вы говорили тихо и благоразумно; но со много вовсе нет.

Катерина. Будто? Это любопытно. Но вот что еще любопытнее: он очень вас любит, вас обоих, но вас, Вера Павловна, еще гораздо больше, чем Александра Матвеевича.

Вера. Что ж тут любопытного? Если вы говорили ему обо мне с тем же восторгом, как мне о нем, то, конечно...

Катерина. Вы думаете, он знает вас через меня? Вот в том и дело, что не через меня, а сам, и гораздо больше, чем я.

Вера. Вот новость! Как же это?

Садятся на табуреты.

Катерина. Как? Я вам сейчас скажу. Он с самого первого дня, как приехал в Петербург, очень сильно желал увидеться с вами; но ему казалось, что лучше будет, если он отложит знакомство до той поры, когда приедет к вам не один, а с невестою или женою. Ему казалось, что вам приятнее будет видеть его с нею, нежели одного. Вы видите, что наша свадьба произошла из его желания познакомиться с вами.

Вера (недоумевая). Жениться на вас, чтобы познакомиться со мною!

Катерина. На мне! Кто ж говорил, что на мне он женится для вас? О нет, мы с ним венчаемся, конечно, не из любви к вам. Но разве мы с ним знали друг о друге, что мы существуем на свете, когда он ехал в Петербург? А если б он не приехал, как же мы с ним познакомились бы? А в Петербург он ехал для вас. Какая ж вы смешная!

Вера (с волнением). Он лучше говорит по-русски, нежели по-английски, говорили вы?

Катерина. По-русски, как я; и по-английски, как я.

Вера (бросилась обнимать свою гостью). Друг мой, Катенька, как же я рада! Саша, иди сюда! Скорее, скорее!

Кирсанов. Что, Верочка? Здравствуйте, Катерина Ва....

Он не успел договорить ее имени, гостья уже целовала его.

Вера. Ныне пасха, Саша; говори же Катеньке: « Воистину воскресе».

Кирсанов. Да что ж это?

Вера. Садись, она расскажет, я и сама ничего не знаю порядком. Довольно, нацеловались, и при мне! Рассказывай, Катенька

С правой стороны входит Бьюмонт. Вера и Кирсанов, узнав его, бросаются к нему.

Бьюмонт-Лопухов (говорит не по фонограмме, а голосом актера). Я увидел, что Вере было тяжело мое существование подле нее. Я сохранил к ней очень сильное расположение: мне хотелось остаться человеком, очень близким к ней. И когда увидел, что этому не должно сбыться, мне было очень, очень прискорбно. И тогда мое последнее решение было принято единственно по привязанности к ней, только из желания, чтобы ей было лучше, исключительно по побуждениям не своекорыстным, и не было вознаграждения моему прискорбию ни в каких личных расчетах. Зато никогда мои отношения к ней, и в самое лучшее свое время, не доставляли мне такого внутреннего наслаждения, как эта решимость. Тут я поступал уже под влиянием того, что могу назвать настоящей любовью, в которой общий закон человеческой природы действует чисто один, не заимствуя себе подкрепления из индивидуальных расчетов личности. Какое высокое наслаждение чувствовать себя просто человеком, - не Иваном, не Петром, а человеком, чисто только человеком.

Далее все четверо артистов начинают говорить своими голосами, а не чужими, записанными на фонограмму.

Вера. Условимся - обоим семействам искать квартир, которые были бы рядом.

Все удивленно смотрят на Веру, ее голос показался им неожиданно новым. Впрочем, не понятно, что больше вызывает удивление, Верин голос или смысл ее предложения. Вера сама тоже удивлена.

Кирсанов. Согласен. (И тоже удивляется вместе со всеми тому, что говорит новым, своим, голосом).

Бьюмонт (опять своим голосом, голосом самого артиста). Условимся.

Всех начинает охватывает радостное возбуждение.

Катерина (также своим голосом, но уже вполне ожидаемым, поэтому не вызывающим удивления, а решительным, подводящим итог). Условимся!

Все соглашаются. Мужчины идут за кулисы, выносят доски, ставят на два табурета, поднимаются на получившийся мостик, помогают подняться дамам, встают лицом к залу рядом друг с другом на этом новом уровне (Кирсанов, Вера, Катерина, Бьюмонт).

Вера. Настоящая Любовь именно с той поры и начинается, как люди начинают жить вместе.

Бьюмонт. Да, и с каждым годом сильнее.

Кирсанов. Пресыщение?! Страсть не знает пресыщения, она знает лишь насыщение на несколько часов.

Катерина. Пресыщение знает только пустая фантазия, а не сердце, не живой действительный человек, а испорченный мечтатель, ушедший из жизни в мечту.

Бьюмонт. Будто мой аппетит ослабевает, будто мой вкус тупеет оттого, что я не голодаю, а каждый день обедаю без помехи и хорошо. Напротив, мой вкус развивается оттого, что мой стол хорош. А аппетит я потеряю только вместе с жизнью, без него нельзя жить.

Кирсанов. Разве по натуре человека привязанность ослабевает, а не развивается временем? Когда дружба крепче и милее, через неделю, или через год, или через двадцать лет после того, как началась? Надобно только, чтобы друзья сошлись между собою удачно, чтобы в самом деле они годились быть друзьями между собою.

Вера. Каждое из двух семейств живет по-своему, как больше нравится которому.

Бьюмонт. В обыкновенные дни на одной половине больше шума, на другой больше тишины.

Катерина. Видятся как родные, иной день и по десять раз, но каждый раз на одну, на две минуты; иной день почти целый день одна из половин пуста, ее население на другой половине. Это все как случится.

Кирсанов. И когда бывают сборища гостей, опять тоже как случится: иногда двери между квартирами остаются заперты. А когда вечер многолюден, эти двери отворяются, и тогда уж гостям неизвестно, у кого они в гостях, у Веры Павловны или у Катерины Васильевны; да и хозяйки плохо разбирают это.

Бьюмонт. Катерина Васильевна много заменяет Веру Павловну в ее швейной, а скоро и вовсе должна будет заменить

Кирсанов ( Вере Павловне). Потому что в нынешнем году ты будешь держать экзамен на медика, и тогда тебе уж вовсе некогда будет заниматься швейною.

Вера. Жаль, что нет возможности развиваться этим швейным: как они стали бы развиваться.

Катерина. Я ничего не отвечу на это, только в глазах моих сверкает злое выражение.

Вера. Какая ты горячая, Катя; ты хуже меня А хорошо, что у твоего отца все-таки что-нибудь есть; это очень хорошо.

Катерина. Да, Верочка, это хорошо, все-таки спокойнее за сына.

Вера. Впрочем, Катя, ты меня заставила, не знаю, о чем, думать. Мы проживем тихо и спокойно.

Катерина молчит.

Вера. Да, Катя, ну для меня скажи: " Да".

Катерина ( смеется). Это не зависит от моего "да" или "нет", а потому в удовольствие тебе скажу: да, мы проживем спокойно.

Конец.

1952 г.

Из стихотворения А. С. Пушкина "Адели".

Забираясь по лестнице, ей кажется, что не любит его. Поэтому, когда говорит, что хочет любить, то ее тянет вниз.

Он не будет страдать, так как он не влюблен. Вера это не понимает, так как не может пользоваться формулой счастья, а судит по себе, ориентируется на золотое правило нравственности.

Теперь он вправе так себя похвалить, ибо он добился главного поднял Веру на третий уровень. Окончательно поднял.


home | my bookshelf | | Новые люди, или Что делать? |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу