Book: Кругом была тьма. Дилогия



Кругом была тьма. Дилогия

Александр Лаврентьев

Кругом была тьма. Дилогия

Кругом была тьма. Дилогия

Автор: Лаврентьев Александр

Название: Кругом была тьма. Дилогия в одном томе

Издательство: Самиздат

Страниц: 611

Год: 2014

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

2051 год. Европа под водой. Китай разрушен землетрясениями. Москва стала столицей Евразийских Штатов — государств, уцелевших после череды ядерных конфликтов. Сержант Иван Логинов приезжает с фронта в Москву на заработки. Он не знает, что через несколько дней мир, который он знал всю жизнь, перестанет существовать...

Александр Лаврентьев

ПОГРАНИЧНИК

Посвящается всем, кто служил на границе

Глава первая

В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ «НОВОГО АВАЛОНА»

Лестница кончилась. Иван схватился за последнюю перекладину и с усилием резко подтянулся. Фонарик на каске моргнул, высветив каменную стену лифтовой шахты и уходящий вниз силовой кабель. Иван осмотрелся — слева в стене шахты находились двери, ведущие на последний этаж.

— Конечная!

Надо было открыть створки. Как? Да кто же его знает как…

Пока он лез все десять этажей вверх по лестнице, в голове вертелась фраза какого-то поэта, запомнившаяся еще со времен беспечной юности: «Для веселия планета наша мало оборудована…» Нет, не со школы, в школе им вообще не преподавали русскую литературу, считая этот предмет лишним. Там был только ускоренный курс внеклассного чтения, на котором по диагонали изучали писателей — нобелевских лауреатов. Большинство школьников не читали и этого, а ограничивались фильмами. «Настоящее образование дают дома родители», — любила говорить ему мама. Ну что ж, судя по всему, Ивану дали настоящее образование — денег на репетиторов все равно не хватало.

— Да уж, тут не до веселья, — пробормотал он тихонько, так и не вспомнив, чьи же это строчки.

Какое может быть веселье, когда половина Земли лежит в радиоактивных руинах после ядерной бомбардировки, а вторая половина изрядно пострадала от всеразличных катастроф, произошедших за последние три года: Европейские Штаты почти целиком под водой, Китайский Восток стерт с лица земли землетрясениями, население Евразийского Союза сократилось в пять раз. Говорят, Северо-Американские Штаты почти полностью уничтожены ответным ракетным ударом Южно-Американского Союза. А мы выжгли Ближний Восток. Дотла.

Так что не до жиру, быть бы живу… Может, ему повезло, что в эти дни он находился так глубоко под землей? Впрочем, Ирвину и Дэну это, кажется, не помогло. Хотя кто их знает? Может, они просто решили, что он мертв, и ушли?

«Ага, — скептически хмыкнул ехидный внутренний голос, — тебя бросили, пост оставили и ушли непонятно куда. А эти блаженные недоумки-конви, что, тоже ушли, побросав все инструменты? И свет за собой выключили?»

— Ну все, — выдохнул Иван, — начал сам с собой разговаривать…

Он нащупал ногой стальную балку, что шла вдоль стены, и, не отпуская лестницу, попытался дотянуться до стенки, на которой находились дверцы. Пальцы тщетно ощупывали камень в надежде найти хоть небольшую выбоину, за которую можно было бы зацепиться. Камень был гладким как бумага.

Придется рискнуть.

Стараясь не думать о том, что под ним двадцать пять метров пустоты, Иван поправил ранец, сдвинул на затылок съехавшую на глаза каску и осторожно ступил на балку. Сделал два шага и прижался к стене. Ох, скинуть бы сейчас этот ранец, тогда все стало бы значительно проще. Но вдруг содержимое ему еще пригодится? Никто ведь не знает, что сейчас там, наверху. От последней ракетной атаки Москве удалось отбиться, но что если была еще одна попытка ядерной бомбардировки? ОЗК, противогаз и увесистый военный дозиметр могут понадобиться. Впрочем, они же могут стать и причиной бесславного конца.

Так… Здесь можно было ухватиться за провода… Только бы они были как следует закреплены, а то лететь ему до самого низа…

Держась за жгут из проводов, Иван не без труда дотянулся до дверей лифта и, просунув пальцы под резиновую прокладку, ухватился за нее. Зато под ногами почти не осталось опоры. Он едва стоял на цыпочках на узком карнизе. Еще два маленьких шажочка. И пусть только эта дверь посмеет не открыться!

Разжав створки, он почувствовал движение воздуха, повеяло сыростью, землей и, кажется, машинным маслом. Забыв о ранце, Иван судорожно протиснулся в щель — хотелось поскорее ощутить под ногами твердую поверхность. Потом ругнулся, щелкнул пряжкой, расстегивая поясной ремень ранца, стянул одну лямку с плеча, протиснулся, со злости растолкав наконец двери в стороны, и вырвался в холл, почти упав на колени.

Двери лифта, словно челюсти мертвого животного, так и остались разжатыми. Иван стянул с плеча вторую лямку ранца, устало привалился к стене. Отдышался, засучил рукав, глянул на циферблат, словно еще на что-то надеясь. Часы не работали. Сломались? Сели батарейки? Или после ядерного удара вышли из строя микросхемы? Если верить ощущениям, он находился в здании около двадцати часов. Возможно, сейчас около трех часов ночи. Если учесть, что смена началась в семь утра, ничего не скажешь, длинный рабочий денек выдался. А наверх еще топать и топать. Сколько еще этажей в этом подземном лабиринте? Кажется, тридцать. Или сорок? Неслабо. Хорошо хоть после того, как вырубился свет, не заблокировало все двери, а то он так бы и остался внизу, в компании старой вагонетки и бесполезных теперь отбойных молотков. И еще тоннелей, веером расходящихся в разные стороны от подземного муравейника «Авалон-Компани», филиала знаменитого на весь мир банка «Новый Авалон».

— Только я не верю, что здесь хранят деньги, — пробормотал Иван, — впрочем, у банков нынче свои причуды…

Он прикусил язык. Электричества не было, это факт, но всевидящее око Бюро национальной безопасности в виде камер и микрофонов никуда не делось, и, кто знает, не питается ли оно от запасных аккумуляторов? Надо бы помолчать. С волками жить — по-волчьи выть. А то по законам военного времени — в расход…

Иван встал и повертел головой. Фонарик на каске выхватывал из темноты то двери, то стены. Кажется, где-то здесь он утром видел автомат с напитками. Точно. Есть. Иван нащупал на запястье правой руки каунтер — электронное устройство в виде браслета. Без каунтера здесь, в Москве, даже из дома нельзя было выйти. Не выпустят автоматические двери. Каунтер отслеживал все — от передвижения своего хозяина до его покупок и даже общения: записывал данные каунтеров всех людей, с кем тот встречался в течение дня и даже мимо которых он проходил на улице.

Иван облизнул губы — без электричества каунтер бесполезен. Так же как и сам автомат. «Ну хорошо, потерпим, где-то ведь должна быть вода», — решил он.

Теперь сообразить бы, как отсюда выбраться. Налево в темноту уходил длинный коридор, справа и прямо перед Иваном были двери, за которыми размещались офисы, — это он тоже заметил еще утром, когда охранники спускались вниз.

После недолгих поисков Иван обнаружил на стене холла большой огнетушитель и рядом с ним — схему эвакуации. Хорошо, что нижние этажи строили после начала войны и работники «Авалона» продублировали электронную систему оповещения табличками — на случай перебоев с электричеством. И еще повезло, что здесь, на глубине, предусмотрено столько аварийных выходов!

Иван наклонил фонарик на каске так, чтобы он светил на схему, сориентировался по стрелочкам, накинул на плечи ранец и уже готов было ринуться по коридору к лестнице, но замер, услышав вой. Вой был громким и шел как раз из темноты коридора. Оттуда, куда Ивану надо было идти.

Ивана мороз продрал. Человек не мог так выть. Вой повторился. Кажется, на вводном инструктаже что-то говорили о лабораториях, которые находились на тридцатых этажах.

— Не иначе подопытная мышка сбежала… — пробормотал Иван.

Он расстегнул кобуру и вытащил пистолет. Да, собственно говоря, это был и не пистолет вовсе, а так, какая-то южноафриканская пукалка «Зморан». Охранники прозвали его «замарашкой». Напугать интеллигента-конви им еще можно, а вот для этой лабораторной зверушки надо было что-то посерьезнее. Да и патроны нужно экономить. Здесь вряд ли найдешь другое оружие, разве что на нижних этажах с утра были люди из БНБ. Тогда после них могло остаться что-то посерьезней. Но рассчитывать на это особо не приходилось. Хотя всякое могло случиться, время сейчас такое…

Иван проверил пистолет, осторожно, стараясь не шуметь, передернул затвор и попятился, не спуская глаз с коридора, идущего к двери в офис справа от лифта. Надо было выключить фонарик, но он не мог заставить себя это сделать. Остаться в темноте и не видеть противника — даже для него это было слишком.

Невидимое существо рявкнуло, недвусмысленно давая понять, что настроено оно недружелюбно, потом загремело.

«Дверь! — подумал Иван. — Какая-то из дверей все-таки заблокирована».

Грохот повторился, а потом раздался скрежет. Такой звук издает железный лист, когда его сгибают. Иван понял, что существо просто выдирает металлическую дверь из косяка. Кажется, «мышка» оказалась крупнее, чем он предполагал. На цыпочках он метнулся назад, дернул дверную ручку. Заперто.

Дверь в конце коридора сдалась. С диким грохотом она вылетела в коридор. Иван, уже не таясь, убрал пистолет, одним прыжком пересек коридор, сорвал со стены огнетушитель и рванул вторую дверь на себя.

Закрыто! В отчаянии он ударил в нее плечом. Дверь неожиданно распахнулась, и Иван ввалился в темное помещение. Захлопнул за собой дверь и повернул рычажок внутреннего замка.

В коридоре снова загрохотало, видимо, «мышка» забавлялась с выбитой дверью. Потом затопала, приближаясь. Иван быстро огляделся. Тупик.

— Не свезло…

Впрочем, еще не все было потеряно. Он оказался в медпункте. А медпункт — это такое место, где можно найти все что угодно. Ну или почти все что угодно. Иван подтянул к себе каталку. Стараясь не сильно греметь, завалил на бок платяной шкаф, подхватив его на руки.

— Однако!..

Шкаф оказался довольно тяжел. Иван старательно уложил его на каталку и замер, прислушиваясь.

Существо протопало в холл, остановилось возле лифта. Было слышно, как оно принюхивается, с шумом втягивая в себя воздух. Иван все еще колебался. Не исключено, что это животное ищут. Должны были искать, хотя, кто знает, может быть, все настолько плохо, что ученым не до экспериментов, а лишь бы ноги унести?

Пока Иван рассуждал, существо приблизилось к медпункту. Иван затаил дыхание. Непонятно почему, но он был уверен, что существо знало, что он здесь, более того, оно знало, что Иван ждет его, и потому медлило. Выключать фонарик не имело смысла, поэтому Иван ждал, держа огнетушитель наготове.

В следующий момент мощный удар сотряс дверь. Иван сообразил, что пластик долго не выдержит, и выдернул чеку огнетушителя. Пластиковая дверь быстро крошилась под ударами животного, хотя замок и петли еще держались. Потом дверь затрещала, лопнул косяк, в жалком свете фонаря обнажая грязно-серый бетон, брызнули в стороны осколки пластмассы, и дверь разлетелась.

Вслед за ухватившимися за косяки когтистыми безволосыми лапами в проеме появилась голова: вытянутая морда заканчивалась большим, задранным кверху розовым носом. Уши были плотно прижаты к черепу. Маленькие красные глазки смотрели на человека с нескрываемой ненавистью. Кажется, эта тварь не в первый раз видела людей. Она разинула пасть, усеянную многочисленными, как у акулы, зубами и издала тот самый вопль, который Иван слышал ранее. На этот раз вопль был торжествующим, словно тварь догадывалась, что деваться человеку некуда. Она и в самом деле отдаленно походила на гигантскую взбесившуюся мышь. Вот только у мышек зубов поменьше…

— Привет от дезинсектора! — крикнул Иван и выпустил в морду твари струю порошка из огнетушителя. Однажды в детстве он испытал действие похожего огнетушителя на себе и знал, что штука эта пренеприятнейшая. Огнетушитель не подвел, тварь захлебнулась, подавилась собственным воплем и отшатнулась от проема.

Теперь, когда она была ослеплена и оглушена, дело оставалось за малым.

Иван подскочил к каталке, разогнал ее, толкая перед собой, и вылетел в холл. Сбить «мышку» с ног ему не удалось, однако, ослепленная, она сопротивлялась не так сильно, как могла бы. Каталка уперлась в «мышь», как в стену, но Иван не отступил и упорно продолжал толкать тварь к лифтовой шахте. Тварь навалилась на шкаф, и в какое-то мгновение Ивану показалось, что тот сейчас соскользнет на пол, и он неимоверным усилием выправил каталку, удержав его. Покрытая порошком крысиная морда оказалась всего в полуметре от человека. Вдруг тварь чихнула, обдав Ивана порошком. Иван зажмурился и, стараясь не вдыхать вонючую смесь, с силой толкнул каталку в разверстую шахту.

Дальнейшего он не видел, действуя скорее интуитивно. Потому что даже фонарик почти перестал светить. Все было как в тумане: содержимое огнетушителя заполнило воздух и не торопилось оседать.

Пока тварь не сообразила, что ей угрожает реальная опасность, она, в общем-то, и не сопротивлялась. Но, почуяв, что теряет под ногами опору, она взвизгнула и ухватилась за каталку. Иван не ожидал, что лапы окажутся такими длинными. Когти просвистели возле лица, Иван отпрянул. Лапа твари, скользнув по плотному материалу военной куртки, схватилась за лямку ранца, дернула его к себе, и Иван почувствовал, как его ноги отрываются от пола. Над ухом лязгнули зубы.

— З-зараза! — прошипел он, сам почти задохнувшись от взвеси, отпустил каталку, ударил ладонью по автоматической пряжке ранца, одновременно пытаясь выкрутиться из лямки. Ранец было, конечно, жалко, но уж лучше пожертвовать ранцем, чем головой. Иван вскрикнул, когда тварь с силой потянула его на себя, рванулся, освобождаясь от лямок, сгоряча не чувствуя бегущей по щеке крови и боли, захлестнувшей левое плечо. Он ухватился за ручки каталки, поднимая ее вверх.

Шкаф соскользнул с каталки вниз, в шахту, и исчез в глубине. Но тварь умирать не торопилась. Ухватившись за стенки, она завопила Ивану прямо в лицо, обрызгав его слюной и смрадной вонью.

— Ну, сволочь, как хочешь!

Иван выхватил пистолет, спустил с предохранителя и выстрелил в распахнутую пасть.

Тварь покачнулась, и Иван снова толкнул каталку, надеясь, что уж теперь-то эта гадина отправится вслед за шкафом, но тварь висела в проеме. Каталка, чиркнув колесами о порог, исчезла в шахте.

Ну что ж, сэкономить патроны не удалось.

Иван всадил в «мышку» десять из оставшихся одиннадцати патронов, каждый раз смещая прицел чуть ниже. Кто знает, где у этой твари мозг. «Мышка» дергалась от каждого выстрела, и у Ивана мелькнула мысль, что существо, быть может, вообще бессмертно. Кто же знает, что выводили ученые в подземных лабораториях «Авалона» — вон, людей воскрешать научились, так почему им не вывести животное, которое нельзя убить?

Но тварь все-таки поддалась. С леденящим душу криком, от которого у Ивана засосало под ложечкой, она наконец рухнула вниз. Через несколько мгновений, показавшихся Ивану очень долгими, он услышал, как тело ударилось о дно.

Иван несколько секунд постоял у шахты, приходя в себя, а потом на ощупь бросился назад, в медпункт. За те секунды, что он там был, он успел заметить графин с водой. Надо было срочно промыть глаза, да и глотку промочить хотелось. Хоть водой, хоть спиртом. И в самом деле, почему бы не тяпнуть медицинского спирта, если он там есть?

«Н-да… Теперь уже не получится, если спросят, сказать, что она сама вниз упала, — размышлял он, приводя себя в порядок. — Впрочем, пока что я не встречал тех, кто хотел бы меня расспросить».

Спирт он не пил, в сложившейся ситуации хотелось бы сохранить трезвость рассудка, впрочем, после всего, что произошло, выпить следовало хотя бы для поддержания психического равновесия. Он протер салфеткой, смоченной в спирте, рассеченный лоб и лицо. Стянув китель и тельник, из баллончика распылил на плечо обезболивающее, посидел на столе, слушая, как утихает боль. Хорошо, что плечо не вывихнуто. Скорее всего, просто растяжение. На вешалке нашел небольшую сумку, сложил в нее необходимое: стерильные бинты, пузырьки с лекарствами, противорадиационные препараты в таблетках и в ампулах, средства от химических отравлений, антибиотики, еще всякую ерунду. Подумав, добавил одноразовые шприцы. Мало ли… Прихватил заодно найденный в кювете скальпель.

Вынув из кармана плоскую фляжку, перелил в нее спирт и, завинтив колпачок, спрятал обратно. В освободившуюся бутыль перелил оставшуюся воду из графина. Бутылку тщательно закупорил и тоже сунул в сумку. Потом надел ее через голову и не таясь вышел в коридор. Чего уж теперь таиться, когда и так нашумел? Если тут есть другие твари, они уже в курсе его присутствия.

Иван зашагал по коридору, непринужденно напевая «ла-ла-ла», перепрыгнул через лежавшую на дороге изуродованную дверь, краем глаза глянул в черный проем. На мгновение у него возникло желание проверить, откуда пришла мышка-мутант, но он довольно легко преодолел глупый соблазн: надо было скорее выбираться отсюда. К концу коридора песенка как-то сама собой затихла. Иван вспомнил, где он видел такую «мышку». Фотографии убитых чудовищ то и дело мелькали в Сети. Подобные твари все чаще нападали на солдат и мирное население в зараженных радиацией областях. Считалось, что это мутанты.



Но что делать бедному мутанту в Москве, в подземных лабиринтах «Нового Авалона»? Есть два варианта: либо тварь привезли для изучения, и тогда она тут одна, ну максимум две, или их вывели здесь, в лабораториях, и тогда их может быть очень много.

Собственно, продуктами генной инженерии и управляемых мутаций перед войной завалили все магазины, торгующие животными: тут тебе и кошки безумной окраски до семидесяти сантиметров в холке, и лохматые, курчавые, лысые собаки, умеющие повторять за хозяевами слова, как попугаи, и голубые мини-тигры, которых можно таскать за шкирку, как котят, и ящерицы-хамелеоны — их подбирали к интерьеру, как экзотический аксессуар, и крокодилы, питающиеся исключительно фруктами, и мышки, запрограммированные на развивающие игры с детьми… Мышки… Ну вот, может быть, и такие «мышки» — часть «развивающих» экспериментов? Или побочный эффект, так сказать. Надо держать ухо востро.

В конце коридора Иван снял со стены очередной огнетушитель, сунул его подмышку и направился к лестнице, ведущей наверх. По крайней мере, следующие десять этажей он надеялся пройти без приключений.

…А ведь день начинался как обычно. За неделю Иван попривык и к комнате-конуре на окраине, и к тому, что вставать нужно в пять утра и добираться на метро через всю Москву на другой конец города. А потом еще минут двадцать трястись в служебном транспорте «Авалона». Один плюс — никакой толкучки: каждый пассажир на каждом маршруте, независимо от того, что это было — метро, клинкарты, которые в народе метко прозвали «мотыгами» за непривлекательный внешний вид, или древние экомобили, которые работали чуть ли не на растительном масле и которые, экономя на всем во время войны, власти вернули из утиля, — всюду за Иваном закреплялось персональное место на определенный маршрут в определенное время. Если каунтер считал правильным выдать ему билет в бордель, невинно прозывавшийся клубом знакомств, или, например, на секс-вечеринку или полагал, что ему пора наведаться в бар на выходных, он резервировал за хозяином места в общественном транспорте и на мероприятиях, попутно уведомляя носителя об обязательности посещений подобного рода заведений. Никакого беспорядка. Все посчитаны, каждому — свое.

Нет, если ты входил в партию «Золото нации», то, конечно, это не имело к тебе ни малейшего отношения: тогда бы у Ивана имелся собственный автомобиль и он ездил бы, куда захочет. Вернее, не так: Иван ездил бы везде, где оплатил проезд. Все как обычно: есть деньги — проходи, то есть проезжай, нет денег — проваливай. Автомобиль в семье, вообще-то, был — старый, отцовский, и водить Иван умел, а вот прав у него не было, права стоили очень дорого, да и продлевать их нужно было каждый год, а за это тоже немалые деньги брали. А еще прибавьте годовой залог на случай штрафов. Сумма вообще для Ивана астрономическая. Из нее в случае нарушений или аварии автоматически вычитались деньги. А остаток на конец года никогда не возвращали — его просто переносили на следующий. Вот отец имел пожизненную льготную лицензию на вождение и залога к ней не полагалось. Ну так то был отец… Передавать лицензию по наследству пока не разрешили.

Еще существовали аэромобили и персональные вертолеты, но это случаи из области фантастики, потому как принадлежали они или госчиновникам, или олигархам.

Вот и этим утром безлошадный и безвертолетный Иван устроился на привычном пронумерованном месте в серо-зеленом вагоне метро и задумался. Поездка занимала ровно пятьдесят восемь минут. Вагон тронулся, и перед каждым новым пассажиром вспыхнул голографический экран лаймера. Прямо из воздуха в глаза Ивану проникновенно заглянула полуобнаженная дива с серебряными волосами и синими светящимися глазами.

«Ночной клуб „Гарпия“, — дива едва шевелила пухлыми губами, недвусмысленно напоминающими женские половые органы, — это все удовольствия мира… Я жду тебя, воин, и днем и ночью. Массаж, процедуры омоложения, африканская стимуляция потенции… Мы исполним любые ваши желания».

Иван прикрыл веки, чтобы не видеть надоевшую рекламу. Даже в страшных снах он не мог вообразить себя в объятиях этой «гарпии» с неоновым взглядом. Вместо эротических картинок в голове упрямо возникали огромные саблевидные клыки, спрятанные за влажными губами-варениками. Вопьется в шею и высосет: из него — кровь, деньги — с каунтера. Иван постарался отвлечься от назойливо бормочущей прямо в уши рекламы и представил себя далеко-далеко отсюда, дома.

Нет, конечно, Иван не был нищим. Здесь, в городе, миллионы людей жили намного хуже, чем он в своей сельской зоне-поселении в Подмосковье. Переехать в Москву Иван не мог. Сюда пускали только по специальной квоте. Он заслужил право на переезд пятью годами службы в армии. Жаль, что отца сочли неблагонадежным, а то, кто знает, может быть, и Иван входил бы сейчас в национальный миллион «Золота…». Но отца и всю семью лишили гражданских прав еще лет двадцать назад. Впрочем, в поселении почти все не имели права голоса, кроме бургомистра и его свиты. У остальных не было денег на покупку гражданских прав. Да и что мог изменить один голос несчастного фермера? Или два? Или даже миллион? Ведь даже у самого бедного в золотом миллионе — голосов на миллионы. Один голос — один евразийский доллар. А в долларе знаете, сколько рублей? Много. Так что, сколько ни работай…

— …все равно помрешь нищим! — негромко произнес кто-то над ухом.

Иван оглянулся. Несмотря на то что слова прозвучали тихо и услышали их в грохоте метро только те, кто сидел рядом, обстановка моментально наэлектризовалась. На мгновение Ивану показалось, что сидевший рядом с ним человек подслушал его мысли. Но нет, незнакомец разговаривал о чем-то своем.

— Все рано сдохнешь нищим в этой проклятой стране! — повторил мужчина из-под капюшона. Лицо его скрывалось в полутени, горели одни глаза. — Вот кто мне может объяснить, почему раньше считали так: один человек — один голос, а сейчас кто-то имеет миллионы голосов и решает за всех нас, как жить? Почему? — человек возбужденно откинул капюшон.

Ему было чуть за сорок, лицо выглядело уставшим, но каким-то… Иван не мог объяснить, чем человек отличался от тех, кто ехал рядом, и от всех, кого Иван знал. Краем глаза он заметил, как женщина, сидевшая с другой стороны от разговорчивого незнакомца, нажала тревожную кнопку в подлокотнике, вызывая комиссаров БНБ.

Тут же Иван ощутил, как нестерпимо заломило в висках и в затылке, — это машинист включил антитеррористический прибор «Торнадо», парализующий всех людей в вагоне. Превентивная мера против террористов и бунтарей.

«Не вовремя мужик разбухтелся», — подумал Иван, прежде чем провалился в небытие.

Из-за этого ЧП он опоздал на свой клинкарт и вынужден был дожидаться следующего и ехать в нем стоя, вызывая недоуменные взгляды сотрудников «Нового Авалона». Через проходную он уже почти бежал, но быстро миновать пропускной пункт не удалось: во-первых, его «неправильное время» считала вездесущая система контроля рабочего времени, а во-вторых, его каунтер устаревшей модели не желал делиться с системой информацией. Наверное, не сходились протоколы. Поэтому Ивану пришлось несколько раз приложить его к считывающему устройству, теряя драгоценные секунды. Остальные проходили, не останавливаясь и искоса поглядывая на тщетные попытки Ивана разжалобить турникет. У всех были айкэды — индивидуальные компьютерные устройства, вживленные в руку и в голову. При помощи айкэда, не прилагая никаких физических усилий, люди управляли любой техникой, от кофемашины до роботов в сборочных цехах военных заводов.

Но стандартный айкэд Ивану не подходил из-за контузии — не устанавливались связи датчиков с нейронами мозга. Пока шел испытательный срок, инженер Эндрю Шевицкий обещал заказать айкэд, сконструированный специально под Ивана, но до этого еще дожить надо. Компания не хотела раскошеливаться понапрасну, прежде чем Иван докажет свою профпригодность, благонамеренность и полезность. Так что пока ему приходилось мучиться со старым каунтером.

На кабинке в раздевалке мигал оранжевый светодиод: его вызывали к гард-менеджеру. Иван пожал плечами, развернулся и столкнулся с Ирвином.

— Здорово, Ян!

Иван кивнул, занятый собственными мыслями, пожал здоровенную ручищу старшему охраннику, показал большим пальцем на дверь гард-менеджера и состроил страдальческую мину: извини, мол, некогда.

— К манагеру? Ясно… — несмотря на то что рост Ивана перемахнул за отметку «метр девяносто», Ирвин был выше его на полголовы, и ему удавалось смотреть на Ивана сверху вниз буквально. — Топай. Не опоздай, а то уйдем без тебя.

По логике вещей гард-менеджер мог называться как угодно, только не менеджером. Начальником охраны, шерифом, комбатом, ротным, сержантом Смитом, генералом Ивановым. Он был воякой до мозга костей. У Ивана на такие вещи глаз наметан. И дело не в форме, и не в фотографиях, развешанных по кабинету, и даже не в выправке, дело — в глазах. Любому гражданскому делалось не по себе под взглядом застывших выцветших глаз.

— Иногда мне кажется, что он сейчас подойдет, свернет мне шею, как цыпленку, а потом мне же закажет десерт, — заметил раз один жеманный официант другому в офис-кафе, во время ланча.

Иван и сам чувствовал нечто подобное, но глаз при встрече не опускал. Да и полковник в отставке Александр Мигай, зная личное дело сержанта Логинова, смотрел на него иначе, чем на штатских сотрудников компании.

— Господин гард-менеджер, по вашему приказанию охранник Логинов явился! — по военному четко отрапортовал Иван, вытянувшись перед столом полковника. Захотелось отдать честь, но он сдержался.

Полковник Мигай находился не в духе, мрачно взирал на персональный лаймер и явно пытался что-то понять. Что именно, Ивану не было видно.

— Почему опоздал? Что произошло в метро? — спросил Мигай, не отрывая взгляда от экрана.

Иван доложил в двух словах.

— Понятно. А почему, скажите мне, охранник Логинов, БНБ вызвала какая-то гражданка, а знаменитый на всю Хлыстовскую бригаду Юго-Восточного военного округа сержант Логинов, награжденный за боевые заслуги перед Родиной Звездой Героя первой степени, и пальцем не пошевелил, чтобы пресечь разговоры, подрывающие дух нашей супердержавы?

— Не успел, господин гард-менеджер! — рявкнул в ответ Иван.

— Ну, конечно. А вот гражданка Борисова успела. У гражданки Борисовой реакция лучше, чем у охранника крупнейшего Евразийского банка. После смены пройдешь тест на лояльность. Нам диверсанты не нужны.

— Так точно! — Иван с трудом сдержался, чтобы не взять под козырек.

— Иди.

Ирвина и Дэна Иван догнал на выходе.

— Штаны не потеряй, — хохотнул Дэн, заметив, что Иван на ходу застегивает ремень.

— Проти-и-вный! — пропищал Ирвин и заржал.

Его хохот подхватил выдававший оружие арсенал-менеджер.

— Ладно, ты, пистон, хватит юморить, — оборвал его Ирвин, — а то пришьют тебе гомофобию, будешь знать. Давай сюда наши пугачи.

Пока они получали оружие, лаймер над их головами, не затыкаясь, сыпал новостями:

«Вчера вечером было совершено очередное террористическое нападение на торговый центр „Нового Авалона“, — агрессивно верещал маленький носатый мужик. — В семнадцать часов по евразийскому времени неизвестный конви-фундаменталист привел в действие взрывное устройство, которое предположительно находилось у него на поясе. Жертвами теракта стали более двадцати человек. Десять пациентов в крайне тяжелом состоянии парамедики поместили в клинику Журабова, девяти пострадавшим оказали медицинскую помощь на месте. Двоих доставили домой: у них не оказалось медицинских страховок. Еще два человека погибли на месте, их личности установлены. Смотрите, сколько крови! Она на ступенях, на крыльце, и даже пол залит кровью ни в чем не повинных людей! Известно, что террориста сопровождали несколько боевиков. Все они задержаны комиссарами БНБ на выходе из торгового центра».

На экране появились двое мужчин в окружении закованных в латы широкоплечих бойцов БНБ. Мужчины стояли на коленях, с заложенными за голову руками, лица не просматривались.

«Директор БНБ по центральному округу Москвы считает, что это члены печально знаменитой группы фундаменталистов „Братья по крови“!..»

— Эй, Ян! — рявкнул над ухом Ирвин, возвращая Ивана к действительности. — Хватит медитировать! Пойдем пугать сраных конви! Пусть поработают на благо страны!

Когда Иван, несмотря на предостережения отца, уехал в Москву и устроился охранником в банк, он все-таки надеялся, что охранять ему придется объект, сотрудников банка, лаборатории ученых и транспорты, но никак не предполагал, что станет конвоиром. И не дернешься теперь. Потому что система безопасности БНБ решила, что лучше всего его направить именно сюда. С БНБ не поспоришь, а то тебя самого… Превентивно… Направят, куда надо. Чтоб другим неповадно было.

Теперь он знал, что основой финансовой мощи нового Евразийского Союза являлись рабы. Обычные рабы. Конви. Те, кто не хотел быть в системе и отказывался от обязательных для каждого проживающего на территории Евразийского Союза курсов по совершенствованию личности. Что-то некоторых граждан не устраивало в этом совершенствовании. Впрочем, Ивану тоже не особо нравилось совершенствоваться. Никогда и ничего он не чувствовал ни под строгим оком государственных пасторов, ни при погружениях в «нирвану» — он просто засыпал и просыпался, когда занятия подходили к концу. Не возникало положительных эмоций и при «подключении» чакр к великому космосу, наводящем на него глухую тоску. Налысо бритые сухонькие пасторы, облаченные в яркие сутаны, разглагольствовали о потоках энергии, о вселенной, дающей каждому жизнь, о «подключениях» и «отключениях» к чудесным информационным каналам, но Ивану все это казалось полной ерундой, призванной выманивать деньги на законных основаниях. А деньги были кровью, текущей по финансовым жилам империи. На них строилось все.

Здесь Иван соглашался с отцом: раз закон один для всех, значит, закон надо выполнять. А вот что у тебя в душе на самом деле — дело твое, и только твое. И никакими тестами это оттуда не выудишь. Главное, чтобы к биографии вопросов ни у кого не возникало. А к биографии Ивана не придерешься.

Резкий звук вернул Ивана к реальности: откуда-то снизу, быть может, с этажа, на котором он недавно был, донесся тоненький жалобный голос. Иван прислушался, замерев на месте. Он думал, что плач стихнет, но с каждой секундой он приближался, звуча громче и отчетливей.

— Что за беда?..

Теперь Иван слышал не только стенания, но и топот. А стенали все громче и громче, и в стонах звучало такое неподдельное горе, что у Ивана от жалости к себе аж дыхание перехватило и во рту стало кисло. Ноги сами собой понесли его вверх по лестнице, и перепрыгивал он через две, а то и через три ступеньки сразу, но, еще не добежав до площадки следующего этажа, Иван осознал, что убежать не успеет, — так стремительно приближался топот, и так близко звучал голос, полный нечеловеческой тоски. Но не стук когтей о покрытие и не частое дыхание неведомого зверя гнали Ивана вверх, а именно этот жуткий стон. Он мучил как больной зуб, терзая возбужденные нервы, и оттого ноги его сообразили быстрее головы и несли, несли его по лестнице в тщетной надежде хоть где-нибудь скрыться от настигающего плача. На ходу Иван пытался сориентироваться, куда бежать и что делать: все проходы на этажи запирались и прятаться было негде. Сосредоточиться не получалось. И не потому, что ему стало плохо (все-таки он не пенсионерка-сердечница, чтобы от волнения шлепаться в обморок: и не в таких переделках бывали), собственно, нехорошо ему стало с того момента, когда Ирвин сказал: «Ну все! Приехали!» — сосредоточиться не получалось, вот что его по-настоящему пугало.

И когда этот тоскливый стон почти настиг его, заставляя кровь стыть в жилах и рождая в голове звенящую пустоту, Иван, как ребенок, бросился в первый попавшийся угол, вжался в него, выставив перед собой огнетушитель, словно щит, и зажав рот рукавом, не в силах сдержать крик. Он ожидал чего угодно: острых клыков, длинных когтей, боли, ужаса, смерти.

Но ничего не случилось. Стон вихрем пронесся мимо, мимо протопали лапы, и существо умчалось дальше по лестнице, так же стремительно унесясь прочь от Ивана, как только что его догоняло.

Не веря своему счастью, Иван выглянул на лестницу, но в темноте ничего не увидел. То есть совсем ничего, как будто таинственный некто, только что вогнавший его в унизительную дрожь, был только плодом его воображения. Или привидением. Или баньши — загадочным злым духом, свидание с которым предвещает скорую смерть. По крайней мере, выла тварь ничуть не хуже.

«Этого мне еще не хватало…» — прошептал Иван, сознавая позорную глубину неожиданной трусости. От мыслей, что страху на него нагнал тот, кого еще никто не видел, легче не становилось.



«Ну ты, Логинов, даешь!» — вздохнул он, подбадривая себя, но бодрость не возвращалась. Он посмотрел на руки: пальцы дрожали. Конечно, поведение его обуславливалось не примитивным страхом, а, скорее всего, воздействием ультразвука или еще какими-то паранормальными способностями неведомого существа. Например, электромагнитным полем. Но легче от этого не стало. Зато стало стыдно — перед самим собой.

Иван посидел в углу, сжимая и разжимая кулаки, потом встал на ноги, подняв, сунул подмышку огнетушитель, и двинулся наверх. Первое время он напряженно ждал, что вой возобновится, но кругом было тихо. Неизвестно, куда направилась невидимое создание, если оно вообще было, но с пути Ивана оно исчезло.

На будущее Иван решил думать, что ему все привиделось.

«Вот если повторится еще раз, значит, точно кто-то есть, — пробормотал он, приближаясь к входу на последний этаж, — а до тех пор будем считать, что…»

Закончить мысль ему не удалось.

Двери распахнулись, и от удара в лоб Ивана спасла только быстрая реакция. Он отшатнулся. Хорошо, что после армии не бросил тренировки. На площадку, хрипя и задыхаясь, вывалился человек с огромным рюкзаком на спине. Рюкзак шевелился. Во всяком случае, именно так показалось Ивану в первый момент, но вскоре он сообразил, что на спине у человека, впившись зубами в шею, болталась какая-то тварь. Человек взмахнул руками, едва не свалившись через перила, но одной рукой Иван успел его удержать, а второй схватил пистолет, приставил его к уху твари и выстрелил. Звякнул огнетушитель, упав на бетонный пол. В тот же миг сбоку Ивана кто-то ударил и больно ткнул острым в плечо, сбив его с ног. Фонарик погас, загремел огнетушитель. В обнимку с неведомым, но злым существом Иван с грохотом покатился вниз по ступеням. Свалившись в следующий пролет, Иван занял промежуточную между полом и тварью позицию, с размаху приложившись боком о пол. Несколько раз с силой двинув тварь пистолетом, добавил ей локтем, нашарил скальпель и воткнул его в мохнатую и рычащую темноту над собой. Хватка ослабла. Иван отбросил зверя, вскочил, вглядываясь во тьму и готовясь к новому нападению.

Но никто на него не нападал. Иван осторожно постучал костяшками по фонарику на каске, покрутил туда-сюда хлипкий ободок. Оказалось, просто отошел контакт. В свете загоревшегося фонарика Иван увидел, что выбежавший на лестницу человек стоял, опираясь на перила. Наверное, он не упал только благодаря им. Лицо и лысину мужчины заливала кровь, маленьким родничком бьющая из открытой раны. Тварь, которая так и не отпустила его, сдохла.

— Дверь! Дверь! — прохрипел человек.

В проеме за его спиной метнулось светлое пятно.

Иван, в несколько прыжков взлетев на площадку, успел захлопнуть створки, изо всей силы ударив ими неизвестного противника. Щелкнул замок. Нападающий остался внутри, а Иван — на лестнице. Двери сотрясались от ударов, за ними рычали и скреблись. А между тем путь на поверхность лежал именно там.

Вдруг Ивану показалось, что тварь на спине у незнакомца шевелится, и Иван, еще под адреналином, едва не заехал по ней пистолетом, но вовремя сообразил, что это двигается не бестия, а человек. Он покачнулся и упал на колени.

— Стой, не дергайся! — привычно скомандовал Иван, считая, что перед ним штатский, но мужчина поднял окровавленную голову, и Иван узнал своего начальника.

Перед ним стоял на коленях полковник в отставке Александр Мигай собственной персоной. Полковник покачнулся и всей тяжестью крупного, холеного и откормленного тела рухнул под ноги Ивана. Мертвая тварь свалилась на каменный пол и вытянулась рядом с ним, словно испустив наконец свой последний вздох.

…Новые животные, которых Иван рассматривал с любопытством юного биолога, были размером с пуму. Их длинные собачьи морды заканчивались мощными челюстями, короткие мускулистые шеи защищали гривы из множества тонких костяных пластинок. Поджарые тела, покрытые коротким густым мехом, несли сильные гибкие лапы. Эдакая помесь кошки с гиеной. Шеликуды — так назвал их полковник.

Ивану повезло, что скальпель вошел точно между пластинками и проткнул артерию, иначе ему было бы несдобровать. Переступая тяжелыми армейскими ботинками через черные лужи натекшей крови, Иван вернулся к полковнику, который отдыхал с перевязанной головой этажом выше.

Присел рядом, вздохнул.

— Ну что, герр менеджер? Плохи наши дела?

Полковник разлепил отекшие веки, глянул на Ивана из-под бинтов. Наверное, в другой ситуации от Ивана осталась бы кучка дерьма, но сейчас Мигаю было не до этого.

— Закурить есть? — хрипло спросил полковник.

— Не курю, — чуточку наставительно, с легким оттенком вредной мстительности, заявил Иван, — и вам не советую. Во-первых, здоровью вредит, во-вторых, демаскирует. Или если следовать логике, сначала демаскирует, а уж потом… — он подумал и махнул рукой, давая понять, что отдаленный вред здоровью в этой ситуации не самое важное.

— Дела наши плохи! — с неожиданной убежденностью сказал полковник. — Хуже некуда! Но давай убираться отсюда, пока весь местный зоопарк не пожаловал. Там, этажом ниже, проход сквозной… Ключи есть.

Только заперевшись, Иван вздохнул с некоторым облегчением. Он посветил вокруг фонариком: они оказались в помещении с высоким потолком — любой шум гулко отражался от стен. Напротив них располагались ряды офисных перегородок, за которыми виднелись рабочие места банковских клерков.

— Здесь никого нет, — сказал Мигай. — Хотя… Я теперь ни в чем не уверен. На вот, держи запасную.

Иван бережно принял из рук полковника обойму, зарядил пистолет, передернул затвор, и осторожно пошел вперед. Он исследовал первую кабинку, вторую… В третьей на столе нашлись бутылка с минеральной водой и пакет с сэндвичами. Иван сгреб в сторону папки, брошенные очки, степлер и прочую канцелярщину. Толкнул в сторону полковника кресло:

— Герр менеджер!

— Я т-те щас дам герра-хера, — буркнул полковник, тяжело втискиваясь в кресло. — Тресну вот пистолем этим южноафриканским по харе. Надо же страны — нет, а пистоли еще остались! — подивился он, глядя на оружие в руке.

— Сколько еще тварей здесь может быть? — спросил Иван.

Половник на секунду задумался. Потом уверенно заявил:

— Много!

— М-да… — качнул головой Иван. — А кто-нибудь еще живой есть?

— Никого! — Ивана неприятно поразила странная убежденность, прозвучавшая в словах Мигая. — Ни души. Ты-то как уцелел?

Иван пожал печами. Если бы он знал как!?

Они охраняли конви на самом нижнем уровне, в тоннеле, где рабы отбойными молотками долбили очередные помещения для «Нового Авалона». Конви крошили породу, засыпали ее в вагонетки, а те укатывала в бесконечный тоннель мотодрезина. Наверное, за минуту до того, как все произошло, каменный пол под ногами вдруг заходил ходуном, где-то в глубине с грохотом обрушилась порода.

— Эй, нас тут не завалит? — Дэн испуганно посмотрел вверх.

Конви прекратили работу, встревоженно переговариваясь. Потом они разом опустились на колени, производя в воздухе загадочные жесты, и как по команде принялись медитировать, хором шепча незнакомые Ивану мантры. Впрочем, почти все мантры были незнакомыми — хоть убей, ни одной не мог запомнить до конца.

— Аминь!.. — пропел кто-то страшным басом над ухом Ивана.

И слово это никуда не делось. Оно повисло под сводами тоннеля, едва слышно вибрируя на одной ноте. Ивану почудилось, что слово разбудило саму землю, словно в толще земли кто-то откликнулся на него. Он даже удивился тому, что слово произнес кто-то из конви. Дрожащий гул нарастал, превращаясь из низкой басовой ноты в величавый аккорд. И Иван физически ощутил пронизывающий пространство рокот. Он не бил по ушам, он входил в Ивана, и каждая клетка его тренированного, красивого и выносливого тела, способного противостоять многому, вошла в резонанс с этим торжествующим подземным органом. Это было так, словно запела сама земля.

Вот тут-то Ирвин и произнес то самое, сакраментальное: «Ну все, приехали!» — и голос у него сорвался.

А дальше — ничего… Пустота.

Хуже всего было, когда он очнулся. Вокруг стояла непроницаемая тьма. Неизвестно, сколько времени Иван просидел на камнях, приходя в себя, уверенный, что их завалило и что от любого движения его может засыпать. Потом он потихоньку задвигал руками, шаря вокруг себя. Нащупал чей-то фонарик, может быть, Ирвина — тот всегда игрался им, подкидывая на широкой ладони. Включил. Оказалось, что все на месте: и тоннель, и стены, и рельсы с вагонетками. Вот только людей не было. Инструменты, разбросанные повсюду, — были, каски — тоже. Валялись даже чьи-то очки, которые хрустнули под подошвой, когда Иван наступил на них в темноте. Пистолет нашелся на своем месте — в кобуре, а вот оружия Ирвина и Дэна не было. Поэтому Иван решил, что все ушли. Что он еще мог думать? Или их увели с собой странные конви.

Поскольку электричества не было, лифт не работал, и Ивану пришлось подниматься по довольно хлипкой металлической лестнице все десять этажей. Особого желания лезть в шахту лифта у него не возникло, но еще меньше хотелось блуждать по извилистым лабиринтам подземных тоннелей. Поговаривали, что они тянутся под всем городом и что есть места, где тоннели выходят на поверхность — в метро. Но проверять слухи Иван не спешил. Налазился по тоннелям в свое время. Хватит с него.

…В пакете оказались сэндвичи с говядиной и огурцом. Иван понюхал их, но они ничем не пахли. То есть вообще ничем, словно перед ним на хлебе лежали не сочные розоватые куски мяса, а пластиковый муляж. Впрочем, мясо вполне могло оказаться соевым, но пахнуть мясом и специями оно было обязано. Но не пахло. Нет, тухлятиной тоже не воняло, испортиться они не успели, и Иван после недолгих сомнений запихнул в рот один из бутербродов и быстро заработал челюстями, иногда оборачиваясь к полковнику и предлагая ему присоединиться к еде.

Как назло, бутеры оказались безвкусными, как бумага, но Иван все равно съел два, надеясь, что они помогут ему восстановить силы. В последний раз он ел больше суток назад. Завтракать он не любил — по утрам есть обычно не хотелось, и он с трудом вливал в себя крепкий чафе — синтетическую бурду с кофеином — просто для того, чтобы проснуться.

— Надо попробовать включить запасной генератор, — предложил полковник, — тогда мы хотя бы увидим этих тварей. Загнать их обратно не получится, но мы сможем найти безопасное место.

— А что наверху? — спросил Иван, перехватив у полковника бутылку, с которой тот неохотно расстался.

— Наверху — все. Амба наверху! — жестко заявил полковник.

Иван решил больше не расспрашивать: в конце концов, придет время и он сам все увидит. Про себя он подумал, что, возможно, здание «Авалон-Компани» разрушено вследствие ядерного удара по столице, вот полковник и не желает подниматься наверх: радиация. Об отце думать не хотелось. Укрепленный подвал в доме был, но ведь предупреждения об ударе никто не передавал. Значит… Ничего хорошего Иван не ждал.

— А еще кто-нибудь здесь, внизу, есть? — спросил он, предвидя ответ.

— Ни души… — повторил полковник. — Иначе кто-нибудь давно включил бы свет.

Об этом Иван успел подумать и сам.

— Итак, слушай команду, сержант. Надо подняться до блока D-8. Это двадцать два… нет, двадцать четыре этажа вверх. Подняться можно несколькими способами: по лестнице, по лифтовой шахте, по запасной лестнице, — полковник достал свой персональный лаймер, попытался его включить, но махнул рукой — не работает! — и швырнул его на стол. — Лестница и лифт впереди, на той стороне блока, запасная лестница, которая идет через все блоки, дальше, направо. Есть еще вентиляционная шахта… Она проходит возле служебных помещений, но попасть в нее можно только с каждого второго этажа. Чтоб их… скупердяев. Все им экономить. Так… — он еще раз с недоумением посмотрел на лаймер. — В блоке D четыре лестницы рядом со служебными помещениями. Нам надо лестницу с литерой С, поднимемся на два этажа вверх, слева будет дверь, там прямо. Там везде есть указатели. Если не сможем включить генератор, будем уходить. Куда? Я скажу. Ясно?

— Так точно, ясно. Один вопрос: где раздобыть оружие? А то мне не нравятся эти пукалки. Тут такие твари шастают, — Ивана передернуло от воспоминания о «мышке».

Он в двух словах рассказал полковнику о встрече с мутантом.

— Это сабардык, — сказал полковник, кивнув. — Крайне живучие твари. Целься в горло, тогда еще есть шанс убить эту гадину. Они тупые, но очень прожорливые и очень сильные. По идее, им через эти перегородки пройти — раз плюнуть. Просто они еще не догадались об этом.

Распространяться по поводу того, откуда они в здании «Авалона», он не стал. А Иван, которому пока не приходилось выбирать, куда идти, промолчал. Он, конечно, помнил, как выйти на поверхность, но в здании не ориентировался. Да у него и рабочих дней-то было всего… — Иван прикинул в уме — шесть! Этот седьмой. И все шесть дней он караулил работающих конви в разных местах. Сейчас полковник шел наверх, и это вполне устраивало Ивана. А там, если «Нового Авалона» больше нет, он вправе поступать по своему усмотрению. Если город стерт с лица земли, надо выбираться из него и искать пункты приема беженцев. Там определят, куда ему дальше: не исключено, что он вернется в армию. Кто знает, что будет?

Из-за офисных перегородок послышались шаги, кто-то споткнулся о стеклянную бутылку, и она откатилась в сторону. Стеклянные бутылки давно не выпускали из-за дороговизны, но Иван помнил характерный звон с детства. Впрочем, стеклянная тара все еще была в ходу у богатых. И полковник, и Иван направили фонари в сторону звука. Посреди прохода на пластиковом полу все медленнее и медленнее вращалась, замирая, зеленая бутылка. Откуда она тут взялась, Иван не представлял. Наверное, кто-то из руководства присутствовал здесь, когда все случилось.

— В соседний проход, быстро! — скомандовал Мигай. — И ходу, ходу!

Но дать ходу не вышло.

Иван, по привычке подчинившись командирскому голосу, просто перемахнул через перегородку. Мигай, подсвечивая себе фонариком, обошел столы. Они находились возле капитальной стены, через проем которой виднелось множество одинаковых дверей. Некоторые из них были открыты.

Иван отчетливо услышал, как темное пространство перед ними пришло в движение. Вокруг раздавилось легкое потрескивание, шелест, как будто куча школьников одновременно шуршала конфетными фантиками.

Иван не выдержал.

— Зажигалку! — прошептал он полковнику.

Полковник вытащил зажигалку и сунул ему.

Обрывая шнур и выдирая штатив из гнезда, Иван схватил с ближайшего стола лампу, нащупал легкую, скорее всего женскую, кофточку, висевшую на спинке стула, обмотал ей лампу и щелкнул зажигалкой. Швырнул вспыхнувший неожиданно ярким пламенем импровизированный факел в проход между столами.

Десятки блестящих черных тел метнулись прочь, скрываясь от света, под защиту столов и перегородок. Они сливались с тьмой — аспидно-черные, невидимые. И только синие отблески синтетического пламени на панцирях выдавали их присутствие.

Половник выругался сквозь зубы.

— Что еще за твари? Такого тут точно не было.

Иван оглядывался в поисках выхода. Шелест и потрескивание доносились и от двери, в которую они вошли. Их окружали.

Полковник, почти не целясь, выстрелил в скопление черных тел, угадываемых в свете затухающего факела. Пуля, неожиданно срикошетив, с визгом ушла вверх и впилась в навесной потолок.

— Святые Патриархи! — с благоговейном трепетом прошептал полковник и выстрелил еще два раза с похожим результатом.

— Не берет их, мать твою! — завопил он Ивану. — Давай вон туда, в двери! Сожрут на хрен!

И они побежали к дверям.

Одна из тварей оказалась на пути Ивана. Она подняла навстречу ему клешни и, кажется, даже зашипела. Все, что он успел рассмотреть, — ряд больших фасеточных глаз и зубы. Зубы были большими, словно все, кто сегодня встречались на пути Ивана, теперь были нацелены на одно — на уничтожение оставшихся в живых людей. Тварь была небольшой, и Иван сходу пнул ее армейским ботинком, надеясь откинуть в сторону. Но она оказалась тяжелой — обычно животное такого размера столько не весило. Даже с панцирем. Даже с пуленепробиваемой броней! Иван запнулся об зверя, едва не упал, услышал щелканье клешней, треск рвущейся одежды. Существо схватило его за ногу, и Иван почувствовал, что нога попала в железные тиски. Он, понимая, что медлить нельзя, несколько раз в упор выстрелил по блестящим глазам. Одна из пуль срикошетила, но тварь все же дернулась, завизжала совершенно человеческим, девчоночьим визгом, вызвав в Иване оторопь, и отпустила ногу. Иван, хромая, подбежал к полковнику, который ждал в дверном проеме и целился во мрак из пистолета, как будто это могло его защитить.

— Сюда! — крикнул полковник.

Мешая друг другу, они ввалились в незнакомое помещение. Полковник захлопнул дверь, барабанный бой по которой свидетельствовал, что еще немного и им пришлось бы плохо. Комната оказалась крохотной. Полковник посветил вокруг фонариком и захохотал:

— Ну, всю жизнь мечтал с мужиком в сортире прятаться!

Иван глянул на безупречно белый унитаз, отдраенный рабом-конви, на раковину, на крышку мусоросборника и, несмотря на боль, тоже засмеялся. Они смеялись и смеялись… А потом разом замолчали. Прислушались.

— Слышишь? — спросил полковник.

Иван ничего не слышал, но на всякий случай кивнул.

— Ушли. Сволочи. Видать, на движение реагируют или на тепло. Нет раздражителя — нечего и ждать. Хотя кто их тут знает… на что они реагируют. Что будем делать, сержант?

Иван пожал плечами. Наклонился и пощупал ногу: ткань военных брюк быстро намокла от крови, стекающей в ботинок по ноге…

— Ждать, пока остыну и они на меня перестанут реагировать, точно не буду, — сострил он. — Может, перебежками? Там вроде бы еще есть комнаты.

— Сильно? — спросил полковник, кивая на ногу.

— Да вроде нет… — пожал плечами Иван. — И не болит почти. Сосуд, наверное, задело…

Полковник посторонился. Ивану пришлось сесть на стульчак, расстегнуть клипоны ботинка, задрать штанину. Рана была неглубокой, но обильно кровоточила. Иван нерешительно потыкал пальцем вокруг.

— Не больно совсем. Странно.

Он передвинул сумку на живот, расстегнул ее, вытащил флягу со спиртом, быстро обработал рану, забинтовал, на всякий случай вколол в бедро антибиотик. Полковник терпеливо стоял над ним, уперевшись армейским ботинком в противоположную стену.

— Да, брат, попали мы с тобой, — наблюдая за Иваном, произнес Мигай. — И главное, что делать, непонятно.

— Так что там, наверху? — спросил Иван, опуская штанину и застегивая клипоны на ботинке.

— Ничего, — сказал полковник. — Нет там ничего. Читал когда-нибудь? «Пятый ангел вострубил, и я увидел звезду, упавшую с неба на землю, и дан был ей ключ от бездны. И она отворила бездну, и вышел дым, и солнце помрачилось от дыма. И вышла из дыма саранча, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала никакого вреда траве и дереву, а только людям, которые не имеют печати Божьей на челах своих. В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них», — полковник цитировал, прикрыв глаза.

— Что это? — спросил Иван.

— Книга такая… Была раньше. Читал?

— Нет.

— Умный мальчик. За чтение запрещенной литературы — сразу в конви. С конфискацией и с десятилетней отработкой на рудниках Урала. И без восстановления прав. Но видишь ли, книги существуют независимо от решений правительства. Или решений БНБ, или, — полковник перешел на шепот и наклонился к Ивану, — независимо от Патриархов и Самого…

— Самого? — тупо повторил Иван. — Ага! А вы-то откуда читали?

— А мне положено знать такие вещи, — полковник выпрямился. — Врага надо знать в лицо. Если, конечно, он враг, — последние слова полковник прошептал.

Иван с удивлением посмотрел на него.

Заговаривается старик, решил он. Ему, наверное, под полтинник, а с такой нагрузкой, как у нынешних военных, на пенсию надо выходить в тридцать пять — в сорок, но приходится служить и служить… Впрочем, это не о нем. Полковник Мигай работал потому, что ему это нравилось. Да и о годах говорить не приходилось: «Золото нации» пользовалось особыми технологиями продления молодости, и полковнику могло быть пятьдесят, семьдесят и даже девяносто… Кто их сейчас разберет? В паспорт к такому не заглянешь.

— А печать? — спросил Иван, начиная что-то понимать. — Вот эта, да? — он хотел было ткнуть в лоб полковнику, но вовремя остановился и дотронулся до своей правой брови. Над правой бровью у полковника была татуировка БНБ — всевидящее око в магическом круге-солнцевороте.

— Да, — полковник ронял слова, как чугунные гири, — только это другая печать. Она мне не поможет.

— Да ладно, — сказал Иван, — у меня никакой печати нет, а вон чуть полноги не оттяпала!

Полковник тяжело посмотрел на Ивана и ухмыльнулся.

— Кто знает, может, и есть у тебя эта печать, только ты ее не видишь. А они чуют. А может, они нападают на тебя потому, что ты рядом со мной? — он тяжело вздохнул. — Слушай, Логинов, скажи мне честно: за что тебе дали Звезду? Сколько ни рылся в личных делах ваших байкалитов, так и не нашел никакой информации. Что я должен о тебе думать? Диверсант? Самозванец? Вроде не похож, да и документы — не придерешься. И БНБ к нам нелоялов не присылает. Давай колись, коль мы уж в такой интимной обстановке.

— Не могу, — сказал Иван, — да и не хочу ничего говорить. Давно было, неинтересно.

Полковник мгновенно преобразился. Иван даже не заметил, как в руках полковника оказался пистолет.

— Не можешь — поможем, не хочешь — заставим! — он приставил оружие ко лбу Ивана, надавил до боли. Каска Ивана поползла на затылок, свет от фонарика теперь бил в потолок. Лицо Мигая оказалось так близко, что Иван почувствовал его несвежее дыхание. «Да он боится! — понял он. — Боится меня! Почему?»

…Перед мысленным взором Ивана отчего-то мелькнули широкое, добродушное лицо сослуживца Васьки Поплавского, узкие глаза Цырена… Вспомнилась одинокая застава между сопок, по обе стороны дороги сугробы в два метра высотой — не свернешь, даже если захочешь, рев шатуна за спиной и тот страшный, булькающий звук, словно из кого-то высасывают последние капли влаги. Они с Цыреном тогда еще не знали, что им придется встретиться со зверюгой лицом к лицу или, вернее, к морде. Васька тогда не выжил, многие не выжили, если быть точным. Ивану просто повезло.

— Ты меня, полковник, не пугай, — с оттяжечкой, словно разговаривая с курсантом-первогодком, сказал Иван, еле заметными движениями пальцев нащупывая скальпель, — не боюсь. Я тебя полчаса назад с того света вытащил. Теперь вот думаю: правильно сделал? Или неправильно? Или надо было дать шеликудам сожрать тебя? Глядишь, пока они тебя жрали, я бы и прошел… Хочешь нажать на курок, нажимай. Минутой раньше, минутой позже — большой разницы нет. Жизнь моя как с самого начала службы не стоила ни копейки, так и сейчас не подорожала. И печать мне ваша нафиг не нужна. Хочешь вызвать БНБ? Вызови, если можешь. Но похоже, что вызывать тебе больше некого. Так что жми на курок или иди на хрен!

Секунды тянулись мучительно медленно. Иван устал от напряженного ожидания… Ударить можно было только раз, второго шанса не будет. Но убивать он не хотел. Он не был убийцей. Убивать его научили в армии, но это не доставляло ему никакого удовольствия. Он отнимал жизнь у других живых существ, каждый раз отчетливо понимая, что именно делает. Для него это не было продолжением тренировки на виртуальном тренажере. Он знал: у каждого существа есть сердце. Горячее, живое сердце. И если ему и приходилось убивать, делал он это только по необходимости — как вот этих монстров. Или по приказу — на поле боя. Убивал по возможности быстро, чтобы жертва не испытывала мучений. Незачем. Да и небезопасно.

И ни разу у него не было того яростного красного тумана перед глазами, который хотя бы однажды накатывал на каждого, кто служил рядом с Иваном: это происходило в бою, на тренировке или в спарринге, но рано или поздно происходило почти со всеми. После этого тумана бойцы не помнили ничего, а противники… Противников больше не было. Поговаривали, что прикол в добавках, которые подмешивали солдатам в пищу.

С Иваном такого не случалось ни во время службы, ни потом.

— Холодная голова!.. — как-то уважительно заметил ротный.

— К этой холодной голове еще б горячее сердце! — пафосно воскликнул проходивший мимо строя комиссар по пропаганде. Взводный, лейтенант Барков, недовольно промолчал, отвернувшись.

Внезапно полковник ослабил хватку, зашевелился, убрал пистолет. Иван не спешил расслабляться, поудобнее устраивая в ладони небольшой, тонкий, но очень острый скальпель. Неожиданно полковник всхлипнул.

— А хотел до воскресения дослужиться, дурак… Не судьба.

Мигай приставил пистолет себе к виску и спустил курок, но Иван оказался быстрее. Он успел перехватить руку полковника и увести ее вверх. Пуля взвизгнула, чиркнув по стене. Грохот выстрела на мгновение оглушил обоих. Полковник обмяк.

— Дура! — заорал Иван ему в лицо. — Подлая дура! Хочешь смыться? Наделали делов, настрогали мутантов, закидали пол-Земли ядерными фугасами, а теперь ты думаешь свалить в свою гребаную нирвану? Мантры читать?! Ага, сейчас!!!

Иван хотел врезать полковнику в зубы — для острастки, чтобы выбить дурь из головы. Но понял, что лупцевать человека, на котором только что оттачивали мастерство голодные шеликуды, не самое лучшее. Да и драться в каморке неудобно. Иван на всякий случай отобрал пистолет и встряхнул полковника за грудки, чтобы тот пришел в себя.

Полковник безвольно съехал по стене на пол.

Иван поправил каску и увидел в стене дырку от пули. Покосился на полковника, отдышался, потом деловито сунул в отверстие палец, который неожиданно провалился в мягкое. Стена состояла из пластика и, по-видимому, шумопоглотителя. Иван, не обращая внимания на Мигая, без труда отодрал кусок панели, сунул в отверстие руку.

Конечно! Вокруг по периметру — порода, а внутри перегородки совсем тонкие!

— Эй, комдив! — крикнул он полковнику. — Нечего сидеть, давай, как Святые Патриархи, через стену уйдем!

Полковник не шевелился, но, когда на него посыпались осколки изоляции и пластиковых панелей, которые рвал Иван, он не спеша, словно во сне, поднялся и принялся отдирать одну панель за другой. Через пятнадцать минут проход был готов.

— Слышишь? — виновато спросил полковник. — А твари-то зашевелились… Видать, все же чуют нас…

Иван, просунув в проем по очереди руку, плечо, а затем и голову, присвистнул:

— Живем! — и полез наружу, цепляясь одеждой за рваные края панелей. Обернулся назад: — Сильно там не тряси этой ватой. Она ядовитая.

— Оптимист! — пробурчал полковник, продираясь сквозь дыру в стене. — Пистолет отдай.

— Обязательно отдам, только подожди хоть минут десять.

— Тут за десять минут сожрут и костей не оставят, — пробормотал полковник.

— Да не поможет он против этих гадов, — ответил Иван, осматриваясь.

— Все равно отдай! — угрюмо попросил полковник.

— На, — Иван протянул ему оружие. — Захочешь в следующий раз стрелять, стреляй без предупреждения.

— Спасибо за совет! Так и сделаю, — пробурчал полковник.

— Вот и отлично! Сделай.

Они оказались в небольшой лаборатории. Иван первым делом проверил дверь, потом быстро обошел помещение.

— То что надо! — в середине капитальной стены фонарик высветил небольшой грузовой лифт. Иван осторожно поднял вверх металлическую загородку, посветил в проем. Самого лифта на месте не оказалось, и Иван заглянул в шахту, ведущую наверх. — Самое то! Узковато, конечно, но враспорочку пройдем! Ай да молодцы головастики!

Головастиками охранники называли ученых.

Внезапно со стороны туалета ударили в дверь, потом еще раз, словно аспидно-черные гады догадались, что жертвы ускользают от них.

Полковник замер посереди комнаты. Он выставил перед собой почти бесполезный пистолет.

— Зашевелились!..

Иван заметался, отыскивая все, что могло, на его взгляд, пригодиться. Спрятал в сумку попавший под руку аэрозольный баллон, какие-то хромированные лопаточки, обеденный ножик, оборвал обвисшие провода, смотал и запихал в карман. Сунул нос в колбу на столе, фыркнул от резкого запаха. Полковник тем временем вывернул из угла огромный баллон с пропаном. Он не отрываясь смотрел в угол, откуда доносилась возня.

Иван закончил грабеж, надо было уходить.

— Ты давай, — сказал полковник, — иди первый. Я им, гадинам, сейчас сюрприз приготовлю. Я быстро.

Он наклонился, открыл вентиль, убедился, что баллон не пустой и газ поступает, втянул несколько раз носом воздух.

— Нормально… — больше он ничего не успел сказать.

Из темноты на него прыгнуло черное тело. Сегментированный хвост вращался в воздухе, держа курс. Полковник со всей силы ударил тварь газовым баллоном. Она отлетела в угол, но тут же на него прыгнула другая.

— Уходи! Уходи на хрен! — заорал полковник, размахивая баллоном.

— По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну! — начал он говорить громовым голосом. — И на головах у нее были как венцы, похожие на золотые, лица же ее — как лица человеческие!

Он отбросил вторую гадину, но первая, опомнившись, заходила на него слева.

— На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев был, как стук колесниц! — голос полковника загремел. — У нее были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала, власть же ее была — вредить людям!

Иван бросился на помощь, но полковник заорал на него матом. Страшен был его вид в это мгновение: окровавленные бинты сбились, черная тень, почти такая же черная, как и окружавшие их твари, металась по стенам.

— А царем она имела ангела бездны!

— Нет! — Иван метнулся к столу, схватил колбу, плеснул кислотой в тварей, стараясь не попасть на полковника, затем метнул колбу с остатками жидкости к проему, схватил со стола прибор, бросил в первого монстра, сбив его в сторону.

Некоторое время ничего не происходило, потом кислота начала растворять панцири странных существ. Комната наполнилась пронзительным визгом. Запахло паленой синтетикой. Напавшие на полковника «скорпионы» отступили, а показавшиеся в проеме новые твари медлили, не решаясь атаковать.

Иван схватил полковника в охапку и потащил к шахте. Возле проема полковник опомнился.

— Куда? Сдурел? Я ж по таким лазал в последний раз сорок лет назад. Давай вперед!

Медлить было нельзя, и Иван спиной вперед нырнул в проем, подтянул ноги, кое-как выпрямился. Узко, но деваться некуда: как всегда, приходилось действовать в предлагаемых обстоятельствах и либо выжить, либо погибнуть. Иван уперся спиной в каменную стену, левой ногой — в противоположную, оттолкнулся правой и начал подъем, помогая себе руками. Через три метра он остановился и посмотрел вниз — убедиться, что полковник Мигай поднимается следом. Внизу что-то запыхтело. Кажется, полковник все-таки внял голосу разума и полез вслед за ним. Но в следующий момент полковник приглушенно вскрикнул, послышалась возня, и полковник исчез из виду, словно его выдернули из шахты, как пробку из бутылки. Иван хотел спуститься вниз и помочь, но услышал крик, который продрал до костей и заставил работать быстрее ногами и руками.

— Беги! Беги! — кричал полковник неестественно тонким голосом. — Беги, Ванька! Я их тут задержу!

Уж как полковник Мигай мог задержать тварей, которые рвали его на клочки, Иван и представить себе не мог, но он в два счета взлетел до створок лифта, находящихся, по-видимому, через этаж, — считать метры Ивану было некогда. Задержав дыхание, чтобы не наглотаться газа, которым тянуло снизу, он раздвинул створки, перевалился, переполз через порог, свалился вниз, на пол. Закрыл их, отдышался. Голос полковника перешел в вопль и оборвался. Иван не выдержал, крутанул колесико полковничьей зажигалки, открыл шахту, бросил зажигалку вниз и кинулся в темноту, прочь от этих тварей, от рвущегося наружу пламени и от последнего крика полковника Александра Мигая…

…Соображать он начал спустя полчаса. До этого он бежал: сначала по этажу, хлопая дверями, затем — по бесконечному коридору. Он бежал, надеясь, что ноги сами вынесут его к лестнице. Потом он очутился на ней и ринулся наверх. Вверх и только вверх. Он мчался как испуганная кошка. Один раз на площадке он мельком увидел светящиеся зеленым глаза и услышал рычание. Не раздумывая, несколько раз выстрелил. В темноте кто-то упал. Но он даже не остановился. Ноги несли и несли Ивана вверх все двадцать два этажа до блока D-8. Задержался он только на десятом, чтобы запустить громадные железобетонные пневматические люки, полностью перекрывающие нижние этажи — на случай прямого ядерного удара. Помнил из вводной инструкции, которую ему прочитали при приеме на работу. Надо же!

Удар по защитному стеклу, рывок рычага вниз, еще один рывок, еще… Хоть пневматика работает, и то ладно. Рядом зашипело, дрогнуло перекрытие под ногами, пол дернулся и начал перемещаться, закрывая просвет между этажами. Иван прыгнул на следующий лестничный пролет, харкнул на движущуюся плиту, хоть и слюны-то почти не осталось. Плевать. Плевать на запасы воды и еды, которые оставались где-то там, в недрах «Нового Авалона», и на возможную радиацию тоже плевать. Плевать, плевать, плевать…

Он повернулся и ринулся наверх.

Глава вторая

ЧЕРНОЕ НЕБО

Иван легко нашел нужный этаж, лестницу под литерой С и дверь. Никакого труда не составило добраться до щитовой по указателям. Все было просто прекрасно, если б не одно «но»: генератор сдох. Иван еле опустил рубильник в нужное положение, но толку от этого не было. Мертвые этажи «Нового Авалона» так и остались мертвыми. Иван в отчаянии стукнул кулаком в стену, потом еще и еще, пока боль от ударов не стала почти такой же сильной, как боль в душе.

Потом он долго стоял, прислонившись лбом к холодной стене. Кажется, он даже плакал. Мыслей в голове не осталось, что делать дальше и куда идти теперь, он не знал, да и не хотел сейчас думать об этом. Фонарик на каске светил слабее и слабее: садились батарейки. Как в тумане, он набрел на тесную каморку электромонтера, который, судя по удручающе скудной обстановке, наверняка был конви, и забился в нее. Подпер дверь шкафом, упал на жесткую узкую койку, застеленную старым казенным одеялом, и забылся смутным, нервным сном, хватаясь за пистолет, когда ему мерещились то чудовища, врывающиеся в каморку, то шорохи за перегородкой, то падение в черноту. Снов не было. Совершенно. Была только тьма.

Тук-тук-тук. Тук. Тук. Тук. Тук-тук-тук… Иван открыл глаза и сел. Впрочем, с таким же успехом он мог их и не открывать. Все равно ни хрена в темноте не видно. Он на ощупь нашел каску, надел, защелкнул под подбородком застежку ремешка, хотел включить фонарик, но передумал, вслушиваясь. В комнате похолодало: подземелье «Авалона» постепенно остывало. Ивану это показалось странным, ведь на улице должно быть тепло. Впрочем, тут, под землей, наверняка низкая температура, но ведь не «ноль» же. Иван вздохнул, и собственное дыхание показалось ему слишком громким — такая тишина царила вокруг.

Тук-тук-тук. Тук. Тук. Тук. Ему показалось, что это эхо от ударов его сердца о грудную клетку. Может, кровь стучит в висках, может, он вообще повредился рассудком и ему все мерещится. А может, это неведомый зверь роет неподалеку нору когтями? Или это морок, наваждение, которые наводит на Ивана сама тьма? Кто знает, что за этими дверьми? Кто знает, что за следующими? И за следующими? Может быть, там опасность, а может быть, спасение, спасатели?

И снова откуда-то из темноты донесся тихий, едва слышный стук.

Если по Москве нанесен ядерный удар, то какие спасатели могут прийти на помощь так быстро? Значит, не спасатели? Галлюцинация, мираж?

Полковник так и не ответил, был ли ядерный взрыв. Он говорил об опасности, о том, что никого не осталось. Тогда почему остался Иван? И полковник? И почему Мигай так не хотел выходить на поверхность? Или хотел? Иван вспоминал разговор с полковником.

Нет, тот явно хотел остаться в подземном комплексе «Авалона», несмотря на постоянную опасность от разбежавшегося зоопарка. Он предпочитал мутантов тому, что было наверху. Или Иван что-то неправильно понял?

«Никогда не поймешь этих спецов БНБ, — думал он. — Все время что-то мутят-крутят, то ли скрыть хотят что-то, то ли, наоборот, хотят, чтобы ты о чем-то догадался.

Но самое интересное — скорпионы эти черные… Захоти они, выдернули бы меня из дымохода этого, где я висел, как волшебник Клаус с мешком подарков из детской сказки. А ведь полковник их до этого никогда не видел, потому и боялся так. Шеликудов он не боялся, хотя они его чуть не убили. Ну получил пару царапин, ну забинтовал я его. А здесь он просто… струсил? Да, может, и не струсил, но страшно ему было, это-то я видел. Вот только чего он боялся? Или кого?..»

Иван не испытывал страха, но понимал: полковник мог знать такое, отчего у него был реальный шанс испугаться. Незнание тоже бывает источником храбрости.

Тук-тук-тук. Тук. Тук. Тук.

«Да это же азбука Морзе!» — Ивана осенило.

Он с облегчением вздохнул и включил фонарик. И вздрогнул. На кровати как ни в чем не бывало сидела кошка. Обычная белая кошка. Она недовольно посмотрела на Ивана и спрыгнула на пол. Иван услышал, как она вылизывает шерсть.

— Теряю хватку! — сказал Иван вслух. — Так и тигра можно не заметить…

Кошка мяукнула возле двери: просила ее выпустить. Ну что ж, значит, за дверью не было ничего опасного. Пока Иван оттаскивал шкаф, он успел заметить в уголке кошачью корзинку с розовой подстилкой из искусственного меха и миску. Раз была корзинка, значит, и кошка была самой обычной, нормальной кошкой.

Иван приоткрыл дверь, выглянул. Пушистая бестия вышла, гордо закинув хвост на спину, и неторопливо прошествовала в темноту.

Сначала Иван заблудился, ушел далеко по коридорам туда, где совсем не слышал стука. Потом решил, что стучат этажом ниже, и спустился вниз, заглядывая в каждую попадавшуюся на пути дверь. Потом, не надеясь что-либо найти, вернулся обратно. Загадочный стук изводил его, заставляя метаться туда-сюда, и Иван уже готов был прекратить поиски, как вдруг заметил в главном коридоре незаметный боковой проход.

Иван прислушался. Стук шел оттуда. На всякий случай Иван проверил «замарашку»: оставалось всего четыре патрона. Негусто.

Наконец он замер перед запертым помещением, прислушался — и спрятал оружие. Оттуда кроме стука слышался тихий плач.

Не желая напугать незнакомца, Иван отошел на несколько шагов, потом, громко топая, вернулся, подергал дверь за ручку и, откашлявшись, спросил:

— А это кто там плачет?

За дверью замолчали.

— Вы просили о помощи? Азбукой Морзе? Вы кто? Эй! — снова позвал Иван, на всякий случай продолжая держаться за линией огня.

— Пожалуйста! — закричал тонкий голос. — Пожалуйста, вытащите меня отсюда! Или включите свет! Здесь темно! — за дверью разразились такими бурными и искренними рыданиями, что у Ивана отпали последние сомнения.

— Отойдите от двери! — приказал он.

Быстро оценив плевый, в общем-то, механический замок и саму дверь, он вернулся к помещениям, мимо которых торопливо пробежал перед этим, и отыскал внушительных размеров аквариум, в котором половина рыбок плавала брюшками кверху, а вторая — все так же равнодушно хватала ртами воду, не обращая внимания на своих дохлых товарок. Иван поднял и, обрывая трубки и провода, отставил в сторону емкость с водой, схватил тяжелую декоративную консоль и, вернувшись, в два удара высадил ею дверь.

Из темноты ему на шею бросилась незнакомка. Она обняла его совершенно ледяными руками и прижалась так доверчиво и беззащитно, что он почувствовал, как у него самого предательски защипало в носу.

— Слава Богу! Слава Богу! — всхлипы перемежались рыданиями. — Я думала, что никто не придет… Но я все время молилась, молилась… Я верила, что меня не бросят. А что случилось? Авария? Война? И где все? Тут было так много народа…

Иван вывернулся из объятий девушки. Вот, блин, повезло! Спас единственного живого человека, мало того что женщину, так еще и конви! Надо же, молилась она. Взрослые люди, а продолжают верить в сказки. Лучше бы медитировала, тогда без еды и воды продержаться можно гораздо дольше: организм активирует резервные силы.

— Тебе бы выпить горячего, — предложил он машинально, но тут же пожалел об этом. Электричества-то нет. Хотя стоит постараться найти газовую плиту.

Женщина, кажется, заметила его черствость. А может, увидела форму охранника. Скрывая замешательство, она отступила на пару шагов, низко опустила голову и одернула форменную курточку.

— Вы из БНБ? Да? — упавшим голосом спросила она.

Ивана даже передернуло, столько тоски и обреченности прозвучало в ее словах.

По крайней мере, это у них общее — нелюбовь к БНБ. Ладно, надо привести ее в чувство. Она заторопилась, все так же не поднимая головы.

— Тут рядом столовая, в ней можно перекусить. Там есть газ… Наверное, еще ничего не успело испортиться… Я долго пробыла в казарме? День, два? Три? Мне показалось, целую вечность… Простите, — она окончательно смутилась, — очень пить хочется.

— Веди, — сказал Иван. — Готовить умеешь? А то жрать охота. Просто с ног валюсь, — он сразу же почувствовал усталость и зевнул.

Ростом девушка едва доставала Ивану до плеча. Пока он шел за ней в столовую для техперсонала, рассматривал ее на ходу.

То, что он увидел, ему понравилось: коротко стриженная голова правильной формы, беззащитные линии тонкой шеи, прямые плечи, гибкая талия… Точеные щиколотки виднелись из-под коротких форменных штанов, да и то, что было упаковано в эти самые штаны, тоже было ничего себе! И походка была легкой, правильной, что ли. Не было в ней и намека на развязность. Иван усмехнулся, радуясь, что девушка его не видит.

В столовую они вошли через широкие стеклянные двери, которые раньше работали на фотоэлементах, а сейчас оказались полузакрыты. Пришлось протискиваться через щель. Робот-официант стоял посреди столовой, бессильно опустив свои руки-клешни и уронив на пол поднос с тарелками. Его нескладная тень в свете фонарика походила на самостоятельное существо. Под ногами хрустнули осколки посуды.

— Вы садитесь, я быстро! — девушка кивнула на ряд пластиковых столов. — Вы не бойтесь, я не убегу. Тут должны быть фонари. Везде есть спасательные шкафчики… — и она ушла куда-то за стойку раздачи.

Иван плюхнулся на хлипкий металлический стул, который взвизгнул ножками по полу, уперся локтями в стол. Притупленное усталостью и голодом внимание механически отмечало все звуки: шаги, металлическое побрякивание, скрип.

Она вернулась минуту спустя, неся с собой два мощных фонаря, аптечку и упаковку с минеральной водой. Откуда-то появились два чистых стакана, но Иван, проигнорировав их, открыл зашипевшую бутылку и жадно прильнул к горлышку губами.

— Там еще есть респираторы и баллоны со сжатым воздухом, — сказала она, откупорив другую бутылку и наполняя стакан до краев. — Надо же, совсем безвкусная…

— Не пей много, газировка все-таки, плохо станет. Подожди, потом еще попей, — посоветовал Иван.

— Да это же не еда, от воды ничего не будет, — она еще несколько раз глотнула.

Иван согласно кивнул.

Потом она опять ушла, и ее не было довольно долго. В глубине за стойкой засветилась голубым газовая плита, что-то зашкворчало, и на столе, как по волшебству, появились хлеб, ветчина, яичница-глазунья, булочки, дымящийся чафе и сахар в пакетиках.

— Ну что, навалились? — предложила она.

Иван посмотрел на нее с интересом. Получалось, что конви нормальные люди и разговаривают они совершенно нормальным, обычным языком.

Все время, пока она ходила туда-сюда, он ее рассматривал. Но в полумраке сделать это было почти невозможно. Теперь, когда стол осветили большим фонарем, у него появился такой шанс.

Оказалось, что ей лет восемнадцать, не больше. Ела она быстро, но очень аккуратно. Не кукла, с удовольствием отметил Иван. Неполные губы, высокие скулы и широко раскрытые, все еще испуганные глаза. Щечки даже немного пухлые. Детские еще… В мягком овале лица чувствовалась порода. Где это пряталось? В линии чуть вздернутого, полудетского носика, в очертании прямых, сурово сдвинутых бровей? Или в упрямой морщинке между ними? В беззащитной, немного неуверенной улыбке? Иван не мог понять. Но главное — глаза. Глаза! Их цвет он рассмотреть не сумел, но даже в темноте чувствовал, что от них идет свет. Не зря ее не отправили, например, в публичный дом. Или на рудники. Не годилась она для этого. Иван ощутил в груди давно забытое волнение.

— Тоже не очень вкусно, и запаха почему-то нет, — сказала она, ковыряясь вилкой в тарелке, и подняла глаза, встретившись взглядом с Иваном. У него вилка так и застыла у рта.

Иван поспешно отвернулся.

— Э-э… А чем ты тут занималась?

— Посуду мыла, полы… А вчера… или позавчера, — она метнула на Ивана взгляд, молящий о помощи, — пришел офицер из БНБ, объявил, что скоро сюда переведут солдат, и приказал, чтобы казармы отдраили до блеска. Мы и отдраили, а ему не понравилось, ну он и запер меня и еще двух девушек, чтобы мы мыли там все, а сам ушел, а потом — вот… Это произошло… — она говорила все тише. — Я очнулась, а рядом никого нет, и темно очень… А там фонарей нет, ничего… И все время кажется, что за спиной кто-то стоит… Страшно очень, — она обернулась в темноту, и глаза ее расширились от страха. — И главное, открыть дверь никак не могу, обидно так. Замок на двери хлипкий, а открыть — ну никак! Я и молилась… — она запнулась, стала тыкать вилкой в яичницу.

— Молилась? Это как? — Ивана разомлел от горячей еды и был не прочь о чем-нибудь поболтать.

— Да, молилась. Просила… Просила, чтобы Господь помог мне. Прислал кого-нибудь. И тут пришел ты.

— Ага, — сонно согласился Иван, — пришел. И меня в самом деле прислали.

— Кто? — удивилась она.

— Один человек… Знаешь такого: полковник Мигай?

— Нет, я никого не знаю из военных. Тот, который нас запер, был довольно молодой, высокий, в черном кожаном плаще. Глаза у него были странные: один голубой, а второй черный совсем. Страшные глаза…

Иван поперхнулся. Он вспомнил тот единственный раз, когда на его пути попался человек с разными глазами. Если только его можно было назвать человеком… Иван подобрался. Сытую леность как рукой сняло.

— Полковник Мигай не военный, он как раз из БНБ, — ответил Иван, пытаясь совладать с охватившем его волнением. — И глаза у него тоже не самые приветливые. Но, правда, одинаковые.

— А давай-ка тяпнем, для профилактики болезней и от стресса, — вдруг предложил он, подвигая опустевшие стаканы и доставая заветную фляжку. Разлил спирт по стаканам, оставив себе побольше. — Вот так. Пей давай! Сразу в себя придешь.

Девушка опасливо покосилась на Ивана, но стакан взяла. Кажется, Ивана она боялась даже больше, чем темноты.

Иван выпил, осторожно выдохнул, точным движением отправив в рот кусок ветчины. Даже спирт, казалось, выдохся… Иван заметил, как девушка торопливо заедает выпитое хлебом. Лихо!

— В общем, дела у нас такие, — сказал он, не желая ее пугать. — Нас тут, кажется, только двое осталось. Где остальные, не знаю, может быть, их эвакуировали. Может быть, они сами ушли. Что произошло — тоже не знаю. Предлагаю действовать так… — он осекся, глянул на девушку. — Эй, а ты идти-то можешь? Не устала?

Она энергично затрясла головой, показывая, что с ней все в порядке.

— Ага… Значит, предлагаю подняться на поверхность и самим оценить положение. Заодно выясним, что произошло. Задача понятна?

— Уг-м, — она торопливо проглотила кусок. Положила вилку на стол, растерянно посмотрела на тарелки.

— Нет, ну ты не воспринимай все так буквально! — попросил Иван. — Доешь, допей… Я не тороплю. А я пока… Где, говоришь, тут спасательный бокс?

— Там, за стойкой, и направо еще один есть!

Иван протопал в глубину столовой, обойдя огромную кухонную плиту, и нашел два спасбокса, привинченных к стене. Кроме баллонов с воздухом и масок он к большой радости обнаружил рюкзак, в котором находились простенький дозиметр, запас сублимированных продуктов, батарейки для фонарей, две совершенно бесполезные рации и — о, счастье! — пистолет «замарашка» в кобуре и две обоймы к нему. Впрочем, нормальное оружие Иван надеялся найти в оружейной наверху. Там хранилось что-то более убойное.

«Что же произошло? Почему не работают все электроприборы? — мучился Иван, щелкая выключателями мертвой рации. — Непонятно… Хотя, может, изобрели новую бомбу? Или это действие лазерного удара?»

Иван первым делом зарядил пистолет; на ощупь поменяв батарейки в фонарике, рассовал по карманам запасные. Потом сложил все обратно в рюкзак, закинул его за спину, поднял на другое плечо баллоны с воздухом. Вернувшись, Иван обнаружил, что девушка крепко спит, положив голову на сгиб локтя. Он немного посидел рядом, подумал. Оставаться в столовой небезопасно. Во-первых, еда могла привлечь голодную тварь. Запахов вроде и нет, да и вкус не очень, но у животных на этот счет могут иметься свои соображения. Во-вторых, стеклянные двери оборонять довольно сложно, да и в глубине столовой могли находиться разные ходы-выходы. Так что выбирать не приходилось.

Иван осторожно поднял девушку на руки. Она оказалась довольно увесистой. Голова склонилась Ивану на плечо. Он вдохнул тонкий аромат полевых цветов. Иван не удержался и улыбнулся. Так близко он еще ни с кем не был с того времени, как… да, в общем, с гражданки. То, что было после армии здесь, в Москве, не в счет.

Девушка что-то пробормотала. Иван перехватил ее поудобнее, подхватив на локоть фонари со стола, и понес ее в каморку электромонтера.

«Словно мутант — жертву», — усмехнулся он про себя.

В случае нападения подходы к каморке легко оборонять — коридоры узкие. Да и уйти отсюда по вентиляции в случае чего можно.

В каморке он, старясь не греметь, поставил баллоны на пол, содрал с койки одеяло, осторожно положил девушку на матрас, накрыл. Потом забаррикадировал дверь, выключил все фонари, кроме одного, который настроил на самый слабый свет, сел на пол и стал ждать. Он не заметил, как заснул.

…Спал он на этот раз спокойно и проснулся свежим и отдохнувшим.

Девушка еще спала. Иван поднялся, размял затекшие ноги, потянулся, наклонился над спящей и с удивлением вспомнил, что так и не спросил ее имени.

— Эй! — тихонько позвал он. — Как тебя зовут-то? Давай вставай, наверх надо идти…

Она проснулась неожиданно быстро, легко соскочила с кровати, одернула курточку, удивленно оглянулась в поисках объяснений.

— Там это… — Иван смутился, — небезопасно было. Лучше здесь.

— Пойдем! — он принялся освобождать дверь.

— Мне надо… — стеснительно прошептала она, — в туалет, да и зубы почистить… Или хоть рот пополоскать.

— Ну началось! — Иван вздохнул, открыл дверь, проверил, все ли спокойно, прошелся по коридору. — Давай, скорее! Там вон туалет. Да нет, другая дверь!

Управилась она в самом деле быстро: видать, приучили к порядку. Но, возвращаясь, она наклонилась:

— Кис-кис-кис!

Иван совсем забыл о кошке. Кошка, нимало не заботясь о приличиях, мяукая, вспрыгнула на плечо девушке. Она потерлась о мокрую щеку головой, приветствуя старого друга.

— Твоя, что ли? — спросил Иван.

Девушка посмотрела на него снизу вверх.

— Мария.

— Что? — Иван наклонился ниже, не расслышав, как следует.

— Меня зовут Мария, — тихо, но отчетливо произнесла девушка. — Ваши звали меня Мари, но называть можно Марьей.

И Иван ощутил нежный, тонкий аромат цветов.

Марья… Что-то далекое всколыхнулось в нем при звуках этого имени. Далекое, теплое, из детства… Так звали его мать. И никакая она не Мари. Пусть оставят эти клички для своих раскрашенных силиконовых шлюх. Марья… Мария… Машенька… Он увидел отделанную сибирским кедром гостиную, отца у камина, мать, сидящую в кресле. Света не было, и алые сполохи пламени рисовали на стенах причудливые тени… Иван услышал голос матери. Она читала свои стихи:

Если есть на земле теплый дом,

Где спешат на звонок шаги,

Где любовью встречают глаза,

Береги этот дом, береги.

Если светит в ночи окно

Для тебя, хоть не видно ни зги,

Не беги от него, сынок,

Береги его, сын, береги…

Все время после происшествия он задавался вопросом: зачем он приехал в Москву? Зачем? И он понял, что, может быть, ответ сидит перед ним.

А она кормила кошку, вытащив лакомство из кармана куртки… Кошка оглушительно мурлыкала в тишине.

Иван так громко и отчетливо скрипнул зубами, что Мария удивленно взглянула на него. Он резко отвернулся, не глядя сунул ей в руки сумку.

— Подъем!

Он слышал, как она кинулась следом.

— А тебя как зовут? — спросила она в спину Ивану.

Иван резко остановился, и она налетела на него, ткнувшись лбом в баллон со сжатым воздухом. Схватилась за лоб, глядя на Ивана испуганными глазами.

— Вас… — поправилась она. — Вас как зовут?

— Ребята Яном кличут, — ответил он небрежно.

— Ян?.. — она какое-то время молчала, немного отстав, потом догнала его. — Я поняла! Иван? Ведь Иван, правда?

— Правда. Все? Вопросов больше нет? Тогда шагом марш!

Чтобы поспеть за Иваном, Марии пришлось почти все время бежать. Но он не сбавлял шага. А она не жаловалась, терпеливо стараясь не отставать. Оказалось, она тащит с собой кошку.

— Брось! — скомандовал Иван, приостановившись на лестничной площадке.

Она прижала кошку к себе, опасливо глядя на Ивана, но глядела так, что Иван понял: кошку просто так не отберешь.

— Зачем она тебе?

— Она же тут умрет с голоду, — сказала она, упрямо глядя на него.

— Ладно, только, чур, отпустишь ее наверху. Пусть ест мышей.

Иван возобновил подъем.

Вообще-то, Иван думал, что наверх они не пройдут, а лестница окажется заваленной обломками обрушившегося здания. Но никаких завалов они не увидели ни на третьем, ни на втором, ни даже на первом этаже. Здание «Нового Авалона» было целым. Молчал и дозиметр. Совсем молчал, не регистрируя даже случайных частиц. Иван подумал, что он, скорее всего, тоже сломан и бесполезен, как и все остальные приборы здесь.

Когда лестница закончилась, Иван удивленно присвистнул и двинулся по галерее первого наземного этажа, то и дело оглядываясь и ища признаки разрушений. Но кругом было тихо. Если бы Иван не знал, что работа в «Авалоне» идет круглосуточно, можно было подумать, что сейчас ночь и все просто ушли домой. Вот только некоторые офисы остались незапертыми, и кое-где Иван видел разбросанные бумаги. Значит, все-таки был кто-то живой? Может быть, был и ушел? Или работавшие здесь люди увидели нечто и все, что было у них в руках, выпало от ужаса?

Сейчас Ивана в первую очередь интересовал арсенал. Все остальное — потом.

Но его ждало разочарование: все, что он смог найти в арсенале, — это несколько пистолетных обойм. Они лежали на стойке, словно арсенальный кому-то их выдавал в то самое время, когда все произошло. Все остальное оружие, если и существовало, было тщательно скрыто за цифровым замком толстенного сейфа. Поразмыслив, Иван направился в единственное место, где еще могло храниться оружие, — в кабинет полковника Мигая. Мария едва поспевала следом.

В свете фонарика полковник неодобрительно глянул на Ивана с обычной, висевшей на стене фотографии. Старый солдат сидел на броне танка Т-90, который выпускали лет сорок тому назад. Впрочем, только танк и выдавал возраст полковника. В остальном он выглядел так же, как и… Иван вздохнул. Теперь полковник никак не выглядел.

В углу Иван обнаружил сейф. Сейф был заперт, но на этот раз Иван не отступил. Без серьезного оружия они на сто процентов обречены.

— Поищи нормальную одежду, — скомандовал он Марии. — Там, в шкафчиках!

Сам Иван пошел искать инструменты. После довольно продолжительных поисков он нашел их в мастерских ремонтников, обслуживающих системы вентиляции и канализацию. Вернулся, попримеривался. Стенки сейфа были тонкими: полковник не боялся взломщиков. Иван ухмыльнулся и вскрыл сейф монтировкой. Добычей стал дробовик «Сайга» двенадцатого калибра, который хоть и был в три раза старше Ивана, но грозного вида не потерял. «Бравому капитану Александру Мигаю от сослуживцев Боринского А. И. и Севастьянова О. М. ЗабВО, 2011 год» — было выгравировано на прикладе. Под дробовиком была сложена армейская разгрузка — специальный армейский жилет с обоймами и снаряжением. Иван мельком глянул на патроны: картечь! То что надо в такой ситуации! Хоть здесь повезло.

«Ох, ты! — Иван бережно провел рукой по цевью, чуть тронул пальцами гравировку. — ЗабВО — Забайкальский военный округ. Значит, полковник служил в Забайкалье, когда оно еще было нашим».

Иван привычным движением отсоединил магазин, снял карабин с предохранителя, оттянул затвор назад, ожидая, что выпадет патрон, но патрона в патроннике не было. Иван оценивающие глянул внутрь, удовлетворенно покивал головой. Несмотря на почтенный возраст, карабин находился в отличном состоянии.

«Это ж сколько тогда лет полковнику было? — постарался сообразить Иван, но разум отказывался воспринимать очевидное. — Много, в общем, — подытожил он. — Пожил старикан вдоволь. Знать, сделал что-то такое, отчего смог вскарабкаться на Олимп. Впрочем, теперь это неважно. Рано или поздно нас всех ждет один конец».

Под сумками Иван нашел еще одну бесценную вещь, которая тоже, наверное, была памятной для Мигая. Старый финский нож с простенькой деревянной рукоятью в потертом чехле из редкой нынче натуральной кожи.

Нож лег в руку Ивана как родной.

Неожиданно скрипнула дверь. Иван резко обернулся, готовый к схватке, но в проеме стояла Мария, одетая в форму охранника. Оказалось, в некоторых кабинках женщин-охранников оставались запасные комплекты, и ей удалось подобрать кое-что для себя.

— Сейчас, Марья, подожди меня.

Иван надел на себя разгрузку, затянул ремни, закрепил нож, проверил содержимое карманов, рассовал по ним мелкие вещи из рюкзака, закинул на плечи рюкзак и баллоны.

— Идем!

Он окинул взглядом кабинет полковника, отсалютовал его фотографии, в последний раз прощаясь с начальником, и пошел дальше. Ему хотелось наконец увидеть город, небо, вдохнуть полной грудью свежего воздуха. Мария поспешила следом.

Иван вышел в холл с высоким потолком и громадной эмблемой «Нового Авалона», которая обычно парила над головами входящих, светясь и вращаясь. Сейчас она не работала. Черный силуэт покосился, вот-вот готовый упасть на далекий мраморный пол и разбиться. Иван покосился на эмблему, оценив и такую возможность, решил, что конструкция, хоть и осталась без энергии солнечных батарей, все-таки не представляет опасности. Он прошел вперед, легко перепрыгнув через турникет, приблизился к выходу и остановился, пораженный. Раньше отсюда открывалась величественная панорама Москвы. Виднелись ухоженный зеленый парк с широкими дорожками, остановка клинкартов, шоссе. За шоссе размещалось огромное плоское здание государственной таможни, за ним — небоскребы трех самых крупных торговых центров, которые представляли собой целые комплексы — с гостиницами, барами, клубами, магазинами и кинотеатрами. Справа от таможни находилась церковь «Нового Авалона», слева — Центр медитации и йоги. Дальше высился учебный центр «Нового Авалона», Международный Университет экономики и права, торчали еще какие-то высотки.

Ничего этого не было.

Иван так и не понял, какое сейчас было время суток. За окном царила темнота, не похожая на ночь. Отдельные детали открывшегося вида были видны очень отчетливо, другие, несмотря на то что находились ближе, скрывала тьма. Словно морок покрыл землю. Не день, не ночь, не утро. И точно не вечер. На абсолютно ясном небе не было ни луны, ни звезд. Иван точно помнил: накануне наступило полнолуние. Луна еще была красная. Она редко бывает такой. Иван смутно помнил, что есть какие-то определенные фазы вращения планеты, когда она попадает в тень от Земли и становится красной. Может быть, небо затянуто облаками? Просто их не видно?

Но еще больше поразило Ивана то, что он увидел на земле. Парк был цел, целой была и остановка, целым было даже шоссе, на котором виднелось много разбившихся и перевернутых машин, клин-картов и экомобилей. В двух местах еще дымились выгоревшие остовы машин. Маленький спортивный автомобиль врезался в опору возле остановки, гармошкой смялся его красный лаковый капот, дверцы торчали вверх, словно крылышки гигантского жука.

Но Иван смотрел не на машины, Иван смотрел туда, за шоссе, где не было ничего, кроме обугленной, выжженной земли. Не было ни здания таможни, ни церкви «Нового Авалона», ни Центра медитации, ни небоскребов, не было жилых кварталов, здания тюрьмы и магазинов. Внутри пятого транспортного кольца больше не существовало ничего, кроме выжженной земли. Не было набережной, не было парков, мостов, прудов и библиотек, не было и Кремля со всеми его обитателями… Центра Москвы больше не существовало.

До шоссе все было почти нормальным. За шоссе мир — как обрезало. И уж совсем непонятно было, почему, если удар неизвестным оружием пришелся на центр Москвы, исчезли люди здесь, в здании «Авалон-Компани»? Куда делись все водители разбившихся автомобилей? Почему нет тел? Почему не сработало аварийное отключение двигателей или другие блок-системы?

«Потому что вся электроника сгорела, — подсказал прежний ехидный голос внутри Ивана, — некому и нечему было предотвращать аварии…»

«Но почему? Почему?» — продолжал вопрошать Иван.

— Почему? — сказал он вслух, и слова эти в пустоте огромного зала с высоким потолком и стеклянными стенами, раздвигающими пространство тьмы в бесконечность, прозвучали пугающе беспомощно.

— Это конец, — услышал он спокойный голос Марии, — конец времен, конец истории. Мы ждали его. Отец Евлампий был прав, он ошибся всего на несколько дней.

— Что?.. — Иван оглянулся на Марию, посмотрел на нее сверху вниз. — Что ты мелешь? Какой конец света? Да я жить только-только начал! Это Южно-Американский Союз! Это они напали! С лазером! Поняла?

Мария отрицательно качала головой, машинально гладя кошку, которая выделялась в темноте бело-лунным пятном. Кошка нервно била хвостом, глядя снизу вверх на Ивана. Взгляд у кошки был на удивление осмысленным. А Мария смотрела не на Ивана, она смотрела на выжженный город. И глаза ее в это момент чернели как небо.

— Наверное, всех эвакуировали, — Иван двинулся к дверям. — Пойдем, я знаю, где ближайший эвакуационный пункт!

— Не надо!

От крика Марии кошка с шипением спрыгнула на пол, в несколько прыжков пересекла открытое пространство холла и скрылась за турникетом.

Мария бросилась к Ивану, закрыла дорогу, раскинув руки:

— Не ходи! Пожалуйста! Там нет больше ничего, я знаю!

Иван остановился, посмотрел на нее с презрением:

— Что ты можешь знать, рабыня? Что ты и твой отец Евлампий можете знать, кроме тряпок и моющих средств? Конец света? Да, это конец света, это конец Евразийского Союза! Теперь будет другой мир, новый мир, женщина. И каким будет этот мир, зависит от того, буду я отсиживаться здесь или отдам свою жизнь за родину! Мне ближе второе! Тебе тоже надо отдать долги государству, которое дало тебе возможность жить. Поняла, дура? — кулаки Ивана сжались сами собой.

Мария отшатнулась от него.

— Пошли! — он крепко схватил ее за руку, увлекая к дверям.

— Нет! — вскрикнула Мария.

Он дернул ее так, что она отлетела вперед.

— Нет, — крикнула она. — Нет! Нет! Не-ет!

Он еще успел удивиться ее крику, — вот она, тихушница-то! — но понял: накатывает. Он, кажется, еще успел оттолкнуть Марию в сторону, когда почувствовал, что на него обрушиваются тонны тяжелой, как сама Земля, породы. Он закричал, чтобы Мария бежала, чтобы ее ненароком не задавило, но в рот набился песок, и Иван подавился криком. Потом он ощутил, что его уносит неумолимая лавина, и погрузился во тьму.

Глава третья

МАРИЯ

Сначала Иван услышал чей-то тихий плач. Потом тьма расступилась, раздвинулась, словно туман, в стороны, и он увидел белую морду лошади. Иван протянул руку и коснулся ее чутких розовых ноздрей. Успел ощутить их мягкость. Лошадь всхрапнула, отшатнувшись в сторону, и Иван ожидал, что она взметнется на дыбы, но чья-то сильная рука удержала ее на месте. Из тьмы появилась широкая мускулистая грудь лошади, потом ее стройные ноги, а потом она повернулась боком, и вот с нее, словно откуда-то издали, сошел всадник. Иван почувствовал себя маленьким мальчиком. Он открыл рот от удивления. Всадника защищала золотая кольчуга, за спиной развевался красный плащ. Казалось, плащ живет своей собственной жизнью: он струился по плечам всадника, иногда обвивая его, а иногда свободно рея за плечами. На поясе у незнакомца висел меч в золотых ножнах. Всадник спешился и оказался ростом ненамного выше Ивана. Он улыбнулся, снял шлем, и Иван увидел, что он смугл и темноволос. Только глаза его были светлыми как звезды.

Но Иван не смотрел на незнакомца. Он опять услышал тихий плач, доносившийся будто издалека. И непонятно было, кто это плачет? И почему так щемит сердце от этого плача?

Всадник больше не улыбался.

— Это мать твоя, Иван-воин, плачет.

Но почему? Иван вглядывался в подступившую тьму. Зачем? Почему она плачет? Кого она оплакивает?

— Тебя, воин, оплакивает мать твоя.

А где она? Иван беспокойно завертелся, но кругом царила непроглядная тьма. Мама! Ма-ма!

— Она, Иван-воин, там, где ей и до лжно быть. А вот ты на другой стороне… Ты хоть знаешь об этом? Вот, просила она передать тебе, — всадник вложил что-то в ладонь Ивана, сжал ее длинными пальцами.

Лошадь всхрапнула, косясь фиолетовым глазом на Ивана, и тот, чувствуя накатывающую тошноту, прежде чем снова улететь во тьму, успел спросить:

— Как зовут?

И даже расслышал ответ:

— Тезки, брат.

Но, наверное, последнее ему просто показалось, потому что кто-то тряс его за грудки и тоненько приговаривал:

— Ну Иван, ну проснись, ну пожалуйста, я не буду так больше, я ж не знала, что ты контуженый. Господи! Помоги! Иван, вставать надо, нельзя здесь больше, слышишь, нельзя! Иван, мне страшно… Господи!

Иван попытался открыть глаза и сесть, одновременно растирая себе лоб, уши и даже щеки: надо было прийти в себя любой ценой. Это было самым неприятным во время приступов, но необходимым. Возвращение.

— Щас-щас… Щас… — бормотал он, шестым чувством чуя близкую опасность. Он заставил себя открыть глаза. У губ оказалась фляжка с водой. Он набрал воду в рот, пополоскал его, сплюнул в сторону, смывая с языка и нёба кислый вкус страха. Было совсем темно, наверное, она от страха привлечь к себе внимание выключила фонари.

— Сейчас…

— О Господи! Как эта штука работает? Как? — Мария возилась с «замарашкой».

— Не трогай! — Иван потянулся за пистолетом.

Реакция была еще заторможенной, и тягучее время все еще замедляло обычно торопливый ход, но он все-таки успел вырвать оружие из рук Марии, спустить предохранитель, передернуть затвор и дважды выстрелить в появившуюся за спиной девушки зубастую пасть. Услышал стук падающего тела.

Мария закричала, закрыв руками уши, с ужасом глядя в темноту, откуда доносилось рычание. Кажется, они вдвоем находились на полу возле турникета.

— Не боись, подруга, — прохрипел Иван, — отобьемся! На вот, держи пистолет. Просто нажимай на курок.

Он несколько раз выстрелил в темноту из дробовика, нащупал в кармане пиропатрон, зубами выдернул шнур и бросил патрон на середину вестибюля. Серые тени расступились полукругом от ярко-белого огня… Шеликуды? Откуда они здесь? Нет, это не шеликуды…

— Они пришли с улицы, — сказала Мария. — Они давно здесь, просто ждали.

Да, прикинул Иван, эти помельче, побыстрее, ходят стаей. А у стаи должен быть вожак!

Свирепый рев со стороны стеклянных дверей объявил о том, что вожак появился на поле боя.

Иван встал, включил тактический фонарь и вскинул дробовик.

— Уходи! — сказал он Марии, — быстро! За турникет!

Мария торопливо подхватила сумку, шустро поднырнула под железную преграду. Иван покачнулся от головокружения, но, задев бедром твердую ледяную поверхность стойки, выпрямился. Большая, намного выше Ивана, черная тень, возникнув перед ним, заслонила сероватый морок улицы. Тень нагнулась и угрожающе заревела.

— Что же ты за тварь такая?

Краем глаза Иван приметил серую тень, метнувшуюся к нему справа. Тень целилась в горло. Иван выстрелил, послышался противный визг. Тварь упала на пол в двух шагах от Ивана и забилась в конвульсиях. И тут же другая тень мелькнула слева. Иван не успел выстрелить, ударил прикладом. Услышал щелканье жадных челюстей над ухом, отбросил тварь назад, прикончил выстрелом…

Большая тень тем временем протиснулась между дверьми, без труда смяв тонкие металлические рамы. Бронированное стекло, покрывшись сеткой крупных и мелких трещин, лопнуло. Монстр передвигался на двух ногах, но человека не напоминал. Иван чувствовал, как при каждом шаге зверя подрагивает каменный пол.

— Где же вас выращивают, цыплята? — процедил Иван сквозь зубы, понимая, что идея идти пешком по шоссе была глупой.

Молодец Марья! Удержала все-таки дурака. А он-то хорош…

Не обращая внимания на стаю, Иван расстрелял в голову приближающемуся монстру оставшиеся в магазине патроны. Тварь приостановилась. Щелчок бойка сказал, что пора менять магазин. По всем расчетам, времени должно было хватить, но, когда Иван буквально ударом воткнул магазин на место, магазин переклинило, и Иван не смог даже передернуть затвор. Такого с ним еще не случалось.

«Хана!» — пронеслось в голове.

Перехватив дробовик, как дубинку, он сшиб на пол еще одного мелкого хищника, выхватил пистолет… Пора было отступать, но Иван не хотел поворачиваться к противнику спиной. Он сделал шаг назад, уперся в металлическую планку турникета… Большая тварь стремительно бросилась вперед, и Иван понял, что уйти не успеет. Он несколько раз выстрелил в появившуюся в свете фонаря свирепую морду и успел пригнуться, чтобы не стать жертвой мощных огромных челюстей.

— А ну отойди от него, зараза! — прозвенел над ним решительный девичий голос.

Что-то звякнуло о толстую шкуру зверя и разбилось, потом зазвенело и разбилось, на этот раз на полу, там, где затаились животные помельче. В нос Ивану ударил резкий запах горючего.

— Получай!

Мимо Ивана пролетел пылающий предмет, а в следующий момент монстр вспыхнул, запылал мраморный пол под его мощными, толстыми ногами. Пламя разлилось по холлу, словно масляная пленка по воде, и в его нестерпимо ярком свете Иван разглядел громадное, покрытое толстой броней животное. И он надеялся пробить эту броню из «замарашки»?

Громогласный рев сотряс холл «Нового Авалона». Пылающая тварь заметалась, круша все на своем пути. Хищники помельче, которых Иван так и не успел как следует рассмотреть, хором взвыли и помчались прочь на улицу через пролом, оставленный их странным предводителем.

— Сюда! Давай сюда!

Иван едва успел перепрыгнуть через турникет и отбежать, как вся шеренга турникетов была смята обезумевшим от боли и огня животным. Вскоре в щепки разлетелись и будки охранников, и рамки-искатели, и несколько маленьких рекламных роботов, и столы администраторов, встречавших посетителей «Нового Авалона».

Иван перевел дух только тогда, когда за ними захлопнулись толстые бронированные двери охранного отделения. Он задержался, на всякий случай забаррикадировав двери столом, навалил на стол подвернувшуюся скамью, постоял, приходя в себя.

— Это кумора с курумканами, — Мария тяжело дышала от бега и волнения, — я видела их в зоопарке. Их клонировали на основе ДНК каких-то вымерших миллионы лет назад животных. Они живут вместе — вроде как симбиоз. Помогают друг другу охотиться.

— Симбиоз… — повторил Иван, осматривая дробовик, — ничего себе симбиоз!

Вдруг оглушительно хлопнуло раз, потом еще один. Дрогнул под ногами пол.

— Баллоны!.. Баллоны с воздухом поджарились! Эх!..

Рев куморы оборвался. Они еще постояли, прислушиваясь. Иван занялся дробовиком. Он еле выдрал магазин обратно, передернул затвор, внимательно осмотрел затворную раму, потом тщательно вставил магазин. Кажется все нормально, просто нужно отводить затворную раму назад. Он поднял глаза и встретился с Марией взглядом. Она отвела глаза.

— А ты молодец, Марья! Не ожидал! — серьезно сказал Иван. — Спасибо, выручила. Где взяла горючку?

— Так ведь спирт был в сумке! — удивленно сказала она. — Остальное там взяла, — Мария кивнула в сторону шкафчиков.

— А ты, оказывается, девушка непростая! — усмехнулся Иван. — Научись только пистолет с предохранителя снимать, и все будет в порядке.

Он помолчал, прикрыв глаза и прислушиваясь к себе. О приступе напоминала только головная боль, да и соображал он не так быстро, как обычно. Таблетки сейчас пить нельзя: усугублять заторможенность ни к чему. «Ладно, перетопчемся», — решил он.

— Что теперь будем делать? — поинтересовалась Мария.

— Давай поднимемся на крышу, глянем сверху, что вокруг происходит. Лестница вон там, — Иван кивнул на проход в углу за шкафчиками.

Служебная лестница вывела их на крышу. Иван без труда выбил хлипкую дверь и шагнул вперед. Мария безмолвной тенью следовала за ним.

— М-да… — сказал Иван, с трудом подбирая слова. — Это… Армагедец!

Лицо Марии стало сосредоточенным и торжественно-печальным.

Вид, открывавшийся с крыши здания, был ужасен и вместе с тем величественен. Под черным небом в неясном сумраке колыхалась тьма: ни одного огонька, ни светящегося окошка, ни мерцания костра. И только повсюду нехотя поднимались вертикально вверх столбы густого жирного дыма. Иван разволновался, стараясь угадать, где горит. Вот это, справа, далеко, — нефтеперерабатывающий комбинат, а вот дым прямо и слева — кажется, заправочные станции для автомобилей. Происхождение других пожаров угадать отсюда он не смог, но понял, что нет больше столицы и даже уцелевшей ее части в привычном понимании этого слова тоже нет, словно древний, могущественный и злой хан Тохтамыш прошелся по городу с войском, вооруженным по последнему слову техники. Прошелся да и сгинул, исчез, оставляя за собой только прах и пепел. Иван до боли сжал карабин.

— Да что же это такое?

Он осторожно перебрался от одного края крыши к другому, пытаясь хоть где-то разглядеть огоньки костров или факелов, надеясь услышать шум вертолетных винтов или моторов спасательных амфибий. Но до самого горизонта простиралась только тьма, тьма и ничего, кроме тьмы. И тишина.

Иван посмотрел вниз, на крышу вестибюля, и к своему удовлетворению заметил, что пожар в холле, кажется, потух. Одной проблемой стало меньше.

Зато на земле Иван заметил какое-то движение, и это его не обрадовало, потому что так быстро передвигаться, ломая деревья и кусты, могли только большие звери, а никак не человек. И не транспорт — потому что шума двигателей не было слышно. Внизу, неподалеку от здания, он заметил стаю животных, по-видимому курумканов, которые быстро унеслись прочь по склону парка — к шоссе.

Земля больше не принадлежала людям.

Следующие мгновения Иван потом пытался восстановить по памяти, но ему так и не удалось понять, почему мерзкая тварь не утащила его сразу.

Не иначе промахнулась.

Или побоялась?..

В тот миг небо над ним почернело, что-то с силой ударило Ивана по лицу, и теплая кровь залила ему глаза. Каска с фонариком отлетела в сторону — лопнул ремешок, а самого Ивана приподняло над поверхностью крыши, а потом с силой ударило обо что-то металлическое. Бессознательно он ухватился за это руками — рефлекс. «Этим» оказалось ограждение. Его рвануло с крыши, Иван закричал от боли в плече, но поручни не отпустил. Схватка ослабла, Иван ударился животом о край крыши и сразу же, подтянувшись, стал забираться на нее обратно. Мария сдавленно вскрикнула.

— Уходи! — прохрипел он, как ему тогда показалось, очень громко. — Уходи с крыши!

Он перевалился через ограждение, понимая, что не успеет достать из-за плеча дробовик: он слышал за спиной странный шелест-шипение огромных крыльев. Иван напряг мышцы и, выхватив нож, обернулся, чтобы встретить врага лицом к лицу. Краем глаза он заметил, как Мария, пригнувшись, бежит к лестнице, но уже в следующий момент он обнаружил напротив себя огромное темно-пепельное лицо с горящими лютой ненавистью глазами и дьявольским оскалом десятков зубов.

Иван стиснул зубы, когда когти демона впились ему в грудь, почувствовал, как его приподнимает над крышей, и коротким ударом снизу вверх вогнал длинное узкое лезвие ножа ему под челюсть. Выдернул, ударил снова, не обращая внимания на боль и целясь в шею; почти промахнулся, в третий раз ударил в грудь и едва не выронил нож, потому что грудь демона оказалось твердой как скала. Теряя последние силы, Иван еще успел нанести несколько ударов по лапам, потом его сжало с такой силой, что он не смог дышать, а потом чудовище его отпустило…

Ударившись о крышу, Иван потерял сознание. Но быстро пришел в себя и даже сообразил, что его опять спасла Мария. Крича и размахивая горящим факелом, она отвлекла внимание демона, и, когда тот отпустил Ивана и бросился к ней, по-видимому рассчитывая на более легкую добычу, она несколько раз выстрелила в него из «замарашки» и укрылась за дверью.

Иван поднялся с колен в тот момент, когда уже и так поврежденная им дверь под натиском серого монстра разлетелась на куски. Но Иван вдруг успокоился. Он не торопясь сунул нож в чехол на бедре, снял с плеча дробовик, проверил его и, не спеша зайдя к твари со спины, выпустил в нее всю обойму. Демон зашипел и, вздрагивая от каждого выстрела, отступал все дальше от прятавшейся Марии. А потом прыгнул в воздух, тяжело расправил перепончатые крылья и исчез за краем крыши…

Иван немного постоял в полной тишине, нагнулся, поднял лежащую под ногами каску со светившим в сторону фонариком, затоптал брошенный Марией факел и осторожно, чтобы не споткнуться об обломки дверей, вышел на лестницу.

Подходить к краю крыши и смотреть вниз он не стал.

— Мария! — почему-то шепотом позвал он, спустившись на пролет ниже. — Ты где? Мария!

Она бросился к нему, обняла за шею, начала целовать, что-то горячо бормоча.

Иван почувствовал, что уплывает куда-то от этого запаха цветов, от ощущения близости женского тела, от ее тепла, от прикосновения ее рук, ее пьянящих губ, таких свежих, таких упругих… Он прижал ее к себе сильнее, потом еще сильнее, словно желая раствориться в полном жизни, теплом теле, обрести наконец покой… Он нашел ртом ее горячие, соленые от слез губы и приник к ним. Так путник в пустыне припадает устами к прохладному роднику оазиса, так голодный человек впивается зубами в краюху сладкого хлеба, так изголодавшийся зверь жаждет пищи…

Мария, вырываясь, заколотила его кулаками в грудь.

Сначала он только еще сильнее прижал ее к себе, запоминая изгибы ее тела, а потом — разом — отпустил, почти оттолкнул прочь. Она отшатнулась и, коротко размахнувшись, влепила ему пощечину.

— Не смей! — повелительными нотками зазвенел ее голос. — Не смей!

И тут же просительно, почти умоляюще:

— Иван, миленький. Прости… Прости меня, но не надо. Не надо — так. Нельзя… Слышишь? Нельзя!

Иван несколько раз коротко, но глубоко вздохнул, приходя в себя, а потом коротко скомандовал:

— Пошли! — и нарочито громко затопал по лестнице… Перед его внутренним взором стояло лицо серого демона. Глаза у демона были разными.

…После непродолжительного спора решили укрыться в блоке D-8 — там располагалось несколько офицерских номеров, где можно было отдохнуть с комфортом. Иван хотел во что бы то ни стало остаться наверху, на поверхности и, быть может, облюбовать один из верхних этажей, но Мария заметила, что неплохо бы перевязать ему раны, помыться, отдохнуть, да и поесть не помешало бы. И даже на возражения Ивана о бесперспективности обороны подобной позиции она только улыбнулась: мол, много ты знаешь об этой позиции.

Возражать Ивану не хотелось, а может, просто не хватило сил. Голова кружилась все сильнее и сильнее. Боли от ран Иван не ощущал, но все тело горело, хотелось лечь и не двигаться. Да и понял он, что Мария не так проста, как кажется на первый взгляд, и что послушать ее тоже иногда не мешает. Послушать и послушаться.

Он уступил.

Понимая, что если он сейчас ляжет, то не поднимется, он обошел ближние коридоры возле облюбованной Марией «каюты» высшего офицерского чина, по привычке забаррикадировал все двери и подступы, так что проникнуть незамеченным к ним никто не мог, убедился, что и по вентиляции к ним никто не проникнет. У него еще хватило сил притащить из столовой газовый баллон с конфоркой, найденные продукты… Он собрался уже было упасть на широченную кровать и гори оно все синим пламенем, но Мария затолкала его в душ.

Душ, как это ни удивительно, работал, по-видимому, цистерны с водой находились наверху. Иван с трудом помылся, стараясь не замочить глубокие раны на груди, что у него не особенно получилось. Накинул чужой банный халат, вышел из ванной в небольшую уютную спальню, посмотрел в большое зеркало, висевшее на стене.

Оттуда, из зеркала, на него глянул незнакомый угрюмый мужик, заросший щетиной. Иван провел рукой по отросшему ежику волос на голове, по колючей щеке, махнул на все рукой и повалился на кровать в ожидании варева, аппетитно булькающего в кастрюльке. Но Мария и здесь не оставила его в покое. Она умело обработала раны, поменяла повязку на ноге, безжалостно вколола ему три лошадиные дозы лекарств, нежно выговаривая ему, словно малому ребенку, когда он шипел и скрипел зубами от боли. Потом девушка наконец угомонилась, и Иван вытянулся на кровати, ощущая, как ноют раны, а потом вырубился, словно его выдернули из розетки.

Глава четвертая

ХУРМАГА

Ему снился демон с разными глазами. Один глаз был черный, а второй — голубой. Он вплотную приблизил к Ивану свое лицо-морду. Иван почуял трупный запах, исходящий из его пасти. С длинных зубов капал яд.

— Я найду тебя! — прошипел демон.

Иван отвернулся от его смрадного дыхания.

— И тогда мы все-таки сочтемся!

Иван дернулся и проснулся. Нащупал и включил фонарь. На кровати кроме него никого не было. Он сел и увидел, что Мария спит на полу, подстелив под себя покрывало с офицерской кровати и завернувшись в плед. Спала она без подушки, свернувшись калачиком и положив ладошку под щеку. Она была такой маленькой, что Иван невольно удивился, что вот эта кроха вчера оказалась такой отчаянно смелой.

На вешалке висел его китель, на стуле под ним были сложены новенькие форменные штаны и тельник. Надо же, где-то нашла.

Он тихонько прокрался в ванную, надел еще влажное белье, новенькие брюки, нашел на полке чужой несессер, почистил зубы, умылся. В свете фонаря свирепая физиономия незнакомца глянула на него из зеркала. Иван покачал головой.

— Ну и морда же у тебя, Ваня! — сказал он тихо. — А в детстве был такой хорошенький… Куда че делось?

Он вздохнул, вернулся в комнату. Мария проснулась: видимо, все-таки он нашумел.

— Доброе утро, — сказал Иван.

— Доброе утро, — эхом откликнулась Мария, — отвернись!

— Пардон! — Иван стал пристально рассматривать стандартный постер на стене: деревенский домик с речкой на переднем плане и рощей странных деревьев позади. Собственно, этот постер он знал наизусть. Точно такой же висел в красном уголке на заставе.

— Есть хочу! — заявил Иван постеру.

— Сейчас, — отозвалась Мария.

Через пять минут Иван жадно ел прямо на кровати, то и дело посматривая на Марию. Мощный фонарь хорошо освещал маленькую комнатку. Когда он наелся досыта, то отставил в сторону тарелку, взял кружку с крепко заваренным чафе, отхлебнул.

— Значит, говоришь, конец света? Реальный?

— Да, — Мария настороженно посмотрела на Ивана.

— Ну и что это значит? Кранты всему?

— Конец времен, конец света, конец истории. Так написано в Евангелии.

— Где?

— В Евангелии. Книга такая. Запрещенная.

— Ты читала?

— Да. Читала. Отец Евлампий давал. У него оставалось несколько штук. Остальное уничтожили.

— А у тебя есть?

Мария колебалась.

— Дай почитать.

— У меня нет. Я же говорю, отец Евлампий…

— Да ладно ты со своим Евлампием… У тебя глаза зеленые… Тебе говорили, что ты красивая?

Мария опустила глаза, промолчала. Потом продолжила:

— Когда люди престанут верить в Бога, когда все, кто должен был быть спасен для жизни вечной, будут спасены, тогда и настанет Конец света.

— Иди сюда! — Иван легко опрокинул ее на кровать, подмял под себя, придвинулся близко-близко, так что она не смогла больше прятать от него глаза. — Но ты же веришь? Ты — веришь? Значит, тоже спасешься? Так как же может быть тогда, что все кончилось? Неужели про нас забыли?

— А ты? — спросила она, и Иван почувствовал на своих губах ее дыхание. — Ты — веришь?

— Нет, — ответил он. — Нет. Не в Бога — в человека, в себя и в него, — он кивнул на стоящий у изголовья дробовик.

— Тогда откуда у тебя вот это? Выпало из кармана твоего кителя. Честное слово, я не шарила. Просто подняла китель с пола, а он выпал…

Перед глазами Ивана оказался крохотный серебряный крестик. Он осторожно дотронулся до него, взял в руку, понимая, что вещь эта знакома ему до боли, и все, что было рядом, — стены, постеры, широкая барская кровать и даже Мария — перестали существовать… Что-то далекое, еще детское всколыхнулось в нем, неясные образы пронеслись перед глазами. На мгновение закружилась голова, и Иван даже испугался, что может начаться приступ. Их не было давно, больше двух лет, и уж вообще не случалось, чтобы они шли один за другим, но перед глазами вдруг прояснилось. Он вспомнил, откуда крестик.

Это был его крестик. Этот крестик своими руками Ивану на шею надела мама, когда его, четырехлетнего мальчугана, крестили в маленькой церквушке. Мама была конви… Именно из-за крещения сына отец и лишился гражданских прав: по закону родители не имели права навязывать свою веру маленькому ребенку. Тем более веру конви. Он должен был вырасти и сам решить, кем ему быть. Отца репрессировали бы, как репрессировали миллионы других, а Ивана отдали бы в государственный интернат, а потом наверняка приемным родителям с какой-нибудь более приемлемой верой, а еще лучше — с верой «New Earth», которая получила широкое распространение в последнее время. Иван слышал, как часто говорили о том, что все старое, отслужившее свой век, должно уходить, а новое всегда лучше старого. Видимо, мать так не считала. Но отцу помогли друзья из-за границы. Когда-то давно, во время путешествия на снегоходах по северу, отец спас жизнь сыну одного из влиятельнейших банкиров.

Надо же… Как много времени прошло с тех пор…

Иван никогда и не вспоминал об этом, он забыл. Забыл или постарался забыть?

Он сел на кровати, усмехнулся, сжал крестик в кулаке.

— А знаешь, Марья, может статься, между нами гораздо больше общего, чем ты думаешь…

Мария пододвинулась ближе, глядя на него широко открытыми глазами.

— Иван, ты что, крещеный? — спросила она тихо, словно не веря. — Крещеный? Правда?

— Правда… Только я никогда не верил, даже в детстве.

— Это же здорово! — обрадовалась Мария, словно и не расслышав последних слов. — Надо же! Крещеный…

— И что? — он опомнился, повалил ее на спину. — Значит, нам можно?..

Она рассмеялась.

— Нет, Иван, нельзя, ну правда нельзя. Ну я кому говорю! Надо, чтобы нас священник обвенчал! Чтоб Господь благословил…

— Где же я тебе, Марья, священника сейчас найду? — спросил Иван, целуя ее лицо, щеки, лоб, носик, короткие волосы. — А Господь твой нас и так благословил — встретились же.

Запах ее кожи сводил его с ума… Единственное, чего ему хотелось, — это добраться до этой кожи, до теплого, нежного тела, до его самых сокровенных уголков…

— Нет! — в ее голосе зазвенел металл, отчего Иван даже оторопел.

— А если силой? — спросил он с угрозой, обидевшись, что его обманули.

Но она отодвинулась, одернула курточку, посерьезнела. Глаза ее потемнели, брови сошлись у переносицы, обозначив упрямую морщинку.

— Попробуй! — с вызовом ответила она.

Иван пробовать не стал, неторопливо спрятал крестик в карман, посидел, остыл, подумал.

— Ладно, Марья, допустим, конец света. Где все люди?

— Господь забрал.

— Всех?

— Всех.

— А нас что, забыл?

— Может, и забыл, а может, у него другие планы насчет нас. Может, не все люди еще сделали то, что им положено сделать.

— Вот так, значит?

— Вот так… — Мария напряженно следила за ним с другого конца широкой кровати.

— Да не бойся ты, не трону, — сказал он как можно небрежней.

— А я не боюсь!

Он сделал стремительный бросок, схватил ее, повалил. На этот раз она не сопротивлялась, но лицо было каким-то неживым, и Иван шестым чувством понял, что шутить больше не надо. Легонько поцеловал в щеку. Отпустил.

— Не злись. Я не такой уж и плохой. И точно не насильник.

— Я знаю, — ответила Мария, — иначе давно бы ушла, — она смотрела на него прямо, не отводя взгляда. — А у тебя глаза синие, как у ребенка… — она легонько дотронулась до его щеки пальцами.

Иван закрыл глаза.

— А что с носом?

— Сломан.

— А какой он был?

— Ну не знаю, нормальный нос такой. Прямой. А откуда у тебя вот этот шрам над губой?

— Это? Меня избили сильно, когда нас арестовывали. Ну, нашу семью. Я маленькая была, один офицер ударил маму, а я заступилась… Но не надо об этом, не хочу вспоминать. А вот эта татуировка у тебя — это со службы, да?

— Да, в Прибайкалье.

— А вот этот шрам? — ее пальцы нежно коснулись шрама на его груди под правым соском.

— Старая история, — смущенно сказал Иван.

— Расскажи, я все хочу знать про тебя. Я еще видела у тебя на кителе орденскую планку — это ведь Звезда Героя, да? Расскажи! Ну правда, расскажи!

Иван задумался. Потом пододвинулся к спинке кровати, чтобы сесть поудобнее, подмял под себя подушку… Память перенесла его на пять лет назад, когда сразу после «учебки» его и еще двух пацанов-«духов» перевели на далекую погранзаставу на севере Байкала. Служить им на этой заставе предстояло целых два года. Целых два года — снега, снега, распадок, две сопки и еще километры границы с Восточным Китаем. И больше ничего. Скукотища — так, по крайней мере, казалось на первый взгляд.

— Так за что тебе дали Звезду? — спросила Мария.

— Видишь ли, я убил Хурмагу! — ответил Иван.

…Собственно, если бы не происхождение Ивана, служить бы ему на нормальной заставе, ну в худшем случае на западном направлении или на южном. Там можно было и выслужиться, и пороху понюхать… А в Прибайкальском округе, да еще на севере, как говорили, от скуки мухи дохли. Даже китайцы границу переходили редко. Да и как ее перейдешь? Контрольно-следовая полоса — местами до пятидесяти метров, по периметру установлены осколочные мины направленного действия — МОНы, которые давно были сняты с вооружения на других направлениях, а еще сигнальные нити, ловушки, колючка в три ряда. Попытаться перейти границу в этом месте мог или человек, уповающий на свое редкостное везение, или смертник. Чаще всего нарушитель не доходил и до середины. А если и доходил, то его приканчивали свои же — выстрелом в спину. У китайцев все запросто.

В подобной ситуации патрулирование и наблюдение за границей становилось практически фикцией, потому что чаще всего нарушителями оказывались лисы, росомахи или олени. Солдаты согласно графику несли караульную службу, ходили в патрули, а офицеры к службе относились прохладно, пропадали на охоте, а если удавалось подмаслить пилотов соседней воинской части, которая находилась в тридцати километрах от заставы, гоняли на вертолетах по тундре то оленей, то волков.

В общем-то, ничего особенного.

Иван в принципе не мог пожаловаться на плохое обращение: еще в учебке он привык, что в армии действуют другие законы. Или ты живешь по ним, или не вылезаешь из нарядов. Он предпочитал быть как все. Силой и выносливостью природа его не обделила, на заставе же выяснилось, что он может очень долго переносить холод, и четырехчасовое пребывание в карауле «шахматами» — по очереди, при температуре около минус сорока — не было таким тягостным, как для некоторых новобранцев с юга.

В общем, все шло своим чередом: периодически он драил туалеты или полы в казарме, смотрел вместе со всеми фильмы в красном уголке, писал конспекты под диктовку комиссара по пропаганде, штурмовал учебный полигон. Но однажды произошло событие, которое изменило жизнь всей заставы.

Начальника заставы увезли с приступом на вертушке. Увезли, и больше он на заставу не вернулся. Болтали, что у него нашли рак и отправили лечиться на запад — к лучшим специалистам. А на его место прибыл, да не просто прибыл, а был доставлен с помпой и чуть ли не с почетным караулом, известный герой Евразийского Союза майор Вольф Хенкер. Известен Хенкер был тем, что во время войны с Восточным Китаем в одиночку сутки продержался в ущелье Иркута против превосходящих сил противника. Одни говорили, что позиция у него была весьма выгодной и китаезы не могли подобраться к майору с тыла, другие — что китайцев, мол, было не так уж и много, третьи вообще намекали, что майор продержался не один, просто всех остальных убили, а его — только ранили. Так или иначе было дело, Иван судить не мог, но знал, что, когда войска Евразийского Союза выбили наконец китайцев из ущелья, нашли в ДОТе из живых только Хенкера. Но и он был настолько плох, что через две недели скончался в больнице в клинике Журабова в Москве, куда его за боевые заслуги доставили самолетом. Поговаривали, что майор был сыном весьма большой шишки в Министерстве обороны. Когда дело касалось простого смертного, вроде того же Ивана Логинова, даже если бы он и попал в Москву самолетом, чего в принципе не могло быть, похоронили бы его на кладбище, пальнули в воздух, тиснули статейку, мол, скончался герой от ран, да и забыли бы. Но майор Хенкер был непростым майором, за него или хорошо попросили, или хорошо заплатили, что в принципе одно и то же, и майор воскрес в одной из клиник «Нового Авалона» благодаря «особым заслугам перед отечеством». Дали человеку еще одну жизнь. Вот куда шагнула наука!

Кто-то завидовал майору, кто-то сомневался в том, что тот вообще умирал, а кто-то считал, что майора просто подменили. И вот спустя год, после множества реабилитационных центров и лечения в самых престижных санаториях, майора, живого и, по-видимому, невредимого, отправили на заставу. Почему не в боевую часть? — задавался вопросом каждый, кто встречал майора в то морозное утро на плацу перед казармами, но ответа, естественно, не было. Вместе с майором в части появились новый зам по тылу с красавицей женой и новый же комиссар по пропаганде. Прежний внезапно занемог и перевелся в западный округ.

Вот тогда-то перед казармами, стоя вместе со всеми в строю, Иван и увидел в первый раз эти разные глаза. Один глаз у бледного, высокого, затянутого в черный кожаный плащ майора был совершенно черным, а второй — голубым. Майор прошел мимо строя, пронзительно заглядывая каждому из бойцов в глаза, леденящим взглядом вынимая на мгновение душу каждого из них. Когда он отошел, Цырен Бадманов, стоявший слева от Ивана, прошептал:

— Однако, Хурмага к нам пожаловал… Жди беды…

И несмотря на то что майора и Цырена разделяло не менее двадцати метров, майор остановился и, обернувшись назад, посмотрел именно на Бадманова. И взгляд этот не предвещал ничего хорошего. Скосив глаза, Иван обнаружил, что смелый бурят, который в семнадцать лет в одиночку ходил на медведя, покрылся испариной.

Вечером в каптерке, когда они остались вдвоем, Иван тихо спросил:

— Цырен, а кто такой Хурмага?

Бадманов долго молчал. Потом бесшумно встал, выглянул за дверь, убедился, что никто не слышит.

— Хурмага — злой дух, — шепотом объяснил он Ивану, наклонившись к нему, — живет в Саянах на Черной шишке, гора такая есть. У него большие крылья и очень большие зубы. Он прилетает по ночам и забирает души людей. Этот майор, Иван, нехороший человек, наверное, он и не человек вовсе, — Ивану пришлось напрячь слух, чтобы расслышать, что говорит Цырен. — Будет беда, большая беда. Поверь мне… — в узких глазах Бадманова появился страх.

— Взво-од! Смир-но! — заорал кто-то рядом, Иван подхватился, вскочил на ноги, дверь с шумом распахнулась, и Иван не удивился, если бы на пороге возник грозный майор Хенкер, но в каптерку ввалился круглолицый и румяный с мороза Васька Поплавский в тулупе и в унтах — только что вернулся с патрулирования.

— Отставить! — шутливо скомандовал он, подражая взводному, и засмеялся, видя, что его появление произвело впечатление на приятелей.

— Не шуми! — шикнул на него Иван. — Вон, лучше послушай нашего охотника. Он говорит, что майор наш — злой дух…

От его голоса Бадманов съежился. Помолчали.

— Дух не дух, — серьезно сказал Васька, закуривая вонючую папиросу, — а вот то, что он непростой, — факт. По мне, лучше бы старый командир остался. Душевный был человек. А с этим ухи надо держать востро. Съест.

Как в воду глядел Васька…

— Зачем сказал? — с укором спросил Ивана Бадманов, когда Васька, докурив и раздавив окурок в пепельнице, вышел из каптерки. — Я же только тебе одному это доверил! Не надо так. Больше не говори никому!

— Извини, Цырен, не подумал… — ответил тогда Иван.

И даже сейчас, через пять лет, он все еще чувствовал вину перед бурятом, который первым разглядел надвигающуюся на них опасность.

Зима в том году выдалась снежная, с частыми буранами. Почти каждое утро солдатам приходилось чистить снег на плацу, ну а тропинки, ведущие от пунктов временной дислокации к караульным постам, либо утаптывали, либо тоже расчищали лопатами. С начала зимы морозы стояли несильные, но к январю так прижало, что трещали толстые стволы кедров. По ночам термометр опускался до минус сорока семи, а маленькая котельная усиленно коптила черным дымом блекло-серую простыню северного неба, тщетно стараясь разогнать стужу.

Солдаты замерзали даже в овчинных тулупах и теплых унтах. В блиндажах дежурные жались поближе к печкам.

В остальном на заставе все осталось по-прежнему. Несмотря на мороз, майор вместе с замом по тылу пропадали в тундре, только вот почему-то они очень редко привозили с охоты трофеи. Да еще стала чахнуть жена зама по тылу. Ивану как-то довелось увидеть ее близко — столкнулись на узкой тропинке. И когда он шагнул в снег, пропуская ее, то заметил, что столичная красавица сильно похудела за прошедшие три месяца, под глазами залегли темные круги, а нос заострился. Она отвернулась от любопытного Иванова взгляда, склонила голову. А Иван удивился. Если бы его жена на далекой заставе выглядела так, он давно бы отвез ее в город — в больницу. Но заму по тылу, видимо, не было до этого никакого дела. А может, он сам довел свою жену до такого состояния, кто знает?

Еще один тревожный «звоночек» раздался, когда к ним неожиданно пожаловали два офицера из вертолетной части. Пожаловали на снегоходе, но не к заставе, а прямо к дальнему ПВД.

— Здорово, мужики! — крикнул один из них, когда они еще только подъезжали. Взводный, невысокий светловолосый крепыш Михаил Барков, которого за глаза все звали Бара, жестом скомандовал насторожившимся солдатам «вольно», вышел вперед. О чем он говорил с «летунами», стоявшими на краю траншеи, Иван не слышал, но вернулся Бара озабоченный. А когда шум снегохода затих, он оглядел всех и вздохнул.

— Пропали у них двое. Два дня назад. Ушли на охоту и не вернулись. Кто-нибудь был на девятом ПВД позавчера? О, братья Савченки были! Савченки? Были?

— Были… — озадаченно ответил один из братьев-близнецов Савченко.

— Были… — как эхо откликнулся второй.

Одного из них звали Виктором, второго Юрием, но никто не мог запомнить, кто из них кто, поэтому все звали их по фамилии.

— Ничего подозрительного не заметили?

— Никак нет, не заметили, — сказал первый Савченко. — Росомаха там ходила. Два раза нити рвала. Но мы ее видели. Витька вон ее застрелил потом. А так больше ничего.

— Майор приезжал еще, — ответил второй Савченко, — с замом по тылу. И все. А че больше-то? Кому надо в такой холод собачий куда-то переться?

— Ну вот кому-то понадобилось… Пропали люди.

— Да замерзли, поди, господин лейтенант, да и все! Снегоход сломался, долго ли в такой мороз в тундре продержишься? Дров нет. А если пешком, да заблудились? Тогда и не найдут никогда, разве только весной…

Бара махнул рукой, глянул на часы:

— Пора сменять ребят! Савченки, Логинов, Бадманов — на выход!

А через две недели пропал Леха Пиякин — худенький, тихий, всегда чуточку сонный парень, с которым Иван прибыл на заставу из «учебки». Его хватились на вечерней поверке. Обыскали заставу, оповестили все посты, но результатов это не дало. В обед на построении он был, был и на построении после учебы. И вот — на тебе! Обошли заставу и дорогу до ближайших постов по периметру. Следов с заставы не было, весь транспорт оставался на месте. Был бы на заставе старый начальник — схватился бы за голову: ЧП в мирное время, дезертирство!

Но майор Хенкер остался невозмутим. После того как ему доложили, что пропавшего рядового так и не нашли, он молча ушел к себе, запер за собой дверь.

— Странно это как-то, — сказал Васька Поплавский вечером в казарме, — я разговаривал со связистом, он сказал, что в часть еще не сообщали.

— Может, майор надеется, что Пиякин найдется? — предположил один из братьев Савченко. — А может, Пиякин — того? Туда ушел?

— Скорее уж, улетел, — сказал Васька Поплавский, — потому что КСП никто не пройдет, ну разве только тушканчик…

— Ага, тундровый тушкан, новая разновидность, — съязвил второй Савченко.

Цырен Бадманов промолчал.

Но Пиякин не нашелся ни утром, ни через день. КСП была чистой.

Связист по секрету сообщил Ваське Поплавскому, что майор сам лично разговаривал с Москвой по спутниковой связи. После чего всем объявили, что Пиякин дезертир и что военная прокуратура взяла его в Иркутске.

Как мог безоружный, безденежный и бестранспортный рядовой преодолеть за трое суток более семисот километров, из которых триста километров шли по тундре, по тайге, по заметенным снегами дорогам, для всех осталось загадкой. Однако вслух задавать вопросы никто не решился.

Зато явно оживились китайцы. Иван сам из бинокля — днем и через инфракрасный прицел ночью — видел, как на той стороне ездили туда-сюда то большие аэросани, то вездеходы, то грузовики с автоматчиками.

А через неделю ночью прямо с поста двух солдат утащил медведь-шатун. Иван спал, когда его среди ночи разбудил Цырен Бадманов.

— Иван, пойдем с нами. Там двоих шатун утащил. Меня позвали — следы смотреть.

Сон быстро слетел с Ивана. Оделся быстрее, чем по сигналу тревоги. Вдвоем с Бадмановым, закутанные в тулупы, они вывалились на мороз. У крыльца ждал вездеход. Рядом с водителем сидел Бара. Друзья забрались в кузов.

— Мы там сильно не топтали! — Бара старался перекричать шум движка. — Так что следы должны быть видны! Это точно шатун! Что вот только делать? Надо его найти! А как? Собак нет! Собак только с части привезти, так ведь это когда будет! Уйдет! Я всем нашим передал, чтобы смотрели в оба!

— Не уйдет, — крикнул в ответ Цырен, — здесь ходить будет! Если это шатун… — последнее он добавил так тихо, что его услышал только Иван.

— Что? — переспросил Бара. Он вскрыл пачку сигарет, закурил. — Я там Савченок оставил, караулят.

— Говорю, не уйдет! Надо его найти!

От четвертого ПВД шли пешком, светили фонарями под ноги.

— Стой, кто идет? — послышался вскоре испуганный голос одного из братьев.

— Свои, Савченко, — ответил Бара.

Братья были не на посту, а перед ним, в снежной траншее. Шапки, брови и воротники у всех заиндевели.

— Давай иди! — кивнул Бара Цырену.

Тот протиснулся мимо братьев, подсвечивая себе фонарем, посмотрел вниз, на следы, неодобрительно покачал головой, потом заглянул в блиндаж, полез внутрь.

— Хорошо, что вы пришли! — сказал кто-то из Савченко. — А то сил никаких нет стоять. Плачет там кто-то…

— Где? — спросил Бара.

— Там, наверху, в кустах, — Савченко кивнул вверх по склону сопки. — Плачет, аж заходится. Страшно.

— Ты, боец, давай панику не разводи! — рявкнул взводный. — Живо на ноги снегоступы и — сбегать проверить кусты! Понял? Выполняй.

Савченко, обиженно посопев, хотел было лезть в блиндаж за снегоступами, но его остановил появившийся Бадманов.

— Стой! Я схожу… — он уже крепил снегоступы к унтам.

Потом ловко выбрался из траншеи, пошел вверх по склону и вскоре пропал в темноте.

— Храбрый парень, — оценил его действия Бара. — Всем бы так.

Он присел на корточки, чтобы укрыться от усиливающегося ветерка, начинавшего дуть с севера. Закурил.

— Сейчас он вернется, заступите пока на пост, — сказал он близнецам. — Сменю через час обоих. И смотреть мне в оба!

Они тщетно вслушивались в ночь, стараясь обнаружить Бадманова. Но было совершенно тихо. Даже снег не скрипел. Савченко переминались с ноги на ногу, видать, здорово замерзли.

Запыхавшийся Цырен неожиданно свалился в траншею со стороны КСП, чем основательно напугал Бару и братьев.

— Тебе бы, Бадманов, нарушителем быть! — выругался Бара. — Ну что там?

Цырен махнул рукой, мол, дайте отдышаться. Автомат он держал наперевес.

— На пост-то этим двоим можно?

Цырен кивнул.

— Давайте двигайте! Да не трогайте там ничего, утром, наверное, комиссар акт составит…

— Ну, рассказывай!

Цырен почему-то посмотрел в небо и отрицательно помотал головой.

— Давайте на ПВД, там скажу! — тихо ответил он.

На ПВД они оставили Ивана возле горячей печки, сами уединились за брезентовым пологом, отделяющим командирский угол от остального блиндажа.

Сначала Иван почти ничего не слышал, потому что Бара и Цырен разговаривали шепотом. Потом заговорили громче.

— Какой шатун, командир! — довольно громко сказал Цырен. — Ну хорошо, первого он утащил чуток в стороне, видать, тот пошел до ветру, а второго? Второго утащил прямо из блиндажа! Вернулся и утащил? Так не бывает, командир…

Потом что-то забубнил Бара, Цырен замолчал.

— Хорошо, командир, — наконец сказал он, словно Бара его в чем-то убедил. — Хорошо… Пусть будет, как скажешь…

Из-за брезента показался мрачный Цырен. Махнул рукой Ивану.

— Айда…

Вездеход стоял на прежнем месте. Водитель даже не глушил мотор.

— Давай на заставу! — уверенно крикнул Цырен водителю.

Снова кузов, снова грохот мотора. Иван попытался заговорить с Цыреном, но тот почему-то показал пальцем в меховой перчатке вверх и прижал палец к губам: тихо, мол.

А буквально через пять минут вездеход остановился: оказалось, на дороге лежит перевернутый снегоход. Водитель выругался, открыл дверцу, спрыгнул на утоптанный снег.

— Гляди, Иван, в оба! — сказал Цырен и передернул затвор автомата. Глядя на него, и Иван тщательно проверил автомат, дослал патрон в патронник, прежде чем выбраться из кузова. Снегоход Иван узнал сразу: на таких офицеры ездили на охоту. Вот только чей этот, было непонятно. Мог быть и майора Хенкера, а мог быть вообще из другой части.

Друзья прошли мимо недовольного водителя, приблизились к перевернутому снегоходу. Иван осторожно заглянул через него. Тел не было. Значит, снегоход либо оставили здесь специально, либо тот, кто перевернулся, ничего не смог сделать с тяжелой машиной и ушел, к примеру, за помощью. А может быть, человек вообще не осознавал, что делает.

— Иван, смотри следы! — Цырен присел на корточки у снегохода, выставил автомат почему-то вверх, всматриваясь в черное ночное небо.

Иван, не очень понимая, откуда ждать нападения, пригнувшись и держа оружие наизготовку, осторожно обошел снегоход спереди. Посветил фонарем на обочину. Цепочка довольно больших звериных следов уходила в сторону от колеи и обрывалась почти сразу же. Как будто неизвестное животное… взлетело. Иван повел стволом вверх, словно отслеживая траекторию взлета… И это его спасло.

А еще спасло то, что он нажал на курок раньше, чем успел хоть что-нибудь сообразить. Рефлекс, не иначе. Это не убило спикировавшую на него сверху тварь, но все-таки отпугнуло. Иван успел разглядеть только когтистые лапы, зубы и глаза. Глаза с вертикальными зрачками, глаза ночного хищника, светящиеся лютой ненавистью. Разные глаза. Один — черный, второй — голубой. Перекатившись под защиту перевернутого снегохода, надежную, как ему в тот момент казалось, он замер, вглядываясь в черное небо. В свете мощных фар вездехода неслись навстречу мелкие снежинки. Иван слышал, как Цырен что-то бормочет.

— Ты как там? — спросил он, все время осматривая свою часть неба.

Бормотание прекратилось.

— Нормально, — ответил Цырен. — Молитву читаю, буддийскую. От злых духов.

Он вскочил и, пробежав несколько шагов, прыгнул в сугроб.

А сверху Ивана накрыла черная, чернее ночного неба огромная тень… Иван отстраненно почувствовал, как ожил в руках автомат, снова перекатился, вскочил на ноги, выстрелил…

Тварь на этот раз и не целилась в Ивана, она без труда схватила за гусеницу снегоход, подняла его в воздух и швырнула вслед убегающему Ивану. И было бы, наверное, на свете одним Иваном меньше, если бы он не поскользнулся. Иван упал навзничь и так треснулся затылком о лед, что на мгновение из него дух вышибло. Автомат отлетел в сторону.

Словно выпущенный из пращи, снегоход, пролетев в каком-нибудь полуметре от лица и обдав Ивана холодом и снегом, вспахал сугроб, зарывшись в него наполовину. Хурмага яростно взревел, увидев, что Иван остался невредимым, и ринулся вниз. Иван зубами стащил меховую перчатку, выхватил боевой дедов нож, с которым не расставался, и приготовился к схватке. Вдруг застрочил автомат Бадманова.

Хурмагу откинуло в сторону, он зашипел, на мгновение зависнув в воздухе над Иваном, и Иван поразился, какой крупный Хурмага и какие огромные у него крылья.

Он шарил вокруг руками, надеясь все-таки нащупать в снегу автомат, но Хурмага бешено заработал крыльями и исчез в вышине. И на дороге стало тихо, словно и не было ничего.

— Ива-ан, ты живой? — позвал Цырен. — Иван!

— Что-то не помогла молитва, — сказал Иван, обращаясь больше к самому себе. — Да живой я! — закричал он Цырену. — Живой!

Иван копался в снегу, не на шутку струхнув, что потерял автомат, нашел, облегченно выдохнул, несколькими движениями очистил оружие от снега, проверил. Нашел и перчатку.

— Давай, Иван, уходить… — Бадманов не расслаблялся, целился из автомата в небо. Иван тоже вскинул оружие. Вдвоем побежали к вездеходу, то и дело оглядываясь. Тогда и услышал Иван тот самый страшный крик, словно из человека не только кровь вытягивают, но и саму душу…

Увидев, в чем дело, Иван сначала решил, что это шатун жрет водителя, который лежал ничком на дороге. Но вдруг «шатун» расправил крылья, оглянулся и зашипел…

Автоматы они с Бадмановым вскинули одновременно, но тварь так стремительно взвилась в небо, что пули ушли «в молоко».

— Хурмага? — заорал Иван Бадманову. — Этот — тоже Хурмага?

Тот нерешительно остановился, посмотрел на Ивана, покачал головой.

— Иван… Это — другой Хурмага!

В этот момент они услышали крики со стороны ПВД и увидели бегущих к ним людей.

— Ну и влипли мы с тобой, Цырен! — сказал Иван. — По самое не хочу влипли! Что теперь делать?

Бурят коротко вздохнул. Поправил шапку.

— Ниче, Иван, делать не надо. Шатун напал. Бывает…

Они думали, что Бара начнет на них орать, но Бара только мельком глянул на убитого водителя. Зато рысью добежал до снегохода и тут заорал.

— Где майор? Майор где? Головой мне ответите за майора! — и, не дожидаясь ответа, полез в кабину вездехода, повернул ключ зажигания. — Этого — быстро в кузов! В санчасть его! Шкуру сниму, если с майором че случилось! — скомандовал он. — Остальным — назад и ждать! По одному не ходить!

Бойцы повиновались. Тело водителя перенесли на кусок брезента, найденный в кабине вездехода, брезент заволокли в кузов. Несколько раз тело ударилось о борта. Звук был странным, гулким и каким-то совсем неживым. Иван почувствовал, как спина под тулупом холодеет. Он поежился, но деваться было некуда, и Иван полез следом за Цыреном в кузов.

Ехали как в последний раз. Иван и Цырен держались за поручни, мотались туда-сюда на каждой кочке. Мотался туда-сюда и мертвый водитель. Иван старался не смотреть на него, но взгляд то и дело возвращался к брезенту. Удивительно, но Иван даже не помнил его имени.

Вдвоем они сумели вытащить тело водителя из кузова, не уронив, затащили в распахнутые двери санчасти, положили на каталку в коридоре, вышли, не слушая причитаний медбрата, предоставив Баре объяснять, что произошло. Потом Бара ушел в офицерское общежитие, приказав им ждать на крыльце. Вернулся он, впрочем, довольно быстро, вздыхая с облегчением.

— Ох и напугали же вы меня, ребята… Ну, все нормально. Майор жив, добрался до заставы пешком. Щас на обратном пути заберем снегоход, завтра привезем сюда, отремонтируем. Все нормально. Идите спать! Завтра… То есть сегодня уже… Останетесь дежурить.

Иван послушно шел рядом с Барой, но, дождавшись, когда они и зайдут за угол, так чтобы из окон общежития их не было видно, Иван перегородил Баре дорогу.

— Постой, лейтенант, подожди. Разговор у нас есть! — он вопросительно глянул на Цырена, Цырен согласно кивнул головой. — Давай вон дойдем до каптерки, поговорим.

Бара сначала опешил от такого запанибратства, потом хотел было что-то возмущенно сказать, но Цырен взял его под локоть со своей стороны.

— Пойдем-пойдем, лейтенант, разговор есть.

И Баре пришлось подчиниться.

— Вы больные, да? — сказал Бара, когда Иван закончил рассказ. — Оба больные? Или обкурились чего? Если обкурились, я медбрата позову, путь вам мозги прочистит. Или это паника такая? Что? Шатуна испугались?

Цырен поморщился.

— Не то ты говоришь, лейтенант. Не то. Мы и сами знаем, как это все со стороны выглядит. Ты просто обдумай, что мы тебе сказали. Обдумай и приглядись к майору получше. А если что, ты на нас рассчитывай, глядишь, мы и пригодимся. А еще, лейтенант, подумай, почему с тех пор, как здесь майор, звери по КСП почти не ходят. А ведь раньше каждый день по несколько срабатываний было.

— А так, конечно, шатуна убить надо, — громко сказал он. — Шатун — нехороший зверь, много горя причинить может.

Бара постучал костяшками пальцев по лбу, давая понять, что он думает о мыслительных способностях своих бойцов, и вышел.

— Как ты думаешь, донесет? — спросил Иван.

— Нет, не донесет, — уверенно ответил Цырен. — А вот к майору приглядится.

— Ну а кто был второй-то? А, Цырен? — шепотом спросил Иван.

— А вот это, Иван, большой вопрос! Пошли спать. В русских сказках говорится, что утро вечера мудренее.

— Пошли, — согласился Иван.

В казарме, пытаясь согреться под казенным одеялом, он вспомнил.

— Так почему, Цырен, звери не ходят? — шепотом спросил он.

— Потому, что хищник здесь у нас. Крупный и голодный. Вот они и обходят стороной.

Выспаться после ночного приключения, конечно, не удалось. На утреннем построении объявили о происшествии, и несколько отделений двинулись цепью прочесывать округу если не в поисках самого «шатуна», то в поисках трупов. Несколько часов не принесли результатов. Ни шатуна, ни следов не нашли, а тела убитых обнаружили ближе к обеду висевшими высоко на скале. Скала была приметной: гольцы, с которых ветер сдувал снег, венчали сопку, нависающую над заставой. Застава находилась с южной стороны, а гольцы возвышались на севере. Здесь, под скалами, в незапамятные времена воздвигли языческую кумирню. Сейчас о ней напоминали лишь несколько вертикально поставленных валунов, почти засыпанных снегом, да место жертвоприношений — громадный плоский камень, вокруг которого намело огромный сугроб.

С заставы доставили снаряжение для спасательных работ. Иван и Васька Поплавский полезли наверх — спускать тела. Лезли налегке, сбросив тулупы. Из-за холода остались в перчатках и унтах, они мешали, вынуждали к осторожности. Иван молотком забивал в расщелины скалы страховые крюки, несколько раз срываясь — подводили скользкие подошвы унтов, но его спасала страховка. Он хватался за скалу и с упорством лез вверх. Достигнув вершины скалы, он подстраховал Поплавского, подал ему руку. Помог залезть. Потом оглянулся на его удивленный возглас. И понял, что на самом деле они нашли. Это было гнездо. Тела товарищей, видневшиеся снизу, были не единственными…

— Святые Патриархи! — ахнул Васька.

Гнездо напоминало неглубокий кратер диаметром метров десять. И везде на камнях лежали замерзшие, покрытые снегом тела. Почти все убитые были китайцами.

Иван достал рацию.

— Земля, как слышите, говорит Скала.

— Слышим хорошо, — донесся до него голос Бары. — Что там у вас?

— У нас… — голос у Ивана перехватило. — У нас, господин лейтенант, дела швах. Надо вездеход. В снегоходах места для… для тел не хватит. Тут их много.

Сверху Иван видел, как забегали внизу маленькие с такого расстояния, смешные фигурки.

Не дожидаясь, когда придет вездеход, бойцы стали подтаскивать тела ближе, обвязывать их веревками и спускать. В перерывах между работой Васька Поплавский жадно курил, буквально высасывая сигареты в несколько затяжек. В этот момент Иван даже пожалел, что не курит.

«Работу» удалось закончить засветло. Все это время Иван старался относиться к телам не как к людям, которые когда-то были живы, но просто как к вещам, как к чему-то будничному, как к работе, которую надо было выполнить во что бы то ни стало. Это удавалось, но несколько раз, когда они обвязывали особо обезображенное тело, подкатывала тошнота.

Когда Иван, последним спустившись вниз, отвязывал веревки, он заметил, что Цырен куда-то исчез. Как только тела убитых были погружены на вездеход, Цырен возник рядом с Иваном, словно из ниоткуда. Физиономия у Цырена была довольная, и он, несмотря на происходящее, даже подмигнул Ивану. Но Ивану было не до веселья.

— Ну что, господин лейтенант, говорите, шатун? — тихо спросил Иван лейтенанта Бару, когда тот проходил мимо.

Бара серьезно глянул на него своими круглыми карими глазами, губы его дернулись, как будто он хотел что-то сказать, но в последний момент лейтенант отвел глаза и прошел мимо друзей.

— Пойдем и мы, Цырен, — сказал Иван другу, — а то мне что-то плохо… Тошнит меня от этого места.

— Да ладно, Иван, место как место. Ты еще даже не знаешь, какое это хорошее место!

У Ивана не было сил реагировать на это неожиданное заявление друга.

Он оглянулся. Бледное пятно безразлично-мутного солнца висело над самым горизонтом, небо мглилось, затягиваясь белесыми плотными облаками. Кроваво-черные скалы, местами припорошенные снегом, отбрасывали глубокую непроницаемую тень на капище. Поднимающийся северный ветер посвистывал в камнях, гнал снежную пыль вдоль смутно белеющих сопок. Торчавшие из снега верхушки искривленных лиственниц походили на высохшие руки мертвецов, жадно тянущиеся к стылому небу. Иван тряхнул головой, отгоняя наваждение, и двинулся вслед за Цыреном.

Найденные тела сгрузили в холодном гаражном боксе и рядком уложили на бетонный пол.

— А Лехи Пиякина здесь нет… — тяжело вздохнув, заметил Васька Поплавский и вышел.

За ужином отделение вяло ковыряло макароны вилками — есть никто не мог. Единственный, кто с аппетитом поел, был Цырен Бадманов. Он с легкостью умял свою порцию и порцию Ивана, от которой тот отказался.

— Ну ты, Цырен, даешь! — сказал Васька Поплавский, с завистью глядя на Бадманова.

…На вечерней поверке на плацу появился майор Хенкер. Иван надеялся хотя бы сейчас услышать командирский голос майора, но тот молча принял доклады взводных и кивнул комиссару по пропаганде, разрешая зачесть приказ.

Голос комиссара ломался, как будто у него сильно болело горло. Усиливающийся ветер сносил слова в сторону.

— На территории заставы и на вверенном нам отрезке границы… усиленный режим несения службы… караулы удвоить… по одному не ходить… за территорию заставы — ни под каким предлогом, никакого самоуправства… распространение слухов… по всей строгости… Послезавтра… представители военной прокуратуры…

— Ага, — прошептал рядом Цырен, — приедут они, как же…

— А почему нет, Цырен?

— Метель будет ночью. И завтра. Долгая метель. Поверь мне.

Иван спорить не стал. С очевидным не поспоришь.

Настроение в казарме было подавленное. Бойцы почти не разговаривали друг с другом, а если и перекидывались словечком, то полушепотом, словно кого-то боялись.

— Откуда тут китайцы?

— Международный конфликт, натурально…

— И главное, непонятно, что за тварь такая… Кто это мог сделать?

— Рысь? Птица Рух?

— Сам ты птица Рух… Балда… Не был ты там, наверху.

— А ты был?

— И я не был, вон Васька был… Говорит, логово там настоящее…

— А видели среди них двух летунов, мужики говорили, что пропали из летной части? Нет? Одного только? А где тогда второй?

— Вот незадача…

— Дождемся мы прокуратуры…

— Ага, дождемся! Себе на голову.

— А в караул-то, мужики, когда? Завтра?

— Завтра…

А когда вечером Бадманов пошел в сортир, чтобы там, тайком от дневального, выкурить на сон грядущий свою забавную маленькую трубочку, все отделение, один за другим, как-то очень быстро набилось в крохотное душное помещение. И уж как-то совсем не ожидал Цырен, что станет центром этого «братства курильщиков». Иван с любопытством наблюдал за происходящим из-за плеч товарищей. Густо надымили в клозете — хоть топором руби.

— Ну че, Цырен? Давай колись, че знаешь! — наконец сказал Васька Поплавский, но Бадманов только невозмутимо глянул на него, и все.

— Че молчишь?

Цырен не спешил отвечать, докурил, выбил трубку в вонючую консервную банку, заменявшую пепельницу, пожал плечами и встал.

— А я, Василий, и не знаю ничего! — ответил он, крутым плечом раздвинул окруживших его сослуживцев и попытался выйти.

— Подожди, вы же, кажется, встретили эту тварь тогда на вездеходе? — Василий взял Бадманова за плечо, хотел задержать. Иван заметил осуждающие взгляды: мол, что ж вы так с товарищами-то?

Не раздумывая, он вклинился между Цыреном и Васькой.

— Нет, Василий, мы тогда шатуна видели, — твердо глядя Ваське в глаза, сказал Иван. — Больше никого. Слышал, что комиссар сказал? За распространение слухов — по всей строгости!.. Прокурорские приедут — разберутся.

В светлых Васькиных глазах ясно читалось сомнение. Отлично понял Поплавский, что что-то видели его друзья на дороге, видели, но не скажут. Он отпустил плечо Бадманова.

— Ладно, Вано, земля круглая, подкатит…

Иван согласно кивнул, хотел было выйти из туалета, повернулся и чуть ли не сбил с ног невысокого Бару.

— Вот вы где! — лейтенант почти задохнулся от густого табачного дыма.

— Смир-но! — запоздало крикнули рядом.

Все вытянулись.

— Вольно! Курите, сукины дети? Всем по два наряда вне очереди! Живо проветрить! — сказал Бара. — Дышать нечем! Бадманов, Логинов — за мной!

В каптерке взводный бросил на широкую скамью офицерскую куртку, шапку, сел, жестом пригласил друзей сесть напротив.

— Че делать решили, гвардейцы? — спросил он их. Вроде иронично спросил, но Иван сразу насторожился, глянул на Цырена. Тот расслаблено прикрыл веки.

— Абсолютно ничего, господин лейтенант! — ответил Иван за обоих. — Согласно приказу господина майора!

Бара сорвался с места, подскочил к окну, глянул на темные окна офицерского общежития.

— Молодцы бойцы! Полное подчинение приказу — самое главное! — отошел от окна, сел за стол. — Я тут еще раз к майору заходил… — совсем тихо добавил он. — Думаю, правы вы, ребятки, ох как правы… Холодно у майора. Словно вообще не топят, пар изо рта идет. А ему хоть бы что. А вчера ночью у него окна были открыты…

Цырен шевельнулся, и лейтенант сразу же замолчал, вопросительно глядя на друзей.

— Ждать будем, лейтенант, — спокойно сказал Цырен, — делать пока больше нечего.

— А если прокурорские не приедут? Вон с погодой что творится.

— Так и прокурорские ведь не боги. Не помогут. Есть вариант, лейтенант. Есть. Если надо будет — все сделаем. Кое-что только понадобится для этого. И так, чтобы зам по тылу ничего не узнал. Вот, — Бадманов протянул лейтенанту записку.

Лейтенант мельком глянул. Кивнул. Сунул записку в нагрудный карман и жестом отпустил друзей восвояси.

…Ночью Иван проснулся от тревожного чувства. Такого с ним не было ни разу за все время службы в армии. Ощущение надвигающейся опасности настолько овладело им, что он не выдержал, вскочил, босиком дошел до «пирамиды», осторожно, чтобы никого не разбудить, вынул из ячейки свой автомат, оглянулся. Кругом было тихо, даже Васька Поплавский перестал храпеть. Обычно он не давал заснуть половине взвода. Иван осторожно подошел к окну, подернутому тонкой паутинкой ледяных узоров, вгляделся в ночь. В окне виднелся бетонный забор с колючкой поверху, за ним — заснеженный склон сопки, редкие лиственницы да кусок темного неба. Поднявшийся ветер зализывал слежавшиеся сугробы, нес снежную пыль вдоль забора, вздымал ее на торосах и рассеивал в ледяном воздухе. Вой метели наводил тоску. «У-у-у… у-у…» — тоскливый стон несся из-за полузанесенных строений.

И вдруг Иван услышал плач. Тоненький, совершенно детский и такой горький, что у него невольно сжалось сердце. Он прильнул к стеклу в надежде увидеть, кто же так горько плачет. И из темноты на него выплыло мрачное лицо Хурмаги. Между Иваном и Хурмагой было только два тонких стекла и ничего больше. Несколько бесконечно долгих секунд лютый дух смотрел Ивану в глаза, а потом открыл пасть и завопил. Кровь остановилась в жилах Ивана от этого жуткого крика. Словно миллионы тонких иголок вонзились ему в лицо, в руки, в плечи, в спину… Иван вскинул автомат и нажал на курок.

И проснулся.

Сердце в груди бухало так, словно он только что отмахал стометровку. Иван посмотрел на часы: начало пятого. Он перевернулся на другой бок, натянул одеяло на голову — для тепла и постарался заснуть: до подъема оставалось не так уж и много…

Утром не досчитались Васьки Поплавского. Окно в туалете было распахнуто, батарея промерзла, а на полу намело целый сугроб…

— Цырен?..

— Ась?

— А кто это плачет все время в тундре? Вот и Савченко тогда жаловался?

— В тундре?

— Да, в тундре. Помнишь, тогда, когда этих двоих утащили. Там, наверху?

Вдвоем с Цыреном они находились на том самом посту, откуда Хурмага утащил бойцов. Цырен, в бинокль рассматривая китайскую сторону, то и дело недовольно цокал языком, отмечая повышенную активность соседей. Судя по всему, китайцы искали пропавших «своих». То и дело по отрезку дороги, который еле просматривался за лесом из-за начинающегося бурана, проезжали грузовики с солдатами. Несмотря на день, видно было плохо — буран усиливался.

— А, наверху… — протянул он. — Не обращай внимания, Иван, нету там никого. У нас, конечно, старики говорят, что это духи… Мол, жертву просят. Но я думаю, мерещится просто. Тишина, ветер… Ну и начинает человек сам себе придумывать… Из шорохов целый мир создавать. Кому что чудится. Кому — плач, кому — смех… Кому-то — девушки, — бурят усмехнулся. — А я все время слышу, как кто-то через айкед общается. Ну, натурально, все как положено: сигнал, потом «Але!» кто-то говорит, а что — не могу разобрать. Ну, наверно, и правильно, что не могу… Не мой ведь разговор… Только почему я тогда сигнал слышу?

Иван вздохнул: айкеды, авиакары, экраны лаймеров во всю стену… а еще обычные кофеварки, зи-джи-печи, дикие розы на клумбе у дома и — Святые Патриархи! Как же он забыл — старенький мотоцикл! — все это было сейчас так далеко…

— Идет кто-то! — встревожено сказал Иван, прислушиваясь.

— Это лейтенант идет, — успокоил его Цырен, — смену нам ведет. Ты разве не заметил, что только мы с тобой в карауле вдвоем? Остальные-то по четверо!

— Да понял я все, не дурак… — буркнул Иван недовольно.

Через десять минут они вместе с взводным уносились на двух снегоходах сквозь снежную бурю прочь от границы, в сторону скалы Хурмаги.

Поехали они к ней не напрямую, а так, чтобы попасть на свои же следы. Предосторожность эта была, по мнению Ивана, излишней — все равно мело так, что заметало любые следы прямо на глазах, но Цырен настоял на своем — мало ли что. Иван сидел за рулем, ощущая вибрацию двигателя в руках, и испытывал то радостное возбуждение, какое испытывает наездник, давно не скакавший на лошади и наконец вскочивший в седло. Он даже попробовал несколько раз заложить крутые виражи, свешиваясь то вправо, то влево, но тумак сидевшего сзади Цырена вернул его к реальности. Иван не обиделся. И в самом деле, не развлекаться ехали. На разведку.

По словам Бары, их отделение, спуская тела сверху, натоптало у скалы, «как стадо бизонов», поэтому бояться, что кто-то заметит еще одно их появление, не было причин.

— А вдруг Васька там, наверху? — внезапно спросил Иван, разглядывая кроваво-черную скалу, вершина которой терялась за снежной пеленой.

— Может, и так, — сказал Цырен, метнув взгляд к небу. — А может, и нет. Это от характера хищника зависит. Один бросит логово, а другой будет его защищать.

— Давай сюда! — махнул рукой Цырен и, спрыгнув со снегохода, проваливаясь в скрипящий снег, пошел вдоль скалы за кумирню. Иван и Бара, оставив технику, пошли следом. Под нависшей скалой, за наметенным снежным сугробом, они увидели небольшие, в пятнах ржавчины металлические ворота. Местами на них еще сохранилась зеленая краска. Посередине каждую створку украшали пятиконечные звезды, над ними полукругом шла надпись «КучугуйЛаг». Чтобы открыть вросшие в землю ворота, пришлось по очереди долбить ломиком. Наконец Иван сумел кое-как оттолкнуть в сторону одну из створок. Включил фонарь, посветил внутрь, тихонько присвистнул.

— Что это? Шахта?

— Заброшенный рудник, — сказал сзади Бара. — Тут, наверное, еще заключенные работали. Давно. И зачем он нам?

— Да все просто, — сказал Иван, — заманим тварь сюда и взорвем к ядрене фене! Верно, Цырен?

— Верно, Иван. Один только вопрос: кто будет приманкой? — поинтересовался Цырен.

— Я буду, — уверенно сказал Иван, — а вы меня подстрахуете в случае чего. Все равно после Васьки он за мной придет. Мы же с Васькой наверху вдвоем были. Да и понял он, сучок такой, что знаю я его. Знаю, кто он.

— Да, — сказал бурят, — но и меня он тоже знает. И мой черед где-то недалеко. Так что давай-ка сделаем это вместе. А сейчас айда! Только не шумите, а то могут быть обвалы.

И они вошли внутрь.

Внутри стены рудника были покрыты льдом, посередине прохода шла ржавая узкоколейка. Иван несколько раз запинался то о камни, то о ржавое железо. Каждый раз они, не ленясь, старательно убирали с дороги мешавшие предметы. Осторожно обходили покрытые льдом подпорки. Лед мерцал разноцветными искрами, то здесь, то там нависая кристаллическими друзами, тонкой изморозью покрывал каменные стены рудника.

— Что здесь добывали? — тихо спросил Иван. — Алмазы? Да?

— Медь, — уверенно сказал Бара, — тут вся гора, наверное, как муравейник, изрыта. Плюнь — и все обвалится. Слышите? — он посветил в боковой штрек.

— Нет, — неуверенно ответил Иван.

— Эх, молодо-зелено! Историю знать надо. Закрыли рудник, потому что народу много здесь погибло под обвалами. Рыть дальше опасно стало.

Где-то в глубине штреков посыпалась порода… Друзья вздрогнули, переглянулись, одновременно посветили туда фонариками.

— Ну хорошо, — наконец сказал Иван. — Сюда-то мы его заманим, а вот как мы сами отсюда выберемся — вот в чем вопрос!

Штреки отходили от основной штольни неравномерно, то здесь, то там виднелись ничем не огороженные глубокие стволы шахт, уходящие вертикально вниз, словно ведущие в никуда, в другое измерение. Иван пробовал светить в них фонариком, но тонкий луч терялся в непроглядной темноте. Местами приходилось перелезать через завалы породы, поднимаясь под самый потолок штольни.

— Да… а шахта-то живая! — прошептал Цырен, и, словно в ответ ему, в глубине загудело, застонало, прошло эхом по штольне и штрекам, да и затихло.

— Давай дальше! — тихо скомандовал Бара. — Смотрите в оба!

Слишком далеко решили не заходить, подходящие для операции штреки нашли примерно в шестидесяти метрах от выхода на поверхность. Сходили к снегоходам за оборудованием, установили.

— А как мы его сюда заманим? — спросил Бара, до которого, по-видимому, начало доходить, насколько рискованная предстояла операция.

— Гм… Хурмагу надо как следует разозлить, — предложил Цырен, — тогда он полезет за нами куда угодно.

— Надо его просто вызвать на бой! — возразил Иван.

Бара посмотрел на них, как на сумасшедших.

— Ну а ты что предлагаешь? — спросил Иван Бару. — Ждать, пока он нас всех сожрет?

Снаружи метель мгновенно залепила глаза и рот снегом. Чтобы хоть как-то дышать, Иван поднял вязаный воротник до глаз, надел защитные очки. Снегоходы ждали, наполовину засыпанные снегом. Иван счистил снег с сиденья, сел, развернулся… И — словно серая тень накрыла его сверху… Длилось это какое-то мгновение. Иван бросил руль, перехватил автомат… Из снежной бури на него вынырнула темная фигура Цырена.

— Поехали! — крикнул бурят.

— Ты видел? — спросил его Иван.

— Видел! — ответил Цырен. — Надо торопиться. Похоже, вся маскировка — насмарку.

— А что будет со вторым Хурмагой? Как его убить? — спросил Иван Цырена в блиндаже.

— А его, Иван, убивать не надо, он маленький. Если убьем большого, второй сам уйдет.

— С чего ты взял, Цырен?

— Видишь ли, мой отец сталкивался с похожей тварью у нас в улусе. Давно это было, меня еще тогда на свете не было. Так что главное — убить Хурмагу. А Хурму-Хурмага сама уйдет.

— Хурму-Хурмага?..

— Ну, Хурмажка. Особа женского полу.

— Ты уверен? — Иван удивленно посмотрел на Цырена. Он мог подумать на кого угодно, но только не на жену зама по тылу.

— Я ведь видел ее недавно! Больной она мне показалась. Очень больной. Я вообще подумал, что это зам по тылу ее довел до такого состояния. Слышал, что пьет он, как лошадь, каждую ночь. Ну, думаю, он ее гоняет или и того хуже… — что может быть хуже, Иван уточнять не стал.

— Ну, может, она и в самом деле больная. Тогда еды надо много. Вот он и потерял всякую осторожность. То китайцев таскал, а то за наших принялся. А может, не подходят ей китайцы, кто знает?

— Ага, группа крови не та, — фыркнул Иван.

— А может, душа не такая? Кто ж знает. Мы же все — разные, — пожал плечами Цырен. — Им же не кровь нужна. Душа.

Потом Бадманов приподнялся, осененный неожиданной идеей:

— Слу-ушай… а если она того? Беременная? Это что же получается тогда? Это ж роты не хватит накормить их всех…

— Тогда все, — сказал Иван, — приехали…

Ночь прошла спокойно. В карауле они теперь стояли вчетвером, в блиндаже было тесно, но деваться было некуда, приходилось терпеть. Даже по нужде отходили только парой.

— Ну словно девки! — ядовито заметил один из бойцов.

— Вообще, у меня ощущение, что цель усиления караула другая — вымотать как можно больше бойцов, — ядовито заметил второй. — Какой смысл в этом сидении?

Иван и Цырен переглянулись.

За КСП наблюдали по очереди. Свободная двойка пыталась подремать, но от холода это не удавалось. К утру Иван вымотался так, словно перед караулом совершил марш-бросок. Его немного взбодрил крепкий отвар чаги с травами, который Бара всегда заваривал отдельно в термосе и которым поделился на этот раз с друзьями, но глаза все равно слипались.

— После поверки пойдем к майору, — предупредил Бара. — Расскажем ему, что решили поймать зверя в ловушку. Мол, заминируем подходы к логову, будем ночью сидеть, ждать. Ясно?

— Так точно!

Бара покачал головой.

— Не нравится мне эта затея, но и отступать некуда. Ничего не делать — сожрут, натурально. И погоны не помогут, — кажется, в глубине души Бара все еще сомневался в причастности майора к гибели людей.

— Ладно, лейтенант, вали, если что, все на нас: мол, такие мы бессознательные инициаторы, — подбодрил его Иван. — А если майор тут ни при чем, так мы же только рады будем. Глядишь, притащим в гарнизон хвост зверя, а то и голову! Вся слава твоя будет!

— Да что мне ваша слава, — сказал Бара, — мне бы сволочь эту найти да за ребят поквитаться — башку ей открутить! Давайте в вездеход, охотнички!

На поверке майора не было. Когда все разошлись, Бара с друзьями направились к его кабинету, но начальника заставы на месте тоже не оказалось.

— С утра не было, — сказал писарь, сидевший в «предбаннике». Бара с презрением глянул на долговязого очкарика, дернул губами, вышел.

— Че, щас обломимся? — спросил Цырен.

— Ну нет, — Бара фыркнул, — найдем мы майора! Из-под земли достанем!

И он уверенно направился в сторону офицерского общежития.

— Так, обоим — молчать! Говорить буду я! Что бы ни случилось, в разговор не втыкаться! Ясно?

— Так точно! — отозвались друзья.

Лейтенанту пришлось пять раз нажать на кнопку звонка, прежде чем за обитой коричневой кожей дверью Майоровой квартиры послышался шорох. Но и после шума пауза была довольно долгой. «Чует нас! — решил Иван. — Не может понять, зачем мы к нему пришли!»

Наконец лейтенант не выдержал.

— Господин майор, вы дома? Господин майор, ответьте!

Наконец еле слышно щелкнул замок, с сухим шорохом приоткрылась дверь, и голос, скорее напоминавший шипение, спросил:

— Что нужно?

У Ивана душа ушла в пятки, но лейтенанта не так просто было сбить с толку.

— Господин майор, вы же знаете, что ночью пропал еще один солдат прямо из расположения части! На улице снежная буря, а наших солдат таскают прямо из казармы! Это никуда не годится! — говорил Бара намеренно громко, так чтобы его слышали обитатели других квартир, если они в этот момент были дома. Его нехитрая уловка удалась: где-то в глубине коридора приоткрылась дверь, оттуда с любопытством наблюдали за назревающим скандалом.

— Так вот, на улице буря, — возвышая голос продолжал Бара, — а прокурорская комиссия, насколько мне известно, застряла в Братске, в аэропорту. А у меня и у этих двух смельчаков есть план, как ликвидировать гадину, которая продолжает таскать наших бойцов себе на обед, и раздобыть доказательства, что никто из нас не имеет абсолютно никакого отношения к творящемуся беспределу.

— Что?.. — голос майора ничуть не изменился — то же ровное шипение, но дверь приоткрылась чуть шире. На друзей пахнуло холодом, и они переглянулись.

— Заходите, — на пороге появилась странная фигура, от горла до пят закутанная в махровый банный халат белого цвета. Несмотря на то что солнце еще не поднялось и за окном были сумерки, майор был в солнцезащитных очках. Волосы у него тоже были ослепительно белыми, еще белее, чем его бледная кожа.

Померещилось ли Ивану или он на самом деле различил тошнотворный запах разложения? Наверное, не померещилось, потому что Бара, который хотел войти в квартиру, застыл на пороге.

— Господин майор, вы не одеты и, кажется, нездоровы? Давайте я сниму вопросы с вашим заместителем. Мне не следовало сюда приходить, прошу прощения.

— Ну что вы, лейтенант, не надо, — опять на одной ноте прошипел майор, — согласно моему приказу, никто не должен заниматься самоуправством. Вы ведь знакомы с приказом?

— Так точно! — Баре ничего не оставалось, как взять под козырек.

Следом за ним по стойке «смирно» вытянулись и Цырен с Иваном.

— Но план прост и гениален! — не унимался Бара. — Он позволит господину майору выйти победителем из этой сложной ситуации!

В этот момент майор метнулся к лейтенанту и ухватил его жилистыми руками за плечи. Это произошло так быстро, что друзья даже моргнуть не успели. Бара запрокинул голову и начал задыхаться. Лицо его побагровело.

— Говоришь, выйти победителем из ситуации? — все так же бесстрастно сказал майор. Иван не удивился, если бы оказалось, что разговаривает не сам майор, а какое-нибудь записывающее устройство. — Да что ты знаешь о… о победе? — майор отпустил Бару, который, чтобы не упасть, вынужден был опереться о ледяной косяк.

А майор повернулся к ним спиной. Иван заметил странную татуировку в виде змеи на его шее. Татуировка нахально подмигнула Ивану и спряталась за ворот белого халата. Иван аж глаза вытаращил: что за чертовщина!

— План операции изложить в письменном виде и подать секретарю. Ответ я дам незамедлительно. И потом, после долгой паузы. — Мне в самом деле нездоровится… — и дверь захлопнулась словно сама собой перед потрясенными друзьями.

Бара захрипел, схватился за горло и начал оседать. Иван подхватил командира под мышки, скомандовал Цырену:

— Держи ноги! Давай в санчасть!

…Как только нашатырь, который поднес к носу лейтенанта медбрат, подействовал, Бара просипел:

— Руки! Руки… Руки у него ледяные… как смерть… Патриархами клянусь! Как смерть!

— Что это с ним? — поинтересовался медбрат — рослый конопатый парень.

— Да ниче, нормально все, — сказал Иван. — Ты лучше ему что-нибудь от сердца дай, а то он пять минут назад был багровым, а сейчас вон — бледный совсем.

— Сейчас я ему давление померяю, — засуетился медбрат.

Иван вышел в коридор, где ждал Цырен. Цырен, прикорнув на скамейке, дремал.

— Не пущу! — заорали в кабинете, Цырен испуганно вздрогнул, проснулся.

— А я тебя, прощелыгу рыжего, и спрашивать не буду! — прозвучало в ответ.

Лейтенант явно приходил в себя. Иван заглянул в кабинет. Лейтенант надевал китель, никак не мог попасть в рукава трясущимися руками, а медбрат растерянно топтался рядом со шприцем наготове.

— Ты бы полежал, лейтенант! — серьезно попросил Иван. — Мало ли что потом будет!

— Ага! Я — спать, а эта тварь — людей таскать! Не будет такого, пока я тут взводный!

— Давай так, лейтенант, — нашел компромисс Иван, — нам вон братишка сейчас бумаги даст, ты тут полежишь тихонечко, напишешь все, а мы с Цыреном бумаги писарю отнесем. А ты пока поспишь, майор-то все равно не сразу ответит.

— Я?.. Ну хорошо… — Бара все-таки надел китель, застегнул пуговицы, но попытки встать прекратил, расслабленно откинулся назад. — Давай бумагу, холера рыжая! — сказал он медбрату. — И ручку! И папку какую-нибудь, че я, на воздухе писать, что ли, буду?

Через двадцать минут документ под названием «Меры борьбы с неизвестным хищником» был готов. Иван отнес его писарю.

— От лейтенанта Баркова майору срочно! — сказал он удивленному очкарику и удалился.

Вернулся назад, в санчасть.

— Все! — скомандовал Бара. — Идите в казарму, скажете, я вас задержал. Ждите, в общем.

На занятиях Ивану страшно хотелось спать. Сообразить, о чем, собственно, лекция, он никак не мог, только писал все подряд в тонкую тетрадку. Цырен, сидевший рядом, откровенно зевал.

Время тянулось, словно жевательная резинка: тянулось-тянулось и никак не хотело заканчиваться. Наконец после обеда к ним подошел командир отделения, назначенный вместо исчезнувшего Васьки Поплавского.

— Логинов, Бадманов! К взводному! С полной выкладкой!

— Кажется, сработало? — тихо спросил Иван Цырена, примыкая к автомату штык-нож.

— Да, Иван, сработало, — тихо и серьезно подтвердил Цырен, который по старой привычке бормотал непонятные бурятские молитвы и прервался только для того, чтобы ответить на вопрос.

— Идите к Холере! — скомандовал Бара, встретив их на пороге кабинета. — Он выделит вам комнату, поспите немного, а я буду позже, принесу нормальную одежду — в этих тулупах только на посту стоять, бегать в них нельзя.

— Слушай, а почему Бара выбрал нас? — спросил Иван у Бадманова, когда они шли к санчасти, — у него вон, сколько более опытных бойцов.

— Ну меня, потому что я охотник, — сказал Цырен, — а тебя…

— А меня, потому что я законченный дурак! — убежденно сказал Иван. — Ладно, проехали.

Сейчас Ивану хотелось только одного — добраться до кровати. И когда он это наконец сделал, то скинул с себя китель, а потом повалился на койку в обнимку с автоматом и, не обращая внимания на запах лекарств, заснул.

Проснулся, когда за окном было совсем темно. Вернее, его разбудил лейтенант, принесший теплую одежду.

— Одевайтесь, — он вывалил на кровати пуховые куртки, штаны, подшлемники, шлемы для снегохода, поставил на пол рядом легкие и теплые канадские сапоги.

— Сапоги мерить надо, брал на глаз. Вот еще: в шлеме есть прибор ночного видения. Гаджет только для спецподразделений. Дадут сто очков вперед обычному ночному прицелу. А то что за фигня, на ночного хищника вслепую охотиться? Хотя, — Бара махнул рукой, — может залепить все снегом, ниче не увидишь! — он вздохнул. — Рация здесь тоже есть, но не работает. Там какая-то ерунда погорела… Еще что надо знать? Поскольку я там непонятно чего написал, сопка местами теперь заминирована — второе отделение поработало.

Бадманов удивленно посмотрел на лейтенанта.

— А не подорвемся?

— А что делать? — развел руками Бара. — Ну вроде как ловушка для хищника!

— Ага, который причем летает! — усмехнулся Иван.

— А вы че хотели, чтобы я придумал? Вертолетную атаку изобразил?

— А вот это, лейтенант, было бы совсем неплохо. Бой Хурмаги с вертолетом!

— Погода-то нелетная!

— Какие мины хоть поставили? — спросил Иван.

— Вообще-то, мне сказали ставить противопехотные, — сказал Бара и помедлил, дожидаясь реакции друзей. — Спокойно! Это же я! Но я велел ставить МОНы на радиоуправлении. Так что все нормуль!

Надели новую форму, короткие, легкие куртки, сапоги… Присели на дорожку.

— Лейтенант… — сказал Иван, — ты вот что. Как мы посчитали, сколько мне надо, чтоб выбраться обратно? Минута сорок девять? Отсчитывай, как только эта тварь туда залезет. Если через две минуты нас не будет, взрывай все к ядрене фене. Понял? Прокурорским, если че, скажешь, что меня тоже утащили. Авось не припишут мне дезертирство. Посмертно! — Иван усмехнулся.

— Мы выберемся, Иван, — убежденно сказал Цырен, — выберемся. Но и ты тоже, лейтенант, не мешкай…

— Конечно, выберемся! — сказал Иван. — Еще бы мы не выбрались…

— А если обвал? — спросил Бара.

— А если обвал, тем паче взрывай, чтоб гнида эта не ушла. Ну все, поперли?..

Снегоходы ждали за территорией гарнизона. Пока шли до снегоходов, Иван попробовал включить в шлеме ночной режим. Удивился качеству появившейся перед ним зеленоватой картинки. Потом сообразил: прибор ночного видения был вмонтирован в сдвоенное стекло шлема. Если бы были какие-нибудь выступающие окуляры, их точно залепило бы снегом, а так обзор отличный. Снег, конечно, мешал, но ничего не поделаешь. Хурмаге он тоже, может, будет мешать. Иван несколько раз настороженно вглядывался в небо, на всякий случай сдернул с плеча автомат, снял с предохранителя.

Цырен отрицательно покачал головой.

— Не сейчас! Ты сейчас лучше рули как следует, а я буду смотреть вверх! И за тебя, и за него вон, — Цырен кивнул на лейтенанта. — Если что — крикну!

Иван закинул автомат за спину, сел за руль, завел снегоход, дождался, когда сядет Цырен, оглянулся на лейтенанта, убедился, что тот в седле, и нажал на курок акселератора.

Ехали быстро, словно боясь не успеть. Обогнули небольшой лесок на склоне сопки, нырнули в ложбину. Застава скрылась из виду. Снег летел навстречу в свете фар, словно космический метеоритный дождь: снежинки стремительно разлетались в стороны из центра. Иногда их сметало прочь сильными порывами ветра.

В шлеме вести снегоход было куда проще: и дыхание не сбивалось, и видимость была отличная. Иван поддал газу, въезжая на некрутой склон, приподнялся на сиденье, чтобы машине было легче, но, как только снегоход выбрался из ложбины, сбросил газ. Снегоход немного пронесло вперед, и он остановился. Чуть поодаль прямо перед ними на земле сидел Хурмага. Злой дух явно ждал их.

— Сработало! — сказал Цырен за спиной Ивана, и Иван услышал, как бурят передернул затвор. — На таран его, Иван! Айда!

Иван кивнул, как будто Цырен, сидящий за спиной, мог это видеть, и плавно открутил ручку газа на полную. Снегоход после небольшого разгона резво рванулся вперед. Цырен открыл огонь. Хурмага раскрыл им навстречу свои огромные крылья, словно объятья, и взвыл так, что вой его перекрыл все звуки тундры: и рев бури, и рычание двигателя, и треск выстрелов.

Иван всем телом ощутил, как набирает скорость тяжелая машина, как вибрирует набирающий обороты двигатель, и наплевал на страх. Тысячи, миллионы молекул адреналина хлынули в кровь, неся возбуждение, желание жить и жажду победы!

— А-а-а! — заорал Иван в шлеме, и плевать ему было, что за воем пурги, за стеклом шлема его не услышит никто, кроме него самого. — А-а-а! Сволочь! Убью!

Вряд ли Хурмага расслышал его крик, но за секунду до того, как тяжелая машина должна была протаранить черное тело, он стремительно взлетел ввысь и спикировал на сидящего позади лейтенанта. Цырен прекратил стрелять.

— Не-ет! — заорал Иван, нажав на тормоза, и выкрутил руль, свешиваясь вправо.

Снегоход развернуло, в воздух веером взметнулся снег. Цырен кубарем полетел с машины в сугроб. Иван перехватил автомат в левую руку, поддал газу…

Пока он маневрировал, Хурмага настиг лейтенанта.

— Держись, Миха! — крикнул Иван и выстрелил. Стрелять с левой руки неудобно, и почти вся очередь ушла в ночное небо. Хурмага, заметив Ивана, оставил беспомощное тело лейтенанта и метнулся в сторону. Иван сбросил скорость, остановил снегоход возле упавшей на бок машины лейтенанта, бросился к нему. Бара лежал ничком в глубоком сугробе и не шевелился. Иван с трудом схватил его, встряхнул, начал ощупывать. Вроде бы крови не было. Сдвинув защитное стекло шлема у лейтенанта, поднял и свое «забрало», сорвал маску.

— Лейтенант! Бара! Ты живой? — заорал он прямо в лицо лейтенанту, сдвинул его маску, принялся растирать Баре щеки, как будто это могло чем-то помочь. Ледяной ветер сразу же забился Ивану в легкие, залепил рот снегом. Кажется, лейтенант даже не дышал. Иван, торопясь, еще раз встряхнув лейтенанта, торопливо сдирал с себя шлем. Зачем? В тот момент ему казалось самым важным послушать, бьется ли у Бары сердце! Куртка у лейтенанта оказалась порвана. Но лейтенант застонал, вырвался и вдруг сел, ударив Ивана шлемом в шлем.

— Ты как, Миха? — крикнул Иван лейтенанту. — Раненый? Живой?

Тот молча кивнул, вдруг лицо его исказил ужас, и Иван сообразил, что тварь снова здесь и атакует их сзади. Лейтенант слишком медленно шарил руками вокруг себя, отыскивая карабин. Иван прыгнул; перевернувшись в воздухе, упал спиной в снег и, выставив в сторону чудовища автомат, выпустил в него очередь, но еще раньше огонь по летающей твари открыл Бадманов, успевший залечь в сугроб.

Тварь метнулась вверх и исчезла в темноте. Иван перевел дух, привел в порядок шлем, включил ночной режим видения. И вскинул автомат, потому что на этот раз огромное существо развернулось в сторону Бадманова.

— Цырен! — заорал Иван. — Лежи!

Он расстрелял оставшиеся в рожке патроны в ночное беззвездное небо, схватил карабин лейтенанта, передернул затвор, прицелился, выстрелил. Отдало в плечо так, как будто Бара собирался с этим оружием охотиться в тундре на мамонтов.

— Перезаряди! — крикнул Иван лейтенанту, сунув ему свой автомат, и бегом кинулся к снегоходу.

Но Цырен, отбив атаку Хурмаги, махал из сугроба рукой…

— Ива-ан! — еле расслышал его Иван за воем ветра. — … а… приду!.. Жди!..

Иван повалился в снег рядом со снегоходом и, пока Цырен добирался до них, смотрел в небо, не опуская карабин.

— Отбились… — крикнул ему лейтенант, который со своего места тоже целился в темное небо.

— Да, пока отбились, — пробормотал Иван в маску.

Несколько раз ему казалось, что он видит черную тень, и он стрелял из карабина, почти не целясь, скорее для острастки.

Нападение не повторилось.

— Это он нас так… прощупал, — сказал Цырен, отдуваясь, когда наконец добрался по снегу до друзей. — Но твой карабин, лейтенант, ему не понравился… Какой калибр?

— Двенадцатый, — мрачно ответил Бара. — Прикрой нас, Логинов. Давай снегоход перевернем, — сказал он Цырену.

Через пять минут, с трудом сдвинув лыжу своего снегохода, Иван тронулся с места. На этот раз Бара ехал впереди, а Цырен сидел за спиной Ивана лицом назад. Ехали медленно.

До места добрались без происшествий. Быстро расчистили площадку от снега. Иван под прикрытием Цырена отвязал канистру от снегохода, проверил емкости, расставленные по периметру капища, разлил в них горючую смесь. Посмотрел снизу на Цырена.

— Ну что, Цырен, лейтенант на месте?

— На месте, Иван, — ответил Цырен, посмотрев в сторону оставленного лейтенантом снегохода.

Лейтенант залег в расщелине между камнями, куда бы Хурмага до него не добрался. Оттуда он мог, если что-то случится, координировать взрывы МОН, оттуда же, если все сложится по плану, он взорвет старый рудник.

— Тогда начинаем?

— Начинаем, Иван!

— На, возьми карабин, пригодится, — он передал карабин Цырену, и бурят принял оружие. — Уходи!..

Цырен подал Ивану подготовленный факел, хлопнул его по плечу, хотел что-то сказать, но в последний момент передумал, как-то странно мотнул головой и ушел во мрак. Иван помедлил, потом снял с головы шлем и маску, бросил их в снег, завернул вверх тонкий шерстяной подшлемник, проверил, под рукой ли заветная бутылочка, нож. Потом вытащил зажигалку, щелкнул, поджигая факел. Факел вспыхнул ярким красным пламенем, которое тотчас же стало рваться от порывов ветра. Поглядывая вверх, Иван поджег все емкости с горючей смесью, и кумирня озарилась кровавым светом.

Кажется, даже природа осознала торжественность момента. Даже буря поутихла. Снег падал, медленно кружа в воздухе. А может, просто направление ветра сменилось или они оказались под защитой скалы, кто знает? Наступила тишина. Иван слышал, как гулко бьется его сердце. Билось оно, как это ни удивительно, небыстро, даже, можно сказать, замедленно, но очень сильно.

«Тук-тук… Тук-тук… Тук-тук…»

Наверняка Хурмага все время наблюдал за ними, кружа в ледяной высоте.

«Тук-тук… Тук-тук… Тук-тук…»

Иван ощутил легкое головокружение. Вместе с ним пришли странное спокойствие и отстраненность. Наверное, все в этом мире происходит правильно. И он, Иван Логинов, сейчас находился именно там, где ему и положено находиться. В самом опасном месте. На передовой. Так и должно быть.

Иван вышел на середину жертвенного камня, остановился, поднял лицо вверх и закричал в темное небо. Легкие обжег ледяной воздух. Непостижимым образом его крик не заглушила буря. Голос Ивана вознесся вверх, в небо. Он вызывал Хурмагу на бой.

Несколько минут темное небо молчало, а потом Иван услышал ответный рев. Вызов был принят.

Конечно, Иван не знал, что случится дальше: Хурмага мог стремительно атаковать его сверху и тогда оставалось надеяться только на быстроту реакции, на свои сильные мускулы и быстрые ноги. Но Хурмага не спешил. У Ивана успели замерзнуть уши, когда Хурмага появился на капище. Он не падал с воздуха, громко хлопая крыльями. Нет. Просто Иван понял, что Хурмага — рядом. Словно тьма сгустилась перед Иваном. Секунду назад его не было, а сейчас — вот он. Стоит только протянуть руку! Руку с факелом! Ледяной холод запустил руку за шиворот Ивану. Он не мог оторвать глаз от врага.

Хурмага не торопился атаковать наглеца. Он пристально рассматривал Ивана, чуть сгорбившись, чтобы стать с ним одного роста. Он то приближался к противнику, то отступал, будто принюхиваясь: оценивал. Наконец Иван стряхнул с себя оцепенение, сделал немножко картинный выпад, очертил факелом полукруг, дразня тварь. Хурмага фыркнул, с легкостью уклонившись от факела.

— Ну что, герр майор! — крикнул ему Иван. — Как вам новая жизнь? Наверное, интереснее старой?

Хурмага замер от звука человеческого голоса, чуть подался вперед, вслушиваясь.

— Жрать других всегда легче, чем подставлять свою шкуру под пули, да? — Иван сделал еще один выпад, ткнув Хурмаге в правое крыло. Хурмага зашипел, в глазах его полыхнули кровавые отблески.

— Не нравится?!

Хурмага едва не ухватил Ивана за руку, но тот ловко отступил и тут же, шагнув вперед, ударил Хурмагу на этот раз в плечо. Демон оскалил зубы. Заворчал.

Время действовать пришло.

Иван нащупал заветную бутылочку, вытащил ее из кармана, зубами выдернул пробку.

— Твое здоровье, герр майор! — сказал он громко и, отсалютовав Хурмаге бутылкой, картинно запрокинул голову, поднес бутылку к губам, набрал в рот побольше горючей жидкости, сделал шаг вперед, поднял факел и выпустил в морду Хурмаге длинный язык пламени. Горящая струя смеси попала точно в глаза твари. Не ожидавший подобного, пусть ненадолго, но ослепленный, Хурмага взревел и отшатнулся, но потом бросился вперед, намереваясь затоптать обидчика, но Ивана уже не было. Он оказался за спиной Хурмаги.

Утерев рукавом капли с подбородка, Иван набрал в рот еще горючки и опять полыхнул пламенем в Хурмагу.

— А это тебе нравится, майор? Это тебе за Ваську, сука!

Сбитая с толку, тварь крутнулась на месте.

Иван швырнул в Хурмагу бутылкой, факелом, спрыгнул с жертвенного камня и побежал вдоль стоящих вертикально каменных плит. Но Хурмагу было не так-то просто провести.

В два взмаха огромных крыльев он настиг Ивана, и настолько силен был удар его когтистой лапы, что Иван покатился в снег. На миг он с головой зарылся в ледяное крошево, едва не задохнулся, потеряв ориентацию, но через секунду вскочил на ноги, потеряв подшлемник, и бросился бежать в противоположную сторону. Сориентироваться ему помогли емкости с горючкой, которые хоть и прогорали, но все еще давали достаточно света для того, чтобы Иван понял, в какой стороне вход в рудник. Он сделал вид, что устал, поддаваясь Хурмаге и неторопливо убегая от него. Убедившись, что Хурмага за спиной, Иван разогнался, и, добежав до ближайшего истукана, словно решив взобраться на него, с силой оттолкнулся от каменной стены и, сделав сальто над головой у Хурмаги, очутился у того за спиной.

Главное тут было — устоять на ногах, не поскользнуться. Ивану это удалось, и, не думая больше ни о чем, он бросился наутек.

Наверное, он не добежал бы до ворот, если бы не верный Цырен, который открыл прицельную стрельбу из карабина, стоя возле ворот на одном колене. Он целился не в голову и не в туловище. Он стрелял по крыльям.

Вой Хурмаги превратился в визг, тварь промахнулась, едва не дотянувшись до Ивановой головы зубами, шарахнулась в сторону, кувыркнулась в снег…

Иван, задыхаясь не столько от бега, сколько от пережитого ужаса и адреналина, подбежал к Цырену. Оглянулся с надеждой.

Но Хурмага вставал, расправлял крылья. Потом он неторопливо сложил их и ринулся к друзьям. Так он напоминал огромную, чудовищно уродливую собаку…

Цырен, а вслед за ним и Иван протиснулись в щель между створками ворот, отбежали на несколько шагов в темноту, обернулись. Иван торопливо зажег еще один факел, переданный ему Цыреном.

— Прячься, я его отвлеку! — шепнул он Бадманову.

Шум со стороны ворот усилился. Сначала Ивану показалось, что все в порядке, ведь Хурмага открывал засыпанные до половины землей ворота, но в следующий момент Цырен завопил:

— Иван, беги! Беги, Иван! Их двое!

В моргающем от сквозняка свете факела обомлевший Иван увидел, что в раздвинутые, погнутые створки ворот протискивается сначала один Хурмага, а следом за ним — второй.

— Вот это удача!

— Какая удача, Иван? — крикнул Бадманов. — Сожрут! Бежим!

Собственно, с самого начала Иван как-то не особо рассчитывал выбраться из рудника живым и невредимым. Не настолько он считал себя везучим, да и случайных факторов, что мешали им остаться в живых, было слишком много. С теорией вероятности не поспоришь, а Иван верил в науку. Но еще он, конечно, верил в себя. И раз уж пришло время умирать, умереть он хотел так, чтобы никакая тварь больше не таскала с заставы ребят. Так что новый поворот событий его вполне устраивал.

И они побежали.

Иван никогда так не бегал, как бежал эти шестьдесят метров. В кромешной тьме он даже ни разу не запнулся. Пламя факела развевалось за ними следом, и Иван надеялся, что его видно издалека. Судя по грохоту, враги их быстро настигали. Кажется, твари обрушили несколько сгнивших подпорок, но Иван надеялся, что стенки рудника еще недолго продержатся. Друзья едва не пробежали нужный им штрек. Вовремя остановившись, Иван швырнул вглубь рудника факел, и они нырнули в сторону от основной штольни, в спасительную, как им казалось, темноту. В десяти шагах от поворота Цырен остановился, трясущимися от волнения руками на ощупь нашел веревку, уходящую в шахту, схватился за нее, неловко соскользнул вниз. Иван последовал за ним. Они по очереди спрыгнули на каменный пол штрека, почти одновременно включили фонарики и побежали назад. Через двадцать метров надо было подняться по веревке, и тогда они оказались бы недалеко от входа. И все было бы хорошо, если бы не страшная морда Хурмаги, которая показалась из верхнего отверстия шахты, когда они подбежали к ней. Веревка упала к ногам друзей. Путь назад был отрезан.

Цырен вскинул карабин, но злобный вопль за спинами друзей заставил их обернуться туда. Второй зверь стоял там, где несколько секунд назад друзья спустились с верхнего штрека.

— Вниз! — закричал Иван Цырену. — Бежим вниз!

Это был единственный шанс выжить при взрыве. Они быстро свернули в ближайший штрек, затем в другой и побежали куда-то все ниже и ниже, убегая от единственного спасительного выхода, от воя разъяренных врагов и от неминуемой гибели. Перелезли через обвал породы, свернули в сторону. Теперь Ивану казалось, что они должны быть довольно далеко от места взрыва. Вот только почему его до сих пор нет? Иван глянул на часы, хотя это и было бессмысленно, ведь время он не засекал.

Друзья уже было решили, что опасность миновала, что враги отстали, и даже замедлили шаги, как в довольно низком боковом проходе что-то посыпалось и в штрек прямо на друзей из темноты вывалился Хурмага. Цырен метнулся вперед, Иван отпрянул назад. Тварь зашипела, оглядываясь то в одну, то в другую сторону.

Иван, понимая, что медлить нельзя, вытянув из чехла на поясе большой, похожий на мексиканское мачете нож, которым снабдил его лейтенант, сделал выпад в сторону Хурмаги.

— Беги, Цырен, беги, я его задержу!

Иван увернулся от лязгающих зубов Хурмаги, увернулся от удара лапы, в свою очередь ударил, попал во что-то твердое. Кажется, особого урона он врагу не нанес, но лапу Хурмага убрал и даже как-то приостановился.

Не дожидаясь, когда враг придет в себя, Иван повернулся и бросился наутек, окончательно потеряв в лабиринте проходов и штреков всякую ориентацию. Свернул направо, потом еще раз направо. Споткнулся, полетел кубарем по наклонной, увлекая за собой кучу щебня, вскочил, ударился головой о низкий потолок. Ударился сильно, так что несколько драгоценных секунд ушло на то, чтобы заставить себя собрать в кулак волю и побежать дальше. Он бросился куда-то в темноту, вперед, понимая, что преследователи совсем близко, недоумевая, почему же все так долго, почему же нет взрыва, и с единственным желанием — чтобы все это как можно быстрее закончилось.

Но погоня продолжалась. Штрек стал совсем низким, Иван с трудом протискивался вглубь, отчетливо слыша сзади глухое, тяжелое дыхание врага, потом нащупал слева какую-то узкую щель, в отчаянии начал продираться в нее. Сначала ему это не удавалось — зацепился капюшоном куртки за выступающий камень, потом он почувствовал, как кто-то сильно схватил его за ногу, потянул. Капюшон освободился. Иван хватался руками за камни, чтобы хоть как-то задержаться в щели, потом что было силы лягнул ногой. И удар крепкого канадского сапога пришелся прямо в зубы, они лязгнули, но Иван пинал еще и еще раз, протискиваясь все глубже и глубже, потом он понял, что под руками нет опоры, и провалился куда-то далеко вниз на острые камни.

Он упал лицом на землю, но даже не почувствовал боли. Фонарик погас, отлетел куда-то в сторону, и тут Иван наконец-то, услышал взрыв.

Это был не просто грохот, нет, гора словно вздохнула. Вздрогнули и застонали камни, миллионы лет лежавшие без движения, страшный, чудовищный стон прокатился по ним и эхом отозвался по всем шахтам и штрекам, которые нарыли в теле горы ничтожные люди. Гора заворчала, как разбуженный великан, проспавший столетия, а потом встряхнулась и медленно, штрек за штреком, шахта за шахтой опустилась вниз… Ветер коснулся израненного лица Ивана. Коснулся, пронесся мимо и вырвался куда-то наверх, на волю… Это последнее, что он отчетливо помнил. А потом гора упала на Ивана, и наступила темнота.

Он очнулся от того, что кто-то страшный сидел на нем верхом и пытался выдрать из его груди сердце. Ивану было очень больно. Он постарался сделать вдох, но боль стала такой невыносимо сильной, что Иван, как ему казалось, очень громко закричал. На грудь давило. Давило и не хотело отпускать. Иван хотел пошевелить руками, но это ему тоже не удалось, что-то прижимало его к земле. Ивану стало страшно, что он задохнется и умрет прямо здесь, непонятно где, в темноте и духоте. Он хотел приподняться, но и это оказалось невозможным. Потом Иван почувствовал, что уплывает куда-то в темноту. Страх прошел.

— Дыши, Иван! Дыши! — вернул его к действительности чей-то страшный голос. Голос был искаженным, низким и отдавался в голове болью. Иван хотел сказать, чтобы от него отстали, что вставать еще не скоро, что сейчас ночь и что ему надо выспаться до подъема. Но сказать он ничего не смог. Зато наконец-то получилось сделать первый вдох, и Иван вскрикнул от боли. Открыл глаза, но кроме темноты ничего не увидел. Потом моргнул несколько раз и заметил слабый луч фонаря где-то сбоку. Зато наконец-то узнал голос: это был Цырен. Кажется, он сидел прямо верхом на куче щебня, который засыпал Ивана почти до самой груди, и делал Ивану непрямой массаж сердца.

— Слезь… — прохрипел Иван еле слышно. — Слезь, с-сука, больно… Цырен!..

Цырен остановился, прислушался, приникнув вплотную к Ивану.

— Уйди! — прошептал Иван умоляюще. — Уйди на фиг… а то убью…

— О! Ругается, кажись! — пробормотал Цырен. — Раз ругается, значит, живой. Ноги-то чувствуешь?

— Слезь, зараза! — вкус крови во рту усилился.

Цырен встал, отошел в сторону. Ивану сразу полегчало. В груди болело, но все-таки лежать просто так было хорошо. Только сильно саднило ободранное лицо. Цырен вернулся, руками начал отгребать в сторону щебень, потом отодвинул и спихнул куда-то вниз несколько крупных обломков.

— Ты, если в норме, давай помогай, че я тут один трудиться буду, что ли? — проворчал он.

Иван пошевелил руками, ощупал себя: вроде бы все было на месте. Кое-как сел, стряхивая с себя остатки породы. С ногами тоже вроде бы все было в порядке. Превозмогая боль в голове и в груди, Иван выбрался из-под щебня. Встал, но голова у него закружилась с такой силой, что он тотчас же опустился обратно на камни. Посидел, приходя в себя.

— Где мы? — просипел Иван еле слышно.

Но в полной тишине подземелья Цырен легко разобрал вопрос.

— Если бы, Иван, я знал, где мы… — вздохнул он, присев рядом. Иван только тут разглядел, что шлема у него тоже нет. На голову Цырен натянул пуховый капюшон куртки.

Бурят полез за трубкой, вытащил из кармана кисет с дорогим душистым табаком, посмотрел на него, посветил фонариком, покачал головой, все спрятал в карман.

— Не буду курить… Газ может быть, взорвемся.

— Че с тварями? — спросил Иван.

Шевелить разбитыми губами было больно. Иван пощупал лицо: кажется, у него был сломан нос.

— Да ниче, — ответил Цырен, — конец тварям. Твоего завалило, я видел вон там — лапа торчит, а своего я вроде убил. Хотя и не уверен, они ж как танки — бронезащита лучше, чем у Т-400! Хотя этот был маленький… Но я не думаю, Иван, что это была самка… Нет. Корефаны, видать, они были…

— Ага… — иронично протянул Иван, — вроде как мы с тобой?

— Да вроде, — согласился Цырен, — а может, и не вроде, кто их там разберет, Хурмаг этих. Но все равно там проход завалило, так что теперь не узнаешь, кто кому кем приходился. И жив ли этот кто-то. Я думаю, оно и к лучшему. Давай, Иван, отсюда выбираться… Идти сможешь?

— Попробую… Воды бы…

— Где ж я тебе воды сейчас найду? Хотя… кто его знает, может, и найдем еще…

Свой фонарик Иван так и не нашел, достал запасной, маленький, по примеру Цырена натянул на голову порванный капюшон — все ж лучше, чем ничего. Потом они сходили, посмотрели на торчащую из обломков породы страшную кожистую лапу Хурмаги.

— Вот это когти! Что, Цырен, у медведя поменьше будут?

— Однако поменьше, — сказал Цырен. — Хотя… смотря какой медведь, я тебе скажу! Вот у нас в деревне один раз такого медведя охотники притащили — килограммов, наверное, на четыреста! Вот такие когти были! — Цырен показал пальцами какие.

— Да брось заливать! — сказал Иван, ухмыляясь и одновременно кривясь от боли.

— Да нет же, правду говорю! Не медведь, а злой дух! Полстада яков у моего дяди вырезал…

— Ну, точно заливаешь! Ты же говорил, что у твоего дяди коровы были, а тут яков приплел!

— Дак, Иван, яки — это ж те же коровы, только шерсти побольше.

— Ага, давай ври дальше…

Иван достал было нож, чтобы вырезать когти — на память. Как уйти без такого трофея? Да и Бара наверняка хотел иметь такой сувенир! Но его остановил Цырен. Бурят перехватил руку Ивана и оттащил его прочь от торчащей из камней лапы.

— Не надо, Иван. Злой дух — он на то и злой дух. Отомстить может…

— Да он же мертвый, Цырен!

— Он-то мертвый, да только ведь есть и другие…

Иван поколебался, но уступил.

Как рассказал Ивану Цырен, убежать от вылезшего из соседней щели второго Хурмаги он не смог. И не потому, что было некуда или ноги не несли, — несли они Цырена еще как! — а просто потому, что не понадобилось бежать. Через тридцать метров Цырен выскочил в наклонный штрек, вдоль которого проходила узкоколейка. На рельсах догнивала ржавая вагонетка. Башмак под вагонеткой рассыпался в пыль, стоило только Цырену, запрыгнув в нее, толкнуть ее как следует. А дальше Цырен предоставил действовать силе притяжения: старая вагонетка, скрипя осями, набирала скорость. Но Хурмага оказался проворнее. Хищник уже изготовился цапнуть сообразительного бурята, но Цырен выстрелил Хурмаге точно промеж его длинных кривых зубов. Собственно, больше Цырен твари не видел. Почти сразу же прогремел взрыв, вагонетка перевернулась, а Цырен оказался под ней.

С одной стороны, она едва не угробила находчивого бурята, потому что, упади она чуть по-другому, не обойтись бы Цырену без переломов, но, с другой стороны, она же и спасла его от осыпавшихся осколков камней и породы. Правда, выбраться из-под нее удалось с большим трудом. Повезло, что под один из краев угодил большой обломок, а то оставаться бы в этом железном гробу Цырену до скончания века…

Отходить далеко от вагонетки Цырен сразу не рискнул, перво-наперво решив облазить ближайшие штреки, в одном из которых он и услышал слабые стоны — так вскоре и нашел Ивана, засыпанного обвалом.

— Я тебя откапываю и думаю, а того ли я спасаю? Откопаю, а там майор лежит! Что я бы делал тогда? Обратно засыпал?

— Тогда, Цырен, ты взял бы самый большой обломок скалы да и двинул им майору промеж глаз! Правильно?

— Ага… Что делать-то будем, Иван? — сменил тему Цырен.

— Что делать? Выбираться!

— Куда!

— Как куда? На поверхность! Тут сто процентов должны быть еще выходы. Рудник-то старый!

— Ага, только работали здесь зэки, а значит, выход или выходы, — поправился Цырен, — были наперечет.

— Но все же были! Цырен, есть только один способ выбраться из рудника — найти периметр и по нему пройти. Где-нибудь да наткнемся на выход. Сориентируемся так. Где у нас река? На северо-восток. Значит, нам надо идти по штрекам на северо-запад. Будем идти, пока не уткнемся в коренную стену, а потом повернем в сторону реки.

— А кто нам скажет, что мы «уткнулись в коренную стену»? На ней что, написано? — резонно поинтересовался Цырен.

— Компас! — ответил Иван, пошарил в кармане и извлек из него остатки компаса…

Глава пятая

ХРАМ

— Ну вот, собственно, и все! — Иван завершил рассказ и, дурачась, дунул в волосы Марии, которая калачиком свернулась на кровати, положив голову ему на грудь. Он потерся носом о мягкий ежик ее отрастающих волос, потом не выдержал и поцеловал их.

— Так нечестно, — сонно пробормотала она. — А что вы сделали потом?

— Ну… Мы заблудились и умерли.

— Я серьезно!

— Абсолютно серьезно. Мы выбрались из рудника через штреки, которые выходили на берег реки. Вернулись к скале, нашли Бару, который метался вокруг громадной воронки: там целая скала ушла под землю вместе с логовом Хурмаги. Бара пальцы на ноге отморозил — прыгал вокруг воронки этой, как черт, а я — уши. Потом спиртом в санчасти оттерли. Еще бы он не прыгал — двое солдат опять пропали!

А на том месте образовалось небольшое озеро. Представляешь себе: метель, минус тридцать пять и пар снизу валит, как из вулкана! Мы потом купались там летом. Спускались вниз, к озеру — туда в одном только месте можно спуститься. Но вода была ледяная, а цвет у нее был красивый — бирюзовый, говорили, от меди. И затопленные штреки было видно — вода-то прозрачная. Но глубина, я тебе скажу! Дна не видать.

— И тебе дали Звезду Героя за то, что ты убил Хурмагу?

— Нет, на самом деле нет. Через неделю после этого китайцы перешли границу. Бару тогда ранило сильно, а Цырена убило, — Иван помолчал. — Да почти никого там не осталось, мы блиндаж ПВД втроем удерживали.

— А второй Хурмага?

— Что — второй? — не понял Иван.

— А второй Хурмага, он был женщиной, да? Или все-таки нет?

— Нет, хотя… — Иван усмехнулся, нежно погладил Марию по голове, опять поцеловал в волосы. — Кто ж его знает, как было? Никто не проверял, не смотрел. Там потом прокурорские понаехали, допрашивать всех стали. Ко мне в санчасть несколько раз приходили. А мы че можем сказать? Ниче не знаем, ходили, искали Васю Поплавского, не нашли. Майора вообще не видели. Да и куда нам, рвани, до него. Он там, а мы тут. Вместе с майором тогда исчез и его зам по тылу.

— А жена?

— А жена зама по тылу погибла, когда китайцы перед атакой совершили артналет на заставу. Первый же снаряд попал в офицерское общежитие. Там и прокурорские были. Мы тогда дежурили, потушили пожар, много людей из-под обломков вытащили. Половина, где квартира зам по тылу была, сразу обрушилась, а вторая — только частично. Ну вот, думаю, я кого надо из прокурорских работников спас. Они меня запомнили, а потом узнал, что представили к награде. Я тогда далеко оттуда был, на юге.

— Ну хорошо, а квартира-то майора? Что с квартирой? Там что-нибудь нашли? До артобстрела?

— А я-то откуда знаю? — удивился Иван. — Меня ж туда не пустит никто! Что уж там следователи нашли, не говорили, да и не мои это проблемы. Там, как китайцы через границу поперли, не до этого стало. Так что дело с майором замяли, пропал человек без вести, да и хрен с ним. Китайцы утащили или по своей воле поехал на охоту и замерз — большой разницы нет. А был ли он человеком или там уж какой странной зверушкой, там вообще на это наплевать всем. Но я все равно считаю, что награду эту я завоевал именно тогда — в шахтах рудника «КучугуйЛага». А погибших ребят, думаю, списали на китайцев…

— А когда тебя контузило? Тогда? В пещере?

— Снаряд рядом разорвался… Да это потом, на юге было. И приступы потом начались. Я тебя напугал, наверное, тогда в вестибюле? Да?.. Странно, — виновато добавил Иван, — контузило во время боя, а как приступ, так одно и то же: валится эта гора на меня, и все, — Иван замолчал.

…Конечно, рассказал Иван не все. Он не рассказал ей о том, как темные штреки стремительно заливало водой, как они с Цыреном метались по черным коридорам, как на ощупь ползли по вентиляционной шахте, как, измученные, обессиленные и мокрые, они вывалились наконец наружу, в ледяную пургу и едва не заблудились, потому что Цырен, который всегда и без компаса знал направление, в котором надо идти домой, пошел наоборот, от заставы на север, и Ивану стоило много сил и нервов, чтобы с помощью компаса доказать упрямому Цырену, что он не прав.

А еще Иван не рассказал о том, как следующим же летом исчез в этом проклятом бирюзовом озере один из солдат — нырнул да так и не вынырнул. Не рассказал он и то, что неделей раньше, проходя мимо озера, он видел странную большую тень в прозрачной воде. Тень уплыла прочь от него и скрылась в ближайшем затопленном штреке. Но может быть, это ему лишь показалось?.. Далеко было. Да и мало ли какие еще неизвестные науке существа могли жить в этом странном озере, которое много лет подряд оставалось подземным? Быть может, к исчезновению солдата Хурмага вообще не имел никакого отношения — может быть, солдат просто не умел плавать или у него свело ногу, да мало ли еще по каким причинам тонут люди. Например, от страха…

Но зачем пугать хорошенькую, да к тому же и так напуганную девушку? Хотя… Иван с сомнением посмотрел на Марию. Наверное, эта не испугается. Эта сама кого хочешь испугает.

— Знаешь что, Марья? Давай-ка приготовим еще чего-нибудь, а то я есть хочу, как из ружья!..

…Иван проснулся сразу, словно и не спал вовсе. Наверное, хорошо, что он лег на полу, а Марию уложил на кровати, чтобы она как следует выспалась, — так он сразу услышал, что где-то далеко на этаже заскрипели отодвигаемые баррикады из мебели. Ножки какого-то шкафа, скрежеща, медленно, рывками скользили по кафелю. Иван вскочил, схватил дробовик, лежавший рядом, и вышел из номера, как был, в трусах и босиком. Он тихо прокрался по коридору до двери, осторожно посмотрел сквозь узкую щель в холл. Все было спокойно. Но вот откуда-то издали снова донесся скрежет, который его разбудил. Кажется, звук шел со стороны столовой. Иван бесшумно проскользнул по стене до столовой, выключил фонарь, выглянул из-за угла. Где-то в глубине столовой раздавались обычные человеческие шаги. Иван замер, вглядываясь в темноту, по собственному опыту зная, что лучше всего разумная предусмотрительность. Он ждал. Вот в одном проеме мелькнул свет фонаря — кажется, там кто-то искал продукты. Луч света шарил по полкам. Потом замер и метнулся в сторону Ивана. Иван тут же убрал голову, замер, прислушиваясь. Сначала неизвестный продолжил поиски, потом быстрым шагом направился к Ивану, но в последний момент остановился, водя фонариком туда-сюда, и Иван решил было, что его обнаружили, и приготовился передернуть затвор дробовика, но в следующий момент поблизости замяукала кошка, луч света исчез, шаги стали удаляться. Иван еще раз выглянул из-за угла. И сейчас же спрятался, перестав дышать и закрыв глаза, словно это могло его спасти. Потому что на секунду луч света, отраженный от большого зеркала, упал на лицо того, кто был в кафе. И лицо это не было человеческим…

Иван бросился обратно, на цыпочках добежал до номера.

— Тихо!.. — он зажал Марии рот, чтобы она, проснувшись, ненароком не вскрикнула или не заговорила громко. — Марья, у нас гости, — прошептал он. — Хватаем барахло и уходим.

Мария только распахнула глаза и кивнула. Оделась быстро, как солдат, и уже через минуту они крадучись пробирались по коридорам подальше от неожиданного гостя. Похоже, надо было все-таки выбираться из здания «Нового Авалона». Но куда идти и, главное, как, Иван представления не имел. Ну то есть было понятно, что надо выбираться из города туда, где меньше возможных врагов. Но как определить, где их нет? Только разведкой. А разведка в этих обстоятельствах была делом рисковым. Нет, если бы Иван был один, все было бы гораздо проще, но рядом была Мария…

Но Мария словно догадалась о его сомнениях, потянула его в один из боковых коридоров, маленьким ключиком открыла какую-то подсобку, уверено шагнула внутрь. Иван последовал за ней. Они оказались в подсобном помещении со стеллажами, на которых хранились моющие средства и другая бытовая химия. Мария присела на корточки, сдвинула в сторону неожиданно легко поддавшийся плинтус, кончиками пальцев подцепила панель. Панель, которая только что была одним целым со стеной, легко отошла, открывая узкий лаз.

— Я надеюсь, ты пролезешь, — тихо сказала Мария Ивану, — тут недалеко. Давай за мной, — и она привычным движением проскользнула в дыру.

Судя по всему, это был довольно старый лаз для беглецов-конви. Наверняка она проделывала этот путь не раз, а значит, точно знала, куда он ведет. Ивану ничего не оставалось, как лезть следом.

Разгрузку, рюкзак и дробовик Ивану пришлось толкать перед собой, и это весьма замедляло его продвижение по узкому ходу. Несколько раз он чуть не застрял, но все же сумел протиснуться дальше. Он думал об одном: почему судьба его складывается таким образом, что ему все время приходится таскаться по треклятым подземельям? Ну в юности ладно — самому было интересно полазить по пещерам и катакомбам. А в армии? Там пришлось лазать из-за Хурмаги… А теперь? А теперь он лезет непонятно куда, непонятно от кого… Быть может, было бы логичнее расстрелять пришельца? Расстрелять и дело с концом? Ну во всяком случае, попытаться это сделать? Да Иван бы, наверное, так и сделал, если бы не было Марии. Но тогда его остановила не только девушка, его остановил черный кожаный плащ, надетый на незнакомце, майорские погоны и совершенно нечеловеческое лицо… Стоило Ивану вспомнить это лицо, как его руки и ноги сами собой зашевелились быстрее. Впереди ойкнула Мария, видимо, он ткнул ее дробовиком… Иван замедлился и прислушался, но в полной тишине он услышал только собственное сердце. Нет, кажется, еще где-то рядом журчала вода. Канализация? Подземная река?..

Спереди зашуршало, и послышался голос Марии:

— Осторожнее, не ударься, арматура острая…

Протиснувшись мимо арматуры, он понял, что кто-то тащит его вещи вперед, нащупал руки Марии, и ее голос в темноте совсем близко произнес:

— Все, тут невысоко.

Иван увидел слабый свет. Лаз закончился. Иван червяком вывалился из него, нащупал руками пол, покрытый водой и грязью, и встал на ноги.

…Вытерев руки о штаны и посветив фонариком вокруг, Иван обнаружил, что они находятся в довольно просторном тоннеле, где можно выпрямиться в полный рост. Под ногами хлюпало, кое-где по каменным стенам струилась вода. Пахло плесенью и сыростью. Иван надел на себя жилет, закинул за спину рюкзак и взял наизготовку «Сайгу».

— Это водоотводной коллектор, — сказала Мария, которая возилась с сумкой, — мне рассказали, что он на случай подтопления устроен. Лишнюю воду отводит.

— А куда мы идем, Марья? — спросил Иван, светя фонариком вдоль стены. — В катакомбы конви? Да?

Мария кротко вздохнула, помолчала. Из ниши в стене извлекла несколько сухих факелов, подожгла один непонятно откуда взявшейся зажигалкой, вручила его Ивану.

— Держи вот. Экономь. Ты слышал об этом, да? — спросила она и, дождавшись кивка Ивана, продолжила. — Ну, можно сказать, в катакомбы! А куда нам еще деваться, когда вы нас за людей не держите? Отсюда даже облавы БНБ не всегда возвращаются: ловушки кое-где стоят. Только их не наши понаставили, другие, тоже конви, но не такие, как мы, сектанты, в общем.

— Что-то вроде организации «Братья по крови»? — спросил Иван.

— Ну да, что-то вроде этого, хотя «Братьев по крови», вообще-то, не существует…

— Это как?

— Так! — Мария подожгла еще один факел, в тоннеле посветлело. — Нет их. Выдумки БНБ.

— Ага, — не поверил Иван, — а взрывы по всей Москве? Что, БНБ, скажешь, виновато?

— И не только… — ответила Мария. — Наверное, мы все немножко в этом виноваты. Даже я…

— В чем? Во взрывах?

— И не только… — ответила Мария. — Еще мы виноваты в том, что мир такой, а не другой… Разве нет?

Иван решил не вступать в философский диспут с женщиной. Он-то, честно говоря, полагал, что миром правит небольшая горстка людей, а все остальные только пешки в большой игре, которую ведут несколько банкирских семей. И вряд ли в том, что мир такое дерьмо, есть доля вины Ивана. Или его отца, или отца его отца… Все они честно работали, честно жили и, как могли, воспитывали детей. Так что какой смысл спорить об этих вещах? Да никакого!

В конце концов, им надо было покинуть «Новый Авалон», и они его, похоже, покинули. Здесь передвигаться было намного безопаснее, чем поверху, по земле.

— Ладно… Давай показывай, куда идти! Далеко?

— Далеко, — кивнула Мария.

— Зачем же тогда факелы? Они ж прогорят!

— Прогорят — новые возьмем. Там все есть по дороге, даже вода и еда, — Мария чувствовала себя в своей стихии. Ее не волновали ни промокшие ноги, ни скользкое дно тоннеля, ни темнота. — Ну что, вперед? — и она первой пошла по тоннелю вниз.

Иван побрел вслед за ней, освещая себе дорогу факелом, но несмотря на это то и дело спотыкаясь о камни, скрытые под маслянисто-черной водой. Шли по коллектору долго. Когда холодная вода достигла колен, они поднялись по короткой самодельной лестнице на парапет и свернули в узкий, очевидно самодельный, проход, уводящий прочь от коллектора. Ивану даже показалось, что они поднимаются, но потом проход резко нырнул вниз, и они выбрались в небольшой колодец, куда сходилось несколько одинаковых коридоров.

— Теперь вверх! — скомандовала Мария.

Она потушила факел, подошла к стене и поползла вверх, как вначале показалось Ивану, прямо по стене. Иван посветил факелом, усмехнулся. Выступы для рук и ног были практически незаметны. Ловкие конви! «Ну, это и мы осилим!» — решил он, включил фонарик, бросил факел в воду и начал подъем. Лезть было неудобно, потому что небольшие ступеньки не были рассчитаны на человека, ростом подобного Ивану, а вот Мария поднималась с легкостью, привычным путем, не нуждаясь в освещении. Под самым сводом колодца находился горизонтальный проход, невидимый снизу, да и сам Иван обнаружил его только тогда, когда увидел, что исчезла Мария. Иван, движения которого были неуклюжими из-за поклажи, едва протиснулся следом. Впрочем, тесный лаз был всего метров двадцать в длину. Вскоре они очутились в довольно просторном тоннеле, по наклонной уходящем вверх.

Мария вытащила из очередного тайника новые факелы, подожгла один, хотела его отдать Ивану, но тот отказался, объяснив, что фонарик ему привычнее. По тоннелю шли, наверное, минут тридцать. Иван не был в этом уверен, потому что знал: время под землей ощущается иначе, чем на поверхности. А теперь, когда в мире творилось что-то и вовсе непонятное, минуты могли течь бесконечно.

Иван давно уже не представлял, в каком направлении они двигаются. Задавать вопросы Марии он не стал, почему-то ему было не до разговоров. И не потому, что поговорить было не о чем, а потому, что в вопросах собственной безопасности надо было или доверять человеку, или никуда с ним не ходить. Он доверился ей и отчего-то твердо верил, что она не подведет. А об остальном… Об остальном они еще успеют поговорить. Это он знал совершенно точно.

Через полчаса тоннель разделился, и Мария выбрала правый коридор, потом он разделился еще раз, вскоре превратившись в лабиринт узких лазов и коридоров, и Ивану стало не до размышлений — только бы не отстать.

Какое-то время спустя они вдруг оказались перед низенькой металлической дверью. Мария толкнула дверь и отодвинулась в сторону, пропуская Ивана вперед.

— Пришли! Слава тебе, Господи…

Иван на пороге споткнулся: внутри горел свет. Нормальный желтый свет. Иван решил было, что кошмар закончился, что где-то за чертой разрушений существуют электростанции, спасательные отряды, армия… Но вскоре понял, что это свет от пламени множества свечей. Просто он за эти дни совсем отвык от света… А еще это означало, что они были здесь не одни.

Иван хотел что-то сказать, но не нашелся, постоял с открытым ртом, подождал, пока Мария запрет дверь, потом все-таки прикрыл рот и вопросительно посмотрел на нее. Она тихонько взяла его под локоть и подтолкнула вперед.

— Ты не бойся, тут безопасно…

Кажется, она не увидела в происходящем ничего необычного.

— Да я и не боюсь, — буркнул Иван в ответ.

— Ты только каску сними, и оружие вон туда можно… — Мария указала на самодельные вешалки.

Каску Иван снял, а дробовик оставил. Мало ли что. Рюкзак пристроил в угол. Потом наклонился и шагнул в маленькую дверцу — навстречу свету.

И остолбенел: со всех сторон на него смотрели люди. Потом перевел дыхание: люди были нарисованы на стенах.

Он очутился в небольшой комнате с высоким потолком. В комнате было несколько дверей, которые сливались с росписью на стенах, напротив входа высился деревянный, темный от времени иконостас с двумя резными вратами. Вдоль стен стояли большие золотые подсвечники. Иван и не ожидал подобной роскоши от подземной, запрещенной на поверхности церкви. Несмотря на то что в подсвечниках во множестве горели тоненькие желтоватые свечи, в храме было пусто. По крайней мере, Иван никого не увидел.

Но ощущение, что на него смотрят со всех сторон, не исчезло. Смотрели не осуждающе, нет, и не враждебно. Скорее с интересом, с легкой доброй улыбкой. Мол, что, старина, так долго шлялся где-то? А мы тебя заждались. И несмотря на глубокую тишину, в которой, казалось, было слышно, как тает и стекает капельками по тонким ножкам свечей тусклый воск, Ивану в первый раз за все время, что он приехал в Москву, стало легко, словно он из далекого и трудного путешествия наконец-то вернулся домой.

Он посмотрел вверх и увидел огромное паникадило, закрепленное на закопченной толстой деревянной крестовине, врубленной в камень. А еще он увидел, что и оттуда, сверху, на него тоже смотрят люди. Темные лики нависли над ним, словно суровые ратники склонились над неразумным ребенком. И такая от этих людей исходила могучая, великая сила, что Иван полной грудью вдохнул тонкий аромат цветов, разлитый в воздухе, потом сел на пол, прислонился головой к неожиданно теплому, отполированному до него сотнями, тысячами прикосновений желтоватому камню стены и заплакал.

Плакал он молча. Слезы стекали по обветренному, загорелому лицу, и он, стыдясь этих слез, чтобы его не видела Мария, чтобы его никто-никто не видел, закрылся ладонями, словно маленький мальчик…

Мария не стала ему мешать. Она открыла маленькую дверцу справа и исчезла за ней.

О чем плакал Иван? Он бы и сам не смог этого объяснить. Может, о том, что жизнь, которая, казалось бы, только начав налаживаться, дала столь странный крен, и было непонятно, то ли радоваться тому, что он жив, то ли огорчаться по этому поводу? А быть может, о том, что не было его рядом с мамой, когда она умирала от рака, потому что отец отослал его подальше из дома, в какой-то лагерь отдыха для подростков, и он так и не смог попрощаться с единственным человеком, который понимал его по-настоящему? Или он плакал обо всех сгинувших друзьях? О Цырене, о Ваське Поплавском, о близнецах-братьях Савченко, которые погибли во время артобстрела заставы, о хорошем парне лейтенанте Михаиле Баркове, с которым они служили еще три года и который подорвался потом на юге на мине… И о майоре Хенкере, ибо сражался майор в ущелье Иркута с китайцами, как подобает воину, и умер от ран, искупив этой смертью все свои грехи, и что бы там ни делали с его телом: воскрешали, убивали или отдали кому-то страшному и непонятному, была где-то у майора самая настоящая человеческая душа — не карма, не матрица и не тэтана, а живая душа, и душе этой нужно спасение… А еще плакал он обо всем этом сволочном мире, в который родили его, не спросив, хочет ли он этого, и в котором ему приходилось выживать, все время сражаясь то с обстоятельствами, то с врагами, а то и вовсе с самим собой. И все чаще ему казалось, что сражаться с собой гораздо труднее, чем с десятками и сотнями выползающих из-под земли чудовищ… От них в крайнем случае можно было убежать. От себя же не убежишь, не скроешься…

Иван не помнил, сколько он так просидел на полу в тишине храма. В себя он пришел, когда дозиметр начал потрескивать — это счетчик Гейгера реагировал на единичные радиоактивные частицы. Это означало только одно — что дозиметр был рабочим. Иван услышал характерный треск не сразу, а услышав, удивился. Он-то считал, что все приборы вышли из строя навсегда, на веки вечные. Но оказалось не так.

Иван вытер слезы и поднялся. Надо было найти Марию.

Он взял рюкзак, огляделся и толкнул было маленькую, почерневшую от времени дверку, но она распахнулась ему навстречу сама, и тихий старческий голос произнес:

— Ну здравствуй, Иван! Долго же ты сюда добирался…

Иван поднял глаза и встретился с тихим взглядом необыкновенно ясных, чистых карих глаз. И удивился — точно такие же глаза смотрели на него с икон.

— Прошу в трапезную, чадо, стол накрыт. Не обессудь, пища скудная, но и это, по концу наших времен, — праздник…

Тело старика скрывала длинная черная ряса. На груди висело серебряное распятие. Росту старец был богатырского, и, наверное, в молодости он и в самом деле был богатырем, но время истончило его мышцы и убелило волосы сединой. Лицо у него было будто с иконы — темное, как мореное дерево, с таким же удлиненным овалом и тонкими чертами, как лики на стенах вокруг. Он пошатнулся и оперся ладонью о плечо Марии, стоявшей рядом. Мария взглянула на Ивана и неожиданно для него радостно улыбнулась.

— Это отец Евлампий, я рассказывала тебе о нем! Помнишь?

Иван неуверенно кивнул.

Старик перекрестился на иконы и, держась рукой за стену, медленно двинулся вглубь неосвещенного коридора. Он шел и разговаривал.

— Страшные времена настали, дети мои, страшные. Думал я, что еще три дня назад призовет меня Господь к себе, как и положено было. Я уж и рад был, потому что уже тяжко ноги носить, но, видать, у Господа на меня свои планы. Теперь вот вас дождался, теперь скоро. Господь милостив, приберет… — он задохнулся, остановился отдышаться, отмахнулся от Марии, которая торопливо сбегала куда-то и вернулась со стаканом воды, повернулся к Ивану. — Ты, Ваня, в Бога веришь?

Иван заколебался. С одной стороны, выходило, что, раз есть Хурмага, значит, есть и Бог, с другой — Хурмагу он видел, а Бога?.. Да и убили Хурмагу не святой водой и не молитвами, убили взрывчаткой… Впрочем, убили ли?

— Не говори, ничего не говори, — махнул рукой отец Евлампий. — Понял. Еще будет время у тебя убедиться в Его силе и в Его любви… Разум не поможет, сердцем надо смотреть… Как сейчас, в храме.

Иван насторожился.

— Ты, Ванюш, не напрягайся!.. — совсем по-свойски усмехнулся священник. — Тут ведь со многими так. Сила-то какая!.. И ты, друг мой, силу эту почувствовал. А значит, не потерян ты для Бога, нет, не потерян. Ну да у Него для каждого из нас свое уготовано… Сюда.

Они вошли через низенькую дощатую дверку в довольно просторную трапезную, освещаемую свечами. В углах притаилась темнота. Посередине трапезной стояли простые деревянные столы. Иван прикинул, что одновременно за ними могло обедать человек двадцать — двадцать пять, не больше. На крайнем столе стояли простые металлические миски и кружки, кастрюля. И на глиняной тарелке — крупные ржаные сухари. Иван, стараясь не шуметь, поставил рюкзак на скамью, расстегнул клапан, достал банку тушенки, хлеб…

— Ты, Иван, сильно не старайся, — ласково сказал священник, — тебе еда еще пригодится. Путь у тебя будет далекий. Лучше давайте поблагодарим Господа за то, что мы живы и что мы здесь собрались… Пусть защитит нас, детей своих, в эти последние времена, — предложил он.

Иван отодвинул в сторону рюкзак, ожидая, что ему надо будет что-то делать, но старик повернулся к едва видимым в полумраке образам и начал молитву.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него… Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна; плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни, от вещи, во тме преходящия, от сряща и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяща и тма одесную тебе; к тебе же не приближится; обаче очима твоима смотриши, и воздаяние грешников узриши…

Иван внимательно слушал незнакомые, но странным образом все же понятные слова. «Наверное, в детстве так молилась мама, — решил он, — вот я и запомнил».

— На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою; на аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия. Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его и прославлю его, долготою дней исполню его и явлю ему спасение Мое…

После того, как тихий голос отца Евлампия замолк, в трапезной на несколько секунд воцарилась тишина.

— Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни, от вещи, во тме преходящия, от сряща и беса полуденнаго… — так же тихо повторил Иван эти странные слова. — А кто такой бес полуденный? — спросил он.

И где-то, казалось, совсем рядом, за каменной стеной взревел кто-то громадный. Страшный рев раскатами грома прокатился по коридорам обители, по трапезной… Иван почувствовал, как дрогнула под ним скамья и качнулся стол. Мария вздрогнула, подняла голову, прислушалась. Иван, ожидая нападения, рефлекторно нащупал дробовик, поставленный возле правой ноги, но секунды шли, а рев больше не повторялся.

— Не тревожьтесь, сюда они не придут, тут безопасно, — сказал отец Евлампий, и Иван сразу догадался, что священник скорее успокаивал Марию, чем Ивана.

Но отец Евлампий обернулся к нему:

— Святитель Афанасий Великий, живший в начале четвертого века от Рождества Христова в известном всем городе Александрии, полагал, что это — злой дух лени и беспечности, иные же считали, что это дух уныния. Предаваться ему ни в коем случае нельзя, ибо ведет это к ослаблению души и к отпадению от Бога.

— Ну, Мария, ты тут похозяйничай немного, приберись, а мы с Иваном пока поговорим, — сказал отец Евлампий, вставая из-за стола, и кивнул Ивану в сторону двери: — Пойдем, Ваня, у тебя наверняка есть вопросы. На что смогу — отвечу, а чего не знаю, о том не обессудь…

Вдвоем они вернулись в храм. Отец Евлампий с поклонами трижды осенил себя крестным знамением, подошел к праздничной иконе, приложился к ней, немного постоял в тишине, по-видимому, молился. Потом, тяжело ступая, прошел в притвор, махнул рукой Ивану, чтобы тот помог. Вдвоем они отодвинули от стены две резные деревянные скамьи, потемневшие от времени. Сели напротив друг друга. Старик помолчал, глядя в пол, потом поднял голову, посмотрел на Ивана прямо и ясно.

— Ну, спрашивай, Иван-воин…

Иван помолчал. Вопросов было все равно больше, чем ответов.

— Что случилось? — спросил он. — Куда все подевались? И если это Конец света, то почему центр Москвы полностью уничтожен? И почему я, и вы, и Мария все еще здесь? Ведь все мы должны быть мертвы… И все должно быть завалено мертвыми телами? Или я вообще ничего не понимаю? Скажите мне, отче?

Отец Евлампий улыбнулся.

— А я думал, ты спросишь, есть ли Бог на самом деле? Прости, я не смеюсь, но обычно все спрашивают об этом. Но ты, конечно, знаешь ответ, ибо лично столкнулся с нечистым в облике… в теле офицера. Да?

— Да.

— И все-таки это Конец света, друг мой Иван, Конец света. Его столько ждали, а когда он наступил, оставшиеся в живых не поняли, что случилось. Так и в первый раз было с Мессией — не узнали, не приняли. А тела? Что тела? Главное, что души теперь стоят перед Создателем и отвечают за все, что совершили. А совершили и натворили много… То, что происходит сейчас, — это конец истории, конец времен. Ты же видел, что день не сменяется ночью, а вслед за ночью не приходит утро. Мгла пала на землю, и нет больше времени в нашем понимании. Твои часы не идут, выбрось их, они тебе никогда не понадобятся…

Иван недоуменно глянул на циферблат часов, но снимать их с запястья не стал.

Отец Евлампий заметил его жест и грустно улыбнулся.

— Человек живет надеждой. Даже в эти страшные дни… Дни… Да и дней-то теперь больше нет… И не будет. Остался, наверное, какой-то ветхозаветный Шеол… Странное, сумеречное место. Может быть, и оно вот-вот исчезнет…

— Так почему мы еще живы?

— Кто же его знает? — отец Евлампий глянул в глаза Ивану, и подумалось тому, что он о чем-то не договаривает. — Значит, не все мы еще исполнили, чего ждет от нас Спаситель, не все. Вот призвал бы он тебя к себе еще пару дней назад и что бы ты ему сказал? Прости меня, Господи, ибо не ведал я, что творил? Не знал, кому служу? Все ты, Иван, знал. Знал с того самого момента, когда увидел в небе одного из духов злобы поднебесных.

— Хурмагу?

— Да хоть как его назови, суть не изменится. Знал ты все, но и не хотел знать, потому что так жить удобнее, спокойнее, да и, чего уж греха таить, сытнее. Разве нет? Ведь если признался ты сам себе, что знаешь Истину, то ведь жизнь-то свою надо было бы поменять. Да не просто поменять, а стать… кем? Рабом? Отверженным? Без прав? Без регистрации? Без банковской карты и без каунтера? Не уехать, не приехать, воды и еды не купить. А? Каково? Сразу же вон из общества! И ладно, если в скит, где не найдут, или в тайгу, где не поймают, а как жить тут, внизу, в канализации, когда травят, как крыс, прости Господи, и давят, как тараканов? И только за то, что знаешь, как просто и как мудро устроен мир…

— Жизнь человеческая так коротка и так мимолетна, — задумчиво сказал Иван. — Мне было бы жаль тратить ее на скит… Хочется ведь не только успеть пожрать и сладко поспать, хочется стать кем-то, что-то сделать, ну что-то настоящее, стоящее, для людей, для других…

— Что, Иван? Что? Сделать еще одну бомбу? Выиграть еще одну войну? Еще один бой? Что значит это все — перед лицом вечности? Скажи мне? Стал бы ты выращивать хлеб? Или пшено? Или картошку? И кормить людей? Ведь это так важно — кормить людей. Стал бы ты печь хлеб или варить кашу? Нет… Тебе все равно нужно было бы славы… почета… денег… И чтобы кормил тебя кто-то другой… Гордыня это, Иван, гордыня, и ничего более.

— Верно, отче, гордыня, — согласился Иван. — Но людям же свойственно куда-то стремиться, покорять горы, преодолевать реки, открывать новые земли, заселять новые просторы. Это и есть прогресс. Стремление к нему заложено в нас.

— Грехопадением это заложено, Ваня. Гордыня — гордыня и есть. Сколько земель ни заселяй, сколько денег ни накопи, а конец у нас у всех один — и у олигарха, и у конви. Конец один, а участь после него — разная. А что происходит с теми, кто думает иначе, кто думает, что смерть можно обмануть или вылечить, как грипп, ты сам видел. Лучше уж помереть, чем так… с твоим телом сделают.

— И что теперь?

— Теперь? Не знаю. Я вот теперь тебя должен исповедать и причастить. И тебя, и Марию. А там мне и помереть не страшно. Господь тебе дал последний шанс. Ты уж не подведи, Иван. Ни меня, ни ее…

— А что стало с майором? — спросил Иван, словно отец Евлампий мог знать все.

— С майором? — Евлампий нахмурился.

— Ну… с душой.

— Так кто же знает? Господь уж сам определил. По вере и по делам. Но думаю, что ничего хорошего с ним не случилось… Если и на земле не хотел быть с Богом, то там уж Господь уважит его пожелание — без Бога так без Бога.

— Значит, в ад? — спросил Иван удивленно. — А как же добрые дела? Он совсем не был злодеем. Исполнял долг, служил Родине, был верен присяге. Разве этого мало?

— Присяге, говоришь? А кому он присягал? — нахмурился отец Евлампий. — Богу? Или помазаннику Божию? Или неодемократии? Деньгам? Мамоне, морду которого ты сам видел? Разве верность этой присяге может быть оправданием?

Иван растерялся.

— А как же товарищи, с которыми он сражался плечом к плечу? Может, он спас кому-то жизнь? Или заслонил своим телом другого?

Евлампий помолчал.

— Господь милостив, Ваня, и, конечно, судит он и по поступкам нашим, и по делам, но еще более судит по намерениям. Прости меня за то, что сержусь… Если майор этот спас кому-то жизнь и взамен ничего не попросил, а, наоборот, собой пожертвовал, значит, зачтет ему Господь и это. Но почему-то думаю я, что не было такого… А вот много другого, черного, греховного, — было. А иначе не вселился бы в его тело нечистый. Нет. Напрочь забыл он Бога. За что и расплачивается сейчас.

— А тела? — вспомнил Иван про свои вопросы. — А взрыв в центре? И почему взрывная волна прошла ровно по шоссе?

Священник задумался.

— Про тела я тебе ничего не скажу, не знаю. Может, так и лучше, что никого не осталось, — чего было бы хорошего в трупах? А про центр отвечу: там жил тот, чей след должен быть стерт! Вот и выжег Господь чистым пламенем не только его, но и все, что служило ему… И поделом! — священник посмотрел на Ивана, чуть улыбнулся, вздохнул. — Знаю, Иван, что не веришь ты мне особо, надеешься, что где-то там, за горизонтом, все осталось так, как было раньше, — и армия, и спасатели, и неодемократия, и банки. Ну что ж, Господь сам тебя вразумит, если надо будет. А пока — добро пожаловать на исповедь… Вот тебе книжка — посиди почитай, а я сейчас приду…

Отец Евлампий тяжело поднялся и направился было в сторону трапезной, но покачнулся. Иван вскочил поддержать старика под локоть.

— Ничего, Ванюша, сиди, читай. Я дойду потихоньку… — отстранил его отец Евлампий и довольно твердыми шагами покинул храм.

А Иван, вместо того чтобы открыть старенькую, растрепанную книжку, на которой вязью было написано «Приготовление к исповеди», задумался. Если все так, как говорил отец Евлампий, то… ужас и ничего больше, потому что все сказанное в голове не укладывалось. То есть подходило по всем параметрам, но все равно не укладывалось. Хоть так эту действительность к словам примеряй, хоть эдак. Разум питался надеждой, но происходящее рядом надежды не оставляло. Зато рядом были любовь и, кажется, вера.

«Ладно, — решил Иван, — время покажет. Правду я все равно узнаю», — и он открыл книжечку.

Вернулся отец Евлампий нескоро, и говорили они с Иваном очень долго…

— Ах, Иван, Иван, — сказал наконец отец Евлампий, — были бы другие времена, лишил бы я тебя Святого причастия лет эдак на двенадцать. Вот только нет у нас с тобой столько времени… А потому… — отец Евлампий встал, знаком велел Ивану следовать за ним, подвел его к аналою в углу… Исповедоваться.

— …Я, недостойный иерей, властью Его, мне данной, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — перекрестил он голову Ивана, едва касаясь ее перстами. — Целуй, раб Божий Иван, Крест и Евангелие…

Металлические узоры на переплете книги и напрестольный крест были почему-то теплыми. Иван встал с колен, поднял голову и посмотрел в глаза отцу Евлампию.

— И все?

— И все, Ваня. Сейчас дождемся Марию, и буду служить литургию. Надо бы вас обоих причастить Таинств, а то поздно будет. Ты не бойся, это недолго… Марию исповедаю, и начнем… Да, вот еще… — отец Евлампий отошел на клирос, принес оттуда небольшой сверток, бережно завернутый в холстинку. — Думаю, это теперь должно быть у тебя. Здесь это никому не понадобится. Очень давно мне передал это один монах… Сказал, что я должен буду передать это тебе…

— Мне? — удивился Иван.

— Да, тебе. И не удивляйся. Удивительного тут ничего нет. А вот вещь эта и в самом деле преудивительнейшая… Как она к нам в страну попала, не знаю, наверное, привез кто-то с Ближнего Востока, когда опять гонения начались, — отец Евлампий бережно развернул предмет и передал его Ивану.

Это был потемневший от времени наконечник копья.

— Копье судьбы? — желая блеснуть эрудицией, спросил Иван.

Священник улыбнулся.

— Нет, Иван, у меня никогда не было и быть не могло копья судьбы: все эти подделки охранялись пуще зеницы ока. Князья мира сего думали, что даст оно им власть, и деньги, и славу. Думали одно, а происходило не всегда так, как они думали. А это, Иван, на первый взгляд, вещь более простая, но на самом деле — священная. Копье принадлежало великому святому, покровителю нашей страны. Нет, не Евразийского Союза, а России — Святому великомученику Георгию Победоносцу, был он родом из Каппадокии. Этот примерный христианин, или, как вы теперь называете, «конви», что, насколько я понимаю, происходит от английского convinced — убежденный, был умучен за веру императором Диоклетианом. А ведь он был профессиональным солдатом, так же как и ты. Он мог иметь все, потому что, как и майор Хенкер, происходил из знатной семьи, был богат, красив, образован и в двадцать лет был командиром прославленной когорты непобедимых. Но он предпочел мимолетной славе жизнь вечную. Самым известным чудом Георгия является спасение девы из когтей страшного змея, обитавшего в окрестностях Бейрута. Он убил его копьем. Вот этим самым копьем, — отец Евлампий, выпустил наконечник из рук. — Береги его, — он посмотрел в глаза Ивану.

И снова Ивана поразил этот взгляд — бесконечно мудрый и бесконечно добрый. Ему почудилось, что он увидел небо.

— Ты сам знаешь, он тебе пригодится.

От службы в душе Ивана родились покой и освобождение. Он внимал низкому певучему голосу священника, которому вторил грудной, с легкой хрипотцой, голос Марии. Девушка пела на клиросе, и, глядя на нее, Иван думал, что, наверное, пропустил в жизни нечто важное. Не увидел, не почувствовал, а все время думал не о том… Вот мать — та, да, сердцем ведала, где правда, а где ложь…

Несколько раз сквозь толщу земли и стен до них доносился шум — то ли раскаты грома, то ли чье-то глухое рычание, но отец Евлампий не обращал на него внимания. Перестал его слышать и Иван.

— Ангела мирна, верна наставника, хранителя душ и телес наших, у Господа просим! — вдохновенно возносил молитву отец Евлампий, и ее подхватывала Мария:

— Пода-ай, Господи.

— Прощения и оставления грехов и прегрешений наших, у Господа просим.

— Пода-ай, Господи.

— Христианския кончины живота нашего, безболезненны, непостыдны, мирны, и добраго ответа на страшном судищи Христове, просим!

Молитва священника возносилась ввысь, к куполу храма и еще выше.

И не раз и не два взгляд Ивана обращался к невидимому небу, и хотелось ему узреть оттуда хоть лучик света, но его не было, как не было солнца над поверхностью земли. Видать, не найти ему теперь мирной христианской кончины, какая полагалась каждому, кто прожил свою жизнь праведно. Жить надо было как-то по-другому. Совсем по-другому. «Но кто же виноват?» — спрашивал себя Иван, и получалось, что — никто, а значит, виноват был он сам… И главное, что начинать жить по-новому было совсем поздно. Был, правда, еще тот разбойник, что висел на кресте по правую руку от Спасителя… И уверовал, и был спасен, а значит, и для него, для Ивана, еще не все было потеряно.

— Тебе-е, Господи… — плавно выводила Мария.

«Тебе, Господи! — думал Иван. — Тебе! Что могу принести я Тебе, кроме своей души, окаменевшей в боях и в невзгодах? Что увидишь Ты там, кроме желания быть как все и лучше всех? Что хорошего, по-настоящему хорошего, стоящего сделал я? Убил Хурмагу? Но так бы поступил любой, и нет тут моей особой заслуги… Кого-то спас? Ну да — вытащил тогда этих прокурорских, да и пацанов тогда из блиндажа. Но ведь это был воинский долг, это не в счет… Ну, делился последним, но ведь и со мной делились. Что? — Иван думал и не находил ответа. — Что я сделал в своей жизни доброго? От чего я бы не получил пользы и не ждал бы ее? Ведь даже то, что я сейчас чувствую к Марии, на девяносто восемь процентов основано на чистом эгоизме. Получается, что ничего… Ничего за все мои двадцать пять лет! Да-а, Иван, хорошо же ты жил, ничего не скажешь!.. Эта девочка вот, обычная девочка, конви, рабыня, а насколько она самоотверженнее и чище — она спасла меня два раза. Запросто так спасла, а ведь по той логике, по которой жил я, должна была бросить меня, своего врага, да и уйти сюда, под защиту толстых каменных стен. А ведь нет, не ушла, не бросила, а сидела и ждала, пока я приду в себя… Мария… Мария. Мария!»

Иван влажными глазами смотрел на озаренную пламенем свечей девичью щеку, на шевелящиеся губы, на плавную линию шеи, и сердце его пронзала нежность…

Мария, чувствуя, что он на нее смотрит, несколько раз оглянулась на него через плечо, улыбнулась, прижала к губам палец, показывая, что сейчас не надо. И столько неожиданной любви было в этих ничего не значащих жестах, что у Ивана запершило в горле.

К чаше Иван подходил умягченный тем, что его окружало, — песнопениями, святыми, смотревшими на него со стен и с потолка, присутствием Марии, собственными мыслями, потрескиванием свечей и их теплым светом и особенно неповторимой атмосферой самого храма.

После целования креста отец Евлампий вышел из боковых врат, снял с себя епитрахиль, аккуратно сложил ее и положил на аналой.

— Вот и все! — он коротко вздохнул.

В трапезной Мария зажгла газ на маленькой плитке, поставила на нее кастрюлю — подогреть остывшую похлебку. Ивану очень хотелось есть, от еды пахло так вкусно, что у него аж рот наполнился слюной. Чтобы отвлечься от мыслей про еду, Иван еще раз огляделся. После службы в трапезной ему все казалось необыкновенным и родным: и тяжелые резные скамьи, и глиняная посуда, и деревянные ложки.

Когда похлебка подогрелась, Мария подала на стол исходившие паром миски. Иван вскрыл ножом банку с тушенкой, нарезал черствеющий хлеб.

Отец Евлампий с трудом поднялся, прочел молитву на благословение пищи, широко перекрестил стол.

— Ешьте! Остынет, — пригласила Мария и, подсев к столу, пододвинула к себе миску.

Отец Евлампий немного посидел, прикрыв глаза, видимо, опять молился.

Похлебка была жиденькой, но душистой, с сушеными кореньями, и Иван с удовольствием съел две порции с хлебом и тушеным мясом. Мария тоже на аппетит не жаловалась, а вот священник к тушенке не притронулся да и похлебку свою почти не ел, так, побродил по ней ложкой да и оставил.

После еды Мария разлила в большие глиняные кружки настоящий чай. Не чафе, эту синтетическую смесь с кофеином, а именно чай.

— Хранил для особого случая, — объяснил отец Евлампий, — теперь он настал. Более особого случая у меня не будет.

Иван удивленно взглянул в глаза священнику, но встретил твердый, ясный взгляд. Старик был в своем уме и знал, что говорит. Чай священник выпил с видимым удовольствием, отставил в сторону пустую кружку, подождал, пока допьет Иван.

— Ну вот и все, дети мои, — сказал он. — Ты, Иван, прости меня грешного и ты, Марьюшка, тоже прости. В трудное время нам выпало с вами жить — тяжкий крест нести. Да и когда крест бывал легким? Не было таких времен на этой земле… Сейчас я пойду — отдохну немного, а вы уж тут сами похозяйничайте. Ты тут приберись, Марьюшка, прости меня, старика, стар стал, неопрятен, вижу плоховато…

Отец Евлампий медленно поднялся из-за стола, слабо потрепал по плечу Ивана и вышел. Иван, разморенный едой и теплом, идущим от плитки, сонно наблюдал, как Мария убирает со стола.

Она заметила его состояние, рассмеялась, потянула за руку.

— Пойдем, покажу, где можно подремать, меня тоже после причастия всегда в сон клонит.

Она отвела Ивана в маленькую коморку с узкой металлической кроватью, покрытой жестким матрасом, с крохотной тумбочкой и большой иконой Спаса в углу. Затеплила лампадку. Из тумбочки извлекла простынь, наволочку, застелила кровать. Иван еле дождался, когда можно будет лечь. Прежде чем провалиться в сон, он успел ощутить щекой прохладу подушки.

Спал он без сновидений, глубоко и крепко, а проснулся от встревоженного вскрика Марии.

— Иван, вставай! Вставай, Иван! Отец Евлампий умер!..

Иван резко вскочил и спросонья налетел на тумбочку. Лампадка потухла. Зашипев от боли, нащупал фонарь, включил его, обернулся к Марии. Та стояла в дверях со свечой, подрагивающей в ее руке. Иван схватил ее за плечо.

— Где он?

— Пойдем…

Иван не мог как следует разглядеть ее лица — она отворачивалась, но догадался, что Мария плачет.

Отец Евлампий лежал в крохотной келье на такой же жесткой, узкой кровати с голым матрасом. Руки его были кротко сложены на груди, и казалось, что священник просто спит. Но сон его был иным. Иван много перевидал погибших и умерших и прекрасно знал, что есть некие неуловимые признаки, по которым можно безошибочно определить, что человека больше нет. Но лицо священника было на удивление спокойно, мирно, что ли. Таких лиц Иван еще не видел в своей жизни ни разу.

— Я его зову, а он не отвечает, — давясь рыданиями, бормотала Мария, — я дотронулась, а он не отвечает, я зеркало прикладывала — не дышит.

— Дай зеркало — еще раз проверю, — попросил Иван.

Мария протянула карманное зеркальце в простенькой пластиковой оправе. В проверке не было никакого смысла, но Иван оттягивал момент, когда надо будет признать очевидное.

— Да, Мария, он умер.

Мария зарыдала.

Иван постоял над усопшим, потом развернул к себе Марию, обнял, она уткнулась ему в плечо.

— Ты не представляешь, какой он был! — всхлипывала она. — Человечище! А добрый какой… Он иногда мне вместо папки был. У него у самого опричники шестерых детей забрали, мол, денег у тебя нет воспитывать, да и не положено конви детей воспитывать, мол, надо не вере в Бога учить, а общечеловеческим ценностям. Это о том, чтобы Мамоне поклоняться. Матушка его от горя умерла, а он седой совсем стал, сюда вот ушел, сам ушел, здесь служил, нас укрывал, причащал и исповедовал. А скольким он помог, от смерти спас, скольких отмолил. Господи, прими душу усопшего раба твоего иерея Евлампия. Господи… Господи! Надо Псалтирь почитать над ним, Иван! Ваня, слышишь, надо почитать!

— Успокойся! — Иван еще крепче обнял Марию, прижался горячими губами к ее волосам. — Успокойся, я тебя прошу. Как надо, так и сделаем. Слышишь? Я тебя люблю, очень люблю. И никому тебя не отдам, слышишь? Мария! Мария…

Он гладил ее по голове, по мокрому от слез лицу своими огрубевшими пальцами.

— Не плачь… Слышишь? Только не плачь.

Он подхватил ее на руки и вынес из кельи, он укачивал ее, как маленького ребенка, и совсем не ощущал тяжести ее тела. Он целовал ее то в волосы, то в лоб, то в плечо — куда придется — и думал о том, что снова все вокруг зыбко и непонятно, словно выбили у него из-под ног опору… Постепенно всхлипывания девушки затихли.

— Пусти меня… — наконец прошептала Мария, и Иван опустил ее. Они вернулись в трапезную.

— Давай сейчас выпьем чаю и успокоимся, — предложил Иван.

— Не хочу чаю… — устало сказала Мария. — Вообще ничего не хочу сейчас… Зачем он тогда тут остался? Зачем остались мы? Зачем мы встретились? Нет, не говори, ничего не говори, я сама знаю ответы. Но только легче мне от них не становится… — она бросилась на скамью и вновь заплакала…

На этот раз Иван не стал ее успокаивать, а решил дать выплакаться. Он нашел закопченный старый чайник и поставил на плиту.

Они похоронили отца Евлампия в заранее им же самим и приготовленной пещерке. Обо всем подумал священник: и одежду оставил, и гроб себе из упаковочных досок сколотил, и Псалтирь на видном месте положил, чтобы не искали. Иван недоумевал, отчего тело отца Евлампия, во-первых, не исчезло, ведь, если всех призвали на Суд Божий в телах, значит, и отец Евлампий, по идее, должен был явиться туда в теле, а во-вторых, почему нет на этом теле никаких признаков тления. Словно священник не умер, а крепко заснул летаргическим сном.

— Упокой, Господи, душу раба Твоего, новопреставленного иерея Евлампия, прости, Господи, все его согрешения и упокой со святыми Твоими, — произнес Иван над усопшим первую в жизни самостоятельную молитву. — Да будет так!

— Аминь! — тихо сказала Мария.

После похорон Мария сразу ушла в храм, а Иван остался в трапезной. Он решил прибраться, пересчитать припасы, а заодно и поразмыслить, что же им делать дальше. Получалось, что у них было два пути: оставаться здесь, где были чистая вода и запасы провизии, или идти дальше. Ивану очень хотелось добраться до родной деревни Климово под Александровом — грызла тревога за отца. Если он остался в живых, а по лесам и долам бегали толпы голодных мутантов, то выжить он мог только в обустроенном подвале — там хранились запасы еды и воды, да и оружие кое-какое было. Но мало ли где могло застать отца это странное происшествие — например, в поле, в деревне или в ближайшем городке, куда отец иногда по утрам ездил за продуктами на старом-престаром внедорожнике. Иван понимал: шансов, что отец жив, мало, но ему нужно было убедиться во всем самому. Вот он и размышлял, каким бы способом побезопаснее добраться до деревни. Получалось, что в любом случае надо было сначала раздобыть оружие посерьезнее, а потом обязательно — транспорт. И лучше всего хотя бы БТР, а еще лучше — БМП, а то их съедят по пути. Но вот незадача: если все электроприборы вышли из строя, значит, ни один автомобиль, будь он на аккумуляторах, на бензине или на касторовом масле, работать не будет. А следовательно, вся эта авантюра так и оставалась авантюрой… Но Иван понял еще одно: в помещении храма электрика все-таки работала, ведь дозиметр в его кармане ожил! А значит, возможно отыскать действующий автомобиль, если он находится на территории какого-нибудь храма или на освященной земле. Другое дело, что найти неоскверненный храм сложновато, практически невозможно. Еще оставалось неясным, будет ли электрика работать за пределами храма. Если святость места была неким фактором, сдерживающим разрушение в момент Конца света, то, может, и будет, а вот если изменились сами законы физики, то работать больше ничего не будет. Даже дозиметр… Иван вздохнул и принялся мыть кухню. Вдруг он замер, оставил тряпки, вытер руки, прошел в каморку, в которой спал, взял с тумбочки фонарь. Включил, выключил, опять включил, посмотрел на луч света, хмыкнул. Никакой логики в происходящем не было… Свет фонаря был настолько привычен, что до этого момента Ивану и в голову не приходило, что работающий фонарь теперь сам по себе — чудо!

Но это могло означать только одно: шансы найти машину, работающую на аккумуляторных батареях, у них все-таки были. Только не БТР, а так, какую-нибудь городскую модель с низкой посадкой, которая могла ездить только по автобанам. Что ж, это лучше, чем ничего.

«Интересно, а ядерные реакторы по-прежнему работают или спеклись? — подумал Иван, вспомнив о Сколковской опытной модели, которая находилась совсем рядом, — а что произошло с атомными подлодками, которые несли дежурство при полном вооружении? Если экипаж исчез? Должны же они были рано или поздно врезаться во что-нибудь или опуститься на дно? А если взорвется реактор? Что тогда будет с ядерными боеголовками?»

До сих пор мысли об этом как-то не приходили Ивану в голову. Но если ядерные боеголовки на далеких подлодках волновали его слабо, то вот близость к Сколково заставляла задуматься… А еще Тверская АЭС, Костромская, Нижегородская, Саровская… А значит, надо было и в самом деле уходить подальше… «Уходить надо на Рязанщину или в сторону Питера, — размышлял Иван, — лучше на север, тогда можно будет и в Климово заглянуть… Хотя, может, лучше вернуться и рвануть южнее? Потом можно уйти на восток, на Урал — там почище. А пока надо валить подальше отсюда. Отец… Нет, надо будет все-таки заглянуть в Климово, посмотреть, что там. Без этого нельзя».

Иван вылил в канализационный слив грязную воду из ведра, убрал его на место. Все, курорт закончен.

— Мария! — заорал он громко, так чтобы она услышала его в храме. — Мария! Собирайся, мы уходим!

Она не отвечала, и Иван, толкнув дверь, вошел в храм. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Марии не было!

— Мария! — Иван обежал несколько каморок, находившихся на противоположной стороне, вернулся в храм. Мелькнула мысль, что здесь наверняка имелись тайные ходы и, быть может, Мария куда-то ушла по ним. Но, увидев, что дверь, ведущая в тоннель, приоткрыта, он, похолодев, толкнул ее, вышел в тоннель совершенно безоружный, готовый голыми руками порвать кого угодно, кто мог бы угрожать Марии, но и там никого не было. Под тяжелым ботинком Ивана что-то хрустнуло, он наклонился, посветил, поднял предмет, который увидел в грязи. Он поднес к глазам, желая удостовериться, что это ему не привиделось, маленький серебряный крестик на тоненькой порванной цепочке. Крестик Марии.

— Мария! — Иван закричал в темноту, все еще надеясь, что она откликнется. — Мария!!!

Но его крик эхом отразился от высоких сводов и вернулся к нему. Иван замер, весь превратившись в слух. Померещилось ему или он в самом деле услышал какие-то шорохи?

Иван метнулся в свою комнатушку, схватил каску с фонарем, дробовик, на ходу зарядил его, побежал обратно.

«Никакая тварь внутрь храма зайти не могла, это совершенно точно, тут отцу Евлампию я доверял, доверяю и будут доверять, — лихорадочно соображал он, не в силах понять, что же случилось. — Вокруг кто-то ходит, но сюда не сунется. Тогда что случилось? Может быть, она сама открыла дверь? Но почему? Может, ее кто-то позвал? Услышала знакомый голос? Или померещилось что-то?»

Иван выбежал наружу, свернул направо, туда, откуда, как ему казалось, доносился шум, и побежал. Он был готов ко всему: не страшна ему была сейчас ни стая свирепых шеликудов, ни разъяренная кумора, ни голодный сабардык, но, к своему разочарованию, он не встретил никого из них. Примерно метров через триста он выскочил в большой колодец, куда сходились несколько коллекторов. Стекающая по ним вода исчезала в громадном люке, прикрытым чугунной решеткой. Иван посветил вверх, но своды были так высоки, что свет фонарика терялся, не в силах пробить толщу мрака. Правда, Иван различил на границе света и тьмы черную тень — тьма сгущалась, чернея, словно там, под потолком, на стене, была не тварь, а некая дыра в пространстве, черная дыра.

А еще Иван услышал шипение. До того знакомое, что у него аж под ложечкой засосало.

— Ива-ан… Вот мы и встретились, Ива-ан…

Иван поднял дробовик, чтобы выстрелить, но тут же опустил. Если Мария у Хурмаги, он может ненароком ранить девушку.

— Эй ты, гадина, спускайся вниз! — крикнул он, надеясь разозлить Хурмагу. — Иди сюда и дерись!

В ответ темнота рассмеялась…

Ивану на мгновение показалось, что Хурмага там, во мраке, не один, что их там много, потому что этот страшный смех рассыпался на десятки голосов, гулко прокатился под сводами, а потом словно снова собрался в одно.

— Твоя женщина, Иван, у меня, — прошипело сверху, — лучше ты приходи ко мне. Я жду, приходи…

Послышался шелест громадных крыльев, тень скользнула над его головой, что-то звякнуло, и Иван остался в колодце один. Он заметался, надеясь найти лестницу или потаенные ступени, пытался забраться прямо по стене, но как назло в этом месте она была скользкой как лед, и Иван прекратил бесполезные попытки. Он в ярости кусал губы, бил кулаком в стену… Конечно, выход наверх был и, возможно, где-то поблизости, но найти его в лабиринте тоннелей было невозможно. А значит, действовать надо по-другому. Рационально и обдуманно. Можно было, конечно, от злости на себя разбить голову о стену, но только толку от этого немного.

Только бы Мария была жива!

Иван даже вообразить не смел, что мог сотворить с ней Хурмага… Торопливо он возвращался обратно к храму, держа дробовик наизготове.

«Где же он прячется в Москве? Центр города выжжен… Значит, вспоминай, какие еще небоскребы остались. Так… Все. Знаю, где он может быть: центральный офис „Нового Авалона“, небоскребы Тринити. Это мне с Киевского шоссе надо до Каширки добраться. В одной из высоток размещалась клиника, где эту тварь воскресили, лучше сказать — засунули в тело майора. Точно, это там! По прямой километров тридцать будет. Но это по прямой… Эх… Так и не успели достроить еще одно кольцо под землей…

Ну почему Мария вышла в тоннель? Почему? Почему, Господи? Кто ее позвал? Что она услышала? Крики о помощи? Плач? Плач… Да, тогда в тундре здорово он меня доставал, этот плач, а потом я его больше не слышал… Мария! Мария… Эх, эти женщины, нет бы меня позвать… Мария! Я иду, Мария, ты только живи, ладно? Мария!»

Иван заскрипел зубами — луч фонарика мотался по полу и по серым, шероховатым стенкам тоннеля. Дыхание сбилось: «Так, вот и вход…»

Иван толкнул дверь, ввалился в придел, поднял голову и на какое-то мгновение обомлел: у праздничной иконы, высился, словно облитый светом, незнакомец. Он был огромен, и волосы его разметались по плечам, путаясь с исходящим от него ослепительным сиянием. Иван вдруг услышал сильный шум, будто шорох от десятков крыльев. И на миг ему почудилось, что за плечами неведомого гостя расправляются сверкающие как расплавленное серебро крылья… Иван зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то храм был пуст. Он перевел дух, попятился, выставив перед собой ставшее совершенно бесполезным оружие, потом, осторожно ступая по стеночке, добрался до двери справа, толкнул ее, тихонечко, стараясь не шуметь, прикрыл за собой, перевел дух и бросился в свою каморку.

— Чего только не померещится! — бормотал он, надевая разгрузку, затягивая ремни и проверяя карманы. — Видно, глаза так привыкли к темноте, что свет уже воспринимается как нечто диковинное.

Он пересчитал запасные магазины, развернул холстину с копьем Святого Георгия. Еще вчера он надел наконечник на деревянную рукоять с крестовиной, превратив его в подобие ножа. Помедлив секунду, он вложил его в запасные ножны, тщательно проверив, чтобы наконечник не выпал ненароком. Наверняка еще оружием можно разжиться на базе военного батальона ООН, расположенного как раз по пути к Тринити.

— Миу…

Иван удивленно обернулся — в комнату, гордо задрав хвост, ступила белая кошка. Она как ни в чем не бывало подошла к Ивану, потерлась о его ноги, развернулась и потерлась еще раз, теперь другим боком.

— Миу! — кошка задрала мордочку, заглядывая Ивану в глаза.

Иван с удивлением разглядывал ее. Неужели эта та самая кошка, которую он встретил в «Авалон-Компани»? Маловероятно, конечно, но кто знает? Недаром, небось, говорят, что кошки — самые загадочные существа.

— Покормить тебя, что ли? — Иван наклонился, почесал кошку под подбородком. Та изловчилась и потерлась о его руку щекой. Как она все-таки сюда попала? Иван задержался еще на минуту, зашел на кухню, открыл ножом банку с тушенкой. Вывалил содержимое в глиняную миску, миску поставил на пол.

— Давай, существо, лопай!

Кошка принялась за еду, урча от удовольствия.

Иван надел каску, застегнул ремешок, перекрестился на икону Спаса и вышел, не оглядываясь. Ему предстоял далекий путь.

Глава шестая

ДОРОГА

Тушить перед иконами свечи, зажженные Марией, Иван не стал. Вокруг был камень, и загораться было нечему. Они погаснут сами, когда догорят. Ключ с собой Иван тоже не взял. Он запер дверь, а его положил на притолоку — кому надо, догадается, а животные в храм не проникнут. Отчего-то он был уверен, что кошка, если ей будет надо, запросто найдет дорогу и туда, и обратно.

Иван не знал пути наверх, с трудом понимая, где он сейчас находится. По его мнению, они не могли уйти далеко от Киевского шоссе, но в любом случае ему надо было попасть на Пятое транспортное кольцо и пройти по нему до Каширского шоссе. Задача трудная, почти невыполнимая, но он знал, что отныне его ведет Тот, Кто распят на этом маленьком нательном крестике Марии. Больше надеяться было не на кого.

Возвращаться назад, в «Новый Авалон», он не стал, а шел и шел по нескончаемым подземным коридорам все время вверх, а если видел лестницу, то поднимался по ней. Наверное, его кто-то вел, потому что не прошло и часа, как он очутился в узком коридоре, который с виду казался тупиком, но на деле заканчивался вентиляционной шахтой.

Иван поднялся по ржавым скобам, ногами выбил полусгнившие доски, загораживающие окошко, и вылез наружу. Он оказался в небольшом дворике, окруженном с трех сторон высоким бетонным забором, с четвертой к нему примыкала глухая стена дома. Не место, а идеальная ловушка — надо было срочно выбираться из нее. Он сдернул с плеча дробовик, спустил его с предохранителя и едва успел сделать несколько шагов в сторону предполагаемого выхода из этой бетонной ямы, как услышал рычание. Ему навстречу медленно вышла громадная среднеазиатская овчарка. Прижав короткие уши, пес оскалил зубы и глухо заворчал. Глаза его смотрели вроде даже без особой злости, скорее настороженно. Иван слегка расслабился, постаравшись всем своим видом дать понять собаке, что он не представляет для нее никакой угрозы.

— Эй, Мухтар! Фьють! — свистнул он. — Ко мне! На!

Но собака не отрываясь смотрела на дробовик Ивана. Значит, обученная и знает, что это такое. Иван вскинул оружие, не желая тратить время на животное, но собака кинулась в сторону, чуя, что ей угрожает опасность. Иван опустил «Сайгу», и пес снова вернулся на место, всем своим видом давая понять, что Иван мимо него не пройдет.

Иван ругнулся сквозь зубы.

— Что это еще за игра?

Пес с довольным видом переминался с лапы на лапу, поглядывал на Ивана и, казалось, совсем не питал к Ивану неприязни. Но стоило Ивану пошевелиться, он приподнимал верхнюю губу, обнажая громадные желтые клыки…

Вдруг Иван услышал позади себя шорох. Он обернулся, вскинув дробовик, но выстрелить не успел. Кто-то большой и сильный сбил его с ног. Все произошло так стремительно, что Иван и не понял, как очутился на земле. Оружие отлетело в сторону. С довольным рычанием громадная псина бросилась к нему. Но если вторая собака вцепилась Ивану в ногу, то овчарка целился в горло.

Наверное, одичавшие собаки проделывали этот трюк не раз, потому что в их действиях чувствовалась слаженность: среднеазиат отвлекал, а второй — английский бульдог — нападал сзади. Иван краем глаза заметил: где-то сбоку еще мелькали четвероногие тени… Стая!

Медлить было нельзя, возможно, эти псы и не имели отношения к стае, может быть, другие собаки только ждали, когда эти двое прикончат его, чтобы потом отбить добычу.

Иван решил предположение не проверять. Загасив приступ панического ужаса, он пнул свободной ногой бульдога в морду; выхватив нож, заслонил горло локтем, одновременно отбивая морду овчарки в сторону от лица, и воткнул нож псу под ребра. Среднеазиат взвизгнул, отскочив, но Иван уже видел, как к нему бегут другие собаки. Впереди неслась крупная дворняга, похожая на овчарку, с обмороженными ушами. Иван несколько раз что есть силы ботинком ударил бульдога в плоскую морду, целясь в нос. Пес наконец выпустил ногу, но отступать не спешил. Иван ткнул ножом в его сторону, но бульдог отпрыгнул и зашел ему за спину. Иван вскочил, стараясь держать собак в поле зрения, медленно отошел к вентиляционной шахте, встал так, чтобы ни один пес не смог зайти ему за спину. Собак было не меньше десятка, разномастных и разноразмерных.

Иван снова сделал угрожающий выпад в сторону бульдога, тот отпрянул. Среднеазиат новых попыток не делал, он истекал кровью и, поскуливая, следил за Иваном издалека. Нога Ивана от укуса горела как в огне, но стоять он мог, а значит, кости были целы. Он выругался. Надо же было так глупо попасться. Надо было убить столько мутантов, пережить Конец света и так бездарно попасть на обед к стае собак!

Вдруг над его головой раздался торжествующий рев, и псы аж присели от страха. Иван поднял голову и увидел громадную башку разъяренной куморы. Башку покрывали толстые бугры, похожие на гигантские бородавки, а с шеи свисали складки землисто-серой кожи. В два шага кумора достигла дворика, разворотила бетонный забор, как штакетник, и нависла над Иваном, словно защищая его. Собаки ретировались. Среднеазиат не мог убраться с дороги так же быстро, как его напарник. Он, пошатываясь, поднялся, зарычал на кумору, обнажив свои грозные клыки, но кумора наклонилась, схватила собаку поперек туловища огромными, похожими на сабли зубами, и сжала челюсти. Собачий крик оборвался, а останки пса исчезли в зубастой пасти чудовища. Пока Иван зачарованно наблюдал за гибелью овчарки, на собачью стаю напали курумканы. Завязалась драка, больше похожая на свалку, полетела шерсть, со всех сторон неслись визг и рычание. Курумканы побеждали. Завороженный мощью куморы и зрелищем битвы мутантов с животными, Иван вдруг спохватился. А он что же стоит на месте? Это же он тот самый обед, за который теперь дрались. Спасение было в одном — нырнуть обратно в вентиляционный колодец! Слетев по лестнице, Иван с размаху ударился о пол, перекатился, отполз подальше — вдруг кто-нибудь из мелких шакалят куморы решит последовать за ним, прислушался. Кажется, его никто не преследовал. Шум драки затихал, отдаляясь. Искать другой выход смысла не имело, да и бросать дробовик Иван не собирался. Конечно, можно было раздобыть другое оружие, но на это нужно время. Оставалось надеяться, что кумора уйдет вместе со своей сворой, пообедав собаками. А пока надо осмотреть ногу. Иван по опыту знал, что укусы зверей — самые опасные.

Рана оказалась неглубокой. От железной хватки бульдога его уберегли металлические пластинки, вшитые в высокие голяшки военных ботинок, да защита, вшитая в брюки. Впрочем, в одном месте пес все-таки добрался до мяса. Иван кое-как задрал штанину, промыл укус спиртом, обработал обезболивающим, вколол антибиотик повыше, в бедро. Предусмотрительно обождал еще минут пятнадцать, больше ждать он не мог: поджимало время. Для Марии каждая минута в плену превращалась в вечность.

Иван вылез, как только снаружи все затихло. Он выглянул из-за бетонного куба шахты, осторожно огляделся. Кажется, кумора убралась восвояси. У стены двое курумканов доедали останки собаки. Один из них злобно глянул на Ивана, предупреждающе зарычав, но Иван и не собирался приближаться к ним. Он поднял с земли дробовик, проверил. На душе сразу стало спокойнее. От куморы эта штука не избавит, помнил он, но вот курумкана можно убить с одного выстрела. Иван обошел вентиляционную шахту по кругу и, стараясь не шуметь, перелез через пролом в заборе, оставшийся от куморы. Сильна, однако, была тварь… За забором оказался проезд между двумя заводами.

Иван вышел на середину пустынного проезда, подумал, задрал голову и, оглядев небо над крышами, повернул налево: ему показалось, что шоссе в той стороне, где сгущалась сумеречная мгла.

На кольцевой он оказался минут через двадцать — взобрался на нее по пологому съезду. В этой части Москвы он никогда не бывал и поэтому с интересом рассматривал простирающийся перед ним вид. Скорее всего, его интерес подогревался тем, что только сейчас Иван по-настоящему понял: к прошлому возврата нет. Миру на самом деле наступил конец, и то, что Иван наблюдал вокруг, было всего лишь его останками.

Загроможденная разбитыми автомобилями эстакада метров на пятнадцать возвышалась над городом. В этом был свой плюс — здесь хищников было поменьше, но был и минус — от летающих тварей пришлось бы прятаться за перевернутыми машинами или внутри их, а подобное укрытие смущало ненадежностью. Пока он озирался, прикидывая маршрут, его взгляду предстала мрачная картина: такого количества покореженного металла, что всего несколько дней назад воплощал тщеславное человеческое благополучие, которого, как казалось, в том, прошедшем, мире, должно было хватить надолго, он не видел ни на одной войне.

— Надолго не хватило… — вслух подумал Иван и двинулся вперед, лавируя между машинами и поглядывая на небо.

Да, всего благополучия этого мира роскоши, мира удовольствий, мира развлечений, мира, нацеленного на удовлетворение любых человеческих прихотей и желаний, всего богатства этого мира, его военной мощи, его идей и людей не хватило на то, чтобы остановить Бога, когда Тот решил, что история человечества закончилась. Финиш. И ни к чему ныне золото и бриллианты, яхты и вертолеты, роботы-слуги и достижения медицины, позволявшие самым омерзительным людям жить, обманывая время, так долго, что умирали они уже от скуки. Финиш — и никакая мощь ядерных боеголовок, смертельно опасных вирусов и отравляющих газов не в силах уберечь тебя от суда Божия. Финиш — и каждый отвечает только за то, что сделал он сам. В этой простенькой мысли, на взгляд Ивана, и заключалась вся катастрофа жестокого мира, но в этом была и справедливость. Справедливость для каждого.

«Как Бог это сделал? — думал Иван. — Нажал кнопку и свет погас? Или это произошло как-то иначе? Может, у него там есть какой-то небесный рубильник? Или генератор вселенской энергии? А быть может, осталась только одна Земля? Или вообще — одна только Москва и Московская область? А все остальное: планета Земля, солнце, звезды, галактики — все исчезло? Провалилось в дыру, схлопнулось в пространстве? Если вселенная началась с большого взрыва, быть может, сейчас она завершается обратным процессом? И все, наоборот, стремительно сближается, чтобы совершенно исчезнуть?»

Иван силился представить это и не мог, воображения не хватало. Несколько раз внизу он замечал стаи животных, а пару раз видел, как под эстакадой прошла кумора. «Неужели та же самая?» — удивился он. Но если Мария говорила, что кумора сбежала из зоопарка, значит, она была одна и, по странному стечению обстоятельств, двигалась параллельно Ивану. А еще Иван отметил, что его преследуют две собаки. Возможно, они шли за ним от вентиляционной шахты. Собаки были мелковаты и опасности для него не представляли. Ему даже показалось, что псы, лишившись вожака, следуют за Иваном как за новым вожаком или хозяином. Кто знает, что у них там, в собачьих головах, творится?

Иногда Иван оборачивался на собак, но особого беспокойства они не вызывали — у него есть дела и поважнее. Через пять километров он увидел долгожданную голубую эмблему батальона ООН и свернул с дороги. Он рассчитывал найти на базе оружие и, миновав пустырь, вернуться на шоссе на следующей развязке — так он сэкономит время и силы.

Иван беспрепятственно пересек контрольно-пропускной пункт, прошел мимо учебных полигонов и стальных ангаров, забитых дорогой, но совершенно бесполезной техникой, миновал вертолетную площадку, на которой застыли восемь знаменитых «Пираний». Теперь они стали металлоломом. А ведь как было бы здорово сесть и улететь сейчас к башням Тринити. И приземлиться на крыше одной из башен. И заняло бы это всего минут десять-пятнадцать. Но эти пятнадцать минут Иван потратил на то, чтобы отыскать склад с оружием. Наконец в одном из блочных зданий, Иван нашел арсенал. Он равнодушно прошел мимо ящиков с переносными зенитными комплексами, тем более не посмотрел в сторону реактивных: все это было неподъемно. Он искал хорошую штурмовую винтовку крупного калибра. Вскоре он нашел то, о чем мечтал: последнюю модификацию легендарной штурмовой винтовки Бундесвера «Heckler-und-Koch». Оставалось найти к ней патроны. Хорошо, что приемник винтовки был стандартным и в него можно было воткнуть любой ООНовский магазин. Иван нашел несколько «пакетов» — магазинов, соединенных между собой. Напоследок Иван прихватил несколько гранат, справедливо рассудив, что лишними они не будут. На этом он закончил, решив, что набранного веса и так предостаточно. В офицерских кабинетах Ивану посчастливилось обнаружить самое необходимое — обычные бумажные карты. Наверное, им он обрадовался даже больше, чем оружию. Плотно набив сумки и рюкзак, он закинул G-36 за плечо, взял в руки «Сайгу» и уверенно двинулся обратно. Собаки вертелись у КПП, поджидая Ивана, но стоило Ивану подойти поближе, как они бросились врассыпную. Иван обогнул шлагбаум и повернул направо — к пустырю. Привычный груз придавал уверенность, и Иван легко прошел километр до следующей развязки, по которой он собирался подняться на кольцо. До подъема оставалось метров триста, когда он случайно засмотрелся на кладбище. Что-то его смутило. Пораженный, он вытянул голову, пытаясь получше рассмотреть его сквозь заросли бурьяна, но вдруг застыл как вкопанный. Да, там, за низким заборчиком, действительно было старое кладбище. Было. Раньше было. Иван подошел к забору, чтобы поближе рассмотреть то, что не укладывалось в голове.

Все могилы были разрыты. Все до одной. Мертвецов не было. Зато были следы. Следы ног, которые начинались сразу же у разверстых могил и тут же исчезали, словно все, кто восстал из мертвых, воскреснув, сразу же поднялись на небо. Кладбище было очень старым, многие надгробные плиты и памятники покосились, а некоторые обрушились и были втоптаны в землю. Несколько уцелевших крестов виднелись вдали, среди берез. Иван на мгновение закрыл глаза.

— Господи! Что же это?

«Что тогда отец Евлампий читал? — судорожно стал вспоминать Иван. — Вспомню? Нет?.. Вспомнил! „Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни, от вещи, во тме преходящия, от нападения и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяча, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится…“ И вот еще: „На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою; на аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия. Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое“. Господи! Спасибо Тебе, ибо дал Ты мне еще один шанс, хотя знаю, что должен был я стоять перед Тобою, сир и наг, и нечем мне было бы прикрыть свои грехи. А так… Господи! Искуплю!»

Иван повернулся и, стараясь не оглядываться, почти бегом направился к шоссе.

Он заметил ее километров через пятнадцать, когда сделал пятиминутный привал в салоне большого автобуса, брошенного прямо на разделительной: маленькая фигурка, которая спокойно лавировала между автомобилями. Иван пригляделся: манерой двигаться существо напоминало человека. Так оно и оказалось. Когда тот подошел ближе, к своему удивлению, Иван обнаружил, что по шоссе идет ребенок, мальчик лет двенадцати. С каждым его шагом удивление Ивана росло: ему, взрослому человеку, прошедшему войну, было непросто выжить в новых условиях, а мальчик шел совершено один, без оружия и, казалось, абсолютно никого не боялся. Сперва Иван подумал, что это приманка. Но, внимательно оглядевшись, он не обнаружил ничего подозрительного. К тому же мальчик шагал так уверенно, что становилось ясно: он ничего не боится. Когда он подошел совсем близко, то Иван смог разглядеть на нем форму ювенального департамента. Это могло означать только одно: мальчик был воспитанником детского интерната.

Быть может, его родители были, как отец Евлампий, конви и власти решили, что растить ребенка лучше в интернате, под присмотром пасторов и опытных педагогов, а может, его родители были бедняками и не могли сами содержать ребенка — в подобных случаях детей тоже забирали в интернаты. Правда, часто туда же сдавали детей и люди побогаче — воспитывать своих отпрысков им было некогда. Евразийский Союз, как утверждала пропаганда, не делал различий между детьми разных социальных слоев и разных рас — их всех воспитывали в одинаковых условиях, в новой вере — «New Earth», или «Новая Земля».

Их учили гуманизму и философии, они пели мантры и совершенствовали сознание в специальных учебных центрах. До сих пор Иван не придавал этому никакого значения, но встреча с отцом Евлампием и Марией заставила его о многом поразмыслить и о многом изменить мнение. Нынешний Иван в отличие от старого по-другому смотрел и на прошлое Евразийского Союза, и на Москву, и на мальчика.

Мальчик приблизился к Ивану. Руки его были пусты.

— Привет! — сказал ему Иван. — Хочешь есть?

Мальчик поднял голову, и Иван увидел, что глаза ребенка так же пусты, как серое небо над его головой.

— Нет… — сказал мальчик. — Я сыт.

— Тебя кто-нибудь накормил? Как ты уцелел? Ты прятался под землей? — Иван сыпал вопросами, но мальчик не торопился отвечать.

Он вдруг опустился прямо на асфальт и произнес нараспев мантру, при этом причудливо сложив пальцы на разведенных в стороны руках.

Иван покосился на собак, которые, сидя поодаль, принюхивались и облизывались, поглядывая на паек Ивана. Кажется, мальчик их совершенно не интересовал. Для них он был всего лишь частью окружающей среды, они как будто и не видели его.

— Але, пацан! — Иван дотронулся до плеча мальчишки. — Эй! Слышишь? Хватит! Можешь пойти со мной, иначе тебе долго не протянуть!

Наверное, он сказал глупость, ведь уцелел же как-то мальчишка до сих пор. Но и оставлять его одного Иван не решался. Он наклонился к ребенку, заглядывая тому в лицо. Мальчик внезапно широко распахнул глаза, и на мгновение Ивану показалось, что они у него беспросветно-черные, без белков.

— Ты кто? — спросил мальчик.

— А ты кто? — спросил Иван.

— Я Питер.

— Питер? Может быть, Петр? Петька?

— Нет, — губы мальчика скривились, — я Питер. Питер. А ты кто?

— А я Иван. Откуда ты?

— Из учебного центра самосовершенствования человека, — ответ прозвучал столь категорично, что стало понятно: мальчик считает эту информацию вполне исчерпывающей.

— Ага, — без энтузиазма кивнул Иван. — Ясно. А где все, ты не в курсе?

— Они покинули Землю и ушли в нирвану, в великий космос. Великий Мантрейя призвал их туда.

— Гм, ясно. А зачем?

— Цикл развития человечества завершен, начинается новый цикл, новая эра. Все начинается сначала, и у меня есть шанс стать Наипервейшим. И у тебя он есть! — крикнул мальчик и, схватив Ивана за уши, резко ударил его лбом в переносицу.

Иван отшатнулся, схватившись за нос.

— Но я не позволю тебе стать Наипервейшим! — завизжал мальчик. — Им буду я! Только я! Я тренировался! Я знаю все мантры! Я знаю все законы мира! Я! Я должен быть Наипервейшим!

Иван, держась за нос, отступил.

Мальчик, оскалив зубы, принял позу каратеки, глаза его сверкали решимостью уничтожить соперника. На мгновение Ивану мучительно захотелось придушить щенка, но он сдержался. И так слишком много смертей. Слишком много.

Он отставил «Сайгу», показал мальчишке, что в руках у него больше нечего нет, и как можно спокойнее произнес:

— Конечно, ты будешь самым первым, Питер, успокойся. Что с тобой? Я не претендую на роль первейшего или как его там. Будь им. Чего ты злишься? Я тебя спрашивал, но спрошу еще раз: ты хочешь есть? Куда ты идешь?

Вместо ответа мальчишка метнулся к оружию, но Иван, будучи начеку, перехватил пронырливого каратеку, скрутив его так, что мальчишка не мог пошевелиться.

— Ясно, другом ты меня не считаешь. Может, ты и прав. Давай разойдемся по-мирному. Ты пойдешь вон в ту сторону. Ты же туда шел, верно? А я пойду в другую сторону, потому что мне надо совсем в другое место. Хорошо?

Мальчишка отчаянно брыкался, извиваясь как уж на сковородке:

— Ты не смеешь! — вопил он. — У меня есть права! У всех детей есть права! Не смей их нарушать! Тебя покарает Мантрейя! Я буду жаловаться в БНБ!

Но Иван держал его крепко. Мальчик, изловчившись, попытался укусить Ивана, но тот, решив, что хватит с него за последнее время укусов, грубо зажал ему рот ладонью. Еще минут пять подрыгавшись, мальчик выбился из сил и затих. Иван, памятуя об эксцессах, продолжал крепко держать его обеими руками.

Наконец, после непродолжительных размышлений, паршивец милостиво кивнул головой.

— Я согласен! — заявил он.

Иван отнес его подальше от оружия и отпустил, подтолкнув в спину. Мальчик направлялся на запад, туда, откуда Иван только что пришел.

— Ну ладно, иди, ты сам выбрал этот путь… Иди! — сказал он, вернулся к «Сайге», поднял ее с асфальта и тут же ощутил удар между лопаток. Потом что-то брякнулось неподалеку на асфальт, и тут Иван сообразил, что маленький разбойник швыряется в него чем попало. Рядом просвистел и рассыпался от удара на кусочки пластиковый лаймер, видимо, обормот вытащил его из чьей-то машины. Иван скорчил страшную рожу и развернулся, давая понять, что сейчас поганца попросту выдерут, но мальчик внезапно утратил к нему интерес и пошел на запад — такой же прямой, такой же одинокий и безразличный ко всему на свете, кроме самого себя, как черное небо у него над головой. Иван смотрел ему вслед. Мальчишка спокойно прошел мимо собак — они не обратили на него никакого внимания, словно он был одним из сотен неживых вещей, в беспорядке загромождающих эту дорогу. При виде этой хрупкой, лишенной страха фигурки, удаляющейся от него в сторону вечного мрака, у Ивана озноб прошел по спине. Он вздохнул и поспешил вперед — к башням Тринити.

Если этот мир ждало такое будущее, то, что ж, возможно, Господь и прав, что решил положить истории конец… Если мальчик был обычным человеком, он не уцелеет, а если человеком это маленькое существо уже не было, то, быть может, ему и в самом деле лучше среди мутантов и одичавших псов?

Через несколько километров за крышами высоток показались башни Тринити — три громадных небоскреба, которые раньше, может, и «скребли» небо, но теперь упирались в то, что от неба осталось. Они были сконструированы по новейшим технологиям и могли выдержать даже ядерный удар. Только стекло, бетон и пластик — ничего натурального. В бункерах Тринити могли укрыться почти все, кто в нем работал на протяжении двадцати лет. «Вот это, я вам скажу, бункер!» — глядя на башни, восхищался Иван, даже не понимая всей парадоксальности ситуации: в павших на землю вечных сумерках он не должен был видеть так далеко, но вот — надо же! — видел и радовался тому, что его цель материализовалась.

А через триста метров дорогу Ивану перегородил провал — один из пролетов эстакады не выдержал толчков, сотрясших землю в момент «Ч», и обрушился. Иван подошел к краю, заглянул вниз. Вроде невысоко, всего метров шесть. Под ним текла река. Из воды выступали искореженные грузовики, клинкарт, несколько легковых машин… Горбом вздыбилось над водой лопнувшее полотно эстакады, и осколки треснувшегося асфальта засохшей лавой спускались к реке.

Речка оказалась неширокой, но с крутыми берегами. Вода цветом и консистенцией напоминала маслянистые чернила. На другой стороне двадцатиметрового провала, зацепившись задними колесами за край, висел белый автомобиль. Указателя с названием речки не обнаружилось.

Пришлось Ивану вернуться назад и спуститься по лестнице, предназначенной для рабочих. Обвал произошел в довольно пустынной местности. Еще будучи наверху, Иван заметил, что ни южнее, ни севернее провала мостов и эстакад нет, как не было поблизости и дорог-дублеров. До ближайшей промзоны — около километра. А значит, преодолевать речку придется вброд, прыгая, как сайгак, по обломкам.

Иван произвел небольшую рекогносцировку на предмет обнаружения поблизости каких-нибудь животных. Но вокруг никого не было. Даже надоевшая кумора вместе со всеми своими курумканами и та куда-то делась. В общем, сколько ни тяни, а перебираться пора.

Иван с трудом спустился по крутому берегу и посмотрел на реку. Непроницаемо черная вода не двигалась. Иван не видел дна, но почему-то ему казалось, что оно сразу же резко понижается. Полоса ила отделяла его от «чистой» воды. Секунду поколебавшись, Иван оттолкнулся от берега и прыгнул на капот серебристого «Линкольна», который лежал у самого берега, слегка завалившись на бок. Другим боком автомобиль упирался в серый перевернутый клинкарт, на вид прочно осевший на самое дно. Над водой выступали смятые в гармошку двери и ряд разбитых вдребезги окон. Фары клинкарата до сих пор слабо светили в мутную свинцово-серую воду. Иван удивился, что аккумулятор до сих пор не разрядился. В салоне плавали вырванные от удара пластиковые сиденья.

Под весом Ивана «Линкольн» вздрогнул и стал погружаться в воду, скользя колесами по дну. Но Иван уже перемахнул на клинкарт, пробежал по его боку, перепрыгнул на бетонную опору рухнувшего моста, едва удержался на наклонной поверхности, успев ухватится за кусок арматуры. Прошел вверх, перешагнул через разлом, сквозь который тускло блеснула вода, спустился вниз и перевел дух, оценивая обстановку. От края упавшей эстакады до берега оставалось метров семь, не больше. Промерить глубину было нечем, и оставалось надеяться, что здесь окажется мелко. «Главное, под тяжестью всей амуниции не пойти ко дну», — прикинул Иван. Держась рукой за арматуру, Иван соскользнул в воду, нащупал ногами дно. Да, было относительно неглубоко и был шанс перебраться вброд. Оружие Иван держал над головой. Дно заилилось, но возле противоположного берега виднелась отмель, и, ступив на нее, он облегченно выдохнул. Выходя из воды, Иван поскользнулся и едва не плюхнулся в воду навзничь, но удержался. Он перевел дыхание, чувствуя, как ледяная вода стекает по телу, усмехнулся над своей неловкостью и преодолел два последних метра, отделяющих его от суши.

Ботинки с чавканьем погружались в ил, и, казалось, самое опасное было позади, но в этот момент раздался тихий всплеск, и кто-то сдернул Ивана обратно в черную воду, крепко схватив за рюкзак и, одновременно, за щиколотку. От неожиданности Иван даже не успел набрать воздуха в легкие и очутился в воде. Кто-то с силой тянул его обратно в глубину. Перед глазами Ивана замелькали пузыри. Он понял, что медлить нельзя ни секунды. Отбросив в сторону бесполезный дробовик, с трудом сдерживая остатки воздуха в легких, он скинул ремень штурмовой винтовки, освободился от рюкзака, не прекращая попыток освободить ногу. Разглядеть что-либо в мутной воде было невозможно, но Иван все-таки различил позади себя черную тень. Воздуха не хватало. Освободившись от тяжелого рюкзака, в который вцепилась тварь, Иван развернулся к врагу. Мелькнуло серо-зеленое вытянутое лицо, и если бы Иван за последние дни не привык к тому, что мир больше не принадлежит людям, то, наверное, одного вида этой образины с серыми провалами вместо глаз хватило бы, чтобы он пошел ко дну. Но внутренне он был готов к чему-то подобному, и, вытащив нож, Иван несколько раз ударил тварь ножом. Нож погружался словно в вязкий ил. Но в ответ тварь ловко схватила его за запястье и стиснула руку с такой силой, что он выронил оружие. Тварь заглянула в лицо Ивану, и из пустых глазниц на Ивана вдруг выпучились большие рыбьи глаза на стебельках. Рот нежити ощерился мелкими зубами. В голове Ивана мелькнула мысль, что жить ему осталось немного. Из последних сил он отпрянул назад, вдруг с облегчением ощутив, что ноги его наконец-то свободны. Левой рукой Иван нащупал рукоять копья, которое дал ему отец Евлампий, вытащил его, поняв, что воздуха в легких больше нет. В ушах зашумело. Затуманенным сознанием Иван видел, как закручивается в водоворот мутная вода, как жутко ухмыляется серо-зеленая тварь и медленно вихрем вздымается со дна песок с илом.

Иван наугад ткнул в темноту наконечником копья, потом еще раз и еще. Он и не ожидал, что от его ударов будет хоть какой-то толк. Вдруг тварь завизжала так, что Иван услышал это даже под водой, и мгновенно исчезла в глубине.

Иван из последних сил, стараясь не нахлебаться грязной воды, заработал руками и ногами, выплыл на поверхность и наконец-то полной грудью с наслаждением вдохнул безвкусный, ничем не пахнувший воздух. Легкие словно обожгло, Иван закашлялся от боли, давясь и сплевывая остатки воды.

Хорошо! Как хорошо дышать! Иван, крепко сжимая копье-нож, доплыл до берега, то и дело соскальзывая, выбрался на берег, упал на жесткую, покрытую угольно-черным налетом траву, отдышался. Стуча зубами от холода, он лежал на земле. Двигаться не было ни сил, ни желания. Но Иван заставил себя сначала сесть, а потом и встать. Трясясь в ледяном ознобе, он методически обшаривал берег в поисках дробовика. О штурмовой винтовке пришлось забыть — нырять за ней ему совершенно не хотелось. Во-первых, новые встречи с подобными тварями не входили в его планы. А во-вторых, после чудесного спасения он размышлял о том, что, оказывается, побеждает не всегда тот, кто сильнее. Иногда побеждает тот, кто прав.

Но дробовик все-таки надо было найти. Не кидаться же с каждой дрянью в рукопашную. И он нашел оружие, заметив плавающий на поверхности воды брезентовый ремень. Поддев его подходящей арматуриной, подтянул оружие к себе, обеспокоенно осмотрел: не набился ли в ствол ил и прочий мусор, покачал головой: «Ладно, сойдет и так». После потери винтовки надежда была только на этот дробовик. Первым делом надо было согреться и проверить оставшиеся боеприпасы. Воздух быстро остывал. На все про все Иван отвел себе полчаса. Он помнил, что справа от реки видел какие-то постройки. Даже полуразрушенные или заброшенные, они были укрытием более надежным, чем чисто поле вокруг.

Иван побежал в сторону развалин, тревожно посматривая на небо и вокруг себя. Если земля и вода кишели всякими тварями, то почему бы и небу не наполниться ими?

Заброшенное, как и ожидал Иван, строение оказалось конюшней. Иван развел костерок из гнилых досок и остатков сена прямо под навесом из старого шифера, снял с себя одежду, тщательно выжал ее, снова надел и подсел поближе к огню. От одежды повалил пар. Иван с грустью проверил свои довольно скудные запасы: у него оставалось два пакета с обоймами от винтовки, три обоймы к дробовику, две гранаты Ф-19, «замарашка» с двумя обоймами, два сигнальных пиропатрона, перочинный нож, зажигалка, дозиметр и индивидуальная аптечка. Небогато. Ни воды, ни еды не было. Ну, этим Иван надеялся разжиться потом. Он с сожалением выложил на землю у стены пакеты винтовочных магазинов. Увы, теперь нет смысла тащить с собой эту тяжесть.

Едва одежда подсохла, Иван тщательно затоптал костерок, выглянул наружу, а потом, все так же бегом, заторопился к башням Тринити. Времени оставалось совсем немного.

Он не стал продолжать путь по кольцевой дороге, а свернул на трассу М-2, решив, что, срезав дорогу южнее и выйдя на Каширское шоссе, окажется прямо перед аэропортом центра «Авалон». Домодедовский аэропорт в таком случае оставался слева.

О присказке лейтенанта Баркова: «Хочешь прийти позже всех, иди напрямик» — он вспомнил слишком поздно. Все было нормально, пока он шел по шоссе. Один раз он заметил впереди стаю каких-то животных, но до них было далеко, и, кто это был, Иван не разглядел. Животные его не заметили, пересекли дорогу и скрылись между оградами каких-то заводов. «Интернациональная корпорация биотехнологий» — прочитал Иван на одном из них. Что здесь производили, Иван вот так сразу и не вспомнил, но бизнесмены точно не новые сорта пшеницы выводили. Быть может, тут разводили каких-нибудь животных для трансплантации органов людям, или, может быть, биороботов, или вообще конструировали искусственные конечности. Между прочим, полезная вещь. Если бы все, что делали эти новомодные бизнесмены, приносило такую же пользу, мир был бы прекрасен.

Иван прошел по Симферопольскому шоссе около трех километров, значительно приблизившись к башням, потом сверился с картами, определил свое местоположение и свернул на ближайшем перекрестке на восток. Вскоре дорогу ему перегородил глухой бетонный забор. Иван посмотрел на карту. На ООНовской карте забора не было.

— Вот так всегда… — глубокомысленно изрек в пустоту Иван. Возвращаться смысла не было, и поэтому он перелез через забор и пошел дальше. За забором рядами высились ангары, раскинулось поле — кажется, Иван оказался неподалеку от аэродрома. Иван заспешил, временами переходя на бег, но вскоре перед ним оказался еще один забор, за которым виднелись технические здания, а потом еще один, на этот раз с колючей проволокой поверху. Иван старался каждый раз не терять из виду башни и идти прямо к ним, но все же ему пришлось повернуть и пойти вдоль забора. Иван надеялся, что забор рано или поздно закончится и можно будет повернуть напрямую к башням, но вместо прохода он уткнулся в новый забор, уже без проволоки, который снова уводил Ивана прочь от башен Тринити. Иван не выдержал, вернулся, выбрал участок, где забор за счет естественного возвышения грунта не казался таким высоким, и взял препятствие с разбегу.

В тот момент, когда он оттолкнулся от земли, в душе Ивана просигналил тревожный звоночек, но уже было слишком поздно. Он лихо перемахнул через забор и приземлился прямо в стаю шеликудов. Да как приземлился! Картинно перекатившись через плечо и оказавшись в самом центре мгновенно расступившихся перед ним хищников. Костные пластинки вокруг шей шеликудов в предвкушении охоты раскрылись веерами, как капюшоны у кобр. Иван услышал характерное костяное пощелкивание. Глаза гиенольвов, как про себя охарактеризовал их Иван, вспыхнули хищными зеленоватыми огоньками. Пара тварей даже успела облизнуться, обнажив острые сдвоенные клыки. И стая с радостным воем кинулась на добычу.

Иван сумел воспользоваться эффектом неожиданности и, перехватив дробовик, успел выстрелами в упор прикончить двух ближайших тварей, прежде чем они вцепились в него. Но сзади на него вдруг бросился один из самых крупных хищников, и в плечо, совсем близко к шее, вонзились жадные зубы. Заорав от боли, Иван перекинул через себя массивное тело хищника. Шеликуд ударился о землю с такой силой, что Ивану послышалось, как хрустнули его кости. Иван с размаху огрел его по голове прикладом, вложив в удар всю силу — знал: второго шанса прикончить тварь у него не будет. Череп животного треснул под прикладом «Сайги», шеликуд обмяк.

Иван затравленно огляделся. Деваться было некуда. Его теснили к забору, а единственный выход перегораживали семь ощерившихся голодных тварей.

Увидев, какая участь постигла их собратьев, они решили выждать, полукругом окружив Ивана и постепенно прижимая его к забору. Глаза их угрожающе светились. Иван судорожно соображал, что ему делать. Похоже, делать особо было нечего. Надо было драться.

Наконец один из хищников, самый крупный, по-видимому вожак, выступил вперед. Он медленно переступил большими лапами, обдумывая, как лучше напасть. Он ступал уверенно, точно зная, что жертва никуда не денется, но осторожно, боясь новых сюрпризов от человека. Иван не сводил с него глаз. Вот когда он пожалел, что лишился ножа. Сейчас бы он пригодился. А еще лучше было бы обзавестись чем-нибудь побольше… Например, мачете…

Вожак, уловив страх и возбуждение, исходящие от человека, шумно фыркнул и, прижав к шее костяной воротник, злобно зарычал. Это послужило сигналом — рык подхватила стая и дружно кинулась на Ивана. Прежде чем шеликуды прыгнули, Иван успел выстрелить, а потом вступил в рукопашную. Он ударил вожака прикладом в морду, прежде чем тот сшиб его с ног. Оказавшись в гуще тварей, Иван понял, что ему конец. Он еще сопротивлялся, несмотря на то что твари рвали ему ноги, успел локтем закрыть горло от лязгающих челюстей вожака, закричав от боли, когда тот вцепился ему в руку. Немного помогли Ивану щитки форменной куртки, но и они перемалывались в страшных челюстях зверей. Целой рукой Иван с трудом вытащил из куртки пистолет и, прежде чем жадные зубы вонзились ему в предплечье, успел несколько раз выстрелить. В тесном проулке выстрелы оглушали. Кровь заливала шею. Боли Иван еще не чувствовал — спасали адреналин и жажда выжить. Тело хищника обмякло, но на смену ему тут же явился следующий шеликуд, и Иван снова подставлял руки и плечи, защищая горло, живот и лицо.

Никаких особых чувств Иван не испытывал. В голове крутилась одна мысль: «Хана!..» Одинокий, раненый и безоружный, он был обречен в этом новом мире. Мире, о котором, кажется, Господь забыл навсегда, мире, который не принадлежал больше людям и в котором, вполне вероятно, Господь больше ни о ком не заботился, даровав всем окончательную свободу от Себя.

«Какою мерою меряете, такой и вам отмерено будет», — как во сне вспомнил Иван слова отца Евлампия. Да! Это так! И он, Иван, видимо, отмерял все и всем, как мог — свинцом и сталью, и ему теперь отмеряно так же. На любовь не хватило ни времени, ни сил. Так уж вышло. И винить в этом некого. Так было, так есть и так будет всегда. Во веки веков. Аминь.

А еще он устал… Надо лечь и немного отдохнуть, и, быть может, потом он справится с этими тварями. Как-то отстраненно Иван чувствовал, как рвутся ремни сумок, как дергают, крушат его плоть челюсти животных. Он еще заслонял горло и лицо от клыков, но делал это совсем машинально, удивляясь своей вялой настойчивости. Оказывается, это совсем не страшно — умирать. Жаль только, что он так и не поможет Марии. Мария! Мария…

Стоп! Он не может умереть! Он должен спасти Марию! Только так он может оправдать свою никчемную жизнь. Жизни убийцы. Девушка — все, что осталось хорошего в этом мире. Она должна жить, даже если ему предстоят еще большие мучения, чем оказаться разорванным стаей озверелых тварей. Иван схватил окровавленной рукой копье. Шеликуды — не водяная нечисть, но у него был не просто священный предмет — это был наконечник воинского копья. Пусть старый, пусть ржавый, но это было оружие. Он вытащил его из ножен — рука двигалась сама собой. А потом снизу вверх, в брюхо ударил шеликуда, подбиравшегося к его в горлу. Да, любить он так и не научился, но убийца из него вышел знатный. Иван отбросил мертвого шеликуда, ударил в шею того, кто вцепился в руку, вывернулся под визжащими и хрипящими тварями, дотянулся до пистолета.

— На, сволочь! — заорал он, стреляя прямо в распахнутую пасть очередной твари. — Сдохни, гадина! — кричал он, стреляя в другую. — Умри, скотина! А-а-а-а! Мало? На! Вот тебе еще!

Он стрелял, пока в пистолете не закончились патроны. Отдышался, приходя в себя, огляделся. Остался ли кто-то в живых? Сердце бешено билось, выпрыгивая из груди, лицо заливали кровь и еще какая-то дрянь, что текла в жилах уродов. Так. Раз, два, три… семь мертвых тварей лежали вокруг, и чуть поодаль валялись еще три шеликуда, которых он убил первыми. Кажется, все. Вся стая. Иван хотел было подняться, но ноги его не держали, и он без сил повалился прямо на асфальт, в какую-то лужу. Кажется, это была кровь: слишком густой и черной была она для простой воды. Иван поднес окровавленную ладонь к лицу, стараясь разглядеть, что же это такое, но ладонь расплылась в бесформенное пятно. А потом Ивана облаком окутал мрак, звуки растворились в нем, не было слышно даже стука сердца. Он посмотрел в черное небо, в котором так хотелось увидеть звезды. Но звезд не было. Была только тьма…

…Иван не сразу сообразил, что с ним. Сначала он понял, что лежит на чем-то мягком, ему тепло и совсем не больно. Только шевелиться совсем не хотелось. Хотелось спать. Иван приоткрыл глаза и убедился, что он, раздетый и перевязанный, лежит под суконным армейским одеялом на пружинном матрасе в каком-то небольшом помещении, сильно смахивающем на караулку или вахту. Матрас лежал прямо на бетонном полу. Комната была проходной и освещалась небольшим костерком, дым от которого уходил в отверстие в потолке. Бетон вокруг костра почернел от копоти. Над костром висел новенький, но основательно закопченный котелок. Стены покрывала светлая штукатурка, а от былой обстановки остались массивный дубовый стол, перевернутый набок, чтобы из-за него можно было отстреливаться, да офисное кресло с драной спинкой, из которой торчал синтетический наполнитель. Возле одной из стен высилась поленница из березовых и тополиных дров. Еще из поленницы торчали ножки от столов и стульев. Разбитое окно заколотили досками и мебельными щитами, напиленными вкривь и вкось. Одна из двух дверей была беспечно распахнута и, видимо, выходила куда-то во двор, а вторую, выломанную, забаррикадировали старым железным сейфом.

Офисное кресло размещалось возле костерка, а в кресле сидел человек и задумчиво смотрел на огонь. На коленях у человека лежал автомат. Человек был коротко стрижен, небрит и скуласт. Лет ему было около сорока. Одет он был в военную форму без знаков отличия, которую стали носить многие во время войны. Правую руку защищала кожаная перчатка. Незнакомец насторожился, бесшумно встал и вышел, держа автомат наизготове. Через минуту он так же бесшумно вернулся, склонился над Иваном.

— Живой? Ай, молодца… На, попей, — у губ Ивана оказалась солдатская кружка с водой.

Он жадно прильнул губами к холодному краю. Большими глотками выпил все до дна.

— Ну и досталось же тебе, братишка… — сочувственно сказал незнакомец. — Но и ты их покромсал в лапшу. Я бы так не смог… Ты лежи и, главное, не шевелись, а то у меня обезболивающего мало… Я тебе три раны зашил, промыл плечо, ногу и руку водкой, этого добра у меня хоть залейся. Так что ты сильно не пыхти. Я, что мог, сделал… Попозже встанешь — поменяем повязки, может, и ходить сможешь… Хорошо, что я тебя нашел, а то там какая-то тварь примеривалась, чего бы от тебя откусить. Такая белая, я не разглядел в темноте, то ли собака, то ли лисица. Правда, сейчас такие лисицы, хуже волка будут. Хорошо, что я выстрелы твои услыхал, а то ты так и остался бы там, а я бы и не знал ничего. Так бы и… Я здесь, а ты там. Есть будешь? — грубая рука бесцеремонно потрогала лоб Ивана. — Да у тебя, братишка, температура! Вот, выпей таблетки. Я немного понимаю в этом. Должно помочь. Есть стандартные аптечки, но это лучше.

Иван беспрекословно подчинился.

— А ты, видать, армейский, не просто охранник, — продолжал болтать незнакомец, — форму твою здорово разодрали, я там пособирал, что мог, сумки вон, почти целые, пару карманов оторвали, а так еще можно использовать. Ремень я зашил. Да вон, все твое там стоит, — незнакомец мотнул головой в угол.

Иван проследил за его взглядом и увидел, что у стены стоял дробовик и лежала разгрузка и куча рваной одежды.

— Да что мы как-то не по-русски… — незнакомец вытер руку о штаны, протянул ее Ивану. — Андрей. Андрей Дикорос.

Иван, превозмогая боль, пожал руку негнущимися пальцами.

— Иван. Логинов. Спасибо тебе.

— Не за что! — ответил Андрей, отойдя к костру. — Есть будешь? Я тут хавку сообразил — из консервов. Вку-сно! Эта стая давно тут околачивалась, да только я все никак не мог до них добраться. Уж больно хитрые тварюги эти мутанты…

— Тут это… — забеспокоился Иван. — У меня с собой была такая штука, вроде старого ножа… Ты ее видел?

— А! Было! Да она вон там лежит, в кармане.

— Дай! — требовательно, излишне требовательно, сказал Иван.

Андрей прошел в угол, наклонился над вещами, поискал. Потом вернулся и подал Ивану наконечник копья. Иван принял его из рук Андрея, прижал к груди и слабо улыбнулся. Кажется, он на самом деле был жив.

— А что это? — спросил Андрей.

Иван не ответил.

Андрей присмотрелся в полутьме: Иван спал. Андрей улыбнулся, пожал плечами, потом вышел в распахнутые двери посвистел в темноту. На свист из темноты прибежала огромная лохматая овчарка.

— Дик! Иди сюда! — сказал Андрей псу. — Иди сюда, сейчас есть будем. Гость наш не хочет, значит, нам больше достанется, верно?

Дик подошел, помахал хвостом, заглянул человеку в лицо желтыми, все понимающими глазами, ткнулся носом в ладонь, понюхал, облизнулся, потом сурово глянул на спящего Ивана.

— Спит, — объяснил собаке Андрей. — Потрепало его… Помнишь, как тебя тогда воры-злодеи чуть на тот свет не отправили? Сколько я тебя тогда выхаживал? А? Долго. Вот и ему отдых нужен. Ладно, ты лучше сюда смотри, видишь, какая вкуснятина? — и Андрей принялся снимать котелок с огня…

Непонятно было, что за таблетки дал Ивану Дикорос, но когда Иван проснулся, то почувствовал себя почти совсем здоровым. Так, по крайней мере, ему показалось. Потом он, правда, понял, что все еще слаб, но это все ерунда по сравнению с тем, что он жив! Жив!!!

…Как оказалось, Андрей уцелел на поверхности. Он служил во внутренних войсках вольнонаемным и, когда все случилось, находился в части. Он потерял сознание, а придя в себя, обнаружил, что вокруг никого не нет.

— Живых нет, — уточнил он. — А вот мертвые… Никогда не знал, что на территории нашей части когда-то было кладбище… Потом, когда будешь ходить, покажу. Зрелище, я тебе скажу… Лучше бы я этого не видел.

— Ну и как? — спросил его Иван.

Они сидели у костра — Иван на матрасе, прислонившись спиной к стене, а Андрей — все так же, в кресле. Иван был одет в принесенную Андреем новенькую армейскую форму. Пили по-солдатски крепко заваренный чафе из металлических кружек. Себе Андрей добавил в чафе офицерского коньяку — на палец, Иван же от спиртного воздержался: антибиотики и алкоголь, как известно, несовместимы. Рядом лежал Дик, положив огромную ушастую башку на здоровые лапищи. Он то и дело коротко взглядывал на хозяина, поводя ушами, — прислушивался, не лезет ли кто-нибудь на его территорию. Вокруг стояла мертвая тишина.

— Да как… — Андрей покачал головой, глаза его, не отрываясь от костра, следили за языками пламени, пожирающего искривленные ножки стула.

— Это не страшно вовсе… Это… Знаешь, это как если бы увидел стометровую волну, которая тебя вот-вот накроет с головой. Это не страх, нет. Ужас. Если бы я захотел закричать, я бы не смог. Я понял, понимаешь ли ты, понял, что весь мир устроен совсем не так, как я считал до этого. Как все мы считали — ну, там время, пространство, объективная реальность, субъективная реальность, — ведь мы все же это читали, учили. До рождения — пустота, ничего, и после смерти — пустота. Самое главное — жизнь человека, остальное — вера, идеи — неважно. И живешь-то всего ничего — шесть-семь десятков. Ну, богатые-то да, кто и по сто лет, а кто и по сто двадцать живут. Все равно мало. А значит, что? Значит, надо успеть урвать кусок пожирнее, пока не наступила старость с болячками разными. Обеспечить себя, натащить в загашник, чтоб и на того парня в случае чего хватило. И всего-всего в жизни попробовать! Понимаешь ли? Всего! Бабы, водка, дурь, война! И все так жили… Все-все — миллионы, миллиарды. А все, все не так! — Андрей, разгорячившись, махнул кружкой, и немного горячего напитка вылилось в костер. Костер сердито пыхнул и зашипел. Андрей сконфузился и понизил голос: — Раньше что нас пугало? Ну, сперва все боялись Штатов, потом, когда Штаты пришли, все боялись китайцев, потом — атомной войны, некоторые еще до паники боялись инопланетян, все им какое-то НЛО мерещилось, то над водой, то под водой. С ума сходили. Я так думаю, что курить надо было меньше всякой дури и таблеток жрать. Но, понимаешь ли ты, бояться-то надо было совсем другого! И в первую очередь — себя, своей гнилой натуры, понимаешь? И эта гнилая натура нас и завела: сначала — под Штаты, потом почти что под Китай, а теперь и вовсе — к концу. И ведь какая сволочная вещь получается? Хоть сейчас я все это знаю, а ведь все равно лучше стать не могу, как ни стараюсь, хоть и понимаю, что завтра потащат меня на Суд. Как и этих, с кладбища. Как всех-всех-всех, понимаешь ли ты? На самый Высший Суд, а ничего с собой поделать не могу. Такая вот я сволочь… И что делать с этим — понятия не имею. Раньше надо было об этом думать, да разве ж кто давал? То тебе карьеру подсунут — мол, надо вверх лезть, что есть силы, иначе ты лох, потом — тебе надо жену такую да разэтакую, чтоб друзья от зависти сдохли, а иначе ты лох, потом авто, виллу, яхту и, главное, бабла побольше, а иначе ты лох… Вот так нас и развели умные люди… И времени, чтобы понять, кто мы и что мы, совсем не осталось. А теперь вот и время есть, а думай — не думай, ничего не изменишь… Натура, видать, у человека такая, и помощи этой натуре ждать неоткуда…

— Да, — согласился Иван. — Теперь, наверное, неоткуда.

— Да и раньше неоткуда было помощи ждать, все буржуи похерили. Всю Русь… Эх! — Андрей, расчувствовавшись, опять махнул кружкой, но не пролил, отпил из нее изрядный глоток, поставил на подоконник, нашарил в кармане пачку сигарет, прикурил, жадно затянулся. Выдохнул дым, посмотрел, как он тает, мешаясь с дымом костра, и уходит вверх, вздохнул: — Так и жизнь наша, как дым. Сегодня есть, а завтра нет. Я ведь на юг просился, — переменил он тему, — а после госпиталя перевели сюда. Не нужен на фронте калека, — Андрей продемонстрировал Ивану черную перчатку. По-видимому, под ней находился биопротез. Во всяком случае, Иван не видел разницы между движениями правой и левой рук Андрея. Но многие все равно с недоверием относились к таким новшествам.

— Да зато котелок можно прямо так снимать с огня, не обожжешься, — усмехнулся Андрей, — биокожа и не такое выдерживает. Я тут слышал, что парочку полностью биотических братишек изготовили. Интересно, как Господь с ними распорядился? Представляешь, Он их воскрешает, а там только кучка силикону! И не человек вовсе! Так — голова и моток проводков… — Андрей рассмеялся.

Иван усмехнулся, глядя на него.

— Я вот еще одну вещь понять не могу, может, ты знаешь? — продолжил Андрей. — Откуда нечисть-то вся эта поперла? Да еще так сразу и так дружно? Ну слышал, читал сводки, ну да, иногда на юге, где радиация, такие твари появлялись. Но ведь это были единичные случаи… А тут! Как из преисподней! Прут и прут.

— Я думаю, вон оттуда, — Иван кивнул на башни Тринити. — Там в лабораториях всяких тварей наделали. Жаль, я не могу добраться до тех, кто это делал… А то я бы рассказал им, что и как… Я в банке «Авалон» работал охранником. Еле вылез из этого бункера.

Андрей внимательно слушал.

— Но думаю я, что не только в этом дело, — сказал Иван, вспомнив о черных скорпионах, — тут точно, словно преисподняя открылась.

— А может, так оно и есть… — протянул Андрей и оглянулся, словно их мог кто-то подслушать. — Я вот удивляюсь только, — продолжил Андрей тише, — почему все исчезли, а я-то остался? Не лучше и не хуже — как все. Не лучше и не хуже, кого-то обманул, чего-то стащил, что плохо лежало, кровь проливал и свою, и чужую… Или вот ты? Почему остался? Думал об этом? Может, ты чем-то отличаешься от остальных людей? Может, у нас есть что-то общее? А?

Иван подумал, пожал плечами, улыбнулся.

— Не отличаюсь. И хуже меня, наверное, есть, и лучше меня тоже… были, — поправился он. — А почему остался? Лично я должен еще кое-что сделать, потому, извини меня, брат, но долго гостить не могу. Сейчас допью вот это и пойду дальше. Во-он туда, — Иван мотнул головой в сторону башен Тринити. — Надеюсь, ты мне все-таки дашь каких-нибудь таблеток, чтоб больно не было.

— Ждут меня, — объяснил он Андрею, встретив его непонимающий взгляд. — Могу опоздать. И так задержался.

Он вкратце рассказал Андрею все, что произошло.

Андрей слушал молча, а когда Иван закончил говорить, то покачал головой.

— Не надо тебе никуда идти! — Андрей встал.

— Почему? — спросил его Иван, глядя на него снизу вверх.

— Зачем идти, когда можно лететь?

— Лететь?.. — Иван растерялся.

— Ну да, лететь! — Андрей вскочил с кресла. — Пошли, тут близко, доковыляешь!

…Они стояли на вертолетной площадке и молчали. Андрей — от гордости, а Иван — от неожиданности. Перед ними красовались три многоцелевых ударных вертолета МИ-70.

— Вот этот рабочий, — объявил Андрей, указывая на крайний. — Не знаю, почему он работает, а остальные — нет. Электроникой он напичкан так же по полной. Топливом заправлены все три. Но вот этот рабочий, а другие нет, — повторил он. — Я, чтобы их проверить, поковырялся там немного, пришлось блок с ключами удалить на фиг, а то он все с меня пароли и явки требовал, а у меня же нет доступа. Но справился я с ним. Думал рвануть на восток. Этот красавец может нести двадцать ракет «воздух — воздух», «воздух — земля», до пятисот штук снарядов, а может взять на борт восемь братишек-десантников. Есть крупнокалиберный пулемет системы Гатлинга. Огневая мощь — семьсот патронов в минуту. Экипаж — два человека, но в принципе им может управлять и один пилот. Ты можешь стрелять.

— А пилот? — спросил Иван, ухмыляясь и предвкушая ответ.

— Здрасьте… А я кто? Это сейчас я принеси-подай, а раньше я… — Андрей замолк, словно что-то сдавило ему горло, махнул рукой. — Да что там… Не годен, значит, не годен, куда калеке за штурвал… — он помолчал. — Давай грузить боеприпасы. Тебе, кстати, не мешало бы обновить арсенал.

Глава седьмая

БОЙ

Когда Иван уселся в кресло второго пилота, Андрей показал ему, как управлять пулеметом и двумя пушками.

— Визор включил?

— Включил.

— Ясно, — Андрей защелкал тумблерами. — Сейчас переключу управление огнем на тебя. Ракеты оставлю себе, уж не обессудь. Не трусь — если что, управление перехвачу. Вот так переключишь огонь от пушек на пулемет. Вот так — обратно. Вот это, можно сказать, предохранитель «курка», или гашетки. Вот так отщелкиваешь его вперед и нажимаешь на гашетку. Прекращаешь огонь — защелкиваешь обратно. Причем так каждый раз. Теперь визор. Ничего делать особо не надо, все сделает за тебя электроника. Пушка или пулемет будет бить туда, куда ты смотришь, так что не отвлекайся, пока ведешь огонь. Понял? Сначала прекращаешь огонь, потом начинаешь крутить головой. Все предельно просто. Понял?

— Да.

— Отлично! Пристегни ремни! Взлетаем! — Андрей улыбнулся, и стало понятно, что он очень рад возможности не просто полетать, но совершить именно боевой вылет. — Мятных конфеток я тебе не дам, но вот новые ощущения получишь! Ты хоть летал на таких?

— Нет, больше на транспортных… — ответил Иван, застегивая пряжки ремней безопасности.

— Где?

— На юге.

— A-а, ну тогда ты ветеран! Если что, тут катапультироваться можно, там вон рукоять, понял? Лопасти отстреливаются, а кресло с реактивной тягой автоматом вытянет тебя на высоту, на которой безопасно раскрыть парашют. А вот если твой Хурмага начнет в этот момент вокруг тебя виться… Гм, не завидую.

Загудели двигатели, медленно раскручивая винты боевой машины. Иван на мгновение закрыл глаза, ощутил знакомую вибрацию. «Словно ТАМ, — подумал он. — Да, наверное, это и не прекращалось никогда. Просто на днях достигло апогея». И быть может, именно он, Иван, призван для того, чтобы поставить в этой дерьмовой войне жирную точку.

Вертолет оторвался от площадки и, накренившись, рванул вперед. В луче прожектора мелькнули посадочная площадка, стоянка армейских грузовиков, крыши гаражей с военной техникой, вышки, и вот они уже парили высоко над рифлеными ангарами. Неподалеку виднелись перелески, за ними шоссе, переполненное крохотными коробочками брошенных автомобилей, скоростная железная дорога с замершим на путях составом-гусеницей… А потом вертолет пошел на разворот, набирая высоту, и Ивана с силой вдавило в кресло. Вглядываясь в окружающую их мглу, он заново оценивал грандиозность случившегося с миром. От торжественно-мрачной, пронизанной невыразимой скорбью картины невольно захватывало дух: фантастическая темнота, из которой вырастали то силуэты неосвещенных зданий, то остовы частных самолетов, так и не долетевших до места, то купы деревьев, которые еще вчера были парками и скверами, а сегодня в них таились неведомые звери… Отовсюду струился дым, словно кто-то разом задул тысячи гигантских свечей.

Мир не просто перестал существовать, он пришел к своему логическому финалу…

…Башни Тринити, словно три языческих идола, пронзали остатки неба. Вертолет пролетел над ними и пошел на разворот.

— Сейчас облетим их, осмотримся, — услышал Иван в наушниках голос Андрея. Кивнул, не отрываясь от вида башен, как будто у Андрея было время смотреть на него.

— Да, понял, — спохватившись, ответил он.

Возле небоскребов никого не было. То есть вообще никого, даже животные куда-то исчезли. Три небоскреба смотрели фасадами на центральную площадь.

Еще недавно здесь располагался большой сквер с дорожками и скамейками, в центре которого размещался фонтан в швейцарском стиле — струи воды били прямо из громадного фигурного бассейна. Иван помнил, как на рекламных роликах «Авалона» по дорожкам из широких плит, выложенных в бассейне, бегали и играли дети сотрудников «Авалона».

Сейчас фонтан молчал. Все вокруг было серым, почти черным: и чернильная гладь воды, бесстрастно воспроизводящая небоскребы, и зеркальные стены башен, в которых отражались дым далеких пожаров, дорожки, скамьи, дорога и даже газонная трава. Кое-где стекла были выбиты.

— Похоже, эта тварь и не думает вылезать из укрытия, — заметил Андрей. — Но можно еще пару кругов сделать.

— Давай!..

Андрей несколько раз довольно низко прошелся над крышами небоскребов, потом облетел башни так близко, что Иван увидел отражение вертолета в стеклах. Но это ничего не дало.

— Что будем делать? — спросил Андрей. — Видать, не хочет он с нами тягаться. Знает, что каюк ему придет…

— Там вон — вертолетная площадка, — сказал Иван, кивая на крышу самой высокой центральной башни. — Давай туда.

— Хорошо.

Вертолет замедлил скорость, плавно развернулся, набрал высоту.

— На площадку, так на площадку, как скажешь! — сказал Андрей.

Крыша центральной башни оказалась огромной, как футбольное поле. От вертолетной площадки она террасой спускалась вниз. На площадках были устроены танцполы, бассейны и уютные дворики-патио.

— Хорошо живут буржуи, — вздохнул Андрей. — Мне, между прочим, предлагали возить такого вот пупка, мол, гражданским пилотам можно и с одной рукой. Да только я послал их на фиг. Сказал, что лучше с голоду подохну, чем прислуживаться буду. Ну, вот они и определили меня в обслуживающий персонал — то ли чтобы привык, то ли чтобы и вправду с голоду живот подвело.

— Жили, — поправил его Иван. — Жили буржуи.

— Жили, — согласился Андрей. — Конечно же, жили. Погоди, — сказал он, заметив, что Иван отстегивает ремень безопасности. — Ну-ка погоди!

— Что? — рука Ивана замерла.

Вертолет завис над площадкой, но Андрей смотрел не вниз, он смотрел на приборы.

— Погоди, тут движение какое-то… Объектов много. Пять, семь! Ого! Ну-ка, держись!

В следующее мгновение вертолет рванул вверх, Иван оглянулся, крепко сжав гашетку. Наверное, слишком крепко.

И прежде чем услышать в наушниках крик и ругательства Андрея, Иван сквозь грохот вертолетного двигателя услышал, нет, не услышал, а шкурой ощутил шум десятков, нет, сотен мощных крыльев. Он обернулся, и на мгновение ему померещилось, что у башни выросли два огромных крыла. Но крылья взмахнули, и Иван увидел, что это сотни летающих тварей. Тварей, похожих на Хурмагу как две капли воды. Только они были помельче, и их было очень много. Теперь Иван понял, почему некоторые из громадных окон на верхних этажах были разбиты…

— Не зевай! — крикнул Андрей. — Давай врежь им! Пушки я возьму на себя, бери пулеметы!

Иван постарался сосредоточиться на управлении огнем. Руки чуть подрагивали от волнения. «Только бы не попасть в башню! — подумал он. — Там Мария! Этот тумблер надо нажать, этот выключить…»

Перед глазами на визоре вспыхнули светящиеся цифры.

— Так! — сказал Иван вслух. — Справа — боеприпасы, слева… Что за цифры слева? Ладно… — он отщелкнул вперед предохранитель, положил палец на гашетку.

На визоре, точно перед глазами, возник прицел. Шум крыльев нарастал. Иван обернулся назад, стремясь увидеть настигающих тварей, и сразу услышал голос Андрея.

— Понежнее с техникой! Держись. Сейчас сделаем их.

Вертолет резко набрал скорость и взмыл вверх почти вертикально. Иван услышал резкий, сухой смех Андрея.

— На-ка выкуси! — крикнул пилот.

Ивана вдавило в кресло, чернота неба опрокинулась под ноги, вертолет сделал мертвую петлю и, оказавшись позади тварей, почти сразу завис на месте.

— Огонь! — крикнул Андрей, когда Иван после кувырка еще даже не успел сфокусировать взгляд на цели. Иван нажал на гашетку.

Первая очередь ушла намного ниже, чем следовало, в темноту парковой зоны за башнями, но Иван тут же поправился и перенес огонь туда, где в свете прожектора клубилось великое множество стремительных тел.

Благодаря маневру Андрея строй крылатых выродков смешался. Иван не видел, что происходило там, где был вертолет раньше, но сейчас перед ними одни твари разворачивались, другие летели вперед. Иван перенес огонь на ближайших. Попавшие под пулеметный огонь падали вниз, но их место занимали новые. От отдачи пулеметов вертолет наклонился вперед и вниз, словно хищник, изготовившийся к прыжку. Хорошая все-таки машина! Иван ощущал вибрацию корпуса вертолета, его мощь, его надежность, и он вселял в него уверенность и веру в победу.

— Сколько же их!.. — крикнул Андрей.

Иван прекратил нажимать на гашетку и глянул вниз, на башни. И похолодел. Он понял, что боеприпасов не хватит — и слева, и справа от соседних башен вздымались, закручиваясь, черные вихри. Вихри, состоящие из отдельных черных тел. И каждое из них было совершенным, смертельным, полным ненависти оружием.

— А мы сделаем вот так! — услышал Иван в наушниках бодрый голос Андрея, посмотрел на него. Кажется, пилот смеялся. Он показал Ивану большой палец, потом взялся за рычаги управления. Вертолет начал набирать высоту, потом повернул направо и на большой скорости начал стремительно облетать башни, поднимаясь все выше и выше. На несколько секунд Иван потерял тварей из виду.

— Откуда же они взялись? — растерянно спросил он. — Из преисподней?

— Похоже на то! — бодро ответил Андрей, разворачивая машину.

Стая тварей неслась им в лоб. Иван снова нажал на гашетку.

— Может, придумаем им название? — спросил он между очередями.

— Давай! — ответил Андрей, маневрируя в воздухе так, чтобы Ивану было удобнее стрелять.

— Гарпии!

— Птеродактили?

— Валькирии?

— Ха-ха! Пичуги!

— Удоды?

— Тогда уж уроды, это им больше подходит!

— Может, турунды?

— Это что-то из буддизма?

— Из сатанизма, — передразнил Иван, снова и снова нажимая на гашетку. — По-моему, это из медицины что-то. Или вот еще: кандары…

— А это что-то с юга?

— Да пусть с юга, что там теперь хорошего? Там теперь только радиация.

Между тем свежепоименованные кандары приближались. Иван услышал редкие удары по фюзеляжу. Да и с вертолетом было что-то не так, его словно подергивало то вверх, то вниз.

— Похоже, они добрались до шасси! — крикнул Андрей.

Он развернул вертолет и начал набирать высоту. Вскоре и кандары, и башни остались далеко внизу. Удары в фюзеляж продолжались.

— Надо бы их сбросить. Давай сейчас сядем… Я обороты сбавлю, а ты посмотри, что там.

— Хорошо!

Пока Андрей снижался и искал площадку для посадки, Иван снял шлем, отстегнул ремни, достал штурмовую винтовку евразийского производства «Норд», зарядил ее, включил фонарь. Едва только шасси коснулось земли, Иван открыл дверь, держа винтовку наготове. Предосторожность не лишняя. Немедленно из взвихренной винтами темноты на него бросилась тварь. Ни рычания, ни шипения Иван не услышал, зато красные глаза на вытянутой гладкой голове светились лютой злобой. Еще Иван заметил, как влажно блеснули длинные клыки, и выстрелил в упор. Тварь рухнула. Иван распахнул дверцу и, пригибаясь, вывалился наружу. Под ногами хрустнуло крыло мертвого кандара. Еще одна тварь распласталась на крыле, и Иван убил ее двумя выстрелами, подивившись сообразительности гадины. Как она туда забралась? Иван посветил на шасси, убедился, что все в порядке, потом перебрался на другую сторону машины. И в тот же момент кто-то с силой схватил его за шиворот и потащил в темноту. Иван вслепую наотмашь ударил стволом винтовки, нажал на курок. Грохнул выстрел. Хватка ослабла, но не прекратилась. Кто-то неведомый, скорее всего очередная серая тварь, упорно вытаскивал Ивана из-под шасси вертолета. Иван выпустил из рук винтовку, вытащил пистолет, но тварь перехватила руку с оружием и без труда выбила его, а в следующее мгновение Ивана перевернули на спину с такой легкостью, словно он был младенцем. Тугой ветер ударил ему в лицо. Он задохнулся от изумления. На него смотрел Хурмага. Один глаз его был черным, а второй — голубым. Больше Иван ничего не увидел. Только глаза. Пальцы чудовища сомкнулись на горле Ивана. Из последних сил он постарался сбросить Хурмагу с себя, но перед глазами темнело. И тут он услышал выстрелы, и Хурмага исчез.

— Вставай! — закричал Андрей и дал несколько очередей из автомата в темноту. — Взлетаем! — он захлопнул дверцу.

Только в кабине Иван понял, как близко к нему была смерть. Он несколько раз глубоко вздохнул, стараясь отдышаться.

— Что это за чудище было? — спросил Андрей, когда Иван надел наушники. — Ну и страшила!

— Это он и был.

— Хурмага? — Андрей удивился. — Вот ведь фигня какая! Знал бы, что он такой здоровый, взял бы с собой пушку побольше!

Они летели довольно низко над деревьями.

Иван провел руками по шее, по груди, проверяя, все ли с ним в порядке, и похолодел. Наконечника копья Святого Георгия не было. Еще не веря, Иван нащупал пустые ножны на поясе, проверил нож в ножнах, закрепленных на ноге. Нож был на месте. А вот наконечника не было. На какое-то мгновение Ивану показалось, что вертолет падает, грохот винтов начал слабеть… Иван несколько раз глубоко вздохнул, и все встало на свои места. Можно было отступить, а можно было принять неравный бой. «Что ж, все в руках Господа. Будем драться тем, что у нас есть, не впервой», — подумал он, а вслух спросил:

— Где мы?

— Рядом, — ответил Андрей. — Летим, так сказать, обратно в гости. Я не привык отступать.

— И я, — ответил Иван. — Будешь стрелять, не попади по центральной башне. Там наверняка Марья.

Уже на подлете стало ясно, что драка будет жаркой. Иван стрелял короткими очередями, стараясь поэкономнее расходовать патроны. Но оставшегося боеприпаса хватило ненадолго.

— Все! — закричал он, когда справа на визоре цифры обнулились.

И тотчас же заработали пушки. Иван подумал, что калибр для тварей великоват: попаданий было мало, а если снаряд все-таки настигал кандара, то от него почти ничего не оставалось. Но все-таки это сработало, или, по крайней мере, Ивану на какое-то время показалось, что сработало: кандаров стало значительно меньше, словно они испарялись от каждого выстрела. Пространство над башнями опустело за какие-то секунды.

— Сила! — уважительно сказал Иван и тут же добавил: — Стой! Стой, Андрей! Слушай! Слышишь? Ты слышишь это?

И Андрей прекратил стрелять, послушался, потому что обоим стало ясно: не огневая мощь вертолета спугнула кандаров. Их спугнуло что-то еще.

— Смотри! — крикнул Андрей, указывая куда-то направо, Иван посмотрел туда и увидел, что земля на парковой лужайке за башнями покрывается огромными черными трещинами, стремительно разбегающимися от центра к краям. Кусты у аллеи затряслись, как живые, деревья накренились и, показав вывороченные корни, рухнули. Отсюда, из кабины вертолета, все происходило бесшумно, но Иван знал, что на самом деле от земли идет низкий гул.

— Землетрясение? — Андрей тревожно смотрел вниз.

— Не знаю! — крикнул Иван. — Смотри. Смотри!

Наконец и они услышали стон земли. Он накатил на них снизу, и Ивану показалось, что под действием низкого вибрирующего гула вертолет отнесло назад и в сторону, словно легкую пушинку.

А в следующее мгновение земля в парке взорвалась. Словно в замедленном кино, Иван восторженно наблюдал, как неведомая сила раскидывает на сотни метров вокруг кусты и деревья, скамейки и фонари, как комья земли и куски бетона, вращаясь, как маленькие планеты, разлетаются от центра взрыва, словно брошенные гигантской пращей.

— Матерь Божья! — тихо воззвал в наушниках Андрей и замолчал. Стало тихо.

А потом они сначала услышали, а затем и увидели того, кто вырывался на поверхность из подземелий «Авалона». От яростного звериного рыка заложило уши, похолодело в сердце… В этом реве слились воедино голод и жажда, ненависть и торжество. Рев трубы и вой урагана, грохот лавины и стон волны соединились в холодящем сердца вопле и били, били прямо в душу. Иван смотрел во все глаза, но рассудок отказывался воспринимать увиденное. Когда над образовавшейся воронкой поднялась громадная уродливая морда левиафана, ему показалось, что башни содрогнулись. Налитый кровью алый гребень чудовища все поднимался и поднимался над землей, пока Иван не увидел чудовище целиком. Туловище ихтиозавра, морда игуаны и лапы льва — чудовищная гротескная смесь самых отвратительных и свирепых тварей вызывала отвращение, смешанное с ужасом. Левиафан поднялся на задние ноги, хлестнул по бокам хвостом, и из-за плеч его выпростались гигантские крылья, которые, казалось, заслонили собой полмира.

Левиафан взревел и взмыл в воздух.

Иван, завороженный мощью чудовища, наблюдал, как гигантский ящер отрывается от земли и устремляется ввысь, тускло посверкивая чешуей, разворачивается, будто нарочно демонстрируя мощь, и сверху, рассекая воздух крыльями, бросается на вертолет. Иван машинально пригнулся, словно это могло ему помочь. Но Андрей среагировал молниеносно. Он бросил вертолет вперед и влево — между башнями, потом плавно обвел его вокруг центральной башни по кругу направо и заложил левый вираж вокруг третьей, самой низкой башни. Ящер ненадолго отстал.

— Надо же! — крикнул Дикорос возбужденно. — Оказывается, ад-то рядом совсем! Что это за тварь такая? Не иначе оттуда вылезла!

Иван промолчал, он не знал, что ответить.

Андрей, не дождавшись ответа, вопросительно глянул на Ивана, но Иван не смотрел на него, Иван смотрел вперед, где из-за угла башни неожиданно появилась голова чудовища; она распахнула навстречу вертолету огромную пасть, и Ивану показалось, что размеров этой пасти вполне достаточно, чтобы МИ-70 поместился в ней целиком.

— Стой! — заорал он Андрею.

Но Андрей отреагировал быстрее, чем услышал крик, уводя вертолет от башни влево и вверх.

Левиафан еще шире открыл пасть и изрыгнул огонь.

Такое и в страшном сне не привидится. Работу огнемета, Иван видел только раз, когда их часть вызвали на помощь к медикам, сдерживавшим распространение черной язвы на юге Урала. Тогда село сожгли вместе со скотом, птицей и людским скарбом. А сами люди почти все погибли от эпидемии. Те, кто не умерли сразу, потом домучивались в инфекционных изоляторах военных госпиталей. Но пламя огнемета — пустяки перед стремительным огненным вихрем, ударившим в вертолет. Иван отшатнулся, насколько позволило кресло, но огонь замер, не долетев полметра до стекла, и тут же исчез, словно его и не было. Вертолет вышел на чистое пространство. Андрей зло рассмеялся.

— Нет, Афа, этим ты нас не возьмешь!

— Почему Афа? — спросил Иван.

— Да черепаха у меня была в детстве, я ее Афой звал. Никто не знает почему. Похожа! Такая же уродливая тварь! — Дикорос защелкал тумблерами на панели приборов. — Возьми управление пушками на себя. Мне хватит ракет. Давай прищучим «черепаху Афу»! Открывай огонь только по моей команде. Твоя задача — повредить крылья. Моя — добить ее ракетами.

— Почему ее? Может, это он? Старый чудак Годзилла из ядерного ада наконец-то проснулся? — спросил Иван.

— Потому что стерва! Точно — она! А теперь — держись! Сейчас покажем этой гадине, на что способна наша птичка!

Левиафан настигал МИ-70. На мониторе отчетливо просматривалась голова монстра. Но вертолет не подвел. Иван видел, как внизу мелькали деревья, крыши, перелески, и понял, что на такой скорости ему еще не приходилось летать.

— Сколько ты можешь из него выжать? — крикнул он Андрею.

— Немного, — ответил тот, — пятьсот километров в час, не больше. Но этой твари хватит. Другое дело, зачем нам такая скорость? Мы же не удрать хотим, а убить ее. Посмотрим, как она чувствует себя на высоте. Может, это ее хоть немного вымотает.

Вертолет начал подниматься.

— А какой у МИ-70 потолок?

— У этого? Восемь тысяч. Хочу посмотреть, как эта Афа будет летать в условиях разреженного воздуха. Если нормально — значит, точно из ада. Если плохо, значит, она откуда-то поближе.

— А кислород? Не помрем?

— Будь спок! — к Андрею вернулась уверенность. — Пойдет автоматом, не дрейфь!

И они стали подниматься все выше и выше. На какое-то время в кабине воцарилось молчание. Мир внизу оставался темным, чужим. Судить о положении машины в воздухе можно было только по светящимся цифрам вариометра. Каждый километр, отдаляющий их от башен Тринити, Иван чувствовал почти физически — болью. Непонятно отчего, но ему казалось, что каждая минута отдаляет его от Марии надолго, если не навсегда. Его цель была одновременно и близкой, и недосягаемой…

Им не пришлось подниматься слишком высоко — после трех тысяч метров левиафан начал отставать, а потом и вовсе повернул назад. Возможно, он подумал, что отогнал противника на достаточное расстояние от логова, и теперь решил вернуться назад.

— Куда! — закричал Андрей. — Эй, Афа! Такого уговора не было!

Он развернул МИ-70 и бросил его вслед улетающему монстру.

— Сейчас его догоним, дай по нему очередь! Пусть позлится. Нам надо его вымотать.

Ну а дальше началось то, что Иван для себя определил, как игру в пятнашки, с той лишь разницей, что если бы Афа сумел догнать вертолет, то это была бы, наверное, последняя игра в их жизни. Они спускались за монстром на высоту, достаточную для того, чтобы Иван выпустил в него несколько снарядов, а потом удирали вверх от разъяренного чудовища. А когда Афа уставал и снижался, все повторялось. После шестого захода Афа разозлился как следует и гнался за ними до аж до семи с половиной тысяч километров. Кажется, сил у него было предостаточно. Андрей выпустил по нему две ракеты. Афа взвыл, когда одна из них врезалась ему в грудь, необычайно ловко для такого громадного существа увернулся от второй, снова взревел, когда ракета, вернувшись, ударила ему в спину, и стал снижаться. Видимого ущерба ракеты ему не нанесли.

— Что-то не особо работает наш план, — пробормотал Иван, стараясь разглядеть удаляющегося змея. — Надо придумать что-нибудь еще. А то мы так все боеприпасы расстреляем, а толку…

— Давай сделаем так, — после некоторых раздумий сказал Андрей. — Сейчас отлетим подальше, на предельно низкой высоте подойдем к башням, я тебя там где-нибудь высажу и дам деру… Сам пойду подгружусь чем-нибудь помощней, есть у нас кое-что в загашнике, да и задам ему трепку! Пусть знает, что нагло шариться по Москве я ему не позволю! И вот еще, я там чуток объектных мин положил, там вон ящик приторочен. Возьми с собой немного, раскидаешь по этажам. Это логово нельзя так оставлять.

Дикорос высадил Ивана рядом с башнями, за высоким зданием гостиницы аэропорта. Иван, прищурившись, смотрел, как, взметнув тучи пыли, уходит в небо вертолет. В руках была винтовка. Он знал, что отступать ему некуда.

— Ладно, — прошептал он тихо, — ладно. Когда это нам было куда отступать? У нас всегда — последний рубеж. Так уж заведено.

Без копья Святого Георгия он чувствовал себя беспомощным и одиноким. И штурмовая винтовка вряд ли поможет в предстоящей схватке. Иван вздохнул, огляделся и двинулся к башням, надеясь, что для левиафана он слишком мелок.

Ожидая нападения кандаров, он не выпускал из рук винтовку, то и дело посматривая на небо, но кругом было пустынно, и Иван без приключений добрался до небоскребов. Не таясь, он пересек площадь с фонтаном, остановился перед ступенями, ведущими ко входу в центральное здание.

И — как ждали — откуда-то сбоку метнулись вороны, на долю секунды отразившись в зеркальных стенах. Мгновенно напружинившись, Иван вскинул винтовку, ожидая нападения, но небо пустовало. Над площадью повисла тишина.

Иван перевел дух и осторожно поднялся по ступенькам.

…В пустынном холле каждый звук отдавался эхом, отражаясь от стен и возвращаясь многократно усиленным. Внутри было холоднее, чем снаружи, словно в здании работала морозильная установка. Изо рта валил пар. Под башмаками захрустело стекло. Иван включил фонарик и посветил вокруг, мазнув желтым лучом по стенам. Вестибюль Тринити был как две капли похож на тот, в котором Иван выдержал бой с куморой, только раза в два попросторнее. Здесь мало что изменилось. На столах администраторов по-прежнему стояли небольшие лаймеры последней модификации, в центре зала висел широкий плоский экран, по бокам стояли справочные автоматы. Возле «рамок» замерли роботы-охранники, белея в полумраке пластиком искусственных лиц. Кажется, все было в порядке, только местами на полу виднелось нечто, весьма схожее с коровьими лепешкам… А запах… Воняло, прямо скажем, как в птичнике.

«Все равно странно, как этот мир, вернее, остаток мира, сильно изменился», — подумал он и направил свет кверху, туда, где обычно размещалась эмблема «Нового Авалона». И тут же затаил дыхание.

Под потолком висели серые тела кандаров, плотно укутанные голыми перепончатыми крыльями. Адреналин миллионами игл вонзился под кожу рук, ног, лица, спины. Мгновенно вспотели ладони.

Иван медленно опустил фонарь. Не дыша вытер о штаны мокрую от пота правую руку. Поудобнее перехватил оружие и на цыпочках, насколько позволяли толстые рифленые подошвы, двинулся вперед. Перескочив через турникет, он нечаянно задел дешевенький коммуникатор, оставленный на лотке охранника. Коммуникатор соскользнул с гладкой металлической поверхности. Иван моментально представил, как твари, висящие под потолком, просыпаются от грохота упавшего гаджета, и в ужасе застыл. Коммуникатор скатился к краю и скользнул было на пол… Иван оказался проворнее сил притяжения и успел поймать никчемную штуковину возле самого пола. Снова замер, прислушался и, убедившись, что вокруг по-прежнему тихо, вернул коммуникатор на место. Пройдя несколько шагов, остановился и, поразмыслив, вернулся обратно. Стараясь не шуметь, достал несколько увесистых объектных мин, прикрепил их на лоток, на турникет и на рамку металлоискателя. Так-то будет поспокойнее.

Вздохнул с облегчением Иван только тогда, когда выбрался на запасную лестницу. Услышал ли он или ему только показалось, что позади него в темноте раздается шипение?

Проверять Иван не стал. Подумав, он подпер брошенной шваброй двери и подошел к грузовому лифту. Машинально нажал на кнопку и с удивлением услышал шум работающего механизма. В небоскребе было электричество! Лифт спустился, створки бесшумно разъехались. Ярко освещенная кабина показалась Ивану капканом, ловушкой, которая немедленно захлопнется, едва жертва переступит через порог, но выбора не было. Его в любом случае ждали, а значит, у врага было время подготовиться.

Иван пожал плечами. Если Хурмаге нужна только его жизнь, он убил бы Ивана еще тогда, на крыше. Нет, Хурмаге нужна была его душа. Его страх, его унижение, его поклонение. Без этого Хурмага не мог существовать, это было смыслом и целью его существования.

Иван не спеша прикрепил очередную мину рядом с шахтой, потом вошел в кабину. Вдруг вдалеке тоскливо завыла собака. Иван вздрогнул. Двери лифта закрылись, и он поехал вверх. Страх сменился уверенностью.

Очередная мина нашла приют на стене кабины.

…Пока кабина ползла вверх, Иван так и этак прикидывал, как выглядит логово Хурмаги, но, когда двери лифта открылись, вместо новых ужасов и кошмаров он увидел простой длинный белый коридор, который заканчивался массивной черной дверью. Было холодно, изо рта шел пар, и дверь была покрыта инеем. Иван пожал плечами, рукавом стер со стены иней, приладил мину, прошел по коридору и толкнул дверь. Он ожидал, что дверь не поддастся, что придется толкать или дергать, может, даже вышибать ее, но дверь легко распахнулась. Иван оказался на пороге комнаты, в середине которой за внушительным письменным столом из красного дерева в глубоком кожаном кресле восседал майор Хенкер собственной персоной, или, вернее, то, что от него осталось после всех тех манипуляций, которые проделали с телом несчастного майора в «Авалоне».

Один глаз у него был черным, а второй — голубым. И оба глаза бесстрастно смотрели на Ивана.

— Ну, что ж, сержант, — произнес он тихим шипящим голосом, — вот мы и встретились. Жаль, что ты не остался там, в шахтах «КучугуйЛага». Видно, хорошо заботится о тебе Кто-то, раз выбрался ты тогда на свет. Меня постоянно занимает эта странная перемена в людях. Жили-жили, и — раз! — все, что делали раньше, — не в счет! Гениально…

Иван пожал плечами.

— А ты вроде бы как не веришь, что человек может измениться? Хотя кто-кто, а ты-то знаешь, что это правда.

В ответ майор пожал плечами.

— Мне все равно, — резко ответил он, — но меня удивляет то, что в это веришь ты. Жил да был солдат. Убивал каждый день людей без счета. Меня вот даже как-то раз убил. И не только меня, — вспомнив о ком-то, майор скрипнул зубами. — И ладно бы защищал детей и женщин, но — нет! Он защищал финансовую империю под названием Евразийские Штаты — эту искусственную опухоль, возникшую на теле планеты после падения Европейского халифата… Защищал так называемую демократию. И вот он оказывается совсем в другом стане… Перекрасился… О! Сколько я видел таких перекрашенных. В каждом веке — свои Савлы…

Но Иван оставался спокойным.

— Ну во-первых, я никого не предавал, ибо империи пришел конец. Она рухнула, как колосс на глиняных ногах. А во-вторых, разве является предательством обретение истины? Или для тебя истина ничего не значит? Хотя о чем это я?.. Ты менял истину всю свою жизнь! — Иван пододвинул к себе ногой стул для посетителей, сел на него, держа Хурмагу под прицелом.

— Вернее сказать, хотел бы изменить. Не получилось… — поправился Иван.

— Не получилось? И кто это говорит? Тварь, застрявшая между двумя мирами, от которой даже Творец отказался? Всеми забытая, всеми покинутая? На что ты надеешься, человечишко? На свое оружие? Оно не защитит тебя. На свои мускулы? Но это смешно… На Него? — в тихом голосе Хурмаги прозвучала ирония, смешанная с ненавистью. — Но Он опять далеко, а впереди у каждого из вас всегда только неизвестность. И еще болезни, отчаяние и смерть. Как там? «Положено человекам однажды умереть»? И что там, за смертью, ты не знаешь… Может, небытие? О! Иногда о небытии мечтают, уж поверь мне. Но если там нечто такое, о чем лучше вообще не знать, если там в тысячу, в миллион раз хуже, чем здесь, что тогда? Вдруг Он не сильно милостив, не очень всеведущ и не слишком сильно любит свое творение, м-м, продукт, так сказать? Вдруг у Создателя вселенной и без вас есть чем заняться? Ты не думал об этом, когда давал обет? Или твою бдительность усыпили льстивые речи Евлампия, который просидел всю жизнь под землей, как крот? Который и в жизни-то слабо что понимает, потому как не видел ничего, кроме своих блажных конви.

— Ты прав, я, конечно, не знаю, как оно там будет, и Бога не встречал, и не в курсе Его намерений, — ответил Иван. — И может, отец Евлампий, в самом деле, мало где побывал, хотя считаю, что видел он достаточно. В любом случае, он умнее и честнее меня. А я-то мир повидал и с хороших, и с плохих сторон. И еще я видел тебя и видел, что ты делал. И этого мне хватило, чтобы сделать свой выбор. По плодам дел их узнаете их — кажется, так сказано в Писании?

— A-а! Ты успел изучить писание? Когда, интересно?

— Да почитал тут на досуге… — ответил Иван, глядя Хурмаге в разноцветные глаза.

Смотреть было тяжело. Всегда тяжело смотреть в глаза смерти, но по-другому он не умел. Не по своей воле он сюда пришел, и уйдет ли отсюда, неизвестно. Но одно Иван знал совершенно точно. Сегодня не день для страха и малодушия. Для боя — да, для смерти — наверняка. Но не для предательства. Он, может быть, мог бы изменить себе или воинской присяге, но предать людей, ставших в одночасье ему близкими и родными, предать Марию, отца Евлампия и Дикороса он не мог. И пусть их немного осталось на темной и безвидной Земле — неважно. Дело не в количестве. Он должен или победить, или сгинуть. Потому что Иван не собирался ни унижаться перед Хурмагой, ни преклоняться перед ним. И если жить ему оставалось немного, — тем более если жить ему оставалось немного! — нарушать данные обеты он не собирался. Наверное, просто не мог.

— К делу! — внезапно охрипшим голосом произнес Иван. — Ты забрал у меня девушку. Без нее я не уйду.

— Ты вообще отсюда не уйдешь, ни с ней, ни без нее, — заметил Хурмага, и на бледных почти человеческих губах его мелькнула ироничная улыбка. — Если тебя это утешит…

— Может быть, — пожал плечами Иван. — Но смерть — не самое страшное, что может случиться с человеком.

— А что же самое страшное? — внезапно заинтересовался майор, слегка подавшись вперед, к Ивану.

— Хочешь знать, майор, чего я боюсь? — улыбнулся Иван и сам на какое-то время задумался. — Наверное, теперь я боюсь одного — остаться без Бога. Это действительно страшно.

В повисшей тишине отчетливо клацнули зубы майора. Он поднялся с кресла и как-то странно вытянулся, оказавшись раза в два выше Ивана, а его черный плащ вдруг начал светлеть прямо на глазах, сливаясь с телом и превращаясь в чешуйчатую плотную кожу твари.

— Нет, сержант, — слова, с шипением вырывающиеся из глотки твари, все менее походили на человеческую речь. — Страх властвует над всеми нами — и людьми, и… Ты просто не знаеш-ш-шь… Тварь перегнулась через стол и заглянула Ивану в лицо. Тот не отвел взгляда и на какую-то долю секунды едва не потерял себя в змеиных глазах Хурмаги. Иван увидел, прочел, ощутил тот самый древний ужас, который владеет каждой тварью после падения… А тварь шипела, и ее слова проникали Ивану прямо в мозг.

— Страх охватывает каждую клеточку твоего тела, он парализует душу, он лишает разума и сковывает волю, он дает власть…

Хурмага облизнул губы темно-синим раздвоенным языком и усмехнулся.

— На самом деле ты боишься, я знаю, я чую! Ты боишься, потому что тебе есть кого терять. Я могу пощадить твою плоть, но сжечь твою душу, терзая на твоих глазах твою женщину. И ты будешь бессильно мучиться, умолять меня о пощаде и предлагать в обмен на нее и свое тело, и свою душу… Ты так беспечен, Иван! У тебя такие короткие мысли! Ты потерял единственное оружие, которым ты мог убить меня. И честно скажу, мне такое положение вещей нравится.

Иван молча смотрел в лицо твари. Надо еще потянуть время, чтобы сообразить, как действовать.

Тварь откинулась назад и расхохоталась. Из-за ее спины высвободились и распрямились два огромных крыла. Они были столь велики, что заняли почти всю комнату. То, что еще хоть как-то сходило за лицо майора, на глазах Ивана вытягивалось, сплющивалось, деформировалось, превращаясь в отвратительную морду. Руки удлинились, истончившись, сквозь серую мертвенную кожу проступили похожие на канаты мускулы, переплетенные черными нитями жил. Пальцы растянулись в суставах, ногти выросли и загнулись внутрь.

Через мгновение превращение закончилось, и на Ивана смотрело то самое чудовище, которое он впервые увидел в ночном небе над зимней тундрой под «КучугуйЛагом». Комната сразу как-то сузилась, словно сомкнулись вокруг Ивана голые, покрытые инеем стены. Внезапно Иван почувствовал, что ему нечем дышать. Он встал, отодвинул ногой стул, вскинул винтовку, взяв Хурмагу на прицел.

Тот рассмеялся, и смех его многократным эхом отразился от стен. Иван оглянулся и увидел, что стены исчезли. Вместо них с одной стороны виднелся все тот же мрачный пейзаж с дымящимися пожарищами, а с другой вид повторялся, слегка искажаясь, как отражение в зеркале. Иван отступил на шаг и нажал было на курок, но его удержали слова Хурмаги.

— А ты в курсе, сержант, что за каждый твой выстрел Мария заплатит десятикратно?

Иван замер, опустив оружие вниз дулом. Хурмага проследил за ним взглядом.

— Что, расхотел стрелять? — прошипел Хурмага. — И что ты будешь делать? Теперь, когда ты в моей власти? Твое оружие не причинит мне вреда. Конечно, чисто по-человечески неприятно, когда в тебя палит кто попало. Но с другой стороны, даже приятно ощущать свою силу.

Хурмага хлопнул крыльями, и в лицо Ивану ударил порыв поднятого ими ветра.

— А знаешь, что я сделаю с тобой? Я немножко развлекусь. Вас тут так мало осталось, что невольно начинаешь ценить каждую малость, — и тварь зашлась похожим на кашель смехом.

— Да пошел ты… — тихо произнес Иван и четыре раза подряд выстрелил Хурмаге в морду.

Хурмага отшатнулся. Иван готов был поклясться, что видел, как отлетают куски плоти, но, когда Хурмага снова посмотрел на Ивана, оказалось, что ничего не изменилось. Тварь бросилась на Ивана и одним прыжком перемахнула через стол.

Но Иван не собирался ждать, когда его грохнут, и нырнул под стол. Скользкое покрытие было ему на руку. Он успел достать гранату, сорвав чеку, швырнуть ее под ноги Хурмаге, перевернуть стол и, отгородившись от взрывной волны, сгруппироваться перед взрывом… Взрыв оглушил его. Тяжелый стол приподняло ударной волной и швырнуло на Ивана, но он, не обращая на это внимания, подтянул болтавшуюся на ремне винтовку, перевел ее в положение «очередями», вскочил, прицелился, заодно оценивая ущерб, нанесенный взрывом.

Он не особо надеялся, что граната прикончит Хурмагу, но все-таки хоть какой-то вред она должна была бы причинить. Он быстро осмотрелся: слухи о прочности башен оказались правдой и граната не повредила ни окон, ни зеркал. Только потолок был иссечен осколками да на месте взрыва на полу появилось угольно-черное пятно.

Взрывной волной Хурмагу отбросило в сторону, его огромные крылья распластались по полу, но в остальном, поднимаясь, он чувствовал себя прекрасно. Острые шипы вздыбились на его хребте с сухим костяным треском. В полной тишине зала, в тишине, которая оглушала после взрыва, раздалось его разъяренное шипение. Хурмага оглянулся, посмотрел на Ивана через плечо, лязгнул зубами. Ничего человеческого в нем не осталось. Перед Иваном стоял разъяренный зверь размером с быка, яростно ощерившийся на человека и готовый к драке.

Иван прицелился.

— Ну, гадина, это тебе не автомат Калашникова! Попробуй еще!

Первая же очередь показала, что в руках у Ивана оружие, которое, быть может, и не убьет Хурмагу, но, по крайней мере, может сдержать его натиск.

Хурмага остановился, отступил на шаг. Взревел, выгнув шею, и Иван едва успел отпрянуть от лязгнувших возле него зубов. Он нажал на спуск, и очередь заставила зверя отпрыгнуть. Но стоило Ивану на секунду перестать стрелять, как тварь метнулась к нему: только что она была далеко и вот она уже на расстоянии вытянутой руки.

Иван выстрелил в упор. Но Хурмага оказался быстрее. Он выдернул винтовку у Ивана и отбросил ее. А потом схватил Ивана почти человеческой рукой-лапой за горло, приподнял и с размаху бросил в стену.

Иван видел, как подобное проделывали в фильмах актеры: после таких полетов главные герои вставали и дрались себе как ни в чем не бывало, но на деле все было гораздо больнее. От удара о стену он потерял сознание и тряпочной куклой свалился на пол. А Хурмага снова поднял его и снова швырнул, и не успевший прийти в себя Иван снова перелетел зал и врезался в стену. Полет показался ему бесконечным, словно время замедлило ход. Удара он не почувствовал, но отчетливо услышал хруст костей, скорее всего, это были ребра. А потом был еще удар и еще… Боли Иван не чувствовал. Возможно, действовало обезболивающее, которым его напичкал Андрей перед полетом, а возможно это был шок. Иван не помнил, сколько времени его били, но, в очередной раз сползая на пол, он увидел возле себя винтовку. Хурмага пока еще был далеко, у противоположной стены. Иван протянул руку и схватил оружие. Левая плохо слушалась, может быть, он ее вывихнул, а может, и сломал. Схватил, с трудом поймал в прицел расплывающееся серое пятно, в которое превратился Хурмага, нажал на курок и не отпускал палец до тех пор, пока в магазине не закончились патроны. Наверное, он выпустил их в тварь не менее пятисот. Передышка получилась недолгой — секунд сорок, но Ивану их хватило: перед глазами чуток прояснилось. Боли он не чувствовал. И слава Богу. Он еще успел вставить следующий магазин, прежде чем Хурмага двинулся к нему. Но все окажется бессмысленным, если он не найдет копье Святого Георгия. А еще лучше было найти Марию. У него оставался только один магазин. Иван тяжело поднялся на ноги и, не прекращая огня, качаясь, словно пьяный, направился к черной двери. По крайней мере, она в отличие от стен оставалась на месте.

Наверное, он не дошел бы до нее: для того чтобы сдержать ярость Хурмаги, огневой мощи не хватало даже у штурмовой винтовки, но вдруг пол под ногами Ивана закачался с такой силой, что и Хурмага не устоял. Башня содрогнулась, как от ядерного взрыва. Иван зажмурился в ожидании вспышки, предчувствуя ударную волну…

Но ничего не было, а толчки, мерно следуя один за другим, продолжались. Вид за окнами исчез, сменившись темнотой, потом снова появился, и Иван догадался, ЧТО это было. Это левиафан уселся на крышу башни, как мифическая птица Рух, прилетевшая в свое гнездо. Опоры здания застонали и содрогнулись, явно испытывая предельные нагрузки.

Использовав замешательство Хурмаги, Иван со всей силы толкнул плечом черную створку и выбежал вон.

Он оказался на лестничной площадке. Сообразив, что выше последнего этажа только крыша, Иван бросился вниз. Он едва не упал между этажами, перед глазами плыло, к тому же башню раскачивало. Иван кое-как забросил винтовку за спину, вцепился в перила, стараясь не упасть. Где-то глубоко в недрах башни снова от невыносимого напряжения застонали опоры. Все происходящее походило на сон. Кошмарный сон, от которого хочешь, но не можешь проснуться.

— Мария! — закричал Иван изо всех сил. — Мария!!!

Шатаясь, он сбежал на следующий этаж, распахнул первую попавшуюся дверь, пробежал по коридору, заглядывая во все комнаты, которые попадались ему на пути. Те двери, которые не открывались, он выбивал ногой или прикладом. Ему попадались и роскошные квартиры, теперь загаженные кандарами, и медицинские кабинеты, в которых не осталось ни одного целого предмета, и спортзалы с выбитыми окнами и поломанными тренажерами. Ивана преследовало ощущение, что Конец света наступил давно, не меньше пары месяцев назад, но разум напоминал, что чувства обманчивы. Казалось, что наступление хаоса может остановить присутствие хотя бы одного живого человека, но людей больше не было. Он хорошо помнил это ощущение, сталкиваясь с ним во время войны, входя в брошенные всего несколько дней или часов жилища. И он каждый раз поражался, как быстро дом, который еще вчера был родным для большой семьи, превращался в заброшенную мертвую развалину, даже если стены его были абсолютно целы.

— Марья!!! — не переставая звал Иван, и ему было все равно, слышит ли его Хурмага. — Мари-и-я! Мария!!!..

Но в ответ — тишина, прерываемая стонами разрушающейся башни. Обойдя этаж и вернувшись на лестницу, Иван спустился этажом ниже и снова побежал по коридорам. Вереница комнат, офисов, залов, ресторанов, танцполов и спа-салонов казалась бесконечной. Потом Иван спустился еще ниже, а потом еще. Его охватывало отчаяние. Башня была огромной. Временами Ивану казалось, что он слышит за спиной шипение, он оборачивался, хватаясь за оружие, но сзади было пусто.

Между тем ему становилось все хуже, начало тошнить, временами в глазах чернело, и он на секунды терял сознание. Темнота подступала к Ивану и как живая неотступно следовала за ним. Ее не могли разогнать ни яркий свет ламп, льющийся с потолка, ни крик, ни движение. И в этой темноте кто-то обитал — Ивану то и дело чудились писк, шуршание, шорох, словно тьма таила в себе миллионы живых тварей. Тьма сгущалась за спиной Ивана, поджидала его в углах и под лестницами, жила своей жизнью за барными стойками и перевернутой мебелью.

Иван останавливался, ждал, привалившись к стене, пока в глазах прояснится, потом шел дальше, шатаясь и хватаясь за стены. Башня сотрясалась, падала мебель, со звоном билась уцелевшая посуда. Иногда Иван слышал рев левиафана. Быть может, тот звал кого-то или, наоборот, оповещал всех о собственном существовании, а может быть, просто злился на Дикороса.

Иван спустился еще ниже. Он охрип, но все равно продолжал кричать и звать Марию.

Не останавливаясь, нащупал в кармане флягу, вытащил, открыл, прополоскал рот водой, избавляясь от привкуса крови, сплюнул, потом сделал несколько глотков. Похоже, он попал в ловушку, но ему уже было все равно. Даже если это так, что из того? Быть может, где Хурмага, там и Мария? А там, где Мария, там и наконечник копья? Все это сильно смахивало на сказку про Кощея Бессмертного, которую читала ему в детстве мать. Смерть в игле, игла в яйце, яйцо в утке, утка вообще непонятно где…

Вдруг в одном из коридоров он услышал плач. Он сразу вспомнил, где раньше слышал похожий: он слышал его там, в промерзшем окопе, у блиндажа, в котором Хурмага только что убил двух пограничников. Иван помнил ту ночь так ясно, словно она была вчера. И Цырен был еще жив, и холод забирался под овчинный полушубок, и ветер нес бесконечную поземку по ледяной пустыне.

— Да, Цырен, не гадали мы с тобой, что так все это закончится! — вслух сказал Иван, и темнота, будто испугавшись его голоса, расступилась.

Иван постарался понять, откуда идет звук. Плач слышался отчетливо, словно плакали где-то совсем рядом. Не веря в свою удачу, он пробежал по коридору, толкнул дверь, из-за которой, как ему казалось, и доносился леденящий душу всхлип.

Дверь оказалась заперта, но остановить Ивана было трудно. Он выбил ее ногами, помогая себе прикладом, и вошел.

В темноте действительно плакали. Трясущимися руками Иван включил фонарь, и в кругу света на полу увидел Марию. Она лежала, отвернувшись к стене и поджав ноги. Одежда ее превратилась в грязные лохмотья. Когда луч света упал на Марию, она не пошевелилась, и стало ясно, что плакала не она. Ему даже показалось что она вообще спит.

— Мария… — прошептал Иван. Горло перехватило, и вместо слова получился хрип. Он нашел ее. Это было невозможно, нереально, этого вообще не могло быть, но он нашел ее… Он гладил ее голову, гладил ее грязные волосы, он гладил и ее лицо, плечи, руки. Потом он начал целовать ее глаза, щеки, губы, но ощутил на своих губах только вкус крови…

Она была мертва…

— Мария… — в отчаянии прошептал он, словно это могло ее вернуть. — Я опоздал, Мария… — Он поднял Марию, прижал ее к себе, словно все еще надеясь, что все не так, что все — только кажется, мерещится, что он вот-вот проснется…

И с изумлением почувствовал, как тело ее становится все легче и легче, и — ! — оно растаяло у него в объятиях. Он сжимал пустой воздух. Все, что должно было произойти с Марией в этом мире, свершилось.

Он не знал, сколько просидел в темноте. Фонарик разряжался. Тьма сгущалась. К реальности его вернул громкий шорох, раздавшийся за спиной. Иван обернулся, заметив, как непонятное существо спряталось от него. Иван несколько раз глубоко вздохнул, вытер слезы, поднял оружие и встал.

Пришло время умереть.

Иван не спеша набил магазин патронами и вышел в освещенный коридор. Левая рука не слушалась, но это было неважно. Умереть можно и с одной рукой. Он не помнил, сколько времени поднимался обратно, наверх, и пришел в себя только на пороге проклятой черной двери.

Майор Хенкер стоял у окна и смотрел на развалины Москвы. Он не обернулся, когда Иван вошел.

— Что, сходил, пострадал? — бесстрастно поинтересовался он, все так же не отрываясь от вида разрушающегося города. — Она была слишком слабенькой. Городская девочка. Конви. Раньше народ был крепче. Богатыри не вы, так сказать. Мне и самому жаль, что она быстро умерла, — я ничего не успел: ни с ней развлечься, ни тебя помучить.

Вместо ответа Иван поднял оружие и нажал на курок. Его так воспитали, и он совсем не умел красиво беседовать.

В тот момент, когда первые пули разорвали черный кожаный плащ майора, снаружи, прямо у окон, взорвалась ракета «воздух — воздух». Башня пошатнулась. Это настырный Дикорос никак не желал утихомириться и вел неравный бой с левиафаном.

Андрей был здесь, снаружи. А значит, у Ивана появился реальный шанс не просто умереть, а свести наконец счеты с этим дерьмовым демоном! Надо выманить Хурмагу навстречу левиафану! Быть может, одна тварь сожрет другую?

Иван прекратил стрельбу, рассмеялся прямо в морду преобразившемуся Хурмаге, забыв про боль, выскочил за дверь, помчался на крышу, преодолевая лестничные пролеты в два-три прыжка.

Оказавшись на одной из ступенчатых террас башни, он услышал грохот: это Хурмага крушил все на своем пути.

Тварь разозлилась. Это было на руку.

Ледяной ветер, мгновенно отрезвив Ивана, обдал его холодом. Он стоял на огромной площадке для корпоративных вечеринок, впереди располагалась сцена, слева — барные стойки. Справа террасу ограждал парапет — там кончалась крыша небоскреба. Иван рванул налево, вдоль стоек. В конце зала, перед самой сценой, он заметил широкую лестницу, ведущую на следующую террасу. Бежать было тяжело, не хватало воздуха, а вдохнуть полной грудью он не мог. Наверное, все-таки были сломаны ребра.

Двери, ведущие на крышу, с грохотом упали в тот момент, когда Иван достиг первой ступени. Не оглядываясь, он взбежал по ступенькам и оказался на другой террасе. Здесь находилось кафе для служащих. Иван пробежал между столиками, справа увидел еще одну лестницу, метнулся к ней и оказался в галерее между террасами. Прямо над стеклянной галереей скользнула черная крылатая тень, Иван инстинктивно пригнулся, но потом опомнился и выпрямился. Огляделся. Слава Богу, кандаров рядом не было, но, к сожалению, не оказалось и левиафана.

«Умирать так умирать», — в который раз решил Иван и бросился бежать. Он миновал галерею и выскочил на лужайку перед бассейном, все еще наполненным прозрачной водой. Местами выложенный кафелем пол загадили кандары. Иван поморщился и, стараясь не угодить ногой в дерьмо, уперся в бортик, вскинув винтовку на уровень глаз, в ожидании Хурмаги.

Долго ждать не пришлось. Демон вихрем ударил из темноты. Иван нажал на курок слишком поздно. Он видел, как Хурмага содрогается от попавших в него пуль, но штурмовая винтовка была против него бессильна. Хурмага ударил Ивана грудью, и они оба рухнули в ледяную воду.

В воде Хурмага развернулся, оказавшись сверху. Он вцепился в плечи человеку с такой силой, что вырваться оказалось невозможно. Но Иван и не собирался вырываться, он бросил винтовку, схватил нож и стал бить Хурмагу, стараясь попасть по крыльям. Кажется, он нашел его слабое место, потому что тварь заверещала и выпустила Ивана. Иван выплыл на поверхность, жадно хватая ртом воздух, и обернулся к Хурмаге. Но тот скрылся под водой и, уйдя на глубину, отплыл к противоположному борту бассейна.

Иван отдышался, нырнул за винтовкой, достал, проверил ее и двинулся к лесенке. Но Хурмага выскочил из воды и на четвереньках обежал вокруг бассейна. Когда Иван попытался вылезти, Хурмага уже ждал его. Он припал к земле, с одной стороны как будто готовясь к прыжку, а с другой — словно опасаясь его совершить. Отвратительная морда оказалась напротив лица Ивана. Хурмага обнажил клыки-сабли и зарычал.

— Ну что, тварь, не понравилось? Хочешь еще?

И тут Хурмага осклабился. С иссиня-черного языка на кафель капнула слюна. Никогда Иван не видел более жуткой улыбки.

— Поверил… — услышал он шипение. Удивительно, как с такой мордой вообще можно было говорить. — Люди вс-с-е-егда верят в то, во что хотят верить. С-с-скуч-чно.

Иван дал короткую очередь, отгоняя тварь. Стрелял он экономно — берег патроны. Тварь отступила, и Иван выбрался из воды.

Но Хурмага испугался не выстрелов. Забыв про Ивана, он расправил крылья и взмыл в небо. Раздался жуткий крик. Кажется, Хурмага кого-то звал, потому что вскоре Иван услышал шум крыльев. Поднялся ветер. Это со всех сторон слетались кандары.

Иван схватил алюминиевый табурет и ретировался в галерею, заблокировав с его помощью выход в бассейн. Сквозь прозрачную крышу было видно, как парят, то и дело пикируя вниз и едва не задевая когтями стекло, не меньше пары десятков кандаров. Иван перевел винтовку на одиночные выстрелы — так можно сэкономить патроны. Сейчас он жалел о том, что не взял с собой «Сайгу». Но делать было нечего.

Кандары не подвели. Наверное, мозгов у них было поменьше, чем у Хурмаги, зато, как оказалось, они быстро бегали. Они стаей ввалились в галерею со стороны кафе, толкаясь и мешая друг другу. Сложенные крылья волочились по полу, издавая противное шуршание, похожее на скрежет напильника. Они сердито фыркали, иногда потявкивая и повизгивая. Если бы Иван не видел их лысых голов, серых, похожих на мертвые, тел и острых клыков, он бы даже повеселился. Но сейчас ему было не до веселья. Трех кандаров он убил первыми же выстрелами. Целился в головы. Четвертый почти добрался до него самого — Иван два раза промазал.

Впрочем, выстрелы не пропали: плотность нападавших тварей была столь велика, что он все равно кого-то подстрелил, но вот этот, четвертый, все-таки почти успел добраться до Ивана. Убив его, Иван отступил на шаг и стал целиться аккуратнее. Вскоре проход усеяли мертвые кандары. Иван слышал, как другие ломятся в ход со стороны бассейна, но все-таки надеялся, что табурет выдержит. Кто-то из кандаров сел на крышу и принялся скрести лапами по крыше, зубами отдирая стальные планки, при помощи которых крепилось стекло, в надежде добраться до человека. Было ясно, что долго он так не продержится. Ничего не оставалось, как рискнуть вернуться в башню.

Иван перевел винтовку в положение «очередями» и открыл по кандарам шквальный огонь. Через десять секунд путь очистился. Но в этот момент обрушилась стеклянная панель, и твари посыпались в галерею, отрезая Ивана от выхода. Позади загрохотало — атака на дверь возобновилась.

«Кажется, опять конец…» — подумал Иван, оглянувшись.

Но сегодня человеку везло — может, удача решила компенсировать свою долгую немилость, а может, теперь его берегли иные Силы.

Позади рвануло, грохнуло, на крышу посыпались комья земли, сорвало с петель двери, заволокло дымом вокруг. Это Андрей нашел Ивана и пришел к нему на помощь. Ивана отбросило на кандаров, но он стрелял лежа до последнего патрона. Затем он раздробил очередному кандару голову прикладом, держа винтовку, как дубинку, за ствол, потом метнул ее в следующую тварь и схватился за нож, готовый к рукопашной. Но слева застрочил пулемет, и кандаров разметало по переходу, как листья. Стекла лопнули и со звоном осыпались, обдавая градом осколков человека и тварей. Наконец-то Иван услышал родной гул вертолетных двигателей. Рация ожила. Кажется, он повредил ее в бассейне и поэтому толком расслышать то, что говорил ему Андрей, не мог, но все-таки несколько слов разобрал:

— …тут… держись!

Вдруг все кандары, вместе с теми что кружили над галереей, не решаясь вступать в бой, бросились врассыпную, рев двигателей усилился, и гудящий вертолет прошел к танцполу, поднимая песок и мусор ветром от лопастей. Иван бросился вперед, перепрыгивая через трупы кандаров, спотыкаясь, пробежал через кафе, отшвыривая с дороги мешающие стулья, скатился с лестницы, бросился к вертолету, севшему посредине танцпола, открыл дверцу кабины и ввалился внутрь.

— Здорово! — заорал, перекрывая рев двигателей, Андрей. — Давай сюда, у меня теплее, чем на улице!

Иван рухнул в кресло второго пилота, застегнул шлем, и тотчас вертолет бросило в сторону.

— Поаккуратнее! — крикнул он Андрею. — А то мы врежемся в бар!

— Это не я! — ответил Дикорос. — Но насчет бара я не против! Хочу напиться!

Вертолет тряхнуло и понесло влево.

— Это твои маленькие друзья балуют!

— Не фига себе маленькие! — проорал Иван, выхватил у Андрея автомат, открыл дверцу, высунулся наружу.

— Получи, сволочь! — закричал Иван, спуская курок. Одного из кандаров смело с пилона. Иван захлопнул дверцу.

— Ну, по сравнению с моим приятелем твои — просто малютки! — продолжил Дикорос, пока Иван пристегивал ремни безопасности.

— Ну да…

Видимо, что-то в его голосе было не так, и Дикорос глянул на него повнимательнее.

— Подруга… — утвердительно сказал после паузы Дикорос. — Давно?

Иван промолчал. Они летели прочь от башен.

— А этот, как его?.. Коряга? Где он?

— Удрал, скотина! Разворачивайся. Надо его прикончить, он нас в покое не оставит. Или мы его, или…

Андрей развернул вертолет обратно, к башням.

— У тебя есть еще обезболивающее?

— Есть, в аптечке.

Иван нашел шприц, вколол лекарство прямо через штаны в бедро.

— Как у нас с вооружением?

— Да осталось тут кое-что, — ответил Дикорос. — Хурмаге хватит! Главное, чтобы его Большой Брат не пожаловал. Тогда туго придется…

— А где он?

— Недалеко. Сам понимаешь, крылья есть и у него, только скорость поменьше. Я его саданул, как следует, маленьким таким ядерным зарядиком, но он быстро оживает. Живучая тварь. Мне б заряд разов в десять помощнее, может, тогда бы и подействовало. А так… Минут через десять надо ждать в гости.

— Ничего, — ответил Иван, — за десять минут можно десять раз умереть.

Андрей промолчал. Они подлетали к небоскребам.

— Оружие есть? — спросил Иван.

— Есть, — Андрей кивнул назад.

В ящике Иван нашел незнакомое оружие.

— А это что за базука? — спросил он. Рукоять удобно легла в руку. Калибр внушал уважение.

— Это портативный ракетный комплекс «Заря». Хорош тем, что стрелять можно с рук. Одна беда — там всего две ракеты. Экспериментальный образец. Недавно пришел в часть для апробации. Вообще-то, должны были прислать совсем не нам… Нам-то такая штука вроде ни к чему. И не знаю, стреляли из него или нет. Ну, да вот так получилось. Зато мощная. Твоему Коряге хватит. А как ты его выманишь? В прошлый раз он не захотел драться с вертолетом.

— Да взорву его гнездо к чертовой матери! — ответил Иван, вытащил пульт дистанционного управления и нажал на кнопку.

Наверное, в башне хранились какое-то оружие или химикаты или скопился газ из поврежденных труб, а может быть, там была ядерная миниэлектростанция… Кто знает, чем там вообще могли заниматься обитатели «Авалона»? Но такого эффекта Иван не ожидал.

Сначала вылетели наружу, рассыпаясь хрустальными брызгами, сверхпрочные бронированные стекла. Следом из окон вырвалось пламя и повалили густые клубы черного дыма. Через секунду звуковая волна докатилась и до них, и сквозь треск двигателей в уши ударило.

Из окон летели мебель, горящие трупы кандаров и обломки здания. Когда дым немного рассеялся, стало видно, что горят первый и пять верхних этажей. С крыши тоже валил дым.

— Надо же… — первым нарушил молчание Андрей. — Там вроде бы и гореть-то нечему? Не иначе запас коктейлей в баре загорелся… Дай-ка я добавлю!

И он одну за другой выпустил еще шесть ракет. Первая из них ударила в громадные вращающиеся двери башни, каждая из последующих входила ровнехонько в разбитые окна на разных этажах. Иван по достоинству оценил мастерство друга. Он готов был поклясться, что небоскреб содрогнулся и накренился. Но когда дым развеялся, оказалось, что все осталось по-прежнему. Нет, не совсем по-прежнему. Что-то изменилось. На мгновение Ивану показалось, что башни запели, но это тысячи кандаров вылетали из разбитых окон трех башен, словно рассерженные осы из гнезда.

Иван думал, что кандары нападут на вертолет, и тогда им несдобровать, но твари тучами кружили над башнями, а потом рассыпались в разные стороны. Над башнями остались только несколько самых крупных и Хурмага. Иван узнал его по размерам и по большому размаху крыльев. Недолго они парили над башнями, словно присматриваясь к вертолету, а потом разом направились к машине.

— Давай-ка поменяем дислокацию! — предложил Андрей. — Мне бы не хотелось драться одновременно со всеми… Сейчас сюда пожалует Афа…

И он увел вертолет южнее башен, туда, где были только поля и коттеджные поселки. Потом набрал высоту. Кандары и Хурмага неотступно следовали за ними. Андрей и не собирался от них отрываться. Несколько раз он давал кандарам догнать вертолет, а потом уходил в отрыв — изматывал их. Спустя полчаса, решив, что он достаточно вымотал противника, Андрей начал медленно кружить на месте. В луче прожектора не было видно земли, но то и дело мелькали серые спины кандаров. Хурмага летал среди них, маневрируя и кусая попадающихся ему на пути кандаров. Те сторонились его. Иван занимался тем, что приматывал к «Заре» мощный фонарь.

— Видишь его? — спросил Иван, отстегивая ремни.

— Да, — ответил Андрей.

— Попробуй догнать его и зависнуть над ним.

— Что ты хочешь делать?

— Фигурально выражаясь, оседлать ветер, — сказал Иван. — Но он не должен ничего заподозрить, иначе не выйдет.

— Хорошо, я знаю, что делать.

Андрей резко развернулся, обстрелял кандаров, стараясь во что бы то ни стало попасть в Хурмагу. Несколько тварей ушли вниз, видимо, Андрей их подбил. Но воплотившийся демон ловко уклонялся от выстрелов. Наконец одна из очередей настигла его, и Иван услыхал знакомый яростный вой. Хурмага мгновенно развернулся на месте и бросился на вертолет. Машину подбросило от удара и стало заносить. Андрей пытался справиться с управлением. Кажется, монстр висел прямо под фюзеляжем. Иван открыл дверцу, выглянул, потом захлопнул. Хурмаги с его стороны не было.

— Постарайся сделать так, чтобы он переместился на мою сторону! — крикнул он Дикоросу.

Андрей накренил вертолет, совершив несколько резких виражей, потом побросал машину из стороны в сторону. Иван выглянул наружу. На этот раз он увидел Хурмагу. Непонятно, как он там держался. Иван стянул шлем, отстегнул ремни, закинул за спину тяжелую «Зарю» и вытащил нож…

— Господи! Помоги! — в первый раз за все время с пропажи Марии Иван помолился. — Без Тебя нам не обойтись…

Иван вытащил маленький серебряный крестик Марии, поцеловал его, спрятал в нагрудный карман и перекрестился… Потом открыл дверцу и глянул на Андрея. Тот кивнул в ответ и взял штурвал на себя, резко увеличив скорость. Двигатели взвыли. Иван ощутил, как давит перегрузка, увидел, как отделяется от вертолета Хурмага, и прыгнул на него сверху.

Удар о спину Хурмаги был силен. Иван рассчитывал, что от такого удара нож войдет в тело Хурмаги и позволит ему удержаться верхом на звере, но нож только скользнул вдоль хребта хищника, царапая шкуру, и остановился в самый последний момент, по-видимому наткнувшись на один из шипов. Иван держался за рукоять двумя руками. Снова появилось чувство, что все происходит в кошмаре. Хурмага ринулся к земле, потом взмыл вверх. Иван нащупал нарост на шкуре и покрепче ухватился за него.

В ушах свистел ветер. Хурмага кувыркался, крутился, переворачивался, и несколько раз Иван едва не слетел, но неведомая сила словно удерживала его верхом на чудовище. Хурмага снижался. Перед самой поверхностью тварь вдруг перевернулась спиной вниз, желая раздавить человека, но Иван отпустил ее и скользнул в темноту. Летел он всего пару секунд и, упав на крышу какого-то строения, пробил шифер и угодил в стог.

Отдышавшись, он ощупал себя, убедившись, что больше ничего себе не сломал. Дышать по-прежнему было тяжело, к ощущению тяжести в груди прибавилась боль в спине, которая чувствовалась даже сквозь обезболивающее, но Иван надеялся, что это только сильный ушиб. Если бы он упал на «Зарю», то наверняка бы сломал позвоночник. А так — отделался синяками и ушибами. Иван пошарил вокруг себя.

«Не хватало еще приземлиться на вилы!»

С облегчением нащупал «Зарю». Включил фонарик, осмотрелся. Он оказался в хлеву, на сеновале. Иван поспешно зарядил ракетный комплекс, потом нашел лестницу и спустился вниз. Посветив фонарем в стойла, Иван обнаружил там только останки животных. Их тупо сожрали. Стараясь двигаться бесшумно, Иван подкрался к дощатой дверце, приоткрыл ее. Стены хлева сложили из камня, и он чувствовал себя в относительной безопасности. Снаружи оказался сад. Иван заперся на тяжелый засов, похожий на лом, и, пройдя к воротам, через которые выводили скот, запер их. Потом отошел к стене и, направив луч фонаря вверх, через отверстие в крыше, начал ждать. Иван знал, что, взорвавшись в тесном помещении, ракета, скорее всего, прикончит и его, но ему было наплевать. Главное — уничтожить тварь.

Хурмага явился через минуту. А чего ему стесняться? Он искренне полагал, что все стрелковое оружие мира ему не повредит. Сначала послышался скрежет когтей по крыше, потом что-то мелькнуло в луче света, и на бетонный пол спрыгнул Хурмага. Теперь Иван светил ему прямо в сверкающие яростью глаза.

— Ну ты упрямый, солдат! — прохрипел Хурмага, лязгая челюстью, и оскалился.

— Да! — ответил Иван. — А ты напористый. Сам на «Зарю» напоролся!

И нажал на курок.

Ивана ослепило вспышкой, ударило волной, обдало жаром, и он провалился в небытие…

Пришел Иван в себя через несколько секунд. Удивительно, но он все еще был жив, руки и ноги все еще были при нем. Оказалось, что его здорово приложило о камни, но «Зарю» он из рук не выпустил. Когда дым в тесном хлеву развеялся, Иван нашел в себе силы подняться. Голова раскалывалась от боли, тошнило, тряслись руки. Он перезарядил «Зарю», навел на распластанного по каменной стене Хурмагу. Кажется, он принял на себя основную мощь взрыва, и только поэтому Иван остался жив.

— Это тебе за Марию, тварь! — Иван выпустил последнюю ракету.

И его опять отшвырнуло назад. На этот раз взрывом разворотило каменную стену, Хурмагу вынесло наружу. Иван поднялся снова, словно стойкий оловянный солдатик. Усмехнувшись разбитыми губами, он с трудом отодрал от оружия фонарь. Бросил бесполезную «Зарю», посветил. Тварь еще жила. Хурмага лежал на спине, раскинув в стороны уродливые руки-лапы и хватая пастью воздух. В груди его зияла громадная дыра, сочившаяся не то слизью, не то кровью. «До чего живуч!» — мелькнула мысль у Ивана.

И тогда он сделал единственное, что пришло ему в голову: вытащил из нагрудного кармана крестик Марии, подошел к Хурмаге. Сейчас поверженный враг не казался ему огромным и всесильным, и чувство, похожее на жалость, шевельнулось у Ивана в груди. Но оставить тварь в живых он не мог, не имел права. Один раз он уже допустил промах, там, в далеком «КучугуйЛаге». Поэтому он намотал тонкую цепочку от крестика прямо на лезвие ножа, так чтобы крестик оказался почти на острие, и нанес удар. С отвратительным хрустом нож пробил глаз Хурмаги и вошел в мозг. Вот и все. Как долго тянулась эта история, и как быстро закончилась. Иван отпустил рукоять и отступил в сторону.

Некоторое время ничего не происходило, а потом Иван увидел, как серое тело Хурмаги осело, расплылось, рассыпалось тысячью сияющих искр, и вот уже на месте страшной твари, отнявшей жизни у стольких близких Ивану людей, остались только горстка мерцающего пепла, серебряный крестик Марии да пара пуговиц от офицерского плаща.

Иван наклонился, поднял крестик, бережно отер его о рукав. Чтобы надеть порванную цепочку на шею, Иван завязал негнущимися пальцами узел на ней. Бережно спрятал крестик за ворот кителя. Пуговицы майора Хенкера и пепел твари он втоптал тяжелым ботинком в грязь. Растер.

На этот раз с Хурмагой было покончено. Быть может, им еще суждено когда-нибудь встретиться, ибо имя Хурмаге — легион, но не сейчас. Сейчас бой закончился.

Иван достал рацию, включил ее.

— Птичка! Я живой, где нахожусь, не знаю… Кажется, в хлеву, рядом сад и поле. Подсвечу фонарем.

— Не выключай… найду…

Иван опустил рацию и вздохнул. Несмотря ни на что он опять остался в живых.

Глава восьмая

ДОМ

… — Хочешь, посмотрим еще раз на Большого Брата Афу? — спросил Андрей, когда они пролетали мимо Тринити.

— Давай!.. — вяло согласился Иван сквозь подступавшую к нему полудрему.

Смертельно уставший и опустошенный, он скрючился на сиденье второго пилота и равнодушно смотрел слипающимися глазами на расстилавшийся внизу сумрачный ландшафт. Действие лекарства заканчивалось, и первые приступы боли уже давали о себе знать. Полыхало огнем плечо, ныли укусы шеликудов и собак, каждый вдох сопровождался уколом в легких. Иван не испытывал радости от мыслей о поверженном враге, чувствуя себя не раздавленным, а скорее вырванным с корнем деревом, которому предстояло или погибнуть, или привыкнуть к другой почве. Ему казалось, что он слишком легко пережил конец старого мира, слишком быстро нашел новый смысл существования, слишком просто обрел новую цель и новую любовь. Возможно, его обращение, как встреча с Марией и Евлампием, были провидены давным-давно, изначально, и, как оказалось, всю жизнь он шел именно к ним. Все, что с ним происходило, вело его в Москву, в «Авалон», в катакомбы и, как результат, сюда, в этот вертолет. Пасьянс каждой человеческой жизни весьма причудлив, но в нем всегда заложены великий смысл, великая цель и великая утрата…

Кажется, Иван совершил все что нужно. Жить больше незачем.

Он равнодушно смотрел на обгоревшие башни. Пожар стих, и только кое-где к черному небу поднимался дым из окон. Кандаров не было. Зато на боковой башне, на самой ее вершине, гордо восседал, сложив огромные изуродованные крылья, левиафан. Заметив вертолет, он раскрыл чудовищную пасть, в которой с легкостью поместился бы небольшой автомобиль, и, перекрывая шум двигателей, оглушающе заревел. От низких частот завибрировал воздух и закружилась голова. Но с места чудовище не сдвинулось и только проводило взглядом пролетающую странную штуковину, которая, оказывается, смогла создать ему столько проблем. Убедившись, что вертолет летит мимо, левиафан расправил крылья, встряхнулся, отчего башня, как показалось Ивану, пошатнулась и десятки окон разлетелись вдребезги, и издал новый вопль, еще громче прежнего. Быть может, он утверждал границы своих владений, а быть может, предупреждал о том, что в следующей схватке он победит.

— Нет желания сразиться? — шутливо спросил Андрей.

— Нет… — Иван по-прежнему отстраненно смотрел в стекло.

— Вот и я думаю, ну его на фиг, что мы, драконов не видали, что ли? Пусть живет!

— Пусть… — качнул головой Иван не понимая, зачем ему, Ивану, сейчас жить. Зачем?

— У тебя есть водка? — спросил он Андрея, когда вертолет наконец приземлился на импровизированном аэродромчике воинской части.

— А как же! — ответил Дикорос. — Это ты в точку! Сейчас главное — выпить… Душа, брат, горит после всего, что я сегодня видел… Ни в какие философские системы это не влезает!

Но напиться Ивану не удалось: кое-как добравшись до знакомой кровати, он почувствовал такую усталость, что едва дождался того момента, когда Дикорос принесет бутылку, откроет банку тушенки, нарежет зачерствевшего солдатского хлеба. У стола крутился голодный Дик, повизгивая от радости, что вернулся хозяин, и преданно заглядывал в банку с тушеным мясом.

Потом Дикорос разлил водку по стаканам. Выпили молча, не чокаясь.

Иван, не чувствуя вкуса, залпом осушил стакан, отломил хлеб, но есть не стал, положил поверху пустого стакана, вздохнул. А потом повалился ничком на кровать и мгновенно уснул.

— Ну, вот и выпили… — с грустью констатировал Дикорос. — Что за непруха такая… — он с аппетитом закусил хлебом, щедро сдобренным тушенкой, посмотрел на Дика. — Ну, тогда пойду, зверинец покормить надо… А ты останься, — сказал он Дику. — Сидеть! Охранять!

Дик поспешно уселся возле Ивана, по-прежнему поглядывая на банку и то и дело облизываясь и переступая лапами.

— Вот и молодец! — Дикорос взял автомат и вышел, плотно прикрыв за собой дверь…

…Иван спал долго. Андрей уверял, что не меньше двух суток.

Проснулся Иван с чувством сожаления. На самом деле он не хотел просыпаться. Этот мир был ему отвратителен. Забытье казалось гораздо привлекательнее остывшей еды, приготовленной Дикоросом, юлившего под ногами Дика, совершенно безвкусного, ничем не пахнущего воздуха и этих вечных сумерек, от которых не то что есть, жить не хотелось.

Снов не было, что его вполне устраивало. Проснувшись и вспомнив, где находится и что случилось, Иван сразу же глазами нашарил початую бутылку, потянулся к ней и задохнулся от боли в груди. Теперь надо было найти стакан.

— О! Наконец-то наша спящая красавица очухалась! — в дверях возник Андрей. Он сел в кресло, оглядел Ивана. — Что, парень, душа болит?..

Иван промолчал.

Андрей взял бутылку водки и отставил ее в сторону.

— Успеешь еще!.. Давай решим так: мы обязательно выпьем, но под хорошую закуску и под хороший разговор. А пока давай, вставай и приведи себя в порядок. Хоть зубы почисти! Бинты, опять же, надо поменять. Ребра перетянуть. Тебе здорово повезло, что так легко отделался. Он тебя запросто мог убить…

— Жаль, что не убил… — пробормотал Иван.

— Кому как! — возразил Андрей. — А мне-то вот кажется, что вдвоем веселее.

— У тебя есть Дик, — ответил Иван и тут же понял, что сказал глупость.

— Да, он замечательный собеседник, — едко согласился Дикорос, — а уж водку пьет на ура! И с тыла прикроет, если что… А уж какие истории рассказывает! Вот с кем не скучно!..

— Ладно… — пробормотал Иван. — Где умывальник?

— За углом. Он полный. Синяя зубная щетка — моя… Да! Ты там сильно не шляйся — собачки, если помнишь… Они только меня признают.

На этот раз они в самом деле напились, а потом напились еще раз и еще… Но легче Ивану от этого не становилось. Каждый раз он просыпался с ощущением потери, понимая, что исправить ничего нельзя. С помощью водки он глушил душевную боль, но вскоре понял, что есть такая боль, которую ничем не заглушишь. Если бы он не задержался тогда у костра, если бы не попался стае шеликудов, если бы не потратил столько времени, приходя в себя после схватки с треклятыми тварями… Если бы, если бы, если бы…

Он знал, что когда-нибудь боль уменьшится. Нет, не уйдет, просто немного утихнет. Но почему же она такая сильная? Иногда Иван сдерживал себя, чтобы не завыть… Завыть по-собачьи — жалобно и тоскливо.

Водка не помогала. И тогда он попросил у Андрея какой-нибудь работы: надо было убирать территорию, которая зарастала невесть откуда взявшимся жестким, высоким бурьяном, укреплять ограждения, чтобы не прорвались мутанты, провести ревизию продуктов, оружия и другого имущества. Перетянутые плотными бинтами сломанные ребра почти не мешали, когда Иван работал стоя, но наклоняться было больно. Когда схватывало особенно сильно, Иван колол обезболивающее. Но все равно считал банки с тушенкой, клал кирпичи защитного забора, который, по задумке, мог выдержать даже атаку куморы, выкашивал бурьян во дворе (это было странно — косить при свете фонарика), варил еду. Руки были все время заняты, но не было такого занятия, которое могло выключить голову. Но вскоре он понял, что больше не может выполнять эти нехитрые обязанности. На него давили темнота, отсутствие солнца, постоянная тишина, которую нарушали только диковинные крики неведомых животных, доносившиеся из-за забора, ему приелась однообразная пища. Пора было отсюда уходить.

— А куда пойдешь? — спросил его Андрей, когда Иван сказал о своем решении. — Если хочешь, я могу тебя отвезти на вертолете.

— Не надо. Мне важен сам процесс. Делать мне здесь больше нечего. Может быть, пойдешь со мной? Вдвоем было бы веселее.

— Нет, — ответил Андрей, — не пойду! Я уж лучше тут…

— Здесь опасно. Сколково, Тверская АЭС, Курская, Саров, Нижний… Отсюда надо уходить. Думаю, рвануть в Сибирь. Ты же откуда-то с Алтая. Пойдем, вдвоем мы куда хочешь доберемся.

— Нет, — покачал головой Дикорос. — Я пока останусь. Тут еще немало таких бродяг, как ты. Сейчас дострою пропускной пункт, начну строить маяк. Можно приспособить для этого горючку. Люди должны знать, что где-то есть безопасное место. Место, куда можно прийти, залечить раны. А если рванет, ну тогда уйду отсюда домой, на Алтай. А может, пойду на юг, не знаю. Но пока я здесь, ты всегда можешь вернуться.

— Я понял, — сказал Иван. — Спасибо. Пойду, соберу вещички. Их немного. Можно, я возьму котелок?

— Да, конечно, — грустно ответил Андрей. — Бери все, что хочешь. Конечно, кроме вертолета. Вертолет я тебе не отдам.

— Да он мне и не нужен.

— Я шучу.

— Я понял…

— Как пойдешь? — после недолгой паузы спросил Андрей.

— Думаю, пойду севернее Нижнего. Сначала загляну домой, в Климово…

— Возьми, вот карты.

— Хорошо.

… — Ну что, пока?

— Пока…

Они обнялись.

— А здорово мы поохотились?

— Да, было весело. Особенно Афа… Мы так и не поняли, он это был или она?

— Может, я еще и узнаю. Надоест сидеть на месте, полечу поохотиться…

— Ага, далеко только не летай. И вообще, будь осторожен…

— Ладно, ты тоже.

— Постараюсь…

— Ну, будь!

— Давай!

Иван надел на плечи рюкзак с вещами, взял ставшую родной «Сайгу» и шагнул за границу части. Потом еще, и еще, и еще шаг, а потом он оглянулся, и оказалось, что пропускной пункт скрылся в темноте. Иван вздохнул, передернул затвор, досылая патрон в патронник, и пошел дальше. Путь был неблизкий…

…К дому отца Иван проехать не смог, дорогу перекопали. Странное дело, в поселке и коммуникаций-то было — раз-два и обчелся, а когда он уезжал, дорога была в полном порядке, и вот — на тебе! Иван нажал на тормоз старенькой «Ямахи», остановил ее рядом с кучами грунта, вынул ключ зажигания и прислушался. Тишина была такая, что только диву даваться. Странное дело, но чем дальше он отъезжал от Москвы по Ярославскому шоссе, тем реже встречал мутантов. Ехал он медленно, так как шоссе загромождали разбитые автомобили, но все-таки на мотоцикле двигаться было значительно быстрее, чем идти пешком. Мотоцикл он нашел в Балашихе, методично обшарив многоэтажный гаражный комплекс. До Балашихи ему пришлось идти три дня. В первый же день он наткнулся на стаю диких собак, пришлось отсиживаться на заправке. Можно было бы расстрелять собак из дробовика, но патроны было жалко. В конце концов стая заметила какую-то другую, более легкую, добычу и, подвывая, унеслась прочь. После этого Иван решил найти какой-нибудь транспорт. Он помнил, как на переправе через речку одна из машин все еще светила фарами в воде, значит, аккумулятор был рабочим, а проводка — целой. Но это была одна из многих и многих машин. Следовательно, если очень постараться, можно было найти какой-то действующий транспорт. Иван проверял все, что нашел на шоссе в более менее приличном состоянии, потом обшарил несколько общественных парковок и стоянок, надеясь найти действующий автомобиль, однако поиски оказались напрасными — он лишь потерял полдня. А тут ему повезло. В угловом гараже первого этажа за обшарпанными воротами он нашел мотоцикл-эндуро. Бак с мотоцикла был снят, были сняты и катушки зажигания, все было покрыто толстым слоем жирной пыли, видимо, хозяин приготовил мотоцикл к ремонту, разобрал да и бросил. Может быть, что-то случилось с самим хозяином, а может быть, как это часто бывало, его за какой-то проступок лишили лицензии на управление. Вот мотоцикл и остался стоять, ожидая своего часа. На стене гаража Иван увидел большую фотографию: на ней засняли группу молодых людей на мотоциклах. На «золотую» молодежь они не походили, почти все были в шлемах и в защитной экипировке.

Иван решил попробовать собрать мотоцикл.

Катушки зажигания и запасные свечи Иван нашел на верстаке в глубине гаража. Там же он обнаружил инструменты. Канистры с маслом и аккумулятор стояли на полу, а бензин удалось раздобыть в соседнем боксе, слив его из бака дорогого черного седана. Иван покачал головой. По-видимому, дело не обошлось без вмешательства высших сил. Собирая мотоцикл, он знал, что все получится. И когда он повернул ключ в замке зажигания и увидел, что на приборной панели ожили лампочки, он в первый раз со смерти Марии улыбнулся, предвкушая, что будет дальше. Он чуть тронул рукоять газа и надавил на кнопку стартера, но в ответ раздалось только: вжух-вжух-вжух.

Стартер крутил двигатель, но мотоцикл не заводился. Иван открыл обогатитель и снова нажал на стартер. Наконец двигатель «схватил». Иван подождал, пока мотоцикл прогреется, потом поддал газу, посмотрел. Мотоцикл поддымливал, но в принципе все было не так уж и плохо: он хорошо откликался на ручку газа, тормоза работали, фара светила, вилка и амортизатор были в рабочем состоянии. Что еще надо? Иван открыл ворота, потом сел на мотоцикл и открутил ручку газа. Закрывать ворота гаража он не стал.

Дважды ему пришлось удирать на мотоцикле от животных. В первый раз это было какое-то странное существо вроде небольшого, но очень сердитого носорога. Иван его плохо рассмотрел, да и не было у него такого желания. А во второй раз на него напала громадная пятнистая кошка. Наверняка сбежала из частного зоопарка государственного чиновника. Во время пути Иван частенько поглядывал на небо, ожидая мести кандаров или атаки каких-нибудь других летающих тварей. Но в черном небе было пусто, а может быть, Иван просто не видел ничего в темноте.

Сейчас Иван вновь завел мотоцикл, свернул на обочину, где имелась тропинка для пешеходов, а через траншею была переброшена доска. Балансируя, Иван проехал по доске, вернулся на асфальт, на перекрестке повернул налево и медленно поехал по знакомой улице, всматриваясь в низкие одноэтажные дома, спрятавшиеся за кустами сирени и черемухой. Везде было тихо. Похоже, во всей деревне не горело ни одного огонька. Подъехав поближе к заборам, идущим вдоль улицы, Иван увидел, что во многих домах выбиты окна. Он тяжело вздохнул, поддал газу и затормозил только возле своего дома. Дом был двухэтажный, из красного кирпича. Он был слишком маленьким, чтобы называться особняком, но достаточно просторным для обычного деревенского дома.

Иван оставил мотоцикл у калитки, которая была открыта, прошел в нее, остановился и прислушался. У него сразу же возникло ощущение, что рядом кто-то есть. Кто-то опасный. Иван бесшумно прошел по дорожке, посыпанной плотным белым песком, мимо когда-то благоухавших кустов жасмина, остановился на углу, опять прислушался. Надежда на то, что отец жив, оставалась. В доме был большой, прекрасно укрепленный подвал. Его оборудовал еще дед, который, шутя, говорил, что подвал ему нужен «на случай ядерной войны». Стены сложили из камня, а потолок и пол выложили из бетонных плит. Здесь всегда имелся запас воды, продуктов, керосина, свечей и даже была небольшая печка.

Иван поднялся по ступенькам, толкнул дверь, которая оказалась открытой, затворил ее за собой, прошел через темную прихожую, заглянул в кухню. В доме было тихо. Иван прошел в коридор, потом в отцовский кабинет, затем в спальню. Никого. Прошел в каминную, вышел к черному ходу, спустился по лестнице в подвал, нажал на ручку и понял, что дверь заперта изнутри. Сердце радостно екнуло, но Иван постарался сдержать эмоции. В доме мог спрятаться кто угодно, о подвале знали многие: отец часто собирал там соседей — играли в бильярд, иногда выпивали. Иван пожал плечами и постучал.

Ответа не последовало. Иван подождал и постучал еще раз, на этот раз громче. Ни звука. Иван подумал, сел на нижнюю ступеньку и начал терпеливо ждать.

Вначале он услышал шорох, слишком слабый для взрослого мужчины. Потом еще какой-то странный звук. Иван напряг слух. Шепот. Это был быстрый, едва слышный шепот. Дверь была крепкой, но звукопроницаемой, так что все происходящее за ней было слышно тут, на лестнице. Сидящий в подвале не мог долго находиться там совершенно беззвучно. К тому же, если Иван слышал шепот, значит, тех, кто сидит внутри, было как минимум двое. Если, конечно, затворник не сошел с ума, что тоже было весьма вероятно.

— Посмотрим… — услышал Иван гораздо громче прежнего. — Давай посмотрим!

Иван бесшумно встал и приник ухом к двери.

— Нет! — услышал он. — Не будем смотреть. Мы не знаем, кто это, может быть, это бандит. Отойди от двери. Он постоит и уйдет. А мы останемся.

— А он сможет нам помочь?

— А он нас убьет и сам будет жить в этом подвале?..

Один голос, очевидно, принадлежал ребенку, второй, кажется, был девичий. Иван начал вспоминать, были ли такие дети у соседей. Получалось, что дети могли быть из дома наискосок, кажется, там жила девочка лет десяти. Мог ли у нее быть младший брат? Наверняка мог, ведь родители ее были еще совсем молодой приятной парой. Кажется, у них еще была большая белая собака — лабрадор. И дом был замечательный, небольшой, с флигельками, фигурной крышей и белыми ставенками. Девочка была такая тоненькая, с веснушчатым задумчивым лицом, прямыми длинными волосами. Глаза у нее были интересные. Цвета фиалки. Кажется, ее звали Ника… Вероника! Иван видел ее всего несколько раз и, надо же, вспомнил! Как дети выжили в этом кошмаре?

Сидеть на лестнице можно было бесконечно, Иван решил рискнуть. Он откашлялся и громко сказал:

— Вероника, это Иван, не бойся. Я приехал из Москвы. Ты не видела моего отца?

За дверью стало тихо.

— Открой, пожалуйста, — продолжил Иван, — я очень устал, а спать в доме опасно, слишком много окон.

Несколько минут за дверью было тихо, потом Иван услышал возню.

— Пусти! — довольно громко сказали за дверью.

— Не пущу! — прошипели в ответ.

Кажется, за дверью боролись. Потом Иван услышал, как кто-то упал, и засов отодвинули. Почти одновременно с этим он услышал звук бьющегося стекла — это вдребезги разлетелось окно в каминной. Иван рванул дверь на себя и вошел.

Сначала он тщательно запер дверь, а потом обернулся назад, посмотреть на неожиданных квартирантов. В свете фонаря на него смотрели два испуганных, зареванных детских лица. Девочка в самом деле оказалась Вероникой: спутанные волосы падали на худенькое бледное личико. Только Иван ошибся насчет возраста — наверное, ей было лет двенадцать. Мальчику было лет шесть, не больше, он был крупный, большеголовый, с испачканным чем-то ртом — наверное, дети недавно ели. В комнате стоял стойкий запах нечистот.

— Здрасьте! — сказал Иван. — Как живете-можете?

— Плохо… — мрачно сказал мальчик и посмотрел на Ивана с надеждой. — А вы, дядя, пришли нас спасти? Да?

У Ивана не хватило духу ответить отрицательно. Но и врать, глядя в эти глаза, он не мог.

— Я пришел помочь, — ответил Иван.

«Господи! — пронеслось у него в голове. — Ну, я-то тут остался хоть и непонятно почему, но все-таки здоровый взрослый мужик. Могу о себе позаботиться. А они-то что?»

— Как вы здесь оказались?

— Спрятались, — буркнула девочка и отошла вглубь комнаты, там села на диван, по которому были раскиданы одеяла и подушки.

— Да, — согласился с ней мальчик. — Мы сначала ничего не поняли, пошли гулять на речку, в магазин зашли, мороженого наелись, а потом эти полезли отовсюду. Вон Нику чуть не съели, нашу Дану сожрали, когда она за Нику заступилась, ну, мы сначала дома прятались, а там света совсем нет, а потом Ника вспомнила про этот подвал, и мы сюда прокрались.

— А Дана — это собака?

— Да.

— А как тебя зовут?

— Павлик, — сказал мальчик.

— Будем знакомы, Иван, — Иван серьезно пожал мальчику руку, обернулся к девочке: — Вероника, ты меня не бойся, я вам ничего не сделаю. Если надо будет — смогу защитить. Так что не беспокойся. А пока давайте так. Мне чуток соснуть надо. А вы бы пока умылись да поесть бы чего приготовили. А что воняет так?

— Туалет не работает, воды нет.

— Ничего, там вентиль переключить надо, и все будет нормально. Сейчас сделаю. Жаль, вытяжка не работает, но ничего, что-нибудь придумаем, я сейчас сниму решетки, отток воздуха возобновится.

После того как все было исправлено, вонь уменьшилась, а может быть, Иван принюхался. Он вытащил из рюкзака спальник, сдвинул в угол бильярдный стол, расстелил одеяло прямо на нем, рядом положил дробовик.

— Оружие не трогать!

Потом залез на стол и мгновенно уснул. В первый раз со смерти Марии он заснул спокойно. Спал он недолго, но крепко и проснулся от возни возле двери. Какое-то время он не шевелился и слушал, что говорят дети.

— Надо отсюда уходить! Они не оставят нас в покое!

— Подожди!.. Вот проснется Иван, тогда и пойдем. Он, наверное, и пришел, чтобы нас увести отсюда. А так — куда ты пойдешь?

Дети яростно шептали, кто и что именно говорил, Иван разобрать не мог. Кажется, на этот раз отсюда хотела уйти Вероника. «Не доверяет, — решил Иван. — Что ж, вполне разумно. Доверять первому встречному верзиле, пусть он и твой сосед, не стоит».

— В самом деле, куда? — громко спросил он и сел на столе.

Дети замерли. В руках Вероники Иван заметил сумку. Кажется, девчушка всерьез собралась покинуть подвал.

— Ты храпишь! — почти с ненавистью произнесла Вероника.

— Ну, вряд ли это повод уходить отсюда, — возразил Иван.

Дети чего-то не договаривали.

— Ну-ка, давайте рассказывайте, в чем дело, — потребовал Иван. Он взял за руку Павлика, отвел его на диван, усадил там, потом вернулся к дверям за Вероникой, но та вырвала свою руку, сложила руки на груди и отвернулась.

— Как хочешь! — Иван сел на край стола, посмотрел на детей. — Так в чем проблема?

Павлик встал с дивана, на этот раз сам взял Ивана за руку и отвел его в угол. Там он лег на живот и прильнул ухом к полу. Махнул Ивану:

— Иди сюда! Слушай!

Иван растянулся на кафельном полу на животе, в свою очередь прижал ухо к полу.

И отчетливо услышал, как в глубине кто-то скребется.

— Роют! — сказал Павлик, как будто это могло все объяснить.

— Кто? — спросил Иван и тут же обругал себя за этот дурацкий вопрос. Что мог знать ребенок?

— Мы не знаем, — сказал Павлик, — но это уже два дня. Сегодня сильнее. Они близко.

— А это кто — люди?

— Нет, — Павлик горько вздохнул, — не люди. Мы стучали — они не отвечают… Ника говорит, что мы их только на себя навели…

Даже думать не хотелось о том, кто это там, под землей, может рыть.

— Да ты не бойся, тут бетон сантиметров сорок толщиной. Нас им не достать, — как можно убежденней сказал он Павлику.

На лицах детей отразилось разочарование.

— Ты не видел, что они сделали с домом соседей! — возразил после некоторого молчания Павлик.

— Не видел, — согласился Иван. — А что сделали?

— Дома больше нет! — звонко крикнула со своего места Вероника. — И этого скоро не будет.

Павлик промолчал. Он глядел на Ивана с такой надеждой, что тому стало не по себе. Конечно, он же взрослый, он должен что-то придумать… Только что он может придумать в ситуации, где каждую секунду не знаешь, с чем столкнешься?

— Давайте так, — решил Иван. — Сидите пока здесь, я схожу посмотрю, что у соседей, — сказал он командирским голосом, взял дробовик, сунул в карманы кителя пару обойм. — Дверь за мной закроете. Если услышите шум, выстрелы или еще что-то — не открывайте и не высовывайтесь. Откроете только мне, я позову. Понятно?

— Понятно… — сказал, тяжело, не по-детски, вздохнув, Павлик.

Вероника кивнула, все еще недоверчиво глядя на Ивана.

— А если ты не вернешься? — спросила она.

— Я вернусь, — твердо сказал Иван. Пошел было к дверям, но остановился. Детей надо было чем-то занять, чтобы они не думали о плохом.

— Ты бы лучше поесть приготовила, — сказал он Веронике, — я голодный как волк. Там же консервы есть, печка, ну?

— У нас консервного ножа нет! — шмыгнул носом Павлик. — И спичек мы не нашли.

— Ну, елки! — Иван еле сдержался, чтобы не выругаться по-настоящему. Надо же, от каких мелочей иногда зависит человеческая жизнь. Он открыл рюкзак, достал консервный нож, выложил на журнальный столик коробок спичек. — Давайте, домовничайте! Что вы ели-то все это время?

— Сухари… — тихо сказала Ника.

— И компот! — подхватил Павлик. — И еще макароны сухие!

Ивану стало ясно, отчего они такие худые.

— Там тушенка есть и консервированные овощи. Да, макароны можно сварить. Воду я пустил. Так что давай, девочка, накорми мужчин… А ты, Павел, помогай хозяйке. Самое простое: сварите макарон, слейте воду и тушенки туда добавьте. Посолить не забудьте. Ну, я пошел.

В каминной выбили два окна, подушки на диване распотрошили с особой яростью: обрывки наполнителя валялись по всей комнате. Под ногами хрустело битое стекло. Иван убедился, что в комнате никого нет, и не удержался, посветил на стену — из-под покрытого трещинами стекла со старой фотографии на него смотрели мать, отец и сам Иван. У Ивана перехватило горло. Прошло совсем немного времени, но, казалось, что все это было в каком-то другом, прекрасном и далеком мире. Внезапно со стороны окна Иван услышал шорох, он метнулся к окну, выглянул из него. Кто-то бросился прочь вдоль стены. Иван вскинул «Сайгу», но стрелять не стал. Решил не привлекать лишнего внимания к дому.

Он вышел с черного хода, ведущего в сад, медленно обошел вокруг дома, закрывая ставни — на всякий случай, дошел до крыльца, поднялся на него, стараясь заглянуть через забор. В темноте видно было очень плохо, и единственное, что Иван увидел совершенно отчетливо, — соседской крыши на привычном месте не было. Иван подошел к забору. Там, недалеко от бани, было отличное место, откуда он лазил в соседский сад за яблоками.

— Ну, вспомним детство! — пробормотал Иван, закинул дробовик за спину и перелез через забор. На соседском участке было пусто, земля под ногами была мягкой, рыхлой. Иван раздвинул ветви начинающих желтеть от постоянной темноты яблонь и едва сдержался, чтобы не присвистнуть.

Дом обрушился, как будто в него попал снаряд. Иван подошел поближе, посветил фонариком внутрь. В развороченном полу зияла громадная дыра, которая уходила глубоко под землю. Нора была большой, и размеры ее обитателей внушали нехорошие чувства. Кто вырыл ее? Гигантский крот? Червь? Быть может, осы? Или пауки? Бр-р! Проверять Ивану не хотелось. Он еще раз посветил на разрушенные стены дома. Кирпич… Дом Ивана тоже сложен из кирпича… Похоже, дети правы, надо отсюда уходить. Вот только куда? Куда? И тут Иван вспомнил. Когда-то давно, еще в прошлом веке, в пяти километрах к северу был военный завод. Потом завод закрылся, остатки оборудования и коммуникаций растащили местные жители, но рядом с заводом, Иван это точно помнил, находилось бомбоубежище, которое, как говорили, могло выдержать ядерный удар. В детстве Иван с друзьями часто лазил там. Во всяком случае, тогда толстые свинцовые двери работали, да и энергоблоки были в рабочем состоянии. Иван не помнил, есть ли там вода, зато точно помнил, что рядом в лесу из-под земли били ключи. А еще недалеко от бункера находился военный городок, в котором наверняка были магазины, а значит, и пища.

Надо было вести детей туда.

Иван перелез через забор, и опять кто-то метнулось прочь, скрывшись в лопухах за баней. Иван посветил фонарем, но увидел только качающиеся широкие листья. Он закончил обход дома, закрыл ставни на кухне и вошел в дом через черный вход.

… — Кажется, шум стал сильнее! — такими словами встретила Вероника Ивана.

— Поесть успеем? — хмуро спросил Иван.

— Не знаю! — испуганно ответила девочка.

На плите закипала вода. Иван отстранил от плиты детей, осмотрел набор продуктов. Стало ясно, что готовить Ника не умеет.

— Так, ясно. Давайте я закончу с ужином, а вы соберите вещички, если они у вас есть. Брать только самое нужное. Немного воды, немного еды, спички. Поняли?

— Да!.. Да!

Он думал, что собираться они будут долго, но они собрались быстрее, чем солдаты по сигналу тревоги. Он не успел слить воду с макарон, как его тянули за рукав.

— Мы готовы…

Ели молча, быстро глотая горячую пищу. Теперь звуки из-под земли были слышны явственно. Не надо было ложиться на пол и прижиматься ухом к кафельной плитке.

— Все? — Иван посмотрел на детей. Они терпеливо ждали, когда он закончит пить чай. Иван все медлил. Ему не хотелось покидать дом. Его дом. Последний кусочек прежнего мира, последняя надежда на то, что все еще можно исправить…

Ничего не исправишь. Отец, видимо, мертв, да и дом скоро рухнет под напором новых тварей. Да уж! Жизнь продолжается, ничего не скажешь!..

Иван обратил внимание на то, что Вероника одета совсем легко: тонкие брючки, рубашка и ветровка. На Павлике был толстый свитер.

— Замерзнет девчонка! — пожалел Иван Веронику, но понадеялся, что пять километров на мотоцикле она выдержит.

Напоследок Иван приготовил подземным гостям сюрприз: выдернул чеку у гранаты и установил газовый баллон на полу так, что при сильной вибрации пола баллон должен был взорваться. Чтоб неповадно было.

— Стойте здесь! — сказал Иван детям, когда они вышли в прихожую перед парадным входом. — Сейчас я подгоню мотоцикл, ты, Павел, сядешь вперед, а ты, Ника, назад. Держаться будешь за ремни рюкзака. Ничего не бойся. Поедем быстро, поэтому держись крепко.

Дети испуганно молчали.

— Боитесь?

— Я не боюсь, — тихо сказал Павлик. — А куда мы поедем?

— В бомбоубежище. Там стены в полтора метра толщиной, никакие твари нам там будут не страшны. Все поняли?

Они покивали.

— Дверь пока закройте. Выйдете, когда скажу.

Иван подкатил мотоцикл к крыльцу, вывел детей, сел сам, усадил на мотоцикл Веронику — назад и Павлика — вперед. И выехал на дорогу через задний двор, пинком ноги распахнув шаткую калитку. За ревом двигателя Иван слышал, как кто-то бежит вдоль забора по соседскому саду. Но он только открутил ручку газа, крикнул:

— Ника, держись! — вылетел на дорогу, повернул с юзом и понесся прочь от дома.

Оборачиваться он не стал. Вероника молчала, наверное от страха, и крепко держалась за ремни рюкзака. Она почти ничего не весила, и Иван проверил рукой, на месте ли она.

Доска через траншею была откинута в сторону. Иван останавливаться не стал, развернул мотоцикл, проехал по дороге назад и свернул в проезд между двумя заборами. Краем глаза он видел, как возле траншеи заметались тени. Как бы там ни было, это было его родное село, и догнать его здесь не удастся. Он по бездорожью, прямо через лесок выехал на пустое, темное шоссе, свернул налево и помчался вперед, к цели. И в этот момент далеко позади, в поселке, грохнул взрыв…

— Вовремя мы оттуда удрали! — крикнул Иван и включил последнюю — пятую — передачу.

По шоссе они проехали без происшествий, не считая нападения кандара-одиночки. Да и не нападение это было, скорее, хищник их попугал. Начал их догонять, паря в воздухе над самым асфальтом, а когда Иван с разворотом остановил мотоцикл и вытащил из-за спины дробовик, приготовившись отразить атаку, тот взмыл вверх, несколько раз рассерженно взлаяв. Рядом с мотоциклом на асфальт шлепнулась кучка дерьма.

— М-да, хорошо хоть коровы не летают, — хмыкнул Иван, закидывая дробовик за спину. Вероника помогла его там устроить.

— Как ты там? — поинтересовался Иван. — Не холодно?

— Терпимо… — буркнула она.

— А ты как? — Иван погладил Павлика по светловолосой голове. Мальчик запрокинул голову и посмотрел на Ивана снизу.

— Хорошо, — сказал он. — Нам долго еще ехать?

— Нет, надеюсь, нет, — ответил Иван, и они поехали дальше.

Но, свернув на проселочную дорогу, на которой нельзя было разогнаться из-за колеи, образовавшейся, по-видимому, весной, когда грузовые машины продавили влажную глину, Иван понял, что дело дрянь.

Он явственно различал похрустывание веток вокруг, пофыркивание за спиной. Слышали это и дети: встревоженно завертел головой Павлик, сзади несмело подала голос Вероника:

— Иван…

— Я знаю!.. — ответил Иван.

Ехать быстрее он не мог, боялся упасть, поранить детей. Эх, все-таки надо было постараться и найти исправную машину. Хотя кто ж знал, что Иван обзаведется таким ценным грузом?

Наконец мотоцикл вылетел на пригорок, и Иван едва успел нажать на тормоза. «Ямаха» несколько раз вильнула, но Иван сильной рукой удержал тяжелый мотоцикл.

Они стояли полукругом и ждали его. В свете фары глаза горели фосфоресцирующим голубым огнем. Они были огромными и похожими на медведей-переростков, только с длинными, предназначенными для бега лапами и с тупыми, угрюмыми мордами.

— Вот теперь я боюсь! — пискнул снизу Павлик.

Иван почувствовал, как Вероника вцепилась тонкими ручками в его куртку.

— Не бойся, — сказал Иван. — Никогда ничего не бойся. Лучше помолись.

— Я не умею, — прошептал Павлик.

— Просто скажи: «Господи! Спаси и сохрани!»

Повторил ли Павлик молитву, Иван не слышал, потом что повернул мотоцикл вправо и погнал его прямо через кусты. Конечно, за прошедшие годы и дорога, и лес сильно изменились, но Иван помнил, что неподалеку начиналась асфальтовая дорожка, по которой можно было уйти от хищников. Дорожка пролегала мимо ограды из кованых металлических прутьев, за оградой располагался давно заброшенный сад, а в глубине сада стояло какое-то кирпичное здание с башенками. Кирпич был таким старым и темным, что из красного превратился в темно-бордовый. За ограду Иван с друзьями никогда не лазил, потому что охоту у пацанов отбивали огромные лохматые собаки, свободно бегающие по всей территории.

Дальше дорожка выходила на укатанную гравийку, по которой надо было проехать всего с километр, чтобы оказаться рядом с бункером. Но в тот момент, когда Иван выехал на заросший асфальт, огромное животное поравнялось с мотоциклом. Медлить было нельзя.

— Держись за руль! — крикнул он Павлику, цепляющемуся за рукава его форменной куртки.

Иван ударил по тормозам, вытащил из кобуры громадный пистолет «Рюгер», заряженный разрывными пулями, — подарок Андрея и несколько раз выстрелил в «медведя». Мутант споткнулся и покатился громадным шерстяным клубком, ломая черемуховую поросль. Вероника тоненько закричала. Впереди из кустов появился еще один зверь, он тяжело дышал. Иван отстраненно смотрел, как в свете фары поднимаются и опадают покрытые клочковатой шерстью худые бока. Иван в упор выстрелил в покрытую пеной морду, еле успел объехать упавшего зверя — одной рукой управлять мотоциклом было неудобно. Иван оглянулся. Дорожка опустела. Иван сунул «Рюгер» за пояс, схватил руль двумя руками и, поддав газу, помчался вдоль ограды. На какое-то мгновение ему показалось, что он все-таки оторвался от преследования, но из кустов слева на дорогу выкатился еще один громадный мохнатый ком, и Иван понял, что вытащить пистолет не успеет. Мутант бросился прямо под мотоцикл, подставляя переднему колесу свой огромный, словно шкаф, бок. Иван изо всех сил нажал на оба тормоза, но остановить мотоцикл не смог. С отчаянием смотрел он на приближающегося зверя, на его оскаленную морду и понимал, что сделать ничего не успеет. В последний момент почти инстинктивно он подхватил на руки маленького Павлика. Мотоцикл налетел на мутанта, и Ивана подбросило в воздух. Он сгруппировался так, чтобы при падении мальчик остался цел. Легкая Вероника перелетела через Ивана и покатилась кубарем — рук на всех у Ивана не хватило. Он только с облегчением успел заметить, что упала она не на асфальт, а на обочину, на землю, а значит, должна была уцелеть. Сам Иван задохнулся от боли — ударился как раз той стороной, где были сломаны ребра. Ударился плечом и проехался по асфальту боком, прижимая мальчишку к себе.

— Ты жив? — спросил он Павлика.

Тот в ответ мотнул головой.

Иван кое-как встал, поставил мальчика на ноги, отодвинул его себе за спину, перекинул «Сайгу» вперед и, как только «медведь» зашевелился, выбираясь из-под мотоцикла, выстрелил ему в голову. Зверь упал.

Иван схватил Павлика за руку, и они подбежали к Веронике. Девчушка лежала поодаль в зарослях бурьяна. Услышав Ивана, она с ужасом обернулась, думая, что это звери.

— Ты как, цела? — спросил Иван, бесцеремонно ощупывая Веронику.

Она покивала. Иван заметил, что ее бьет крупная дрожь — от страха.

— Идти можешь? — спросил Иван и поставил ее на ноги. Вероника вскрикнула, видимо, она все-таки слишком сильно ушибла ногу.

— Ладно! — Иван подхватил ее на руки, обернулся, чтобы вернуться к мотоциклу, и замер.

Над «Ямахой» стояли три громадных мутанта. Они обнюхивали убитого зверя и рычали, не решаясь приблизится к Ивану. Осторожничали. Потом они разделились и двинулись вперед, стараясь окружить Ивана и прижать его к ограде. Иван перекинул Веронику через плечо, чтобы было удобнее стрелять.

— Павел! Медленно отходим! Слышишь? Медленно! Если побежим, они догонят. Понял? — Иван несколько раз выстрелил по животным и стал отступать.

Мутанты выжидали. По-видимому, они знали, — откуда? — что их жертвы не могут быстро передвигаться, а значит, никуда не денутся. Теперь главное для них было — не упустить добычу и уцелеть.

Внезапно где-то совсем рядом, так уж показалось Ивану в тот момент, ударил колокол. Иван посветил вперед и обрадовался: впереди в ограде показалась фигурная калитка. Они, то и дело оглядываясь, добрались до нее. Вросшая в землю калитка была приоткрыта — ровно настолько, чтобы в нее протиснулся человек. Иван всмотрелся в темноту сада и с удивлением увидел на башнях малинового здания кресты.

«Храм!» — догадался он. Там, в гуще заброшенного, заросшего сада все эти годы был маленький православный храм. Быть может, именно здесь крестили и его? Но не это поразило Ивана и даже не звон колокола, — кто знает, быть может, это случайность? — а то, что в окошке церквушки горел свет. Там жгли свечи. Там были люди. Иван прикинул расстояние от калитки до крыльца. Успеют они добежать? Нет, не успеют.

Он снял Веронику с плеча, поставил на ноги. Он потерял Марию и совсем не хотел потерять этих двух маленьких, покинутых всеми детишек.

— Паша, Ника, кажется, там люди. Ника, постарайся. Бегите к крыльцу, я задержу тварей. Все! — он протолкнул детей внутрь, увидел, как они сначала неуверенно, а потом все быстрее бегут к крыльцу, и обернулся, чтобы встретить врага. Что ж, он был солдатом. Ему не привыкать.

Магазина «Сайги» хватило ненадолго. Иван заметил, что он слишком нервничает и много патронов тратит зря. Чтобы выиграть время, он бросил в кусты одну за другой две гранаты, перезарядил «Сайгу». Хищники отступили. Кусты шевелились, но на дорожку никто не выходил. А потом они бросились на Ивана все сразу, с трех сторон. Сколько их было, Иван не определил, наверное, не меньше десяти. Он успел выстрелить четыре раза, и четыре мутанта упали на потрескавшийся асфальт, но из кустов прыгнул здоровенный вожак, бывший раза в два крупнее остальных, и Иван разглядел, что перед ним совсем другое животное. Этот медведь был не просто больше, он выглядел иначе — морда вытянутей, клыки длиннее, лапы — мощнее. Иван выстрелил ему в грудь, но мутант только на мгновение остановился, а потом зарычал и бросился на Ивана.

Иван успел выстрелить еще раз, и это не остановило зверя. Как будто со стороны, Иван отстраненно видел, как выбитая из его рук «Сайга» отлетела далеко в сторону, как исчезли кусты черемухи, земля опрокинулась на него, а небо стало таким далеким, что Иван понял: ему до него никогда не достать. Удара когтей он не почувствовал. Просто чем-то горячим залило лицо. Ивана кто-то дергал, но ему было уже все равно. А потом на него навалилась темнота, и он понял, что куда-то проваливается. Иван еще пытался открыть глаза, чтобы в последний раз взглянуть на небо, но это у него не получилось… Его окружала тьма. На этот раз окончательная. И в последнее мгновение перед тем, как тьма сомкнулась над ним, видел ли Иван или ему это только померещилось, но навстречу Павлику и Веронике распахнулись тяжелые врата храма, крыльцо осветилось теплым, живым светом и чьи-то надежные, заботливые, человеческие руки подхватили их. Это было последнее, что он успел увидеть…

Добив человека несколькими ударами, вожак обнюхал его, а потом завыл, подняв морду к черному небу и прыжками скрылся в темноте. За ним, недоуменно постояв над телом поверженного врага, последовали и остальные члены стаи…

…Иван обнаружил, что сидит на низенькой резной скамеечке в маленькой, закопченной комнатке у небольшого жарко растопленного камина. Ивану было холодно, и он придвинулся поближе к огню, протянул руки, чтобы согреться. Напротив, на маленьком стульчике на бархатной фиолетовой подушке, расшитой серебром, сидела белая кошка и с любопытством рассматривала Ивана желтыми умными глазами. Он был готов поклясться, что где-то ее видел. За спиной кошки на побеленной стене висели полки с толстыми старинными книгами. Комната была обставлена по-спартански: кроме скамеечки и стула имелись еще табурет, грубо сколоченный стол, громадный старинный сундук в углу и узкая кровать, застланная солдатским суконным одеялом. Даже подушки не было. На стене висело деревянное распятие.

— Господи!.. — шевельнулись губы Ивана, когда он взглянул на распятие.

— Нет, — услышал он рядом старческий, но полный энергии голос. — Еще не Господь, нет. Всего лишь я, его верный раб! — в комнату, наклонившись, чтобы не задеть головой низкую притолоку, вошел старец в черной рясе, перепоясанной обычной веревкой.

— Где я? — спросил Иван.

— Где? Ты умер, Иван.

Иван осмотрел себя. Он был здоров и невредим. И не ощущал недавних ран. Шрамы от старых, впрочем, остались, на месте же свежих были розовые, недавно затянувшиеся рубцы. Куртка и штаны на нем были не новыми, потрепанными, но целыми. Похоже, его все-таки убили… Кто? Он почему-то не помнил.

— Но где же ангелы? Где мытарства? — спросил он с надеждой, что старик шутит.

— Ангелы, друг мой, все время были с тобой, только ты их не видел.

— А… Кто вы? Как вас зовут? — почему-то очень смущаясь, спросил Иван.

— Тезки, мой юный друг, — ответил старец, — Иоанном крестили. Так что, принимая во внимание значительную разницу в возрасте, можешь называть меня отец Иоанн.

— А где дети? — спросил Иван, он был отчего-то уверен, что отец Иоанн совершенно точно знает ответ. — Где Пашка и Ника?

— Павел и Вероника в безопасности, — ответил отец Иоанн. — Не беспокойся, твоя жертва не была напрасной. Они согреты, одеты, накормлены, умыты. Наверное, сейчас они спят, — отец Иоанн поглядел на странные часы со множеством циферблатов, висевшие напротив распятия.

— А что, — помедлив, спросил Иван, — прошло так много времени?

— Два дня! — ответил отец Иоанн, с какой-то хитрецой поглядывая на Ивана.

Иван растерянно промолчал.

— Ну что ты, не хмурься! — ласково сказал отец Иоанн. — У каждого своя дорога. Твоя дорога привела тебя в храм. Пойдем, солдат, ты честно отслужил свою службу. Пора и отдохнуть.

Старец неторопливо прошел через комнату, взял старинный керосиновый фонарь, поднял стекло, зажег его, посмотрел, как разгорается пламя. Подкрутил фитиль, чтобы не коптило, поднял фонарь повыше, осветив комнату.

— Ну что? — спросил он. — Согрелся? Пойдем!

Иван, ничего не понимая, встал.

Старец вышел в дверь сбоку от камина, придержал ее, приглашая Ивана следовать за ним. Ивану пришлось наклониться, чтобы не задеть притолоку.

Они оказались на узкой, крутой каменной лестнице. Старец, не обращая внимания на Ивана, начал подниматься. Резкие тени ложились на белый камень, пахло ладаном и воском. Иван то смотрел вниз, себе под ноги, чтобы не споткнуться на крутой лестнице — ступени почему-то были разновеликими, то вглядывался вверх, туда, где бесконечной спиралью закручивалась лестница. Несмотря на тесноту вокруг, звуки эхом отражались от стен, словно они находились в просторном зале. За их спинами смыкалась темнота. Ивану было непривычно с пустыми руками. Впервые за долгое время он был совершенно безоружным.

Старец остановился, словно угадав его мысли, повернулся, посмотрел на Ивана сверху вниз. Лестница озарилась неярким светом.

— Не бойся, Иван, ты почти дома, опасаться некого.

Иван думал, что идти вверх еще очень и очень долго, но неожиданно лестница закончилась, и они оказались на крохотной площадке перед маленькой, низенькой дверью. На площадке с трудом помещались два взрослых человека. Старец перекрестился и толкнул дверцу, посторонился.

— Ну иди, Иван-воин. Тебя там ждут!

Иван замер. Неужели? Неужели он снова увидит Марию? Сможет обнять ее, молить о прощении? Гладить ее короткие волосы, которые топорщатся под рукой? Смотреть в зеленые глаза? Неужели? Иван заглянул старцу в лицо, надеясь найти там подтверждение своей догадки. Глаза старца смеялись. Иван толкнул дверь, она отворилась, и все вокруг залило ослепительным светом. Он шагнул вперед, через порог, но в последний момент остановился, придержал дверь за большое кованое кольцо. Обернулся к старцу.

— А остальные?

— Кто? — живо спросил старец.

— Да все! Все, кто остался там? В мире, которого почти нет?

— А какое тебе дело до них, Иван-воин?

Иван упрямо мотнул головой, вернул занесенную через порог ногу назад, на площадку, выпрямился.

— Как это какое? Я, значит, в высшие сферы? А остальные? Что? По-прежнему выживать среди мутантов? Что там, кстати, осталось? Шеол? Нирвана? Или, может быть, ад? Все спаслись, а грешники остались? А как же они? Как Андрей Дикорос, например? Да наверняка там есть еще куча народу, которая не знает, что делать, куда идти! В кого верить! Как быть им? Сидеть и ждать, пока эти адские твари их сожрут?

Старец улыбнулся.

— Я не ошибся в тебе, Иван! Пойдем! — старец прикрыл дверь и стал спускаться по лестнице. Озадаченный Иван последовал за ним.

И они оказались в тесной комнате с низким потолком. Кошка, увидев Ивана, фыркнула. Почему-то Ивану показалось, что она стала немного больше, чем была. Но может быть, ему померещилось?

Повинуясь жесту, Иван сел на ту же самую скамеечку. Он поймал себя на мысли, что все время пытается нащупать рядом дробовик. Но старец положил ему на плечо руку, и Иван успокоился, расслабился, ушла тревога, которая грызла его последнее время изо дня в день, из минуты в минуту.

— Как ты думаешь, для чего был сотворен мир? И почему он перестал быть?

Иван пожал плечами, понимая, что любой ответ будет ошибочным.

— Я верю, что была цель, — сказал он отцу Иоанну, — но смысл ее от меня ускользнул. У меня было слишком мало времени.

— Это ничего… — успокаивающе сказал отец Иоанн. — Ты все сделал правильно. Так… Теперь о цели. Видишь ли, мир был создан, чтобы люди спаслись. Обрели совершенство. Обрели рай. Смысл мира — в вере в Бога. Не просто в какого-то там бога, а в Творца. Мария тебе говорила, но ты пропустил это мимо ушей. Люди окончательно забыли Бога, уступив гордыне, тщеславию и любви к золоту, они перестали спасаться. Как только они перестали спасаться, мир потерял смысл. Он закончился. Ты хочешь спросить, почему же тогда остались ты, Андрей, Мария и другие люди? Потому что конец мира произвел на людей такое сильное впечатление, что многие из них только теперь могут спастись. Золото обесценилось, идолы больше не могут помочь. И у оставшихся есть возможность вскочить на подножку уходящего поезда, быть самыми последними из спасенных, ибо, как сказал в своей притче Господь: «Я хочу дать этому последнему то же, что и тебе…» или «…и последние станут первыми…» Только теперь, после великих потрясений, душа людей открылась для Бога. Ты отдал свою жизнь за других, и награда твоя. Но многажды увеличится она, если ты приведешь к Нему остальных. Их надо спасти.

— Но я не знаю, где они находятся, — сказал Иван.

— Я покажу, — сказал отец Иоанн. — Но будь готов: не все пойдут за тобой, а из тех, кто пойдет, не все дойдут. Будь терпелив.

— Но куда вести мне их, если везде разруха и кругом бродят голодные твари?

— Веди их в храм, куда ты привел Веронику и Павла. И не бойся атомных станций. То, что взорвалось, взорвалось, а остальные прежде времени не взорвутся.

Но Иван задумался. Ему в голову пришел новый вопрос. Кто сидел сейчас перед ним? Кто ему обещал награду? И за что?

Кошка опять чихнула и, кажется, снова подросла.

Отец Иоанн тихо улыбнулся в бороду.

— Твое сомнение понятно. Верно, не всегда тот, кто кем-то называется, является таковым. Всегда лучше проверить. А чтобы не оставалось сомнений, поднимись еще раз наверх, открой дверь и посмотри.

Иван нерешительно встал и пошел наверх.

Вернулся он потрясенный.

— Я все понял, — сказал он. — Я еще подожду. Я приведу людей.

— Молодец, солдат, — сказал отец Иоанн Ивану. — Молодец. Впрочем, какой ты теперь солдат, ты — Пограничник. Будешь работать на границе — на границе этого мира и того. Переводить людей от зла к добру.

Иван твердо взглянул в мудрые глаза старца.

— Я готов!

И в тот же миг, словно только и ожидая его слов, белая кошка выгнулась дугой, фыркнула и превратилась в огромного сияющего льва. Тесно стало в коморке отца Иоанна от света, исходившего от ослепительного животного. От удивления Иван едва не свалился со скамейки. За спиной льва колыхались шесть прозрачных блистающих крыльев. Лев потянулся, цепляя мощными алмазными когтями плетеную дорожку, покрывающую пол, потерся, словно малый котенок, о ноги отца Иоанна.

Отец Иоанн подошел к высокому, под потолок, окошку, открыл его с легким стуком, и сияющий лев одним прыжком вылетел наружу, сверкая крылами, оставившими за собой легкий звон серебряных колокольчиков.

Иван не сразу пришел в себя. Отец Иоанн, увидев его замешательство, подмигнул ему и ободряюще улыбнулся.

— Мне пора? — спросил Иван.

— Сейчас! — старец поднял вверх палец. — Подожди еще минуту.

Он прошел в угол, к старому сундуку, приоткрыл его и извлек какой-то предмет, завернутый в чистую холстину.

— Кажется, ты его неосторожно потерял. Впредь будь осторожней… — и он протянул Ивану наконечник копья Святого Георгия. Иван благоговейно принял святыню из рук отца Иоанна, даже не спросив, как наконечник оказался у него.

Старец положил обе руки на плечи Ивана, заглянул в лицо.

— Иди, друг мой, иди!

А когда Иван повернулся, чтобы выйти в низенький проем, отец Иоанн спросил его:

— Скажи мне, что ты там видел? Марию?

Иван улыбнулся.

— Ее тоже зовут Мария… — тихо сказал он. И вышел.

На крыльце стоял его дробовик и лежали сумки со снаряжением. А может, это был другой дробовик и другие, просто похожие, сумки. Ивану было все равно. Он и сам был сейчас другим, только похожим на прежнего.

Он вышел в осенний пронзительно-солнечный день. Лучи косо падали в сад из-за белых облаков, золотая листва трепетала на ветру. Иван в блаженстве смотрел, как ветер отрывает от веток клена невесомые листья и медленно кружит их в чистом голубом воздухе. Он ощущал все ароматы — запах листвы, можжевельника, теплой пыли на подметенной дорожке у храма, запах сосновой коры и прелой хвои, запах дождя и еле слышный аромат подвядших хризантем, отцветающих у крылечка. Иван надел разгрузку, подтянул ремни, проверил дробовик, помедлил еще немного и сошел с крыльца на землю. Только сейчас он понял, что каунтера на руке больше нет. Иван был свободен от прошлого. Он не обернулся и поэтому не прочитал вытертой золоченой таблички у дверей. На ней еще можно было разобрать буквы: «Храмъ во имя святаго апостола Иоанна Богослова». И сразу же на него навалилась тьма…

— Ива-а-ан! — тонкий детский крик разрезал плотную тишину ночи. Послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и на крыльце появился маленький золотоволосый мальчик. Сияние волос в свете, который хлынул из распахнутых дверей, можно было принять за нимб святого.

— Ива-ан! Ты где?

— Нет его, Павлик, нет! Ты чего? — тоненькая высокая девочка вышла на крыльцо, зябко передернула плечами, а потом потянула мальчика внутрь храма. — Тут холодно, пойдем…

— Но, Ника, я видел его.

— Тебе показалось, — мягко ответила Вероника, — просто тебе хочется, чтобы он был с нами. Знаешь, мне тоже иногда этого хочется…

— Но тело так и не нашли, — возразил сестре Павлик.

— Не нашли… — вздохнула Вероника.

— Он спас нас, — серьезно сказал Павлик, глядя в темноту.

— Да, спас, — согласилась Вероника. Она погладила брата по голове, утешая.

— Спасибо тебе, Иван, — прошептал мальчик, оборачиваясь назад, в темноту, — спасибо…

Вероника обернулась на темный лес, помедлила, словно ждала кого-то.

А потом увела Павлика внутрь.

Они не видели, как из темноты огромными желтыми сияющими глазами на них смотрит белый шестикрылый лев. Он подождал, когда стихнут за дверями детские шаги, и взмыл в воздух…

* * *

В почерневшей эмалированной кружке на маслянистой поверхности крепкого чая плавали чаинки. Федор посмотрел в кружку, наклонив ее к подвешенной к потолку керосиновой лампе, любуясь и предвкушая удовольствие от хорошего чая, — от чая! — не от мерзкого чафе, потом отхлебнул и расслабленно откинулся на спинку венского стула. Этот стул он притащил сюда из здания управы в первый же день после Катастрофы. Ничего больше не взял, ничего больше не приглянулось, кроме ажурного орехового стула с тонкими изогнутыми ножками и причудливой спинкой. Для Федора этот стул олицетворял все то роскошное, дорогое и недоступное, что только было в том, прежнем, мире. Изящная вещица, совсем не предназначенная для работяг. Плевать. Теперь нет ни бедных, ни богатых, теперь он, Федор Сипатый, он же Федор Косоротов, отпахавший двадцать лет проходчиком на шахтах «Уралэнергокомплекса», может выбирать любую мебель. Вот только она ему не нужна. Никакая не нужна, кроме этого стула.

Нет, Федор был бы не против пожить там, в управе, но теперь в ней было небезопасно — большие окна было сложно защищать, а уж что говорить о стеклянных стенах вестибюля! Нет, там, если бы они остались на третьем этаже и забаррикадировали лестницы, они бы не продержались и двух дней. Не то что в бытовках, с низким входом и маленькими окнами, которые ничего не стоило заколотить. Черный вход они завалили диванами, шкафами и металлическими кабинками из раздевалок. Перетаскали сюда продукты из столовой и все, что могли найти полезного в управе. Они могли бы продержаться здесь очень долго, если бы не одно «но»: за водой приходилось ходить на родник. Вчера с родника не вернулся Петро — двадцатипятилетний электромонтер, работавший в другой смене. Хватились его через час, и взрывник Витек вызвался сходить посмотреть, что случилось. Петруху он так и не нашел. Видать, сгинул парень в лесу, в пасти «суперволков». Сожрали. Жаль. Людей и так осталось совсем мало — каждый человек на счету. С другой стороны, одним голодным ртом меньше. Федор допил крепкий чай из трофейной заварки, найденной в управе, в столе одного из замов гендиректора, поставил кружку на стол, с неожиданной брезгливостью посмотрел на него.

Стол был заставлен грязной посудой, пустыми бутылками из-под дорогого алкоголя — это мужики приволокли запасы из бара генерального, вонючими окурками, которые гасили кто в тарелке, а кто прямо о столешницу. В комнате пахло подпортившимся съестным, кислым, тяжелым запахом дешевого табака и немытых человеческих тел.

— Эй ты, малахольная! Иди-ка со стола убери! Хоть какой-то толк от тебя будет… — крикнул он в сторону раздевалки. За дверью раздался шорох, потом она тихо отворилась, и в комнату вошла Олечка Пататова — дочка одного из замов.

Федор поморщился. Почему из всех особей женского пола, которые работали или жили при руднике, уцелела именно она? Не женщина, а недоразумение: в свои тридцать два года выглядит на четырнадцать, худа как беспризорник, волосы как солома, очки, ни кожи ни рожи, и все время что-то рисует. Художница, блин.

Она вышла, встала у стола, почему-то медлила.

— Ну, что еще? — невольно спросил Федор.

— Я думаю, — неуверенно начала Оленька, — что за нами скоро кто-то придет.

— Надо же! — язвительно сказал Федор. — И кто же это?

— Я не знаю, кто это, но его зовут Пограничник… — она смотрела в сторону.

— Это тебе приснилось, что ли? — фыркнул Федор.

Оленька промолчала. Не глядя в сторону Федора, принялась убирать со стола. Движения ее были суетливыми, наверное, руки у нее тряслись или, может быть, она была слишком неуклюжей даже для такой простой работы. Она то и дело роняла чашки и ложки, опрокидывала посуду. Вот и сейчас она толкнула пустую бутылку. Бутылка упала, покатилась по столу. Возле края ее поймал Федор, снова поставил подальше от себя.

В углу на матрасах заворочались. Федор глянул туда. С пола поднимался Витек: волосы всклокочены, взгляд безумный. После вчерашнего — а после исчезновения Петьки мужики накатили как следует — он держался за голову.

— О-о, — простонал Витек, — опять эта дура меня разбудила! Что ж такое-то? Почему у нас баба есть, а у меня — месяц воздержания?.. — в который раз воззвал он в пространство.

Он тяжело поднялся с матраса, подошел к столу, оперся об угол. На Федора пахнуло свежим перегаром. Пить закончили всего несколько часов назад.

Витьку было чуть больше тридцати, лицо смуглое, заросшее щетиной, а глаза — светлые, умные, как у собаки. Впереди не хватало одного зуба, и улыбка его всегда выглядела чуть-чуть угрожающе, словно он хотел кого-то укусить. Сейчас лицо его искажала недовольная гримаса. Он нашел более-менее чистый стакан, нагнулся за канистрой, стоящей на полу, налил воды, выпил большими глотками. Федор слышал, как жидкость проскальзывает в глотку:

— Бульк-бульк…

Напившись, Витек утер губы, посмотрел на Федора.

— Ну, че, Сипатый, все спокойно? Как Рыжий, на вахте?

— Да все нормалек, — ответил Федор. — Спокойно везде. Даже странно. Может, эти твари готовят атаку? Что-нибудь новенькое?

— Ага, — отозвался Витек, — парашютный десант!

Несмотря на пристрастие к выпивке, Витек был отличным стрелком — охотился с детства. Поэтому Федор ценил его как незаменимого бойца и часто советовался, как правильно организовать оборону. Сейчас он наблюдал, как взгляд Витька проясняется — он смотрел на Оленьку Пататову, и взгляд этот не сулил ей ничего хорошего.

— Кисточки, краски… К такой-то матери! — каким-то придушенным шепотом сказал Витек, подошел к Оленьке сзади, зажал ей рот так, что она и пикнуть не успела, только очки на лице перекосились и глаза сделались испуганными-испуганными, и потащил ее в темный предбанник.

С пола наперерез Витьку метнулся инженер Савин. Вот кто был под стать Оленьке — такой же ботаник. Образованные, они все такие. Ненормальные.

— Мужики, вы что, сдурели совсем? — крикнул он довольно громко, но Федор, приподнявшись, коротко ударил его под дых. Инженер загнулся и осел на пол, всхлипнув.

— Сиди! — прикрикнул на него Федор.

Инженер посмотрел на него снизу вверх, как собачонка. Но в глазах была не только боль, в этих глазах Федор прочитал еще и ненависть.

Плевать.

Последнее, что видел Федор, — это тонкие прозрачные пальцы Оленьки с коротко обстриженными ногтями, вцепившиеся в косяк. Потом они исчезли, и дверь захлопнулась.

Федор пожал плечами. Пусть парень сбросит пар, слишком много всего случилось за последние дни. То атака суперволков, то еще какие-то летающие твари объявились. А теперь вот еще Петруха исчез… Да и Оленька не девочка уже, должна понимать: у мужиков есть свои потребности.

Федор устроился на стуле поудобней, пододвинул поближе закопченный заварочный чайник, налил еще чаю, добавил ровно три ложки настоящего сахара — с верхом. Это тебе не какой-нибудь заменитель! Он бы с огромным удовольствием сварил бы себе чифирю, но для хорошего чифиря заварки было слишком мало, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Хороший чай — это кайф! В жизни теперь так мало удовольствий. Федор попробовал чай, прикрыв глаза от удовольствия, но тут из предбанника послышался шум. Он не был похож на стенания Оленьки Пататовой, это кто-то выбил дверь.

Федор хотел встать и схватить ружье, но не успел — дверь в комнату распахнулась, и первым в нее влетел Витек. Он пролетел через всю комнату и упал почти на Федора, перевернув стол со всей грязной посудой. Федора ошпарило из опрокинутого заварника, но он и не поморщился. Федор смотрел в двери. Там стоял громадный, бритый наголо верзила с перебитым носом, облаченный в военную форму. Татуировка покрывала его шею и скрывалась за воротом. В руках он держал дробовик, нацеленный Федору в грудь. Федор попытался таки дотянуться до винтовки, но верзила повел стволом, и Федор понял, что с чужаком шутки плохи.

— Не балуй! — тихо, но твердо произнес незнакомец, и от его голоса проснулись даже те, кого до этого не разбудил грохот в комнате.

Верзила медленно осмотрел бытовку, просвечивая взглядом каждого, словно рентгеном. Глаза у него были странные, ярко-синие.

— Ну и свинарник тут у вас! — громко сказал он.

Витек зашевелился, вскочил, выхватил нож и бросился на чужака. Тот отступил, перехватил руку Витька, и Федор услышал хруст сломанных костей. От этого звука у Федора по спине мурашки пробежали. Мужики зашевелились, заропотали, но Федор понял, что никакого сопротивления они не окажут. Одни были пьяны, другие ничего не поняли. Федор открыл было рот, чтобы высказаться по поводу незнакомца, но наткнулся на его взгляд, и слова застряли у него в глотке, словно жесткая капустная кочерыжка. Федор закрыл рот и сглотнул.

Незнакомец оттолкнул Витька в угол, где тот сполз на пол и заскулил, держась за сломанную руку.

Из-за локтя верзилы выглянула Оленька. Волосы ее были растрепаны, свитер порван так, что виднелась лямка грязноватого бюстгальтера, но глаза сияли надеждой. Оленька улыбалась. Федор удивился этой перемене.

— Слушайте сюда! — громко сказал верзила и поставил ногу на табурет.

Ствол дробовика смотрел Федору прямо в лицо. У Федора мелькнула было мысль о Рыжем — если бы он сейчас подкрался сзади, то мог бы спокойно пристрелить эту сволочь. Как услышав его, в помещение ввалился Рыжий, и по его дурацкой улыбке Сипатый догадался, что Рыжий рад чужаку. Сипатый еще никогда не видел на лице Рыжего столь радостной и доверчивой улыбки.

— Если кто еще тронет женщину, — заявил верзила, — повыдергаю не только руки, но и ноги, а если не поймете с первого раза — убью. Сколько вас?

— Семеро! — хрипло ответил кто-то с полу.

— Собирайтесь, пойдете со мной.

— Куда? — спросили из угла.

— Куда? — верзила на мгновение задумался. — За Рубеж. Там нет тварей, там нет тьмы, там все счастливы. Пойдете?

— За Рубеж? — Федор усмехнулся, вспомнив слова Оленьки. — А ты, стало быть, Пограничник?

— Стало быть, да, — серьезно ответил Иван. — Пограничник.

— Тогда пошли, мужики? — спросил Федор, все еще стараясь сохранить авторитет.

— Пошли! Чего не пойти? А далеко? — раздалось с пола.

Что ж, быть может, все не так уж плохо?

Собирались быстро, паковали оружие, воду, продукты, теплую одежду.

Последним из дверей бытовки в темноту шагнул Федор. За порогом его поджидал Витек. В темноте белела торопливо наложенная на руку шина.

— Ну, сволочь! — прошипел он на ухо Федору. — Ну, припомню я этому погранцу все, припомню…

— Не бузи, — спокойно ответил Федор. — Давай подождем, в самом деле, куда выведет. Тогда и прикончим. Понял?

— Да понял я, не тупой… — прошипел Витек, укачивая ноющую руку. — Я ему зубами горло перегрызу!

Они не знали, что рядом, в шаге от них идет и слушает их разговор инженер Савин. Инженер бесшумно ускорил шаг, стороной догнал остальных и пристроился в цепочке третьим — сразу за Оленькой Пататовой. Первым шел Пограничник…

— И все-таки, куда мы идем? — спросил Савин довольно громко.

Иван на мгновение приостановился, обернулся.

— Мы идем домой, — ответил он.

Перед ними расстилалась тайга, путь был долог и тяжел, но Иван знал: где-то там, далеко впереди, их ждал потерянный рай.

Неформал

Глава первая Пистолет

….Все началось одним солнечным, жарким днем, когда на перемене я встретил на школьном дворе Джокера. Не знаю, почему он позвал в напарники именно меня, в принципе, у него и своих друзей хватало. Я их, правда, не видел, но говорили о них много. Говорили, что все они старше Джокера, а Джокер был старше меня на год. И все они были смертниками. Их там целая банда была. Сами себя они называли диггерами, в память о каких-то крутых парнях, которые изучали подземелья Москвы в начале века. Шнурок – малец из восьмого класса говорил, что они водили его на могилу основателя диггерского движения – то ли Махлевского, то ли Мамонтова, не помню.

Но то было раньше. В 2051 году все, кто рисковал спускаться вниз, были рано или поздно обречены, потому что зондеркоманды бюро национальной безопасности стреляли без предупреждения. Оно и понятно: бюреры, как их называли у нас в интернате, считали, что в катакомбах Москвы в военное время стало слишком людно. Спросите, почему у комиссаров БНБ такое странное название? Да так у них самого главного звали! Верховный комиссар БНБ Иоганн Бюрер! Так и пошло: бюреры да бюреры. Прикольно.

Ходили слухи, что под землей есть целые поселения террористов-конви, что у них там своя собственная сеть ходов и склады с оружием и что в нужный момент они по знаку из-за океана вырвутся на поверхность. Вот бюреры и обеспечивали безопасность работы метро, отлавливали террористов. Заодно и всех диггеров с подземки повыгоняли. Ну почти всех. Таких, как Джокер, просто так не прогонишь.

Лидер [1] по психологии Ираида рассказывала нам на своих уроках о конви, как об экстремистах, которым ничего не надо, лишь бы все вокруг взрывать, но я почему-то не верил ей. Да никто на самом деле не верил тому, что она говорила, просто всем было пофигу. Ираида закатывала глаза под толстыми стеклами очков, и ее жирное тело ходило волнами от негодования.

– Слово «конви», – заученно вещала она нам, подняв вверх жирный палец, похожий на сардельку, – происходит от английского слова «convinced» – убежденный. Секта ортодоксальных конви – самая страшная тоталитарная секта в Евразийских штатах. Они не признают единого бога, которому поклоняются все религии мира, и молятся своему лжепророку, которого считают не только человеком, но и богом. Фанатики отрицают существование бессмертных Святых Патриархов, а жизнь человека для них ничего не значит. Когда пятнадцать лет назад мы победили Халифат, к власти в стране мирным путем пришли Патриархи, и секта конви была запрещена. Все религии мы свели воедино первым и единственным собором Патриархов. Ведь бог один, это молимся мы ему по-разному. Тогда-то и проявился преступный характер мерзкой веры конви…

На самом деле занятия в школе еще не начались, это нас, интернатовских, гоняли в школу весь август на дополнительные уроки. Вы можете подумать, что мы были какие-то особо тупые. Нет, просто так нас было легче контролировать, свободного времени почти не оставалось. Весь июнь и июль нас заставляли пахать на отработке, а в августе начинали долбить знаниями. Я до сих пор вспоминаю лидера Ираиду с содроганием: ее водянистые глазки, пылающие ненавистью, крючковатый нос и жирные складки, идущие вниз к подбородку по обе стороны рта. Она была похожа на отвратительную, растолстевшую сову.

Мы все тогда сидели возле нее на стульях, поставленных полукругом, слушали, и всем было, в принципе, наплевать. Главное – дождаться, когда же закончится час коррекции личностного роста, и тогда можно будет валить из школы, Джокер оказался единственным, кто поднял руку и спросил:

– Лидер Ираида, а правда, что с десятого века и по начало двадцатого вера конви была официальной религией страны?

А потом он, не дожидаясь ее ответа, задал еще один вопрос:

– А правда, что за это время территория страны увеличилась в десять раз и достигла берегов Тихого океана? И как такое возможно, что народ, исповедуя религию разрушения, смог создать на основе нескольких раздробленных княжеств самую большую в мире страну?

Джокер он такой: как срежет, так срежет. Иногда я думаю, что он знает все на свете. Однажды он признался, что запоминает все, что когда-либо прочитал.

Лидер затряслась от гнева. Такое с ней иногда случалось. Мой друг Длинный – ну то есть Саня Матвеев, называл такое состояние «сбоем программы». Какое-то время она давилась собственным бешенством так, что пузыри шли с губ, потом взяла себя в руки.

– Ну, Волжанин, дождешься ты у меня! – прошипела она. – Сама бюреров за тобой пришлю!

Волжанин – это фамилия Джокера.

Мы переглянулись. Если Ираида взбесилась, значит, дело дрянь.

Она повернулась, протопала к столу, жирные бока, обтянутые серым платьем, переваливались, включила лаймер, [2] вызвала вохровца, который возил нас из интерната в школу и обратно – толстого детину, каким-то образом увильнувшего от призыва в армию, и приказала ему проводить Джокера к куратору.

Не повезло Джокеру. Даже ювенальный инспектор уже считал, что по Джокеру плачет каторга, но до куратора Джокер не дошел. Он выпрыгнул в открытое окно со второго этажа и удрал, перемахнув через школьный забор. Понятное дело, вохровец прыгать за ним не стал. Оно ему надо, за такие деньги? Джокеру надо было найти фальшивый каунтер [3] и залечь на дно, как это делали все, кто сбегал из интерната, потом выбраться из Москвы куда подальше, где каратели из БНБ не так свирепствовали, найти простенькую работенку… Но Джокер никогда не был таким, как все.

Я встретил его на школьном дворе на следующий же день. Стоит как ни в чем не бывало у забора, головой вертит. Ну, я сразу понял, что встал он не просто так, а правильно. Ни одна из школьных видеокамер его не достает. Увидел меня, махнул рукой, мол, греби сюда! Ну, я подгреб.

– Чего, – спрашиваю, – надо?

А он отвечает:

– Сходи, – говорит, – со мной в подземку еще раз. Мне там кое-что забрать надо.

– А че сам? – спрашиваю.

– Да ничего, – отвечает, – мне надо еще на уровень вниз спуститься. А там колодец, надо подстраховать, мало ли что.

Это у них, смертников, такое правило – по одному не ходить. Хорошее правило, да только и мне тоже подставляться не хочется, я сам – кандидат на вылет. Еще один эпизод, и я – почти конви. Изгой.

– И что мне за это будет? – спрашиваю.

– В смысле? – не понимает Джокер, а сам глазами туда-сюда смотрит, соображает.

– Дурку не гони, – отвечаю ему. – Хапануть же чего-то хочешь? Ну хабар пополам, и дело в шляпе.

А он так замялся и говорит:

– Я думаю, тебя хабар не устроит. Возьмешь ножик?

Ножик у Джокера отличный! Я о таком всегда мечтал, да только денег мало было: не чета я Джокеру. Вон у него и лаймер самой последней модели, и девайсы всякие тоже на высоте, опять же снаряга для походов. А у меня что? Армейские ботинки и самые дешевые армейские же штаны. Ну еще подковка золотая на цепочке. Я ее у Шнурка по дешевке купил, он мне должен был. Остальное казенка, интернатовское. Поэтому я решил: пусть хоть ножик моим будет. Всегда пригодится. И здесь, и если что – в бегах.

Но ножиком он дорожил, везде таскал его с собой, значит, одно из двух: либо хабар все-таки дорогой, и Джокер решил пожертвовать ножом, либо… Либо маршрут опасный.

Но меня опасностью не отпугнешь. Я, конечно, не диггер, не особо люблю по подземельям и техническим каналам лазать, но и в отказ, если что случится, не пойду. Джокер знает, кого в напарники брать. Это я в прошлый раз Шнурка на себе вытащил, когда тот в темноте в колодец упал и ногу сломал. Куратору мы тогда втюхали, что Шнурок со старого гаража на задворках интерната упал. Куратор нам не поверил, на рожах, видать, было написано, что врем, да и воняло тогда от Шнурка, как от дохлой крысы: изгваздался в канализации, но мы стояли на своем, и деваться ему было некуда. Оформили, как несчастный случай за пределами интерната, а гараж потом втихую снесли. А Шнурку в ногу вкрутили шесть титановых винтов, чтобы кости срослись, обещали через год снова операцию сделать – снять винты. Но только год еще не прошел. С тех самых пор куратор глаз не спускал ни с меня, ни с Джокера. Ну и как водится, наскреб Джокеру на дело, а мне – на штрафы. Чего теперь об этом вспоминать, дело прошлое. Не совсем, конечно, прошлое, но для Джокера уже точно все в прошлом: и куратор, и Ираида, и весь наш интернат, и даже я.

Ну я его и спрашиваю:

– Ты что, валить собрался?

А куда валить, не спрашиваю, потому что меньше знаешь, лучше спишь, а то куратор притащит к себе в пыточную, – так мы называли его отдельный кабинет для допросов, да заставит отвечать на полиграфе, а не понравятся ответы, вкатит тебе дозу пентотала, [4] и сам расскажешь все, как миленький. И даже инспектор не поможет, – все по закону. С двенадцати лет – можно и пентоталом. А малолеток – в карцер. Та еще дыра.

Но Джокер и не собирался мне ничего рассказывать, кивнул просто, да и все. И спрашивает:

– Пойдешь или сачково?

– Пойду, – отвечаю, – чего не сходить?

Ну мы договорились с ним встретиться после занятий, мне надо было в общагу заглянуть да из тайника кое-какую снарягу выгрести.

Еле-еле я оставшиеся занятия высидел. Если бы там физкультура была или еще что-нибудь интересное, вроде древней литературы, оно, может, еще и ничего. Но литератора у нас нет, сократили. А психологию отношений вела все та же лидер Ираида. Причем, не понимала совсем наша старая дева, что в реальности все ее ученики в этой самой психологии шарят – лучше Фрейда и Юнга вместе взятых. А попробуй без психологии выжить у нас в интернате! Даже Джокер-одиночка и тот свое место знает. Знает, к кому и как подойти, кому сколько дать на лапу, чтобы легче жилось. А те, кто не знает или сопротивляются, те долго не живут. Тут куратор Ромберг все быстро пронюхивает, знает, подлец, чем это ему грозит, разборки да убийства в интернате ему не нужны, и он под предлогом слабого здоровья переводит таких бедолаг в централ под Тверью. А из централа никто и никогда не возвращался. Из централа не сбежишь, да, говорят, и не захочешь. Напичкают таблетками под завязку, и будешь смотреть всю оставшуюся жизнь на небо через решетку. Хотя и это, может быть, тоже слухи. Раз никто оттуда не возвращался, откуда же тогда знают, что там все именно так, а не иначе? Может, там вообще по-другому. Страшнее и проще.

В общем, вернулся я после занятий в интернат, поднялся на третий этаж в свою комнату, а там уже Длинный сидит. Длинный не только мой приятель, но еще и сосед по комнате. Это мне повезло. Вон у Шнурка в соседях местный стукач – Куля. Он же Евгений Меркурьев. Та еще личность… А у меня, считай, под боком надежный человек. Правда, с Длинным еще объясниться надо было, почему я один иду, а его с собой не зову. Но как только я вошел в комнату, так сразу понял, что Длинному не до меня. Сидит, бедолага, на кровати прямо в школьной форме, руки свои огромные между коленок зажал и смотрит перед собой так странно. Волосы темные на лицо падают. И даже голову не повернул, когда я вошел. И тут я только сообразил, что не было его на последних уроках. А если не было, значит, таскали либо к директору, либо к куратору, третьего не дано.

Встал я перед ним, и тут он голову поднял, и я увидел, что у него лицо слезами залито. Я даже понять ничего не успел, ну не было такого, чтоб Длинный плакал, но тут он носом шмыгнул совсем по-детски и говорит:

– Знаешь, Шурыч, а у меня батя с зоны откинулся! – и улыбается. Улыбается, а слезы по лицу так и текут.

Я замер.

Шурычем меня зовут именно из-за Длинного. Он ведь тоже Александр, как и я, только его все Саней кличут, а меня – Шурычем, чтоб не путать. Это потому, что он тут первый появился, а уж потом, через год – меня привезли. Только я, в отличие от Длинного, ничего не помню про своих родителей, хоть и было мне тогда шесть лет. Ну вообще ничего. А Длинный помнит. И как мамка умерла у него, и как бате срок дали за политическое безразличие: то есть за то, что не донес на кого-то. Ну вот не прошло и одиннадцать лет, как его выпустили.

Сын почти взрослый.

Я начал было переодеваться, потому что спешил на встречу с Джокером, а тут вдруг остановился. Это что же получается? Нам же год остался доучиться – до мая следующего года, мы с Длинным вдвоем хотели в армию пойти, чтобы после учебки, когда нам по восемнадцать стукнет, в одну часть попасть, а потом, если понравится, так и по контракту остаться. И это был отличный выход для таких, как мы – без роду, без племени и без гражданских прав. Через пять лет службы мы могли устроиться на нормальную работу здесь, в Москве, а если прослужили бы все десять, так и на высшее образование тоже могли бы рассчитывать. А так – кому мы тут нужны, интернатовские выкормыши? Никому. Нет, ну у некоторых, конечно, была родня, дом, было куда вернуться. Но только не у меня. У меня только Кутузов и был. А что Кутузов? Ни я ему не нужен, ни он – мне.

Длинный всегда говорил о том, что если его батю и выпустят, то только лет через двадцать. И вот – на тебе! Отпустили… И не просто отпустили, но еще и сына отдали, что уж совсем редко бывает.

Это значило только одно: что Длинный завтра уедет. Насовсем. Он уедет, а я останусь. И не факт, что когда-нибудь встретимся. Потому что видел я такие штуки не раз и не два. Вся местная дружба рушилась, как только находились родные люди. Ни разу такого не было, чтобы те, кто отсюда вышел, по своей воле возвращались, повидаться или там на выпускной. Да разве можно было их в этом винить? Кто же по своей воле в тюрьму вернется? Даже на время?

Так вот, сел я на свою кровать, не успев и до половины майку натянуть. Сижу. Чувствую, во рту пересохло. Думаю. Если Длинный уедет, мне придется плохо. Сожрет меня Чика, как пить дать, сожрет. Чика – это прозвище такое, сокращение от Чикатило, был такой маньяк в прошлом веке. Здесь, в интернате, Чика возглавляет банду. Юридически это называется «этническая преступная группировка», и таких группировок, если верить всей той чуши, что вливают нам в уши по каналам лаймера, у нас нет. И не было никогда. Все вычистили еще пятнадцать лет назад, когда Халифат штурмом брали. Так что сожрет меня главарь несуществующей группировки и не подавится. Давно на меня зуб точит. Это Длинный не дает с меня скальп снять. Длинный, он, знаете, какой! Это он только выглядит несуразно, а так он в драке настоящий берсерк. Его, главное, разозлить как следует. А потом у него глаза белыми становятся, и – держите меня, семеро! Видали, какие у него ручищи? Даст разок и все, в больнице человек.

Ну так вот, сижу я и чувствую, что сердце у меня падает куда-то вниз, падает и поддержать его некому. Сглотнул я и говорю:

– Когда уезжаешь?

– Завтра, – отвечает и улыбается снова сквозь слезы, и видно, что рад-радешенек. Хотя чему радоваться? Это одиннадцать лет назад батя был батей, а Длинному было пять лет, а теперь что? Длинному шестнадцать, отца он не видел и даже не помнит толком, каким он был. Ну то есть помнит, конечно, но не так ведь, как если бы вчера расстались. Верно? Но друг есть друг, и у друга сегодня радость. Он домой уезжает.

– Отходную будешь праздновать? – спрашиваю.

Кивает.

– Вечером, – говорит, – после отбоя. Я Шнурка позвал да Ваську-лысого, да Серегу еще.

Посидел я, посидел, подумал. По крайней мере, не пришлось объяснять Длинному, почему один ухожу. Да он и спрашивать меня ни о чем не стал, совсем шальной от радости был. Подскочит, начнет вещи собрать, а все из рук валится, потом снова сядет на кровать и сидит, то ли смеется, то ли плачет. Залез я в карман, отслюнявил тридцатку, отдал свою долю на отходной.

– Пиво только на меня не покупай, – сказал. – Ну его на фиг, а то меня куратор затопчет. Так и ждет, чтоб в централ засадить.

Тут я наконец одеваться закончил, рюкзак за спину закинул, ноги в ботинки сунул и до двери пошел.

– А ты сам-то куда? – всполошился вдруг Длинный.

Надо же, заметил! Но я только рукой махнул.

– К отбою приду. Будь! – и в коридор вышел.

А там я за угол свернул и быстро по лестнице спустился на цокольный этаж, а потом на цыпочках прокрался мимо бойлерной, где старый Киловатыч жил, он у нас в интернате и за электрика, и за дворника, и за слесаря был. Добрый старик, безобидный. Думаю, что он даже доплату не получал за свою работу, хотя дневал и ночевал прямо здесь, в общаге. Доплату, небось, куратор с директором между собой делили. А потом я мимо прикрытой двери старой библиотеки проскользнул, туда за ненадобностью все старые книги спихнули, и к двери подошел, которая прямо в Кирочкин переулок выходила. Дверь, конечно, на электронный замок закрыта была, но я же не первый год здесь живу! У меня давно ключи почти от всех дверей в этом здании сделаны, да и в административное я тоже, если понадобится, смогу залезть.

И вот провожу я, значит, ключом по датчику и тут понимаю, что за спиной кто-то стоит. Я замер. Нехорошее такое ощущение! Хорошо, если это Киловатыч, а если это вохра? Тогда пиши пропало. О том, что со мной будет, если это сам куратор, я даже думать не хотел.

Ну стою я так, думаю, а сам весь в напряжении. А тут сзади тоненько так вздохнули, и я расслабился. Ну конечно, это Натали. Везде свой нос засунет: работа у нее такая. Поворачиваюсь я к ней, смотрю сверху вниз. А она маленькая такая, худенькая, пробор такой ровненький в светлых волосах, платье, как всегда, длинное, темное. Смотрит на меня с укором, но Киловатыча, надо отдать ей должное, не зовет. А потом шепотом так меня спрашивает:

– Ты куда собрался, Соловьев?

Соловьев – это моя фамилия.

– Надо, – говорю, – очень, Наталья Анатольевна. А то разве бы я посмел? – и слышу, как щелкнул за спиной замок. Это дверь открылась.

– А правила внутреннего распорядка, Соловьев, для тебя не указ? – тихо так она спрашивает.

Главное, в таких случаях – не оправдываться, раз оправдываешься, значит, виноват.

– А кому они указ? – отвечаю. – Может быть, Чике и его компании? Или вон лидеру Евгении, которая что ни ночь, то нового мужика к себе в комнату приводит? Да и поздно меня воспитывать, все, вырос я уже, Наталья Анатольевна.

Она вздохнула снова так легонько, покачала головой. Ну тут я уже понял, что шум она поднимать не будет.

А она все смотрит, не уходит.

– Ты, Соловьев, учился бы лучше, – говорит, – чем по улице шататься. А то ненароком подстрелит тебя кто или того хуже – сядешь. И в библиотеку ты давно не заходил. Книги не сдал.

Как в воду глядела Натали! Но тогда я ведь этого не знал, тогда я о другом думал. О том, что мне надо спешить, если хочу на встречу с Джокером успеть. А книги? Ну что книги? Сейчас их никто почти не читал, ну разве такие, как я, которым денег не хватало на электронные издания и на программы всякие, чтобы из сети все выкачивать. Ну вот от нужды я и приспособился. Зачем тратиться, если можно спуститься в подвал и там все на бумаге прочитать? Сначала читал, потому что денег не было, потом пристрастился. Сперва все больше художественную литературу читал, а потом за учебники старые взялся. За предметы, которые давным-давно исключили из школьной программы. Просто интересно было. Но теперь с книгами покончено. Навсегда. Жалко мне вдруг стало Натали. Ну что она несет такое? Сама же знает: учись не учись, а все равно, кроме как через армию, никто из нас не достигнет ничего. А в армии сейчас такое дело – война. Кто не убит, тот инвалид. Зачем тогда вообще учиться? Про девчонок я вообще молчу. Для борделя даже азбука не нужна. Ну разве какой повезет и ее замуж возьмут. Хотя здесь в Москве интернатовских берут неохотно. Жилья нет, гражданских прав – никаких, работу хорошую ни в жизнь не найдет. Зачем нужна такая жена? А знаете, каков процент самоубийств среди выпускников? Говорят, почти тридцать процентов. Еще половина спивается и скалывается в течение нескольких лет. Остальные? Остальные кто на каторгу, кто на поселение. Выживают единицы. Очень я хотел стать одним из тех, кто выживет.

Но ничего из этого я Натали так и не сказал, да думаю, она и сама все это знала, иначе бы не радовалась так, что я в библиотеке пропадаю, а не в качалке или на улице. А ведь зря. Взял я ее за плечи, а плечики у нее худенькие совсем, словно недоедает, отодвинул в сторону.

– Вы, Наталья Анатольевна, не волнуйтесь так, я к отбою буду, вы лучше идите к себе в библиотеку, а то тут дует, простынете, – говорю ей.

А как тут дует? Жара на улице. Вот уж ляпнул так ляпнул! Ну она постояла и пошла. И понял я тут почему-то, что не сдаст она меня ни сейчас, ни потом. Жалко ей меня. Тоже мне, нашла, кого жалеть! Лучше бы себя пожалела. Сидит целыми днями в подвале в этом, а ей, наверное, тридцатник уже, еще пять лет и стареть начнет. Так и останется старой девой, как эта жирная Ираида.

Но тут я толкнул плечом дверь и вышел в переулок. Чтобы камеры не засекли, я капюшон накинул, очки темные надел, прошел по стеночке за угол, там через забор сиганул на территорию соседнего госпиталя, а потом пробежал через широкий госпитальный сад, снова через забор махнул … Остановился я только тогда, когда два квартала отбежал. Теперь можно было никуда не спешить, чтобы не привлекать лишнего внимания камер слежения. Да и Чика с дружками тусовались обычно рядом с интернатом, тут их, конечно, тоже можно было встретить, но уже по одному. А по одному они опасности не представляли.

А потом я свернул на Уральскую, там из подвала одной из пятиэтажек вытащил свой велосипед, кое-какое снаряжение: так, по мелочи. Ну сложил снарягу в рюкзачок и дальше покатил – к Партизанской, там в Измайловском парке, у приметной скамеечки под старым каштаном и была у меня назначена встреча с Джокером. Отсюда мы должны были идти к центру уже понизу. Так было безопасней, да и на улицах на патрули можно было нарваться. А кто мы такие здесь, в городе? Никто. Даже каунтеров нет. Арестуют нас, да и все.

А Джокер уже ждал меня в парке, сидел на спинке скамейки в условленном месте, курил свои черные сигареты. Дым у сигарет был почему-то зеленый. И чего он туда добавлял? Красителей? Меня увидел, окурок в урну бросил, в этом он всегда чистюлей был, со скамейки спрыгнул, закинул рюкзак за спину, и мы вглубь парка потопали. Там, в гуще кустов, был вход в технические тоннели – узкий бетонный лаз. Кроличья нора да и только. Ну мы туда и нырнули по очереди. Сначала Джокер, а потом, несколько раз оглянувшись вокруг, – я. Я и тогда, и сейчас готов поклясться, что не было там никого, и никто не видел, как мы туда спустились. На ощупь враспорочку мы слезли в более широкий коллектор и пошли, пригнувшись, к Семеновской. Идти нужно было долго, и поэтому Джокер торопился. Мы почти не разговаривали. Тут под землей разговаривать – себе дороже станет. Да и о чем? У Джокера свои дела, мои неприятности его не касаются. Да и мне о чем его расспрашивать? Все равно ничего не расскажет.

А подземка своей жизнью жила, под ногами мутная водичка стекала, пованивало, надо сказать, изрядно. То тут, то там по коллекторам гудело и шумело. Да и сверху тоже грохотало, как следует. Ну сверху – это шоссе, если снизу, то почти на сто процентов – подземка. Тут ведь не обязательно гудит только там, где нормальные поезда ходят, тут всякого уже понастроили. Говорят, от банка к банку уже по личной подземке банкиры добираются. А вот если звук со стороны идет – это оно, подземелье, подвывает. Но Джокеру эти звуки были до фонаря, да и у меня нервы крепкие. В рассказы про гигантских крыс, крокодилов и черных диггеров я не верю. Основная опасность здесь – это, конечно, темнота, испарения и бюреры. В темноте можно свернуть шею, от испарений – задохнуться, а бюреры стреляют на поражение. Ну еще можно застрять, или тебя может смыть, если наверху ливень пройдет. Так что, сами понимаете, ухо все время надо держать парусом, а то можно и не вернуться.

У Семеновской Джокер медленнее идти стал, все на часы поглядывал. А я и не торопил его. Тоннели метро бюреры то и дело обходили, и расписание этих обходов Джокер знал, как свои пять пальцев. Меняли расписание редко. Конечно, в тоннеле метро камеры слежения были, но тут такое дело: от камер нас спасали капюшоны и респираторы, а пока бюреры до нужного участка со своих постов добегут, нас уже и след простыл. Пойди найди нас среди тоннелей, переходов, лазов и канализационных стоков. Нет, ну периодически диггеров подстреливали, такое случалось, поэтому-то их и называли смертниками. Но Джокер ведь не новичок, сколько раз ходил, и все удавалось.

А тут нас словно ждали. Нет, я это фигурально говорю, что ждали, такого быть не могло. Откуда они могли знать, что мы пойдем? Ниоткуда. Значит, нарвались мы на них случайно. Или часы обхода поменяли. Не успели мы из коллектора вылезти, через рельсы метро перебежать и подняться по лестнице на техэтаж, как я услышал: бегут. Топали они сильно, да и эхо в тоннелях, сами знаете, неслабое. Было их двое. Ну это я думаю, что их было двое. Может, больше было. У меня времени не оставалось их рассматривать. В этот момент Джокер уже наверху был, а я еще по лестнице поднимался. Ну я, как их услышал, так птицей на площадку взлетел, там такая решетка была устроена – от пуль точно не защитит, а потом мы метнулись в сторону и полезли в другой коллектор.

А коллектор, собака такая, узкий, там только-только ползти друг за дружкой, а тут – такие дела!

Ну Джокер сиганул головой вперед да и был таков. Я – следом. Но, видать, загремел я решеткой этой, когда отталкивался, ну и полоснул кто-то из бюреров очередью навскидку. Адреналину у меня в крови в этот момент было литров сто, наверное, не меньше! Я услышал, как пули по стене совсем рядом чмокают и как рикошеты от решетки визжат. Так быстро я никогда ползал! Я то и дело подталкивал Джокера, ботинки его все время под руками мешались. Но я точно знал, если я буду в коллекторе, когда они по лестнице сюда, наверх, поднимутся, мне конец. А может, и Джокеру тоже. А коллектор, как назло, был такой длинный и все время вниз уходил, и я уже подумал, что все, отбегался Шурыч по земле, как вдруг Джокер впереди исчез, а потом и я куда-то в темноту вниз вывалился. И тут же сзади еще раз очередью хлестануло. Я в вонючей луже распластался, думал, сейчас мне конец придет, но все обошлось. Мы какое-то время полежали, фонари выключив, послушали, не полезут ли они за нами, но бюреры у коллектора потоптались, пустили в него еще одну очередь, видимо, для острастки, а потом все затихло. Может быть, они просто ждали, не зашумим ли мы, но мы же не новички какие-нибудь.

Хорошо, гранату не кинули. Гранаты они здесь, под землей, кидают редко, но все же бывает. Я включил свой фонарь на самый тихий ход, и мы потихоньку от коллектора отползли, а потом, пригнувшись, подальше отбежали.

– Ни фига себе! – говорю я, когда мы уже далеко были.

Джокер со своим фонарем возился, и я в этот момент его хорошо разглядел. Он был до смерти напуган, но виду не показывал. А уж я-то как перетрусил! А тут еще Джокер и говорит:

– Да тебя зацепило, брат!

Я вниз посветил, а у меня гача мокрая от крови. Ну тут мне самому плохо стало. Но я сказал себе: «Стоп, Шурыч! Если сейчас размажешься, как потом выбираться отсюда будешь?»

А ведь мы еще и половину пути до места не прошли. Ну отошли мы еще немного, потом остановились, я гачу задрал, пощупал. Вот ведь фигня какая! И неглубоко чиркнуло, а больно и кровищи! Целое море! Джокер аптечку вытащил, я кое-как кровь бинтом стер, ногу перебинтовал как мог, сверху скотча налепил, чтобы повязка не упала. Хотел дальше идти, да Джокер пристал, как детская резинка-липучка: съешь таблетку да съешь, а то заражение будет. А чем запить-то? Джокер дал мне свою бутылку с водой. Сунул я ее, эту таблетку, в рот, нет бы проглотить сразу, так она здоровая! Ну я ее и раскусил.

Лучше б я этого не делал! Потому что вкус у нее оказался!.. У меня разве только пена ртом не пошла, как у Ираиды, когда она беситься. Но делать нечего, собрал я волю в кулак, проглотил эту гадость, запил водичкой и поплелся следом за Джокером, стараясь не думать о том, что именно мне вкус этой таблетки напоминает.

Ну да ладно. Это не самое страшное, что может произойти с человеком.

Дальше мы стали спускаться все ниже и ниже, чтобы под Яузой пройти. А вода в коллекторах становилась все выше и выше, и нам ОЗК [5] пришлось надеть. Как Яузу миновали, так полегче стало. И коллекторы посуше и потолки повыше, и даже вони вроде бы поменьше, ну а вскоре мы на место притопали. Мы с Джокером тут уже как-то бывали. Ну не прямо здесь, а рядом, в соседнем тоннеле. Я даже и не знал, что тут дальше лаз есть. Узкий, правда, но мы протиснулись и оказались в каком-то старом переходе. Кладка кирпичная, высокая, а пол сухой. А в полу несколько колодцев. Видимо, Джокер и раньше туда лазал, но раньше там скобы железные были, а сейчас там сгнило уже все, ухватишься за скобы, а они обрываются. А внизу темнота и ничего не видно.

Джокер противогаз надел и туда полез. Пока он спускался, я его веревкой страховал. Спускался он долго, у меня, наверное, метров двадцать веревки ушло, а потом она ослабла, и я понял, что он до конца долез. Пошарился он там немного, слышу: обратно лезет. Ну вылез, противогаз снял, потом пояс страховочный отстегнул. Я смотрю, а в руках у него ничего нет. А он и говорит:

– Ну вот, нормалек! Можно обратно топать!

Свернули мы веревку, сложили ее обратно в рюкзак, а я все думаю, чего же он оттуда вытащил, что в руках у него пусто? Класть он в тайник точно ничего бы не стал, зачем тогда мне этот тайник показывать? Значит, что-то забрал. Конечно, не моего ума это дело, и уговор есть уговор. Ножик – мой. А что мне еще надо? А надо, чтоб в меня не стреляли, да живым до общаги добраться!

Потопали мы назад. Пришлось в сторону уйти, чтобы через Семеновскую обратно не возвращаться. В принципе, бюреры все входы и выходы в подземелья наверху давно перекрыли, но Джокер ушлый диггер, у него то там, то здесь запасные лазы есть. Сунулись в один, ближе к Преображенской, а там перекрыли все! Решетки такие хитрые – не только выход закрывают, но и еще сигнал подадут, если кто вздумает взламывать. Сигнал Джокер, допустим, отключить сможет, но открыть-то ее как? Лома у нас нет. Пилить напильником? Да помрешь, пока перепилишь. Пришлось нам все-таки возвращаться к Измайловскому. Линию метро мы пересекли в другом месте, бежали так, словно бюреры уже за нами по пятам гнались. Обошлось, но все зря. В своей родной, в своей до боли знакомой норе нас тоже ждала новенькая решетка! В общем, снова-здорово! Было похоже, что кого-то бюреры сегодня ищут, и поэтому объявлен всеобщий шухер. А мы просто попались под горячую руку. Велосипед мой, который я в кустах оставил, конечно, сделал мне ручкой.

Но велосипед – не жизнь. Другой соберу.

Я тут было приуныл, но скиснуть мне не дал Джокер, он осторожненько так подлез к решетке, вытащил антенну так, чтоб ловило, связался со своими друганами по лаймеру. Оказалось, по официальной информации искали террористов, которые взорвали торговый комплекс, по неофициальной – кого-то совсем другого. Но не нас. И то хорошо.

К этому времени я уже устал, как собака, ногу саднило, в животе от голода урчало. С обеда во рту ни крошки не было. А тут я еще понял, что до отбоя мне точно в общагу не вернуться. Но делать было нечего, надо было направо свернуть, на юг уйти, а потом по техническим коллекторам разного диаметра вдоль шоссе Энтузиастов почти до самой речки Серебрянки тащиться: там можно было через стоки на поверхность выйти. Ну я, понятное дело, шел и думал, что мы будем делать, если и там все перекрыто? Скитаться по подземельям мне было уже не в дугу, сдаваться бюрерам тоже в планы не входило.

Но оказалось, зря думал. Выход свободен был. А возле выхода мы случайно схрон нашли. А в схроне чемоданчик. Открыли мы этот чемоданчик. А там − триметодол! Килограммов, наверное, семь! Это на вес, а если упаковками считать, то я не знаю, сколько!

Закрыли мы с Джокером этот чемодан и пораскинули мозгами. Получалось, что это товар Чики или соседней банды, Лохматый у нее вожаком был. Это в Новогиреево. Но я-то склонялся к тому, что товар Чике принадлежит, потому что знал я, что он под крышей куратора этим самым триметодолом приторговывает. Да это многие знали, а кто не знали – те догадывались. Напару они травили этой дрянью всю округу, да и воспитанниками тоже не брезговали. То-то у куратора машины с каждым годом все дороже и дороже становились. Тоже – гражданин!

В общем, перепрятали мы триметодол. Чемодан оставили на месте: в нем мог быть маячок, а товар переложили в два пакета, они у Джокера в рюкзаке нашлись. Времени, чтобы найти новый тайник, потребовалось больше, чем думали, но что поделать, в городе мало мест, где можно тайник хороший устроить. Пришлось для этого через ливневку за МКАД уйти, там технопарк заброшенный был. В канализационном колодце мы все и спрятали. Колодец был старый, от теплотрассы отключенный, бомжи там не жили, натоптано не было, я внимательно все осмотрел. Спрятали в глубине, сверху всякого хламу нагребли, не должны были его найти. Предварительно пришлось проверить упаковки на наличие маячков, но я ничего не нашел. Оставалось надеяться, что там и в самом деле ничего не было. А потом мы обратно вернулись, в пруде кое-как грязь отмыли и лесочком обратно потопали. У Измайловского Джокер отдал мне свой ножик вместе с ножнами, пожал руку, хотел было уйти, да в последний момент передумал.

– Обожди, – говорит, – чуток, – и сам за пазуху лезет.

Вытащил он оттуда маленькую такую шкатулочку. Шкатулка сама деревянная, резная, от времени темная, перевязана шнурком, чтобы не раскрылась. Развязал он шнурок, шкатулку открыл, а там какие-то бумажки были, фотографии, маленькие такие рисованные портреты и несколько крестиков разной величины. Джокер и вытащил оттуда один такой на цепочке.

А я сразу понял: такие крестики конви носят. Я башкой замотал, мол, не надо! Меня же спалят с этим крестиком сразу, пусть он хоть какой дорогой будет! Но Джокер и без того все понял, он крестик отцепил и себе оставил, а мне цепочку отдал. Цепочка серебряная, не очень дорогая, но все-таки ценная. Я ее посмотрел: плетение у нее такое интересное было, наверное, старинная.

– Ладно! – сказал я, подарок принял, попрощались мы с Джокером, а потом расстались.

Смеркалось уже. Идти за велосипедом я не рискнул, вдруг там бюреры топтунов оставили? И я пешком потащился со своей раненой ногой до интерната. Шел я и особо не таился, потому что меня мысли занимали. А мысли были такие: если в этой коробочке, которую Джокер так бережно хранил у самой груди, ничего, кроме крестиков и старых фоток не было, и если коробка эта была так важна для него, значит, Джокер был конви. То есть, его родители были конви, поэтому он так и среза́л каждый раз Ираиду, которая ненавидела и самих конви, и веру их так, словно они сделали ей что-то такое, чего и простить нельзя. Но Джокер не был ни неудачником, ни дураком, короче говоря, не подходил он под тот образ конви, который нам втюхивали в интернате с утра до ночи. Он был крутым пацаном. Реально крутым. Я-то знаю, о чем говорю. Однажды он и меня вытащил, как я тогда Шнурка: я наглотался испарений и чуть коньки не отбросил в одном из проходов недалеко от Курской. После этого я под землей всегда носил с собой противогаз.

Ну вот иду я так, мысли про себя гоняю и незаметно для себя к интернату подхожу. И тут вижу такую картину: в переулке у общаги стоят трое бандючат из группировки Чики, и к стенке девчонку прижимают. А присмотревшись, я понимаю, что девчонка эта – Маришка. Хоть и темно уже было, а сразу стало ясно, что это она: и рюкзачок такой яркий, со светоотражающими полосками, и джинсы светло-зеленые – ее. Тут я остановился и обо всем забыл, что в этот день было: и про Длинного, и про Джокера, и про ногу – тоже забыл. Ничего не чувствовал, кроме того, что кровь закипает. Понятное дело, мне против них не выстоять ни в жизнь, покрошат меня, как повариха Михайловна – картошку на кухне, но только мне все равно стало. Я только увидел, как один белобрысый ее зажимает и ржет при этом, а она сжалась вся, но даже пикнуть не смеет, знает, что никто ей не поможет, даже куратор. И только озирается беспомощно.

Маришка, Маришка, ну что же ты делаешь на улице так поздно?

Я рюкзак на землю бросил и к ним пошел. И остался у меня только ножик. А ножик у Джокера, в самом деле, хороший: им крокодилов в Африке мочить можно, не то, что с бандюками разбираться. На паранг [6] похож.

– А ну, – говорю я белобрысому, – пусти девчонку.

Он обернулся ко мне, рожа у него гнусная такая, скалится. И тут я увидел, что никакой он не белобрысый, просто волосы крашеные, а сам смуглый.

– Че, – говорит, – твоя, что ли? – и смотрит на меня так нагло, думает, сейчас потеха начнется.

– Не моя, – говорю, – но и не твоя, мордой не вышел, – и чувствую, что меня колотит всего. Не было такого со мной ни разу.

А они, видать, сразу поняли, что меня колбасит, и вообще расслабились, переглядываются. Они-то решили, что я боюсь, но лезу, вроде как рыцарь печального образа, а я, если и боялся, то только за нее. И мне лишь бы к нему поближе подобраться. А он не понимает, наоборот, ждет, когда я подойду, думает, что сейчас из меня грушу сделает, да еще и девчонку мою потискает, если не хуже. В общем, удовольствие хочет получить по полной.

Но не в этот раз! В этот раз я вытащил нож Джокера, когда до белобрысого оставалось всего два шага, и увидел, как выражение его глаз изменилось. Я еще шаг сделал, и он Маришку выпустил и отступил.

– Беги! – говорю я Маришке, и она с места рванула, словно с высокого старта в забеге на шестьдесят метров на уроке физкультуры.

А я с белобрысого глаз не спускал до тех пор, пока она до интерната не добежала. Двери, конечно, уже зарыты были, но я слышал, как пожарная лестница скрипнула. Значит, добралась.

– Ну и что ты будешь делать? – ухмыльнулся белобрысый. – Резать меня? Давай! Тебя Чика или Ромберг потом порвут, а до девки твоей я все равно теперь доберусь. Моей будет! – он явно дразнил меня, но я вдруг отрезвел.

Ромберг – это куратор. Резать белобрысого нельзя было. И что теперь делать, тоже было непонятно. А они окружили меня. Я несколько выпадов сделал, чтобы не подходили близко, но сразу ясно стало, что долго мне не продержаться. Даже если Маришка скажет Длинному, он сюда добежать не успеет. Да и скажет ли она, неизвестно. Зря я, конечно, ввязался, недаром Ираида на уроках все мозги вынесла по поводу того, что главное для каждого человека – это он сам. Его жизнь. Но не всегда у меня получается жить так, как учат. Поэтому-то и точит на меня зуб Чика. И наверное, пришел бы мне тут конец в том смысле, что порезал бы я белобрысого или кого-нибудь из его корешей, потому что если уж выбирать – я или они, то я бы себя выбрал. Пусть, как говорится, тебя двенадцать судят, чем шестеро несут. Другое дело, что судить меня не будут. Закуют в наручники и свезут по-тихому в централ. И все. Нету больше Шурыча. А жаль, хороший был парень!

Но тут он появился. Здоровенный такой дядька. Уж на что наш вохровец амбал, но этому дяде он чуть ли не по плечо будет. При этом в руках у него ничего нет, но вид такой, что если встанешь на пути, то все, – считай, в живых нету. И нож ему для этого не нужен. А одет этот здоровяк в военную форму, которой, конечно, никого не удивишь, но при этом всем ясно, что носит он ее чуть ли не с рождения. По праву. Голова у него бритая налысо, а на шее черная такая татуировка, и при этом не сразу разберешь, что нарисовано. Так многие сейчас делают. Специально. Я, конечно, думал, что он мимо пройдет, я бы, наверное, прошел. Кому интересны четыре пацана, которые между собой решают, кому жить, а кому сдохнуть? Да и опасно сейчас встревать в такие разборки. А он не прошел, рядом остановился. Стоит, смотрит.

А троица эта вроде занервничала. На него оборачиваются. Непонятно им, чего это он остановился. То ли им помочь хочет, то ли мне. Да и свидетели им не нужны, тем более не с интерната. На своих-то нажать, если что, можно, а как на такого нажмешь? У него такой вид, что он завтра сам к тебе с пулеметом домой придет. И попробуй, не впусти! А секунды-то идут, а мне только того и надо, есть у меня еще надежда, что Длинный успеет до меня добежать. Но тут здоровяк и говорит. Тихо так говорит, но почему-то всем отлично слышно:

– Помочь, что ли? – я думаю, он это мне сказал.

– Да иди ты! – огрызнулся белобрысый. И добавил еще кое-что из непечатного, наверное, с испугу.

Зря он так сказал. Не знаю, как здоровяк это проделал, но в следующий момент он оказался рядом с белобрысым, нож перехватил, который белобрысый вытащил, и руку ему так вывернул, что белобрысый, взвизгнув, носом в асфальт уткнулся. Его дружки дернулись сначала да передумали, на месте затоптались, а потом и вовсе подальше отбежали. А нож из руки белобрысого выпал, об асфальт звякнул. А здоровяк ножик этот поднял и мне кивает:

– Чеши, – говорит, – до общаги, братишка. Ты же здешний, да? Ну беги.

А мне два раза повторять не надо. Если уж дали шанс, я им воспользуюсь. Ну я рванул, рюкзак на ходу подобрал, нож в ножны сунул. Только и подумал: вот бы мне такого брата! Чтобы мне отцом быть, он молод еще, а вот брательника такого не помешало бы. Ну я бегу и понимаю, что Длинного все нет. Ну ладно, думаю, может, Маришка ничего никому не сказала от испуга, девчонка же. А может, и нет Длинного в комнате, может, они уже где-то гуляют.

В общем, до общаги я добежал, за угол свернул, замок нащупал, открыл и проскользнул внутрь. А в полуподвале все так же: тишина и никого. Только дверь в библиотеку по-прежнему приоткрыта.

Я в нее заглянул, а там никого нет. Ну я наглости набрался, нож в рюкзак сунул, а рюкзак под кафедру подальше затолкал. Натали если и увидит, все равно ничего мне не сделает. А Ромберг меня порвет за этот нож и за снарягу.

Поднимаюсь наверх, а на этаже у наших дверей Ромберг стоит. Меня ждет!

Справили, называется, отходную!..

Вот почему мне Длинный на помощь не пришел. У самого проблемы. Но оказалось, что Ромберг не Длинного ищет, Ромберг все-таки ищет меня. Увидел меня запыхавшегося, обрадовался. Лицо его круглое в улыбке расплылось. Сейчас треснет.

Видели бы вы его! Таких, как он, на выстрел к людям подпускать нельзя! Маленький, жирный, как какой-нибудь генерал Халифата, пузатый и при этом самодовольный, как Наполеон. И поговорить любит. И все улыбается, улыбается! Глазки узкие за стеклами очков щурит. Через пятнадцать минут у тебя скулы начинает сводить от его самодовольной рожи, а ему хоть бы что, он от этого кайф ловит. Думаю, их специально в БНБ такому учат. Чтобы других из себя выводить, и чтобы люди контроль над собой теряли и болтали то, что думают. Ну а Ромберг будет все это записывать, записывать, на ус мотать, потом влепит тебе в личное дело нелояльность к режиму или болезнь какую, и все – нет человека. Человека нет, а Ромберг – он вот, стоит снова рядом, ручки с золотыми перстеньками довольно потирает, новую жертву ищет.

– Где гуляем, молодой человек? – спрашивает он, очки на потном носу блестят от удовольствия, что он меня наконец-то прищучил. – Чего так запыхались?

– Да как, – говорю, – не запыхаться, как услышал, что вы меня ищете, прибежал со всех ног, герр Ромберг.

А сам судорожно так соображаю, где он мог меня искать, и где он меня искать еще не мог, то есть пытаюсь понять, что мне ему соврать. Но тут откуда не возьмись из-под моего локтя возникает лидер Натали и говорит таким нежным-нежным голоском:

– А воспитанник Соловьев занимался в библиотеке, готовился к тесту по психологии. Он ведь завалил последний тест, вот и занимается. Я разрешила. Вот только я не думала, что он будет заниматься допоздна. Воспитанник Соловьев, ну-ка сдать ключи от библиотеки! – командует она мне и смотрит прямо в глаза.

А мне куда деваться, мне же надо что-то делать. Ну я отдал ей ключ от двери, будь он неладен. И я доволен и она довольнехонька.

– В библиотеке? – Ромберг с трудом скрыл разочарование, но отступать не хотел. – А какую книгу читал воспитанник Соловьев так поздно?

А меня на такой ерунде не подловишь.

– Герр Ромберг! – отрапортовал я и даже по стойке смирно встал. – Воспитанник Соловьев читал книгу профессора Жмурова «Психология и психопатология», раздел о социализации психических больных с дивиантным поведением, – вот уж я ляпнул так ляпнул!

– Решили прочитать про себя, воспитанник Соловьев? – сострил Ромберг, но тут бровки Натали так возмущенно полезли вверх, что он отступился. Она, конечно, ему не противник, но тоже, если захочет, много неприятностей может доставить своими докладными. А ему, видать, сачково, знает, что рыло в пуху, то есть в порошке из триметодоловых таблеток.

– Ладно, отдыхайте! – скомандовал он и к лестнице пошел. А Натали кулачком мне погрозила и тоже следом подалась. А потом обернулась, глаза круглые сделала, по лбу постучала и пальцем вниз тычет, в мою гачу. Увидела все-таки! Ладно, джинсы черные, да в коридоре полутьма…

Открыл я дверь в комнату и нос к носу с Длинным столкнулся. Черные глаза у Длинного были, как два блюдца. Еще бы! Я только что едва свободы не лишился.

А Длинный, натурально, обниматься полез. Я его даже понюхал, решил, что он пьяный. А он трезвый, как стеклышко. Я-то думал, что они гуляют тут вовсю без меня, а они, оказывается, ни-ни: сидели, меня ждали. А тут сначала Маришка прибежала с воплями, что меня убивают, а сразу же за ней Ромберг пожаловал, словно учуял старый лис, что мне в самом деле вот-вот хана придет. Ну а как Длинный увидел на моей ноге стреляную рану, так вообще чуть не взвыл, что его там не было, а то бы он Джокеру башку бы открутил собственными руками.

А при чем тут Джокер, если день такой невезучий?

Короче, через полчаса после ухода Ромберга к нам потихоньку Шнурок с Лысым пробрались, а потом и Серега пришел. Ну мы выпили немного и поговорили, вообще хорошо так посидели. И всем нам было жалко, что Длинный уезжает. Хотя Шнурку с Лысым-то что, они все равно нас на два года младше. А вот Серега тоже пожалел, одноклассники как-никак. Мы повспоминали, кого когда к нам в интернат привезли, и так получалось, что самый старый тут все-таки Длинный, потом еще пара человек, а потом уже я. А Чику сюда вообще привезли из ювенального СИЗО. Было ему тогда только двенадцать, и он уже кого-то убил, кажется, одноклассника. Тот еще отморозок. А Маришку сюда перевели за попытку суицида, сначала она год провела в Кащенко, а потом уже ее сюда родители сдали. Им, оказывается, некогда было дочерью заниматься. Ну-ну. Здесь-то явно есть кому ей заняться, только ни папочке, ни мамочке до этого уже нет никакого дела. Бедная Маришка…

А потом я возьми и ляпни, что Джокер, по-видимому, из семьи конви. И все сразу замолчали. А Длинный мотнул головой и тихо так сказал:

– А знаешь, Шурыч, конви ведь тоже люди. Я их не знаю, и ты их не знаешь, как их можно за что-то осуждать? И кто знает, поставь их рядом, конви этих и Ромберга, кого бы ты выбрал?

Вот за это я и люблю Длинного, за то, что он всегда может все точки над «i» расставить. И всегда так: прямо тютелька в тютельку… Прямо все, как есть…

Но тут Серега и спрашивает, мол, все это так здорово Длинный сказал, а как все-таки по поводу терактов? Ведь конви мирных людей взрывают. А Длинный вздохнул так и говорит:

– Не знаю я, Серега, но может быть, конви тоже разные бывают, а может быть, это вообще не они все взрывают?

– А кто тогда? – Шнурок и Васька так и подались вперед, послушать.

– Не знаю, – говорит Длинный. – Может, шпионы Североамериканских штатов, а может, китайцы. А может, – тут его голос упал до шепота, – такие как Ромберг, чтобы мы всех боялись и их слушались.

– Да ну брось! – сразу же закричал Серега и руками замахал. – Кому это надо, свой народ взрывать? Да это точно конви, я тебе говорю. Зуб даю! Не может быть такого, как ты говоришь!

Но тут я уже понял, что все мы пьяные, и что надо нам по домам, то есть по койкам, и посмотрел на часы, хоть и расплывалось все перед глазами. Да и разговоры такие разговаривать никому на пользу не шло. Может, сейчас Ромберг сидит в своей пыточной и слушает нас, дураков, а завтра придут комиссары из БНБ и загребут всю компанию.

На часах было три ночи. Хорошо, что сегодня дежурит лидер Натали, а то другие давно бы нас разогнали, еще и докладную бы накарябали. Но вставать-то нам все равно надо было в семь утра, а спать осталось четыре, и мы потихоньку расползлись по своим комнатам и кроватям…

….Утром мы с Длинным расстались. Я в школу пошел, а он в комнате остался. За ним батя должен был приехать в десять. Ну обнялись мы с ним, похлопали друг друга по спинам, а потом я хотел Длинному цепочку свою подарить, с подковкой. Хвать – а цепочки-то нету. Потерял. Ну, где потерял, теперь уже не найдешь, может, в подземке, может, когда ножиком махал, а может, это плата такая за то, что я вчера живой остался. Но что-то подарить Длинному мне надо было, и я вытащил серебряную цепочку, которую мне Джокер дал, и подарил. А Длинный опять носом зашмыгал, да и я едва-едва сдерживался, как девчонки мы с ним, одним словом. А потом я в школу ушел. Сидел я на уроках, смотрел на наших учителей, слушал всю ту чушь, которую они нам впаривали изо дня в день, про великих Патриархов и про то, какие мы теперь крутые, когда всех победили, и думал, что нет у меня больше друга… Хоть волком вой.

А на второй перемене перед физкультурой ЧП случилось.

….Сначала никто ничего даже не понял. Просто словно прошло что-то такое по коридору, как сквозняк. А потом стало слышно, что где-то бегут, и сквозь стены уши такой пронзительный крик резанул: – Димку убили!

И в классе вдруг тихо стало. Замолчал Серега, который бубнил что-то у доски, затихли девчонки у окна, всегда они там шушукались, даже когда учителя на них орали, просто спасу никакого от них не было, и даже, кажется, все мухи, сонно жужжавшие на окнах, тоже замолкли. А потом снова как резанет по ушам:

– Димку убили! – и опять, уже другой истошный голос:

– Шнурка замочили!

А я даже забыл, что Шнурка Димкой зовут! Как же так? Всегда ведь знал, а тут – как из головы вылетело! И тут меня словно кто ударил, подхватился я, а вместе со мной еще пятнадцать человек класса. Как вылетел в коридор, не помню. Помню только, что из других классов тоже все бежали, а потом я на заднем дворе оказался. Охранник уже был там и махал руками, орал, что туда нельзя, но такую массу народу разве удержишь? Как они нас не затоптали, я не знаю. Толпа – сила: ни ума, ни совести, одни инстинкты. Ну тогда я как заору:

– Бобма! Под ним бомба лежит! Щас рванет!

Они и назад бросились так же быстро, как сюда прибежали. Но недалеко, там ведь новые ученики сзади подпирают. Всем охота посмотреть, как выглядит мертвый Шнурок, чтобы было потом чем малолеток по вечерам пугать. Но тут как раз все лидеры подоспели и учителя, и директор прибежал и сразу орать начал, короче, оттеснили толпу. А мы с вохровцем рядом стоим, и вохровец глядит на меня даже благодарно. А я и не смотрю на него, я на Шнурка смотрю. А он маленький такой, словно ему не четырнадцать, а только десять лет, в пыли лежит. Лицом в газон уткнулся, в траву, значит, зеленую. А в траве одуванчик растет. Конец августа, а он желтый, этот одуванчик. А еще под Шнурком пятно черное расплылось. А на курточке его, прямо на спине, лежит цепочка. Золотая такая цепочка, с подковкою. Моя цепочка. У меня и без этого ноги ослабели, а тут и вовсе чувствую, земля куда-то в сторону едет. Вохровец этот посмотрел на меня и говорит:

– Шел бы ты отсюда, парень, а то белый весь.

Я и расслышал-то его не сразу, а как расслышал, так сразу и пошел прочь сквозь толпу. Да и вовремя, наверное, навстречу как раз Ромберг протискивался. Мы с ним едва не столкнулись. А еще я в толпе глаза Маришки увидел. Она, оказывается, все это время рядом стояла и цепочку эту видела. И по глазам я понял: знает она, чья это цепочка. Ну а потом я шел куда-то, шел, а она меня догнала и просто рядом пошла. Я остановился, хотел ей улыбнуться, а у самого губы трясутся, ничего сказать не могу. А она вдруг взяла да и обняла меня, ну у меня совсем крыша поехала. Обхватил я ее, чувствую, трясет меня всего, и теперь уже не пойму от чего: то ли от того, что друзей у меня теперь совсем не стало, и самого, кажется, вот-вот пришьют, то ли от того, что чувствую через толстовку ее грудь. И еще тепло ее тела. А она лицо ко мне подняла и говорит:

– Ты хоть понял, Шурыч, что это тебе предупреждение?

А я, конечно, не отличник, но и дураком меня назвать трудно. Прекрасно понял, откуда ветер дует. А у нее глаза такие, что сразу ясно: жалко ей меня.

И эта жалеет…

А чего меня жалеть, что я, больной, что ли? Я не больной и пока еще живой. И тут она меня поцеловала. В губы. Быстро так, я только и понял, что губы у нее теплые такие и пахнет от нее… Словно топлеными сливками.

– Спасибо тебе, – говорит, – Шурыч, – и снова на меня так глянула, что у меня голова закружилась.

Я ее даже оттолкнул легонько, чтобы в себя придти. А она, кажется, обиделась даже. Отвернулась сразу и ушла. И не обернулась ни разу.

А я голову поднял и вижу, что стою я уже рядом с Черкизовской, вон куда сгоряча умотал. Ну Маришка в сторону школы ушла, а я сначала шел вдоль торгового дома, а потом свернул направо, к переходу через железку, мне на Химушкина надо было, к Кутузову.

….Кутузов – это мой двоюродный дядя. Самый близкий родственник. Спросите, почему я тогда ничего о своих родителях не помню, раз двоюродный брат мамы до сих пор живой? Да потому. Не рассказывает он мне ничего ни о маме, ни об отце. Совсем ничего. Нормальная, говорит, семья была, как у всех. А откуда я знаю, какая она у всех? У меня же семьи нет. И ни одной фотки не сохранилось. Ни на бумаге, ни в лаймере, ни в сети. Чудеса, да и только! Хотя какой с него спрос, с инвалида войны? У Кутузова ног нет, контужен, одного глаза тоже нет, потому и Кутузов. А по-настоящему его зовут Анатолий Рудаков. Живет он на пятом этаже в каморке под крышей. Комната четыре на четыре, кухня три на три, туалет с душем, плита на две конфорки. И пенсия – чтоб с голоду не сдох. Так что злой он, как черт, не подойди к нему, сразу ругаться начинает. Но иногда он напивается, и тогда с ним хоть поговорить можно. А еще он лаймеры чинит и разную старую технику. Меня терпит потому, что я ему иногда работу приношу или старые детали, которые по магазинам уже не найти. Ну дошел я пешком до Кутузова, набрал его в домофоне. А он пьяный. Мне это даже на руку. Непонятно только, чего это он с самого утра начал?

Хотя кто его знает, может, он и не заканчивал еще со вчерашнего. Открыл он мне сразу, даже спрашивать не стал, зачем я пришел. Глаза красные, волосы дыбом. Зато веселый. Оказывается, друг его какой-то с фронта вчера вернулся. Живой и с деньгами. Подкинул Кутузову деньжат и обещал помочь с биопротезами. А то ведь как получается? Это по лаймеру завирают, что всем инвалидам войны ставят биопротезы, и бегают они на этих биопротезах, как будто и не воевали никогда.

Ерунда! От государства инвалидам ставят такие култышки пластиковые, на которых не то что бегать, спуститься с пятого этажа сложно. А чтобы биопротезы поставить, доплатить надо. Много надо доплатить. А откуда у инвалида деньги? Были бы деньги, разве пошел бы он в армию служить? Но потом Кутузов все-таки спрашивает:

– Че приперся-то? Че надо?

– Да ниче, – говорю, – хотел насчет последнего лаймера узнать, когда готов будет?

Неделю назад я притащил Кутузову лаймер Васьки-лысого. Я сначала его Джокеру отнес, но что-то у них там с Васькой не заладилось, и Джокер отказался его ремонтировать.

– Готов, – говорит Кутузов, – твой лаймер, пусть друган твой гонит пятьдесят еврашек.

Еврашками у нас евразийские доллары называют. У меня денег с собой, конечно, не было, последние деньги я на чай истратил, зашел в магазин и чаю купил ему же, Кутузову, в подарок, и я осторожно так спрашиваю Кутузова:

– Можно, я лаймер сейчас заберу, деньги у Васьки возьму и принесу завтра?

Думал, он сейчас, как обычно, ругаться начнет, но у Кутузова настроение было благодушное. Махнул рукой.

– Бери, – говорит. – А принесешь ну завтра, ну послезавтра! Я подожду!

Никогда еще Кутузов таким добреньким не был. Ну, думаю я, хоть тут повезло. Выложил я ему на стол пачку с чаем и говорю:

– Может, тогда чайку попьем?

А он обрадовался.

− Конечно, − говорит, − попьем, у меня и печенье есть, – и покатил на кухню, чай ставить. Очень он чай хороший любит. А мне стыдно так стало, ну просто невмоготу. Я же не просто так пришел, я же его обокрасть пришел!

Он как на кухне скрылся, так я на цыпочках к столу метнулся, открыл дверцу и в нижнем ящике нашарил то, за чем пришел, вместе с кобурой, посмотрел, чтоб на предохранителе был, а потом сунул его в карман куртки. Карманы у меня здоровые, ничего не видно. Судя по весу, пистолет заряжен был. А потом я лаймер под мышку сунул и на пороге кухни нарисовался, как ни чем не бывало.

– Знаешь, – говорю, – Толик, мне, наверное, идти надо, дело есть.

А он вдруг так повернулся ко мне на своей коляске и в глаза смотрит. И я вижу, что он все-все про меня понял. Услышал, наверное. И боль у него такая в глазах мелькнула, мелькнула и потом словно шторка в них опустилась.

– Ладно, – говорит, – иди, – а сам вздохнул так.

Никогда он при мне не вздыхал, да мы и не разговаривали почти. А потом, когда я уже в дверях стоял, он добавил:

– Ты, если что, его скидывай. А я заявление об утере сегодня подам. Если остановят, скажешь, нашел. Все понял?

Мне кровь в лицо бросилась от его слов. Я и не думал, что он все поймет, а он… Мне захотелось к нему на кухню вернуться, все рассказать, но я сдержался. Вряд ли он был бы этому рад. Сейчас каждый – сам за себя. В общем, постоял я в дверях, постоял, а потом говорю:

– Толик…

А он с кухни откликнулся так устало:

– Чего?

– Мне бы каунтер… А лучше два.

Он помолчал там, на кухне, потом снова вздохнул. А потом и говорит:

– Я посмотрю, что можно сделать.

И я ушел. И дверь так тихонько за собой прикрыл, что и неслышно почти, только собачка щелкнула. Очнулся я на улице. Стою, думаю, что мне дальше делать. Все карманы застегнул, чтобы ничего не выпало, капюшон накинул. Конечно, не хотел я, чтобы вот так жизнь моя повернулась, но видимо, не всегда человек решает, чему и когда быть. Столько событий, и все за два дня. Но за Шнурка я отомстить должен был. А значит, надо найти убийцу.

По Васькиному лаймеру я с Серегой связался.

Спросите, как так – все с лаймерами, а я – без? Да все просто: свой лаймер я продал в последние дни перед школой: надо было Ромбергу за следующий год оброк заплатить. Все лето батрачил в хозяйстве у какого-то ромберговского друга, но денег все равно мало дали. Ну, на самом деле, все, конечно, Чике платили, а уж он потом Ромбергу отдавал. Но мы ведь не лохи, все и так прекрасно знали, куда бабки уходят. Так что я теперь безлаймерный. В общем, связался я с Серегой. А Серега мне чего сказать может? Серега по-прежнему не в теме! Ну я так осторожненько у него порасспрашивал, мол, что там и как? Но бесполезно. Он мне еще рассказал так со вкусом, как мертвого Шнурка нашли, да как комиссаров БНБ набежало видимо-невидимо.

– Ну и откуда они понабежали-то? – спрашиваю я вроде бы невзначай, а сам ушки на макушке держу.

– Да че, откуда, – говорит. – На Щелковской знаешь управление ихнее? Ну вот оттуда. Это теперь их район.

– И че говорят? – спрашиваю я.

– Да че говорят! – злится Серега, – так и так, говорят, Сергей Валентинович, кто вашего друга убил мы не знаем, но обязательно найдем. Че, прикалываешься? Не знаешь, как бюреры допрос ведут? Да я рад был, что меня вообще выпустили! Там один сел в классе, по очереди всех вызывает и на полиграфе проверяет. А ты-то куда делся? – вдруг сообразил Серега. – Че-то тебя видно на последних уроках не было. Опять удрал? Ты чего творишь, тебе ж кранты придут, если еще одно замечание будет! Да и бюрер этот тебя сразу на заметку возьмет. Был – и нету!

Ну я ему и отвечаю:

– Ты, Серый, кончай бухтеть. Приходи лучше сам знаешь куда, дело есть.

А у нашей компании есть свое место, где мы встречаемся, если что-то произошло или просто одному побыть надо или еще какие проблемы. Это тебе не «Скала советов» в актовом зале, куда нас в детстве лидеры заманивали, это только наше.

Называем мы это место «Закат». Наверное, уже и так понятно, что видно оттуда, как солнце садится. На крыше это. Недалеко от интерната девятиэтажка стоит. Вот туда-то мы и пробираемся. Там несложно. Это со стороны кажется, что лестница высоко над землей болтается, но там сначала по стенке залезть можно, там есть несколько уступов. Да и потом не особо сложно, потому что там не обычная лестница, а такая, с круглой защитой вокруг тебя. Ну конечно, страшновато, но терпимо. Зато посторонние туда не лезут. Дом этот нежилой, там какие-то конторы производственные расположены, в общем, никому нет дела до этой крыши. Вот если бы там офисы банка были бы или еще что-нибудь такое, тогда конечно, сделали бы на крыше кафешку для сотрудников или пентхаус для начальства, а так никому не надо. А столовка у них вообще в подвале. Ну правильно! Работяг так и надо – в подвал, чтоб света белого не видели. Ну короче, крыша наша.

Там даже будка стоит и переночевать можно, если что. Через полчаса мы с Серегой и встретились недалеко от этой девятиэтажки.

Он и спрашивает меня, че, мол, случилось, а я чего ему отвечу-то? Правду сказать? Оно ему надо?

Я и говорю.

– Да все нормально. Будь другом, притащи мне вещички из комнаты. И еще у Натали рюкзак мой забери. Я его вчера в библиотеке оставил.

Серега помолчал, а потом и говорит:

– Ты че, Шурыч, ноги решил сделать? Как Джокер? Тебе-то куда ломиться! У Джокера знакомых полный город, а ты тут кто? Тебя бюреры отловят и сожрут. У тебя же ниче нет, ни каунтера, ни айкеда, [7] ни бабла!

– Ты, Серега, – отвечаю я ему, – главное, шмотки принести, а там поглядим.

– Хорошо, – говорит он. – Принесу.

Ну он ушел, а я сижу на скамейке и дальше соображаю. То, что меня на занятиях и в интернате нет, это бюреры уже вычислили. И то, что цепочка это моя – наверняка уже тоже. Цепочку эту и Васька-лысый хорошо знал, да и Маришка тоже ведь, как бы ни старалась, на полиграфе не соврет. Это целое искусство – на полиграфе врать! Так что про меня они уже знают. Другое дело, что я все это время на виду был и повесить на меня убийство Шнурка они не смогут.

Да и дело такое: они же не Ромберг, они правду искать начнут.

А мне сейчас главное им не попасться, а то они все мои планы из меня в момент вытрясут. А планов у меня было много!

Сейчас мне было интересно выяснить, чей же это триметодол? Если это товар Чики, то он у меня попрыгает, а если Лохматого, то прыгать уже мне придется. Про Лохматого такие слухи ходят! Ни дай Боже ему дорожку перейти! Хотя и тут тоже есть варианты.

….Посидел я еще немного, подождал, пока нога отдохнет хоть немного, и пошел в район Лохматого на «точку». «Точка» – это где триметодолу или другой дряни можно купить. Но триметодол самый сильный сейчас наркотик, от него в два месяца загинаются. И не лечится это совсем. Я знаю, я пробовал Михася остановить. Ничего у меня не получилось, и ни у кого еще не получалось. Если человек этой дряни попробовал – все, нет человека! Вот за Михася я тогда и дал Чике по морде. Целых два раза успел ему навернуть, пока меня не оттащили. Если бы это видели воспитанники, мне бы сразу конец. Но видели это только Ромберг, Натали, Ираида и вохровец. Доказательств тогда у меня не было, ничего, кроме слов Михася, а с Михася – какой спрос, он тогда уже остывал в своей комнате, но я точно знаю, что был прав тогда. В общем, не привело это ни к чему. Михася в морг увезли, а меня в карцер вонючий посадили на две недели. А через две недели начались каникулы, и Чика куда-то свалил, наверное, родители отправили в санаторий, нервы подлечить. Он же у нас нервный! В лечении нуждается. В витаминах и усиленном питании. Так что я в живых тогда чудом остался. Но сейчас он со мной точняк разберется. Выглядел я к этому времени соответствующе: хромаю, голодный и ни одной ценной вещи с собой. Лаймер из-под куртки выпирает, словно я его барыге тащу. Так вот подхожу я к точке на Первой Владимирской, а мне на встречу Рамирес прет. Рамирес раньше в нашей школе учился, мы с ним даже дружили немного, ну если это можно было назвать дружбой, мать его была сильно против интернатовских друзей, все за него тряслась. А вон как получилось: он из школы после шестого класса вылетел. С тех пор и не учится, всякую фигню продает. Но с дурью не связывается, так, по мелочи, сигареты да другую контрабанду. Увидел меня, так и кинулся ко мне со всех ног. Я думал, это он удивился так, что меня здесь, на точке, увидел, а он оглядывается, меня за рукав цапнул, за угол затащил и шипит мне так страшно:

– Ты че, Шурыч, совсем с катушек слетел, сюда притащился?

Акцент у Рамиреса смешной такой, испанский уж там не испанский, не знаю, одним словом, с запада парнишка приехал.

– А че, – спрашиваю у него, – случилось?

– А ниче, – говорит, – ищут тебя!

И только он это сказал, как видим: с Энтузиастов на Владимирскую поворачивает кортеж из клинкартов [8] и машин. Все черные и у каждого желтая знакомая эмблема – грифоны и буквы «БНБ».

И тут вдруг Рамирес как заорет: «Бежим! Бежим!»

Ну меня уговаривать не надо, ломанулись мы с ним через лесок, только забежали за угол ближайшей девятиэтажки, как слышу: сирена завыла, а потом люди позади нас, на улице которые стояли, один за одним стали на землю да на асфальт оседать. Это бюреры прибор специальный врубили, «Торнадо» называется. Все в радиусе действия прибора падают без сознания. Очень удобная штука. Как его изобрели, так митингов и демонстраций больше не стало. А зачем собираться? Приедет такая вот машинка с приборчиком, положит всех без крови и без шума и – кого за Полярный круг, работать на благо корпораций и банков, а кому срок дадут. Здорово придумано, правда?

Так что спасибо Рамиресу, а то и я сейчас лежал бы в лесочке, ждал бы комиссаров. И тут я понимаю, что они, наверное, выследили меня по Васькиному лаймеру. Там ведь на некоторых спутниковый маячок есть, автоматически местоположение владельца определяет. Ну скинул я его в урну у девятиэтажки, да мы дальше рванули. Голова, конечно, кружилась, и я даже споткнулся пару раз, а потом даже упал, ободрал ладони на асфальте, наверное, и нас немного зацепило. Но мы все-таки убежали. А потом отдышались и пошли так спокойно. Во-первых, здесь камер полно, хоть их Рамирес со своими ребятами и сбивают периодически. А во-вторых, народу кругом много, зачем внимание привлекать? Мы сначала от шоссе вглубь дворов ушли, а потом снова к нему вернулись как ни в чем не бывало, встали недалеко от метро, народу море, как раз все с работы возвращаются, так что минут пять здесь можно было простоять, не опасаясь, что к тебе патруль подойдет.

– Ты че натворил? – спросил, отдышавшись, Рамирес. – Чику наконец грохнул?

– Куда там, – отвечаю я ему, – Чика Шнурка замочил.

Рамирес так рот и открыл.

– А откуда знаешь, что это Чика? Сам видел или как? – спрашивает.

– А кто еще? – отвечаю. – Некому больше.

– Да ты че? – шипит Рамирес и ко мне близко-близко так наклоняется, а от него контрабандным табаком воняет, как из помойки. – Ты вообще не в курсе? Тут же вся округа на дыбах стоит! У Лохматого пару дней назад кто-то чемодан с дурью спер. И он вроде как из-за этого с Чикой схлестнулся и еще тут кое с кем. Грядут большие перемены, братишка. Так что ты подумай, может, твой Шнурок Лохматому стучал? Или наоборот? Или еще что-нибудь такое?

Да, хоть Рамирес и окончил только самую начальную школу, а ума у него, видать, побольше, чем у меня. Ну с другой стороны, он на улице все время, а я, как дурак, все по библиотекам сидел, книжки читал. Нет бы сразу сообразить, может, Чика товар у Лохматого спер, да в свой тайник переложил? А уж потом мы с Джокером на него наткнулись? И тут еще одна теория вырисовывается: вдруг я потерял цепочку с подковкой у этого чемодана, а кто-то, – теперь уже не разберешь, Чика или Лохматый, – решили, что это владелец подковки чемоданчик спер? Подковка-то Шнурку раньше принадлежала, это же многие помнили. Выходит, что все-таки Чика? Убил, чтобы не совали нос, куда не следует? Или чемодан вообще тут ни при чем, а все из-за Маришки? Короче, без пива не разберешься.

Я и спрашиваю Рамиреса:

– Если че, как на Лохматого выйти?

А он смотрит на меня, как на ненормального.

– Если че, – говорит, – он сам тебя из-под земли достанет и порежет на лапшу и лапшу эту Анжелине скормит.

Пол-Москвы знало, что Анжелина – это бультерьер у Лохматого. Генномодифицированный. Та еще тварь. Зубы, как у динозавра! Дорогая причем, таких только очень богатые люди могли себе позволить. Ага! Или бандюки, вроде Лохматого.

– Я в курсе, – отвечаю, – но мало ли, вдруг мне с ним поговорить захочется?

– Не говори потом, что я тебя не предупреждал! Хотя… Ты потом уже никому ничего не скажешь! – усмехается Рамирес. – Иногда Лохматый по вечерам заезжает к «Снежане». Только кто тебя туда пустит?

А «Снежана» – это такой известный на всю округу клуб знакомств. Это так теперь бордели называют.

– Ладно, – говорю я тогда Рамиресу. – Спасибо за все, брат. Будь!

Короче, мы с ним расстались, и я обратно к «Закату» потопал. Хотел я у Рамиреса денег в долг немного попросить, чтобы хоть поужинать, но совестно стало. Он и так меня вон как выручил! Спасибо ему за это, век не забуду!

В животе у меня уже урчало, пить хотелось, и одна надежда оставалась, что Серега догадается с вещами мне еды хоть немного принести. Обычно для беглецов мы сами скидывались и покупали, кто что мог.

Пришел я к «Закату» как раз вовремя – полюбоваться, как солнце садится. Сразу лезть наверх не стал, немного походил кругом, посмотрел, за крышей и за домом понаблюдал, все вроде нормально было, потом наверх полез. Конечно, думал там просто вещи свои найти, разве Серега будет меня так долго ждать? А там меня Маришка ждет!

Уж как она сюда поднялась, не знаю. Я, когда в первый раз сюда лез, а было это года три назад, перетрусил так, что руки потом весь вечер тряслись. А она залезла, да еще с моим рюкзаком за плечами! Но самое трогательное было, знаете что? Что она там уснула! Там такая скамейка стоит рядом с будкой. В будке мы логово устроили, а на улице, как раз чтобы на закат смотреть, скамейку соорудили. Мы тут вчетвером даже день рождения отмечали. Я, Длинный, Серега и Шнурок. Да… А теперь остались только я да Серега. И я почему-то сразу понял, что Серега идти сюда не захотел. Забоялся. Он всегда был осторожный, как бы чего не вышло. Ну да кто его судить будет? Ему тоже как-то жить надо. А вот Маришка не побоялась, хотя знаю, сама на веревочке держалась, я как-то слышал, что Ираида советовала Ромбергу ее в централ упрятать. А она мало того, что вещи приперла, еще и наверх залезла!

Ну я сел рядом с ней прямо на бетон, смотрю, как она спит. А она хорошенькая такая… Вообще, она красится. Сильно. Иногда такое намалюет, что поди разбери, где у нее что. Еще волосы распустит, так что и лица-то не видно, одни глаза черные сверкают. И на руках много-много браслетов. Но один раз я с ней столкнулся в душевой и в первый раз тогда увидел без грима этого дурацкого. В халатике. Волосы влажные и пахнет нежным каким-то мылом девичьим, наверное, ей все-таки присылали из дома. И понял я тогда, какая она на самом деле! Красивая…

Вот и сейчас косметики на ней почти нет.

Кожа нежная, тонкая, а на лбу у самых волос – пушок золотистый. Ресницы длинные, брови почти не выщипаны. А волосы темные, тяжелые, как у цыганки, повязаны красной банданой с узорами, а носик такой задорный, и губы пухлые. Хорошо, что без помады. И вся она такая нежная, худенькая, кожа аж светится, и замирает где-то в горле все. Я ее сначала поцеловать хотел, а потом передумал. Во-первых, не очень-то умею. А во-вторых, пусть спит. Я рюкзак, который она принесла, к себе подтянул, замок расстегнул, стал вещи из него выкладывать да по карманам шарить. А там, в верхнем кармане ключ лежит от полуподвала! Это его Натали в рюкзак сунула. Видимо, надеялась, что я вернусь. Сверху в рюкзаке ничего особенного, конечно, не было, ну одежда кое-какая, ножик Джокеровский, причиндалы для подземки: фонарик, комбез, и вдруг вижу – там лаймер лежит. Я его вытащил и сразу же понял, что это Длинный мне свой лаймер оставил. На память! А он же обалдеть дорогой, Длинный на него несколько месяцев рефераты половине класса писал. На городской-то школоте можно было деньги сделать. Но еще я сообразил, что про этот лаймер бюреры наверняка не знают, если я его, конечно, сам не запалю, или кто-то не стуканет. Длинного же батя в десять утра забрал, а Шнурка уже в первом часу убили. Открыл я его, хотел включить и тут слышу, Маришка говорит:

– Не включай… Засекут еще.

Голос у нее спросонья чуть с хрипотцой. Повернулся к ней, а она смотрит, и глаза ее близко-близко. Я лаймер опустил и руками бетон под собой нащупал. А она вдруг усмехнулась и говорит:

– Привет…

– Привет! – отвечаю.

– Не включай, – говорит, – лаймер, а то и сюда бюреры набегут.

– Так это же не мой, – отвечаю, – это же Длинного. Они про него и не знают ничего.

– Может быть, и не знают, – отвечает она, – а может быть, знают уже, – а глаза у нее такие серьезные.

А потом она спрашивает:

– Ну что решил? Бежать хочешь или за Димку отомстишь?

А мне зачем с ней дела обсуждать? Опасно для нее это. Но ответить надо.

– Бежать, – говорю, – всегда успеется. Но только без тебя не уйду, – и снова ей прямо в глаза гляжу.

А она вдруг еще ближе ко мне наклонилась, близко-близко.

– Ты что, – говорит, – Шурыч, мне предложение делаешь?

А я говорю:

– Да! Делаю! – и чувствую, как внутри меня что-то радостно так дрожать начинает, словно хвост у щенка, и думаю, что сейчас я ее поцелую и что вообще у нас с ней обязательно все будет. Все-все. Я сделаю так, чтобы было. И никто мне не помешает!

А она вдруг фыркнула.

– Дурак, – говорит, – ты, Шурыч, и пацан еще, молоко на губах не обсохло!

Как будто у нее оно обсохло! Ей пятнадцать лет всего. Ну она встала, словно меня тут и нет, рюкзачок свой маленький взяла, развернулась, чтобы уйти. Но я не дал. Вскочил на ноги, догнал, за руку взял да к себе развернул. И тут мы в первый раз поцеловались по-настоящему. Ощущение, словно лифт оборвался, и мы стремительно несемся с ней в кабине вниз, а шахта никак не заканчивается…

Насилу я оторвался от нее тогда. Как-то понял, что не надо так, не хочу. Все у нас с ней обязательно будет, но не здесь. Да и она опомнилась. Солнце уже почти село совсем, на крыше еще светло было, а внизу смеркается. Оказывается, она мне поесть принесла и даже бутылку пластиковую с чафе – такая дешевая синтетическая бурда вместо чая. А когда я в один присест съел все, что она притащила, – я даже и не разобрал особо, что там было: пирожки какие-то и пицца еще небольшая, – стало ясно, что ей домой пора, то есть в интернат. Не может же она здесь со мной ночевать. Да и лидер Ираида, которая сегодня дежурит, обязательно донесет, если увидит, что Маришка опоздала или что ее нет. Связался я все-таки по лаймеру Длинного с Серегой, выслушал, как всегда в таких случаях бывает, целый вагон рекламы всякой, а потом мы с Серегой решили, что я Маришку до общаги провожу, а там он ее с пацанами с нашего класса встретит, чтобы Чика или белобрысый не докопались.

А потом я ее провожать пошел. Топали мы с ней вместе по улицам города, и улицы все вокруг вроде были привычные, но вдруг я, знаете, понял, что где-то за этими серыми девятиэтажками, где-то там, далеко, есть настоящая жизнь, и что мы с Маришкой обязательно в эту жизнь прорвемся! А вокруг знаете, пахло так… Я в первый раз за лето внимание обратил. По-особенному пахло. Цветами, нагретым асфальтом, землей… И еще листвой… И фонари так таинственно через деревья светили.

Недалеко от общаги нас Серега встретил. Вернее было сказать, ее встретил, потому что я поцеловал Маришку на прощание и из темноты смотрел, как она до Сереги добежала, а потом еще несколько человек к ним присоединились, и они все к интернату ушли. А потом дверь закрыли. Вовремя она успела.

А я пошел назад и все думал, как странно наша жизнь устроена, ведь за все каникулы ни одного происшествия серьезного, а тут столько всего и сразу. И вдруг я понял, что это все-таки Лохматый Шнурка прикончил. Конечно, он! Если он и так схлестнулся с Чикой из-за товара, то Чике сейчас убийство Шнурка ни к чему. Невыгодно. Вон, сколько сразу бюреров набежало. Одно дело – передоз или там несчастный случай, а тут убийство, да еще прямо в школе. Как с конкурентом воевать, когда кругом топтуны да прослушка?

И так я увлекся этой мыслью, что никого кругом не видел. Поэтому-то я и нарвался на засаду. Если бы я их чуток раньше заметил, то чесслово бы ушел, по городской пересеченке меня еще никто догонял. А здесь первый же, высокий такой вылетел на меня из темноты и одним ударом с ног сшиб. И так я треснулся затылком об землю, что перед глазами темно стало, а потом он, зараза, поднял меня за лацканы куртки, да так легко, как котенка за шкирку поднимают, встряхнул да и кинул опять на землю. Ну тут уж я успел сгруппироваться. Упал я на бок, голову наклонил вперед, чтобы еще раз не удариться затылком, слышу, а ко мне уже и с другой стороны кто-то подходит.

Остальное – на рефлексе. Пара секунд у меня, видимо, все же была, потому что успел я на четвереньки встать да под ногами землю почувствовать, а потом я рванулся и тому, второму, под ноги бросился. А он споткнулся об меня, упасть не упал, но равновесие потерял, а я его тогда за ногу дернул, чтобы ему уж совсем на ногах не стоялось. Мне надо было только увернуться, чтобы он на меня не свалился. Он упал и первого задержал, а я кубарем с пригорка скатился, прямо на проезжую часть, на переход, на зебру под световые знаки, поднялся на ноги, чтобы дальше рвать, и тут меня светом фар ослепило! А в следующий момент я увидел маленький, прозрачный автомобиль, за рулем которого девчонка сидит. А потом удар – и темнота. Последнее, что я успел увидеть, – это ее глаза полные ужаса и неоновую, зеленую шапочку-сеточку, из которой во все стороны торчали огненно-рыжие волосы. Как все запомнил и рассмотрел, сам не понимаю.

Глава вторая Чемодан

….Очнулся я от боли в левой руке. Боль была такая сильная, какой я еще никогда не испытывал. Я даже орать не мог. Вцепился второй рукой в какую-то железку, выгнулся так, что того и гляди, кости трещать начнут, а меня что-то держит, не пускает. Чувствую – стоит надо мной кто-то огромный, черный, и кажется мне, что он сейчас лапу свою такую же черную в меня запустит и кишки мои начнет на эту лапу наматывать. А боль не прекращается, словно мне руку уже пилой отпилили! Я даже ногами засучил по какой-то скользкой поверхности. И тут я глаза, наконец, открыл, а мне свет яркий в зрачки ударил, и кто-то рядом стоит, успокаивает и по руке этой самой гладит. Мне даже померещилось, что ее, руку мою, этот черный откусил, а теперь то, что осталось, лижет. Причудится же такое….

А потом до меня так медленно доходить стало, что лежу я на каком-то операционном столе, привязанный к нему кучей всяких ремней, в глаза мне бьет операционная лампа, а рядом стоит тетка в белом, толстая такая, смотрит на меня через зеленые очки, по плечу меня гладит и приговаривает так:

– Ш-ш-ш…. Терпи, мой хороший, терпи. Ш-ш-ш…

И тут я понимаю, что она мне только что вкатила что-то такое, от чего у меня глаза вот-вот из орбит вылезут. Ни фига себе, терпи! А потом боль вверх по руке пошла, и так мне вдруг горячо стало у сердца, что я даже дышать не могу, а тетка мне что-то под нос сунула, наверное, нашатырь, и спрашивает меня:

– Чувствуешь запах? Как его зовут? Саша? Саша! Чувствуешь запах?

А мне какой запах, я ж вообще ничего сделать не могу!

Она повернулась к кому-то и говорит:

– Все-таки нельзя колоть иксвипрепарат несовершеннолетним. А вдруг он помрет сейчас? Кто отвечать будет?

А ей что-то такое отвечают, мол, ни фига не помрет, а помрет, так ничего страшного, одним щенком безродным больше, одним меньше, разницы никакой. Она так головой осуждающе покачала, на меня смотрит, и я по глазам ее вижу, что хана мне. А потом она вдруг что-то сообразила, засуетилась, стала лекарство в шприц набирать. Но я уже больше ничего не видел, все перед глазами расплылось, и я вроде бы как сознание потерял. Я говорю «вроде бы», потому что если бы потерял, так все понятно: темно кругом и не помнишь ничего, а тут, словно темнота сгустилась в этой операционной или где я там находился. И снова вижу: сидит прямо возле меня на краешке операционного стола этот черный. Такой черный, что свет лампы от этой его черноты словно бы и исчез совсем. И по углам операционной, во тьме, то и дело тени какие-то мелькают и возня какая-то слышна, словно крысы кого-то жрут. И страшно мне так, как еще и не бывало ни разу. Ни в драке, ни даже в пыточной у Ромберга. А черный сидит и смотрит и не говорит не слова. А я почему-то никак не могу разобрать его лица, да честно говоря, и не хочется мне на него смотреть, а хочется удрать. А я же не могу, меня же к столу приковали! А он сидел, сидел, а потом вдруг как придвинется ко мне лицом к лицу… А я смотрю, а лица его и не вижу, а вижу только два глаза. А глаза разные и моргают по-змеиному! Ну тут я заорал, наконец, и проснулся.

Оказалось, я уже в палате лежу, а палата небольшая и совсем без окон, на мне белая, фланелевая пижама надета, а рядом какой-то хмырь в черных очках сидит. Глаз не видно, на плечи халат белый накинут, а под халатом – черный китель. Ну, естественно, БНБ, как я раньше не допер! Ну сел я сгоряча, смотрю, а у двери этот, высокий сидит, который меня два раз об землю хватил. И смотрит на меня такими недобрыми глазами, и халата на нем нет. Как увидел, что я зашевелился, сразу со стула подскочил, я думал, он мне сейчас опять промеж глаз зафитилит, чтобы не рыпался, а тут этот, бюрер в халате, на него не то чтобы посмотрел, а просто повел в его сторону глазами, и высокий сразу же на место сел. Как овчарка. В общем, сразу стало ясно, кто тут главный. Но я рисковать не стал, обратно на подушку откинулся и к себе немного прислушался. И оказалось, что чувствую я себя не то, чтобы прекрасно, но нормально. Руки-ноги целы, шевелятся. Есть, правда, опять хочется, ну просто зверски. Но ни голова у меня после удара об асфальт не болит, ни нога, ни еще что-нибудь. Хотя по всем показателям меня должно было размазать по тому прозрачному автомобильчику, как жука. Хрясь! И все – ваших нету! Только кишочки по стеклу. И тут я вспомнил про черного и про то, что он мне, кажется, кишки на руку наматывал.

Я даже живот пощупал. Да нет, все вроде нормально, но ощущение все-таки такое… Странное. Словно я через какой-то кошмар прошел и все-все про то, что со мной было, забыл и вспомнить не могу. И даже следов никаких не осталось. Ну да ладно. Это еще не самое страшное, что может с человеком случиться! Главное, жив. А раз жив, значит, не все так плохо. Не стали бы бюреры меня с того света вытаскивать, если бы снова туда меня отправить хотели. Да и что они мне предъявить могут? Хотя ситуация неприятная! И особенно у меня опасения вызывал этот высокий. Чтоб его!.. Того и гляди, снова кинется…

А бюрер в черном кителе так участливо на меня смотрит.

– Ты, – говорит, – Соловьев, не бойся. Он тебя не тронет. Разозлил ты его просто. Целый день за тобой гоняемся, устали. Вот так у нас дела и делаются, шпионов ловим, а тебя поймать весь день не могли. А чего бегал-то? Ведь не виноват? Ну?

А я че, оправдываться буду? Я ж Шнурка не убивал. И они это, уверен, знают и комедию тут передо мной ломают. А чего ее ломать, я ж не дурак какой-нибудь, меня на этом не поймаешь. Молчу я и на него гляжу. А он на меня. И понимает он, что его слова на меня не произвели ни малейшего впечатления. И тут он слегка так кивает высокому, мол, выйди.

А тот сразу все понял, встал и вышел, и дверь за собой так тщательно прикрыл. А этот, в халате, встал с мест и наоборот дверь пошире распахнул, чтобы видно было, если кто у двери стоит или по коридору мимо проходит. И если бы не этот высокий в коридоре, то я бы сто процентов попробовал сбежать. И видимо, этот, в кителе, понял это по моему лицу, потому что в его глазах вроде как удивление отразилось, что я такой упертый и с ними дружить не хочу.

Ну остались мы с ним одни. Он садиться не стал, а надо мной так навис и говорит полушепотом.

– Ты что, Соловьев, срок хочешь получить? Так я тебе это устрою. Уроки прогуливал? Прогуливал. Алкогольные напитки употреблял? Употреблял! Характеристика у тебя от Ромберга вашего – хуже некуда. Драчун, вор и бродяга. А ты, в курсе, Соловьев, что каждый гражданин Евразийских штатов до достижения совершеннолетия обязан ежедневно школу посещать? А ты в курсе, Соловьев, что за употребление алкогольных напитков несовершеннолетними у нас полагается два месяца тюрьмы для родителей? Но у тебя, Соловьев, родителей нет, а значит, отвечать будешь по всей строгости закона сам. А если еще припомнить, что ты сегодня два раза от наших комиссаров ушел, да второй раз – с применением насилия в отношении представителя власти, то годиков пять поселения мы тебе обеспечим. Не хочешь на пять лет, можно год каторги устроить. Тебе, Соловьев, что больше нравится? В тайге сучья рубить или в рудниках вагонетки толкать?

А что я ему могу ответить?

– Врете! – говорю, – до восемнадцати лет на рудники не посылают!

А он от кровати отошел и на меня снова обернулся, улыбается.

– Хочешь проверить? Не веришь? Тебе, наверное, больше ваш централ нравится в этом, как его… в Игнатово? Хорошее название. Знаешь, – говорит он и опять так близко ко мне наклоняется, – а у нас в детстве, дурачков и дурочек вроде этой твоей Марины так и называли – игнашками…

Тут меня словно за горло кто-то схватил и душить начал.

А он на часы смотрит и говорит:

– Час назад вертушка туда ушла с твоей Мариной, мы ее туда отправили, чтобы она здесь не мешалась. Да ты не волнуйся так, ей там хорошо будет. Подлечат немного, дурь повыбьют. Врачи и санитары там хорошие, умеют это делать, – а сам на меня смотрит.

Тут у меня кулаки сжались, а деваться-то мне некуда! А он снова ко мне наклоняется и спрашивает:

– Будешь теперь с нами сотрудничать?

Ну тут я ему и врезал так, что очки слетели, а потом сиганул через головку кровати да в коридор, думал, я буду не я, если не сбегу, да куда там! В коридоре этот высокий меня снова скрутил и по полу обратно в палату приволок. Медсестра или врачиха, кто она там, эта, в белом халате, визжала так, словно не меня, а ее саму били. А потом бюреры вдвоем меня держали, а медичка что-то мне в руку вкатила, и у меня голова сразу закружилась, и только минут через десять я в себя пришел.

Очнулся, а бюрер в кителе мечется по палате, халата на нем уже нет, скулу трет, по которой я ему врезал, и с кем-то разговаривает: у него гарнитура маленькая такая на ухо надета. Увидел, что я зашевелился, разговор закончил, встал в ногах, глаза злые. Я смотрю, а глаза у него разные! Один черный, а второй голубой, словно он линзу вторую забыл поставить. Смешно и даже жутко в такие глаза глядеть. Но мне больше жутко.

А он зубами скрипит. Подошел ко мне и рукой за горло взял, а рука у него холодная, как лед, а потом он ее сжимать начал, и что-то тут со мной сделалось, что я понял, лучше разу помереть, чем терпеть такое. Я за руку его схватил, а ему хоть бы что. И снова все от меня вдруг так отдалилось, и голоса его я уже совсем не слышал. И такая боль! Сразу во всем теле и особенно – в груди. А потом он хватку вроде бы ослабил и мне, наконец, вздохнуть дал. И снова так ласково-ласково говорит мне, почти шепчет:

– Будешь с нами сотрудничать?

– Буду! – сиплю я и головой мотаю.

А что мне еще было им ответить? Вы что бы ответили, если бы вас так душили? Короче, взяли они меня в оборот и наручники не понадобились. Под лопатку мне маячок вкололи – чтобы сам вырезать не мог, к уху каким-то прибором, похожим на степлер, микрофон прицепили, никому не видно, а я их слышу, а в правую бровь вставили крохотный такой серебряный пирсинг со встроенной камерой и микрофоном.

Ненавижу пирсинг…

Но, знаете, что самое интересное? То, что я боли почти не чувствовал, хотя и должен был, а еще то, что все это почти сразу же заживало. И ни тогда, ни потом не болело. В общем, выставили меня из больницы через час, шмотки отдали, и только тогда я о пистолете вспомнил, он же у меня в куртке остался, а куртки среди вещей и не было. Ну ладно, думаю, мало ли, может, они решили про него умолчать, забрали да забрали, мне незаконное владение оружием не предъявили и ладно.

Спускаюсь по лестнице, гляжу, а в приемном покое девчонка эта рыжая сидит, которая меня сбила. Смешная она такая, чесслово: волосы ярко-рыжие в разные стороны прядями торчат, шапочка эта зеленая сеточкой, глаза зеленым накрашены, и помада тоже такая же рыжая, и веснушки, я сначала даже подумал, что она их специально нарисовала, такие они неправдоподобные были, а потом понял, что просто она такая и все. Меня увидела, глаза вытаращила, подхватилась со скамейки, я гляжу: а у нее в руках моя куртка! Ну мне сразу полегчало. Взял я куртку, пистолет щупаю, а пистолет, как это ни странно, на месте, а она что-то щебечет, щебечет и никак остановиться не может, и до меня так медленно начинает доходить, что она безумно рада, что я живой остался, потому что она считала, что меня вот-вот должны были с реанимации вперед ногами вывезти, а тут я стою перед ней целый и невредимый, а еще она говорит, что сделает для меня все, что угодно, лишь бы я на нее в суд не подавал, потому что сейчас сбить несовершеннолетнего – это очень большие деньги надо заплатить, и ее родители, конечно, не очень бедные, но таких денег у них точно нет.

Я на нее смотрю, а лет ей, наверное, около девятнадцати, недалеко от меня ушла, и странно мне как-то, что она вообще сидела тут, беспокоилась. Другая бы юриста семейного вызвала, да и все. Тем более, что я живой. Но тут я все-таки сообразил: чего мне на крыше ночевать, когда она раскошелиться готова! А она меня не сразу услышала, все свое лопотала.

– Чего? – спрашивает и ротик свой накрашеный так приоткрыла.

– Ничего, – отвечаю, – сними мне номер в отеле на неделю, ну и пятьсот евразийских долларов дай на карманные расходы, и я расписку дам, что претензий не имею.

– Не шутишь? – спрашивает, ротик закрыла и уже соображает, во сколько ей номер обойдется. Дороговато, конечно, но все равно на несколько порядков дешевле получается, чем по суду дадут.

Она еще подумала, а потом кивнула.

– Хорошо, – говорит, – пиши расписку.

А я отвечаю:

– Э, нет, так не пойдет! Сними номер и пятьсот бакарей наличными. Тогда и будет тебе расписка.

Она говорит:

– Откуда же я тебе ночью пятьсот еврашек наличкой возьму? Наличку только в банке можно получить – по паспорту. И то по предварительному одобрению.

– Ну утром подгонишь, – отвечаю, – а я расписку к этому времени напишу.

Ну ей деваться некуда, вышли мы вместе на подземную стоянку больницы, подошли к ее этому автомобильчику смешному, я его спереди осмотрел, и надо отдать должное: ни царапины, небольшая вмятина только на бампере посередине и все.

Ну мы сели в авто, пристегнулись, а она меня и спрашивает:

– А тебе обязательно нужно, чтобы отель был? Квартира тебя не устроит? У меня просто денег не очень много сейчас.

– Устроит, – говорю, – только ведь у меня каунтера нет, как я ее открывать буду? И потом мне именно этот район нужен.

– Квартира рядом, а каунтер я тебе свой дам, – отвечает она, – а ты дай мне слово, что через неделю оттуда съедешь, а каунтер мне вернешь, и не придется инспектора вызывать.

– Хорошо, – говорю, – договорились, а чья фатера?

Она на меня покосилась, не поняла, видимо, что такое фатера, потом сообразила.

– Моя.

– А ты где жить будешь?

– У родителей. Они на Тенерифе уехали на две недели, как раз дней через восемь вернуться. Я пока у них поживу.

Разговариваю я с ней таким вот манером, а сам все время думаю, что меня слушают и смотрят за мной, и ее сейчас видят, и ведут меня, и все-все знают, куда мы там поедем да сколько времени где проведем. Неприятное, надо сказать, ощущение. Конечно, я и так знал, что когда мне вживят айкед или дадут каунтер, то меня всю оставшуюся жизнь будут «вести», но это все-таки не то, что сейчас. В этом случае ты – как все, а сейчас ведь специально за мной следят. Так что я особо с ней старался не разговаривать, да и она замолчала. Ну и правильно – о чем мне с ней говорить, она, небось, учится где-нибудь в высшей школе, уже поди и мужа ей мама с папой присмотрели, и квартира вон своя, отдельная. И родители на Тенерифе. А я даже не знаю, где это. По названию похоже на курорт. Может, в Африке?

Пока я так думал, она по Лосиноостровской проехала и налево свернула, там в лесном массиве новостройку отгрохали. Ну вот, в одной из высоток на втором этаже и была у нее квартира. Маленькая такая, на двух уровнях, всего-то четыре комнаты! Зашли мы внутрь, протопали на кухню, кухня ниче себе такая – «Мне и не снилось» называется. Она банку с кислотой из огромного холодильника вытащила, мне вторую бросила, сама к столу села, крутится на стуле, меня разглядывает. Я из банки отхлебнул и тут только понял, что не знаю, как ее зовут. Откашлялся.

– Давай, − говорю, − знакомиться, меня Шурычем кличут.

Она фыркнула в ответ.

– Это что за имя? Сказал бы там: Алекс или Сандро.

– Нет, – говорю, – я не Алекс и не Сандро. Я Шурыч.

– А я – Вики, – представилась она.

Ну в общем, Вики банку в один присест высосала и говорит:

– Ты, Шурыч, особо тут не наглей. Воровать все равно нечего, сейфа нет, – и мне каунтер бросила. Свободный каунтер, а не тот, что на руке носят, я и не знал, что такие есть, пока она его из сумочки не достала, а потом со стула соскочила и за дверь. Пальчиком так еще погрозила перед уходом.

– Как только банки откроются, буду здесь!

И все, я один остался. Думаете, я полез сразу смотреть огромный лаймер или игрушки 4D гонять? Ни фига подобного! Я так устал, что завалился на кровать прямо в ботинках и последнее, что видел – это смешной розовый будильничек с трогательным хрустальным шариком вместо кнопки. А потом я в сон провалился.

….Проснулся я от того, что в дверь по-хозяйски трезвонили. Наверное, Вики эта рыжая пришла. Сел я, глаза протер, на будильник посмотрел. Оказалось, начало одиннадцатого, а заснул я только в четыре, так что нормально. Нащупал я в кармане каунтер, прошел к двери, открыл ее, и в квартиру Вики влетела.

– Вот! Держи, шантрапа! – говорит она и первым делом деньги мне сует. – Гони расписку!

Я доллары пересчитал и говорю:

– Да тут всего триста!

– Знаю! – отвечает. – Я остальное на каунтер перевела. Надеюсь, криминала не совершила! Ну нет у меня больше на счету ничего, и так у подруги занять пришлось. Не дают банки наличку просто так. Там сначала надо указать, зачем тебе наличка нужна. А потом еще подтвердить расходы чеками. А ты че, кассовый аппарат, что ли? Давай, пиши расписку, вот бумага и ручка.

Пока я расписку писал, сидя за кухонным столом, она по дому бегала, какие-то вещи собирала. Сумка у нее такая огненно-красная была, маленькая. Так вот эта сумка от шмоток вскоре раздулась, как мешок. Потом она снова на кухню заглянула, расписку у меня выхватила, глазами пробежала, кивнула. А на лице явное облегчение появилось.

– Ну ладно! – говорит. – Будь! Если решишь смыться пораньше, каунтер здесь оставь, а дверь захлопни, у меня еще один есть. Понял? Все, что есть в шкафах и в холодильнике, можешь съесть, все равно за неделю пропадет.

И ушла. А я понял – есть хочу реально! Бегемота сожру и слона в придачу. Открыл холодильник, а там, в общем-то, ничего и нет, ну стоит целая упаковка кислоты этой, бутылка вина початая, сыр засохший да коробка пирожных. Зато в шкафу я нашел настоящий крупнолистовой чай и сахар! Целое богатство! Ну заварил я себе чаю в каком-то металлическом чайнике и съел все эти пирожные, всю упаковку. А потом включил лаймер, опять прослушал всю ту рекламную муть про помаду, тушь и тренажерные залы, которую на меня вылили, связался с ближайшей пиццерией и заказал себе самую большую пиццу. Съел, когда принесли, а потом снова завалился на кровать и решил пораскинуть мозгами на тему, что же мне теперь делать и где Лохматого искать. Бюрер в черном кителе, фамилия у него была Шварц, мне рассказал, что Лохматый вчера исчез, как сквозь землю провалился. Ни в одном из своих притонов и борделей не появлялся. Куда исчез – не знал никто, даже ближайшие прихвостни. А мне надо было его найти для бюреров. Найти и в доверие втереться. Тут и чемоданчик этот должен был пригодиться. Бюреры и про чемоданчик все знали. Этот черный, конечно, был уверен, что я Лохматого для них искать буду. Из-за Маринки. А я-то Лохматого, конечно, кончить хотел. Потом думал сбежать к конви, а потом вытащить из централа Маришку. Но почему-то мне казалось, что бюреры не Лохматого ищут, а кого-то другого. Не пойму даже, почему такое чувство возникло. В общем, надо было действовать, а не на диване валяться.

Сначала я решил привести себя в порядок, нашел в шкафу полотенце, в ванну зашел, а там: е-мое, красота, да и только! Я с себя одежку скинул, в стиралку забросил и под душ полез. Пока я там стоял, стиральная машина мою одежку постирала, высушила, и даже встряхнула, чтобы морщин не осталось. Я пока в душе стоял, все себя осматривал на предмет шрамов, но ничего нового так и не нашел. Ну под коленом – это меня собака порвала еще в пятом классе, на бедре – о забор шваркнулся, на подбородке – на проволоку натянутую налетел еще маленький, лет восемь было. И все. Больше ни единой отметины.

Одел я снова на себя одежду, волосы влажные расчесал, и показалось мне тогда, что все у меня получится. Я же не знал тогда, что нам всем немного оставалось.

Короче, перво-наперво решил я на «Закат» сходить, вещички забрать. Тем более, что проблем с передвижением по городу у меня теперь не было: бюрер вчера мне специальную карточку дал, чтобы можно было в метро проехать и на любой клинкарт сесть.

Так что я из подъезда вышел, до ближайшей остановки дошел, на интерактивный экран посмотрел, полистал справочник. Оказалось, до Байкальской отсюда ходил клинкарт под номером семьсот сорок семь, тут и расписание было. Подождал я на остановке ровно две минуты, зашел в клинкарт, провел карточкой по датчику, через турникет прошел и все – внутри. На карточке с другой стороны номер моего места высветился, и я на него прошел. Никто на меня даже внимания не обратил. Доехал я до нужной остановки, вышел и сразу – к «Закату». Залез наверх, а там меня лаймер ждет, лежит прямо там, на скамейке, где я его и оставил. А в лаймере – пять сообщений от Васьки, и все про то, что меня бюреры ищут и что Маришку увезли. Ножик в рюкзаке лежит, тоже меня ждет. Я его вытаскивать не стал, через ткань рукой пощупал. Пусть в рюкзаке лежит. Вот так и оказалось, что я вроде бы ничего не потерял за прошедшую ночь, даже, скорее, приобрел. Например, мне вкололи какой-то препарат «икс-ви». Залез я сразу в сеть, чтобы посмотреть, что это такое? Как раньше не допер посмотреть, непонятно. И тут у меня ладони сразу вспотели.

Оказалось, эту дрянь вкалывают только бойцам спецподразделений БНБ. Причем, каждый год. И действует он так: если ты еще хоть чуточку жив, если тебе голову не оторвали и сердце не пробито, значит, будешь жить. Нет, ну там, конечно, бывают исключения: большая кровопотеря или повреждение мозга, или еще что-то серьезное. Если надвое распилили, точно не поможет. Но это я шучу. На самом деле, все легкие ранения и ранения средней степени тяжести затягиваются быстро. Да и серьезные раны тоже заживают намного быстрее. Да… Такой препарат Шурычу бы вколоть, может, он тогда бы выжил?..

Посидел я еще на крыше, посмотрел кругом, подумал. Получалось, что выхода у меня два: или снова на Рамиреса выходить, или ехать к «Снежане». Только кто же меня туда пустит? Да еще днем? Но другой стороны, подставлять Рамиреса не хочется. Он же сто процентов начнет мне впаливать свою контрабанду! Купи да купи. А я че могу ответить? Извини, Рэм, но ты в прямом эфире? Ты только рот открыл, чтобы барахло свое продать, а я тебя уже сдал ненароком? Значит, надо было еще пошевелить извилинами и вспомнить всех знакомых, кто мог быть хоть как-то связан с Лохматым.

И я пошел к Чике. Скажете, сумасшедший? Да, наверное, так и есть. Хотя чем я рисковал? Ромберг должен был еще в школе быть, там же, в школе, было большинство друзей Чики, потому что не все же они были оторвами, некоторые все-таки хотели получить сертификат об окончании школы и на занятия ходили. Вохровец тоже должен был быть в школе. Значит, на весь комплекс интерната должны были остаться директор, которому, в принципе, до нас дела не было, лишь бы окна и мебель целыми оставались, дежурный лидер и охранник, который за камерами следил и тоже из своего помещения выходил редко. Очки и капюшон – и дойти можно хоть до пятого этажа. Мне должно было очень не повезти, чтобы меня задержали. Хотя времени до конца занятий немного оставалось.

Ну тут я из рюкзака бандану достал и повязал ее полоской по лбу так, чтобы пирсинг с камерой закрыть. А потом из кармана пистолет вытащил. В ухе сразу же ругательства раздались. Но голос был не Шварца, а чей-то другой, наверное, там какой-нибудь дежурный у экранов сидел. В общем, пока он ругался и орал мне в ухо, чтобы я камеру освободил, я быстро ремни кобуры размотал, кое-как сообразил, как их надеть, куртку скинул, застегнул их, а потом пистолет вытащил из кобуры и посмотрел. Это был старый Вальтер. Я на защелку нажал и мне в ладонь магазин выскользнул, я посмотрел, а там прорезь сбоку, вроде окошка, и в окошке этом патроны виднеются. Двенадцать, нет целых пятнадцать штук! А потом я магазин вставил обратно до щелчка, затвор передернул и снова пистолет на предохранитель поставил. Много раз видел, как это в фильмах и в играх делают, а самому такое пришлось в первый раз сделать. И тут я услышал голос этого черного бюрера и аж вздрогнул. Чесслово, никогда со мной такого не было!

– Соловьев! Или ты открываешь сейчас камеру, или мы заканчиваем операцию прямо сейчас, и я высылаю наряд, чтобы тебя вернули в больницу. Поедешь в централ к подружке!

– Извините, – говорю я. – Я не понял, чего это ваш сотрудник ругается. Сейчас исправлю.

Сунул я Вальтер в кобуру, куртку застегнул и бандану поправил, чтобы им видно было.

– Сейчас нормуль? – спрашиваю?

Он говорит так недовольно:

– Нормально, ты где?

Я отвечаю:

– Да рядом с общагой, за рюкзачком заскочил, одежда тут у меня. Я сейчас на встречу пойду, в интернате.

– Ну давай, – говорит он, а потом, вроде, пропал.

Ну и хорошо, а то мне от него не по себе, даже дыхание сбивается, словно я только что на крышу взобрался, и руки дрожать начинают. Ну, может, это и к лучшему. Если он не догадается предыдущие кадры посмотреть, то я в дамках. А если догадается, то я ведь всегда «Вальтер» сбросить могу.

До интерната я быстро дошел, проник туда через полуподвал, на цыпочках мимо библиотеки прокрался, – совсем мне не хотелось с Натали объясняться, где меня носит, да почему я отсутствовал, а потом, уже не таясь, в холл прошел и через переход – в соседний корпус. Чика и еще несколько его отморозков в привилегированном общежитии жили: за них родители платили. Общага не чета нашей. В каждой комнате лаймер, душ, туалет, встроенная мебель. Я у Чики, конечно, никогда не был, но по слухам, он один жил. Очень удобно девчонок к себе таскать.

Ну поднялся я на последний этаж и на площадке с белобрысым столкнулся. Он меня и не узнал сначала. На нем спортивные штаны и футболка были, на плече маленькое полотенце висит, наверное, с качалки возвращался. Меня увидел, остановился и глаза вытаращил: узнал, но сделать ничего не успел, потому что я его сходу толкнул его в грудь так, что он к стене отлетел, и говорю:

– Веди к Чике, потолкуем, – и полу куртки оттопырил – Вальтер показываю.

Он как только «Вальтер» увидел, аж в лице поменялся. У нас в апреле, на выпускном в соседнем интернате один пацан застрелил восемь одноклассников. Видимо, белобрысый решил, что я такой же, и у меня крыша поехала. Мы по коридору прошли, комната Чики в самом конце оказалась. На двери у Чики была гравюра прикручена: пиратский корабль и череп с костями над ним. А дверь не заперта. Я тогда белобрысого внутрь втолкнул и сам следом вошел. А там прихожая маленькая, туалет справа и еще одна дверь. Ну я ее ногой распахнул и снова белобрысому наподдал так, что он вылетел на середину комнаты. А он и не сопротивлялся почему-то. То ли на Чику надеялся, то ли пистолета испугался. Ну тут я «Вальтер» вытащил, встал у двери так, чтобы сзади на меня никто не напал, и на Чику его навел. А Чика, оказывается, спал. И даже дверь не закрыл, – настолько был уверен, что к нему никто войти не посмеет. Кровать у него широкая, а рядом девочка лежит голенькая, малолетка еще совсем. Ничего не скажешь, хорошо устроился под боком у Ромберга! Никогда я не мог понять, почему когда взрослый бугай малолетку совращает – это преступление, а когда вот такой тип, как Чика, тащит ее в постель, то лидеры это нормой считают? Еще и презервативов дадут, чтобы без последствий было!

– Давай вставай! Поговорить надо!

Девочка эта меня увидела, как завизжит!

Надо Чике должное отдать, он даже спросонья сразу врубился, что к чему. На девочку свою так прикрикнул, что она сразу заткнулась, одеялом прикрылась и в угол забилась. Я думал, мне сейчас в наушник всякие ругательства посыплются. А там ничего – тишина. Наверное, снова за этим, черным, побежали. А Чика с кровати не спеша встал, штаны спортивные натянул, сел обратно, смотрит на меня, и страха я в его глазах не вижу. Ну он пацан бывалый. Даже если и будет страшно, виду не подаст. И сразу к делу переходит.

– Че, – спрашивает, – надо, Шурыч?

Голос у него спросонья хриплый.

– Да вот, – говорю, – пришел твою задницу спасти. Ты, говорят, с Лохматым схлестнулся?

А он смотрит на меня, и по глазам ничего не понятно.

– Кто говорит?

– Люди.

– Да врут люди, – отвечает он мне так спокойно.

– Ты, Аслан, зубы не заговаривай, – отвечаю ему, – все уже знают, что к чему. Лохматый на дно залег. Сделай так, чтобы я на него вышел.

Тут Чика позу переменил, да щека у него одна чуть дрогнула, потом он на белобрысого глянул. А белобрысый че ему ответить может, белобрысый белый, как полотно стоит.

– А что мне с того будет? – спрашивает вдруг Чика так, с ленцою. Понял уже, гад, что можно с меня что-нибудь слупить. Чика – он такой, своего не упустит: и с друга, и с врага три шкуры спустит…

– Сейчас в живых останешься, – отвечаю, – а потом Лохматый от тебя отстанет.

– А че это ты обо мне заботишься, Шурыч? – спрашивает Чика. – Может, это я твоего другана грохнул? А ты вместо того, чтобы сейчас на курок нажать, мне помогаешь? С чего это?

А мне вроде бы и скрывать нечего.

– Я не тебе помогаю, Чика, я за Шнурка отомстить хочу. Так что ты меня с Лохматым сведи. Тебе же выгодно. Я его прикончу – тебе легче, он меня – тебе опять хорошо.

Тут Чика даже оживился.

– Точняк! – говорит. – Заметано! А как с тобой связаться, ты ж в бегах?

– На лаймер Длинного звони, – говорю я ему, потом «Вальтер» в кобуру спрятал и ушел.

Едва я из интерната выбрался да подальше отошел, смотрю: школьный автобус едет и следом внедорожник Ромберга. Огромная такая тачка, весь наш класс в него влезет и еще место останется.

Я за угол завернул, и тут у меня в ухе голос опять раздается этого, черного, Шварца.

– И где же ты, Соловьев, пушку взял? – говорит он мне так негромко, чтобы не напугать.

Ну я с духом собрался.

– Не ваше, – отвечаю, – дело. Нашел!

Он замолчал на минуту, и я, было, решил, что все, сейчас опять пугать начнет, а он только хмыкнул мне в ухо.

– Ладно, – говорит, – нашел, так нашел. Теперь будем знать, что ты вооружен и опасен.

Ну я промолчал: ему перечить, только злить.

Дошел я до остановки, сел опять в маршрут номер семьсот сорок семь и обратно поехал. Странное у меня было состояние. И в сон клонит, и возбуждение такое, словно голова вот-вот от мыслей взорвется. То я больничные воспоминания проматываю и соображаю: может, что не так сделал, и как ответить им было лучше, то о Чике и о Рамиресе думаю, и про то, где бы мне Лохматого найти, и кто еще на него вывести может. Но по сторонам гляжу, реальности не теряю, с меня и одного раза достаточно. Особенно я стал внимательным, когда к дому подходил. Место незнакомое, мало ли что. Но кругом спокойно было. Никто ни на кого внимания не обращает, все по своим делам идут, кто под ноги смотрит, кто мыслями занят. Так что на глаза мне попался один только пацан у подъезда. Был он, как и я, в балахоне с капюшоном, джинсы черные, руки в карманах прячет и под ноги смотрит. Как только я к подъезду подошел, он вдруг свистнул так пронзительно и прямо с места в карьер прочь метнулся. Я даже остановился слегка. Кеды у него были заметные: ярко-зеленые с полосой и из-под балахона брелок виднеется на цепочке. Такие брелоки к ремню обычно пристегивают. Цепочка длинная, и брелок туда-сюда мотается. Яркий такой и тоже неоново-зеленый, рыбкой.

Ну я в подъезд зашел, на этаж поднялся, смотрю: а дверь открыта. Я сначала подумал: может, Вики снова приехала? Я дверь рукой толкнул, а тут меня из темноты как шарахнет чем-то тяжелым! Я даже понять ничего не успел.

….Очнулся я быстро. Так уж мне показалось. По крайней мере, никто из соседей меня на лестничной клетке не нашел и крик не поднял. Уже хорошо. Сел я, за голову схватился, перед глазами опять все плывет, а под пальцами липкое. Ну конечно! Кровь! Хорошо мне приложили, ладно хоть не прибили. Хотел я встать, но тут меня так замутило, что я на карачках в квартиру пополз – и до туалета. Рюкзак за собой затащил. Ну выполоскало меня там, сразу легче стало. Вернулся кое-как по стеночке в прихожую, дверь закрыл. Смотрю: а замок на двери не взломан, просто кто-то подобрал, видать, комбинацию, не особо сложное это дело, надо признаться. Тут я про пистолет вспомнил, а пистолет в кобуре по-прежнему лежит. Значит, меня даже не обшмонали.

Ладно, я дверь захлопнул и чувствую, надо мне до кровати. Дополз до нее кое-как, лег, полотенце это, которым вытирался, себе под голову положил, чтобы белье не пачкать, лежу. Укачивает меня так слегка, словно кровать эта подо мной плывет куда-то.

И тут слышу тихий такой звук: это лаймер в рюкзаке признаки жизни подает. Кто-то меня увидеть хочет. Ну поднялся я, доковылял до двери, притащил рюкзак к кровати, снова лег. Так, лежа, и достал лаймер, открыл, камеру отключил, чтобы не было видно, что меня отоварили только что. Смотрю, а вызов – от Чики! Быстро Чика работает, от меня избавиться спешит! Ну я вызов принял, нарисовалась на экране чиковская физиономия.

– Эй, – говорит, – ты там че, в темноте, что ли, сидишь? Не видно ниче.

– Камера, – говорю, – не работает. Че узнал?

– Да тут кой-че, – отвечает Чика. – Приходи, пообщаемся.

Ага, нашел простачка…

– Нет, – говорю, – не приду, так говори.

Ну он помялся, а деваться-то некуда, уж очень ему хочется мне гадость сделать.

– Короче, – отвечает, – есть у меня тут человечек. Если ты ему понравишься, он тебя к Лохматому отведет. А если не понравишься, – тут он улыбнулся так мерзко, – то уж звиняй, чувак, но будут у тебя проблемки.

– Ладно, – говорю, – мои проблемки, не твои. Как найти человечка-то?

– Он тебя сам найдет, – отвечает мне Чика, и все – конец связи.

Я потом лаймер от себя оттолкнул подальше и снова на подушку лег. Не помню, сколько я так пролежал, думаю, не больше тридцати минут, и вдруг чувствую – легче стало. Вот было плохо, плохо, а потом вдруг сразу легче. Перевернулся я на спину, посмотрел в потолок, а на потолке звезды светятся. Никогда не знал, что можно так потолок в спальне классно оформить, там натурально, целая галактика нарисована была. До этого видно ничего не было, а тут солнечный свет, что ли, как-то по-особому упал, и я увидел всю эту красоту. А потом я в окно поглядел, смотрю, а солнце уже садится. Оказывается, я долго провалялся. И опять от голода в животе урчит. Ну сначала я решил по квартире пройтись, посмотреть, не пропало ли чего. Могли сюда из-за меня залезть, а могли и из-за Вики. Походил, туда-сюда посмотрел. В столе письменном вроде бы кто-то по ящикам шарился. Только что в письменном столе у рыжей девчонки найти можно? Маркеры? Лак для ногтей? Больше вроде бы ничего не пропало, по крайней мере, я не заметил. И тут жалко мне стало, что я номер ее лаймера не взял, а потом я догадался: в настенном лаймере должны были оставаться телефоны, куда она там звонила. Ну я лаймер включил, гляжу – точно. Есть тут звонки, которые так и обозначены – «домой». Нажал я на повтор на сенсоре и только потом подумал, что я буду говорить, если сейчас меня лаймер с ее мамой на Тенерифе свяжет, но все обошлось. К лаймеру Вики, правда, не подходила довольно долго, но потом мой сигнал приняла и на экране появилась. Не вовремя я с ней связался, кажется, она где-то на вечернике была. Видимо, вызов просто перенаправлен был с домашнего лаймера на личный. Костюмчик на ней такой светящийся был, и снова шапочка на голове, на этот раз желтая и очки смешные. Ну я ей объяснил, как мог, что случилось. Расстроилась она, как мне показалось, сильно. Сказала, чтобы я ее ждал и никуда не уходил.

– Через час буду! – голос у нее при этом был сердитый-пресердитый.

Ну я пока ее ждал, душ принял, полотенце это окровавленное в стирку закинул. Чего ее пугать лишний раз? Может, она вообще тут не при чем? После душа я голову в зеркале осмотрел, как мог, а раны нет, как не было. Чудеса, да и только. Хорошая вещь – этот иксвипрепарат. Жаль только действует недолго. Через год от эффекта ничего не останется.

Через час Вики прибежала. Я ей дверь открыл, а она мимо меня как рассерженная кошка в квартиру влетела. И давай по комнатам и этажам метаться, только каблучки по паркету да ковру топочут. Шкафы осмотрела, стол этот письменный тоже, и вижу: успокоилась, плечиками пожала, села напротив меня в кресло.

– Ничего не понимаю! – говорит. – Может, это дружки твои решили тебе голову проломить?

– Угу, – говорю я ей в ответ. – Или твои? Ухажера никакого в отставку не отправляла недавно?

Она снова плечиками пожимает:

– Да нет, – говорит, – какие ухажеры?

– Может, в БНБ заявить? – спрашиваю ее, а сам смотрю, че делать будет.

А она в ответ:

– Тебе надо, ты и заявляй! Сейчас пока их дождешься, пока все обыщут, протокол составят, ночь закончится. А меня ждут, – и куда-то вверх кивает. Оказывается, ее на крыше частный вертолет ждет. То-то я вроде бы рев вертолетного движка слышал!

Ну на нет и суда нет. И у меня в ухе тоже все молчком, ни звука, ни даже шороха, как будто все спать ушли. А мы с Вики замок от двери и каунтеры перенастроили, чтобы сюда еще раз кто-нибудь не вломился, а потом она и говорит:

– Поедешь со мной?

– Куда? – спрашиваю.

– На вечеринку. В «Небеса обетованные».

– Прямо в «Небеса»? – я аж оторопел слегка.

– Ну да, а что тут такого? – спрашивает. – Не бывал?

А «Небеса» это такой крутейший клуб возле Останкино. Я плечами жму.

– Не бывал.

– Неужели? – она так картинно бровки вскинула.

Я аж рассердился.

– Чего я не видел в этих твоих «Небесах»!

А она вдруг в кулачок прыснула и меня за рукав поймала.

– Пойдем, – говорит, – Шурыч, я тебя приобщу к сливкам общества!

А мне делать-то, в принципе, нечего. Все равно ждать этого посыльного от Чики. Так какая разница, где это делать? Да и любопытно стало, у нас про эти «Небеса обетованные» много чего рассказывали, и вдруг сейчас мне представилась возможность посмотреть, правда все это или нет. Ну я лаймер во внутренний карман куртки сунул, замок на куртке наглухо застегнул, чтобы кобуру с «Вальтером» никто не увидел.

– А пустят, – спрашиваю, – меня в этом? – и на куртку тычу.

А она как засмеется опять.

– Ты же. Шурыч, не с парадного или черного входа зайдешь, ты же со мной, с вертолетной площадки спустишься. Ну давай, иди, чего я тебя, как девчонку, уговариваю?

Ну я и пошел, а вы бы что, отказались?

Лифт поднял нас на крышу двадцатиэтажки, а там на самом верху вертолетная площадка устроена, и в центре вертолет стоит, прозрачный совсем, как и ее эта машина. Пилот за штурвалом, все, как положено. На меня внимания – ноль. Ну сели мы с ней на заднее сидение, дверцы закрыли, а внутри там довольно тесновато. Вики пилота по плечу хлопнула, ну он давай там какими-то рычажками щелкать. Винт раскручиваться начал. Я даже и не подумал бы никогда, что внутри такой дорогой штуки так шумно! А потом винт, наконец, раскрутился, и вертолет от крыши оторвался. А у меня полное ощущение, что под ногами ничего нет, и сижу я на сидении, которое в воздухе висит, и хоть почти стемнело уже, а все равно не по себе. Ну я за сиденье покрепче ухватился, Вики это заметила, опять засмеялась, а вертолет в это время наклонился и вперед рванул. Я на Вики глянул, а она смеется, и все куда-то в сторону показывает. Я голову повернул, а там освещенная площадь и улицы от нее в разные стороны расходятся. Красиво. И потом я уже обо всем забыл и только сверху на город смотрел, потому что ну когда еще такая возможность представится! А потом Вики ремни пристегнула да дверь со своей стороны приоткрыла, и в кабину сразу ветер ворвался. Волосы треплет. А потом пилот стал высоту набирать, и внизу уже кроме огней ничего не различить стало.

А Вики мне и кричит:

– Ты что, в первый раз на вертолете?

– А че, так заметно? – отвечаю, а она не слышит – шум двигателя все перекрывает.

– Чего?

– Да чего! Того! – ору ей. – Заметно?

– Ага! – она головой кивает, а сама хохочет и большой палец вверх показывает. – Все когда-нибудь бывает в первый раз! Держись, шантрапа!

Ну я держался. Сначала вниз смотрел, а потом за пилотом стал наблюдать. Подумал, вот было бы здорово стать таким же пилотом! Да только куда мне… Это же, наверное, столько денег стоит, летную школу закончить, а потом еще практику наверняка надо проходить и платить за все. Нет, мне не осилить, хоть десять лет только на мечту работай. Да, таким, как Вики, все, а мне – только армия и южный фронт с радиацией и фосфорными бомбами. А они еще будут мне мозги выносить по поводу того, что мол, каждому сверчку – свой шесток. И так мне обидно вдруг стало, что просто не высказать. Даже Вики, кажется, заметила, что я замолчал.

– Ты чего, – говорит, – Шурыч, загрустил?

А чего я ей скажу? Она же не виновата в том, что я у нее под колесами оказался. И что мама с папой у нее обеспеченные, и в том, что они у нее вообще есть, а у меня не то, что родителей, даже тетки какой-нибудь завалящей нету. Один Кутузов этот контуженный, которому пофигу на меня, хоть убейся или убей кого-нибудь. Но ничего я, конечно, говорить ей не стал, наоборот, стал спрашивать, над какой улицей летим. А там расспрашивать уже осталось совсем немного. Потому что я и сам уже видел приближающийся шпиль телебашни, подсвеченный прожекторами. Вики со мной разговаривать бросила да по лаймеру связалась с кем-то. Ее, видать, там ждали уже. А потом вертолет вниз пошел, и я посадочные огни увидел и разметку на такой огромной четырехугольной крыше совсем рядом с башней.

Ну сели мы, вылезли, пригнувшись, подальше отбежали, я смотрю, а там лестница вниз и в распахнутых дверях хлыщ какой-то стоит, высокий такой, здоровый, одет с иголочки. Лет ему наверное двадцать пять, не меньше, волосы темные. И вид такой холеный. На него с лестницы свет падает, расчесан – волосок к волоску.

Меня увидел, удивился.

– Это кто? – говорит.

А Вики ему и отвечает:

– Это мой младший брат, прошу любить и жаловать. Он с нами немного потусится, а потом сам домой уедет, ты не беспокойся.

– Ясно, – сказал этот хлыщ. – Чего-то он у тебя неформал какой-то! Не люблю неформалов. Пусть тусится в общем зале, а то мне некогда с ним возиться. Врубилась?

И понял я по его тону, что зря сюда приехал, потому что такая вдруг злость на меня нахлынула, но я сдержался. Думаю, сейчас спущусь вниз да и уйду, благо, что я теперь могу куда угодно по Москве уехать. Вики хотела было меня под локоть взять, но я руку выдернул.

– Не надо, – говорю, – я ж не маленький, все понимаю. Ниче, иди с ним. Покажи только, где общий зал.

Так я оказался в «Небесах обетованных». Мы тогда по лестнице вниз спустились, этажей, наверное, на пять, и Вики меня в общий зал ввела, а потом куда-то исчезла, да я и не смотрел особо – куда. У нее свои дела, у меня – свои.

Она как дверь в зал открыла, так на меня грохот обрушился.

Бумца-бумца-бумца-бумца-бумца-бум… Бумца-бумца-бумца-бумца-бумца-бум…

И все, больше я уже ничего не слышал, и куда Вики подевалась, не видел. А видел только раскрашенную на манер папуасов толпу, половина из которой мелькала голыми торсами и ногами, разрисованными светящейся краской, а вторая половина была упакована в такую же светящуюся одежду, какая на Вики была. Над толпой в дыму лазером разные картины нарисованы. То прямо по толпе огромный динозавр топает, то вдруг вдоль потолка на бреющем полете фантастический корабль пришельцев летит и чудики какие-то на цепях летают. Ниче так себе!

Я сквозь толпу стал пробираться, думал найти какой-нибудь выход, который бы вниз вел, и вдруг смотрю – передо мной барная стойка. Хотел было я дальше пойти, но толпа меня к ней так притиснула, что и выбраться-то невозможно. А напротив меня бармен стоит худой такой.

– Чего тебе, дорогуша? – спрашивает и бутылками передо мной жонглирует.

А я ж не знаю, что тут пьют, плечами пожимаю.

– Пива!

Не знаю, откуда в его руках появилось пиво. Да не просто пиво, а пиво в настоящей стеклянной бутылке. Наверняка дорогущее! Открыл он его, сует мне в руку холодную бутылку.

– Сто еврашек, милый!

Я чуть пеной не подавился. Ни фига себе попил пивка! Протягиваю ему каунтер, а он датчиком махнул по нему – и все, прощайте сто баксов! Ладно, все равно двести долларов, которые Вики на него перевела, надо было до конца недели истратить. Наличку я попридержать решил. А пиво оказалось хорошим, я такого и не пробовал никогда раньше. Наше, в пластиковых бутылках, по сравнению с этим просто пойлом было. Наконец, я дождался, когда толпа чуток поредела.

– Ты не знаешь, тут поесть можно? – спрашиваю я бармена, но он уже в мою сторону не смотрит, занят.

– Можно-можно! – слышу я вдруг рядом с собой жеманный такой голос.

Глаза поднимаю… Лучше бы я этого не делал!

Потому что рядом со мной сидели два раздутых шара. Это у нее такие груди были. И декольте до пупа. А лица я так и не увидел. Нет, оно, наверное, было, но… в общем, сами понимаете. Я его так и не рассмотрел.

– Вон, на том конце зала есть кафе «Дед Мазай», – говорит и светящимся розовым когтем размером с нож Джокера куда-то в сторону тычет.

– А… Дорого? – спрашиваю я и все время старюсь на бутылку смотреть.

– Ты чо, первый раз здесь, чо ли? – говорит она. – Тут выпивка дорогая, и билет вон скока стоит, а пожрать всегда бесплатно дают.

– Спасибо! – я опустевшую бутылку на стойку поставил и дальше сквозь дымную толпу стал продираться.

Может, хоть пожру по-человечески. Но мне снова не повезло, потому что в этот момент где-то сирена взвыла, музыка стала еще громче, и толпа надвое раскололась, меня буквально прижали к какому-то барьеру, а в центре вдруг полыхнуло пламенем аж через весь зал от стены до стены! Кто-то завизжал так пронзительно, что у меня ноги подкосились: я было решил, что сейчас вся эта вопящая и непонятно чему радующаяся толпа сгорит вместе со мной. Но, оказалось, это файершоу началось. Толпе зашибись, а мне ну совсем не в дугу: есть хочется, и голова от пива кружится. Да и не видно отсюда ничего. Ну я посмотрел вокруг, гляжу, а там, слева от меня по стенке дверь какая-то большая, ну я кое-как к ней протиснулся, вышел и оказался на балконе. Балкон огромный, то тут, то там в полутьме парочки целуются, у перил несколько пустующих столиков стоит. Я к перилам подошел и у меня аж дух захватило, я и не был никогда на такой высоте да еще на балконе! Вертолет не в счет. Это же, наверное, этажей сорок подо мной, не меньше! И башня эта телевизионная не такая, оказывается, и высокая! Ну то есть высокая, конечно, но все-таки…

А внизу еще один балкон, там тоже какая-то парочка стоит, видом любуется. Я на перила сел, дух перевести, а тут из дверей наружу еще кто-то вываливается и ко мне сразу. Встал рядом, вздохнул несколько раз глубоко. Пьян он был, наверное, слегка, хотя и не пахло от него совсем, ну может, еще чего-нибудь принял. И при этом вид у него, надо сказать, не расслабленный. Наоборот, он весь такой напряженный стоит, я даже в темноте это чувствую. Было бы кому, точно бы врезал. Но некому. И тут за ним девчонка какая-то выскакивает, и голос у нее такой звонкий-звонкий, так по ушам и режет, даже музыку перекрывает напрочь, хотя она и на балконе все равно громкая.

– Кирилл! – кричит. – Кирилл! Пойдем танцевать!

А он как рявкнет на нее:

– Сказал, оставь меня в покое, сейчас приду!

Ну она замолчала, испугалась, наверное, даже я немного испугался, потому что сказал он это так: или уходи, или убью! Она каблучками затопотала по плитке и убежала. Я даже подумал было, что сейчас он ко мне прицепится: бывают такие чуваки – когда выпьют, неважно кого задирать, лишь бы задирать. Но он, видать, меня за противника не посчитал. Мелковат я для него был. А он постоял еще немного, на город посмотрел, вздохнул несколько раз и говорит:

– Как дела, братишка?

Я подумал и отвечаю:

– Нормально дела. Могли бы быть и получше, но только лучше, видно, некуда уже. С этими бы справиться.

А он вдруг на меня так посмотрел, словно только что увидел.

– Да, пацан, – говорит, – нам с этими бы справиться. Большего нам не надо, некуда, – постоял он еще с минуту, опять вздохнул и продолжает:

– Помяни мои слова, братишка, когда-нибудь этот чертов мир полетит в тартарары. И время это не за горами. Так жить нельзя.

А потом какой-то еще парень на балкон вышел, Кирилла этого за плечи обнял и внутрь увел. В этот момент мне показалось, что Кирилл этот пьян. А вот до этого он казался ну не то чтобы трезвым, но в норме. А тут вдруг – р-раз! – и он совсем пьяным стал.

А потом мне тоскливо стало, и я оттуда ушел. Расспросил каких-то парней на балконе, как вниз попасть. Там, оказывается, лифт был скоростной совсем рядом, как раз меня вниз и доставил. Кабина пустой была. Вниз в это время вообще никто не ехал, все вверх рвались, вроде как к небу поближе. Ну вышел я из клуба из этого, а там целая толпа этих, раскрашенных, вход штурмует, все внутрь попасть норовят, типа, круто это неимоверно. А я подальше отошел, чтобы меня не затоптали, а на улице-то хорошо так! Тепло, цветочками пахнет. А рядом парк и пруд. Это же не то, что у нас, возле интерната, тут и фонари вон какие – кованые, и скамейки тоже кованые с узором, деревом обшитые, и плитка узорная под ногами. Да…

А мне домой надо. В свой район. Потому что тут, конечно, хорошо, а мне асфальт наших окраин привычнее, что ли. Пусть они тут сами себе шоу устраивают и тусятся под музыку дурацкую на «Небесах» этих. Ну тут я на часы посмотрел, а там еще чуть—чуть и метро закроют. Так что мне пришлось до станции бегом бежать. Я по лаймеру посмотрел, куда ближе, оказалось, на ВДНХ.

Подбегаю я к станции и даже патруль БНБ уже вижу, который рядом с входом стоит, и тут понимаю, что при всем моем желании внутрь зайти не судьба! Там ведь на входе сканеры стоят, мы их рентгенами зовем, и пройти внутрь с пистолетом они не дадут! Сразу сирена завоет, и столько бюреров набе