Book: Сказка о принце. Книга вторая (СИ)



Алина Чинючина


Сказка о принце


Йарвену


Книга вторая


Пролог


Он шел по серой равнине, проваливаясь сквозь подтаявший наст. Наст был серым, и небо - серым. И серый туман клубился в призрачном и прозрачном лесу. Лес был недалеко, но как будто не здесь. А здесь – только низкие облака, серое небо и тусклый снег.

Он шел, спотыкаясь, и ни о чем не думал. Странная и забытая роскошь – ни о чем не думать. Странная легкость царила на душе в и теле. Впрочем, и тела, наверное, не было тоже. Опустив взгляд, Патрик увидел, что ноги, кажется, все-таки есть – но словно не здесь, отдельно. Они идут – и он идет. Ну и ладно.

Солнца не было. Боли не было. Ничего не было. Тишина.

Где-то далеко-далеко остались солнце, земля, друзья, отец, Вета… Вета… Мысль о ней тянула куда-то назад и вбок – но Патрик шел, потому что остановиться означало упасть. А падать он не хотел.

Вета. Солнечный луч в сером безмолвии.

Вета.

Где-то далеко, на грани слуха, раздался скулеж или вой – не разобрать. Несколько мгновений – сколько? – и его уже стало можно различить.

Патрик медленно обернулся.

… Серые тени стелились над серой равниной. Сверкали зеленые волчьи глаза, и рык опережал несущуюся к нему стаю, стремительный бег их был размеренным и неумолимым. Ближе. Ближе.

Патрик очнулся. Обернулся – и рванулся бежать вперед, к лесу, с трудом выдирая ноги из смерзшегося снега.

Он бежал – и они бежали. Они нагоняли – вот уже чувствуется позади жаркое волчье дыхание. Рычание оборвалось – значит, сейчас прыгнут…

Лес уже близко. Скорее!

Патрик бросился в сторону, в другую – словно это могло спасти его от летящей стрелы, но не от стаи волков. А потом вдруг совсем близко впереди зачернели деревья – и отчаянным прыжком он метнулся вверх, ухватился за развесистый сук и рывком забросил себя на ветку. На волосок от оскаленной волчьей пасти.

Сколько-то минуло времени. Потом Патрик осознал, что он сидит довольно высоко от земли на прочной ветви огромного дерева, поджав ноги, обхватив руками ствол, а внизу на снегу беснуется волчья стая. Небо нависало над ним, цепляясь облаками за сучья.

Волки покрутились вокруг дерева – и переглянулись. Честное же слово, переглянулись. И уселись кругом. Ждать.

Огромный волчище с черными пятнами на морде и проплешиной на боку – вожак, что ли? - поднял нос. Обнюхал ствол, обошел вокруг. Завыл. И… показалось с перепугу или же правда в вое-лае этом послышались человечьи слова?

- Ладно, слезай, - прорычал волк. – Не тронем.

Патрик поерзал, усаживаясь поудобнее. Помотал головой. Послышалось?

- Слезай, говорю, - повторил волк. – Не тронем.

- Нет уж, спасибо, - пробормотал Патрик. – Мне и здесь хорошо.

- Замерзнешь, - фыркнул волк.

- Тебе-то что?

- Мне-то ничего. А ты сюда что, замерзать пришел? Да слезай. Если уж мы тебя не догнали, то все, шабаш. Ходи теперь свободно.

- Это где ж такие правила? – прищурился Патрик.

- Ну и дурак, - непонятно высказался волк. – А я тебе еще раз говорю: раз сумел убежать, то все. Можешь приходить сюда в любое время. Не тронем. Ты теперь здесь свой.

Он коротко рыкнул – и стая, поднявшись, выстроилась в цепочку и потрусила куда-то в туман. Минута, другая – тишина, ничем не нарушаемая, давала понять, что все это ему причудилось. И волчьи следы на снегу – тоже.

- Ну, спасибо, - пробормотал Патрик, спрыгивая с дерева. – Буду знать.

И что дальше? Где он вообще?

Снег скрипел под ногами. Деревья росли довольно густо, но пока недостаточно для настоящего леса. Странно, здесь совсем не холодно. Патрик машинально наклонился, зачерпнул горсть снега, кинул в рот. Поморщился.

А потом вдалеке замерцал огонек, и Патрик пошел в ту сторону. Просто потому, что ему было все равно. Успел еще подумать – как в сказке. Кого я встречу здесь? Братьев-месяцев?

Вокруг маленького костра на лесной поляне и вправду сидели – только не двенадцать, как в сказке, а лишь трое. И Патрик остановился, словно с размаху налетел на стену. А потом подумал – наверное, так и должно быть. Ведь я… умер?

Они смотрели на него. Молчали. Тянули к костру руки, сидели, поджав ноги, прямо на снегу – и смотрели. Так, словно никогда прежде не видели. Удивленно? Обрадованно? Недовольно?

- Еще один, - буркнул Джар. – Только тебя здесь не хватало.

- Зачем ты пришел? – без улыбки, но ласково спросил Ян.

Патрик ошеломленно молчал.

Может, это и правда была смерть. А может, и нет. По крайней мере, он чувствовал, как колотится – живое! - его сердце, как заливает душу радость и вина. Теперь они никогда не расстанутся.

- Где отец? – спросил он глупо, не зная, что сказать.

- Там, - Джар мотнул головой куда-то в сторону. – У них свой костер. А мы уж так… по-простому.

Патрик сделал шаг навстречу. Провалился в сугроб едва не по колено.

- Чего пришел-то? – повторил Джар.

Магда смотрела на него темными глазами и молчала.

- Не знаю, - честно ответил Патрик.

- Не знает он, - фыркнул Джар. – А раз не знаешь, так гуляй обратно.

- Куда? – растерянно пробормотал он.

- Иди назад, - негромко проговорил Ян. – Тебе рано сюда.

Патрик молчал.

Магда поднялась с земли – легко, гибко - подошла к нему. Коснулась ладонью его груди, поправила разорванный ворот рубашки, провела пальцами по дырам на ткани, оставшимся от клинков солдат.

- Иди, - сказала тихо и ласково. – Тебе сюда не надо.

- Я умер, - так же тихо ответил принц.

- Нет, - сказал Ян. – Ты будешь жить.

- Почему?

- Потому что мы так решили, - просто ответила Магда. – И попросили.

- Зачем?!

Они засмеялись – ласково, совсем не обидно, словно взрослые на неразумные слова маленького ребенка. Джар кинул в костер сухую ветку.

- Потому что иначе мы умерли зря, - ответил ему Ян.

«Возьмите меня к себе», - хотел сказать Патрик – и не смог. Губы свело – морозом или судорогой, кто знает….

- Обязательно возьмем, - ласково ответила Магда. – Только не сейчас. Позже.


Часть первая

Живой


Рядовой пятой роты Особого полка Жан Вельен сидел в кабаке. Собственно, в этом не было ничего особенного – он часто сидел в кабаке. Но если бы кто-нибудь из друзей увидел его сегодня, то непременно решил бы, что Жан свихнулся.

Большая кружка с крепким пивом, стоящая перед ним на столе, была на три четверти полной. Не пилось сегодня Жану в удовольствие. Обычно таких кружек, вмещавших в себя две «нормальных», для обычных людей, входило в Жана от трех до пяти – смотря по обстоятельствам. Нет, если, конечно, завтра в наряд, то он и некрепким мог ограничиться… двумя кружками, например. Но не меньше. Это уже – предел, после которого он сам себя уважать перестанет. Да и его уважать перестанут – в их роте меньше не пили… ну, разве что задохлик Луи, но тому сам Бог велел не пить, после такого-то ранения.

Впрочем, Бог с ним, с Луи. Жан был мрачен. Он думал.

Да, скажи кому – ведь посмеются. Пальцем у виска покрутят или к бабке пошлют. Чтобы Жан – и думал? Он никогда не думает. Он действует. А думает потом… если вообще дает себе такой труд.

А сегодня он сидел. И думал. Один. С недопитой кружкой. Днем – благо, в увольнении был. И в глазах его плескалось… не то отчаяние, не то решимость на что-то, не то тоска смертная.

И день-то был такой хороший – солнечный, уже осенний, и день этот клонился к закату. Народу в кабаке прибавлялось каждые четверть часа: мастеровые, решившие пропустить кружечку после работы; солдаты, получившие увольнительную; разнокалиберный люд, громко или тихо требующий пива и чего пожрать; даже парочка тощих студентов, хотя для них не время вроде – эти позже подкатывают. Часом-двумя позже воздух от табачного дыма загустеет – хоть топор вешай, служанки взмокнут, таская подносы туда-сюда и ловко уворачиваясь от «грязных лап, фи», тянущихся к их корсажам, хозяин осипнет, а грубо сколоченные столы станут грязными и липкими. Но это потом, пока здесь чисто, довольно тихо и пахнет вкусно – булочками, что мастерски печет толстая стряпуха Дора. Солнечный свет падает через открытую дверь, в луче плавают пылинки.

Но не смотрел Жан ни по сторонам, ни в окно, ни даже на хорошенькую служаночку, к которой подкатывался уже пару месяцев. Служаночка была новенькой, еще не обтертой, а потому гордой… или, может, просто набивала себе цену. Жан хотел ей бусы подарить… деньги копил, чем-то приглянулась ему девчонка.

Зачем ему теперь эти деньги, если голова слетит вскорости?

Да и зачем она, голова такая, если ни к чему не годна? Правду говорили умные люди, сначала думать надо, потом делать. Вот и сиди теперь, если дурак, и соображай, как выкрутиться. И не вздумай рассказывать никому, потому что тогда уж точно – на виселицу попадешь, и то если повезет, а если не повезет, то в подвалы Особого отдела. А туда ему пока ой как не хотелось.

Кто его просил? Вот кто его просил?! Жан застонал от отчаяния и от души хлебнул пива. Закашлялся, выругался.

Если бы можно было вернуть время на месяц назад, отвести ту минуту, когда стояли они на вечерней поверке, и командир вместо слова «отбой» выкликнул семь фамилий – тех, кому на ночное дело идти предстояло. Он, дурак, еще порадовался – за такие дела платили отдельно. Это не редкость бывало в последнее время – ловим-ищем-конвоируем, на то и Особый полк, знали, куда идут. Жан все шутил – мол, еще десяток таких ночей, и на лошадь тетке заработаю.

У него, кроме тетки, сестры отца, никого на свете нет. И она, тетка, выходила его, когда он мальцом с родителями в ледяную воду опрокинулся, на ноги поставила, а потом вырастила, не дала с голоду помереть. Что ж он, свиньей неблагодарной будет? Вот и помогал чем мог. Благо, служить в Леррене оставили, а тетка в предместье жила.

Тетка, правду сказать, не бедствовала. Травы она знала, а потому едва ли не половина предместья к ней за советами бегали. Так бегали, что хозяйства своего она не вела – вроде и незачем, и так всего вдоволь. Но он, Жан, был бы последней скотиной, если б, уходя служить, забыл про нее. И вот – хоть и рекрут, а выбился в люди, в Особый полк взяли, ему за тридцатник уже, и уважают его в полку, и вроде как чин, поговаривают, вскорости ему светит. И бабы у него бывали – как же без баб? А все ж если лишний кусок или там денежка заведется – половину прогуляет, а половину тетке отдаст.

И надо ж было так вляпаться!

И вроде ничего особенного не было сначала в тот вечер. Все, как всегда - хватай-лови. Необычным стало, когда поняли они, что противник им достался не обычный. В одиночку против семерых отбиваться – это уметь надо. Тогда и зашевелилось у Жана предчувствие нехорошее – ох, не к добру это все. Да только там, на лесной поляне возле маленького дома, думать было некогда.

Сначала они сидели в засаде в густых зарослях возле охотничьего домика, ожесточенно матерились про себя на вечерних комаров да изредка перешептывались и перемигивались. Уже смеркалось, потянуло сыростью; сентябрь, хоть и самое начало – ночи стали прохладными, а роса выпадала раньше. Противно звенели в воздухе комары, ветер шумел листвой… тишина – такая, что Жан вздохнул неслышно: поди, бабы коров доят, вот мы молочка сейчас парного да на боковую, вместо чтоб тут торчать. Вот тогда и шепнул Жану на ухо молоденький Луи те странные и непонятные слова:

- Принца ловим…

- Какого принца, дурак, окстись – прошипел в ответ Жан и поймал негодующий взгляд старшого, сидевшего в зарослях напротив - мол, болтунам головы отвинчу.

- Того самого. Который королевский сын, - еле слышно прошептал снова Луи.

- Иди ты в баню, - отмахнулся Жан. – Шуточки нашел.

- Вот те крест, правда, - прошипел Луи. – Я сам слышал.

Жан нервами, а не слухом уловил справа злой шепот: «Да заткнетесь вы оба?!» и ткнул Луи в бок. Оба умолкли.

Не младенец он был, понял, о ком речь идет. Об этом принце у них в казарме последние два месяца много болтали. Еще б не болтать – из-за этого бывшего королевского высочества, будь оно неладно, полк переведен на усиленный режим, понагнали штабных крыс – все чего-то вынюхивают. Болтали мужики и про заговор против короля, и про суд – ну, то дело громкое было, потом даже указ зачитывали, про лишение прав и каторжные работы этим благородным. Жан тогда плечами пожал и из головы всю эту ерунду выкинул. Благородные дурят – их дело, а наше – сторона, лишь бы не трогали.

Но, шептались по ночам в казарме, не потому принца на каторгу упекли, что он отца убить хотел, а потому, что против воров был и за простой народ заступался. Жан не верил сперва – все они одним миром мазаны.

А потом король умер.

А потом герцог Гайцберг на трон взошел… а он, как ни крути, начальство самое главное. Подумаешь тут. Полку сразу получше стало – казармы почистили, жалованье подняли, кормить стали повкуснее.

Вот так и шептались они по ночам… месяца три, наверное, шептались. И кто бы знал, что им такая честь выпадет – прямиком в господские разборки угодить.

Все произошло так стремительно, что Жан не успел ничего понять. Только что видел легко идущую по тропе высокую фигуру… в сгущающихся сумерках смотрел на него из кустов, смотрел во все глаза – неужели правда он? Принца Жан помнил в лицо, еще б его не помнить.

Человек поднялся на крыльцо и после короткого стука шагнул внутрь. Дверь захлопнулась, и еще пару секунд было тихо – а потом изнутри послышался грохот, чей-то вопль, звон разбитого стекла. Из открытого окна сиганул человек. И они метнулись из кустов ему наперерез еще до того, как услышали:

- Не упустить! Живым!

Жан всегда фехтовал неплохо, он уже лет пять молодых учил, с какого конца за оружие держаться. Но тот, кого пытались они сейчас взять живым, был мастером далеко не средней руки. Они сумели окружить его и прижать спиной к березе, но на этом их везение кончилось - и уже трое валялись на траве, а этот все стоял. Сначала еще пытались обезоружить, но куда там – у парня, похоже, были насчет «взять живым» другие планы. Жану казалось, что перед ними не живой человек, а сам дьявол, потому что – вот же и кровью набухли сорочка и штанина, и перебитая левая рука висит плетью, а он все держится, и неужели не одолеть? Кто из них нанес те последние два удара? Старшой? Легран? И только когда они выдохнули, и опустили оружие, и медленно подошли, подкрались к лежащему на траве неподвижному телу, Жан сообразил, что еще не успело стемнеть – все это длилось едва ли несколько минут, а они показались ему часами.

Зато потом он сумел рассмотреть того, кого они убили - выпала возможность.

Старшой тянулся в струнку, оправдываясь перед Самим (остальные и смотреть-то на него боялись), а Жан стоял дурак дураком. Он едва расслышал приказ копать могилу, едва успел уловить брошенный на него строгий взгляд – старшой украдкой показал кулак: смотрите мне, чтоб все было как следует! Из оцепенения его вывел деловитый голос Леграна… так тихо стало на этой поляне, когда умолк вдали стук копыт, стихли голоса.

- Ну, давай, что ли? Где копать будем?

Жан подошел, присел на корточки рядом с убитым, осторожно перевернул его вверх лицом, стараясь не испачкаться в крови, и долго смотрел в неподвижное лицо. Один-единственный факел почти не давал света, и Жан все пытался понять – он или не он? Это худое, даже сейчас напряженное лицо, острые скулы, закрытые глаза, обведенные темными кругами… сколько осталось в нем от того мальчика, которого три года назад Жан видел на королевском смотре войск? Его высочество тогда улыбался и что-то говорил отцу… Он или не он?

- Может, вот здесь, под деревьями? Чтоб с крыльца не видать было…

Жан обернулся и пожал плечами.

- Не все ли равно…

Потом они, сбросив мундиры, рыли яму, и Жан матерился на неподатливую землю и на мешавшие им древесные корни. А когда они вдвоем перевернули тело и стащили в яму, солдат почувствовал непрошенную жалость. Да было ли ему хотя бы двадцать? Пусть и принц, пусть беглый каторжник, пусть отцеубийца, а все же – живой человек…

Знать бы еще, куда доведет его эта жалость! Когда Жан, засомневавшись, прижал пальцы к жилке на шее принца и ощутил слабое, едва уловимое биение жизни, когда вырвалось у него «Зароем пустую яму!», Легран недоумевающее посмотрел на него.

- Спятил? А приказ как же? В Особый отдел захотел?

- Не по-человечески это, - упрямо повторил Жан. – Мы ж не изверги – дважды убивать. Жалко парня – мальчишка совсем…

- А себя тебе не жалко? Мне, знаешь, своя шкура дороже.

- Да не узнает никто…

- Ты дурак, Вельен, - сказал Легран. – А куда мы его денем? Оставим тут, что ли? Чтоб нам завтра шею намылили?

Жан потоптался, помолчал. Потом проговорил тяжело:

- Знаю, куда. Я сам. Я все сам. Ты… только молчи, ладно?

Легран скептически оглядел неподвижное тело.

- Не дотащишь ты его, по дороге сдохнет. Крови много потерял. Или перевяжи хоть…

- Чем?

- Да вон своей рубашкой, если такой добренький.



Спорить и выбирать было не из чего и некогда. Жан торопливо отодрал несколько полос от собственной нижней рубашки, один рукав оторвал от сорочки принца. Наспех, но как мог аккуратно перевязал раны на боку, на груди и у ключицы… а эти, мелкие порезы, и так ладно - запеклись, уже не кровоточат; главное – дотащить.

Они засыпали пустую могилу, сверху набросали травы, чтоб не таким заметным казался холмик. Отряхнули руки, оделись. Легран огляделся:

- Никого… Слушай, не валяй дурака, а? Огребешь ведь…

Он помог Жану взгромоздить на загривок тяжелую ношу и предупредил честно:

- Дальше – сам. Я промолчу, пока не спросят, но… ты понимаешь. На дыбу я не хочу.

Эта дорога показалась ему бесконечной. От имения графа Радича до предместья, где жила тетка Жаклина, было всего-то пара миль. Но ночью, да с грузом на горбу, да от каждого факела шарахаясь… Несколько раз Жан останавливался, опускал неподвижное тело в пыль, обессилено падал наземь рядом. И каждый раз иглой прошивал его страх – а ну, как зря? А ну, как мертвый уже? Торопливо прижимал он дрожащие пальцы к шее того, кого нес, матерясь про себя – и, уловив тоненькое биение жизни, крестился испуганно и облегченно. А лучше б, думалось теперь, если б ниточка та оборвалась – по крайней мере, бояться не пришлось бы, как боится он сейчас.

Бог весть как он не наткнулся на патруль, да как не остановил его никто, пока Жан – сам весь перепачканный кровью, уже почти безумный – не постучался в маленькое окошко дома на отшибе. Слава тебе, Господи, дом тетки был крайним на улице, а дальше – поля да перелески, а потом - тракт. Собаки брехали, конечно, но тетка не спала еще – быстро открыла дверь.

- Господи, - охнула она и всплеснула руками, - это что ж с тобой приключилось?!

- Не со мной, тетка, - выговорил Жан, отдуваясь, переступая через порог, сгибаясь под тяжестью ноши. Зазвенело попавшее под ноги ведро, Жан выругался. – Вот… помоги.

Жаклина без лишних слов ухватила, перекинула бессильно висящую руку через плечо. Скомандовала:

- На кровать давай…

Вдвоем они отволокли его в «чистую горницу», на единственную кровать. Тетка кровать эту берегла, на ней только гостей почетных укладывала – кума с кумой да его, Жана, когда он ночевать приходил. Эх, тетка, знала бы ты, кого теперь туда тащишь.

- Это кто ж такой? – отдышавшись, спросила тетка, быстро закрыла дверь и посмотрела на любимого племянника подозрительно. – Где взял?

Жан кашлянул смущенно, пригладил волосы, отряхнул мундир. Мимоходом подумал, что, наверное, весь перепачкался в крови. А что он мог ответить?

- Да шел, понимаешь, по улице… в патруле я сегодня. Смотрю, мили за полторы за Воротами лежит в канаве. По виду – благородный. Я и подумал: может, ограбили да бросили? А он живой вроде.

- А сюда-то зачем приволок?

- А куда его было, тетка? В город тащить – ночь, Ворота закрыты. А до утра он концы отдаст.

- А у меня если концы отдаст?

Жан сглотнул.

- Ты… а вдруг не отдаст? Ты ведь знаешь, чего и как. Ну, ты перевяжи его хоть. Очнется – чай, отблагодарит.

- Отблагодарит, как же, - проворчала тетка, занавешивая окошко и зажигая свечу. Взгромоздила на печь котел с водой, сняла висевшую над косяком связку сухой травы. – Они, благородные, так и ждут, чтобы спасибо сказать. Раз скажут – больше не захочется.

Она помолчала, подумала. Потом вздохнула, повязала передник, убрала волосы под платок.

- Ладно, Бог с тобой. Вздувай давай огонь да еще воды мне принеси. Ты, что ли, в карауле нынче?

- Точно, тетка. Хватятся меня… идти бы мне надо.

- Ничего, не убудет, успеешь. Ты мне хоть раздеть его помоги, а уж перевяжу я сама, и уберу все потом.

Она посмотрела на него – и охнула:

- А перепачкался-то как! Как же ты такой обратно придешь? Скажут – убил кого… Снимай-ка давай свою амуницию, я застираю…

- Да как же…А обратно я как пойду?

- Пойдешь. Я застираю, и пойдешь. Снимай!

Решительно засучив рукава, тетка прошла в горницу. Через несколько минут оттуда послышался ее голос:

- Надо ж, изверги, как изватлали человека. Ведь места на нем живого нет. Как еще жив до сих пор, не пойму я…


Жан вывалился от тетки совершенно измученный. Прислонился к плетню, поднял голову, посмотрел на темное небо, поежился. Надо бы торопиться, чтобы успеть до утра, но совершенно не держали ноги. Тряслись пальцы, очень хотелось закурить, а еще лучше – выпить. Выпить, напиться, ни о чем не думать, забыть все, как страшный сон. Дурак, мелькнула у него первый раз ясная мысль. Ох, и дурак.

Где-то в глубине души Жан подозревал, что еще не раз придется ему раскаяться в той непрошеной жалости. Но – назвавшись груздем, полезай в кузов. Что сделано, того не поправить.

Жан махнул рукой и побрел прочь по темной улице. Ладно, авось пронесет.

В казарму Жан вернулся перед рассветом. Зевая во весь рот, он брел по длинному коридору, мечтая, как сейчас угреется под одеялом и соснет еще хотя бы полчасика, а лучше бы совсем не вставать. За драную рубашку нынче влетит, и мундир до побудки высохнуть не успеет… где бы повесить?

Едва он сел на нары и принялся стягивать сапоги, как Легран, спавший рядом, зашевелился и открыл глаза.

- Ты как? – шепотом спросил он.

- Нормально все, - так же шепотом ответил Жан, падая и укрываясь одеялом.

Легран смерил его подозрительным взглядом и хотел еще что-то спросить, но Жан уже отвернулся и закрыл глаза.

Утром, только их выстроили на плацу, к командиру подбежал молоденький вестовой – взмыленный, запыхавшийся. Подлетел, вытянулся, что-то тихо сказал.

Старшой нахмурился.

- Таааак. Рядовой Вельен, рядовой Легран.

Двое переглянулись озабоченно и сделали два уставных шага вперед.

- Пойдете… туда, - старшой неопределенно мотнул головой куда-то в сторону.

Куда «туда», было и так понятно. После подобных ночных заданий отличившихся часто вызывали в это самое «туда», и каждый раз счастливчики возвращались обласканные; реже – обруганные… реже – потому что обруганные обычно вовсе не возвращались, и о судьбе их предпочитали не спрашивать. В глазах оставшихся в строю товарищей по ночному делу Жан прочел откровенную зависть. И вздохнул.

- Нарвались, - прошипел Легран.

- Обойдется, - так же тихо процедил Жан. – Не боись.

О том, что сам боится до судорог, Жан, понятное дело, говорить не стал. Еще не хватало.

Коленки дрожмя дрожали, пока шли они – не к канцелярии, как обычно, а к двум оседланным лошадям, ждущим их у ворот. Пока ехали утренними улицами столицы, Жан все смотрел, смотрел на восходящее солнце. Неужели это последнее солнце в его жизни? Неужели их ведут в тюрьму, из которой никогда не возвращаются?

А, в самом деле, куда они едут? Обычно с отличившимися беседовал или ротный, или – если уж очень важное дело – командир полка или какой-нибудь чин из Особого отдела. И далеко идти бывало не надо, а если кому-то требовалась конфиденциальность, то для такого дела как нельзя лучше подходил кабинет командира полка. Куда же они едут, думал Жан – и с замиранием сердца увидел, как их провожатый свернул к Башне.

«Кранты», - мелькнула мысль.

Солнце било в глаза, прорывалось в широкие, незавешенные окна в маленьком кабинете в совершенно неприметном здании, притулившемся рядом с Башней. Серый кабинет, серая мебель, серые стены. И высокий, худой, горбоносый человек в сером штатском костюме, профилем напоминавший хищную птицу, казался совсем не страшным – если не смотреть ему в глаза. А если посмотреть…

Не старшой, не командир – Сам…

Хорошо, что мальчишка не попал к нему живым, мелькнула у Жана совершенно неуместная мысль.

Гайцберг несколько секунд разглядывал их, вытянувшихся во фрунт, – как мух, наколотых на булавку. Затем негромко и коротко спросил:

- Закопали?

- Так точно, ваша светлость! – гаркнул Жан и принял вид совершенно придурковатый.

- Все сделали, как надо? – еще тише поинтересовался герцог, и взгляд его стал холодным и угрожающим.

Легран попытался что-то сказать, но из горла его вылетел сдавленный писк.

- Так точно, ваша светлость! – опять гаркнул Жан, глядя мимо герцога и еще больше дурея от страха.

- Вас видел кто-нибудь?

- Никак нет, ваша светлость!

«Молчи, - умолял он про себя Леграна, - только молчи, прошу тебя».

Легран молчал.

Герцог задумчиво прошелся по кабинету взад-вперед.

- Место запомнили?

Какой ответ ему нужен? Да или нет?

- Так точно, ваша светлость! – единственный выход – казаться полным идиотом.

- А ты? – поинтересовался герцог, останавливаясь напротив Леграна.

- Так точно, ваша светлость, - тихо промямлил он.

- Так вот, господа рядовые… Место это – забыть! Понятно вам? Выкинуть из головы, как будто его никогда не видели, как будто не бывали там вовсе. Про важность операции говорить не буду – не дураки, - Гайцберг с глубоким сомнением поглядел на Жана. – Про то, что молчать должны, тоже знаете?

- Так точно, ваша светлость!

Гайцберг поморщился.

- Если не хотите оказаться на дыбе, советую меньше пить.

- Почему? – осмелился пискнуть Легран.

- Потому что у пьяного на языке не всегда то, что надо, - снизошел до объяснений герцог - видно, настроение у него с утра случилось хорошее.

Он еще раз окинул обоих взглядом.

- Вот, возьмите.

Он швырнул им увесистый мешочек и усмехнулся:

- Поделите на двоих по совести. И впредь не врать, ясно? Благодарю за службу, идите, - буркнул он, отворачиваясь.

- Служим королю и короне! – выпалили оба, снова вытягиваясь.

Едва оказавшись на улице, Жан взвесил в руке мешочек – и сунул его Леграну.

- Ты чего? – опешил тот. – На двоих же…

- Бери, - тихо проговорил Жан и оглянулся. – Бери. Только молчи, ладно?

Легран поспешно сунул мешочек в карман.

- Куда ты дел-то его? – спросил он сочувственно.

- В канаву вывалил, - буркнул Жан. – Куда его еще девать. Может, подберет кто. А нет – ну, туда ему и дорога…


* * *


Самое тяжелое занятие на свете – ждать. Ждать – и неважно, хорошего или плохого. А если и первое, и второе переплетаются, и не знаешь, что за чем последует, то жизнь вообще прекрасной покажется… сначала, а через минуту ты поймешь, что ошибся.

Ждать лорд Лестин умел, но не любил. Правда, за последний год он здорово этому научился.

Нельзя сказать, что старый лорд вел себя нетерпеливо или роптал на судьбу. Внешне невозмутимый, спокойный и уравновешенный, он мог дать фору любому царедворцу. Но разве это поможет? Можно спрятать, скрыть нетерпение в голосе или дрожание пальцев, но как скроешь стук сердца?

У лорда Лестина не было ни детей, ни семьи. Может быть, поэтому, думал старый воспитатель, он был так привязан к своему воспитаннику. Вернее, это сначала он думал, что поэтому. А потом просто понял, что будь у него сын, он любил бы воспитанника не меньше. Подчас он понимал короля Карла, который бешено орал на сына, но так же бешено гордился им. Он тоже гордился. Всегда. Каждую минуту. И ждал.

Вот и теперь оставалось – ждать…

Еще одна ночь – и все будет хорошо.

…Лестин ждал до утра, вздрагивая от каждого шороха, то и дело вскакивал, подходил к окну и, прячась за тяжелыми шторами, всматривался в черноту улицы. Ждал – сначала знакомых шагов, потом – топота солдатских сапог, потом уже вовсе неизвестно чего, но ждал – и только на рассвете забылся недолгим сном, свернувшись в три погибели в кресле, свесив голову на плечо и открыв рот во сне.

Утром лорд Лестин понял, что ожидание напрасно и Патрик не придет. И нужно ехать во дворец, потому что нужно… А потом обрадовался: ну, конечно же! Патрик встретился с Марчем, все хорошо, но было слишком поздно уже, и они остались в городе. И сейчас все разъяснится, нужно только увидеть Марча...

И утро было таким хорошим, прохладным по-осеннему и ясным, так рвалось с небес солнце, обещая светлый день, что лорд Лестин приободрился. Дорога до дворца даже не показалась ему такой длинной, как вчера. Улицы Леррена сияли, умытые предрассветным дождиком. Отпустив кучера и наказав ему вернуться ко дворцу к вечеру, Лестин крякнул и пригладил бороду. И чего волновался, старый дурак? Марч наверняка уже здесь…

Лорд Марч действительно был здесь – они столкнулись в коридоре, Марч шел с кипой каких-то бумаг, хромая и припадая на покалеченную когда-то ногу. И посмотрев на тщательно выбритое его лицо, на котором сквозь слой пудры все-таки проступала усталость, встретив измученный и растерянный взгляд, Лестин все понял. Они прошли друг мимо друга, только коротко поклонившись на ходу. Но в ту минуту, когда они встретились глазами, Марч едва заметно покачал головой.

Лестин кивнул сухо – и свернул к лестнице. Солнце померкло. Постоял у перил, морщась и потирая левую сторону груди – что-то стало побаливать сердце. И пошел тяжело по ступенькам вверх – в покои Его Величества короля Августа.

Малыш лежал в жару, полуприкрытый легкой простыней, откинув голову. Он уже несколько часов никого не узнавал. Бесшумно суетился у его постели лекарь, темно-малиновые шторы были задернуты, горели несколько свечей. Пахло воском, лекарствами и молоком. Большой плюшевый медведь сидел, одиноко растопырив лапы, в кресле в углу; на ковре у входа валялись бумажные голуби.

Запекшиеся, обметанные лихорадкой губы, прикрытые глаза, обведенные голубоватыми тенями, тонкая шейка вся в ярких пятнах сыпи… Его Величество король Август Первый Дюваль, малолетний правитель Лераны… мальчик шести лет от роду.

Когда Лестин, стараясь ступать по ковру неслышно, подошел к огромной кровати, от полога отделилась невысокая фигурка. И только по шороху платья и золотым волосам лорд Лестин узнал Изабель – так осунулось и похудело за эти дни ее лицо.

- Как он? – едва слышно спросил лорд.

- Плохо, - так же полушепотом отозвалась принцесса.

- Что говорят лекари?

Изабель молча покачала головой. И понимай как хочешь…

Старый лорд осторожно коснулся ее руки, успокаивая и утешая. Глаза принцессы были сухими, губы твердо сжаты – и только теперь Лестин увидел, как изменилась и повзрослела Изабель за это время. Одета она была очень аккуратно и строго, волосы стянуты в узел на затылке, поверх платья – передник сестры милосердия, но главное не в этом – по-взрослому усталыми и твердыми стали прежде веселые ее глаза. Горькая жалость и тяжелая ненависть толкнулись в его душе. Эх, девочка, девочка, да по силам ли тебе… тебе – и этому ребенку, ставшему игрушкой в руках жадных до власти взрослых.

- Как себя чувствуют их высочества? – так же негромко спросил лорд.

- Они сейчас в детской, - отозвалась Изабель, - с мадам Фивен. Занимаются рисованием. Мессир Тюльен опасался за их здоровье и распорядился удалить девочек подальше, но теперь, кажется, опасности нет. Их высочества чувствуют себя хорошо.

- А вы?

Девушка пожала плечами:

- Я болела скарлатиной в детстве и поэтому могу не бояться.

И прерывисто вздохнула. Видно было, что она очень устала, и Лестин решился предложить:

- Быть может, вам следует пойти отдохнуть, ваше высочество?

- Да, - кивнула принцесса, - скоро я уйду и вернусь только к ночи. – И добавила, помедлив, тихонько: - Я не хочу оставлять его на ночь одного…

Понятно, подумал старый лорд. Не «не хочу», а «боюсь» - вот что она хотела сказать.

Изабель быстро огляделась – и сделала знак лекарю выйти, тот послушно попятился за дверь. Принцесса коротко вздохнула, шагнула еще ближе, так близко, что лорд Лестин ощутил слабый запах ее духов и дыхания.

- Лорд Лестин… - она говорила едва слышно. – Есть ли вести от моего брата?

Бог весть, как сумел он сдержать изумленный вздох и не выдать себя. Откуда она узнала? Ведь не могла же она видеть их встречу на рассвете, а рассказать… некому ей было рассказывать…

Или – сердцем поняла?

Или – мелькнула мысль – провокация?

- Что вы, ваше высочество, - ответил он так же вполголоса. – Откуда – у меня? Вам бы следовало обратиться к лорду-регенту…

Изабель махнула рукой. Потом коротко усмехнулась:

- И вас запугали?

- Простите, ваше высочество, я не понимаю вас…

Все он понимал, конечно. И жалко ему было девочку, но… нельзя же, никак нельзя. Хотя бы еще несколько дней – пока не разъяснится, где же Патрик.

Темные глаза принцессы метнули гневные искры.

- Не ожидала от вас, - так же тихо, но твердо и зло отчеканила она. – От вас – трусости не ожидала! Даже лорд Марч…

Не договорив, она отвернулась. Поправила простыню на маленьком тельце и, не глядя, бросила:

- Уйдите, пожалуйста, лорд Лестин. Здесь нельзя… ему не нужны лишние.

Старый лорд грустно и понимающе усмехнулся. Все было сказано предельно ясно.

Тем же вечером лорд Лестин задержался во дворце. Вроде и ни за чем… то бумаги разронял и собирал долго и тщательно, то в коридоре его кто-нибудь да перехватывал… каждому по слову – полчаса долой. А потом он вдруг в библиотеку решил завернуть… куда-то из дома делся сборник афоризмов, а вот куда? Библиотекарь же лорда Лестина знал давно, тот пользовался неограниченным доверием, и искомый сборник был найден очень быстро и торжественно выдан – под честное, конечно же, обещание вернуть через неделю.



Потом Лестин еще какое-то время бродил между полок, склоняя голову к плечу и рассматривая корешки. За дальней полкой, прямо возле стены лорду встретился маленький, неброско одетый человек. Они обменялись парой слов, Лестин вытянул с полки сборник законов, изданный при Карле Первом, и спокойно пошел обратно.

Следующие два дня во дворце странным образом сочетались приглушенная, почти траурная тишина – и суматоха. Нет, работа Совета шла в обычном режиме, и маленький король, как и прежде, упоминался лишь в бумагах, где рядом с его именем стояла всегда роспись лорда-регента. Но шепот, но слухи, но сплетни за углом, за задернутыми шторами, за полуприкрытыми дверями! Но деньги, переходящие, позвякивая, из рук в руки! Но гаденькие ухмылки тех, кто уже мысленно делил новые кресла! Лорд Лестин с радостью уехал бы – если бы мог. Было нельзя.

Каждый вечер Лестин наведывался в библиотеку, жалуясь на мерзавца кота, решившего поточить зубы о книжные полки в его доме и испортившего половину ценных книг. Давно бы выкинул животину на улицу, да мышей ловит отменно. Неброско одетый человек ожидал его между полкой и стеной – и отрицательно качал головой:

- Пока ничего, ваша светлость. Как сквозь землю провалился…

- В мертвецких юноши такой внешности не обнаружено, - сказал он на второй день.

- Нет, ваша светлость, в городской тюрьме его тоже нет, - услышал лорд третьим вечером. - Но… вы же понимаете – есть еще и Башня. И если вы настаиваете…

- Настаиваю, - глухо уронил Лестин и вышел из-за полок, прижимая к себе первую попавшуюся книгу и морщась.

Три дня он словно случайно встречался в коридоре на ходу с лордом Марчем, и три дня оба отрицательно покачивали головой и отводили глаза. Нет? Нет, а у вас? И у меня тоже нет. Точно нет? Да куда ж точнее…

В груди – там, где должно быть сердце – застрял ледяной комок.

В понедельник утром, как обычно, в десять, Совет собрался в Малой Зале. Ждали только лорда-регента. Лорды разбились на группки, перешептываясь тихонько, и Марч – вроде бы случайно, на ходу - оказался рядом с Лестином.

- Что? – шепнул он, останавливаясь и отряхивая камзол от невидимой пыли.

- Ничего, - так же тихо ответил Лестин. – А у вас?

- Кое-что, - прошептал Марч. – После.

Лестин кивнул – и обернулся к лорду Седвику, введенному в Совет совсем недавно:

- Лорд Седвик, видели ли вы сегодня…

Договорить он не успел – высокие двери распахнулись, в комнату быстрым шагом вошел, почти влетел Гайцберг. Лорды вытянулись, приветствуя регента.

Усаживаясь за стол на обычное свое место – почти у самой двери, лорд Лестин подумал, что сегодня герцог выглядит на удивление хорошо: свежий, отдохнувший, и глаза горят довольным светом, а не мрачным, почти больным огнем, как все последние месяцы. Подумал еще: интересно, сам-то он со стороны на кого похож – на филина при дневном свете или на ощипанного петуха? И усмехнулся неожиданному сравнению.

Лорд-регент вытащил из принесенной с собой папки кипу бумаг, разложил их на столе.

- Итак, господа, сегодня на рассмотрении два вопроса, - начал он. – Но прежде – чтобы потом не забыть за текущими делами – хочу сказать, что с сегодняшнего дня комендантский час в столице отменяется. Усиленный военный патруль в провинциях пока оставим, но, думаю, это ненадолго. Надеюсь, что к середине осени страна вернется к нормальной жизни.

- Почему? – спросил кто-то из середины стола.

- Бежавший с каторги государственный преступник, бывший наследный принц Патрик Дюваль несколько дней назад был обнаружен, - спокойно ответил герцог. - При аресте он оказал сопротивление и был убит. Так что… - Гайцберг развел руками, - можно сказать, все кончено.

В комнате повисла тишина.

- А… виконт Дейк? – осторожно спросил чей-то голос.

- Дейк еще не найден, и именно поэтому мы пока не отменяем патрулирование. Но я думаю, это вопрос нескольких дней, недели от силы. И тогда, наконец, мы сможем вздохнуть спокойно.

Тишина. Муха пролетит – слышно.

- Милорд, - робко проговорил другой голос, - не стоит ли известить об этом королеву? Все-таки… сын.

- Вы правы, - подумав, кивнул герцог. – Сегодня же после Совета я принесу Ее Величеству свои соболезнования.

Еще пару секунд – тишина.

Потом лорды загудели, запереговаривались.

- Лорд Лестин, - позвал регент, и все снова стихли. – Я выражаю также и вам свое соболезнование - как наставнику его высочества. Я знаю, как вы были привязаны к принцу в свое время. Но… такова жизнь.

Очень спокойно и неторопливо Лестин поднялся и поклонился герцогу.

- Благодарю, милорд. Я действительно любил Патрика и мне искренне жаль, что он погиб. Но, как вы правильно изволили заметить, это жизнь. Мне жаль, что все случилось именно так.

Еще раз поклонился – и сел, спокойный, равнодушный, седой. Несколько секунд все глаза были устремлены на него.

- Ладно, господа, - заговорил, наконец, лорд-регент, - давайте продолжим.

Лестин позволил себе перевести взгляд с Гайцберга на лорда Марча. Тот только что чихнул и теперь невозмутимо рылся в карманах, ища носовой платок. Потом поднял голову. В глазах его Лестин прочел чистейшее, черное, не произносимое никакими словами отчаяние.


После окончания Совета лорд Лестин снова пошел в библиотеку. Нужно вернуть эту книгу, потому что мало ли как повернется дело. Какую книгу? Почему в библиотеку? Споткнувшись на ступеньках, старый лорд прошел еще несколько шагов и остановился. Куда это он попал? Коридор, ведущий к библиотеке, совсем в другой стороне; и только спустя несколько секунд Лестин понял: он идет в покои принцессы.

Почему-то ему нужно было увидеть ее… Уже дойдя до комнат Изабель, Лестин вдруг заметил, как здесь сегодня тихо и пустынно. Не смеются в уголке фрейлины, не слышно голосов маленьких принцесс. Уехала? Куда? Снова у Августа? Но куда в таком случае девались все остальные: слуги, камеристки, фрейлины?

Он растерянно прошелся взад-вперед по коридору и заметил, что дверь в малую гостиную приоткрыта. Лестин осторожно постучал; прошло полминуты, когда изнутри донесся слабый голос:

- Кто там?

- Ваше высочество, это Лестин. Могу я войти?… - Лестин заглянул, потом вошел и неслышно притворил дверь.

Принцесса сидела на диване, сложив руки на коленях, выпрямившись, глядя в никуда. На побледневшем лице ее застыло странное отрешенное выражение, пальцы сжимали ткань светло-бежевого платья, отороченного коричневыми воланами. Узел высокой прически развалился, и светлые пряди упали на плечи, но девушка словно не замечала этого.

- Простите меня, ваше высочество, не могли бы вы уделить мне несколько минут? Мне необходимо поговорить с вами.

- Позже, - коротко сказала Изабель, все так же не глядя на него. – Сейчас я занята. Прошу вас, уйдите, лорд Лестин.

Лестин пригляделся к ней. И понял: знает.

Глаза ее были сухими.

- Я хотел сообщить вам печальное известие, - осторожно начал он, - но теперь вижу, что вы уже….

- Я уже знаю, - спокойно ответила Изабель. – Мой брат погиб. Лорд-регент сообщил мне об этом сегодня. И был столь любезен, что даже принес мне соболезнования. Разумеется, частным образом, - прибавила она с короткой усмешкой, стискивая пальцы.

- Ваше высочество…

Изабель встала, неторопливо прошла взад-вперед по комнате. Фигура ее, закованная в панцирь корсета, была прямой и гордой.

- Не волнуйтесь за меня, Лестин, я в полном порядке, - спокойно и ровно сказала она.

На мгновение лорду показалось, что перед ним королева Вирджиния – таким холодом повеяло от девушки.

- Это все, что вы хотели сообщить? – спросила Изабель, равнодушно глядя на Лестина.

- Да, ваше высочество. Простите меня…

- В таком случае я вас больше не задерживаю.

Глаза ее – темно-карие, прежде теплые - теперь показались Лестину двумя кусками льда.


* * *


В начале сентября 1598 года от рождества Христова Иветта Радич, дочь графа Карела Радича, умерла. Никто не знал об этой смерти, а если бы и знал, не поверил бы, потому что официально Иветта Радич погибла год назад. Но на самом деле умерла она именно этим теплым, ясным сентябрем, ночью, на поляне возле охотничьего домика в имении своего отца.

Ее больше нет. Она убита. Больше ничего нет. Ни жизни, ни радости, ни горя. Просто пустота. Зачем нужно куда-то идти и переставлять ноги, если гораздо проще сжаться в комок и не двигаться, не шевелиться; закрыв глаза, остаться в пустоте и тишине… И увидеть Патрика. Живого, настоящего. Он смеется и говорит ей, что это ошибка, что он жив и скоро найдет ее…

…Вета очнулась в поле, в каком-то стоге сена, куда она зарылась, спасаясь, видимо, от ночной прохлады. Как она попала в это поле, в этот стог, где это? Она не знала. Пролежав всю ночь там, на поляне, где остался Патрик, ранним утром она поднялась и, шатаясь, словно пьяная, пошла, едва переставляя ноги, сама не зная куда.

Где-то, наверное, она потом ходила, но где? И сколько? Из забытья ее выводил голод. Жестокий, почти звериный голод; он заставлял тело двигаться почти инстинктивно, идти куда-то, чтобы только добыть еду.

Время спуталось, дни то тянулись, то мелькали минутами. Вета то впадала в беспамятство, то, выныривая на поверхность, с удивлением обнаруживала, что уже давно день, а она лежит где-то в траве, то – что смеркается и надо бы где-то укрыться на ночь, но тут же ей становилось снова все равно, и она опять впадала в оцепенение. Иногда вдруг точно просыпалась и вспоминала все, что случилось, и начинала рыдать так, что казалось – вот-вот разорвется сердце, и это будет даже лучше, потому что как она может жить одна, без Патрика, без того, кто был смыслом ее жизни. Наплакавшись, снова уплывала куда-то в тяжкую дрему… и все повторялось без конца.

Правда, несколько раз она все-таки ухитрялась каким-то образом снова попадать в свой стог – значит, все-таки запомнила дорогу и возвращалась.

Иногда она обнаруживала себя в каком-то грязном трактире жующей хлебную корку или похлебку – значит, ее кто-то кормил или она сама покупала еду. Иногда сквозь туман проплывали какие-то лица – брезгливые, удивленные, равнодушные, злые… что-то кому-то она говорила, хватая за руки, а ее отталкивали… что это было, кто это был?

Не все ли равно…

Лечь бы. Уснуть. Умереть. Уйти туда, где ждут ее Патрик и мама. Только голод, постоянный мучительный голод заставлял ее двигаться.

Ушли все, кого она любила. Нет матери. Нет Патрика. Нет… отца тоже нет. Он отрекся от нее, он предал.

Так минуло сколько-то времени, когда однажды ночью Вета проснулась и поняла, что спать больше не может, а голова, несмотря на острую, почти физическую боль в душе, ясная, и способна соображать. И слез нет – видимо, кончились, и хотелось бы заплакать, но не получается. Какое-то время она ворочалась в своей сухой и колючей постели. А когда снаружи запели птицы, выползла и огляделась.

Поле. Жесткая стерня, невдалеке еще несколько стогов, небо розовеет на востоке, день будет ясный. Где-то неподалеку журчит ручей. Слышен крик петуха и мычание коров – значит, деревня близко. Хочется есть и пить. Холодно. Вета поежилась, села на землю, подгребла под себя сено, укрыла рваным подолом босые ноги, привалилась спиной к стогу.

…Что делать?

Лучше всего было бы уйти вслед за Патриком, но раз это нельзя… значит, нужно жить дальше. Но как, как?

Чтобы выжить, нужна еда и крыша над головой. С едой – пока – проще: у нее еще остались деньги, взятые у отца. Крыша над головой… еще тепло, осень только началась, но – осень же, а потом будет зима. Нужно где-то укрыться.

Если бы можно было всегда жить в этом стоге сена… если бы можно было не жить вообще. Ну, или хотя бы свернуться клубком, зарывшись в пахучие жесткие стебли, и не двигаться, не шевелиться. Нельзя. Потому что каждый день ее выгоняет наружу голод, гораздо более сильный голод, чем обычно – это маленькое существо внутри заявляет о своем праве на жизнь.

Куда идти? Что делать?

К отцу нельзя, теперь Вета это понимала. Если он заодно с Гайцбергом, нет оснований думать, что он не выдаст. Если ее убьют – пусть, она была бы даже рада. Но маленький… он-то чем виноват? Только тем, чей он ребенок? А еще – Вета боялась того, что станут пытать перед смертью. А эти ведь станут…

Попытаться уехать к дальним родственникам? Но все уже знают, что Вета Радич погибла, и если теперь она явится к ним, это может вызвать тысячу ненужных вопросов о том, кто отец ребенка. Ну, или догадок, если они окажутся деликатными и с вопросами не полезут. Да и все равно спросят: а что же ты к отцу не идешь, милочка?

И никого из прежних друзей или знакомых она не могла найти по той же причине…

В монастырь? Но ведь ребенок…

Попытаться найти лорда Лестина? Вета боялась. Он либо уже арестован, либо ждет ареста, а значит, помочь ей ничем не сможет, скорее наоборот… А больше – к кому? Марч арестован тоже, сказал тогда герцог, а всем остальным доверять нельзя.

Значит, выходило одно: скрыться, затаиться, отречься от прежнего имени и титула, стать обыкновенной горожанкой или крестьянкой, как повезет. Родить и воспитывать ребенка в простой избе и, наверное, так никогда и не открыть ему настоящего имени отца. Вета горько усмехнулась. Крестьянка из нее… за всю их долгую дорогу до Леррена им ни разу не удавалось обмануть никого из тех, у кого останавливались они с Патриком на ночлег. Если уж безграмотные, невежественные люди догадывались, то…

Но иного выхода нет.

Нужно попытаться устроиться где-то служанкой. За еду и крышу над головой, даже без денег, потому что кому нужна беременная? Дождаться, когда родится маленький, а там… решить, что делать дальше. Она умеет мыть полы и стирать, вышивать и шить, немного знает травы. В конце концов, все лето как-то они выкручивались, неужели она ничего не сможет найти? Теперь она обязана жить – ради ребенка…

Вета спустилась к ручью и долго-долго умывалась, словно пытаясь соскрести с лица следы слез. Очень хотелось есть.


* * *


Тетка Жаклина колола дрова. После каждого удара она охала и, схватившись за больную поясницу, поминала нечистого и грехи свои тяжкие. Впрочем, при взгляде на нее Жану сразу стало ясно – не в пояснице дело и не в грехах. Просто тетка с утра оччччень сильно не в духе.

Ему дали увольнительную через четыре дня после того ночного задания, раньше обычного срока – видно, слух о герцогской награде дошел до начальства. А может, просто приказ пришел – наградить. Всю семерку, бывшую в поместье графа Радича, утром отпустили до полуночи – троих даже вне очереди. Счастливчики громко хохотали и завистливо поглядывали на Леграна и Жана – видно, и о деньгах уже тоже прослышать успели. Кое-кто громко намекал, что неплохо бы и проставиться. Жан отшучивался. Легран кисло улыбался.

- Эй, Вельен, а ты куда? – окликнули его, едва лишь вся семерка вышла из ворот на улицу. – Ты разве не в кабак?

- Потом, - отмахнулся Жан. – Я к тетке зайти обещался… попозже приду. Вы там для меня местечко придержите.

Над ним позубоскалили, конечно. Что не к тетке он идет, наверное, а к девке. Что подцепил кралю, а делиться не хочет. Что тетушкин племянник и пора бы не сидеть под подолом – чать, четвертый десяток мужику. Но зубоскалили не сильно. Все знали, как привязан к тетке безродный парень, как любит ее, да и теткины пирожки вся казарма тоже едала не раз и облизывалась перед всяким увольнением. Авось, и в этот раз принесет?

Жан шагал по улицам столицы, а на душе у него было холодно и тяжко. Солнце светило – яркое, уже осеннее, под порывами ветра ложилась под ноги листва. Он не слышал, не видел; его толкали в бок и обзывали дураком, два раза он споткнулся, переходя улицу, а потом наткнулся на патруль («а ну дыхни… да вроде не пьяный. Слышь, солдат, у тебя все хорошо?»). Эти дни он жил, словно не в себе, так что в полку приглядывались к нему – не заболел ли? Да не заболел, что вы… а только теперь он стал понимать, что натворил. Свою голову в петлю сует – черт бы с ней. Но ведь он и тетку подставил неслабо. А ну как дознается кто, что за человек помирает у знахарки Жаклины? А ну как донесут? Герцог… глаза-то какие – ночью приснятся, со страху взвоешь. Про дыбу он говорил… Ох, грехи наши тяжкие.

А что делать-то было, мысленно заспорил Жан сам с собой. Что было делать? Не в канаву же его бросать было, в самом-то деле…

Пусть, мелькнула мысль. Если вдруг чего – сам пойду признаваться. Всю вину на себя возьму, но тетку выгорожу. А может, и обойдется. Вряд ли его искать теперь станут… только если могилу раскопают. А где могила, никто не знает, кроме них с Леграном. Долго ли сказать, что забыл?

Свежий холмик, запах земли. Тусклый свет факела. Залитое кровью тело, худое лицо… Принц наследный, беглый каторжник… зачем я пожалел тебя, зачем?

А тетка Жаклина колола дрова. Маленький двор выглядел, как и обычно, ухоженным и опрятным; алели астры в палисаднике. И все у нее было спокойно – ни погромов, ни бурь. Если, конечно, не считать бури в глазах тетки.

- Давай, что ли, помогу, - Жан подошел и отобрал у нее топор.

Жаклина разогнулась, охнула. Уперла руки в бока, потом вырвала у ненаглядного племянника топор:

- Иди уж. Помогальщик нашелся. Помощи от тебя, что с козла молока.

- Ты чего, – спросил чуть удивленно Жан, - ругаешься на весь двор? Хочешь костерить – так не при людях. Пойдем, что ли, в избу?

Тетка аккуратно собрала разбросанные поленья, положила топор и молча прошествовала по двору к дому. Пропустила Жана в сени, зачем-то тщательно заперла дверь, в кухне занавесила окна и оглянулась. И только потом пошла на Жана с кулаками, приглушенно ругаясь:

- Ты кого же это приволок ко мне, идол, лихоманка тебя забери?

- А что? – Жан отступал, ошарашенный ее напором, пока не ткнулся спиной в дверь. – Да что с тобой, тетка?

- Что? Он еще спрашивает! Зачем лапшу на уши вешал: благородный, мол? Какой же он благородный? Хоть бы подумал прежде, кого волочь!

Жан вывернулся, отскочил к окошку, сел на лавку.

- Ну, чего ты? Не ты ли сама мне говорила: перед Богом все люди?

- Люди-то люди, да… - тетка вытерла передником руки и устало присела на лавку рядом с ним. – Ты спину-то его видел? А руки? Я в ту ночь, пока мыла его да вертела, насмотрелась. Это ж беглый каторжник.

- Да ведь все равно живая душа…

- А если найдут его у меня? – умоляюще прошептала тетка, оглядываясь. – А если соседи донесут? Сыску ведь до факела, что всем помогать надобно. А у меня дом. У меня хозяйство. А ну как отымут все – как я тогда жить стану? А если вслед упекут – за укрывательство?

Жан беспомощно посмотрел на нее и плотнее задернул занавеску на окошке.

- А ты, тетка, не говори никому. Мол, так и так, знать не знаю, ведать не ведаю. А оклемается чуток – я его расспрошу, что да как, да выведу. Ты, главное, жизнь в нем удержи, а там видно будет.

- Да тебе-то что за печаль? – удивилась Жаклина, вставая. – Не брат тебе этот бродяга, не кум и не друг. Чего ради ты об нем так печешься?

Как он мог ей объяснить?

- Ты, тетка, молчи. Выкарабкается если – спасибо скажу. Нет – ну, значит, судьба его такая. Жалко мне его, - признался Жан. – Мальчишка совсем… куда такому умирать? Как он? Много… сильно порезали?

Жаклина махнула рукой.

- Плохо. Плечо насквозь пробито, рука сломана, пара ребер, кажется, тоже, и по голове, видно, получил. Один удар вообще в бок, чудом внутрях ничего не прошил, вскользь пришелся. Ну и так, по мелочи всего много – порезы да царапины, синяков изрядно. Крови он много потерял, оттого слабый, да раны не промыли вовремя.

Она прошла в горницу, постояла над лежащим.

- По виду-то и правда благородный, - проговорила задумчиво. – Вон, кость узкая, пальцы длинные, и красивый… да и одежа на нем благородная. Как же он на каторгу попал? И как я его спрячу, если придут? Ведь он стонать будет. Да и от соседей шила в мешке не утаишь.

- Ничего, тетка, - буркнул Жан. – Как-нибудь. А дело это божеское. Ты уж не ругайся… едва на ноги встанет – заберу я его, обещаю. А пока… выходи. Не дело это – в беде бросать…

Тетка молча смотрела на него.

- Ох, чует мое сердце, неспроста ты так хлопочешь, - проговорила она медленно. – Ну да уж ладно, душа моя, ради тебя разве – оставлю. Только смотри мне… смотри.

А он и так смотрел... Хорошо смотрел, особенно той ночью. О чем он думал, дурак? Чего ради повесил себе на шею этакую обузу? Ведь права тетка – стоит кому узнать… По лезвию ходишь, солдат, по самому краешку.

Негромкий стук в дверь заставил обоих вздрогнуть. Тетка метнулась к занавеси, прикрывавшей вход горницу, и поспешно задернула ее. Стук был неуверенным и робким – так не стучат наделенные властью, так просители стучат.

- Открыть? – одними губами прошептал Жан.

- Открой уж, - махнула она рукой.

У тетки вырвался вздох облегчения, когда на пороге появились не бравые усачи с ружьями наперевес и не незаметные штатские с холодными глазами. Худенькая, невысокая девушка в одежде крестьянки шагнула в комнату вслед за Жаном и поклонилась неуверенно.

- Чего надо? – неприветливо спросила Жаклина.

Девушка – да где там, девчонка совсем, на вид лет семнадцать - чуть повернулась к ней, поправляя выбившиеся из-под чепца пепельные пряди.

- Тетушка, вам работница не нужна? – голос ее звучал напряженно и испуганно. – Могу стирать, мыть… шить немножко…

- Иди, откуда пришла, - поджав губы, проговорила тетка. Она злилась на себя за недавний страх и всеми силами старалась это скрыть. – Не нужно, сами справляемся.

- Может, поденная какая работа есть? – чуть тише спросила девушка.

- Не надо, сказала. Пошла вон!

Большие зеленоватые глаза крестьянки странно заблестели, острое личико, усыпанное веснушками, затвердело.

- Я и вышивать могу. Возьмите, тетушка, не пожалеете! Я совсем мало ем…

- Неясно сказано? – со злостью осведомилась тетка. – Пошла вон, пока не выставила за порог.

Девушка опустила голову. Худая, ломкая ее фигурка поникла.

Из-за занавески послышался неясный вздох.

- Вам, может, лекарь нужен? – снова вскинула голову девушка. – Я травы знаю…

- Сами справляемся. Уходи!

Тетка быстро поддернула занавеску и двинулась на пришедшую, оттесняя ее за порог.

- Иди давай, иди. Без тебя справимся. На вот, - она схватила со стола краюшку хлеба, оставшуюся после завтрака. – Иди. У соседей спроси, а мне не надобно.

А едва за незваной гостьей закрылась дверь, как она обессилено рухнула на лавку.

- Вот, видал? И как мне его прятать прикажешь?

- Жалко девчонку, - пробормотал Жан.

- А не пошел бы ты со своей жалостью! – разозлилась тетка. – Жалостливый какой нашелся на мою голову! Одного приволок, второго пожалел… иди вон, за свои гроши жалей. Жалельщик, тоже мне!

Она вдруг поникла.

- И мне жалко, - призналась неожиданно. – Девка-то, похоже, того… по лицу видать – дите ждет.

- Да брось, - усомнился Жан. – Пуза нет.

- Пузо – оно не сразу на нос лезет, - усмехнулась тетка. – Срок там маленький, да я-то вижу. Не след бы, конечно, бросать такую. Кабы не твоя находка, пустила б я ее… тем более – говорит, травы знает. Я давно себе помощницу приглядывала. А теперь… ах, да что там! - она махнула рукой. – Бог простит. Эта на ногах, найдет, где голову приклонить.


Весь день Жан, чтобы умаслить тетку, вел себя, что называется, тише воды ниже травы. Пришлось забыть про кабак и товарищей; не последний раз, небось. Он наколол целую поленницу дров. Починил ступеньку у крылечка – давно собирался, все руки не доходили. Наносил воды с запасом, исправил крючок на калитке, даже старался не шуметь и не топать, да и вообще без надобности в дом не совался – работал на улице, чтоб лишний раз на глаза тетке не попадаться.

Потом он помогал Жаклине перевязывать раненого: подавал чистые холсты, держал его, чтоб не дергался, таскал туда-сюда чашки с отварами. И отводил глаза: раны и вправду были страшными. Выживет? Не выживет? Если выживет, то простит, не может не простить: должен ведь понимать, не по своей они воле…

Уже стемнело, они уже собирались ужинать, когда услышали снаружи слабый, едва различимый звук. Жан прислушался – звонили колокола. Странно… для церковных праздников не время, рожать вдовствующая королева вроде не собиралась – возраст не тот. Мелькнула шалая мысль – уж не по нему ли звонят, не по тому ли, что лежит сейчас у тетки в горнице между жизнью и смертью… так ведь он вроде жив еще, да и вряд ли по нему звонить будут, все тихо-тайно сделали.

- Чтой-то? – пожала плечами Жаклина в ответ на изумленный взгляд племянника. – Опять, поди, кто-то помер у господ. Да нам-то что с того? Ешь, душа моя, тебе ж уходить скоро.

В казарму Жан нарочно пошел длинной дорогой, чтоб послушать, что делается в городе. Но в городе было тихо. Дело к полуночи – порядочные люди спят уже в это время, ночная стража уже обошла улицы, пьяные у трактиров орут обычным порядком, да и ночные бабочки поджидают клиентов не больше и не меньше, чем в любое другое время. Впрочем, чем ближе к центру Леррена, тем тревожнее становилось: дважды Вельена остановил патруль, проверив, кто такой и куда идет, и непривычно людно было на улицах – туда-сюда то и дело носились курьеры, кареты, какие-то непонятно-озабоченного вида личности, закутанные в плащи, из-под которых виднелись ножны.

Казарма уже спала, но когда Жан, доложившись дежурному, стянул сапоги и упал на нары, лежащий рядом Легран зашевелился:

- Что так долго-то? – прошептал он.

- Разве долго? – удивился Жан. – Как положено, в полночь…

- Иди ты с «положено». Тут такие дела, а ты шляешься черт те где.

- Какие дела тебе? – устало спросил Жан, закрывая глаза. Мысли его были далеко, в маленьком домике в предместье. – Что стряслось?

- Да ты что, не слыхал разве?

- О чем?

- Вот дурила. Под подолом у бабы, что ль, просидел? Звонили же во всех церквях.

- Ну и что?

- Король же умер. Малолетний Август… волею Божию, и все такое. Серьезно, что ль, не слыхал?


* * *


Середина сентября в Леренуа – еще полное лето. Только дни короче, чем прежде, да темнее становятся ночи, во всем же остальном – август, лишь воздух стал чуть более прозрачным, да носятся между ветвей деревьев маленькие белые паутинки – предвестники близкой осени. Так же греет солнце; в Тирне с хохотом купаются ребятишки. Леренуа, плодородная земля, благословенный край, в котором зима стоит только пару месяцев в году, а не так, как на востоке – полгода.

Вета сидела, вытянув уставшие ноги, прислонившись спиной к стволу, на окраине предместья Леррена, на земле под раскидистой дикой яблоней. Устала. Гудят лодыжки, гудит поясница. Устала ходить, устала просить. Устала…

Конечно, глупо было бы надеяться, что место попадется ей сразу, но уже неделю ходит она, предлагая себя в работницы – и все безуспешно. И деньги подходят к концу – оказывается, покупать еду здесь, в столице, намного дороже, чем в провинциях – там на эту сумму они с Патриком могли кормиться месяц, а здесь… неделя – а осталось лишь несколько монет. Правда, ей пришлось потратиться на башмаки, потому что слишком трудно ходить босиком – шелуха орехов и семечек на мостовой, мусор и какие-то корки. Да и по ночам все-таки становится уже прохладно. Башмаки хорошие, крепкие, но и стоят же… И продавать ей нечего… что бы додуматься захватить из дома отца несколько украшений? А впрочем, вздумай она продать золото, еще объявят воровкой – оно ей надо?

Вета обошла уже все предместья Леррена в поисках работы – всюду отказывали. Нет, выстирать белье или натаскать воды за миску супа ей удавалось, но когда дело доходило до постоянной работы, ответ был один и тот же. То ли бедны здесь люди так, что справляются только своими силами, то ли напротив жадны и скупятся кормить лишний рот… А несколько ушлых теток углядели ее беременность и, наверное, поэтому отказали. Хотя странно – как это можно заметить, если живота-то еще нет? Наверное, решила она, у беременных выражение лица другое, и хмуро посмеялась этому.

Кажется, не миновать ей идти в город. К богатым Вета наниматься боялась. Не приведи Бог, узнают – вся знать столицы если не в родстве друг с другом, то уж в знакомстве точно, ей ли не знать. Конечно, признать прежнюю графиню в тощей оборванке с обрезанными волосами сложно, но можно – если приглядеться. Господа приглядываться не будут, а вот слуги ушлые, горничные да камеристки… а на каждый роток не накинешь платок, попадется одна сплетница – и доползет до герцога… то есть лорда-регента, чтоб ему неладно было. А уж соваться в центр Леррена Вета и вовсе боялась – ей все казалось, что подойди она ближе к дому отца или ко дворцу, и признают ее прямо на улице. Да хоть вот та же принцесса Изабель, например…

Мысль о ее высочестве вызвала у Веты грустную усмешку. Как она теперь? Вспоминает ли хоть изредка бывшую фрейлину? Впрочем, больше дела ей нет, как о фрейлине думать. Нет, заспорила Вета сама с собой, ее высочество – добрая девушка… наверняка хоть раз да вспомнила, они ведь вроде подругами были. Но, наверное, гораздо чаще вспоминает Изабель брата… нет, об этом мы думать не будем! Знает ли принцесса, что Патрик убит? Наверное, знает. Так что ей теперь какая-то фрейлина?

Словом, нельзя соваться в город. Нельзя. Не нужно.

Умом она понимала, что лучше было бы совсем уйти из Леррена. Найти какой-нибудь маленький городок и отсидеться там; зачем рисковать возле самого логова зверя? Тем более стоило бы сделать это сейчас, пока тепло, не дожидаясь зимы. Понимала – но поступить так не могла. Ей все казалось, что стоит отойти далеко от могилы Патрика – и надежды уже не останется. На что надежды, Вета и сама не знала. Но она была привязана к этому маленькому холмику в поместье отца, и оторваться от него просто не могла. Как же она уйдет, если Патрик останется здесь?

Вета подняла голову. Солнце высоко. Снова хочется есть. В последние дни голод стал особенно мучительным; казалось, она никогда не наестся. То ли оттого, что слишком много ходит и работает, то ли это малыш тянет из нее все соки. Вроде бы вот только поела – а спустя недолгое время снова эта сосущая пустота внутри, и ноги подкашиваются, и любой черствой корке рада. Неужели так и будет теперь, пока не родится маленький?

Надо идти. Может, сегодня ей повезет. Вета неловко, с усилием, поднялась, потопала ногами, разгоняя кровь. Лечь бы и не двигаться. Если сегодня ничего не найдет, то все-таки придется идти за городские стены и искать счастья там, но только на окраинах.

Она шла, волоча ноги, по улице, оглядывая покосившиеся домишки. Здесь обитают бедняки… разве нужна кому-нибудь из них работница?

Вот этот дом выглядит хоть и маленьким, но чистым и аккуратным. Наверное, живет здесь какая-нибудь вдова… постучаться разве? Авось повезет.

И уже подходя к калитке, Вета поняла вдруг, что домик этот ей знаком. И когда на стук вышла невысокая, крепенькая бабка, Вета уже не удивилась, увидев знакомое лицо в сетке густых морщин и внимательные, добро глядящие из-под низко повязанного платка глаза.

Старуха выслушала ее вопрос и молча поманила за собой. Уже знакомая комната встретила таким ароматным запахом только что выпеченного хлеба, что у Веты на миг закружилась голова. Маленький дом точно такой же, как две недели назад… впрочем, это ведь только для нее, Веты, минула целая жизнь, а для этих стен, для неба и земли едва ли две недели прошло. Самый счастливый день, когда Патрик еще был с ней, и их на этой земле стало уже трое… Вета закашлялась. Эта женщина была добра к ней тогда, неужели прогонит теперь?

Бабка указала на лавку: садись, мол. Сама встала у окна, скрестив на груди морщинистые руки.

- Ты чья будешь? – спросила деловито.

- Я… - Вета запнулась. Как ответить?

- Родители живы? – точно не заметив, продолжала бабка.

Вета молча покачала головой.

- А муж что?

- Убили… мужа, - девушка снова закашлялась.

- Ишь ты. Ну, а свекровь-то со свекром есть?

- Свекровь… - горькая усмешка исказила губы Веты: перед глазами встала, как живая, королева Вирджиния. То-то была бы рада такой родне! – Свекра нет – умер недавно, а свекровь… не нужна я им.

- Не бывает так, - покачала головой старуха, - чтоб родное дитя от сына бросать. Ну да не мне их судить, а только сдается, чего-то ты скрываешь, девка.

Вета прерывисто вздохнула.

- Так есть у вас работа, бабушка? Я бы и по хозяйству могла, и шить умею, и…

Бабка помолчала. Кивнула, точно соглашаясь с чем-то:

- Недаром, видно, ты мне повстречалась. Нет у меня такой работы, какую сама бы не выполняла, и если б то хоть пару лет назад было, отправила бы я тебя. Ну, а сейчас… только если всю правду мне расскажешь, а то мне полиции в доме не надобно. Не воровка ты, скажи по совести?

Вета покачала головой.

- Нет, бабушка. В жизни никогда ничего у чужих не взяла.

- Не убийца?

- Нет.

- Хм. И есть поди хочешь? Останешься у меня до завтра, а там решим, что с тобой делать…

Вета сглотнула застрявший в горле комок. Вот так. Есть Господь на небе, и видит Он ее. И ее, и маленького…

- Спасибо, - сказала она тихо. – Спасибо, бабушка…


* * *


Минуло две недели, а рядовой Вельен был все еще жив. Никто не приходил, чтобы арестовать его и тащить на дыбу, никто не кричал грозно: «Говори, как посмел ты приказа ослушаться?!», никто не тронул ни его, ни тетку, и Жан уже начал надеяться, что все обойдется. Легран, товарищ верный, молчал (а деньги-то, думал Вельен, большие, тут и помолчишь, да и страшно, наверное, донести – товарищи все же), а больше и не знал никто. Теперь оставалось главное – чтобы не напрасным стал пережитый ужас, чтобы тот, кого они прятали, уже определился, на каком свете ему лучше, и либо умер, либо пришел бы в себя, да забрали бы его, что ли, от них… Умом Жан понимал, что их нежданный гость долго еще ходить не сможет, по всему – заживется у тетки, но ведь надежда умирает последней.

Иногда в темном ночном ужасе, в сонной казарме, думал Жан, что лучше б помер их постоялец, чтоб все шито-крыто. Тут же стучал по дереву и плевал через плечо, но ведь мыслям не прикажешь. Две недели подряд, приходя в увольнительную к тетке, слышал одни и те же слова: без памяти, плох, а когда очнется – Бог весть. Жаклина выглядела озабоченной и усталой, но ругать племянника перестала и только раз обмолвилась: хоть бы узнать, кто этот парень да откуда, может, где-то мать плачет или жена… Жан пожал плечами и поспешно заговорил о другом.

Третья увольнительная едва не сорвалась: накануне полк снова посетил Сам и остался недоволен результатом проверки. Командиры, получив свое, гоняли рядовых, точно взбесились, и Жан уже решил, что по такому случаю весь личный состав неделю, а то и две просидит не в кабаках, а под арестом. Но – обошлось, рядовой Вельен лично ни в чем замечен не был, оружие у него исправное и вид молодецкий, и на смотре, устроенном начальством на скорую руку, отличился. Как не отпустить такого? О том, что образцовый рядовой мало не с жизнью простился, решив, что Сам по его душу пожаловал, командиры, понятно, не узнали – мысли читать еще не научились. И выйдя за ворота казармы, Жан вознес небесам короткую, но от души молитву. И попросил еще об одном: чтоб скорее уж закончилось это все, чтоб вернулось все, как было, и жить по-старому. Как, оказывается, можно устать от ужаса ожидания, как тянет к земле душу страх… иной, не боевой, нутряной страх беды, беды не с собой – с близкими… Порой Жану казалось, что ненавидит он этого парня – бывшего принца, бывшего каторжника, так некстати ворвавшегося со своими тайнами и проблемами в их тихую с теткой жизнь.

И уже войдя в сени теткиного домика, Жан понял, что Господь его молитвы явно услышал: Жаклина, выскочившая ему навстречу с ведром в руке, вид имела озабоченный, но явно обрадованный. Жан замер. К добру или к худу? Что скажет она ему сейчас?

А тетка Жаклина, поблескивая глазами, сунула ему ведро и приказала:

- Иди-ка, милый, воды принеси. Да поживее, мне некогда. – И улыбнулась: - Твой-то найденыш…. очнулся ведь. Теперь, Бог даст, выживет. Я уж и не надеялась...

- Когда? – шепотом спросил Жан, сжимая пальцами дужку ведра. Губы пересохли.

- Третьего дня в себя пришел. И имя назвал. А кто такой, не сказал… ну да все лучше - не как собаку кликать.

- Какое имя-то? – спросил Жан, неизвестно на что надеясь.

Тетка оглянулась.

- Патрик, - почему-то шепотом проговорила она.

Жан почувствовал, как что-то оборвалось внутри. На что надеялся? На чудо? На то, что тот, кого он вытащил из могилы, окажется кем-то другим? Что ничего не вспомнит, очнувшись? Вот тебе новая забота, солдат, - думай теперь, как объяснять… а, собственно, и объяснять-то нечего.

- Ну… и как? – тоже шепотом спросил Вельен. – Как он вообще?

- Теперь ничего… - тетка перекрестилась. – Теперь, даст Бог, выживет.

- С ним… - Жан помялся, - поговорить можно?

- Зачем тебе? Ну, коли хочешь, иди, только немного, слабый он сильно… Эй, погоди, воды мне сперва, воды принеси!

Как он дошел до колодца, Жан не помнил. Вернувшись, сунул тетке ведро – та тут же перелила воду в котел и поставила греться – и, осторожно ступая большими ногами, подошел к горнице, тихонько заглянул за занавеску.

И поежился.

Огромные, обведенные черными кругами запавшие глаза смотрели на него. Пристально смотрели, жестко. Настороженно.

Жан вошел, осторожно присел на край лавки.

- Очнулись?

Не мог он, не получалось говорить лежащему перед ним беспомощному, едва живому человеку «ты». Сразу было видно, кто тут для чего рожден – даже если б не знал, кто он, даже если б не слышал своими ушами – сначала тот приказ, а потом боязливые разговоры между теми, кто там был.

- Очнулись, ваша милость? – Жан тронул загрубевшей ладонью забинтованную руку лежащего. – Теперь на поправку пойдете.

- Я тебя… помню, - проговорил Патрик едва слышно. – Лица… не видел… голос помню.

Жан опустил голову. Чего тянуть-то, лучше сразу поставить все точки.

- А коли помните, так поймете, - он умоляюще взглянул Патрику в глаза. – Не своей мы волей. Простите уж.

- Зачем… вытащил? – Патрик все так же пристально смотрел на него.

- Не по-человечески было, - шепотом ответил Жан. – Не мог оставить…

- Где я?

Жан осторожно оглянулся. Там, сзади было тихо – не то вышла тетка, не то затаилась, чтобы им не мешать.

- У тетки моей, - прошептал он. – Не тревожьтесь, ваша милость, не выдам. Подлечитесь, а там видно будет, что да как.

- Вета… где? – Патрик прикрыл глаза, преодолевая слабость.

- Кто? – не понял солдат.

- Там… в доме… девушка была. Где?

- Не было там никого, - покачал головой Жан. – Мы ее ждали, но дом пустой был.

- Не… врешь?

- Да ей-Богу, пустой, - Жан быстро перекрестился.

- Значит… ушла, - Патрик едва слышно выдохнул.

- Кто?

- Не… важно. Сколько я… тут?

- Да почитай, две недели. Вас уже и не ищут, кончено. – Жан опять боязливо оглянулся и зашептал: - Вас, ваша милость, похоронить приказано было. Мы с Леграном вдвоем остались… могилу уже вырыли. Да тут увидели, что вы… ну, не совсем. Я Леграна молчать уговорил… мы яму пустую засыпали, а вас я сюда отволок. Это тетка моя, Жаклина. Она травы знает, ничего, взяла. Вы, главное, лежите и молчите. Я ей сказал, что вас в канаве нашел – мол, разбойники на благородного напали, ограбили да бросили. Только не верит она мне – говорит, мол, каторжник беглый… да боится, как бы вас не нашли тут да не донесли на нее.

- Беглый… - Патрик едва слышно застонал… нет, понял Жан, засмеялся. – Верно…

- Но вы не бойтесь, ваша милость. Поправляйтесь скорее… а потом видно будет.

Серые глаза чуть потеплели.

- Спасибо… тебе…

Жан отмахнулся.

- Сначала на ноги встаньте, потом спасибо. Только, прошу вас, молчите, кто вы есть такой. Мы ведь тоже жить хотим. Молчите, Богом прошу!

Патрик еле заметно улыбнулся... И эта короткая улыбка оплатила рядовому, нарушившему приказ, все недавние дни.


* * *


Потом Жан целую неделю понять не мог: почему он такой счастливый, что за радость такая случилась, что он то и дело улыбается, как последний дурак, и половины обращенных к нему вопросов не слышит вовсе или отвечает невпопад. В полку уже подначивать стали: влюбился Вельен, на свадьбу намекать начали, на выпивку раскручивать по случаю мальчишника. Вельен не слышал. И только когда поймал брошенный на него взгляд Леграна, оценивающий, нехороший такой взгляд, очнулся и охнул про себя. А ну, неровен час, догадается кто?

О чем догадается, дурак? О том, что ты рад до смерти за чужого, в сущности, человека? О том, что тоненькая ниточка едва не оборванной тобой жизни выдержала, не разорвалась? Ну так это тебе на небесах зачтется, а здесь не ровен час узнает кто… спрячь свою улыбку и не смей мечтать на ходу, если себя и тетку сгубить не хочешь.

А этот принц-каторжник, приемыш-то их, все прочнее утверждался среди живых. И когда Жан в очередной раз пришел домой, он уже мог говорить, пусть недолго, пусть быстро уставал, но все-таки… И уже понятно стало: теперь точно выживет, лицо стало не таким мертвенно-восковым, и не таким тяжелым казалось дыхание.

И – ох, как боялся этого Жан! – едва появился солдат в маленьком домике, Патрик засыпал его короткими, вперемешку с кашлем, но от этого не менее требовательными вопросами.

А кто на его месте поступил бы иначе? И глаза, обведенные черными кругами, горели таким жестким огнем, что Жан не выдержал. Дождался, когда тетка загремела за стенкой посудой, что-то напевая про себя, присел на краешек кровати и сказал негромко и почему-то виновато:

- Ладно уж, ваша милость, расскажу, что знаю. Только знаю-то я немного…

Полуденное солнце пробивалось через неплотно задернутую занавеску, падало на лицо принца, и тот морщился, щурился, не в силах отодвинуться или повернуться на бок. Жан вздохнул, поправил занавеску, луч погас. Патрик благодарно улыбнулся.

- …днем, после полудня, вызвали нас семерых – сказали, на задание. Ну, у нас часто так делается… сами понимаете, полк – Особый, и задания у нас бывают особые. Про то нам никому и говорить-то не велено. Но часто мы и сами толком ничего не знаем. Вот и теперь – сказали, что беглых преступников ловить надо. Вывезли нас за город, привезли в поместье чье-то… вроде как графа Радича, если я верно услышал. А там – охотничья хижина в глубине. Пустая. Старшой наш сначала вроде растерялся – ему-то приказ был захватить девушку какую-то, которая там жила.

Патрик едва слышно выдохнул сквозь сжатые губы.

- Ну, а дом пуст. Ни девушки, никого. Только шпион в кустах сидит. Старшой наш орет на него: мол, ты тут для чего посажен, почему упустил? А тот отбивается: я, дескать, на две части разорваться не могу. Улетела, мол, ваша птичка, а куда – не знаю, у меня дело – сторожить и наблюдать, а то главную добычу упустим; я вам весть подал – а там работа ваша, а не моя. Ну, поорали они друг на друга. Потом нас пятерых посадили в засаде снаружи, в кустах. А двое в доме спрятались. Сказали им: появится здесь девушка, по виду – крестьянка, ее задержать надобно. Только вряд ли милорд герцог, начальник наш, из-за какой-то крестьянки беспокоиться стал бы… они ведь самолично туда пожаловать изволили. Милорд герцог и лорд Диколи, военный министр, знаете?

- Знаю, - чуть слышно проговорил Патрик. – Дальше.

- Ну и вот, велено было задержать эту крестьянку и...

- Откуда они узнали про девушку? – тихо спросил Патрик.

- Не знаю, ваша милость, - покачал головой Жан. – Нам про то не докладывают. Но герцога там сначала не было, они позже приехали. Вот… сидели мы в тех кустах довольно долго, уже темнеть стало. Я так понимаю, наши двое, которые в домике сидели, должны были девчонку схватить, едва она в дом зайдет – ну, спрятаться за косяком да выскочить на нее, дело нехитрое. А уж дальше с ней беседовать его милость собирался… Об чем – не ведомо мне.

Патрик сжал зубы.

- Но я так понимаю, не девчонку они там искали, ваша милость. То есть ее, конечно, тоже, но первая их задача была – это вы. Вас они ждали. А девушку хотели как приманку использовать. Вы же, если б ее в руках герцога увидели, сдались бы, так я понимаю?

- Да…

- Ждали мы, ждали. Девушки нет. А тут смотрим – вы идете. Мы, конечно, не знали, кто вы такой, нам ведь не докладывают. И я вас сразу-то не признал. Ну, мы слышали, что вас ищут и ловят… а потом я вас вспомнил: вы с Его Величеством папенькой вашим три года назад на смотре войск были, я в первом ряду стоял – вы совсем рядом прошли. Может, помните?

- Смотр – помню. А тебя – уж прости – нет, - Патрик засмеялся и закашлялся.

- Тише вы, - испуганно сказал Жан. – А то тетка услышит – задаст и мне, и вам. Ну вот, вы идете - а там, в доме-то, милорд герцог и лорд Диколи сидят, вас дожидаются. Пропустили мы вас, чтоб в доме ловчее брать было… а дальше вы уже сами все помните.

- А потом? – спросил Патрик после недолгого молчания.

- Когда все… кончилось, вас, ваша милость, закопать велели. Все ушли, а мы…

- Девушка так и не появилась?

- Нет. Как все ушли, мы с Леграном яму копать стали. А потом гляжу – вы вроде и живы. Вот и все. Я вас на загривок – и сюда. А Легран молчать обещал. Утром милорд нас вызвал, расспросил – я сказал, что закопали все, как велено. Он дал нам денег и молчать велел. Вот и все.

Патрик долго молчал, кусая губы. Потом негромко сказал:

- Спасибо тебе, рядовой Вельен. Я не забуду этого, обещаю.

- Да не за что, ваша милость, - серьезно ответил Жан. – Я ведь не награды ради, а просто – не по-христиански было бросать вас. Вроде как второй раз убивать…

- Жан… А девушка – о ней ничего не слышал больше?

- Нет, ваша милость. Ничего. А она - кто? Никак… - Жан помялся, - никак зазноба ваша, так я понимаю?

Патрик чуть улыбнулся.

- Зазноба, говоришь? Да, зазноба. А кто – не скажу, прости. Ни к чему тебе.

- Я понимаю, ваша милость...

С минуту они молчали. Патрик глубоко вздохнул и прикрыл глаза, пережидая приступ слабости и дурноты.

- Ваша милость, - вскочил Жан. – Никак, плохо? Тетку позвать?

- Погоди… - прошептал Патрик. – Не надо. Послушай, Жан… Ты мне помог, и я в долгу перед тобой на всю жизнь…

- Да полно вам…

- Подожди, не перебивай. Я тебе жизнью теперь обязан. Но помоги мне еще раз, солдат. Это очень важно.

- В чем же?

Патрик попытался приподняться – не получилось, впился глазами в лицо солдата.

- Весточку… передашь?

- Какую весточку? – не понял Жан. – Кому?

- Я скажу, кому. Весть, что я жив. Только сделать это надо будет осторожно. Сможешь?

Пауза.

- Сделаешь? – повторил Патрик.

- Ваша милость, - Жан сглотнул и посмотрел на него умоляюще. – Не губите, ваша милость. Мы и так… всем, чем можем, вам… А мы ведь люди маленькие. А ну как прознает кто, ведь не сносить нам головы. Вы-то, поди, знаете, на что идете… а я? А Жаклина? Ведь у нее, кроме меня, никого, как я могу ее голову в петлю совать? Ну… ну, давайте я чего другое для вас сделаю… денег добуду… а это – нет, не просите.

- Боишься? – тихо спросил Патрик.

- Боюсь, - честно признался Жан. – Не обессудьте. Мне во дворец попасть просто, да выйти сложно. А ну, как узнает кто? А если этот ваш… а если и он купленный?

- Нет, - твердо проговорил Патрик. – Этот человек – пожалуй, единственный, кому я могу доверять. И кто может что-то сделать. Прошу тебя.

- Нет, - замотал головой Жан. – Не пойду. Боюсь.

Патрик посмотрел на него и отвел взгляд.

- Ладно, - проговорил он ровно. – Прости меня, солдат. Ты прав.

- Ваша милость, - Жан опустил глаза. – Не серчайте. Не могу я. Правда не могу. Боюсь.

- Ты будешь бояться еще больше, - усмехнулся принц, - пока я здесь. И ты боишься, и тетка твоя. Потому что в каждую минуту меня могут найти, и тогда вам несдобровать. И ты это знаешь. А если меня здесь не будет, вы забудете это все, как страшный сон. Вот и думай, солдат, что тебе лучше – отбояться один раз – и забыть или трястись от страха еще несколько месяцев, пока я не встану на ноги и не уйду? Вот и думай.


Вот и сидит теперь рядовой Жан Вельен с кружкой в обнимку, только хмель не берет – от мыслей невеселых бежит, как от огня. И некому рассказать даже… не тетку же в это впутывать.

- Эй, Вельен, - отвлек его знакомый голос. – Чего кислый-то такой? Давай выпьем.

Легран с размаху грохнул на стол кружку, не пролив при этом, однако, ни капли, и уселся на скамью рядом.

- Чего кислый такой? – повторил он. - Или мамзеля послала?

Жан только рукой махнул.

Легран пригляделся к нему.

- Что стряслось? – спросил уже иначе, тихо и настороженно.

Жан посмотрел на него. Нет больше сил нести все в одиночку. Не помощник ему никто, но выговориться… хотя бы выговориться он может? И кто поймет его лучше, чем Легран – ведь он тоже был там той ночью, той проклятой ночью, с которой все пошло наперекосяк.

- Случилось…

Он поднял на приятеля тяжелый взгляд.

- Поговорить надо... Не торопишься?

Легран сделал немаленький глоток и придвинулся ближе.

- Куда мне торопиться… Ну? Выкладывай, приятель, а то на твою рожу смотреть - пиво скисает.

Жан огляделся по сторонам.

- Помнишь… этого?

- Кого? – не понял Легран.

- Ну… - Жан слегка разозлился на приятеля за непонятливость. – Которого мы с тобой… ну, с того света вытащили, помнишь?

Легран испуганно заозирался, отодвинулся и выматерился вполголоса.

- И слышать про него не хочу! Сто раз уже пожалел, что тебя тогда послушал.

- Да я и сам пожалел, - признался Жан. – Только что делать-то теперь?

Легран опять украдкой огляделся.

- Шел бы ты, парень, со своим мертвяком… Нашел место, где ужасы рассказывать. Ну тебя.

Взял кружку и ушел.

Жан посмотрел ему вслед. Умный человек, сразу видно. Вмазываться не хочет, и правильно делает. Жан залпом опрокинул кружку и грохнул кулаком по столу. Все умные, один он в дураках остался.

Ночью он долго лежал без сна, слушая мощный храп казармы. Лунные лучи лежали на полу, в них плавали пылинки. Воняло от сапог соседа. Кто-то присвистывал во сне, кто-то по-детски чмокал губами. Жан лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

За дверью простучали шаги – смена караула. Жан перевернулся на другой бок и умял подушку. А ведь ни свет ни заря подымут. За что ему такое наказанье?

- Что не спишь? – услышал Жан шепот и приподнялся на локте.

Легран лежал, повернувшись к нему лицом, закрыв глаза.

- Ну, так что не спишь-то? – голос его был совсем не сонным.

- До ветру собрался, - буркнул Жан. – Щас вернусь.

Он встал, натянул сапоги и вышел. Покачиваясь, пересек длинный коридор и вышел во двор. Луна светила – ярче не придумаешь, по траве протянулись резкие, почти черные тени.

За спиной послышались осторожные шаги, дверь скрипнула, и Жан резко повернулся.

- Ты за мной шпионить, что ли, взялся? – без всякого выражения спросил он, увидев на крыльце длинную фигуру.

- Нужен ты мне, - фыркнул Легран, останавливаясь рядом. – Я, может, тоже отлить хочу.

Он поднял голову, поглядел в темное небо. Зевнул, почесал шею.

- За полночь, поди, уже. Что, Вельен, маешься?

- Тебе какое дело…

- Да никакого, в общем. Тебя жалко. Вижу ведь, что маешься. Из-за этого, что ли?

Жан промолчал.

Легран огляделся. Они были одни. В раскрытые, несмотря на осень, окна казармы доносился мощный храп.

- Отойдем, что ли… - позвал Легран.

Они сошли с крыльца, сделали несколько шагов и остановились у забора. Легран вытащил трубку, похлопал себя по карманам.

- Эх, жаль, огня не захватил, - посетовал он. – А ты тоже хорош, дурак – про такие дела в трактире говорить. Ум-то есть у тебя? Мало ли, сколько ушей там слушает. Давай, выкладывай. Понял я, про кого ты. Неужто живой?

- Живой, - тихо ответил Жан. – Правда, лежит еще… неделя всего, как в себя пришел.

- Так он… у тебя, что ли?!

Жан молча кивнул.

– Вот это да! Силен парень… Где ж ты его прячешь? А если найдут?

- О чем и речь, - прошептал Жан. – Я уже от тени своей шарахаюсь. Сколько натерпелся – не рассказать… каждый раз иду в увольнение и трясусь – вдруг там от дома угли одни остались. Он вроде на поправку пошел… мы думали – все, концы отдаст. На той неделе я пришел – он еще говорить не мог, а узнал меня. Спасибо сказал.

- Спасибом сыт не будешь, - фыркнул Легран.

- Да Бог бы с ним, пусть лежит. Но ведь он… сегодня прихожу – а он… он просит, чтоб помог я ему. Записку вот просил отнести... одному человеку. А мне и отказать вроде неловко – не век же ему лежать в нашей халупе, а все ж страшно…

- Ты дурак, Вельен, - покачал головой Легран. – Да он на тебя сядет – пикнуть не успеешь. Ты хоть соображаешь, во что ввязался?

- Да соображаю я все. Жалко мне его, - признался Жан.

- С жалостью этой ты попадешь … сказать куда?

- Сам знаю. Только вот что делать теперь, не знаю.

- Как это что? – шепотом возмутился Легран. – Да пошли ты его куда подальше, и все дела.

- Не могу…

- Да почему, так тебя и разэтак?!

Жан покряхтел. Как ему объяснить? Как сказать, если слов таких он сызмальства не знал, это все для благородных слова, а им такое не пристало.

- Не могу, - повторил он. – Получается, что брошу я его. А у него ведь нет никого теперь. Один. И едва живой. А я присягу давал… и ему, получается, – тоже, - он запутался, махнул рукой.

- Ну, ты и дурак, - покачал головой Легран. – О себе не думаешь – о тетке своей подумай. Пропадет ведь. А если донесут?

- Того и боюсь.

- Ну, так и отправь его… Адрес подсказать или сам знаешь?

- Куда я его отправлю, Легран, ну куда? Он еще на ногах не стоит, только-только с того света вернулся. Как я его выгоню? Проще было сразу закопать…

- Да надо было закопать, - проворчал Легран. – Меньше мороки было бы. Жалельщик, мать твою. Пропадешь тут с тобой.

Он помолчал, повертел трубку в руках и поежился. Где-то заухала ночная птица.

- Ну, а от меня-то ты чего хочешь?

- Да ничего, наверное, - вздохнул Жан. - Совета хотел спросить… да вижу, что не советчик ты, - он махнул рукой.

- Не советчик. А то ты потом меня за собой потянешь… плавали, знаем. Думай сам. И меня в это дело не впутывай.

Легран спрятал трубку в карман и развернулся было, чтобы уходить, но остановился.

- Ты вот что… Как другу говорю, Вельен: выгони ты его. Все, что мог, ты для него сделал. А он тебе не сват, не кум, чтоб башку в петлю совать. Пусть сам разбирается, это их, господское, дело.

Он помолчал.

- А если меня еще раз впутать соберешься – донесу. Я предупредил.

Неторопливо, зевая, он двинулся за угол, к дощатой будке. Жан сплюнул и выругался – хмуро, но от души. Махнул рукой и пошел обратно, в сонную тишину казармы.


* * *


Бабка Катарина, вдова каменщика, жила одна уже пять лет. Муж ее погиб – сорвался с лесов на строительстве. Он был хорошим работником и, по счастью, успел скопить кое-что себе и жене «на безбедную старость». Старость Катарины не стала вовсе уж безбедной, но все-таки давала возможность прожить, не будучи никому обузой. Впрочем, обузой быть и некому: детей у Катарины и Мориса не было, хотя носила она пятерых, пятерых и родила, только двое умерли сразу, еще двое не пережили первую зиму, а первенец умер в шесть лет от быстрой какой-то болезни, распознать которую не сумели даже лекари.

- Бог дал – Бог и взял, - говорила Катарина довольно спокойно. – Чего уж тут… Спасибо, муж был. Да племянников у меня целый мешок – и всех я вынянчила, теперь вон – лбы здоровущее, у одного уж свои внуки есть.

Жила бабка Катарина скромно, но тихой ее жизнь назвать никак было нельзя. До старости сохранив неугомонный нрав, она целыми днями крутилась по многочисленной родне, помогая им нянчить детей, внуков, правнуков, племянников, внучатых племянников… «а дальше я и не считаю, чтоб слишком старой себя не чувствовать». Была бабка, несмотря на преклонные годы, бодрой и шустрой, всего год как перестала сама колоть дрова – теперь ей помогал в этом соседкин сын, здоровенный мужик-вдовец, который звал Катарину бабуней и, видно, крепко любил. Не проходило дня, чтоб он не забегал к бабке справиться о здоровье, а она улыбалась и совала ему что-нибудь вкусненькое. Мужика звали Пьером, был он бородат и с виду суров, но, как вскоре поняла Вета, беззлобен и добродушен.

Впрочем, увидев у бабуни чужую девку, «приблуду», как выразилась мать Пьера, мужик напрягся. Катарина, как могла, пыталась успокоить его, но понадобилась не неделя и не две, чтобы Пьер перестал видеть в Вете воровку, вознамерившуюся обманом завладеть бабкиным наследством. То, что наследства было – крошечный домик, кошка и клубки пряжи для вязания, Пьера нисколько не волновало – в предместье и за подобное могли пойти на душегубство, а после, если не повезет, и на каторгу.

Впервые столкнувшись с жизнью и миром простых обывателей, Вета долго не могла привыкнуть к их прямому, бескомпромиссному и бесхитростному взгляду на жизнь. Черное было для них черным, а белое – белым. Голод был голодом, но воровство не осуждалось, если человек шел на него из-за страха голодной смерти себе или детям. Их не волновали отвлеченные умствования о том, куда идут налоги и с кем нынче воюет или не воюет страна, они воевали каждый день – с нуждой, недородом, вьюнком в огороде, заморозками или гусеницами, считали, что до Бога высоко, а до короля далеко, и не верили в иную справедливость, кроме своей собственной. Были эти люди угрюмы на первый взгляд и не терпели попрошаек и лентяев, но если доходило до настоящей беды – могли помочь, не спрашивая имен и званий. Вета иногда думала, что судьба в лице бабки Катарины послала ей свою милость: здесь, в предместье Леррена, она могла жить долго-долго, и никто не нашел бы, не узнал бы бывшей графини прямо под носом у лорда-регента, да и искать бы никто не стал. Здесь, пожалуй, она могла бы в безопасности вырастить сына.

Сложно сказать, поверила ли бабка тому, что рассказала ей о себе неожиданная гостья, но сильно не расспрашивала. Видимо, ей было достаточно того, что Вета поклялась: она не воровка и не убийца, полиция ее не ищет (и это была правда – кому она теперь, после гибели Патрика, нужна?). Вета представилась сиротой, выросшей в батрачках, вышедшей замуж за мастерового. Теперь мужа убили в пьяной драке: сосед распускал руки, она пожаловалась мужу… кто же знал, что так выйдет? (прости, Патрик! Тысячу раз прости!). После похорон свекровь выгнала: нам, мол, такая не нужна, которая сына сгубила, а идти ей некуда. Вот и пошла новое место искать.

Местом ее стала теперь деревянная лавка в большой кухне, служившей одновременно и спальней, и гостиной. Как во многих не очень больших и небогатых семьях, в доме Катарины было всего две комнаты: одна жилая, вторая парадная, предназначенная для почетных гостей и «для фасону». В ней стояла деревянная кровать с большой периной и грудой белоснежных подушек, покрытая цветным лоскутным покрывалом, и огромный сундук, в котором хранились еще девичьи бабкины наряды. Часть нарядов пошла в дело: единственное платье Веты, еще то, которое дала ей Хая, совсем истрепалось. Но Вета никак не могла заставить себя снять его – в этом платье она была счастлива с Патриком, это платье помнило его живым. И если бы не уверения Катарины, что обноски не будут порваны на тряпки, а займут место в сундуке, она так бы и ходила, «как оборванка», как в сердцах сказала однажды бабка.

Вставали они до света и ложились рано; топили печь и пекли хлеб, кормили кур, которых было у Катарины аж целых пять штук. Потом Вета прибиралась в комнате, а бабка уходила за водой – эту работу она всегда выполняла сама и гордилась, что в свои годы еще способна удержать полные ведра на коромысле. День проходил в мелких заботах о хлебе насущном, и думать, и вспоминать было некогда.

Вета крутилась по нехитрому хозяйству бабки Катарины, вязала и шила, потихоньку прислушиваясь к тому новому, что происходит внутри нее. Ей казалось, что она попала в другой мир и другую жизнь, и это помогало приглушать постоянную, ноющую, как больной зуб, боль утраты.

Дни были одинаковыми, монотонными и серыми, никакими. Вета терпеливо пережидала пустые часы, занимаясь чем-то необходимым и обыденным, что не имело совершенно никакого значения. День был не настоящий, настоящими были ночи. Ночь – вот единственно реальное время, в котором она оживала и вновь становилась собой.

Ночью приходил Патрик. Живой. Настоящий. Веселый. Садился на край ее постели, смеялся и просил подождать чуть-чуть. Родится малыш, и он заберет их к себе, и они уйдут туда, где их никто не найдет. И пусть Вета не винит себя, она ни в чем не виновата и все сделала правильно, он жив и скоро вернется. Вета смеялась, кивала, и ледяной ком, в который смерзлась ее душа, таял, уступая место облегчению и надежде.

Утром она открывала глаза, и все продолжалось. Серые дни, лед внутри, усталость и безразличие. Поэтому, едва выпадала свободная минутка, Вета пряталась в угол и закрывала глаза, уходила – туда, где Патрик был жив и помнил о ней.

Бабка Катарина сначала поглядывала на свою жилицу с беспокойством, пробовала расспрашивать, что случилось. Вета отговаривалась усталостью. Потом Катарина стала тормошить ее, говоря:

- Не нравишься ты мне, девка. Говори! А ну-ка говори!

- Что говорить, бабушка? – вяло сопротивлялась Вета.

- Что хочешь, то и говори. О муже рассказывай. Он у тебя что, красивый был?

Говорить было больно. Каждое слово царапало душу, как камень с зазубренными краями. Вета не могла и не хотела расстаться даже с крупицей тех воспоминаний, в который Патрик принадлежал ей и только ей; на все попытки бабки она отнекивалась, потом стала зло огрызаться. Но Катарина не унималась, и девушка нехотя цедила сквозь зубы самые мелкие и незначительные подробности: что любил Патрик, как одевался, что предпочитал на обед или на ужин. Рассказывать это было опасно, но бабка, казалось, не замечала откровенного вранья или нестыковок: откуда бы мастеровой умел охотиться или как мог любить зайчатину в белом вине? И вытягивала, вытягивала из девушки все новые крохи, слушала и кивала. В какой-то момент Вета поняла, что ей это нужно, что в рассказах Патрик становится больше живым, чем в ее снах. И говорила уже сама, без понуканий, и улыбалась, вспоминая. А однажды вечером, вдруг запнулась на полуслове, посмотрела на бабку широко раскрытыми, изумленными глазами и прошептала, словно поняла только сейчас:

- Он ведь умер…

Слезы хлынули градом, полились по лицу, закапали на деревянную столешницу, но Вета сидела молча, словно недоумевая, не замечая ничего вокруг. И только спустя минуту вздрогнула, будто проснувшись – и застонала, зарыдала в голос, упала головой на стол. И плакала, как в детстве – горько, отчаянно, колотя кулаками – как не плакала уже давно, с той самой ночи или раньше, намного раньше.

Бабка терпеливо пережидала, только гладила ее по голове, по трясущимся плечам. А когда Вета всхлипнула в последний раз и вытерла мокрые глаза, сказала мягко:

- Вот и хорошо, вот и умница. Теперь будешь жить. А то ведь сухая ты была, девка, а это ой как плохо. Боялась я за тебя, все приглядывала, как бы ты руки на себя не наложила. – И вздохнула: - Горе, девонька, не спрашивает, куда да когда являться, приходит само, когда не ждали. Вот и тебе пришлось. Ну да что ж – зато дите у тебя будет, для него жить надобно. Твой-то Патрик во сне к тебе приходил, верно?

Вета кивнула.

- Теперь реже приходить будет. Вылила ты, теперь и тебе, и ему легче станет.

Как-то раз Катарина отправила девушку на рынок – кончились соль и мука. Уже катил к концу ноябрь; деревья, уже разноцветные и полуоблетевшие, неторопливо роняли листья на головы прохожим, и Вете казалось, что она слышит этот слабый шорох. Девушка шла неторопливо, осторожно ставя ноги – уже стал виден под одеждой живот, иногда было тяжеловато ходить – и куталась в старый плащ, отданный ей Катариной.

До рынка совсем недалеко, но так хотелось пройтись ясным погожим деньком. Накануне сутки лил дождь, и дорога еще не успела просохнуть, оттого вдвойне дорогим было это нежаркое осеннее солнышко. Вета ловила глазами лучи, щурилась и думала о том маленьком, что растет у нее внутри. Впервые за все эти месяцы тоска внутри улеглась и свернулась тихим клубочком. Какое теплое солнце… Она свернула в переулок, чтобы выйти к реке… постоять немного на берегу, посмотреть на ленивую, полусонную Тирну…

Где-то впереди раздались мужские голоса и смех. И Вета дернулась и ускорила шаг, потому что это смеялся Патрик. Надо догнать и окликнуть его, он поможет ей донести корзинку, и она расскажет ему, что…

Отмахнувшись от боли, привычно шевельнувшейся внутри, девушка ускорила шаг. Переулок изгибался, и, свернув за поворот, она увидела идущего впереди высокого светловолосого человека. Он только что махнул рукой приятелю, ушедшему в один из дворов, и теперь шел неторопливо и легко по улице к берегу реки. Волосы его золотились на солнце, он слегка прихрамывал…

- Патрик! – закричала Вета и побежала за ним. – Патрик, подожди, постой!

Она догнала его и схватила за плечо. Человек обернулся…

Это был совсем незнакомый мужчина, намного старше Патрика – лет, наверное, тридцати с небольшим. Ну, совсем не похож – грубое, точно из камня выточенное лицо, небольшие, глубоко сидящие глаза. Только волосы – золотистые, вьющиеся… и такая же светлая борода. Мужчина удивленно и недоумевающее смотрел на нее, потом неожиданно улыбнулся:

- Обозналась никак?

- Простите, - пробормотала Вета, отступая на шаг. Дверь, ведущая в счастье, захлопнулась с могильным стуком. – Простите…

- Бывает, - усмехнулся мужчина. Окинул ее оценивающим взглядом: – Куда бежишь-то, красавица? На рынок, что ли? А то давай помогу.

Руки его потянулись к корзинке Веты, но девушка вырвалась… Всхлипнув, бросилась бежать – не видя, куда, не разбирая дороги и натыкаясь на прохожих. Остановилась лишь тогда, когда ноги обожгла сквозь башмаки ледяная вода – и только тогда поняла, что выскочила на берег и едва не по щиколотку влетела в осеннюю Тирну.


* * *


Боль. Постоянная, ровная, неумолимая. Оглушающая, изматывающая, лишающая сил. Боль – это все, что осталось в жизни. Ни повернуться, ни вздохнуть нельзя без того, чтобы она не скалилась неумолимой усмешкой, не набрасывалась, грызя и терзая тысячами ножей. Ни проблеска, ни лучика надежды. Калека. Ты никогда не встанешь на ноги.

Как, оказывается, может изматывать простая боль. Каким умным был тот, кто впервые придумал пытку. За минуту этой боли можно прожить тысячу лет, покаяться во всех грехах, сознаться во всех деяниях, тысячу раз отречься - лишь бы получить хоть крошечную долю облегчения. Какими наивными они с Яном когда-то были, осуждая тех, кто не вынес пыток, сломался… да если бы тебя пытали сейчас, ты выдал бы все, что угодно – лишь бы уйти.

Даже там, на каторге, умирая в переполненном бараке, он не чувствовал такой боли и такого отчаяния. Даже там что-то светило впереди. Даже под кнутом… там боль была все-таки конечна.

А может, просто он был сильнее...

Иногда Патрик ощущал себя древним стариком. Все, что можно сделать и увидеть на этом свете, он уже сделал. И просил Бога: отпусти…

Сколько раз ему хотелось – шагнуть с обрыва, прекратить эту длящуюся без конца и времени боль, уйти. Туда, в тишину, в пустоту – там нет этой боли. Если бы можно было – шагнуть; он ведь и пошевелиться не может без посторонней помощи. Какая насмешка… Или уснуть - и не проснуться. Нет, уснуть – и, проснувшись, понять, что все было только сном; проснуться прежним, и жив отец, и Ян тоже жив, и все хорошо.

Нет, говорил он себе, надежда все-таки есть. Это не навсегда. Все конечно. Все кончится. Все уйдет.

Ведь сказали же ему – там, на серой равнине без красок и времени, - тебе рано сюда. А как же иначе? Своими жизнями, своими душами они заслонили его; как же теперь он может поддаться отчаянию?

Значит, нужно шевелиться. Терпеть. Верить. Ждать, стиснув зубы. Боль – конечна. Она не навсегда. Да полно, такое ли ты терпел без крика? И не такое… только, конечно, не так долго. А потом, когда все закончится, - встать. Встать и идти дальше.

Господи, если Ты есть, не оставь меня. Я знаю, что все во славу Твою, Господи. Я знаю, что Ты любишь меня – иначе зачем с таким упорством Ты вытягиваешь меня из-за края снова и снова? Господи, об одном прошу – дай сил. Сил вытерпеть это и остаться человеком. Не забиться в щель. Снова идти по своей дороге. Идти, потому что обещал, потому что должен. Потому что хочу, в конце концов. Сил прошу, только сил, Господи…

Злые слезы скатывались к вискам, падали на подушку. Патрик не вытирал их – не было сил поднять руки. Искусанные губы саднили. Тихо дышала за занавеской тетка Жаклина. Ночь. Тишина.


* * *


…День был не по-осеннему жарким и душным. Казалось бы – уже октябрь на дворе, а солнце палит, словно в июле. Собаки лежали, высунув языки, у калиток, и даже лаять у них не было сил.

Разморенная улица тонула в тишине. Ни ветерка, ни звука. Ленивый гомон детишек смолк, придавленный раскаленным небосводом. Скорее бы вечер… хоть ветерка бы нам, хоть капельку осенней прохлады!

В тишине – ленивой, размеренной – пряталось тяжелое ожидание. Ожидание чего-то неявного, но страшного. И люди прятались по домам, и осенние птицы притихли, и дома съежились за закрытыми от солнца ставнями.

Ожидание царило на маленькой улице предместья Леррена.

А когда к городу подкрался вечер, ожиданию надоело томить людей. И оно сгинуло, спугнутое стуком подков верховых, грохотом колес большой черной кареты, блеском аксельбантов и шевронов на мундирах офицеров.

Кавалькада остановилась у крайнего домика тетки Жаклины, словно не замечая испуганных взглядов соседей из-за ставен и задернутых занавесок. Офицерам не было дело до пересудов толпы. А особенно не было до этого дела единственному среди военных штатскому господину – худому, черноволосому, обликом схожему с хищной птицей, одетому строго, но дорого. Он даже не соизволил сам распахнуть дверь домика – за него ударом ноги это сделали солдаты.

Не глядя на выскочившую на порог хозяйку, тут же склонившуюся в поклоне, господин прошел в сени, поморщился от запаха трав и свежей капусты. Оглядел маленькую, чисто прибранную комнату, нахмурился. И лишь тогда соизволил обратить внимание на женщину, которую уже схватили за руки двое солдат.

- Где он? – отрывисто спросил господин.

- Помилуйте, ваша светлость, кто «он»? – залепетала хозяйка, резко и сильно бледнея.

Господин не удостоил ее ответом, лишь кивнул своим. Офицер – седой, солидный – шагнул к скрытой занавеской двери в горницу, рывком распахнул ее. Обернулся:

- Здесь!

Господин отодвинул онемевшую Жаклину, неторопливо двинулся в горницу. Войдя, остановился на пороге, удовлетворенно улыбнулся.

- Ну, здравствуй, что ли… господин беглый каторжник.

Светловолосый молодой человек, лежащий на кровати, попытался приподняться – не получилось, одарил вошедшего ясной улыбкой.

- Здравствуй и ты, господин узурпатор. Давно не виделись, правда?

Одним движением господин оказался у кровати. Несильно, но точно ткнул кулаком лежащего – тот беззвучно упал на постель, голова его безжизненно мотнулась. Господин обернулся к своим:

- Взять.

Дико закричала хозяйка, метнулась в горницу, упала на колени:

- Ваша милость, пожалейте! Слабый он еще, куда вы его?

- И ее с собой, - распорядился господин, брезгливо вытирая руки.

Повернулся и вышел.

Онемевшая улица следила, замерев от ужаса, как выволакивали из дома – руки безжизненно повисли, на повязках, охватывающих тело, расплываются темные пятна – юношу со светлыми волосами; как кричит и бьется в руках солдат тетка Жаклина, добрая соседка, лекарка, зла никому не сделавшая; как один из офицеров походя пинает сапогом кошку, в недобрый час попавшуюся ему под ноги. Арестованных швырнули в карету, господин и офицеры вскочили верхом, солдаты забрались на запятки. Миг, свист кнута, стук колес – и нет никого, точно привиделось. Тишина на улице. Только жалобно хлопает под порывом налетевшего спасительного ветра незапертая дверь маленького домика….

… Рядовой Жан Вельен дико вскрикнул и дернулся, рывком сел.

Приснится же такое… Жан закусил край одеяла. Прав ведь парень. Покуда он у них, жить им да бояться. Может, и вправду лучше – отнести весточку да скинуть с плеч тяжесть? Вот же навязалась беда на голову…

Быстрее бы уж, что ли, увольнительная…

Ночь, до рассвета еще далеко, храпит казарма. В распахнутое окно льется свежий осенний воздух. Жан ошалело помотал головой и упал обратно на постель.


* * *


Смерть короля Августа Первого поставила Лерану в затруднительное положение. Впервые за почти пять сотен лет страна осталась без короля, а королевский род пресекся. Так было во времена Первой смуты, о которых помнили теперь разве что историки; в народе, правда, до сих пор жила легенда (или сказка) о принцессе Альбине, но это была именно сказка. Придворные историографы и летописцы цитировали старые книги, проводили параллели, но дальше предположений и сравнений дело не шло; вопрос «что теперь делать?» занимал умы гораздо больше, чем какие-то совсем давние, почти сказочные времена.

Прямых наследников рода Дювалей не осталось. Его Величество Август хоть и являлся только троюродным племянником короля Карла Третьего, какие-то права на престол все-таки имел – за неимением лучшего. Теперь страна стояла перед выбором: либо идти под руку Версаны (королева Марианна принадлежала к дому Дювалей сразу по двум линиям), либо искать родственников королевского рода среди непрямых потомков. Таких, например, как герцог Густав Гайцберг, при Карле Третьем – министр внутренних дел, шеф тайной полиции, ныне лорд-регент. Гайцберг был не в пример ближе…

Надо ли говорить, что не прошло и недели, как лорду-регенту присягнул почти в полном составе Государственный Совет. «Корона Лераны лежит ныне в пыли, - сказано было лордами. – Мы просим вас, милорд: поднимите ее. Стране нужен король. Мы клянемся вам в верности». Надо ли говорить также, что Гайцберг не заставил себя просить дважды.

Все было предсказуемо, думал лорд Лестин, оставаясь один вечерами, и смотрел, как играет огонь дровами в камине, и вспоминал прошлое. С некоторых пор ему осталась одна радость – вспоминать. Наверное, так приходит старость – события дней минувших кажутся яркими и живыми, в противовес событиям нынешним, бледным и тусклым. Его мало трогала вся эта шумиха, траурная суматоха и почти паника, охватившая дворец. С того самого дня, как Гайцберг объявил о гибели Патрика, все потеряло смысл. И даже чувство вины – «Не уберег!», терзавшее старого лорда, стало почти привычным. Не уберег… не выполнил просьбу Карла, старого друга… не уберег воспитанника, почти сына, которого любил и которым гордился… не сберег короля для страны. И что за печаль, если нет его вины в том, как погиб Патрик, все равно – не уберег. Больше ничего не осталось в жизни, за что стоило бы цепляться, чем стоило бы дорожить. Лестин равнодушно воспринял известие, что он выведен из состава Государственного Совета – теперь это было не важно. Только арест Марча ударил его, как ножом по живому, но и эта боль быстро стала тупой и привычной.

Лорд Лестин не запил, не опустился, не уехал в поместье, как ожидали многие, и даже не заболел. Как прежде, появлялся во дворце каждый день, аккуратно и просто одетый, вежливый, спокойный. Сам он не смог бы объяснить, зачем приезжает так часто, ведь теперь его присутствие не требовалось, а воспитывать было попросту некого. Зато он заходил почти ежедневно к принцессе Изабель и старался, как мог, ободрить и развеселить ее… в глубине души старый лорд чувствовал, что эта девочка с заледеневшими темными глазами – единственный живой человек, который ему нужен. Сходство с братом, прежде почти незаметное, придавало ей особое очарование, так нужное сейчас одинокому старику. В свою очередь и Изабель, видимо, инстинктивно чувствовавшая, что она нужна, старалась быть с лордом как можно мягче. Хотя, думал Лестин, может быть, и она просто ловит в старом воспитателе тень брата – ведь лорд Лестин и его воспитанник были очень близки прежде. Лестин помнил Патрика живым и не верил в его виновность – это было для Изабель самым главным; с Лестином могла она говорить свободно, не опасаясь ненужных упреков или увещеваний, могла вспоминать самые мелкие, прежде такие незначительные подробности.

Маленькая принцесса, как все еще по привычке называл ее про себя Лестин, оказалась, видимо, никому, кроме сестер, не нужной теперь. С матерью, насколько мог он понять, Изабель не виделась неделями; что уж там между ними было – темна вода, но даже общая потеря не сблизила мать и дочь, как можно было ожидать, а даже больше отдалила их друг от друга. Принцесса проводила почти все свободное время с близняшками-сестрами, но вечерами все-таки оставалась одна. Штат фрейлин ее не убавился, конечно, но Изабель перестала принимать участие в их забавах; впрочем, траур по королю Августу развлечений и так не предусматривал. Лорд Лестин часто думал, что ждет ее дальше. Кому она нужна, дочь прежнего короля… вероятнее всего, Густав, став правителем, выдаст ее замуж за кого-нибудь из соседних принцев; не она первая и не она последняя, принцессы редко выходят замуж по доброй воле и любви.

Маленького Августа похоронили в королевской усыпальнице со всеми положенными по протоколу почестями. И забыли на диво быстро, озабоченные делами текущими, суетой, жизнью. За всеми этими церемониями, приспущенными траурными флагами, отменой увеселений во дворце, соболезнованиями от иностранных послов потерялся маленький веснушчатый мальчик с веселыми ямочками на щеках. Не было мальчика, был король, «король вообще» - самая нужная и самая бесполезная фигура в дворцовой иерархии. Можно легко заменить одну фигуру с таким именем на другую – никто и не заметит подмены. Только золотоволосая девушка в траурном платье приходила вечерами в усыпальницу и долго стояла над красиво изукрашенной могилой. Лестин видел ее однажды, когда, сам терзаемый смутным чувством вины перед малышом, пришел сюда, чтобы в очередной раз коснуться пальцами выбитых на могильной плите букв имени, увесистого, длинного имени. А Изабель не видела его, она вообще никого не замечала, стояла, глядя в никуда, порой смахивая с щек слезы… о чем она думала? Вспоминала мальчика? Или думала о том, другом, о котором и говорить, и напоминать ныне запрещено?

Знал ли вообще этот малыш, думал порой Лестин, что он – король? Может, и знал – по-детски, как в сказке, где «жили-были король с королевой, и не было у них детей…» Вот, оказывается, чем оборачивается для страны это «нет детей» - смутой и безвластием, паникой и угрозой быть растерзанными соседями. Кто бы мог подумать, как мудры старые сказки.

Минул месяц, самый тяжелый после смерти близкого человека и самый трудный в междувластии. Коронация Гайцберга – нет, уже Густава Первого – состоится в ноябре; уже разосланы приглашения королям Версаны, Элалии и Залесья. Лестин взирал на суету во дворце с полнейшим равнодушием – его это все равно не касалось. Лорд Марч, по слухам, был выслан в свое поместье в провинции Тарской; поразительно, думал Лестин, отчего не тюремное заключение, отчего не казнь – всего лишь ссылка, за связь с опасным государственным преступником – слишком легкое наказание. Не иначе, Густав на радостях смягчился.

Воскресное это утро ничем не отличалось от прочих. Как обычно, лорд Лестин смог уснуть уже на исходе ночи; как обычно, утром долго валялся в постели – теперь торопиться было совсем некуда. С грустью подумал лорд, что тревога и опасность имеют свои плюсы: они держат нас в напряжении и не позволяют расслабиться, но при этом не дают расхандриться окончательно. Сейчас, будь жив Патрик, ему бы наверняка пришлось мчаться куда-нибудь с утра пораньше, да еще и с оглядкой, да еще и придумывая тысячи причин для своего отсутствия. Минуло время подвигов, вздохнул Лестин, осталась нам, старикам, только мягкая кровать да старые, гудящие на непогоду кости. Кости, кстати, и правда ломило – видно, к дождю. Осень в Леррене еще не наступила, но октябрь – уже не лето, до затяжных дождей осталось не так уж много.

Только к полудню Лестин встал, наконец, с постели, кряхтя, облачился в халат и спустился в столовую. Он уже допивал кофе, когда на пороге вырос слуга и сообщил, что там в передней лорда спрашивают.

- Кто спрашивает? – удивился Лестин. – Из дворца?

- Нет, ваша милость, не из дворца, а от кого-то неизвестный посыльный. Изволите принять?

Лестин подумал.

- Зови сюда. Или нет, подожди – сам к нему выйду.

Кому бы это быть? Наверное, графиня Экташ просит вечером в карты: третьего дня Лестин с удивлением обнаружил в старой даме, приехавшей во дворец просить за внука, истинную ценительницу такой простонародной, многими дворянами презираемой, а им, Лестином, любимой игры в дурака. Настроение вмиг поднялось – старую графиню лорд уважал, как мало кого – была она резка, решительна и умна, и действовала, не оглядываясь на мнение «общества», как оглядывались многие дамы ее круга.

Солнце заливало лучами неширокий холл, и посыльный – коротко стриженый коренастый мужик лет чуть за тридцать – обливался потом, мялся на пороге, комкая в руках шапку. Одного взгляда на нескладную, нелепую фигуру Лестину хватило, чтобы понять: перед ним переодетый солдат. Оттого и нелепым казался он, что не привык носить штатское, что не знал, куда девать руки, если они не вытянуты по швам. Круглое лицо мужика обильно усыпали бисеринки пота.

Это было уже странно: ни у графини Экташ, ни у кого-то другого из знакомых Лестину дворян переодетых солдат в слугах не водилось. Привычной настороженностью откликнулось сердце. Лестин еще не осознал, откуда она, а уже тревога толкнулась в душе.

- Чего тебе? – спросил он, останавливаясь в дверях.

Мужик вздрогнул, обернулся. Сделал шаг навстречу.

- Вы лорд Лестин? – голос его звучал умоляюще. – Велено лично вам передать…

- Я. Кем велено? Что передать?

Мужик придвинулся совсем близко, обдав его запахом терпкого пота, оглянулся. Отер ладонью губы.

- Велено передать… - совсем тихо сказал он. - Халкин опять понес.

- Что? – не понял Лестин. – Какой Халкин? Куда….

Сердце пропустило положенный удар и застучало, как сумасшедшее. Халкин. Понес. Понес Халкин.

Понес Халкин!

…Это случилось лет, кажется, девять назад. Лорд Лестин и наследный принц поехали, помнится, кататься верхом и уехали довольно далеко от города. Под Патриком был тогда недавно объезженный, довольно своенравный молодой жеребец Халкин, подарок королевы Версанской; принц им страшно гордился и впервые умолил отца отпустить его на верховую прогулку на новом коне. Как уж так случилось, что они заехали так далеко в лес, Лестин не помнил; забыл также и то, что напугало непривычного к лесным запахам и звукам жеребца. Халкин понес. У двенадцатилетнего Патрика хватило храбрости и умения спустя несколько миль остановить и успокоить коня, но что пережил за эти минуты Лестин, знал только он сам. Когда примчавшийся вдогонку воспитатель обнаружил принца не только живым, но и целым, хоть и изрядно перепуганным и растрепанным, у него не просто камень с души свалился - он понял, что заново родился на свет. Халкин, тяжело дышащий, в мыле и пене, выглядел страшно довольным собой, а мальчишка, увидев смертельно бледного воспитателя, сполз с коня и начал вдруг икать и хохотать, как сумасшедший. Его Величество остался, конечно, в счастливом неведении относительно этой истории. А для Патрика и Лестина с тех пор это стало чем-то вроде кода, просьбы о помощи, в которой нельзя было отказать. Так просил принц о разговоре наедине, когда впервые влюбился в отцовскую горничную в четырнадцать лет и мучился целый месяц, не понимая, что с ним происходит. Так он пришел к Лестину после единственной и очень тяжелой ссоры с Изабель, и тогда лорду пришлось мирить детей, никогда прежде не ссорившихся и жизни друг без друга не мыслящих. Такие слова передал Патрик, когда его арестовали. И вот – теперь…

Но это значит, что он – жив?!

Лестин поднял ошарашенный взгляд на посыльного. Попятился в гостиную, поманил обалделого солдата за собой, плотно прикрыл дверь. Шепотом крикнул:

- Где он?!

- У тетки моей, - так же шепотом ответил солдат. – В слободе. Я расскажу, где.

- Как давно?

- С месяц, что ли…

- Живой?!

- Живой, но не очень. Раненые они…

Лестин тихо выдохнул.

- На словах что просил передать?

- Вот – про Халкина. И еще что жив. И прийти просил.

- Где живет эта твоя тетка?

- Я сейчас расскажу. Только, ваша милость… - Жан запнулся, но глаза его глядели умоляюще и строго. – Вы либо сегодня до вечера придите, либо через неделю только. У меня увольнительная… чтоб я дома был. Я вас в лицо знаю, а тетка – нет… вдруг кто чужой увяжется или еще что. Мне за них быть спокойным надо. Обещаете?

Лестин, помедлив, кивнул.

- Я приду сегодня же…

- Не позже вечера только, хорошо? У меня ж увольнение до полуночи. А найти нас просто – дом на самой окраине…


* * *


День обещал быть теплым и солнечным, и никого в доме не удивило, что лорд после обеда собрался на воскресную прогулку. Он отказался от кареты, заметив, что еще не так стар, чтобы не усидеть на лошади, и не взял никого из слуг. При этом оделся как можно проще и сапоги натянул старые, разношенные, удобные на ноге. Надевая плащ, Лестин мимоходом обронил, что отыскал на окраине города чудную оружейную лавку, где встречаются кинжалы и шпаги, привозимые Бог весть откуда. Нынче воскресенье, и Ворота закроют позже, так что если он задержится к ужину – не беда, только аппетит нагуляет.

Он ехал неторопливо, отпустив поводья, и смотрел по сторонам, изредка потирая левую сторону груди. Непривычно сильно болело сердце. После недели дождей улицы казались промытыми и, несмотря на жидкую грязь под ногами, почти праздничными. Вот только лица прохожих, несмотря на воскресенье, казались по-будничному озабоченными.

Мимоходом лорд подумал, что слишком часто встречает теперь такую вот печать озабоченности и – что греха таить – настороженности на лицах встречных. И неважно, во дворце или на улице – словно прислушиваются люди, словно недоумевают, что же дальше будет и как жить. А может быть, мелькнула мысль, это ему лишь кажется – у самого на душе тяжело, вот и видит в других все, что у самого болит. На воре шапка горит, усмехнулся старый лорд.

Миновав рынок, Лестин покосился на темную громаду Башни и вздохнул. Лорд Марч… если бы тогда, месяц назад, он точно знал, что сможет помочь, рванулся бы на помощь, не раздумывая. Все равно надеяться больше не на что…

Если, конечно… если то, что он услышал сегодня – не сказка и не выдумка. И не яма, в которую с размаху лезет старый придворный, потому что жить без веры – еще страшнее.

Солнце клонилось к закату. Через Ворота тек сплошной людской поток: торговцы, ремесленники, крестьяне разъезжались с ярмарки. Стражники у ворот парились в тяжелых доспехах и, сняв шлемы, вытирали взопревшие лбы – день выдался почти по-летнему жарким. Лестин подумал, что и он оделся сегодня слишком тепло, но сразу за Воротами ветер хлестнул холодной плетью – уже осенний, вечерний, зябкий.

Дорога, которую указал солдат, вела из города к поместью графа Радича. Если то, что рассказал солдат, - правда, то пока все вроде совпадает. Как же он, бедняга, волок раненого – ночью, от каждой тени шарахаясь? Простой мужик, солдат… Господи, неужели это – правда? Лестин поднял голову, взглянул в высокое, без единого облачка, небо и перекрестился украдкой. Или Ты и правда любишь нас, что помогаешь – вот так, почти чудом?

Лавка торговца оружием выделялась среди домиков и домишек узорчатой вывеской. Лестин привязал лошадь у входа и неторопливо поднялся по ступеням. Прозвенел в глубине колокольчик, метнулся из-под ног серый кот, пахнуло теплом и оружейной смазкой. Хозяин - щекастый малый с черными пристальными глазками, увидев лорда, расплылся в улыбке и выложил на прилавок едва ли не дюжину изящных стилетов. Лестина знали и уважали здесь; спустя несколько минут болтовни ни о чем, а более всего о свойствах привезенных из-за моря кинжалов хозяин украдкой кивнул на незаметную дверь за стойкой.

Черный вход выходил во дворы, а оттуда дорога известная – не впервой. Через пару минут коренастый, закутанный в простой плащ буржуа неторопливо шагал по пыльной деревенской улице.

Маленький, неказистый дом в самом конце улицы Лестин узнал сразу – солдат описал его точно. Низкое солнце золотой кистью мазало маленькие, подслеповатые оконца и кривую яблоню во дворе. Труба дымила – видно, по осеннему времени уже начали топить печь. Калитка не заперта; из подворотни выскочил навстречу кудлатый щенок, но лаять не стал, приветливо обнюхал нежданного гостя. Лестин решительно повернул щеколду.

Чисто выметенный маленький дворик, поленница, в глубине – сарайчик. Невысокое деревянное крыльцо… скрипнула дверь, из избы вышел давешний посыльный – Лестин признал его по неторопливой походке. Всмотрелся, приставив ко лбу ладонь козырьком, чуть приметно улыбнулся. Подумал, поклонился.

- Доброго вечера, ваша милость, - негромко проговорил солдат. – Заходьте в дом… я только дров наберу, мигом.

Холодало. Лестин поежился, плотнее запахнув плащ. В темных маленьких сенях он едва не стукнулся лбом о притолоку, отыскивая дверную ручку. После темноты его ослепил закат, бивший в окна кухоньки, и Лестин не сразу разглядел хозяйку – худую, широкоплечую тетку, возившуюся у печи.

- Бог в помощь, хозяева. Гостей привечаете ли?

- Ой, матушки, - испугалась хозяйка и обернулась. Удивленно посмотрела на вошедшего – и склонилась в поклоне. Не обманули ее ни скромность одежды, ни поношенные сапоги и шляпа. Такие важные птицы, видно, не залетали в небольшую эту избу, но тетка поклонилась без боязни, хотя и настороженно. – Добрый вечер, ваша милость…

- Не пугайся, тетка, - проговорил возникший за спиной утренний знакомец. – Свой это. Тот самый. Ничего. Лучше свечу зажги – видишь, гость важный…

Лестин шагнул на середину, растерянно обвел глазами комнату. Обернулся к солдату:

- А где же…

- Сюда, ваша милость, - кивнул ему солдат.

Тетка ощупала пришедшего настороженным взглядом. Чуть помедлив, сказала:

- Только недолго, ваша милость. Слабый он еще. И чтоб не тревожить, чтоб никаких плохих известий… - и закончила решительно: - Иначе выгоню сразу, не посмотрю, кто вы есть!

Солдат хмыкнул не то осуждающе, не то одобрительно. Подошел к занавеске, прикрывавшей вход из кухоньки в горницу, просунул голову, что-то сказал. Обернулся, давая пройти, отступил…

Не в лад стукнуло сердце. Очень спокойно, неторопливо Лестин вошел в горницу. Остановился, обвел глазами комнату. Прислонился к косяку.

- О Господи… - едва слышно выдохнул он.

- Лорд Лестин… - лежащий на узкой деревянной кровати приподнялся.

Жан внимательно посмотрел на обоих – и тихонько вышел, притворив дверь.

На негнущихся ногах Лестин подошел, опустился на колени рядом с постелью. Осторожно положил ладонь на бессильные пальцы, другой рукой провел по растрепанным светлым волосам.

- Мальчик мой… Живой… - перехватило горло.

Патрик, повернувшись, уткнулся лицом в его широкую ладонь и замер.

Несколько секунд они молчали.

Потом Патрик поднял голову и слабо улыбнулся.

- Все случается так… как должно… правда?

Лестин провел пальцами по его лицу, отнял ладонь.

- Нет, Патрик. Просто судьба сама выводит. Вот она и вывела… Как вы уцелели, мой принц?

- Долго рассказывать… А вы… как узнали?

- О! – Лестин усмехнулся. - Лорд-регент – а теперь уже Его Величество – был столь любезен, что сообщил нам о вашей гибели. Комендантский час в столице снят, патрули из провинции убраны. Теперь все спокойно.

- Очень мило с его стороны, - Патрик говорил медленно, негромко. – Что с Марчем? Он не пострадал?

- Марч был арестован, а теперь выслан из столицы, - тихо ответил Лестин, вставая и садясь на край кровати.

Патрик шепотом выругался, глядя в потолок. Поднял голову.

- Почему… Его Величество? А… а что же Август?

- Мой принц, давайте не будем сейчас о делах. Вы еще не вполне окрепли. Может быть, после?

- Нет, Лестин, сейчас. Что с Августом? Что вообще происходит?

Лестин вздохнул.

- Ваша хозяйка меня убьет, если я стану рассказывать вам все и сразу. Она строго-настрого предупредила: недолго и немного, и никаких тяжелых известий.

- Лорд Лестин, что с Августом? Что случилось? Переворот? Да говорите же! - шепотом крикнул Патрик.

Лорд оглянулся, подошел к двери, прислушался. Плотно закрыл, отрезая звуки соседней комнаты. Осторожно сел рядом - и заговорил.

- … Отец, что ли, евойный? – прошептала Жаклина, косясь на закрытую дверь.

- Не знаю, - Жан был мрачен. – А тебе не все ли равно?

- Да нет, не отец вроде, - деловито сновали пальцы – Жаклина перебирала крупу. - Отец бы уж давно примчался. Да и не похожи они вроде. Может, дядя?

- Тебе, тетка, какая разница? Главное, что заберут его отсюда, вот и все.

- Интересно же…

- Вам, бабам, лишь бы интересно. Еще бы толк был с вашего интереса…

- А ты помолчи-ка, умный какой. Сам мне эту обузу навязал на голову, еще теперь и рот затыкает. Я ж никому, только тебе. Сама понимаю, не дура.

- И что ж ты понимаешь?

Тетка оглянулась, тщательнее зашторила окошко.

- А то и понимаю. Видать, не простой этот парень. Видать, птица важная. И думается мне, что не просто так он в канаве той валялся. И не просто так в рудники попал. Может, и не разбойники вовсе его ухлопали. Может, свои же… наследство делили или еще как. А он выжил – вот и прячется теперь. А этот, дядя-то – он, видать, из богатеньких. И видно, любит его.

- Может, и так, - пробурчал Жан. Эх, тетка, тетка, знала бы ты…

Он осторожно поднялся, бесшумно прошел к двери в горницу, прислушался. Переплетались негромкие голоса, слов не разобрать. Жан украдкой перекрестился. И не надо! Целее будешь…

…Они говорили долго. Лестин, слушая принца, то морщился, то неслышно вздыхал. О том, что случилось с ними со времени следствия и суда, Патрик рассказал очень скупо. О Вете и своей тревоге за нее – подробно… и ему стало легче, когда он не увидел на лице лорда этой непонимающей, сожалеющей усмешки.

Несколько раз в комнату заглядывала возмущенная тетка, но, наткнувшись на требовательный, молящий, отчаянный взгляд Патрика, вздыхала и снова скрывалась за дверью. Заглянув в третий раз - уже село солнце, сумерки протянулись в комнату, - Жаклина внесла в комнатку свечу; подошла, провела пальцами по повязкам, предупредила: «Скоро ужин, а потом перевязка». Патрик кивнул, подавив вздох.

- Что же нам с вами делать, Патрик, - задумчиво проговорил Лестин, когда тетка вышла.

Патрик помолчал.

- Пока что вам нужно уехать из столицы как можно дальше, - неторопливо сказал Лестин. – Надолго.

Патрик качнул головой.

- Лорд Лестин, я не могу. Я должен ее найти. Я понимаю: мне нужно исчезнуть – самое меньшее на полгода, чтобы обо мне забыли. Но… за полгода я окончательно потеряю шанс разыскать ее. Сейчас это еще можно сделать, а потом… Бог весть куда могла Вета уйти или попасть. Сейчас она еще может быть жива, но...

- Патрик, - очень мягко проговорил Лестин, - давайте не будем делать глупостей. Уехать сейчас вам необходимо по нескольким причинам. Во-первых, действительно нужно, чтобы о вас забыли. Хотя бы на полгода. Вы же понимаете это не хуже, чем я.

Патрик кивнул и невесело усмехнулся.

- Во-вторых, вам нужно просто отлежаться и окончательно поправиться. И это вы тоже знаете не хуже меня. Вы не держитесь на ногах, вам необходимо долечиться и окрепнуть. Для той жизни, которую вам придется вести в ближайшие несколько лет, нужны силы. Очень много сил, Патрик. Поэтому… ну, вы ведь сами все понимаете, мой принц.

- Понимаю, лорд Лестин. Понимаю. И все же… Вета – одно из немногих, что еще привязывает меня к жизни. Она… в ней душа моя. И если, не приведи Господь, с ней что-нибудь случится… Единственное, на что у меня остается надежда - что она могла-таки объявиться родителям. Тогда я хотя бы буду уверен, что она в безопасности.

- Я видел графа Радича месяц назад, - задумчиво сказал Лестин. – Он выглядел чуть лучше, чем летом, но по-прежнему был удручен и подавлен. Вы ведь знаете, что летом умерла его жена?

Патрик прикрыл глаза.

- Нет. Я не знал… Упокой, Господи, ее душу, - с трудом проговорил он. – А я так мечтал о той минуте, когда смогу назвать ее матушкой.

- Графиня Радич была одной из немногих женщин, которых я уважал, - грустно заметил Лестин. - И… одно время я боялся, что Карел лишился рассудка. Словом, могу ручаться, он так и не знает о том, что дочь жива.

- Видимо, Вета не решилась пойти к отцу, - тихо сказал Патрик. – Не знаю уж, из-за чего… или из-за кого. Мне остается только гадать.

- Теперь уже и не пойдет, - вздохнул лорд. – Радич выслан из столицы… сразу после вашего… - он закашлялся.

- Можно и не спрашивать, за что, - после паузы шепотом проговорил принц.

- Кто знает, Патрик, может, и не из-за вас – ведь его даже не арестовали, сразу выслали. А что касается Иветты… не думаю, что девушка могла уйти очень далеко, - рассудительно проговорил Лестин. – Вероятнее всего, в преддверии зимы она стала искать себе крышу над головой. Подумайте, Патрик, вспомните: она говорила вам о каких-нибудь родственниках или монастырях, где могла бы укрыться?

Патрик покачал головой.

- Нет. Вета говорила, что есть у нее на Севере какая-то тетка, но… вряд ли. Дорога туда неблизкая. И потом, Вета ведь, наверное, так и не знает о том, что со мной случилось. Если ее арестовали… - он суеверно сплюнул через левое плечо, - ну, в общем, ее ведь не было там, она не видела моей могилы. Она, наверное, тоже меня ищет.

- Так вы можете искать друг друга много лет, - вздохнул Лестин. – Но, Патрик, сейчас главное – не это. Совсем не это.

Патрик невесело улыбнулся.

- Лорд Лестин, всякий раз, когда меня заносило, вы один умели возвращать меня с небес на землю. Но сейчас… наверное, я вырос, правда?

Лестин улыбнулся и не ответил.

Несколько минут они молчали. Свеча, потрескивая, оплывала, по потолку протянулись длинные тени.

- Ладно, мой принц, - сказал, наконец, Лестин и осторожно погладил его по руке. - Я постараюсь что-нибудь сделать… узнать все, что смогу. Многого не обещаю, но…

- Спасибо.

- Но обещайте и вы мне, Патрик…

- Что? – улыбнулся он. – Лежать тихо и не делать глупостей? Так у меня для этого сейчас возможности нет.

- Именно. Лежать очень тихо, лечиться, набираться сил. И ни в коем случае не делать глупостей: хотя бы до тех пор, пока я не увезу вас отсюда. Нужно устроить все как можно скорее. Этим людям, если вас здесь не будет, тоже станет спокойнее. Мне кажется, ваша хозяйка не очень-то рада такому постояльцу.

…Тетка Жаклина, как выяснилось, была об этой идее другого мнения.

- И думать не смейте, - решительно заявила она, едва услышав вопрос лорда, когда можно будет увезти раненого. – По нашим дорогам – такого тяжелого тащить? Вот-вот распутица начнется… а ну как застрянете на полпути, тогда как? У него только-только раны закрылись, а вы его по ухабам. Завязнете вовсе.

- Что же делать? – против обыкновения, не очень решительно спросил Лестин.

- Чего тут думать-то? Здесь его оставьте пока. Пусть оклемается немножко да на ноги встанет. Вот как санный путь установится – тогда и скатертью дорожка, а пока… - она махнула рукой. - Бог не выдаст, свинья не съест.

Лестин внимательно посмотрел на тетку.

- Я заплачу вам, сколько скажете, - негромко проговорил он.

Жаклина кивнула.

- Спасибо, ваша милость. Нам, скрывать не стану, накладно это, так что деньгам всегда рады будем. Но вы не сомневайтесь – я его не оставлю. Даром, что ли, столько ночей у его постели сидела? Жалко ведь, не чужой стал… - она вздохнула.

- Спасибо, - очень тихо проговорил Патрик.

Когда тетка вышла, он посмотрел на Жана. Солдат поймал этот взгляд – и решительно тряхнул головой.

- Права тетка, ваша милость. Куда вам сейчас ехать, в дороге загнетесь. Ну, а про то, что… - он не договорил, - так вы не беспокойтесь. Я молчать стану, а Жаклина… она тоже себе не враг. Да она и не знает вроде.

- Но догадывается, - заметил Лестин.

- Ничего. Не дура же она, в конце концов. Промолчит.

Жан потоптался нерешительно и неловко заметил:

- Вы, ваша милость, бледный какой… сильно худо?

- Ужинать, - раздался из-за двери голос тетки. – Поди сюда, Жан, помоги мне на стол накрыть. А вы, сударь, закругляйтесь-ка. Не все в один раз, оставьте и на потом новости.

Патрик едва слышно засмеялся.

- Строгая мне попалась хозяйка…

- А ведь она права, Патрик – задумчиво проговорил Лестин. – Везти вас куда-то сейчас – именно сейчас – безумие: вот-вот начнутся дожди. Видимо, придется довериться им и остаться здесь до зимы.

- Ну, если Жаклина до сих пор не донесла на меня, то вряд ли сделает это в ближайшее время. Как она сказала: Бог не выдаст – свинья не съест? – Он опять засмеялся.

- Ох, как не хочется мне оставлять вас здесь, - вздохнул старый лорд.

- Полно, Лестин. Это место сейчас – самое надежное из всех, что могли бы быть. Как говорил один хороший человек, - Патрик помрачнел, - все плохое, что могло случиться, уже случилось…

- Дай Бог, чтобы это было так, мой мальчик.

- Лорд Лестин… - Патрик явно устал и говорил с трудом, прерывисто и коротко. – Моя сестра… расскажите о ней.

Лорд помолчал, поглаживая бороду, задумчиво посмотрел на дверь. Потом поправил на лежащем одеяло и вздохнул.

- Что я могу рассказать вам, мой принц? Не скажу, что новости эти утешат вас, но, по крайней мере, она жива и здорова…

Он помрачнел.

- Ее высочество очень тяжело перенесла смерть Его Величества. После похорон единственной ее отрадой стали младшие сестры – и Его Величество Август. Принцесса проводила с ними целые дни… читала, играла, даже гуляла, выпроваживая нянек. За все месяцы, прошедшие со времени вашего… - он запнулся, - отъезда во дворце не было ни одного бала, кроме, разумеется, официальных. Мне кажется, ее высочество жила только надеждой на встречу с вами… она писала вам – но ни одно письмо ей отправить, насколько я знаю, не позволили.

- Одно, - тихо сказал Патрик. – Я получил… одно.

- Поразительно. Значит, она нашла пути в обход официальной почты. Ну, потом был ваш побег – и Изабель, кажется, поверила, что снова увидит вас. Потом лорд Марч сообщил ей, что вы живы – это же вы просили его об этом? И я словно увидел перед собой прежнюю Изабель. Она так смеялась и щебетала, что я понял – она знает, что вы живы и в столице; ничего иного и быть не могло. Порой мне становилось страшно – Гайцберг не глупец, он мог сообразить, что к чему, ведь это было в те дни, когда уже заболел малыш Август. Король болен, а тут – такое счастье в глазах принцессы… ей повезло, что тогда у лорда-регента было много других забот. Ну, а потом… - лорд Лестин умолк.

- Говорите.

- А потом лорд-регент сообщил ей о вашей гибели. Сам. Я… видел ее высочество в тот день. Честно сказать, я испугался за нее. Мне показалось даже, Изабель не в себе – так стала она похожа на мать…

- Если бы я знал… - прошептал Патрик.

- Но через три дня умер Август – и всем нам стало не до того. Я, правда, старался хотя бы раз в несколько дней увидеть ее высочество, поддержать ее… словом ли, подарком ли… Но все же ей было очень тяжело.

- А теперь? – глухо спросил Патрик.

- А теперь… не могу сказать, что все очень плохо. Но и что хорошо – тоже не могу. Она… прежней Изабель больше нет. Да, наверное, это и к лучшему. Нас ждут тяжелые времена – всех, всех.

Он смолк.

- Лестин… - проговорил Патрик после недолго молчания. – Это, быть может, покажется вам странным… но я прошу – не говорите пока принцессе о том, что я жив.

- Почему, Патрик? – очень мягко спросил лорд.

- Пусть лучше она оплачет меня один раз, чем вновь обретет и опять потеряет. Все слишком ненадежно сейчас.

- А вам не жаль ее?

- Я не хочу ей нового горя, - шепотом сказал Патрик. – У меня все внутри переворачивается, когда я думаю, что мои сестры в руках этой скотины Гайцберга. Колобки еще малы и пока никому не нужны, но Изабель…

- В его руках не только ваши сестры, мой принц, - тихо заметил Лестин. – В его руках – страна, которой вы нужны. А Изабель… она-то сейчас в наименьшей опасности. Говорят, Его Величество собирается – правда, пока это только слухи – взять ее в жены. Если ее высочество согласится, ей ничего не грозит.

- Что? – воскликнул Патрик, рывком садясь на постели. – Что?!

Договорить он не сумел. От резкой боли потемнело в глазах, мир угрожающе поплыл, стало тяжело дышать. Лестин вскочил, опрокинув табурет, опрометью вылетел из комнаты…

Очнулся Патрик от негодующего голоса тетки Жаклины и резкой вони от тряпицы, сунутой ему под нос:

- И дурак же ты, дурак, - ругалась тетка, проводя пальцами по его повязкам. – И кто ж тебя надоумил скакать, ты же слабый еще! Ну вот, пожалуйста – все-таки промокли, потревожил. Ладно, все равно пора уже… Жан, тащи сюда этот поднос! Еще раз если такое увижу – к постели привяжу, ясно? А вы, сударь, коль не умеете разговаривать с больными, гуляйте-ка отсюда, пока не позову. А то не пущу в другой раз. Гуляйте, гуляйте, нечего!


Уходя, Лестин незаметным кивком головы поманил за собой Жана. В темных, маленьких сенях они очутились лицом к лицу, и Вельен услышал тяжелое дыхание немолодого и уставшего человека.

- Спасибо тебе, солдат, - тихо проговорил Лестин. – Спасибо!

- Да не за что, ваша милость, - поспешно ответил Жан.

В темноте зашелестела ткань, приглушенно звякнули монеты.

- Это тебе, - в руку Жана ткнулся маленький, но увесистый мешочек. – Здесь и золото, и серебро – чтоб не менять, не светиться. Это тебе – и ей, тетке твоей. Знал бы ты, рядовой Жан, что ты сейчас делаешь… кого ты спасаешь.

- Да знаю я все, - так же торопливо проговорил Жан. – Знал с самого начала. Это ж ведь я его закопать должен был… счастье еще, что живым остался.

- Что я могу для тебя сделать, Жан?

Солдат махнул рукой.

- Забудьте про нас поскорее, ваша милость, вот что лучше всего будет. Мы люди маленькие. Если, не приведи Боже, его… высочество возьмут… или вас допытывать станут – что да как, так мне ведь головы не сносить. Да мне-то давно уже ее не сносить, я командиру солгал и каждую минуту ареста жду, а вот тетка Жаклина… Она-то – лишь из-за того, что по совести поступить смогла, а не по указу… - он сбился, махнул рукой. – За нее боюсь я. Мне – не страшно, а вот ей… Так что вы уж не выдавайте нас, ваша милость. Вы, видно, человек большой – там, при дворе, а все равно все под Богом ходим. Не вспоминайте про нас – нам другой благодарности не надо. И заберите его отсюда поскорее, а то уже соседи коситься стали…

- Раньше зимы – не могу, - чуть виновато сказал Лестин. – Да и Жаклина – слышал же, что она сказала?

- Ну, до зимы дотянем как-нибудь. А там… уезжайте, и пусть вам Бог поможет. Нам королевское спасибо без надобности.

Лестин нащупал и пожал его руку.

- Это не королевское, Жан, это от меня – понимаешь? от меня лично – спасибо.

- Видно, дорог он вам? – неловко спросил Вельен.

Лестин молча кивнул.

- Ну, если так, мне спокойнее будет, ваша милость. Значит, не бросите вы его… не только из-за власти, а еще и – так…

Лестин тихо усмехнулся.

- А ты сомневался? Эх, солдат, солдат… Ну, прощай. Пора мне.

Скрипнула входная дверь. В темных сенях, заглушая запах капусты и дров, еще витал едва уловимый аромат дорогих духов и тонкой одежды. Жан задумчиво подбрасывал в руке мешочек с деньгами.


* * *


Следующий месяц рядовой Вельен почти не запомнил - дни пролетали единым духом, точно одна минута. В преддверии коронации нового короля работы хватало. Нужно было очистить город от бродяг, побирушек и карманников. Нужно было приструнить домушников и прочую нечисть – с этими, по слухам, собирались заключить негласный договор о перемирии. Внутренние войска - начиная от городской стражи, заканчивая Особым полком – готовились к большому смотру, который должен был состояться в праздничную неделю. Молодежь муштровали ветераны, ветеранов гоняли командиры, а в общем вздохнуть было некогда всем. А еще усиленная охрана дворца – у Самого, кажется, началась паранойя на тему собственной безопасности, втихомолку шептались в полку. Ну, и ежедневной работы хватало, конечно, патрули и тюремные стражи тоже никто не отменял.

Увольнительные стали реже, не раз в неделю, а раз в десять дней, да и те – на несколько часов, а не до полуночи, как раньше. Жан так выматывался в эти дни, что однажды даже не пошел домой, а завалился с ребятами в кабак. Правда, много пить не стал, памятуя о старой поговорке про то, что на языке у пьяного и на уме у трезвого. Хватило ума не подставляться. Потом он долго-долго ходил по улицам, наслаждаясь осенним последним солнцем. Так хотелось хоть немножко отдохнуть от постоянного напряжения, чувства опасности, настороженности вечной… он ушел на берег Тирны и сидел там, кидал камешки в воду, смотрел в небо. Прости, тетка Жаклина. Устал я. Потерпи немножко одна, а то ведь… сорвусь, и кому от этого будет лучше?

Так и получилось, что в следующий раз Жан наведался к тетке только спустя три недели. Подходя к дому, снова ощутил, как привычным страхом сжимается сердце: а ну как беда? Теперь уже он ругал себя за то, что так долго не приходил… подумаешь, барин, устал он! А если случилось что? Пришел бы в прошлый раз, увидел бы, что все спокойно… за три недели человека десять раз арестовать или убить можно, дело это нехитрое.

Когда вошел, нагнувшись, в тесные сенцы, а потом в кухню, от сердца отлегло. Тетка сматывала в клубок чистые полосы холста, мурлыкал на печи кот. Тепло, тихо, пахнет вкусно. Жан потянул носом: мясная похлебка. Хмуро усмехнулся про себя: раньше-то тетка так обильно и сытно не готовила; мелькнула обида – не ради него, племянника, ради чужого человека…

Тетка обрадовалась ему, захлопотала, а он буркнул что-то вместо приветствия, хмуро протопал к двери в горницу. Осторожно отодвинул занавеску, посмотрел на спящего… вздохнул тихонько. Ладно хоть платят за него… недаром тетка каждый день мясо варит, и вон занавеска у нее новая, нет худа без добра. А все-таки лучше б не было этого приемыша вовсе, не до него сейчас совсем.

Жаклина окликнула его негромко:

- Садись, поешь. Тебе оставила, знала, что придешь. Что так долго не был?

- Служба, - так же хмуро обронил Жан. Снял и кинул на лавку мундир, сел, вытянул ноги. Поболтал ложкой в супе. – Смотри-ка, аж ложка стоит… Где мясо-то взяла?

- На рынке, ясное дело. Патрику твоему сейчас мясное – первое дело, чтоб раны затягивались. Ешь, радость моя, ешь… вот хлебушка возьми. Я тебя и в прошлый раз ждала, пирогов напекла… ой, да ты похудел! Вроде прямо с лица спал… чего так?

Жан опустил ложку, поглядел на тетку. Встревоженные глаза, родное некрасивое лицо… она не знает, куда усадить его и чем накормить, а он, дурак, нос воротит. Да пусть все на свете беглые каторжники идут лесом, тетка все равно любит его… пирогов напекла. Ну и дурак же он безмозглый!

Жан впился зубами в кусок мяса и едва слышно заурчал. Кот, почуявший запах еды, спрыгнул с печи и с требовательным мявом стал тереться об его ноги. Жан наклонился, протянул кусочек мяса…

- Вкусно, – выговорил, прожевывая. – Ммм… а это что? С вишней, что ли?

- С вишней, - подтвердила Жаклина, ставя на стол большой кусок пирога. – Как ты любишь. Надолго ты?

- Часа на два, а потом обратно. Нас теперь не отпускают надолго. Ну, как вы тут?

- Да ничего вроде, - Жаклина вытерла полотенцем кружку, налила Жану молока. – Живем помаленьку. Вчера господин Лестин опять навещали…

- Как он? – Жан мотнул головой в сторону горницы.

- Спит, что ему… - тетка засмеялась.

- На поправку, что ль, пошел?

- Пошел… - Тетка хмыкнула. - Уж эти мне благородные, беда с ними. Крестничек твой, видишь ты, меня стесняться изволит. Ну, пока перевязки – еще туда-сюда, там ему ни до чего дела нет – зубами скрипит да ругается только. – Она хихикнула: - Ой, как ругается – и где только набрался… Сапожник у нас был, Луи, помнишь? Ты еще мальчонкой бегал; хороший был сапожник, да помер как-то на Рождество – пьяным замерз. Ну да дело в не в том, а выражался он – ой как выражался! Я хоть и не любитель этого дела, сам знаешь, но порой заслушивалась – это ж какие связки, какой… - она запнулась, - чувства сколько! Так вот сдается мне, наш крестничек, если еще немного подучится, того Луи догонит. Вот же – вроде из господ, а я и то сколько новых выражений узнала.

- Много узнала? – хмыкнул Вельен.

- Много не много, а хочешь послушать – милости прошу, вон вечером перевязывать буду, так сам узнаешь. Ну вот, а как дело до иного доходит… умыться там или по нужде – краснеет твой Патрик, прямо как девица. И все меня прочь гонит: сам, дескать. А какое там «сам», когда рук-то еще нету и вставать ему нельзя. Вчера вон раздухарился: сам на двор пойду. Я ему: хочешь – иди, только ведь грохнешься ты, с кровати встать не успеешь, а я тебя не подниму, ты хоть и тощий, а все ж мужик, а я баба, у меня спина уже не та и возраст не такой, чтоб тебя таскать. Да и повязки промокнут, опять менять надо будет – хочешь? Замолк сразу, он этих перевязок как огня боится. Вроде и показать не хочет, а я как я с холстом в комнату вхожу, аж бледнеет. Слышишь, Жан, хоть ты, что ли, ему скажи - может, он тебя послушает. Скажи: для тетки, мол, Жаклины, ни мужиков, ни баб давно уже нету, она это дело давно различать разучилась.

- Скажу, - хмуро кивнул Жан.

Скажи ему, как же! Если он на своем настоять сумел с таким упрямым «собеседником», как господин Гайцберг, и выжил, то что ему какой-то солдат! В глубине души Вельен сочувствовал Патрику. Самому Жану, слава Богу, тяжело раненому валяться не приходилось, а вот мужики у них, кто воевал, порассказывали. Последнее это дело – под себя ходить, кого хочешь поломает.


Патрику действительно было очень неловко. Впервые в жизни он оказался настолько беспомощным и вдобавок зависимым от женщины. Даже на каторге, выживая после наказания, он все-таки мог подняться, пусть и с посторонней помощью, мог сам обслужить себя. Да и некому там было при нем нянькой ходить – Яну разве что, но это совсем другое. Больше всего его сейчас угнетала именно эта вот беспомощность. Левая рука, перебитая в локте, упрятана в лубок, правая плотно притянута к телу, чтобы не тревожить рану на плече. Тетка Жаклина умывала его, кормила с ложечки, помогала переворачиваться с боку на бок, чтобы не было пролежней. И не позволяла вставать даже по нужде – и вот это было унизительным. Патрику, никогда не бывавшему тяжелым, лежачим больным, эта сторона жизни казалась наиболее тягостной, и он краснел почти до слез и несколько дней мучился, прежде чем привык к этой нехитрой процедуре.

Поправлялся он медленно, намного медленнее, чем хотелось бы. Год каторги, а потом тяжелая дорога до столицы все-таки подорвали силы, и теперь раны затягивались плохо. Каждая перевязка становилась настоящим испытанием; он искусал губы в кровь, чтобы не кричать, считая ниже своего достоинства показывать слабость при женщине, но все-таки не мог сдержать стоны. Кроме того, кричать было опасно: соседям вовсе ни к чему знать, кого там и от чего пользует тетка Жаклина. Патрик понимал, что рано или поздно слух о его пребывании здесь все равно пойдет по соседям: одна за солью забежала, вторая – за горшком, а он хоть и старался лежать тихо, когда приходил кто-то чужой, но все равно ведь слышно. Потом Жаклине это надоело, и она сердито сказала ему:

- Вот что, герой, мне твоя терпелка без надобности. Хочешь кричать – покричи, хоть вон в подушку. Какой мне прок от того, что ты молчишь-молчишь, а потом, гляди, в обморок намылишься? Терпеливый, тоже мне… - А потом вздохнула: - Ну, хоть ругайся, что ли… все легче будет.

Совет оказался действенным, и теперь Жаклина порой восхищенно крякала, слушая отборные выражения, которым Патрик научился на каторге.

Как-то так получилось, что с теткой Жаклиной Патрику было проще и легче, чем с самим Жаном. Быть может, потому что волей-неволей с Жаклиной они общались каждый день и довольно быстро научились видеть друг в друге не представителей своих сословий – просто людей. Да и какие уж тут сословия; тетка довольно долго рассуждала вслух, кем же, по ее мнению, нежданный постоялец может быть, но так и оставила эту затею – Патрик, выслушивая ее предположения, лишь улыбался тихонько. Боевую и деловитую тетку, казалось, меньше всего заботило, что скажут соседи о нечаянном прибавлении в ее семействе; вероятно, не первый и не последний у нее такой был квартирант. И обращалась она одинаково решительно что с племянником, что с Патриком, которого, кажется, тоже зачислила в разряд «своих» - тех, о ком нужно заботиться. И гоняла обоих при этом одинаково: что Жана – за непринесенное вовремя ведро воды, ненарубленные дрова, за то, что ест мало и плохо, с лица схуднул, что Патрика – за то, что торопится встать, когда еще нельзя, за слишком резкие попытки самому себя обслужить или отказ есть мясо, когда «надо, потому что иначе заживать будет долго».

Совсем не то – Жан. Рядовой Вельен, похоже, Патрика боялся. Ну, или не боялся, а стеснялся – не один ли черт? То ли до сих пор чувствовал себя виноватым («ну не по своей мы воле, ваша милость, разве ж я мог ослушаться приказа?» - «Дурак, да ты мне жизнь спас, я перед тобой до конца дней буду в долгу!»), то ли ощущал себя не в своей тарелке, зная, кто перед ним. Поди разбери, а сам он деловито и точно отвечал на вопросы, если Патрик о чем-то спрашивал, но первым с разговорами не лез и старался как можно больше находиться вне дома: во дворе, на улице, на службе, а если уж загоняла под крышу непогода, то сидел смирно у печки и в горницу, где лежал раненый, носа не совал.

На все вопросы, однако, Жан отвечал четко, и Патрик узнал немало интересного о жизни Особого полка, о котором раньше ведал только понаслышке. И то сказать, чем могло быть интересно ему, наследному принцу, полицейское соединение. Ну, разве что в рамках общего развития. Патрик, как и многие придворные, относился к ведомству герцога Гайцберга со справедливой долей недоверия, опаски и пренебрежения, подкрепленных позже горьким личным опытом. Слушая Жана, он немного иначе стал представлять себе работу этой части государственной машины и порой мысленно ставил зарубки на память: вот это потому-то и потому-то, а это, наверное, можно было бы сделать иначе.

Приносил новости и лорд Лестин, который появлялся в домике тетки Жаклины раз в неделю. Чаще нельзя было: мало ли кому покажется странным, что зачастил в предместье знатный господин. Приходил всегда в разные дни, то утром, то днем, чтобы успеть вернуться до закрытия ворот, пытался помогать Жаклине обихаживать раненого (тетка ругалась сначала, потом уступила – старый лорд, повоевавший в молодости вместе с Карлом, тогда еще наследным принцем, в ранах разбирался вполне прилично, хоть и позабылся за ненадобностью этот опыт). Позже, когда Патрик смог вставать и начал учиться ходить заново, добросовестно подставлял плечо и водил его сначала от стены к стене, потом от двери до окна и обратно. Когда Патрик в первый раз смог пройти без передышки от входной двери до собственной кровати, он повалился на постель совершенно измученный и, вытирая мокрый от пота лоб, поглядел на лорда такими счастливыми глазами, что тот заулыбался в ответ. Конечно же, через несколько минут принц возжелал повторить подвиг, и никакие уговоры и заверения, что завтра все снова получится, а на сегодня достаточно, не возымели действия. К чести его надо сказать, что повис он на Лестине даже не возле двери в горницу, а уже где-то в районе печки, но обратно его вдвоем доволакивали Лестин и очень кстати пришедший домой Жан.

- Ну, тебе не привыкать, - ехидно сказала Жаклина племяннику, привычно проверяя повязки, а тот сначала виновато заморгал – а потом захохотал, да так, что засмеялись следом и Лестин, и сам Патрик, корчивший от боли невообразимые гримасы.

Вечерами – длинными, темными, уже глубоко осенними – тетка приходила в горницу к Патрику с рукоделием, садилась на край кровати и, вывязывая чулок или зашивая, или штопая, то пела, то рассказывала что-нибудь. У нее оказался сильный, редкостный по красоте голос, и пела она старые, еще от деда слышанные песни – то грустные, протяжные – и сама утирала глаза, то озорные, подчас непристойные – и от души смеялась, замечая краску смущения на лице Патрика. Он в ответ спел ей однажды услышанные на каторге куплеты – смесь острого народного слова, черной похабщины и своеобразного, хоть и грубого юмора. Тетка сначала удивленно примолкла, затем оглушительно захохотала, вытирая выступившие от смеха слезы.

- Ну, парень, уморил, - выговорила она, отдышавшись. – Вот уж не думала, что господам такое ведомо.

Слушая Жаклину, живя с ней бок о бок, Патрик стал лучше понимать тех, кого в официальных отчетах именовали кратко – народ. Волею судьбы вынужденный общаться прежде только с самой темной и дурной его частью, теперь он смог увидеть и других - простых людей, которым было все равно, кто нынче сидит на троне, лишь бы цена на соль не поднялась да урожай поспел вовремя. Когда им было думать об указах и справедливости, если огород и скотина, и нужно запасти на зиму сена, а уголь нынче кусается и детям на зиму хоть одни башмаки на всех надо бы. И если раньше это «все равно» возмущало и злило его, то теперь принц ловил себя на том, что сочувствует им, вынужденным зависеть от любого, кто мало-мальски наделен властью, пусть самой мелкой. Вспоминая безропотную покорность Марты, Юхана, Магды, он теперь стал понимать ее корни. И еще более остро чувствовал, что отвечает – за них за всех.

Тетка Жаклина никогда не была замужем. Судьба не дала ей своей семьи, и всю нерастраченную любовь и нежность она перенесла на Жана, сына старшего брата. Самой Жаклине едва исполнилось восемнадцать, когда брат – любимый, единственный – утонул вместе с женой, пытаясь переправиться на тот берег весенней Тирны – в гости к тестю. Был с ними в лодке и восьмилетний сын, но выжил. Жаклина выходила сироту и осталась за старшую в маленьком родительском доме. Не нашлось женихов для девки с дитем на руках; а может, дело в том, что была она хоть и бойкой и на язык скорой, но некрасивой, да и приданого большого нет. А может, отпугнула мужиков молва, укрепившаяся за ней – знахарка, едва ли не колдунья. Лечить Жаклину, против обыкновения, учил дед – первейший на предместье травник и лекарь, к нему и из Леррена приходили. Все свое умение старик передал внучке, а сам сгорел едва ли не в несколько дней от воспаления легких. Слушая Жаклину, Патрик часто вспоминал Магду и признавал, что тетке повезло больше – ее уважали, хотя поначалу и побаивались. Ремеслом Жаклины и жила маленькая семья. Потом, когда Жана забрали в солдаты, служить бы ему у черта на рогах, если б не скопленные в чулке монеты да мази собственного теткиного изготовления, которыми она лечила все – от гнойных струпьев и ран до грудных болезней. Теперь жила тетка небедно, крышу поправила за свои, и в сундуке на черный день отложено было, только менять старый, покосившийся родительский домишко на новое жилье отказывалась, говоря: «На мой век хватит».

Охотно делилась Жаклина и байками из своей богатой событиями лекарской жизни. Патрик, слушая ее, смеялся едва не до слез, невольно вспоминал Джара и досадовал, что так и не выпало им случая поговорить по-человечески, даром, что жили почти год бок о бок. Он пытался вспомнить все, что говорили или делали Джар и Магда, пересказывал, что запомнилось, тетке и радовался, когда она слушала внимательно, порой переспрашивала и, по всему видать, запоминала. И ругал себя: ну, что бы вот ему запомнить еще вот это и это? И вздыхал: Вету бы сюда, они бы с теткой нашли общий язык.

Вета, Вета… Так и не смог, не узнал о ней ничего лорд Лестин, и похоже было, что сгинула девушка без следа, растворилась в людском потоке столицы, а может, вовсе ушла куда-нибудь в глушь, затаилась. Последнему, впрочем, Патрик не верил. Зная Вету, он не сомневался, что девушка примется искать его. Вот только выживет ли сама она при этом, не угодит ли в лапы Гайцберга… и Бог весть как он боялся этого!

- Нет, ваше высочество, - сказал ему Лестин в следующий свой приход. - В мертвецких девушки такого возраста не обнаружено. В лечебнице для бедных тоже нет. Городская тюрьма… по моим сведениям, ни Жанны Боваль, ни Иветты Радич там нет.

- Она ведь могла назваться другим именем...

- Могла. Но вы же понимаете, что я не могу, не имею возможности проверять каждую бродяжку или уличную девку. А мои люди не знают Иветту в лицо. Есть, конечно, и Башня. Но туда я не смогу… нет возможности. Но я думаю, ваше высочество, Иветта не могла туда попасть. Это тюрьма не для всех, а она, судя по вашим рассказам, вряд ли могла выглядеть как благородная дама.

- А монастыри? Работные дома?

- Мой принц, - тихо ответил Лестин, - проверить все монастыри, работные дома, деревни я не могу. Вы понимаете это не хуже меня. Для такого поиска нужны… нужно быть королем. Не больше и не меньше. И я не могу, не имею права терять своих людей на… не там, где нужно. Тем более, с таким королем, как Густав, сейчас все это сложнее намного… почти невозможно.

Патрик долго гадал, почему не объявилась она отцу, ведь было же договорено: если что – иди к графу, да и куда бы еще могла она пойти, если не к родителям? Почему не пошла, почему скрылась? Да и жива ли вовсе?

Ответов на эти вопросы у него не было, и приходилось признать, что они потеряны друг для друга. Ну, если только судьба сведет или счастливый случай… Патрику не хотелось верить в это, но он понимал, что сейчас – в его положении! – вести поиски дальше почти невозможно. И опасно – не только для него одного.

- Одним могу утешить, ваше высочество: девушка наверняка жива, раз ее не нашли в мертвецких и в больнице, - сказал Лестин. - Утешьтесь хотя бы этим. А раз жива, значит, сумеет о себе позаботиться.

Новости, которые приносил лорд, не всегда бывали утешительными. Подготовка к коронации Гайцберга шла полным ходом, во дворце все ходуном ходило. Комендантский час в столице отменили еще в начале сентября, на Королевском тракте уже не дежурили разъезды, из провинций убрали патрули. Это облегчало затею Лестина увезти принца из Леррена: теперь достаточно было выправить фальшивый паспорт. Виделись они с Патриком теперь раз в десять-двенадцать дней. В начале ноября старый лорд и вовсе пропал на две с лишним недели, предупредив, впрочем, что уезжает. Вернулся довольный – все складывается хорошо. Он увезет Патрика в имение господина Августа Анри ван Эйрека, старого друга еще по первому военному походу. Конечно, риск – втягивать в это дело кого-то третьего, но в данном случае выбирать особо не приходится. Имение ван Эйрека всего в одном дне пути от столицы, так что теперь дело за малым – окрепнуть Патрику настолько, чтобы выдержать дорогу. Все остальное – паспорт, карета, санный путь – решаемо.

Теперь, не будучи членом Совета, Лестин не мог узнавать все новости из первых рук и вынужден был довольствоваться пересказами – иногда обрывочными или противоречившими друг другу. Старый лорд довольно хмыкал, слушая, например, рассказ Жаклины о том, как подорожали на рынке приправы; пряности ввозили из Версаны, и было вполне ожидаемо, что этим не ограничится. Потом Лестин сообщил, что министром финансов вновь назначен смещенный при Карле лорд Стейф, и улыбнулся, увидев гримасу отвращения на лице Патрика.

- Что, мой принц, опять будете воевать? – пошутил он, вспомнив историю полуторагодовой давности.

- Вот еще, - фыркнул Патрик. – Теперь пусть Гайцберг с ним воюет…

- Да, еще, - вспомнил Лестин, - забыл рассказать. Назначена свадьба ее высочества Эвелины Залесской и принца Северных Земель Юстина Гаусса. Приданым за невесту дают архипелаг Радужных островов.

По лицу Патрика скользнула тень.

- Вот как… Что ж, пусть будет счастлива. Смею надеяться, с принцем Юстином ей повезет больше, чем со мной.

О многом они говорили в те дни, и долгие эти разговоры приносили обоим одинаковое облегчение.

- Скажите, лорд Лестин, - Патрик решился, наконец, задать вопрос, мучавший его все эти месяцы, - почему отец так поступил… со всеми нами? Неужели он вовсе не верил мне?

- Вы же читали письмо, Патрик, - напомнил Лестин.

- Да, но я хочу понять. Теперь, когда я точно знаю, что не сошел с ума и не предал, я хочу знать… понять: зачем? Зачем был нужен этот спектакль? Из-за чего погибли Ян и Жанна? Неужели нельзя было иначе… открыто, честно, расследование? Почему?

- Видите ли, мой принц, - Лестин сложил руки на животе, и Патрик невольно улыбнулся: так готовился Лестин к длинным лекциям или к долгому серьезному разговору. – В тот момент у Его Величества не было ни времени, ни возможности придумать что-то еще. Вас арестовали, когда король был без сознания, и следствие пошло, разумеется, по вполне предсказуемому пути. Я же виделся с Его Величеством, когда ему разрешили разговаривать… Он сказал сразу, что это был маскарад, что ни минуты не сомневается в вас, но что сейчас лучше оставить все как есть, потому что крепость для вас тогда была самым безопасным местом, пока шло следствие. Его Величество проводил параллельно другое расследование, свое, тайное. Оно не заняло много времени. Мы поняли, что удар был направлен на вас и что заговорщики торопились: у них оставалось не так много времени. И еще мы поняли, что они не остановятся ни перед чем, чтобы не пустить вас к трону. И тогда мы решили не мешать официальному следствию… пусть те, кто стоял за этим покушением, думают, что добились своей цели. Надо сказать, Его Величество был не так уж неправ, мой принц, потому что теперь вас действительно списали со счетов. Вы – никто. А за те месяцы, что вас не было в столице, король успел кое-что сделать. Кто же мог знать, - Лестин вздохнул, - что умрет Август и все повернется таким образом.

- Все равно, - Патрик упрямо мотнул головой, - все равно: зачем – так? Почему именно лагерь? Почему не монастырь какой-нибудь… что угодно! Я даже не только о себе, а… вообще о всех нас. Мы с Яном могли двадцать раз погибнуть от случайного ножа в темноте, в драке, да в карьер свалиться, черт возьми, и ногу сломать!

- Мой принц, ваш комендант…

- Мой комендант, - перебил его Патрик, - отлично знал, кто я такой. И старался вытаскивать меня из неприятностей – это даже такой дурак, как я, быстро понял. Но могло случиться что угодно, вы не знаете тамошних нравов, лорд Лестин, и слава Богу. Я не могу не думать о том, что не будь этой идиотской выдумки, Ян остался бы жив!

Голос его сорвался, он умолк, отвернувшись. После паузы добавил тихо:

- И остальные… отец сломал четырнадцать жизней. Просто так.

- Он сделал это, чтобы спасти вас, - так же тихо напомнил Лестин.

- Не такой ценой!

- Мой принц, - почти шепотом отозвался Лестин, - лес рубят – щепки летят. И вы должны это знать, потому что… вы станете королем. Бывают случаи, когда жертвы оправданы.

- Нет, - глухо проговорил Патрик. – Такие жертвы не оправданы будут никогда.

Какое-то время оба они молчали.

Потом Лестин вздохнул:

- Патрик, теперь мы всего уже никогда не узнаем. Только Его Величество мог бы рассказать нам, почему он поступил так, а не иначе. Если он не сделал этого, когда был жив, значит… значит, знал, что вы поймете его без слов. И не думайте, кстати, что отец оставил вас вовсе уж без прикрытия. Если бы не смерть Августа, нам, конечно, было бы легче, но не все потеряно. Есть люди, которые верят вам. Да, теперь они частью отстранены от дел, часть их уже не при дворе, но они живы. И верят вам.

Патрик прерывисто вздохнул.

- Сколько?

- Точно, конечно, не скажу, но…

- Будь их даже десятки, сейчас этого мало. Нужна поддержка гвардии… боюсь, теперь мне придется рассчитывать, в основном, на силу штыков.

- И прекрасно, - невозмутимо отозвался Лестин. – Значит, этим мы и займемся в первую очередь.


* * *


- Ваше высочество, - глаза Марии фон Рейль, новенькой, недавно назначенной ко двору фрейлины, были полны восторга, - вас просит принять ее мадам Жозель.

Ее высочество принцесса Изабель развернулась от окна, у которого стояла последние четверть часа, с недоумением посмотрела на девушку и едва слышно вздохнула. Ох уж эти ей молоденькие восторженные дурочки! Нет, девушку можно понять: мадам Жозель – мастерица из первейших, недаром при дворе уже пятнадцать лет; платья, выходящие из ее рук – произведения портновского, нет, даже ювелирного искусства. Марии фон Рейль, только месяц назад приехавшей из провинции, величественная, невозмутимая мадам Жозель казалась, похоже, одной из самых важных особ. Еще бы - небогатая семья фон Рейлей, в которой растут четверо девиц на выданье, достаток имеет весьма скромный. Изабель не раз замечала, как заливается краской новенькая, когда видит презрительные гримаски на лицах остальных фрейлин: платья она с собой привезла немодные, в провинцию новые веяния доходят с большим опозданием, волосы камеристка причесывает кое-как, и вообще. А у мадам Жозель, если заслужить ее расположение, можно выведать так много секретов… о-о-о, она знает все о прекрасном мире моды, о том, что носят сейчас за границей, о том, какие ткани будут популярны при дворе нынешней зимой, о том… всего не перечесть. Жаль только, что мадам Жозель фрейлин не любит. Считает всех поголовно охотницами за женихами и вертихвостками, а выпытать у нее хоть что-нибудь нужно очень постараться. Правда, некоторые фрейлины все-таки умеют это делать, но ни за что не хотят делиться своими секретами. И смотрят насмешливо: фи, невежа…

Впрочем, после смерти Августа был объявлен траур, и фрейлины поумерили свою страсть к нарядам. Но срок траура уже истекает, и вскоре придворные дамы вновь будут щеголять во дворце новыми, замысловато отделанными туалетами. Сама же принцесса упорно носила черное и почти не выходила из своей комнаты, хотя ей уже неоднократно намекали, что пора бы и обновить гардероб, да и вообще… развеяться. Изабель только отворачивалась. Дни она проводила с младшими принцессами, а вечера – в одиночестве, несмотря на предложения фрейлин то пойти кататься по городу, то принять участие в ежевечерних чтениях.

Уже полгода Изабель жила в постоянном страхе. Да что там страхе – порой это был откровенный ужас. Она перестала спать ночами, в шагах за дверью ей чудилась угроза; вот сейчас к ней в комнату придут, чтобы убить ее. Она не могла заставить себя выйти из комнаты после наступления темноты. Ее спокойный, радостный и доверчивый мир рухнул в тот вечер, когда брата ее обвинили в измене. Нелепость обвинения яснее ясного показывала – это могло случиться и с ней

Защитить ее было некому. Средоточие ее мира, два самых смелых, сильных, добрых человека, почти бога – отец и брат – оставили ее. Не на кого надеяться, негде просить помощи. Две маленькие девочки и мальчик, цепляющиеся за ее юбку, ждущие от нее помощи – вот все, что у нее оставалось. Мать не в счет. Впервые принцесса почувствовала себя старшей - теперь помощи и защиты ждали от нее. Изабель никогда прежде не испытывала нежных чувств к маленькому Августу, хотя сестер любила всей душой. Но все изменилось внезапно. Острая, всепоглощающая, почти материнская жалость к мальчику, который не понимал, что происходит и искренне радовался происходящему, затопила сердце. Этот малыш оказался так же одинок, как и она сама. Ей все казалось, что Август сможет понять глубину ее одиночества и отчаяния. А сестры приносили ей утешение веселым лепетом и играми. Она целые дни проводила с малышами, играла с ними, читала им сказки, утешала и целовала перемазанные пальчики и щечки. После смерти отца трое малявок оказались единственными родными ей людьми во всем дворце. Когда заболел Август, принцесса не слишком расстроилась сначала, считая это обычным детским недомоганием. Она навещала брата, рассказывала ему сказки, приносила сладости… а он не смотрел на них, отворачивался, прикрывая глаза, просил опустить шторы. Дворцовый лекарь не отлучался из комнаты мальчика, а на четвертый день утром, придя к Августу, Изабель увидела на лице старого врача неприкрытую тревогу.

В те дни, засыпая, Изабель молилась о путешествующих и скорбящих, о болящих и страждущих, и в мыслях ее Патрик путался с Августом, и сама не знала, о ком теперь тревожится больше – о старшем ли, который далеко и неведомо, жив ли, или о младшем, который лежит в жару и… неведомо, жив ли будет.

А потом наступил день, разломивший ее жизнь надвое, на «до» и «после». В то утро она поднялась в обычный час и, наскоро поев, собиралась идти к сестрам. Ее уже закончили причесывать, и камеристка оправляла на ней оборку свежего платья (ее любимого, между прочим, голубого с белыми кружевами), когда в дверь постучали. Изабель встревоженно оглянулась. Лекарь? Плохие вести? Она едва сдержалась, чтобы не сорваться с места и не броситься к двери самой, но даже не повернула головы, увидев отразившуюся в зеркале высокую, худую фигуру.

Лорд-регент неторопливо прикрыл за собой дверь и коротко поклонился, приветствуя ее. И Изабель сразу бросилось в глаза, как хорошо он сегодня выглядит – в сером, простого покроя, костюме, тщательно завитые черные волосы перевязаны на шее бантом, а лицо словно помолодело… выспался, что ли?

- Прошу простить за вторжение в столь неурочный час, ваше высочество, - без улыбки проговорил он, - но мне необходимо кое-что сообщить вам. Я не задержу вас надолго.

Когда камеристка, поклонившись, торопливо выскользнула из комнаты, Изабель повернулась к Гайцбергу.

- Слушаю вас, милорд, - сказала она спокойно, украдкой пряча в складках платья пальцы, сложенные в отвращающем плохие вести знаке.

- Я знаю, что моя новость огорчит вас, ваше высочество, и заранее приношу свои соболезнования…

Глаза его сверкнули, и по этому блеску, по этой глубоко спрятанной внутри радости Изабель все поняла – раньше, чем он успел договорить...

…Две смерти слились в одну большую беду, которой не было даже имени. Сначала Изабель поминала два имени в одной молитве, потом молиться перестала. Куда-то ушла, утекла, точно вода сквозь пальцы, вера во всемогущего и милостивого Бога… если Он так всемилостив, отчего допустил эти смерти? Отчего не сберег, отчего… ведь маленький Август – он не то что зла никому не успел сделать, а даже и обидеть никого еще не мог!

Вечерами она в одиночестве разбирала старые бумаги. Отложила в одну стопку письма и записки отца – король из походов посылал дочери пространные письма в помощь учителю географии: описания провинций Лераны, столиц Версаны и Элалии, обычаи народов, которые казались ему забавными. Справлялся о здоровье, шутил и просил не грустить – они скоро вернутся, и тогда он привезет своей девочке такую куклу, каких у нее никогда еще не было. Потом к этим письмам прибавились записочки от Патрика, когда отец стал брать его с собой. Их Изабель сложила отдельно, перевязала лентой и задумалась: куда бы спрятать? Ей не хотелось, чтобы хоть кто-нибудь чужой касался этих листков, исписанных почерком брата; после суда и ссылки о наследном принце во дворце говорили большей частью шепотом, а все, с ним связанное, старательно уничтожали. Поразмыслив, принцесса спрятала их в картонку из-под шляп, где раньше хранила самые важные свои детские сокровища: обертки от леденцов, облезлую от времени куклу и засушенную розу, подаренную ей на одном из приемов в Версане милым мальчиком-кузеном, сыном королевы Марианны. Они танцевали тогда менуэт, впервые допущенные на взрослый бал… сколько же лет им было? Кажется, тринадцать ей и пятнадцать ему. Кузен был учтив необычайно, а ей, девчонке, весь мир тогда хотелось любить, вот и сохранила розу – на память об одном из самых счастливых дней в жизни… Потом они даже обменялись парой писем; вот они, тоже здесь. Но Патрик, Патрик… Изабель против воли разворачивала и перечитывала его шутливые послания, и тогда ей снова начинало казаться, что брат здесь, что вечером они снова соберутся в его покоях, что он снова будет называть ее «малышкой» и дергать за косу – нужно только подождать…

…Принцесса очнулась от нетерпеливого покашливания и сообразила, что так и стоит у окна, а фон Рейль выжидающе смотрит на нее. Что нужно этой девушке?

Ах да, мадам Жозель…

- Чего она хочет? – спросила Изабель.

- Не знаю, ваше высочество, мадам говорит, что ее прислал к вам Его Величество.

День за окном был пасмурным, сереньким, с утра у Изабель болела голова. Упоминание бывшего лорда-регента, бывшего министра внутренних дел вызвало приступ раздражения. Большинство фрейлин уже заметили, что упоминать нового короля при принцессе нежелательно, если не хочешь получить в ответ колкость или ледяной взгляд. Но эта, новенькая, еще не уяснила… Да и что с нее взять, глупая еще… одни танцы да женихи на уме. Изабель хмуро усмехнулась.

Мадам Жозель вплыла в комнату, по обыкновению неторопливо, как нагруженная баржа в тихую погоду. На шее ее висел портновский метр, могучая грудь вздымалась впереди, как форштевень корабля.

- День добрый, ваше высочество, - прогудела она приветливо, кланяясь. – Ну, приступим? А вы все, - она шикнула на просунувшиеся в дверь головы фрейлин, - а ну-ка вон отсюда! Не для вас платье мастерить будем!

На вытянувшихся личиках проступили разнообразные гримасы, но спорить с мадам Жозель было не принято. Если уж платье будет для принцессы, то пусть и будет оно только для принцессы. А то знаю я вас: идею подсмотрите, подслушаете, а потом изволь краснеть, если на ближайшем балу или там торжественном обеде все в одинаковых нарядах появятся. Да и Бог с ним, что в одинаковых, но ведь в одинаковых с принцессиным туалетом! А потому – все вон!

Мадам сгрузила на ближайший стул ворох разноцветных кусков ткани.

- Я вам, ваше высочество, новый фасон предложить хотела – вчера из Версаны образцы тканей пришли, вам будет очень к лицу, если по фигуре сделать, бирюзовый – он как раз легкий и к вашим волосам пойдет хорошо…

- Подождите, - вклинилась в поток принцесса, - подождите, мадам Жозель. Какое платье? Какой бирюзовый?

Мадам Жозель недоуменно уставилась на нее.

- Да как же, ваше высочество? Да на коронацию же…

- Я же в трауре, - тихо сказала принцесса.

- Ваше высочество! Мне же Его Величество приказали… чтоб сделать вам такой наряд, чтоб всем иностранным послам на зависть…

- Ну, вот что, - спокойно сказала Изабель. – Можете передать Его Величеству еще раз: я – в трауре. Если его это не устраивает, я могу отказаться от присутствия на церемонии. Никакого – нового – платья – шить – я – не намерена. Это понятно?

- Но ваше высочество, - расстроилась портниха, - как же вы… ведь праздник… да вам черный и не к лицу совсем! Такое общество, а вы – точно монашка… да что скажет Его Величество?

- Пусть говорит, что хочет, – пожала плечами принцесса и снова отвернулась к окошку.

На коронацию! Новое платье! Ее душила злость. Да никогда! Пусть убивает ее, если хочет! Изабель схватила диванную подушку и швырнула ее в стену. Пусть что хочет делает! Пусть…

- Ваше высочество, - пропищал голосок за дверью, - вы примете участие в чтении? Мария будет читать новый роман господина Руже…

- Пошли вон! – рявкнула, совсем уж выходя из рамок приличий, Изабель и запустила в дверь еще одной подушкой.

День, начавшийся так неудачно, продолжился еще хуже: ближе к вечеру принцессу почтил своим присутствием лорд-регент… то есть уже король. Изабель украдкой поморщилась. При одном взгляде на худую, стремительную фигуру бывшего министра внутренних дел внутри у нее поднималась волна отвращения и злости. Сам же Гайцберг, теперь уже – Его Величество Густав – казалось, не замечал отношения к нему принцессы, а на все ее колкости только приподнимал насмешливо бровь и улыбался, точно разговаривал с неразумным ребенком. Ну, правда, беседовать им приходилось совсем мало… если совсем точно – почти не приходилось. Если не брать в расчет, разумеется, протокольные «Доброе утро» и «Спокойной ночи».

Раздражение, глухо бурлившее после разговора с фрейлиной, стало еще сильнее. Изабель предусмотрительно отошла от окна – так хотелось швырнуть в Густава стоящую на подоконнике большую вазу с цветами. И Бог с ним, что не пристало так вести себя принцессе, но Изабель понимала, что это – поступок бессильного бешенства и отчаяния. А показывать их ЕМУ она не собиралась.

- Напоминаю вам, ваше высочество, что коронация назначена на будущий понедельник, - Густав был, как всегда, сух, вежлив и краток.

- Мои поздравления, - так же сухо отозвалась принцесса, садясь в кресло и беря в руки неоконченную вышивку. Густав поморщился, но промолчал. – Надеюсь, я не обязана быть на церемонии?

- А вы против? – приподнял брови король. – Жаль. Я так надеялся, что вы почтите меня своим присутствием.

- Простите, что не оправдала ваших ожиданий.

Густав вздохнул.

- И тем не менее, Изабель, вы пойдете туда. Кстати, напоминаю вам, что траур по Его Величеству Августу заканчивается, так что вы вполне можете снять черное. Мадам Жозель должна успеть сшить вам новое платье к церемонии.

- Вы прекрасно знаете, милорд, - устало сказала Изабель, - что я ношу траур не только по Его Величеству.

- Я понимаю вас, ваше высочество, но смею заметить, что ваш брат на момент смерти не был важным государственным лицом или членом королевской фамилии.

- Зато он был моим братом, - отчеканила Изабель, вскинув голову.

- Мне очень жаль, ваше высочество. Но к коронации вам все-таки сошьют праздничный туалет. И вы наденете его. И будете поздравлять меня наряду со всеми и улыбаться, как приличествует принцессе.

- Вот как? И кто же это меня заставит? – дерзко отозвалась Изабель.

- Ваш здравый смысл, ваше высочество. Вы же не хотите, чтобы с вашими сестрами случилось что-то плохое?

Изабель, развернувшись всем телом, изумленно посмотрела в глаза Густаву. Тот выдержал ее взгляд и улыбнулся.

- Вы же не враг сами себе, правда, Изабель? И их высочествам вы не враг тоже.

- Вот как… - медленно проговорила девушка. – Что ж, я ожидала чего-то подобного. Чем еще намерены вы меня шантажировать?

- Я? Шантажировать? – искренне удивился король. – Да упаси Боже, ваше высочество. Я всего лишь желаю вам добра.

- Благодарю, - кивнула Изабель и совсем уже по-королевски спросила: - Это все, что у вас есть сказать мне?

Густав неторопливо прошелся по комнате.

- Нет, ваше высочество. Я задержу вас еще на несколько минут. Видите ли, у меня есть к вам предложение.

Изабель вдела в иглу светло-зеленую шелковую нить.

- Это срочно?

- Нет, но… я все-таки прошу вас, Изабель, выслушать меня.

- Хорошо. Я слушаю, - устало отозвалась она. – Что именно вы хотите от меня?

Густав смущенно кашлянул.

- Возможно, вам покажется это неожиданным. Словом… это брачное предложение.

Девушка вскинула на него удивленный взгляд.

- Брачное? – переспросила она, думая, что ослышалась.

- Я предлагаю вам, ваше высочество, стать моей женой.

- Что?! – воскликнула Изабель, вскакивая. Вышивка упала на пол. – Что?

Глаза ее сделались почти черными и метнули гневные искры.

- И вы посмели явиться ко мне с подобным предложением?!

- Я не обольщаюсь относительно ваших чувств ко мне, ваше высочество, - терпеливо ответил Гайцберг. – Но не могу не заметить, что, выйдя за меня замуж, вы окажетесь в совершенной безопасности. И вы, и ваши сестры… чего нельзя сказать о вас теперь. Вы понимаете меня?

- Но… зачем же вам я, милорд? – чуть растерянно проговорила девушка. – К вашим услугам множество заграничных принцесс, а я…

- Ваше высочество, вы же умная девушка, - снисходительно заметил король. – Не заставляйте меня разочаровываться в вас. Мне нужен сын. А вы для этого подходите лучше всего. Вы молоды, здоровы… и вы – принцесса рода Дювалей.

- Последнее наиболее важно, - усмехнулась она. – Но, милорд, почему вы пришли ко мне? Руки девушки просят у ее родителей. Или уже все договорено?

- Батюшки вашего уже нет, царствие ему небесное, - невозмутимо ответил Гайцберг. – А Ее Величество днями уезжает и сказала мне, что не вправе решать за вас вашу судьбу.

- Уезжает? – Изабель совсем растерялась. – Куда?

- Насколько я понимаю, на родину. В Версану.

- Куда… как в Версану?!

Густав пожал плечами.

- Я не допытывался об истинных причинах такого поступка. Таково решение Ее Величества.

Изабель помолчала. Пальцы ее сжимали черный атлас платья.

- Я поняла вас, милорд, - выговорила она, наконец, очень спокойно. – Я ценю ваше предложение и… подумаю над ответом. А пока прошу: оставьте меня.

- Надеюсь, вы сделаете правильный выбор, ваше высочество, - коротко поклонился Густав.


К покоям королевы Изабель почти бежала и лишь у самых дверей ее замедлила шаг, чтобы усмирить дыхание. Пелена гнева и отчаяния застилала ей глаза; неужели Густав сказал правду? Неужели мать действительно уедет и оставит их здесь – одних? Как нужно ей сейчас посоветоваться с кем-то старшим, опытным, умным; с кем-то, кто даст совет и возьмет на себя тяжесть решения! Пусть бы кто-нибудь сказал, что ей делать: принять или нет предложение Гайцберга?

Принять? Изабель поежилась. Да никогда в жизни! Он омерзителен, он почти старик, но дело даже не в этом. Густав – человек, убивший ее брата. Разве может он стать ее мужем?

Камер-фрейлина королевы леди Аннелиза фон Штрау выскользнула из боковой двери и устремилась ей навстречу, вся в ворохе черного с лиловой отделкой шелка.

- Ваше высочество, к Ее Величеству нельзя – она очень занята!

Изабель остановилась, сдула с потного лица прилипший к щеке локон.

- Леди Аннелиза, я вас прошу… очень прошу: доложите Ее Величеству, что мне очень нужно поговорить с ней! Пожалуйста! Это очень важно!

- Успокойтесь, ваше высочество, - невозмутимо (годы выучки!) проговорила камер-фрейлина. – Сию минуту. Правда, боюсь, Ее Величество не станет вас сейчас слушать…

Несколько минут Изабель нетерпеливо мерила шагами большую, квадратную гостиную, разглядывая висящие на стенах картины и не видя их. Все здесь было отделано нежными лиловыми, сиреневыми и фиолетовыми оттенками – комнаты королевы выходили окнами на юг, - чтобы приглушить рвущееся с утра и до вечера в окна солнце. Мебель темного дерева, расшитые подушки на диванах… все спокойно, строго, невозмутимо – так же невозмутимо, как и сама королева Вирджиния. Изабель невольно вспомнила, как детьми они с Патриком, приходя утром к матери, долго стояли перед этой самой дверью, пытаясь придать себе серьезный вид и не смеяться каждую секунду: королева не терпела шалостей. Помнится, однажды Патрик показал сестре язык, а она толкнула его, да так неудачно, что он отлетел к противоположной стене и сшиб большую напольную вазу версанского стекла. Ваза разбилась; разумеется, королева пришла в ярость – эту вазу она привезла с собой с родины. Патрик, жалея сестру, взял тогда вину на себя и на трое суток остался лишен сладкого и верховой прогулки с отцом. Мать так никогда и не узнала, что на самом деле разбил тогда эту несчастную вазу. Изабель яростно отерла щеки. Перед матерью надо быть сдержанной и спокойной, она не выносит эмоций.

Но когда камер-фрейлина вышла к ней и присела в реверансе, что означало разрешение пройти, Изабель так быстро рванулась к заветной двери, что едва не сбила удивленную даму с ног. И тут же забыла об этом.

Ее Величество королева Вирджиния еще носила траур по мужу, и тонкая, прямая ее фигура в черном шелке казалась выточенной из драгоценного камня. В комнате, несмотря на жаркий вечер, горел камин, и королева, сидя в кресле с охапкой бумаг на коленях, просматривала их и то и дело бросала в огонь сразу целые кипы. Через раскрытое окно падал на пол закат; тонкий аромат духов королевы был знаком с детства, и Изабель вздохнула, на миг став маленькой девочкой, пришедшей к матери пожелать ей спокойной ночи.

- Чему обязана? – сухо, не глядя на дочь, бросила королева. Наваждение рассеялось. Она давно уже не маленькая девочка, да и мать вряд ли настроена пожелать ей сейчас приятного сна.

Принцесса присела в реверансе.

- Матушка, Ваше Величество, добрый вечер!

- Надеюсь, что добрый, - рассеянно отозвалась королева, бросая в огонь еще одну охапку бумаги.

- Что вы делаете, матушка? – против воли спросила Изабель, глядя, как корчится в огне охапка тонких, изящно выделанных листов, исписанных знакомым почерком.

- Разбираю бумаги, - ответила Вирджиния. – Это письма твоего отца, а они мне больше не нужны. Сомневаюсь, чтобы и здесь они пригодились кому-то… а я не хочу тащить с собой лишний груз.

- Так это правда? – спросила Изабель, глядя на нее. – Это правда, что вы уезжаете, Ваше Величество?

Королева пожала плечами.

- Это правда. Но ты-то откуда об этом знаешь?

- Мне сообщил лорд-регент… король.

- Быстро, - равнодушно сказала королева. – Что ж, через несколько дней это все равно стало бы известно.

- Он сделал мне предложение, - едва слышно выговорила Изабель, по-прежнему глядя на мать.

- Да? – Вирджиния швырнула в огонь еще несколько листов. – Собственно, я знаю. Густав как раз и приходил ко мне просить твоей руки.

- Что мне делать, матушка? – прошептала принцесса.

- Тебе решать, дорогая моя, но я бы советовала принять предложение Густава. Это очень хорошая партия, а ты должна понимать, что сейчас тебе вряд ли придется рассчитывать на что-то большее – времена трудные, и…

- Матушка, - вспыхнула Изабель, - зачем вы так?

- Я что-то не то сказала? – удивилась королева.

- Зачем… почему вы уезжаете? – с отчаянием спросила Изабель. – Ну, почему?!

- Видишь ли, дорогая, в сложившихся обстоятельствах для меня это будет наилучшим решением. После смерти твоего отца я здесь по сути никому не нужна. И выходов у меня только два: или монастырь, или уехать домой, на родину. Ты же понимаешь, что я выберу второе.

- Матушка… а как же мы? О нас вы не думаете?

- Дорогая моя, - Вирджиния отложила бумаги и всем телом развернулась к дочери, – а ты никогда не задумывалась над тем, что я единственный раз в жизни имею право поступить так, как считаю лучшим для себя? Я всю жизнь должна была подчиняться чьей-то воле: сначала государственной необходимости, когда выходила замуж, потом вашим нуждам и интересам королевства, потом еще тысяче разных условий. Здесь, после смерти твоего отца, я лишняя. У меня нет мужа, который защитил бы меня, нет сына. И вот теперь мне предлагают выбирать между смертью и жизнью: между уходом в монастырь и возвращением домой. На родину, Изабель. Как ты думаешь, что я могу выбрать? Если же я откажусь от того и от другого, я дождусь только порции яда в бокале или кинжала ночью в постели. Ты этого хочешь?

- Матушка! Возьмите нас с собой!

- Дорогая моя, мне очень жаль, но Его Величество выпускает меня одну. На вас у него другие планы. И потом, чего ты так боишься? Ты выйдешь за него замуж, а девочки…

- Я не выйду за него замуж! – с отчаянием закричала Изабель. – Никогда!

- Очень зря. Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

- Матушка… а как же девочки?

- Его Величество обещал устроить им приличную партию, - сухо ответила Вирджиния. – Он обещал мне позаботиться об их судьбе.

- Да он лжет! – не выдержала Изабель. - Он убьет их так же, как убил Августа. Он… он страшный человек!

- Изабель, перестань кричать! И прекрати рассказывать мне сказки, - с легким раздражением перебила принцессу Вирджиния. – У меня еще масса дел. Если у тебя есть что сказать по существу, говори. Если нет – я тебя не задерживаю.

Несколько мгновений принцесса в упор смотрела на мать. Потом губы ее изогнулись в презрительной усмешке.

- Значит, вы испугались, Ваше Величество, - с презрением проговорила она. – Он запугал вас, да? Что ж, очень жаль, что собственную безопасность вы цените дороже, чем судьбу детей. Вам мало было потерять сына?

- Изабель, ты испытываешь мое терпение, - голос королевы был ровным и холодным. – Выйди вон или я прикажу вывести тебя.

- Скатертью дорожка, Ваше Величество! – отчеканила девушка. – Надеюсь, в Версане вас не будет мучить совесть!

И вышла, развернувшись на каблуках, от души хлопнула за собой дверью. Тяжелая картина, висевшая на стене, закачалась, и хрустальные подвески на люстре отозвались ей печальным звоном.


* * *


В ноябре, после недели осенних дождей, снова наступило тепло. Уже опадали с тихим шелестом листья на деревьях, а лужи по ночам затягивало непрочным ледком, но днем солнце еще пригревало. Последнему этому теплу радовались уличные кошки, грелись лениво на заборах, обернув лапками хвосты. По воскресеньям на улицах бывало многолюдно; не только старики щурились на солнце на завалинках, не только гуляла вечерами молодежь, но и почтенные отцы и матери семейств чаще обычного стояли у ворот, лузгали семечки подсолнуха, пересмеивались, обсуждая друг друга.

Вечерами – уже темными, длинными – к бабке Катарине приходили гости. Соседки, товарки, дальние родственницы и кумы – каждую субботу дородные, чисто одетые женщины усаживались в ряд на длинной скамье, прихлебывали чай с принесенными с собой плюшками и пирогами, вытаскивали рукоделие – и говорили. Обо всем. Об урожае, о том, как отелилась соседская корова, о том, что у дочери сапожника были роды тяжелые, а у соседской Марты – как пробочка выскочил, о детях и внуках… Вета садилась в уголок с работой – теперь она целыми днями мастерила вещички для того маленького, кто должен был появиться на свет, если все пойдет хорошо, в мае – и слушала. А порой холодела, плотнее забивалась в угол, прятала глаза: тетки болтали про нового короля и короля старого, и про жизнь при дворе (Вета порой диву давалась: откуда скромный обыватель может столько знать?). Говорили и о пропавшем, а вроде и погибшем принце, и о заговоре, и каких трудов стоило девушке сдержать слезы или не закричать, слушая, как просто, лениво и откровенно обсуждают они их любовь и жизнь, их мечты и надежды, как выворачивают наизнанку тайны, приписывая героям историй мотивы, им вовсе не свойственные. Иногда ей хотелось крикнуть, что все это неправда, что они врут и пусть убираются, но она только ниже опускала голову, а потом принималась распарывать уже сделанное, потому что стежки-то выходили длиной едва ли не с палец.

Не обошли бабы вниманием и ее, Вету. В первый же субботний вечер, после бани, когда стемнело, заходили в дом, одна за другой кланялись бабке и крестились, и каждая зыркала на Вету и поджимала губы. А потом, напившись чаю и поговорив о погоде и о ценах на мясо в нынешний год, снова рассматривали ее, уже откровенно и оценивающе.

- Эта, что ль, приемыш-то у вас, бабуль?

- Эта, - кивнула бабка Катарина, - эта самая.

- Ишь, худая, точно щепка. Силы-то есть работать?

- Пока не жалуюсь, - ответила бабка. – Да я и сама покуда ничего, - она засмеялась и вытянула морщинистые руки.

- Ты-то ничего, а она гляди – оберет тебя да сбежит, а того хуже из дому выставит. Наплачешься.

- Что ж вы, бабы, на человека не знаючи напраслину возвели, - заступилась бабка. – Девочка у меня хорошая, ласковая. Сирота ведь, как не пригреть сироту?

- Сирота! А глазами-то зыркает, конопатая. Тебя как зовут, девица? – они обращались к ней нарочито ласково, точно к умалишенной, всего разговора не слышавшей.

- Вета, - тихо ответила девушка, не отрываясь от работы.

- Имя-то какое… не наше. Иль ты не здешняя, Вета?

- Здешняя, - так же тихо, но с ноткой вызова сказала Вета. – Отец у меня с Севера.

- Ну, оно и видно. Хилая ты. Смотри, бабушке-то кланяйся, она тебя пригрела…

Вета с радостью убежала бы от таких расспросов и обсуждений, если б было куда. И напрасно надеялась она, что все обойдется одним разом – новизна события так и не стерлась в течение всей зимы. Каждый раз, собираясь у Катарины, бабы обязательно спрашивали хозяйку:

- Что, Катарина, приемыш-то твой? Привыкает?

Бабка оглядывалась на замершую в углу фигурку за работой и охотно кивала:

- Привыкает…

И тетки обязательно обращались к Вете:

- Так ты смотри, конопатая, кланяйся бабушке. Она тебя пригрела…

- Полно вам, - заступалась иногда Катарина, - девке кости мыть. Она у меня умница…

Высокая, дородная Августа, соседка и бабкина троюродная не то племянница, не то внучка однажды сказала, усмехаясь:

- Все они умницы, пока в нужде. А потом ты их выходишь, и поминай как звали. Еще скажи спасибо, если последнее не отымут.

- Ну что ты говоришь такое, - укорила Катарина, поставив чашку. – Постыдилась бы…

- Мне-то чего стыдиться? – удивилась Августа. – Я дело говорю!

- Ладно тебе, Августа, - вступила в разговор худая, вертлявая Мора откуда-то с другого конца предместья. – Язык у тебя, как помело. – И, дожевывая пирог, добавила, без всякой видимой связи: - У нас на соседней улице лекарка живет, Жаклиной звать. Ты, Августа, помнишь – я тебя к ней прошлогод водила?

- Ну…

- У ней давеча тоже квартирант появился.

- Это какая Жаклина? – спросила бабка, доставая из печи еще один пирог. – Та, что рожу лечить умеет? Слыхала я о ней. И что же?

- У Жаклины племянник в Городе служит, - «Городом» называли Леррен жители предместья. – Где-то с два месяца назад в карауле он был… нашел ночью в канаве какого-то… по всему видать, тюкнули кого-то, обчистили карманы да бросили помирать. Жан его от большого ума подобрал да к тетке и приволок. А Жаклина, дуреха, нет чтоб выставить за дверь, лечить взялась. Вот, выхаживает теперь.

- Что ж сразу дуреха? – вступилась Катарина. – Доброе дело сделала баба.

- А платить-то кто за это доброе ей будет? Этот квартирант ейный, по всему видно, из богатых, а те платить не больно любят нашему брату – спасибо, если медяк кинут. «Скажи за честь спасибо, тетка» - вот и весь разговор.

- Богу-то все едино, богатый или бедный, - вздохнула Катарина. – Всяк жить хочет, живая душа. Ну, а потом что было?

- А потом ничего. Так и живет у нее этот постоялец. Но за него, похоже, все-таки платят – я уж и то заметила, Жаклина и мясо покупать стала, и печевом что ни день пахнет.

- Родня, что ли, нашлась? – спросила Августа. – А чего ж не заберут его?

- Я почем знаю, - пожала плечами Мора. – Наши дуры болтают, что полюбовник он Жаклине, да только я не верю. Знаю я Жаклину, она баба строгая и себя соблюдает. Им, поди, ночью во сне привиделось, вот и наговаривают на хорошего человека напраслину.

- Ага, ночью, - хихикнула сестра-погодка Моры – на диво не похожая на нее, толстая, вся в веснушках, Клара. – Ты, Мора, послушай, раз не знаешь. Давеча захожу я к Жаклине за солью, кончилась у меня, - гляжу: сидит на лавке парнишка молодой, пригожий, в домашней рубашечке. Меня увидел, глазищами – зырк… но поздоровался честь по чести, как положено. Я на него и поглядела…

- Дура ты, Клара, - вздохнула Мора.

- Сама ты дура, Мора, - обиделась Клара. – Ты посмотри, как у Жаклины глаза-то гореть стали. А как одеваться начала – все платки яркие…

- Так платки ей племяш таскает!

- И что? Он и раньше ей таскал, да она в сундук их прятала – а теперь вот почему-то носит. Почему бы? Да и сама посуди: если б этот постоялец у нее только постояльцем был, то что же он так зажился-то? Ведь уже два месяца у нее… Ну, оклемался, ну, встал на ноги – пора бы и честь знать. И как не стыдно только? Ведь наполовину седая уже…

Клара встала, с хрустом потянулась, прошла по комнате, дробно пристукивая башмаками. С завистью вздохнула:

- Вот везет же бабе. Если и вправду полюбовник – от такого бы и я не отказалась. Он-то, поди, не пьет целыми днями, как мой…

- Тоже мне везение, - вздохнула Катарина. – Столько времени из-под хворого горшки выносить. Вам бы головой думать, а не тем местом, каким вы думаете…

- Да ладно, - фыркнула Клара и мечтательно протянула: – Эх, я бы к нему подкатилась…

- Поди подкатись, - хихикнула Мора. – Глядишь, и сладится дельце-то. Только Пьетро твой потом его кулаком в землю и вгонит.

- Ну вас, дуры, - нахмурилась бабка. – Все б вам языками мести. Вы лучше пирог этот попробуйте, с калиной – это меня золовка печь научила. И муки сюда меньше надо, а выходит так же вкусно, только кислит как будто…

Вета не слушала, вывязывала ряд за рядом, шевелила губами, считая петли. Потом отложила спицу, подняла работу на ладони. Носочки вязать ее научила бабка, и такие они получились крошечные… глубоко внутри шевелилась нежность. И нетерпение: скорей бы увидеть – какой он будет, маленький?


* * *


Ламбе, хромой, угрюмый и неразговорчивый королевский садовник, служил во дворце – а правильнее будет сказать, в дворцовом саду – без малого четыре десятка лет. Он помнил еще короля Карла Второго, и нынешняя чехарда на престоле была ему совсем не по вкусу – но его мнения никто не спрашивал, да оно и неважно. Гораздо важнее, что под руками старшего садовника цвело и благоухало все, что могло зацвести, зацвести не могло и даже не должно было цвести в принципе. Злые языки поговаривали, что Ламбе достаточно только взглянуть на куст, чтобы тот, испугавшись его взгляда, тотчас выбрасывал бутоны и изо всех сил рос. Отчасти это было правдой – взгляд у королевского садовника дружелюбием не отличался. Ламбе был немногословен, помощники тянулись перед ним в струнку и предпочитали не перечить, а уж улыбки дождаться от него могла только жена, верная его Лиз, сносившая характер мужа уже почти тридцать лет, - да и то по большим праздникам.

Все, что растет и цветет, старый садовник любил и холил так, как не любил никогда родных дочерей. В королевском саду и оранжерее соседствовали цветы самых невиданных сортов, их привозили отовсюду – и с Юга, и с запада, из Приморья, и из Северных Земель, и уж конечно, со всей Лераны. Весенними вечерами городские зеваки толпились у ограды дворца – полюбоваться, ибо самыми первыми расцветали кусты и клумбы в королевском саду.

Сам Ламбе, случись ему выслушивать похвалы своему искусству, только буркал под нос что-то невразумительное и, низко поклонившись, уходил. Единственный, пожалуй, человек, которого он уважал, был Его Величество покойный король Карл Третий, и все из-за того, что однажды из заграничной поездки король привез в подарок жене – а как потом оказалось, садовнику – куст необычайно редких лилий, сиреневатых с розовым оттенком, какие не росли в Леране. И не просто привез и забыл, но порой приходил во владения Ламбе полюбоваться на «крестника», а заодно выслушивал замечания Ламбе по поводу погоды, рассуждения насчет мудрости жизни, которую мало кто ценит, а позже и ворчания в адрес молодежи, которая любит носиться по дорожкам сломя голову, и не видит красоты, которую топчет. В этом месте король усмехался и давал садовнику пару монет – «на поправку клумб».

Обязанностью Ламбе было следить не только за садом, но и составлять букеты для официальных торжеств, а также в комнату королевы и принцессы. Ее Величество Вирджиния имела необычайно капризный и тонкий вкус, который Ламбе понимал и ценил, а она ценила его искусство оттенить красоту каждой веточки даже в самом скромном букете. Садовник обихаживал и комнатные цветы во дворце, но только те, что требовали тщательного ухода, с немудреными фикусами и кактусами справлялись помощники либо просто служанки. Он же ухаживал за маленьким деревцем, которое росло в кадке в королевском кабинете: король не допускал туда слуг. Истинное название этого дерева не знал, кажется, никто в целом свете. О легенде, которая дерево окружала, о старой сказке (или не сказке, кто разберет) Ламбе знал, но в нее, разумеется, не верил. Он исправно ухаживал за деревцем, подкармливал весной и осенью, осторожно обрезал сухие веточки, если такие бывали, любовался красотой редких нежных цветов и считал это капризное создание своим ребенком – а как же иначе? Сколько лет было дереву, не знал никто, говорили разное, Ламбе слухам не верил, но дерево помнил совершенно таким же со времен своей юности, а потому к нему привык и уже не представлял себе королевского кабинета без этих прихотливо изогнутых веток.

После смерти короля Карла деревце стало вдруг вянуть. Что с ним только Ламбе не делал: и поливал то чаще, то реже, и переставил к окошку (Густав, увидев, велел немедленно вернуть на место), и подкармливал не в срок… и уговаривал, и стыдил (да-да, растения прекрасно понимают, когда с ними лаской, а вы что думали?). Не помогало. Каждый день Ламбе поднимался в кабинет – и каждый день обнаруживал новые листья на полу лежащими у кадки. Деревце медленно, но верно засыхало, а Ламбе приходил в отчаяние. Никогда на его памяти его мастерство не терпело столь сокрушительного поражения.

Однажды утром, придя во дворец в обычный час, Ламбе, как и всегда, первым делом направился в кабинет короля. Он один из немногих обладал правом свободного доступа в кабинет еще со времен юности Карла Третьего, все знали это, как знали честность Ламбе и его преданность Дювалям. Старый садовник, правда, пренебрежительно относился к новому королю, считая его выскочкой и узурпатором, но службу продолжал нести исправно и об отставке не просил; как просить, если жена все чаще хворает, а у старшей дочери муж - непутевый пьяница да трое по лавкам. Ламбе неторопливо ковылял по лестнице, но, поравнявшись с двумя рослыми лакеями, остановился, как вкопанный: слуги волокли вниз кадку из королевского кабинета; наполовину засохшее деревце жалобно трепетало на сквозняке немногими уцелевшими листьями.

- Это что еще? – рявкнул Ламбе. – Кто позволил?!

Лакеи остановились и даже, поставив кадку, вытянулись: Ламбе, случись не по его, мог и клюкой заехать.

- Его Величество приказал, - объяснил один.

Ламбе заморгал, опешив.

- Да как же… - забормотал он, - да ведь это же… Как можно?

- Нам что? – пожал плечами другой. – Нам как приказано, так и делаем…

- Оно же все равно уже сохнет, - вздохнул первый. – Куда его такое…

- Твое какое дело? – огрызнулся старик.

- Такое, - снова вздохнул лакей, - что по шее неохота. Ну, взяли, что ли?

- Стой-ка, - прищурился Ламбе. – Вы, ребята, вот что… вы куда его тащите?

- Да на свалку, наверное, куда ж еще?

Ламбе секунду подумал.

- Давайте-ка его ко мне. В мою камору. Все равно ведь куда, если король приказал. А я его, даст Бог, выхожу. Тащите, тащите, нечего. Мне же потом еще спасибо скажете.

За широким окном сшивали серую землю и низкое небо косые струи дождя.


* * *


День коронации выдался пасмурным и очень холодным. Утром лорд Лестин долго смотрел в окно, пытаясь прикинуть, как же одеться: часть пути по городу предстояло проделать пешком. Конечно, на него, опального, идущего в самом конце церемонии, вряд ли кто-то будет обращать внимание. Но старый лорд считал для себя долгом чести выглядеть на мероприятии подобного ранга как можно лучше.

Пусть даже это мероприятие – совсем не то, на каком ему хотелось бы побывать.

В карете, которая везла его по еще темным – в ноябре светает поздно – улицам Леррена, Лестин прикрыл глаза: хотелось подремать. Накануне он лег поздно, не спалось. Сначала пытался читать, потом плюнул и отбросил книгу. Мысли упорно возвращались к разговору с Патриком – последний раз они виделись три дня назад.

Патрик в этот вечер выглядел немного лучше; может, Лестину просто казалось, но вроде бы не таким серо-бледным было лицо, чуть меньше темные круги под глазами. Правда, губы по-прежнему были искусаны в кровь, но разговаривал он теперь больше, иногда даже смеялся. Он уже мог ходить, руки слушались, но очень быстро уставал и злился на себя за свою беспомощность. И конечно, разговор не мог не зайти о предстоящей коронации, которой оба они от всей души желали не состояться.

- Ох, как не хочется мне присутствовать на церемонии, - признался Лестин. – С души воротит…

- Понимаю, - вздохнул Патрик. – Только кто ж вам позволит? Вы – лицо государственное.

– Густав желает, чтобы все тонкости были соблюдены как можно лучше. Приглашен король Залесский, правители Версаны и Элалии...

- Они приняли приглашения? – полюбопытствовал Патрик.

- Увы, - глаза Лестина смеялись. – Ее Величество королева Марианна больна, а король Йорек… вот про него ничего не знаю, но то, что не изволит прибыть - точно. Версанский посол, кстати, уже предъявил протест своей королевы по поводу коронации. Но Его будущее Величество ответил, говорят, что-то в духе «и без вас обойдемся»… - он вздохнул.

- Еще бы, - фыркнул Патрик.

Лестин взглянул на него.

- Как бы я желал видеть на месте Густава вас, мой принц!

- Вы не поверите, Лестин, но я – тоже, - Патрик засмеялся и тут же охнул, скривился от боли.

В дверь заглянула Жаклина, оглядела обоих подозрительно, молча показала им кулак и скрылась.

- Ладно, Патрик, у нас еще все впереди, - Лестин улыбнулся. – Это сейчас не самое главное, правда?

Несмотря на ранний час, народ на улицах столицы потихоньку прибывал. Вездесущие мальчишки шныряли в толпе; кто-то из них спешил занять самые лучшие места, с которых виден будет королевский кортеж – места эти можно будет продать за несколько медных монет; ученики пекарей и кондитеров скоро выйдут с полными подносами булочек, горячих пирожков и леденцов в сахаре. Многие предвкушали возможность поживиться, когда король по обычаю будет кидать в толпу деньги, символизируя свое щедрое правление. В последнем, впрочем, Лестин изрядно сомневался.

Во дворце было шумно, людно и как-то… напряженно, что ли. Не по-праздничному напряженно. Нет, придворные, столпившиеся у дворцовой церкви, где сейчас в одиночестве молился король, выглядели очень даже празднично, разодетые во все самое лучшее. Дамы в огромных кринолинах теснились, толкая друг друга: глаза разбегались от обилия ярких цветов, букетов, приколотых к корсажам, украшений, лент, сияния драгоценных камней в прическах. Кавалеры все, как один, подпирали подбородки пышными, накрахмаленными жабо, золотые пуговицы сияли на камзолах, из-за обшлагов рукавов скромно выглядывали платки из самого тонкого полотна, отделанные кружевами. Локоны париков спускались ниже плеч. Мимоходом Лестин подумал, что при Его Величестве Карле Третьем такой пышности при дворе, кажется, не было. Карл вообще не очень обращал внимание на то, во что одет, если это не был официальный прием или церемония, и придворные по неписанному правилу не могли затмить правителя роскошью нарядов. Но выражение лиц всех, здесь столпившихся, почему-то нельзя было назвать веселым – напряженные лица, улыбки, казавшиеся приклеенными, в глубине глаз у многих – испуг.

Что они чувствуют? Что они знают?

Лорд Лестин заметил одиноко стоящего у самой двери лорда Нейрела и протолкался к нему. Год назад Нейрел был выведен из состава Государственного Совета, но оставлен при дворе. После смерти Карла он несколько месяцев не появлялся вовсе; говорили - не то уехал из столицы в имение, не то сослан. Ан нет – вот он, жив и, кажется, вполне здоров. Ищет милости у нового монарха?

Лицо лорда Нейрела было замкнутым и, пожалуй, грустным, но ощутив прикосновение к плечу, он обернулся – и заулыбался при виде Лестина так открыто и радостно, что тот не выдержал, улыбнулся в ответ.

- Какими судьбами вы здесь? – полюбопытствовал лорд Лестин после взаимных приветствий. – Неужели получили приглашение?

- Что вы, - махнул рукой Нейрел, - какое там приглашение! Сам приехал… и жена со мной.

- Были в имении?

- Да, - кивнул Нейрел, - был. Мы уехали в июне, а теперь… - Он оглянулся и понизил голос. – Не приехал бы никогда, но у меня три дочери. Нужно приданое, нужны женихи, не торчать же им в деревне. Приехал… надеюсь, судьба будет милостива ко мне.

Лестину стало жаль его.

- Я надеюсь, новый король оценит вас по достоинству, - интересно, почувствовал ли лорд Нейрел, как фальшиво прозвучали эти слова? – Если вы не против, будем держаться вместе. Мне не хочется оставаться одному.

И вправду – толпа только наполовину состояла из знакомых. Кто они при дворе, эти люди, которых старый лорд, проведший во дворце едва ли не половину жизни, видит впервые? Кто, например, вот этот толстяк, разодетый, как на свадьбу? Кто вот этот юнец, еще мальчишески угловатый, с выпирающим кадыком, небрежно придерживающий рукоять шпаги? Темноволосый и худой, на лице – смесь восторга и легкой очумелости… Чей-то сынок? А вон стоит лорд Диколи, теперь он возглавляет военное ведомство. Что ж, каждая новая метла по-новому метет… и все-таки лорду Лестину было грустно, очень грустно.

Толпа подалась вперед, сначала прихлынула к дверям, потом единым движением отпрянула назад. Люди склонились, приветствуя вышедшего из церкви Густава, а тот – высокий, прямой, с ничего не выражающим лицом – небрежно кивнул и быстро пошел по образовавшемуся живому коридору.

После того, как король вышел, ожидание не могло длиться долго. Сейчас Густав пройдет по коридорам дворца, обязательно минует зал, в котором висят портреты предков, затем спустится по парадной лестнице и по нарочно выстланной для этого дня красной ковровой дорожке выйдет во двор. Там уже ждет его открытая коляска, запряженная шестеркой белых лошадей, устланная внутри горностаевой полостью. Но по обычаю до церкви святого Себастьяна, в которой будет происходить церемония, король пойдет пешком и с непокрытой головой. Все сопровождающие в строгом порядке, и гвардейский эскорт, и принцессы – все тоже останутся пешими. Впрочем, от дворца до церкви всего-навсего одна улица.

Когда толпа вылилась на широкий, покрытый брусчаткой двор, Лестин мимоходом посочувствовал Густаву. Холодно, между прочим. На Густаве – парадный генеральский мундир Особого полка с голубой лентой через плечо – знаком принадлежности к королевскому роду. Мундир роскошен, но вот греет ли? Втихомолку старый лорд порадовался тому, что все-таки надел новый теплый плащ, подбитый мехом белки, с глухим воротом, и новую шляпу. Разношенные, удобные на ноге сапоги не подведут, да и не так стар он - идти всего ничего, хоть и в толпе. Но и новый плащ, и бархатный коричневый камзол оказались весьма кстати.

Прозвучала короткая команда, и двенадцать гвардейцев, все, как один, высокие, статные, в парадных мундирах, вскинули сабли «на караул» и, чеканя шаг по брусчатке, двинулись к воротам. Отставая за ними на протокольные пять шагов, идет король. Один. За ним, еще в пяти шагах сзади – члены королевской фамилии. Лестин всмотрелся, прищурившись. Вирджинии нет. Впрочем, неудивительно – траур по супругу она будет носить полтора года, а это допускает неучастие в празднествах. А вот и все три принцессы: Агнесса и Бланка, в одинаковых светло-кофейных плащах с меховой опушкой, в белых капорах, очаровательно обрамляющих лица… смеются, кажется. Изабель… старый лорд пригляделся попристальнее и досадливо покачал головой. Изабель все-таки в черном траурном платье и черной шляпке, правда, сверху – серая мантилья. И ни кусочка кружева, ни единого украшения. Ну как же так можно, девочка, зачем дразнить гусей? Лестин знал, что срок траура по брату, даже будь он официальным, уже закончился, но понимал и то, почему Изабель не подчинилась правилу. Удивительно, что она вообще сегодня здесь. Впрочем - Лестин горько усмехнулся – положение принцессы не таково теперь, чтобы нарушать этикет, а может, и прямой приказ короля.

Растянувшаяся в длинную колонну процессия неторопливо вылилась из ворот и ручьем потекла вниз, к церкви. По обеим сторонам улицы уже выстроился народ, оттесняемый вооруженными солдатами. И холодно, как холодно! Небо низкое, серое, тучи словно цепляются за купола и ветки деревьев, ледяной ветер просто пронизывает до костей. Как непривычно холодно даже для ноября! И еще вороны эти – кружат над головой с пронзительным карканьем; откуда их тут столько?

Церковь святого Себастьяна, даже сколь угодно большая, не смогла бы вместить такое количество народу, и Лестин порадовался тому, что идет в первой сотне сопровождающих. Внутри уж наверняка будет теплее. Главные двери – высокие, тяжелые – были распахнуты настежь. Едва колонна достигла церковных ворот, оглушительно зазвонили колокола. Гвардейцы остановились, четко разделившись на две шеренги, встали у входа. Густав перекрестился и прежней неторопливой походкой, ничуть не показывая холода или нетерпения, вошел внутрь. Гомоня, толкаясь, стремясь скорее попасть в тепло, туда же втянулись придворные. Лестина качнуло, прижало к идущему рядом Нейрелу, тот подхватил его под руку.

- Давайте-ка рядом, лорд Лестин… чтобы не потеряться.

Места им хватило только у самой двери, и за спинами стоящих впереди ничего не было видно. Впрочем, Лестин и так знал все, что будет происходить. Не в первый раз. Он грустно улыбнулся, вспомнив такую же церемонию почти три десятка лет назад, молодого, чуть испуганного и взволнованного Карла – тогда еще пышноволосого и стройного, Ее Величество вдовствующую королеву-мать Эльзу, ныне покойную матушку Карла… Господи, ведь как вчера это было.

От мыслей его отвлек лорд Нейрел, шепнувший на ухо:

- Говорят, будет большой бал вечером, а потом фейерверк.

Лестин кивнул.

- Вы приглашены?

- Что вы, - улыбнулся Лестин. – Мне не по чину.

- И я так и не смог получить приглашение. Жаль… дочкам бы нужно.

- Но ведь будут еще балы, - успокоил его Лестин. – Бал у версанского посла, у элалийского… бал, который дает король. Что там еще?

На них зашикали.

Голос епископа, произносившего проповедь, был тихим, надтреснутым, и Лестин не разбирал слов, несмотря на то, что в церкви установилась относительная тишина. Оглядывая выложенный мозаикой сводчатый потолок, высокие окна, через которые лился серый свет, Лестин подумал о том, что еще месяц – и ляжет снег. Санный путь должен установиться к середине или концу декабря; окрепнет ли Патрик настолько, чтобы выдержать день пути? Надо, наверное, попросить Жаклину поехать с ним. Рискованно, конечно, но случись что – будет рядом лекарь, а вмешивать в такое дело даже хорошо знакомых, проверенных врачей он не рискнет. Женщине, конечно, нужно будет заплатить… Да, деньги, деньги… где брать деньги? Паспорт готов, нужно будет еще найти хорошую, прочную, не очень заметную кибитку. Ну, и конечно, теперь все зависит от Патрика… решимости у того хватит, а вот достанет ли сил? Должно хватить, ведь он уже ходит, пусть понемногу, а за следующие четыре или пять недель еще немножко окрепнет. Пожалуй, и к лучшему, что ляжет снег – по нашим дорогам, особенно проселочным, бывает легче путешествовать зимой на полозьях, чем летом. А может быть, все-таки не стоит вмешивать в это Жаклину? Еще один человек будет знать, где прячется наследный принц, и Бог весть кто может поинтересоваться у женщины, куда делся ее неожиданный подопечный. Конечно, если попросить ее, она будет молчать, но ведь есть и другие способы…

Лорд Лестин, а не боишься ли ты уже собственной тени? Зачем сразу и во всем подозревать плохое?

Затем, сказал он себе, что в таком деле лучше уж перебдеть.

Лестин очнулся, услышав грохот, странный звон и слитный вздох толпы, испуганное приглушенное «А-а-ах!», возникшее со всех сторон.

- Что случилось? – шепотом спросил он у Нейрела, вытягивая шею и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

- Корона упала, - шепнул тот, так же привставая на цыпочки. – Уже на голову королю корону возложили, и она упала… и как такое случиться могло? Она же тяжелая… ах ты, Господи, ничего не разглядеть!

Голос епископа стал на несколько секунд очень громким, звучно полетел под сводами:

- Коронует тебя Господь короной славы в милосердии Своём…

Но потом упал, снова стали неразличимыми слова, и заглушая их, все полз по рядам шепот:

- Примета… плохая примета…

Торжественно зазвенели голоса церковного хора. Густав, в шитой золотом, тяжелой, опушенной горностаем мантии, в которой венчались на царство уже много поколений королей рода Дювалей, с державой и скипетром в руках выпрямился, поднял голову. Вот она, минута, ради которой стоило жить, пройти весь путь, делать то, что он сделал. Шаг… еще шаг…

Когда Его Величество Густав Первый вышел из дверей церкви, народ, собравшийся на площади, дружно опустился на колени. Порыв ледяного ветра рванул шляпы и полы плащей, полотнища королевского штандарта, дернул горностаевую мантию. И за мгновение до того, как Густав сошел со ступеней, огромная стая черных ворон, облепивших окрестные деревья, поднялась в воздух и оглушительно закаркала, заглушая своим хриплым граем приветственные крики толпы.


* * *


Снег выпал в Леренуа за неделю до Рождества. И шел пять дней, и стало ясно – уже не растает, не будет ни грязи, ни слякоти. Мягкие белые хлопья сыпались с неба, враз стало светлее на улицах города, и вечерние огни горели теперь празднично, а из лавок и булочных аппетитно пахло хлебом и копчеными колбасами – скоро праздник. В предместьях едва ли не на каждой улочке играли в снежки мальчишки, в самом городе белым кружевом украсились крыши домов, и даже мостовые стали не такими грязными. Город повеселел в ожидании праздника.

Сразу после Рождества, по установившемуся первопутку маленькая, скромная кибитка увезла Патрика из Леррена.


Часть вторая

Заговор


Если Его Величество король Густав Первый Гайцберг и ждал для себя спокойной жизни, то мечтам его было не суждено сбыться. Королевский трон – не то место, на котором живется тихо, а уж если достается он в такое время и при столь причудливом переплетении событий, ниточек и обстоятельств, то на беззаботную жизнь – по крайней мере, в первое время – можно и не рассчитывать.

Первыми заявили о своем недовольстве южные соседи. Ее Величество Марианна, королева Версаны предъявила протест Леране еще до коронации Густава. Прямая ветвь рода Дювалей прервалась, а потому страной надлежит управлять тому, кто не только достоин этого, но и – немаловажно – правом крови может доказать свои права на престол.

Отношения Лераны и Версаны, как это всегда бывает, в разные времена складывались по-разному. Страны то воевали, деля пограничные области, то заключали политические союзы. Королевские семьи то и дело роднились, выдавали замуж дочерей и женили сыновей, и ветви их родства переплелись так крепко, что сразу и не разберешься, кто кем кому... Ее Величество королева Марианна приходилась королю Карлу Третьему пятиюродной сестрой и внучатой племянницей – королеве Вирджинии.

Когда в Леране не осталось прямых представителей рода Дювалей, логично было предположить, что королева Марианна предложит свою кандидатуру, напомнив, что сама она тоже из этого рода. Она готова была мириться, что трон перейдет к Августу, который хоть и троюродный, но все-таки родственник по мужской линии. Жаль мальчика, конечно. Но уж всяко она, Марианна, приходится Дювалям более близкой родственницей, чем взошедший на престол Густав – кто там у него из Дювалей, прапрадед? А потому не будет ли более правильным признать ее права на леранский трон? А уж она, Марианна, без сомнения найдет, как им распорядиться.

Придворные герольдмейстеры листали генеалогические книги, делали выписи из брачных договоров и государственных соглашений времен прадедов и прапрадедов нынешних монархов, составляли декларации и оттачивали фразы, веско и солидно доказывающие несомненное право их повелителей, но все эти ухищрения были ширмой и завесой.

Когда посол Версаны вторично, уже ставшему королем Густаву предъявил притязания Марианны и предупреждения о возможных последствиях отказа (самым мягким из них было прекращение торговли с югом), Густав, усмехнувшись, ответил в том духе, что неизвестно, кому будет хуже. И заметил, что в случае чего у них есть чем ответить, и это будут не только письма и меморандумы.

Марианна, выслушав ответ, отозвала своего посла в Версану в кратчайший срок. Все поняли, что это если не объявление войны, то уж наверное предупреждение о ней.

И почему Его Величество Карл Третий не оставил наследника, вздыхали люди. Ах, как досадно, что женщины не наследуют! Стало быть, три принцессы имеют на престол отца не больше прав, чем новый король – а может быть, даже еще меньше. Вот разве что выдать их замуж и дождаться сыновей… но когда еще это будет. Версанское стекло и приправы взлетели в цене в три раза; торговцы распродавали старые запасы, потому что новых поставок к февралю не стало совсем. О судьбе сосланного, а затем пропавшего и, говорили, убитого принца-наследника не было сказано ни слова.

Тем не менее, король Густав на жизнь не жаловался. Решения его и слова были быстрыми, резкими, неуловимо точными и жестокими. Двор, взбудораженный было такой резкой переменой власти, притих и испуганно съежился – после нескольких десятков арестов придворные старались не попадаться без нужды на глаза новому королю. Втихомолку придворные шептались, что теперь выгоднее искать милостей не при дворе, а подальше от него. Кто-то, испугавшись даже не за себя, а за близких, уехал из столицы, кто-то перестал появляться во дворце.

К таким можно было отнести и лорда Лестина. После отставки из Государственного Совета ему незачем стало появляться при дворе ежедневно. И, говорили злые языки, это пошло на пользу старому лорду. Насколько измученным и замотанным казался он осенью, в разгар поисков беглого принца, настолько же спокойным и довольным жизнью выглядел теперь. Не иначе, перестал бояться, говорили люди. Поговаривали даже, что это он за большие деньги выдал Густаву беглого принца, когда тот появился в столице; иначе – с чего бы сейчас так цвел и улыбался? А может, просто обрадовался, что все затихло и его теперь не тронут – ведь как ни крути, осенью именно он первым попал под подозрение в пособничестве беглым, только вел себя тихо, оттого и не тронули. Ну, а теперь бояться нечего, вот и живет в свое удовольствие: и с визитами стал ездить чаще, и раз в месяц уезжает в свое поместье, да и там, видно, не сидит сиднем, а навещает соседей и, наверное, охотится – вон даже загорел под зимним солнышком и хромать стал меньше. Может, оно и правильно, страх страхом, а жить все равно надо. А впрочем, Лестину что – ни семьи, ни детей, и хлопотать не за кого, вот и живет без забот. А нам как прожить, если дочери на выданье, а сыновей хоть в гвардию, хоть в чиновники пристроить надо? Вот и приходится просить милостей у нового короля.

К концу зимы, когда снег почернел и с крыш закапало, заволновался народ на северо-востоке. Где-то в провинции Таларр объявилась шайка разбойников, предводитель которых называл себя – ни много, ни мало – пропавшим принцем Патриком и заявил о праве на престол. Впрочем, сперва этого деятеля мало кто воспринял всерьез. Сначала шайка была мелкой, грабила только в Таларре, неудобств королевским гонцам и сборщикам налогов не приносила, и про нее пока забыли.

Весна этого года ознаменовалась еще одним конфликтом с соседями. Старый спор короля Йорека и короля Карла Третьего по поводу провинции Сьерра так и не был разрешен – и теперь вспыхнул с новой силой. С той лишь разницей, что с Его Величеством Карлом послы Йорека разговаривали, а от Его Величества Густава – потребовали. В форме категоричной и резкой.

Впрочем, Его Величество Густав ответил им примерно в том же духе и вдвое сократил расходы на содержание посольства Элалии при дворе. Послам пришлось проедать собственное жалованье, а цены в столице в ту зиму и весну сильно возросли.

Однако страна велика, и пока в одном конце наведешь порядок, в другом «черти хвостами воду баламутят». Все чаще сборщиков налогов встречали… нет, пока еще не дубьем, но доходы от налогов резко упали. Все чаще с наступлением весны то одну, то другую область будоражили слухи о разбойниках; к осени 1599 года в Леране заявили о себе уже два «беглых принца», каждый из которых утверждал, что именно он – истинный. Один набирал силу в Таларре, другой – на западе, в Приморье. В мае от наместника в Таларре стали приходить не просто отчаянные письма, а крики о помощи; в июне в столице появился и сам наместник, успевший бежать из захваченной восставшими провинции едва ли не в последнюю минуту. Как выразился по этому поводу кто-то из министров, «нашим дуракам хоть за чертом – лишь бы не работать». Как именно предполагали разбираться между собой «истинные наследники», буде оба вдруг достигнут столицы, оставалось непонятным, но Густав Первый выяснять это и не собирался – к середине лета он отправил в Таларр два полка солдат.

С весны же по стране поползли слухи. Шпионы Тайного приказа сбились с ног, выясняя, кто же именно воду мутит, но делу это помогало мало. Складывалось впечатление, что вся страна болтает – и ладно, если бы просто болтали. Снова вспомнили старую легенду про истинного правителя и право крови. Снова заговорили было о засохшем дереве в рабочем кабинете короля; но этих болтунов убрали быстро и тихо.


* * *


Эта весна пришла в Леренуа поздно – уже катился к середине март, а на теневой стороне, под кустами и в канавах, у стен домов еще лежали, прячась под деревьями, слежавшиеся охапки ноздреватого снега. Весна была поздняя, но стремительная, точно пыталась наверстать упущенное; солнце, испугавшись того, что зима останется в стране навсегда, вдруг вылетело из-за облаков и за неделю вылило на мир недоданные тепло и свет. За неделю просохли дороги, к концу марта окончательно установился конный путь.

Леренуа – благодатная земля. Она, как и Руж, как юг Фьере, как южная и центральная часть Приморья, не обижена теплом и светом. Зимы здесь бывают сырыми и ветреными, но снега достаточно, чтобы укрыть пахотные поля, кормящие едва ли не весь Западный предел. Весна начинается рано, и почти десять месяцев в году тепло, а дождей в последние годы выпадало ровно столько, сколько нужно, чтобы все живое прославляло солнце и жизнь. Тирна – единственная большая река, но ее притоки, ручьи и множество мелких озер и на севере Леренуа, и во Фьере не дают ощущать недостатка влаги. Этот край – деревенский, сельскохозяйственный. Не выжженная солнцем степь – покосы и пахотные поля, перемежающиеся рощами, деревни, маленькие городки, дома, украшенные затейливым деревянным кружевом, грачи на полях, клонящиеся под ветром травы – вот что такое Леренуа. К востоку, к Нови-Кору лето становится жарче и короче, зима – холоднее, к северу Фьере снег лежит уже по три-четыре месяца в году, южный краешек Леренуа и провинция Южная – уже степь, но здесь – хорошо.

В поместье ван Эйреков уже много лет в эту пору царила тишина. В господский дом, стоявший на холме, почти не долетают звуки крестьянских работ; господин Август Анри ван Эйрек давно живет один, и ни детские голоса, ни женский смех не нарушают эту тишину. Нынешней весной, однако, благодать то и дело нарушалась - то стуком копыт, то звоном клинков в фехтовальном зале. У господина ван Эйрека уже несколько месяцев гостил племянник – Людвиг ван Эйрек, молодой повеса, угодивший в столице в неприятную историю, а попросту говоря, ввязавшийся в дуэль. Родители от греха подальше сплавили дитятко из Леррена – теперь дуэли запрещены, ослушавшихся ждет тюрьма и скорый суд. Чтоб еще куда не влип, для острастки… да и подлечиться незадачливому дуэлянту нужно - уже полгода минуло, а он все еще хромает. Мало кто знал – а остальным и не положено было знать – что под личиной непутевого гуляки племянника прятался тот, за кого еще год назад была обещана немалая награда, кого объявили вне закона, а потом вычеркнули из списка живых. Ну, в последнем, правда, лорд-регент, а теперь законный король Густав Первый слегка ошибся, однако бывший наследный принц, а позже беглый каторжник Патрик Дюваль разубеждать его не собирался. Возвращаться на тот свет ему пока не хотелось.

Странно, думал Патрик, он никогда прежде такой весны не видел. Дома не видел, потому что не замечал – ни солнца такого яркого, в столице оно иное, ни зелени этой, так быстро и нахально тянущейся вверх. А там, далеко-далеко отсюда, не замечал, потому что там осталась Магда. Грязь помню, серые лица... и черноту. А все остальное забыл.

Прошлой весной он сам звал к себе смерть. Теперь… хотелось жить! Жить, жить, жить! Смотреть в небо, пить вино, есть хлеб и мясо, ходить и сидеть, а не валяться, как колода, скрипя зубами от боли, ездить верхом. Чувствовать, как снова становится послушным тело. Разговаривать с людьми, не ожидая каждую минуту окрика, тычка или зуботычины. Жить. Просто жить, Господи, какое же это счастье!

После черноты и отчаяния каторги, после долгих месяцев боли Патрика радовал каждый день, когда он чувствовал себя нормальным, обычным человеком, не осужденным, не приговоренным к смерти. Пусть временным было это убежище, пусть ненадолго это – все равно, спасибо судьбе за каждую минуту, за каждый глоток воздуха, свободного, чистого воздуха жизни.

Силы прибывали быстро и уверенно; теперь ему не приходилось заставлять себя хоть что-то съесть, хромота становилась все менее заметной, он снова уверенно держался в седле. Тело слушалось, почти как раньше, движения снова стали стремительными, уже не приходилось при каждом неосторожном повороте охать и ругаться сквозь зубы, к рукам вернулась былая ловкость. Мозоли с ладоней потихоньку сходили; однажды «дядя» с улыбкой заметил, что теперь его племянника уже не спутать с мастеровым или конюхом.

Просыпаясь утром, Патрик открывал глаза и щурился от солнечных лучей, бьющим в окна – комната его выходила на восток. Подставлял лицо холодному ветру, трогал пальцами пробивающуюся зеленую траву. И улыбался. Сначала робко и редко, затем все чаще. Не гримаса, скрывающая боль, не усмешка через силу – улыбка сначала несмело и слабо, потом все ярче появлялась на его лице. И «дядя», Август Анри ван Эйрек, облегченно вздыхал про себя: слава Богу. Теперь ему есть чем похвастаться и обрадовать лорда Лестина.

Лорд Лестин приезжал в поместье старого друга всего один раз, но писал регулярно – письма от него приходили раз в две недели. Конечно, ничего серьезного бумаге – пусть даже с надежным гонцом – он не доверял, но Патрик радовался каждой весточке от лорда. Кроме всего прочего, эти письма означали, что у него все в порядке. В каждом письме в конце бывала приписка: «Девочки здоровы, чувствуют себя хорошо» - и Патрик облегченно вздыхал.

«Дядя», господин Август Анри, был уже немолод, но подвижен, добродушен и легок на подъем. Невысокий, сухощавый и лысоватый, он был общительным и разговорчивым, но, несмотря на это, отличался качеством, благодаря которому Лестин и решился доверить ему воспитанника: умел молчать, если было нужно. За это ценили его и многочисленные родственники, за это приблизил ко двору когда-то сам король Карл Третий; много времени минуло с той поры – господин ван Эйрек не был в Леррене уже больше десяти лет. Не по душе, говорил, ему столичная суета и суматоха.

Наследного принца господин Август, конечно, знал, но помнил его ребенком, да и никогда они близко не встречались, потому первое время хозяин, кажется, робел перед таким гостем. Слишком неожиданным «племянником» наградила его судьба. Впрочем, неловкость эта быстро растаяла, и «дядя» с вновь обретенным родственником сдружились; этому немало способствовала и любовь обоих к книгам, и большая библиотека в доме ван Эйреков.

Надо сказать, род ван Эйреков вообще отличался как ясным умом, так и образованностью. Кристофер ван Эйрек, троюродный брат Августа Анри, - ректор университета. Леонард ван Эйрек, которого Патрик знал лишь понаслышке – тот умер двадцать лет назад – один из первых путешественников, решившихся посетить Восточный предел. Ему принадлежала первая, самая неточная, карта Восточного предела – изобиловавшая белыми пятнами, она все-таки давала приблизительное представление о том, чем завладела Лерана во времена Патрика Третьего, прадеда короля Карла Третьего. Патрик не знал, составлял ли кто-то более точные описания, но этим до сих пор пользовались не только в Университете, но и в министерстве внутренних дел.

А еще был Артур ван Херек, мать которого, урожденная ван Эйрек, приходилась господину Августу Анри двоюродной племянницей… веселый, добрый мальчик, любивший охоту и лошадей, не умевший долго таить обиду и так хорошо умевший гасить ссоры… виновный лишь в том, что был другом опального принца. Вечный упрек – четырнадцать судеб, сломанных по его вине. Впрочем, «дядя» Август, хорошо знавший и очень любивший юношу, ни в чем Патрика не винил. Вздыхал лишь: «Значит, Господь так решил» - и Патрик так и не решился ему возразить, так и не сказал ничего ни о письме отца, ни об их с Лестином планах.

О будущем господин Август «племянника» не расспрашивал. Патрик так и не знал, рассказал ли Лестин «дяде» что-то, кроме того, что наследный принц жив и нуждается в помощи. Может быть, ван Эйрек не хотел расспрашивать, полагая: если захочет – расскажет сам. Может быть, боялся – в нынешние времена чем меньше знаешь, тем целее будешь. А может быть, между ним и Лестином все было уже обговорено… Так или иначе, но за всю зиму Патрик не услышал от «дяди» ни единого вопроса.

Хотя один разговор у них все-таки был – уже весной, в начале марта. В тот вечер они допоздна засиделись в библиотеке: Патрик отыскал на полке сборник стихов мессира Альгарри из Залесья. Этого поэта Патрик любил, в бытностью свою наследным принцем осмелился даже перевести несколько стихотворений. У господина ван Эйрека переводы принадлежали перу господина Экта, в дворцовой библиотеке – господину Марьену, и теперь они с «дядей» заспорили, кто лучше смог почувствовать и передать оттенки чужого языка. Они едва не поссорились; спохватившись, расхохотались и дружно потребовали еще пирожков – у повара выпечка сегодня удалась бесподобно, а спор всегда горячит аппетит.

Потом Август вздохнул, промокая салфеткой губы:

- Право же, ваше высочество, жаль, что вы не в самом деле мой родственник.

- Отчего же? – спросил Патрик, за улыбкой пряча тревогу. «Дядя» называл его Людвигом даже наедине, и переход к истинному имени или титулу мог свидетельствовать о предельной серьезности или откровенности.

- Оттого, - грустно ответил «дядя», - что еще немного – и вы уедете, и вряд ли мы встретимся снова – вот так, чтобы никуда не торопиться, беседовать о поэзии, а не о делах… нечасто теперь приходится отдыхать душой.

- Полно, дядюшка, - засмеялся Патрик, - мы же не навек расстанемся. Когда все закончится, вы сможете приезжать в столицу и… мы побеседуем еще, я вам обещаю.

- Ловлю на слове, - улыбнулся и Август. – Бессрочный пропуск во дворцовую библиотеку и личная аудиенция хотя бы раз в неделю.

Они посмеялись, потом помолчали. «Дядя», откинувшись в кресле, закурил – и спросил вдруг:

– Скажите, ваше высочество, вы никогда не думали о том, чтобы остаться здесь насовсем?

- То есть как – остаться? – не понял Патрик.

- Очень просто. Остаться здесь – моим племянником. Начать жизнь заново. Вас никто не ищет, у вас есть новый паспорт, новое имя, будет дом – если вы захотите. Отчего бы вам не стать ван Эйреком? Что ждет вас впереди? Не спорю, в случае успеха вы вновь обретете то, что потеряли, но что будет, если вас постигнет неудача? А ведь вероятность очень велика… один раз вы уже избежали смерти, но если это случится еще раз? Нужно ли вам так рисковать? Мы смогли бы укрыть вас здесь, вас никто не узнает, вы будете жить спокойно и…

Патрик ошеломленно смотрел на «дядю».

- Вы всерьез это, господин ван Эйрек? – тихо спросил он.

- Абсолютно, ваше высочество! – горячо ответил Август. – У вас шансов на успех – едва ли половина. Уверены ли вы, что хотите так рисковать?

Патрик отложил недоеденный пирожок, встал, прошелся по комнате. Этого он не ожидал. Внезапно подумал, что ведь и в самом деле смог бы… зачем ему этот сумасшедший риск, если можно просто жить… жениться, получить в наследство этот вот дом и имение… забыть все, как страшный сон, пусть другие думают о том, что делать со страной. Наследный принц умер – и все дела. Забыть каторгу… забыть Яна… и Вету тоже забыть…

Август, внимательно наблюдавший за ним из своего кресла, вздохнул.

- Простите меня, ваше высочество. Наверное, я несу полную чушь…

- Наверное, - резко ответил принц.

Этой весной Патрик снова начал фехтовать. В доме ван Эйрека был неплохой выбор оружия, да и сам «дядя», несмотря на возраст, все еще твердо держал в руках шпагу. Патрик, не в силах скрыть жадность, пытался взять больше, чем смог бы сейчас, и в первые недели после занятий лежал пластом, тихо ругаясь сквозь зубы. Действовать осторожно и постепенно было не в его характере. После нескольких мягких увещеваний Августа дело пошло на лад, и теперь принц опускал клинок, едва почувствовав усталость. Да и господин ван Эйрек, надо отдать ему должное, всегда прекращал занятия, если видел, что его подопечный устал или страдает от боли.

В самом начале апреля приехал лорд Лестин. Он выглядел спокойным и невозмутимым, но где-то в глубине глаз таилась озабоченность и усталость. Заулыбался, увидев, как легко и быстро, совсем не хромая, двигается теперь Патрик; от участия в верховой прогулке отказался – поясницу схватило; сказал, что он приехал ненадолго – через два дня отправится обратно. На вопросительный взгляд Патрика покачал головой и ответил вслух:

- Нет. Вам в столицу пока нельзя.

Весь тот день они провели на воздухе – благо, было солнечно и безветренно. Гуляли по саду, сидели в беседке, говорили ни о чем – о погоде, об урожае, о здоровье беспутного повесы Людвига, о жизни в столице... А вот ужин, начавшись, как ему и положено, в столовой, плавно переместился в библиотеку, грозя затянуться до полуночи. Когда были пересказаны все столичные новости, Август, извинившись, ушел к себе в кабинет, сказав, что должен написать несколько писем. Патрик посмотрел ему вслед и с легкой грустью заметил:

- Жаль, что дядюшка не захотел присоединиться к нам.

- Я предлагал Августу, - вздохнул Лестин, - еще в самом начале, когда рассказал, кто вы такой, но он отказался. Сказал: чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Отчасти он прав, конечно, но… одного его знакомства с вами в глазах короля уже хватит, чтобы упечь его… гм… туда, откуда не возвращаются. Не понимаю его осторожности теперь, но не смею и настаивать: он и так сделал для нас неоценимо много. Ладно, мой принц, не все сразу.

Яркий весенний закат уже угас, окна налились чернотой. Неслышно вошедший слуга зажег свечи в старинных тяжелых подсвечниках и опустил шторы. На большом блюде давно остыл пирог с грибами из прошлогоднего урожая.

- Ваш батюшка, - говорил лорд Лестин, - перед смертью обеспечил вам поддержку части лордов и членов Государственного Совета. Но он никак не мог предполагать, что умрет маленький король Август и власть перейдет к Густаву не только фактически, но и формально. Большинство тех, кто остались ему верны, сейчас кто где. В лучшем случае они получили отставку, как я. Кто-то уехал, кто-то вовсе пропал… или арестован и выслан, как Марч или Радич, например. В какой-то степени нам сейчас это все на руку – вам нельзя пока появляться в Леррене… да, по-хорошему, и вообще нельзя – вплоть до самого конца. Но это затрудняет дело, главным образом, из-за расстояний. Всем хороша страна Лерана, - усмехнулся он, - да уж очень велика.

- О да, - фыркнул Патрик, - это я уже понял.

- Пока вы не очутились в безопасности, я не мог даже косвенно навести справки о тех, кого в столице сейчас нет, чтобы не выглядеть в глазах Густава подозрительным. Теперь – по крайней мере, о половине из тех, кого оставил вам отец – я точно могу сказать, кто где и в каком качестве находится. И скажу честно: не все будет так радужно. Одно дело – подтвердить вашу невиновность, имея Густава лишь регентом, тем более в той неразберихе, которая случилась после смерти Его Величества. И совсем другое – признать вас живым, когда вы официально мертвы, да еще и будучи самому в опале, да еще при законном короле. Это попахивает государственным переворотом.

- Можно подумать, это и так не ясно, - заметил Патрик.

- Для нас с вами – да. Но нам, согласитесь, терять нечего. Им – есть. У большинства семьи, дети. Родственники, которые в чести у Густава. Имения и казна. Станут ли они рисковать этим всем ради вас – Бог весть. И это теперь зависит только от нас с вами.

Они засиделись далеко за полночь. Перебирали имена, прикидывая, прикидывая, кто может и хотел бы помочь. И выходило – не так уж и плохо, и хоть немного было тех, кто в списке «точно поможет», но не так уж и много получалось тех, кто «точно предаст».

- Главное – Совет, - сказал Патрик. – От того, признает ли меня Совет, зависит очень многое.

- Совет… с Советом тяжко, мой принц, - вздохнул и Лестин. – Из тех, кто был в Совете при вашем отце, осталась едва ли четверть. Густав позаботился о том, чтобы окружить себя верными людьми, а они, как вы понимаете, не из тех, кто был верен Его Величеству Карлу. И сейчас я бы не рискнул даже трогать их.

- И гвардия… ох, как нам нужна гвардия! Государственный переворот… черт, - горько проронил Патрик, - когда меня обвиняли в попытке измены, я был ни сном ни духом! Кто бы мог подумать, что я и вправду стану замышлять против власти?

- Все когда-то бывает в первый раз, - философски заметил Лестин.

- Надеюсь, что и в последний, - в тон ему отозвался принц.

Лестин постучал костяшками пальцев по столешнице.

- Так вот, гвардия. Кто еще из военных остался в столице?

- Мой принц, пока удалось узнать не так уж много. Мне сейчас не по должности соваться к военным. Пока я только знаю, что остался в столице полковник де Лерон, потому что видел его на военном параде по случаю коронации. Де Лерона я помню еще с тех времен, когда он был лейтенантом – мы воевали вместе с его отцом. Говорят, он в чести у Густава теперь, но за него я могу ручаться – он предан Его Величеству Карлу.

- Де Лерон… Лейб-гвардейский императорский?

Лестин покачал головой:

- Лейб-гвардии больше нет, мой принц. Густав расформировал полк в первые же дни после коронации. Обязанности лейб-гвардейцев перешли к Особому, а офицеров распределили кого куда. Но де Лерон – пока – в Леррене.

- Понятно, - Патрик помрачнел. - А кавалерия? У лейб-кирасиров был полковник Айнике – что с ним стало?

- Не знаю, мой принц, но постараюсь выяснить.

- Для ареста Гайцберга нужно…

- Ареста? – переспросил Лестин, глядя на него.

- Да, - твердо ответил Патрик. - Мне нужно, чтобы Гайцберга арестовали и судили. По закону. Как предателя и узурпатора. Мне не нужна его смерть, напротив – он должен быть взят живым, законно и с соблюдением всех правил. Я должен показать с самого начала, что все, что я делаю – по праву… по праву чести. Так вот, для ареста Густава нам нужно иметь военное превосходство – хотя бы на несколько дней.

Лестин задумчиво провел пальцами по скатерти, выложил в ряд нож и вилку.

- Между прочим, вы забыли еще кое о чем, мой принц.

Патрик вопросительно посмотрел на него.

- Синод.

- Ч-черт…

- Черт тут как раз плохой помощник, - засмеялся Лестин. – Но…

- … но, зная нрав архиепископа Георгия, я бы и от его помощи не отказался, - закончил, тоже улыбаясь, Патрик.

- Да. Георгий не станет рисковать всем просто так. Либо он должен очень верить вам…

- Что вряд ли…

- …либо у него должны случиться серьезные проблемы с королем.

- Ни на то, ни на другое я бы не рассчитывал…

- Есть еще третий вариант – золото. Даже церковь, как бы ни была она богата, не откажется от щедрых пожертвований. Кстати, это касается и всех остальных. Вряд ли кто-то пойдет за вами, заручившись одними лишь обещаниями.

- Лорд Лестин, - невесело проговорил Патрик, - я все это знаю. Беда в том, что… - он запнулся. – Смешно, но я теперь беден, как церковная мышь. Вы сами знаете… у меня ни гроша.

- Церковные мыши иногда бывают и богатыми, мой принц. Если знают, в каком углу лежат хлебные корки и кусочки сала.

Патрик вопросительно приподнял бровь.

- Неужели вы думаете, что Его Величество оставил вас нищим? Сто тысяч золотом оставлено вам в развалинах старого замка на Святом озере. Нужно только доехать туда, но теперь вы на ногах, и это не проблема. Без вас я не счел себя вправе трогать эти деньги, поэтому оттуда не взято ни единой монеты.

Несколько минут Патрик молчал. Потом проговорил едва слышно:

- Спасибо.

Они помолчали. Лестин расстегнул ворот, вытер пот со лба – постарались слуги ван Эйрека, натопили на ночь от души. Было уже поздно, дом погрузился в тишину, даже Август Анри уже лег – окно его спальни в другом крыле дома, выходящее во двор, давно погасло. Где-то едва слышно скреблась мышь. В кабинете хозяина хрипло ударили часы.

- Как вы думаете, лорд Лестин, - Патрик встал, потянулся и прошелся по библиотеке до полок до двери, - сколько времени нам потребуется, чтобы подготовить все это? Год? Два? Три?

- Не знаю, мой принц, но думаю, не меньше двух лет. Но давайте не будем загадывать. Уложимся в два года – хорошо, нет – значит, нет. Слишком тянуть опасно – есть вероятность, что заговор будет раскрыт. Но и торопиться не с руки. Вам придется много ездить, на раздумья верным тоже нужно время. И учтите, что и в стране сейчас неспокойно – значит, нужна будет осторожность. Кстати, сейчас время работает на нас, и я думаю, что чем дальше, тем больше будет недовольных. Густав уже теперь проявляет себя не с лучшей стороны.

Патрик подошел к окну, всмотрелся в темный сад. Выплыл месяц; в переплетении ветвей он казался маленькой лодкой, плывущей среди льдин-облаков. Ветки качались, бросая на землю рваные тени.

- Патрик, - осторожно сказал Лестин, - скоро будет оказия в Версану. Вы не хотите написать матушке?

- Нет, - не оборачиваясь, ответил принц.

- Вам… совсем безразлична ее судьба?

Патрик пожал плечами, выбил пальцами негромкую дробь на подоконнике.

- Ее Величество уехала на родину – значит, она в безопасности. Все остальное… неважно. Пусть ей там будет хорошо. Все.

Лестин кивнул, подавив вздох.

- Скажите лучше, как себя чувствуют их высочества?

- Живы и здоровы, - ответил лорд. – Их высочества Агнесса и Бланка делают большие успехи в обучении – я слышал, они уже бегло читают и хорошо рисуют. Зимой, правда, обе болели корью, но теперь чувствуют себя хорошо.

- А Изабель?

- Тоже здорова… - Лестин запнулся.

- Что? – резко спросил Патрик, оборачиваясь.

- Король официально сделал ей предложение, - неохотно ответил Лестин.

Принц сжал кулаки.

- Что ответила ее высочество? – спросил он очень спокойно.

- Просила дать ей время подумать. До лета.

Патрик вполголоса пробормотал несколько ругательств.

- А… если не согласится?

- Не знаю, мой принц, - вздохнул Лестин. – Господь милостив, и будем надеяться…

- К черту надеяться, - сквозь зубы проговорил Патрик. – Действовать надо.


* * *


Дом королевского садовника был небольшим, но уютным. Конечно, пока не выросли дети, он казался даже тесноватым, но теперь, для двоих, комнаты казались слишком просторными. Старая Лиз не раз вслух и про себя благодарила Бога за то, что на старости лет у них есть свой угол и в доме достаток; Ламбе отмалчивался. Он привык надеяться только на себя.

Когда Ламбе принес домой кадку с деревом из королевского кабинета, Лиз заворчала сперва: куда такая страховидина, и без того хватает, что цветы и саженцы по всем углам. Ламбе не слушал. Он поставил кадку с деревом в углу и, по выражению опять же Лиз, носился с ним, как мамаша с первенцем. Каждое утро обрывал засохшие листочки, проверяя, сколько осталось в живых, отгонял внуков, не позволяя даже приблизиться к тому углу, а зимой, когда задули ветра, переставил кадку к печке.

Увы, заботы его не приносили особенных успехов. К весне стало ясно, что деревце погибнет. Сухое и почти мертвое, стояло оно, грустно опустив ветви, и Ламбе, глядя на него, хотелось почему-то плакать. Он стал раздражительным и еще более ворчливым, то и дело ворчал на жену по пустякам – так, что однажды утром Лиз сказала в сердцах:

- Господи, хоть бы уж ушел ты работать скорей! Когда тебя нет, в доме жить легче.

Потом она просила прощения, а Ламбе, чего не случалось с ним с молодости, поцеловал ее в нос. Он не держал зла на жену, понимал, что виноват сам, но заноза в душе осталась.

Уже деревья потихоньку оделись нежным зеленым бархатом, а деревце в кадке так и стояло сухим и мертвым. «Выкинь ты эту заразу», - ворчала Лиз, а Ламбе все медлил. Все ждал. Загадал себе: в мае. Если до мая не пустит листочков – конец. Жалко, своими же руками обхаживал, а придется, видно выкинуть… или сжечь. Стоило представить, как будет оно лежать на свалке, печально подняв к небу сухие ветки, как Ламбе клялся себе: лучше сам сожгу, своими руками. Бог весть отчего, но старый садовник привязался к «сухой рогатине», как к малому ребенку.

А потом Ламбе заметил, что на одной веточке набухли три зеленые почки. И глазам своим не поверил. Ждал еще неделю, извелся сам и жену извел, по два раза в день таскал кадку от окна к печи и обратно. И когда одним сырым апрельским утром увидел на одной ветке три маленьких, нежных зеленых листика, заулыбался. Подмигнул деревцу, погладил листики – осторожно, едва касаясь – и заулыбался.

Лиз, выйдя с чашкой из чулана, аж руками всплеснула:

- Отец, да ты никак смеешься! Батюшки мои, свет Господень, что стряслось-то?!

Ламбе посмотрел на нее, седую, маленькую, с измазанным в саже носом:

- Весна, мать! Чуешь – весна.

- Ну, весна, и что ж? Весна-то уж с месяц как – иль только заметил? - но тут и сама увидела, еще больше удивилась: - Гляди, выжила-таки твоя рогатина. Вот уж не думала…

Подошла, пригляделась.

- И правда, живое. Надо же… Ну, отец, ты прям волшебник. – И усмехнулась, погладила его по голове: - А помнишь, как мы с тобой вишню сажали?

- Помню, мать, помню. У нас тогда Ярре и получился, в ту ночь… Помнишь?

Старая Лиз смотрела на него, седого и хромого, и показалось Ламбе, что восемнадцатилетняя хохотушка и певунья Лиз улыбается ему яркой молодой улыбкой.


* * *


Встав на ноги, Патрик – в качестве племянника господина ван Эйрека – стал обязан наносить родственные и соседские визиты. Надо сказать, многочисленные друзья и родичи «дяди» ничуть не удивились внезапному появлению у него племянника: видно, род ван Эйреков был настолько ветвист, что и сами они не могли подчас подсчитать, кто кому кем приходится. В поместье Августа Анри в прежние годы и трех дней не проходило без гостей. Приезжали родственники, приезжали старые сослуживцы хозяина; многочисленные отпрыски кузенов и кузин гостили в имении едва ли не каждое лето; казалось бы – что за радость уезжать из столицы (да даже и не из столицы) в провинцию? Тем не менее, здесь собиралось весьма разномастное общество. Господин Август Анри всегда слыл хлебосольным хозяином. В прежние времена, вздыхал он, в славные прежние времена, когда ничего и никого не нужно было бояться – о, какие споры до рассвета разводила здесь молодежь, какие бывали балы, как много вина лилось рекой, а еще больше – смеха, звонких молодых голосов, флирта, нечаянных поцелуев украдкой.

Минуло то время. Умерла жена, дочери выросли, повыходили замуж, разъехались по дальним гарнизонам, один из племянников живет в столице и забыл дорогу в нашу глухомань. Потому и увез сюда беглого каторжника мудрый лорд Лестин, что теперь здесь, в одном дне пути от Леррена, не стоило опасаться ни любопытных глаз, ни лишних ушей.

Тем не менее, гости все-таки приезжали. Раз в три-четыре недели в имение Августа ван Эйрека заворачивала очередная карета или сам «дядя» отправлялся проведать кого-то из старых знакомых. Разумеется, молодой повеса Людвиг ехал вместе с ним.

Патрик не спорил, понимая, что визиты эти – не просто дань вежливости. Присматриваться, замечать, слушать, втихомолку склоняя на свою сторону… как знать, где может пригодиться ему кто-то из этих людей; лордов, близких ко двору, у ван Эйрека в родне не водилось, но… мало ли, как повернется дело.

Но это было и хорошо, что не водилось, - его никто не смог бы узнать. Только однажды, уже в апреле, увидев в толпе гостей на именинах троюродной племянницы «дяди Августа» господина Кристофера ван Эйрека, ректора Университета, Патрик напрягся внутренне. Впрочем, все обошлось, господин Кристофер, увидев его, заулыбался, дружески потрепал по плечу и стоящим рядом с ним дамам охарактеризовал племянника как «несколько ленивого, но способного юношу, подающего надежды». Дамы благосклонно посмотрели на юного родственника, Патрик скромно потупил глаза, как полагалось по возрасту, и удостоился одобрительных замечаний, заявив, что собирается делать карьеру на ниве штатской службы. Случившиеся рядом две молоденькие девицы восторженно захихикали. Видимо, теперь у девушек на выданье в чести были не военные, а штатские служаки.

Обычно Патрик не танцевал – еще не позволяло здоровье, но в тот вечер, поддавшись желанию выглядеть благонравным племянником, пригласил на танец именинницу – девицу семнадцати лет с пухлыми розовыми щечками и наивными голубыми глазами. Правда, через два тура он вынужден был извиниться и проводить даму на место – нога немедленно отозвалась острой болью, но, кажется, дело было сделано: весь остаток вечера девица Луиза смотрела на него таким восторженным взглядом, что и слепому все было ясно. Потом, уже дома, перебирая в памяти события вечера, анализируя свои реплики и вспоминая разговоры в гостиной, Патрик подумал, что, наверное, зря так галантно рассыпал ей комплименты. Впрочем, спустя неделю она забудет его; наверняка у девицы есть жених, они обручены, семья давно подобрала подходящую партию. А им сейчас вряд ли можно увлечься: после каторги и ранений Патрик не питал иллюзий по поводу собственной привлекательности, да и мысли его совсем не в ту сторону бежали, а светская болтовня получалась у него сама собой.

Как показало время, он сильно ошибался.


Две недели выдались дождливыми, и после долгих ливней дороги порядком развезло. Однако к концу апреля погода, наконец, установилась. Правда, ветер задувал еще холодный, но солнце уже подсушило дороги, и они стали вполне пригодными для проезда. Весенняя страда была в разгаре, но местные дворяне, уставшие от вынужденного зимнего заточения (то метели, то мороз), наверстывали упущенное визитами, охотами, карточными играми.

Поэтому Патрик ничуть не удивился, когда, спустя неделю после их с «дядей» выезда на именины к имению повернула от дороги коляска. Господина ректора Университета и господина Лиона ван Эйрека, троюродного брата, Август Анри приглашал задолго до того – поглядеть на выращенные в оранжерее редкие цветы. Название их было столь мудреным, что даже сам ван Эйрек не мог его выговорить и, улыбаясь, называл их «прелестницами». Ярко-оранжевые с алыми прожилками, напоминающие садовые лилии бутоны гордо цвели на твердых, темно-зеленых стеблях в окружении неожиданно мелких листочков. Садовник Луи, вырастивший «прелестниц», скромно, но с достоинством стоял поодаль, всей фигурой выражая удовлетворение и гордость: вот, мол, мы какие, хоть и провинциалы, а выращиваем не хуже столичных-некоторых.

К ужину в этот вечер подали мясо, приготовленное по особому версанскому рецепту, и красное южное вино двадцатилетней выдержки. Любуясь игрой бликов на просвет, Патрик неожиданно вспомнил другое такое же вино, в которое подмешано было любовное зелье. И усмехнулся. Где она теперь, Анна? Чем обошлась ей та нелепая выходка?

- Я смотрю, вы совсем не едите, Людвиг, - нарушил его мысли Лион ван Эйрек. – Вам нужно больше есть, а вы голодаете.

- Он не голодает, - с улыбкой поправил его Кристофер, - он мечтает. Не стихи ли вы складываете, Людвиг?

- Этого добра за ним не водится, - заступился за «племянника» хозяин.

Господин ректор едва заметно улыбнулся. Он еще помнил, как по столице ходили переводы любовных виршей Востока, принадлежащие перу наследного принца.

Патрик рассмеялся.

- Увы, господа, мысли мои куда более прозаичны. А именно: влезет в меня еще кусочек пирога или уже некуда?

Старики засмеялись тоже.

- Вам, Людвиг, не скучно в нашей глуши? – полюбопытствовал Лион. – Вы же все-таки из столицы.

Патрик неопределенно пожал плечами.

- Когда как… Но у дяди хорошая библиотека. Да и здесь, помимо того, что глушь, прекрасная природа. Есть на что посмотреть.

- Да, - улыбнулся Кристофер ван Эйрек, - а еще местные красавицы…

- Кстати, насчет красавиц, - оживился господин Лион. – Людвиг, мальчик мой, признайтесь: чем вы так очаровали мою дочь?

- Простите? – Патрик недоуменно посмотрел на него.

- Вообразите, моя Луиза после именин только и говорит, что о вас. А для нее это не характерно. Мы ведь уже двоим сватам отказали: не по сердцу.

- Вот как? – поднял бровь хозяин. – И кто же сватался?

- Барон Фульер и один из наших, местных, захудалый. Там денег много, но род так себе… Эриден, слышали?

- О! – только и сказал «дядя». – И что же?

- А то, что моя дурочка ни на того, ни на другого и смотреть не хотела. Все ей, видишь ли, принца на белом коне подавай. Начиталась, глупая, заморских романов, вот и дурит теперь.

- А вы-то на что? – удивился Кристофер. – Как же почтение к старшим, долг дочерний?

- Да видите ли, - покряхтел Лион, - она у нас единственная. Да слабенькая, болела много. Оттого мы ее не неволим. Всему, чему хотела, учили. И рисовать она горазда – верите ли, иной раз любопытные картинки получаются. И читать не препятствовали. Вот и результат. Все ей идеал какой-то там нужен…

- Ну и молодежь пошла, - покачал головой Август.

- И не говорите! Ну да что уж теперь, - вздохнул Лион. – Ну вот, а с того бала она о вашем только племяннике, Август, и щебечет. Я уж думаю… - он усмехнулся и посмотрел на Патрика, - чем вы так очаровали ее, юноша?

Патрик улыбнулся.

- Не думаю, чтобы мной сейчас можно было интересоваться, господин Лион.

- Отчего же?

- После ранений и… - он поймал пристальный взгляд «дяди» и чувствительно прикусил язык. Едва не сказал «после каторги». Расслабился, твое высочество, едва не влетел. А ну-ка, будь осторожнее!

- Вы себя недооцениваете, - покачал головой Лион. – Впрочем, ладно, Людвиг, вы не красна девица, чтоб вас тут обсуждать. Да, господа, а не поехать ли нам на охоту? Господин Август, вы как отнесетесь к этой идее?

- Почему бы нет, - пожал плечами «дядя». – Людвиг уже вполне держится на лошади, да и я бы с удовольствием проветрился.

Лион хитро взглянул на Патрика.

- Вот и отлично. Моя Луиза прекрасная наездница и, полагаю, тоже захочет присоединиться к нам.

День понемногу угасал. В раскрытые окна повеяло прохладой. Старики перешли к камину, только Патрик остался сидеть возле убранного стола, задумчиво глядя в окно.

Закуривая трубку, Август спросил:

- Отчего вы не вывезете дочь в столицу, Лион? Для молодой девушки, мне кажется, больше шансов найти подходящего жениха там, а не здесь.

- Средств не хватает, - грустно ответил ван Эйрек. – Вы ведь не хуже меня знаете, как дорого нынче житье в Леррене. Я уж не говорю о нарядах…

- В столице теперь тоже не все так просто, - хмыкнул Кристофер. – Да и балов стало намного меньше.

- Отчего? – удивился Лион.

- Будет война, - хмуро сказал ректор. – Уже почти точно – будет война.

- С кем? – тихо спросил Патрик, сжимая пальцы.

Кристофер ван Эйрек усмехнулся.

- Вот уж не знаю, с кем сначала, с кем потом. Элалия и Версана – а вероятнее, что с обеими разом… официального объявления войны не было, но рекрутов набирают – вчера ехал мимо деревни, слышал: бабы выли, как по покойнику.

- Цены на железо поднялись, - сказал Август. – Вся тарская добыча, говорят, идет теперь в оружейни.

- И соль подорожала, - добавил Лион.

- Да? – удивился Кристофер. – Не замечал. А что до балов, так теперь у нас, чтобы устроить званый вечер или бал, нужно специальное разрешение от полиции.

- Как? – изумленно крякнул «дядя».

- Увы, - вздохнул Кристофер, попыхивая трубкой. - Политическая благонадежность, понимаете ли.

- Дожили, - усмехнулся Август. Встал – скрипнуло старое кресло-качалка, неторопливо прошелся взад-вперед по комнате.

- А еще, - Кристофер оглянулся на дверь и понизил голос, - у меня в Университете арестованы четверо студентов. Сто лет такого не было. Нет, я не спорю, мои подопечные далеки от идеала спокойствия, но чтобы арест… Можете себе такое представить?

- С трудом, - Август пошел вдоль стен, зажигая свечи в высоких подсвечниках. – Неужто смутьяны какие?

- Очевидно, нынешний король делает ставку на тюрьмы, а не на науку, - заметил Патрик.

Все трое собеседников оглянулись на него.

- Нынешний король по уши увяз в конфликтах с соседями, - проговорил Лион. –Поэтому вполне объяснимо, что ему некогда заниматься проблемами внутренними.

- Одно другому не мешает, - Кристофер отложил погасшую трубку.

- Царствие небесное Его Величеству Карлу Третьему, - вздохнул Лион. – В прежние времена все было совсем иначе.

- Но мы ничего не можем изменить, не так ли? – резко спросил Патрик.

- Увы, - Лион развел руками, сгорбился. – Что мы можем? Это дела большие, государственные.

«Дядя» Август внимательно смотрел на Патрика. «Не торопитесь, ваше высочество. Спокойнее и не так быстро», - прочел Патрик в его взгляде.


* * *


Охота собралась многочисленная и шумная. В здешних местах это – основное развлечение, причем, не только для мужчин, но и для дам. Нынешние леди почти все – отличные наездницы; да и то, когда коляска рискует увязнуть в грязи, куда как лучше ехать верхом, для чего-то ведь изобрели люди дамское седло, верно? Оттого и на нынешнем выезде глаза горели одинаковым азартом что у юного Герберта Эгерта, самого молодого участника охоты, что у почтенной Элеоноры фон Визен, толстой дамы, матери семерых сыновей, что у всех ван Эйреков, от «дяди» Августа Анри до молоденькой Луизы, дочери добродушного и хлебосольного господина Лиона, инициатора охоты.

Выехали рано, едва поднялось солнце, и рассчитывали пробыть в лесу до вечера. Крестьянские поля остались уже далеко позади, когда остановились и разожгли костры для разделки туш. В этих местах водилось множество волков; весенний их гон, правда, уже позади, но волчата еще не народились, а потому можно загнать серого в свое удовольствие. Говорили, что можно наткнуться и на медведей, но этих в последний раз видели здесь как бы не лет пять назад. Если повезет, они поднимут лося. Но уж зайцев, куропаток, лисиц добудут – это к гадалке не ходи.

Смех, ржание лошадей, лай собак, громкие голоса… Патрик, улыбаясь, смотрел на соседей, предвкушая быструю скачку по лесу, и азарт кипел в крови. Он любил охоту, всегда любил. Неужели все возвращается?

- Ну что, господа, в добрый час? – голос господина Лиона перекрыл смех молодежи.

Патрик пустил коня вскачь; воон в тот лесок, вперед.

Ему повезло – почти сразу он заметил лису и сорвал с плеча арбалет. Но рыжая оказалась хитрее и увела его к ручью, в низину; Патрик оторвался от основной охоты и очень скоро пожалел, что не взял с собой собаку. Ветки хлестали по лицу, конь мчался, не разбирая дороги…

- Патрик, – отец кричал сквозь шум, - бери правее! Гони ее сюда!

- Ваше высочество, - Ян, как всегда держался чуть сзади и правее, - осторожнее, овраг!

Патрик плавно спустил тетиву. Лиса, пробежав немного, остановилась, заскулила, закрутилась на месте, пытаясь ухватить зубами стрелу, застрявшую в боку.

- Есть, - завизжала малышка Изабель, - есть!

Небо! Небо закрутилось в сплетении ветвей, ветер ударил по лицу. Патрик покачнулся в седле, выронил поводья. Конь, почуяв свободу, пошел медленнее, перешел с галопа на рысь, а потом на шаг.

- Что с вами, ваше высочество? – это Вета, сейчас она догонит, слетит с коня, подбежит… Не надо!

Горячее солнце било по плечам, по непокрытой голове, шляпу он потерял. Патрик медленно, провел ладонью по мокрому лицу. Спешился, без сил опустился в траву.

Господи, Господи… велика Твоя воля и всемогущ Ты… за что караешь?

Он молча закрыл лицо руками.

Сколько-то времени минуло – сколько? – когда пробился сквозь черноту встревоженный девичий голосок.

- Господин ван Эйрек, что с вами?

Медленно, с усилием принц отвел от лица ладони. Раскрасневшаяся, растрепанная, неведомо откуда взявшаяся Луиза ван Эйрек смотрела на него испуганно и восхищенно.

- С вами все в порядке, господин ван Эйрек?

- Да, - выдавил он, - да. Это… просто немножко устал.

Девушка соскочила с коня, подбежала, опустилась на колени, приминая краем синей амазонки густые метелочки травы.

- Может, к доктору?

- Пустое… Все пройдет.

- Вы сможете встать?

Больше всего ему хотелось лечь прямо здесь и не шевелиться. Перед глазами плыло, внутри – пустота. Руки дрожали так, что Патрик с силой сжал пальцы.

- Да… наверное.

Нельзя. Надо встать. Не стоит пугать девочку.

- Обопритесь на меня, господин ван Эйрек. Я доведу вас до лошади.

- Не надо… - это отрезвило, обморок был бы сейчас совсем некстати. – Сейчас… здесь рядом ручей.


Луиза сдержала слово и никому ничего не сказала. Когда они присоединились к основной охоте, оказалось, что никто не заметил их отсутствия. Патрик удивился, как много прошло времени – день перевалил за половину. Луиза уверяла, что нашла его случайно; она не заблудилась, но намеренно оторвалась от всех, чтобы поездить по лесу в одиночку. Она не очень любит охоту, ей жаль бедных зверушек. А господин ван Эйрек, верно, привычен, он ведь мужчина?

Щебетание девушки забавляло, но в целом Патрик от души желал, чтобы на месте нее очутился ну хоть кто-нибудь другой. Не хватало упасть в обморок на глазах восторженной дурочки.

Впрочем, дурочкой Луиза, кажется, не была, в щебете ее порой проскальзывали вполне дельные замечания и мысли. Она много читала – правда, все это были дамские романы, привозимые из-за границы или изданные лет пятнадцать назад. За всю жизнь девушка ни разу не выезжала никуда дальше родного поместья и оттого готова была слушать рассказы о столице круглые сутки. Другое дело, что сам Патрик не очень расположен был рассказывать. Она действительно неплохо рисовала, и Патрик, имевший в свое время возможность познакомиться с лучшими полотнами художников Лераны, Версаны, Элалии и Залесья, нашел ее работы очень и очень недурными. Он сделал несколько замечаний, принятые девушкой с благодарностью искренней и оттого очень трогательной – обычно художники ревниво относятся к критике и готовы защищать свои творения всеми силами. Впрочем, Патрик подозревал, что она и самую черную несправедливость восприняла бы легко, если бы та исходила от столичных жителей. Отчего-то – Бог весть, отчего – Луиза благоговела перед Лерреном и страстно мечтала попасть туда… только вот папенька теперь даже не обещает. Семья ван Эйреков действительно была небогата.

По здешним местам Луиза считалась неплохой невестой. Очень миловидная – кругленькая той приятной тугой полнотой, что считается признаком здоровья и достатка, с темными пушистыми локонами и ярко-синими глазами, с вздернутым задорным носиком и пухлыми губами. К тому же веселая, неутомимая наездница, и смеется звонко, словно колокольчик, на душе теплело при виде ее сияющей молодости. Скромная, как и подобает девице на выданье, безупречно воспитанная… если б не малое приданое, много б нашлось кандидатов на ее руку.

После той злополучной охоты они встречались еще несколько раз. На обеде у «дяди»; на дне рождения у соседа, того самого Пауля Эридена, за которого сватали Луизу; и по приглашению самого Лиона ван Эйрека, безусловно, заметившего, с какой приязнью смотрит дочь на молодого соседа. А что сосед ей дальний родственник, то делу вовсе не помеха, вон сколько браков с кузинами на счету нынешнего дворянства, и кому от этого хуже? Господин Август Анри с подобными рассуждениями не соглашался, но и не спорил открыто, предпочитая выжидать.

В последних числах мая вновь начались дожди. Патрик, на непогоду маявшийся болью, отказался от приглашения дяди съездить навестить дальнего соседа и остался, таким образом, один. Дядя обещал вернуться через три дня к вечеру. Весь первый день, когда ненастье зарядило особенно сильно, принц почти не вставал. Злость на вынужденное безделье вперемешку с надоедливой, ноющей болью выматывала, и большую часть дня он провел в полудреме, пытаясь читать, но тут же откладывая книгу.

К вечеру следующего дня развиднелось. По небу еще мчались рваные, темные тучи, но сквозь них уже проглядывало солнце. Холодный ветер гнул ярко-зеленую листву, стучал ветками по окну. Стекла тихонько дребезжали…

После обеда Патрик прилег в кабинете «дяди» на диване, укрывшись пледом. Накануне он отыскал в библиотеке «Сочинения господина Аврина, путешествующего по Западному пределу Лераны в год 1525 от Рождества Христова»; книжица оказалась занимательной. Знобило, слегка болела голова. Неужели опять лихорадка?

В саду стучал топором плотник, обновляя крышу сарая. Мерный этот стук казался то грохотом подков, то треском поленьев в костре. В том костре, у которого они сидели с Ветой. Или это дятел долбит дерево… долбит, усевшись на ветку, склонив голову набок. Черные глаза-бусинки поблескивают, хвост взъерошен. Дятлу надо выдолбить гнездо, чтобы выполнить норму. А ему, Патрику, тоже надо выполнить норму… какая тяжелая тележка, цепь путается, цепляется за ручки, и совсем нет сил. Он опустился на землю, а Ян тянет его, трясет за плечо….

Кто-то осторожно потряс его за плечо.

- Господин Людвиг, вы не спите?

Патрик ошалело заморгал, рывком сел.

- Кто здесь?

Старый слуга наклонился над ним.

- Вам, может, постель раскрыть? Что ж вы на диване-то, господин Людвиг…

Уффф…..

- Оставь, - Патрик перевел дух, - не надо. Я сейчас встану. Что тебе, Луи?

- Почта, господин Людвиг. Изволите посмотреть или оставить дядюшке?

- От кого? – зевнув и поежившись, спросил Патрик.

- От господина Лиона ван Эйрека. И еще… вот это – вам. В собственные руки передать велено.

- Мне? – сонливости как не бывало. Неужели от Лестина?

Но почерк был незнакомый и как будто несколько детский. Узкий белый конверт из плотной бумаги пах, кажется, слабым ароматом цветов. Обратного адреса не было. Господи, неужели… неужели Вета?! Сердце заколотилось, как сумасшедшее.

Но нет, откуда ей знать его нынешнее имя…

Патрик рванул конверт дрожащими пальцами. Развернул лист…

Нет… не она. Она назвала бы его по имени…

«Господин ван Эйрек!

Нет, не так. Господин Людвиг. Просто Людвиг.

Я могу называть Вас только так, потому что то, что я хочу Вам сказать, не терпит иного обращения. Мне очень нелегко это написать, Людвиг, и я надеюсь, что Вы поймете. И услышите меня.

Я бы ни за что на свете не открыла Вам так скоро того, что хочу открыть, если бы не сложились так обстоятельства. Но теперь у меня просто нет выхода. Потому что вчера ко мне посватался господин Лейдниц из Леррена. И теперь отец торопит меня с ответом.

А я знаю, каким будет ответ, и знаю, как расстроится отец. Потому что он любит меня и мечтает устроить мою судьбу наилучшим образом.

Но я не вижу этой судьбы без Вас, Людвиг.

Людвиг, я люблю Вас. Я знаю, девушка не должна говорить эти слова прежде, чем ей признается кавалер. Но что же делать, ежели таковы обстоятельства. Я надеюсь, Вы не сочтете меня жеманницей, которая вешается на шею мужчине. Верьте, я бы не решилась, я бы молчала, если бы… Если бы не мое чувство, о котором я больше не могу молчать.

Я люблю Вас, Людвиг. Я могла бы сделать Вас счастливой, если бы Вы того пожелали. Ведь мы похожи, мы многое видим одними глазами. Нам нравятся одни и те же вещи, мы выросли похожими, мы даже думаем одинаково… верьте, это не просто совпадение, это – знак, это – судьба.

Мы небогаты, Вы это знаете. Но я не хочу выглядеть в Ваших глазах охотницей за богатым мужем. Моя семья сделает мне приличное приданое. У нас есть свой дом, имение, и если в столице Вас ничто не держит, мы могли бы поселиться здесь. Видите, я все продумала. Я рожу Вам сыновей, мы будем счастливы. Верьте мне, Людвиг! Я не мыслю жизни своей без Вас; кажется, я всегда ждала только Вас одного и вам одному предназначена.

С трепетом жду ответа Вашего. И надеюсь, что Вы сохраните это письмо в тайне ото всех хотя бы из жалости ко мне.

Остаюсь всегда Ваша,

Луиза Патрисия Эмма ван Эйрек».


* * *


Следующим утром Патрик поехал в имение ван Эйреков. «Дядя» Август, услышав, куда направляется мнимый племянник, лукаво улыбнулся, потрепал его по плечу и разрешил взять лучшую лошадь. Патрик вздохнул украдкой: кажется, его всерьез вознамерились женить. И это даже несмотря на то, что господин ван Эйрек отлично знает о том, кто на самом деле его «племянник» и что ждет его впереди. А может, подумалось, хоть и знает, да так и не верит до конца и надеется на тихую семейную жизнь юноши, к которому Август, кажется, всерьез привязался.

Дорога к имению Лиона ван Эйрека шла лесом и порядком размокла, копыта лошади скользили, пришлось ехать шагом. Патрик пытался представить себе, что и какими словами он скажет девушке, но так ничего и не смог придумать. Одно он знал точно - нужно объясниться как можно скорее, чтобы не мучить Луизу напрасными надеждами. Сказать ей, что любит другую и обручен? Формально это не так, но ведь их с Ветой можно считать обрученными на самом деле. Сказать, что жизнь его непредсказуема, и он сам не знает, что будет с ним завтра? Это значит открыться, нет, этого не нужно. Словом, спешиваясь у крыльца ван Эйреков, принц пребывал в совершеннейшей растерянности.

На его счастье господина Лиона не было – уехал по делам к кому-то из соседей. В доме было тихо, только где-то в задних комнатах смеялись и пели служанки. Патрик попросил доложить о нем мадемуазель Луизе и, ожидая, подошел к окну. С грустью глядя на потрепанную дождем молодую траву, подумал о том, как, должно быть, тихо и размеренно протекает жизнь в этом доме… и как некстати ворвался в эту жизнь, где все определено на много лет вперед, он сам – со своим прошлым и совсем неопределенным будущим, с повисшей на волоске самой жизнью, с потерями и бедами… зачем он этим простым, милым людям? Быть может, стоило вовсе никогда не встречаться с ними, чтобы не навлечь на этот тихий дом горя? Узнай нынешний король о том, что ван Эйреки…

Легкий топот шагов прервал его мысли – чуть задыхаясь от волнения, сбежала по лестнице Луиза и смущенно и радостно улыбнулась ему. Темные ее локоны были по-утреннему подобраны на затылке, совсем простое светлое платье облегало полную фигурку, пальцы перемазаны красками – рисовала? В глазах девушки стояла тревога и вопросы: прочитал ли господин Людвиг ее письмо? Зачем он приехал? И с чем он приехал?

Патрик склонился к руке девушки.

- Мадемуазель Луиза, вы сегодня восхитительно выглядите, - улыбнулся он. – Я ехал к вам, чтобы засвидетельствовать свое почтение господину ван Эйреку, но судьба подарила мне более очаровательную собеседницу.

Луиза засияла.

- Простите, господин ван Эйрек, что заставила вас ждать – я рисовала наверху.

- Надеюсь, вы покажете мне ваши новые работы?

- Да, безусловно. Но садитесь же, садитесь, пожалуйста. Выпьете что-нибудь?

- Нет, мадемуазель, благодарю. То есть с удовольствием, конечно, но чуть позже. Мне… нужно поговорить с вами.

Луиза вспыхнула.

- Тогда… тогда мы можем пройти в библиотеку. Отец вернется к обеду, и пока нам никто не помешает. Вы останетесь обедать у нас?

- Да. Благодарю… Луиза.

Библиотека у Лиона ван Эйрека была небольшой. Как многие провинциальные дворяне, сам хозяин не читал почти ничего, кроме молитвенника; жена его, госпожа Эмма, предпочитала чтению вышивку и хозяйственные хлопоты, поэтому почтенное семейство собирало книги для детей. Однако брат Луизы уже давно жил отдельно, поэтому все, что было скоплено за долгие годы, принадлежало девушке почти безраздельно. Почти – потому что часть сочинений родители сочли все-таки неподходящими для девицы. Но поскольку они не слишком часто интересовались, какой роман ночует у дочки под подушкой, Луиза могла заглядывать в книги любого содержания. Оттого, быть может, смелыми были и ее мечты… только мечты, потому что реального предмета приложения чувств у нее до недавних пор не возникало. Кто же мог предположить, что молодой племянник соседа и родственника окажется ну словно списанным со страниц любимого романа?

Небольшая квадратная комната служила, видимо, не только библиотекой: в двух стоящих у окна креслах валялись клубки яркой пряжи и вязальные спицы, на полу стояла рабочая корзинка, полная ниток. Но стол, покрытый зеленой запыленной скатертью, был девственно пуст, если не считать развалившегося на нем огромного кота ярко-апельсинового цвета. Кот при звуке шагов поднял голову и окинул входящих презрительным взглядом. Очевидно, он считал эту комнату и этот стол своей безраздельной собственностью и не собирался уступать лежбище кому бы то ни было, даже если это будет хозяин дома.

Луиза, впрочем, не тронула кота. Она плотно прикрыла дверь, торопливо собрала пряжу и спицы, переложила их на стол (к вящей радости зверя, который тут же тронул клубки когтистой лапой, раскатил по полу… подумал, стоит ли гонять игрушку по комнате, но счел, видимо, ниже своего достоинства заниматься таким ребяческим делом и снова лег). Девушка опустилась в кресло; сел и Патрик.

Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга. В полуприкрытое тяжелыми темными шторами окно пробивался луч солнца и растекался по паркету желтыми пятнами.

- Мадемуазель Луиза…- Патрик глубоко вздохнул. – Я осмелился приехать к вам сегодня, потому что прочитал ваше письмо.

Девушка кивнула, не сводя с него внимательных глаз. Руки ее, сложенные на коленях, слегка дрожали, и она переплела пальцы, чтобы скрыть эту дрожь.

- Я был очень тронут, мадемуазель. Для меня огромная честь получить признание такой девушки, как вы.

Она кивнула, точно говоря: продолжайте.

- Вы – редкое создание Божье, и я безмерно счастлив знакомству с вами. И… признаться, удивлен тому, что вы выбрали меня… - он запнулся.

Луиза кивнула снова и чуть подалась вперед, словно ожидая тех заветных слов, которые он должен сейчас произнести. Лицо ее было напряженным и молящим… Черт возьми, что же делать? Как не обидеть и не оттолкнуть девочку?

- Господин ван Эйрек… Людвиг… - прошептала она. – Скажите мне честно: вы… вы любите меня?

- Луиза… Я недостоин такой девушки, как вы. Вы одарены всеми мыслимыми добродетелями, а я… я повеса и гуляка, и за душой у меня ни гроша. Но дело даже не в этом…

- А в чем же? – тихо спросила она.

- Я люблю другую, мадемуазель, - прямо сказал Патрик. – Простите меня.

Если она и ждала каких-то слов, то уж явно не этих. Губы ее обиженно дрогнули, точно у капризного ребенка.

- Вы обручены? – прошептала она. – Простите, я… кольца не разглядела. И когда же свадьба? – жалкая насмешка промелькнула в ее голосе.

- Да, мадемуазель. Но свадьба… не скоро, если будет вообще, - честно признался он. - Мы потеряны друг для друга. Она сейчас… далеко, и у меня нет надежды найти ее.

- Господин ван Эйрек… Людвиг! – в глазах девушки вспыхнула надежда. – Я могла бы заменить ее вам. Я все сделаю, чтобы вы были счастливы, я… я люблю вас, Людвиг!

Что он мог ей ответить?

Девочка, знала бы ты, что я не принадлежу себе, что жизнь моя – всего лишь путь от одной смертельной опасности до другой, и тащить тебя, еще ребенка, в неизвестность я не могу, даже если бы и хотел. Достаточно уже того, что одна девушка пострадала из-за меня, и Бог весть, что с ней теперь. Всех моих близких ждет несчастье. Я не могу…

- Я не могу, - вырвалось у него. – Простите меня, Луиза…

Девушка поникла в кресле, пряча глаза, щеки ее залила краска, нос покраснел – вот-вот заплачет.

- Извините, господин ван Эйрек, - сдавленно сказала она. – Но зачем, зачем вы дали мне напрасную надежду? Вам следовало сказать сразу, что у вас есть невеста, и я бы никогда… я бы не стала навязываться вам. Как вы могли так поступить со мной? Теперь вы будете считать меня распутницей и дурой…

- Мадемуазель, поверьте, я никогда не подумаю о вас плохо. Я бесконечно уважаю вас… но, право, я не мог предполагать, что вы будете испытывать ко мне чувства. Конечно, я виноват перед вами и…

Луиза закрыла лицо руками.

- Оставьте меня, пожалуйста, - проговорила она.

Патрик вздохнул, поднялся.

- Мадмуазель Луиза… Я готов остаться вашим другом до конца жизни, я уважаю и ценю вас. Если когда-нибудь вам будет что-нибудь нужно, вы всегда сможете прийти ко мне. Вы обязательно будете счастливы, поверьте, найдется человек, который по достоинству оценит вас.

Луиза не ответила. Она скорчилась в кресле, из-под пальцев капали слезы.

- Оставьте меня, - повторила она.

Апельсиновый кот спрыгнул со стола, бесшумно подошел к хозяйке. Покрутился рядом, прыгнул ей на колени. Но капли, катящиеся на светлый шелк платья, пришлись не по вкусу коту – мокро, и он соскочил на пол и потрусил к выходу. Из коридора послышался звук торопливых шагов и стук захлопнувшейся парадной двери.


Четвертого мая пришло письмо от лорда Лестина: поздравление с днем рождения и сообщение о том, что началась война. Объединенное войско Элалии и Версаны перешло леранскую границу.

Через два дня Патрик уехал из имения Августа Анри ван Эйрека.


* * *


Если бы когда-нибудь, думала Вета, графу Карелу Радичу сказали, что его первый внук родится не в доме графа в окружении слуг и врачей, а в маленьком, бедном домишке на окраине Леррена, граф бы очень сильно удивился. А еще вернее – рассердился бы и посоветовал собеседнику думать, прежде чем сказать такую очевидную глупость. И уж наверное, еще меньше ожидал бы такого Его Величество Карл Третий. Смешно - внук короля будет расти в доме простой горожанки. Увы, почему-то судьба не всегда учитывает желания и намерения людей. А еще вернее народная мудрость: хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

Впрочем, ей еще грех жаловаться. У нее есть крыша над головой и живая душа рядом. Могло ведь не быть и этого…

Беременность ее протекала без особенных осложнений, и Вета надеялась, что и роды пройдут так же. К началу четвертого месяца перестало мутить по утрам, отступил мучительный прежде голод. Живот рос медленно, но к зиме его уже стало видно под одеждой, и корсаж пришлось зашнуровывать совсем нетуго. Бабка Катарина говорила, что нужно больше гулять, и Вета ежедневно ходила на рынок, или к соседям с каким-нибудь поручением, или просто выходила и стояла возле дома, вдыхая пусть не очень-то чистый, но все-таки свежий и холодный зимний воздух.

Бабка, надо отдать ей должное, берегла свою неожиданную постоялицу. Но вся та обычная, ежедневная работа, которую Вета выполняла по хозяйству, была бы, наверное, привычной для деревенской девушки или горожанки из «простых». Вета же, аристократка, не привыкшая к тяжелой работе, уставала так, что к вечеру дрожали и подкашивались ноги, и это удивляло бабку. Иногда Вете казалось, что на каторге было все-таки полегче. Впервые задумалась она: как же крутятся, не видя продыху, все эти женщины, не видевшие с детства иной доли? И как ухитряются они рожать здоровых или хотя бы способных выживать детей? И как после этого сами остаются на ногах? Чем больше рос живот, тем тяжелее ей становилось даже чистить овощи и мыть посуду, уж не говоря о мытье полов. За водой бабка Катарина все еще ходила сама, беззлобно ворча на изнеженную свою квартирантку.

Волосы Веты отросли и спускались ниже плеч, она заплетала их в косу и закалывала шпильками на затылке, а потом прятала под платок. Лицо похудело еще больше, и сама она ничуть не поправилась, только живот выпирал впереди, как бочонок. Бабка говорила, что по всем признакам будет мальчик – и по форме живота, и по тому, как Вета носит. Сама Вета точно знала, что родится сын. Она не могла бы объяснить, откуда у нее такая уверенность, но тем не менее знала это так же твердо, как то, что светит солнце и земля под ногами твердая. Никого иного быть не может – только сын…

Что будет потом, Вета старалась не думать.

Может быть, порой горько усмехалась она, так и суждено им прожить здесь всю жизнь. Малыш никогда не узнает о том, кем был его отец, никогда не увидит того, что принадлежит ему по праву. Впрочем, по какому там праву – все права у Патрика отняли, и он не успел, не успел… По праву крови? Но кто ей поверит…

Иногда она начинала надеяться, что все изменится. В конце концов, не вечен Густав… даже если он будет править еще лет двадцать – это не так много. Наверное, кто-то остался из тех, кто был верен королю Карлу. Их можно и нужно найти… и обрывала себя – после. Когда родится и чуть-чуть подрастет мальчик, когда ему не будут угрожать все опасности сразу.

А Патрик никогда не увидит сына. И они даже никогда не смогут прийти на его могилу, потому что могилы у него нет, а тот холмик, под которым спит ее принц, давно зарос травой, да и идти туда теперь опасно.

Мальчик будет похож на Патрика, думала Вета. И хотела, и боялась этого. Иногда прикладывала руку к животу, нащупывала выпирающие крошечные не то локти, не то пяточки и думала о том, как будет рассказывать ребенку о том, кем и каким был на самом деле его отец.

Роды прошли на удивление легко, хотя Вета, как всякая, кто рожает впервые, нестерпимо боялась боли и того, что что-то пойдет не так. Но все оказалось совсем не страшно; больно, да – но она ожидала худшего. Схватки начались на рассвете, а уже к вечеру Вета держала на руках мальчика, сына. Парень получился крепким, здоровым, тяжеленьким – не удержать, и заорал, обиженный первым шлепком, сразу, громко и басовито, а молодая мать засмеялась сквозь слезы. Он родился на удивление лохматым – на головке золотился не обычный младенческий пушок – настоящие локоны, и на шейку с затылка спускалась целая прядь. Вета была уверена, что глаза у мальчика будут серыми, в отца, но к третьему месяцу они стали терять младенческую голубизну и оказались темно-карими, а к полугоду потемнели крохотные бровки и ресницы. Порой Вете казалось, что глаза у сына – в деда, в графа Радича. Порой ее обдавало холодом, когда ловила на младенческом лице знакомый ледяной взгляд королевы Вирджинии.

На второй день после родов, переодевая малыша, Вета увидела на маленькой спинке, чуть ниже левой лопатки, маленькую родинку – темный крестик. И села, опустив руки, на лавку, и едва не заплакала от счастья и отчаяния. А ты ждала чего-то другого, а? Или не знаешь, чей это сын? Господи, Господи, какая судьба его ждет?

Увидела родинку и бабка Катарина. И удивилась, и встревожилась:

- Странная метка какая-то… Прямо как дьявольский знак. – И добавила озабоченно: - Ты, что ли, пока никому про это не сказывай. Окрестить скорее надобно, не то… Упаси нас Боже, - и перекрестилась.

А потом сказала успокоено:

- А и ладно, лишь бы здоровый был. Ему, безотцовскому, в жизни надеяться не на кого, так может, глядишь, и оттудапомощь придет.

- Бабушка, - воскликнула возмущенно Вета, - что вы такое говорите-то?

Бабка мелко засмеялась и погладила малыша по щеке. Потом спросила:

- А назовешь как?

Вета запнулась. Она почему-то совсем не думала об этом.

- Назови, как мужа, - предложила бабка. – Память будет…

Как мужа? Патриком? С такой-то внешностью да с такой приметой на спинке? Все равно что крикнуть на весь мир, кто такой этот мальчик, все равно что самой отдать его Густаву. Нет, никогда! Смешно надеяться, конечно, что он никогда ни о чем не узнает, но… хоть до поры до времени уберечь.

- Ян, - тихо сказала она. – Яном назову. Пусть.

- Хорошее имя, - одобрила Катарина. – Отца, что ли, твоего так звали? Или свекра?

Нет, бабушка, не отца. Друга? И этого не было. Человека, любившего ее, закрывшего собой их двоих, спасшего ценой свой жизни. Человека, который мог бы стать ее мужем, если бы… Или нет? Ах, да что теперь раскладывать – если бы да кабы. От Патрика остался сын. Пусть от Яна останется хотя бы имя…

- Чего ревешь? – сердито спросила бабка. – Чего, дура, ревешь? Такой парень у тебя, радоваться надо, а ты мокроту разводишь. Уймись! Хочешь, чтоб молоко пропало?

Молока, впрочем, хватало с избытком – так, что болели тяжелые груди. Ян сосал много, жадно, но молоко все равно оставалось, от него кружилась голова и звенело в висках. Зато малыш оказался на удивление спокойным – ел и спал, почти не мучился животиком и попусту не плакал, пока не начали резаться зубки.

Крестной матерью стала, конечно, бабка Катарина. Крестным отцом – портной Фидеро, маленький, тщедушный, на диво веселый и разговорчивый мужичонка. Отец шести дочерей, он все никак не терял надежды обзавестись наследником, чтобы, как он говорил, «было кому дело оставить» - хотя что там оставлять, ножницы да иглу? Портным Фидеро, впрочем, был неплохим, у него обшивалась вся улица. А вообще соседи любили его за незлобивый, веселый нрав и за шутки, которыми он сыпал к месту и не к месту. Покачивая крестника на руках, Фидеро подмигнул Вете:

- Выучу ремеслу – он еще, гляди, и моего наследника за пояс заткнет.

- Ты сначала дождись его, наследника-то, - проворчала Мария, жена Фидеро, высокая, в очередной раз беременная женщина. И вздохнула: - А то вот как вырожу девку опять…

- Но-но, - пригрозил Фидеро. – Я те вырожу! Сама кормить их будешь, а я в монастырь уйду.

- Господи, прости дурака, - перекрестилась Мария. – Бабушка, Вета, ну где вы там?

Она критически оглядела девушку.

- Что-то совсем уж скромно. Бусы тебе надо сюда, вот что.

Тут же, тяжело ступая, ушла в дом, вернулась, взвесила на ладони ярко-красные, грубо обработанные дешевые бусы.

- На вот, надевай. – И, не слушая благодарностей, сунула Вете в ладонь.

Вета казалась самой себе непривычно нарядной. Накануне бабка Катарина закончила перешивать на нее одно из своих платьев, когда-то бывшее выходным. Коричневая юбка, белая вышитая рубашка, корсаж – до сих пор очень непривычной казалась одежда горожанки ей, носившей когда-то корсет и кринолин, а потом – крестьянское платье, просто кусок полотна, сшитый на плечах и по бокам. И чепец тоже новый; закалывая на макушке косу, Вета вздохнула. Ах, если бы зеркало, ну хоть самое маленькое…

Там, на каторге, они с Магдой в таз с водой смотрелись. Если бы можно было взять в крестные сыну Магду и того, большого, Яна… лучшего и желать было нельзя!

- Вета, очнись! – Катарина оглядела ее с ног до головы. – Готова? Бери ребенка…

Всю дорогу до церкви Ян мирно спал. Когда его развернули, чтобы опустить в купель, малыш потянулся, пару раз хныкнул – и пустил крутую прозрачную струю. Вета прикусила губу, чтобы спрятать улыбку.

Все эти первые месяцы Вета жила словно во сне. Мир сузился до размеров детской колыбельки, и все остальное перестало существовать. Там, далеко, шумели бури, началась война, город лихорадило, люди стали замкнутыми и злыми – ее не трогало ничего. Она плавала в своем материнстве, как корабль в тихой заводи, и не было ничего страшнее младенческого плача по ночам, сыпи на щечках, или внезапного кряхтения, или собственного недомогания. Почему-то теперь Вета, никогда в жизни за себя не боявшаяся, стала ужасной трусихой. Прежде не страшившаяся ни болезни, ни смерти, теперь впадала в панику от простуды или болей в животе и чутко прислушивалась к себе при первых признаках хвори.

- Не за себя ты боишься, а за него, - сказала Катарина, когда Вета поделилась с ней своими страхами. – Случись что с тобой, и ему несдобровать. Но ты эту дурь из головы выкинь: ты баба здоровая, молодая, ничего с тобой не случится. – И вздохнула: - Оно конечно, с мужиком-то тебе бы полегче было.

Память о Патрике преследовала Вету день и ночь. Он снился ей, днем она ловила себя на том, что слышит его голос. И маленький Ян действительно с каждым днем все больше становился похож на отца - так, что порой Вете становилось жутко. Улыбка, интонации, движения губ, рисунок ногтей на руках и ногах, наклон головы… волосы, наконец – золотистые, чуть вьющиеся, густые. Только темные глаза – не то от деда, не то от бабки-королевы – смазывали сходство и иногда казались чужими на знакомом лице. В иные минуты мать боялась выйти с ним на улицу – ей казалось, что все вот сейчас узнают, кто этот малыш, и отберут, и убьют его. И тогда она прижимала его к себе так крепко, что малыш недовольно кряхтел, и целовала, и клялась никогда, никуда не отпускать от себя – даже если ради этого придется воевать с целым светом.


* * *


Теперь ему предстояло вести жизнь почти кочевую, почти цыганскую. Не задерживаться на одном месте дольше, чем того требует необходимость. Колесить из конца в конец огромной страны, говорить с людьми, убеждать, уговаривать или обещать. Теперь все зависело только от него самого – да еще от той памяти, которую оставили в стране его отец, дед и все короли рода Дювалей, который Патрик теперь представлял. От того, какими они остались в памяти людской, зависело то, пойдут ли за ним, поверят ли ему, отдадут ли ему свою жизнь и преданность лорды, графы, князья, бароны, мелкопоместные дворяне… да просто люди – то «население», которое учитывалось лишь в официальных документах, все эти Марты, Юханы, Жаны, которых он может и обязан защитить. Защитить от произвола, насилия, бесправия – от всего того, чего так много было в их жизни и о чем он, принц, даже не догадывался – а должен был знать.

Дворяне из партии короля теперь были рассеяны по стране. Из полутора десятков человек лишь двое пока оставались в столице, да еще недавно приехал искать милости у нового короля третий – лорд Нейрел. Требовалось убедить этих людей в том, что он жив и всегда оставался верен отцу. Нужно было сделать так, чтобы в назначенный день и час все они оказались в столице и перед лицом Государственного Совета присягнули ему на верность. Нужно было привлечь на свою сторону не только этих, но и других – как можно больше.

А еще нужна были сила. Сила оружия, как ни печально это было признавать, без которой никогда не обходился ни один государственный переворот. Патрик не собирался устраивать гражданскую войну – ему нужно было лишь обеспечить себе военное превосходство и возможность ареста Густава. Радовало то, что гвардии изменения коснулись меньше всего – на своем месте остался военный министр лорд Диколи. Огорчало, что на своем месте остался лорд Диколи, это могло означать и то, что он предан новому королю, и то, что король не трогает его – пока. Проверять, какая из версий истинна, Патрику почему-то не очень хотелось. Будучи по праву рождения полковником лейб-кирасирского полка, наследный принц многих в гвардии знал лично, но ни в ком не был уверен теперь… да и прошло уже два года. Многое придется выстраивать заново.

Жизнь обрела смысл. У него была цель – арестовать и судить Густава. У него была ненависть – не кипящая, отчаянная злость первых дней, но спокойная, холодная и ровная ненависть, настолько сильная, что перед ней меркло все остальное. Как ни странно, теперь он даже боялся за жизнь нового короля – случись какое удачное покушение, и у него не останется возможности совершить правосудие. Право слово, хоть личную охрану к королю приставляй – желающие наверняка найдутся.

Может быть, и нашлись бы желающие, если бы не война, но теперь всем было не до вопросов законности нового короля. Поднялись цены на хлеб и соль – уже во второй раз за полгода. Выли по деревням бабы – внеочередной рекрутский набор, говорили, не будет последним. Ужесточились наказания за уголовные преступления – виновных в убийстве теперь вешали, чтобы не кормить в тюрьмах, воров и мошенников сразу отправляли в действующую армию. Да еще лето выдалось невиданно жарким, и на полях горел урожай. Эх, дождичка бы, вздыхали люди, ведь пропадет все, сгорит дотла, виданное ли дело – ни единого дождя за полтора месяца.

Проезжая мимо деревень, слушая разговоры в трактирах и на постоялых дворах, Патрик поражался, как быстро и сильно изменилась жизнь за всего-то год. Прошлой весной, когда они с Ветой шли в столицу, все было совсем не так. Не такими злыми были люди, не так быстро вспыхивали драки, и говорили, и пели тогда более откровенно, и смеялись громче, и шутили чаще. Теперь же – словно сеть набросили на людей, заткнули рты. А и вправду заткнули – теперь разговоры «не о том» приравнивались к политическому преступлению.

Глядя на этих людей, временами Патрик чувствовал себя счастливым: песчинка в огромном людском водовороте, он был свободен, его уже не искали, он не нуждался ни в деньгах, ни в хлебе, у него был теперь свой дом.

Да, у него был теперь дом. Господин Август Анри на прощание крепко обнял его и сказал, что в любую минуту, в любой день двери его дома открыты для племянника Людвига. Если ему нужно будет отдохнуть, переждать, укрыться – он всегда найдет здесь приют. Кроме того, на имя господина ван Эйрека они с Лестином уговорились писать друг другу. Все, что им обоим будет нужно, они смогут передавать через «дядю» Августа.

Встречи с Лестином предполагались по-прежнему нечастыми. К части лордов визиты предполагались совместными; тех, кто оставался в столице, Лестин обещал взять на себя, к остальным Патрик должен поехать один. Впрочем, он молод и здоров; выносливый конь, шпага, запас еды в дорожном мешке и монеты в кошельке – что еще нужно? Временами Патрика охватывал азарт совершенно мальчишеский; Лестин же, глядя на воспитанника, хмурился и вздыхал.


* * *


Граф Эдвард Юлиус Ретель из Ружа при Его Величестве Карле Третьем не без оснований считался одним из самых богатых и влиятельных дворян королевства. Вся Ружская область принадлежала роду Ретелей, была пожалована отцу нынешнего графа еще королем Карлом Вторым. Правда, был еще монастырь, с которым уже много лет у графа велась тяжба за заливные луга возле Старого Ружа, но даже это не умаляло богатств Ретелей. Старый граф, почти всю свою жизнь проведший в столице, вернулся в родной город не своей волей, но сумел сохранить и земли, и деньги. Пока. Что будет дальше, с таким королем, как Густав, загадывать было сложно, но Ретели надеялись, что все обойдется. Двое сыновей Ретеля служили в лейб-кавалерии (старший, которому предстояло унаследовать графский титул и поместье, оставался при отце), дочерей граф в свое время удачно выдал замуж – можно считать, что жизнь удалась. Станет ли он рисковать положением, пусть пошатнувшимся, и землями ради призрачной возможности вернуть на трон род Дювалей? Будет ли хранить верность тому, кому служил много лет, или предпочтет остаться в мире с новым королем? Лестин и Патрик приехали к Ретелю вместе; хоть граф и помнил отлично наследного принца, но лишнее доказательство верности не помешает – с Лестином они были знакомы и дружны много лет.

Еще в столице Ретель славился своей любовью к охоте и отличной псарней, и в Руже любовь эта расцвела еще более пышно. За полгода, прошедшие после возвращения графа в имение, не проходило и недели, чтобы по его полям и лесам не неслась лихая охота. Своими борзыми он гордился даже больше, чем детьми, и менее удачливым соседям оставалось только вздыхать, завидуя. Впрочем, скупым граф никогда не был, считался хозяином хлебосольным и радушным, а потому очень быстро завел себе друзей среди местной знати.

Стоит ли удивляться, что к нему теперь едут гости из самой столицы? Лестин, старый друг, а с ним – молодой дворянин, племянник господина ван Эйрека, человека уважаемого и достойного во всех отношениях. Ван Эйреки-то нынче небогаты, где и посмотреть юноше на настоящую охоту, как не здесь – если уж не успел сделать это, когда граф Ретель жил в столице.

Сказать по совести, у Ретеля было на что посмотреть и кроме охоты. Первые два дня Лестин и Патрик, отдохнув и выспавшись с дороги, провели, осматривая владения графа. Сам Ретель, высокий, темноволосый, почти не огрузневший, улыбался в густые усы с добродушием и основательностью доброго хозяина. Огромный парк, спускающийся к реке, напомнил Патрику дом до комка в горле; так и казалось, что встать вот сейчас на обрыве – и окликнет его сзади Ян, и Марк подойдет, смеясь, о чем-то рассуждая… Большая, полная света и воздуха бальная зала; оранжерея с диковинными цветами – теперь, в июне, большая часть их цвела под открытым небом; библиотека – довольно неплохая, хоть и не был граф ярым сторонником чтения. Своей коллекцией оружия Ретель гордился хоть и молча, но совершенно недвусмысленно, и там вправду было на что поглядеть. Патрик увидел даже фамильную шпагу, пожалованную деду старого графа королем Карлом Первым за верную службу; на клинке четко виднелось клеймо мастера Таравеля – легендарного оружейника Лераны. В коллекции самого Карла Третьего таких клинков было не более десятка. И, конечно, великолепная кухня, лишь немногим уступавшая дворцовой – хоть и извинялся граф за то, что живут они здесь скромно, «не то, что в столице». И, конечно, великолепные лошади – ах, как хороши верховые прогулки с утра пораньше, когда еще не жарко, когда солнце только поднялось над верхушками деревьев. И вино из погребов графа, и длинные вечера на широкой террасе, когда вокруг лампы кружатся бабочки… Вся эта роскошь, конечно, располагала к приятному общению – если не помнить, зачем они здесь.

С первых же минут после взаимных приветствий, после того, как представил его лорд Лестин – «это мой сопровождающий, Людвиг ван Эйрек… да вы, верно, помните его, граф, по столице» - «Ммм… как же, как же. Рад встрече, господин ван Эйрек» - с этих первых слов ловил на себе Патрик пристальные, быстрые взгляды Ретеля. Не удивлялся этому, конечно – как не удивлялся и добродушным, вроде бы безобидным вопросам, понимая, что еще долго будут его проверять.

- …и однажды мы с Его Величеством, - говорил Ретель за ужином, - заспорили о поэзии. Знаете, прежний король, не в пример нынешнему, в стихосложении разбирался. Особенно он уважал восточных поэтов, Хафиза, например – у него, помнится, были прелестные строфы…

- Да? – приподнял бровь Патрик. – А я слышал, что Его Величество как раз Хафиза терпеть не мог – вычурно, говорил, слишком мудрено. Он мессира Леколя уважал – за простоту…

В просторной, светлой столовой, защищенной от яркого июньского солнца легкими шторами, удивительно уютно. Гости уже отдохнули с дороги, и их рассказы о столице перемежаются меткими замечаниями и воспоминаниями хозяина. Бесшумно снуют вышколенные слуги, от выложенной на блюде зайчатины в белом вине – удивительный, с ума сводящий запах.

- …а меня тогда Его Величество в Залесье отправил – вопрос о торговых пошлинах улаживать, - рассказывал Ретель, когда подали десерт. - Еду я, значит, в порт… вы были в Регвике, господин ван Эйрек?

- Был, ваше сиятельство, - отвечал Патрик. – Как раз в том же году - отец брал с собой по делам. Я слышал, тогда у нас с Залесьем были очень сложные отношения. Говорят, вопрос с пошлинами едва не стал причиной морского конфликта…

Графиню Амалию Ретель Патрик тоже помнил еще по столице. Маленькая, полная и круглая, как булочка, она, тем не менее, сохранила изящество движений, хотя походка ее стала чуть тяжеловата – сказывался возраст. Была Амалия умна, немногословна, но остра на язык, пятерых детей держала в строгости и подмечала малейший непорядок. Патрик, сказать честно, побаивался встречи с ней – глаз у графини был цепкий, и сомневаться в том, что она узнает беглого принца, почти не приходилось. Другое дело, что без явного одобрения мужа она свои домыслы вслух не выскажет, однако Патрик, прикладываясь к руке графини, чувствовал себя очень неуютно.

В течение всего этого вечера он не раз ловил на себе взгляд небольших темно-карих глаз хозяйки, но не отводил своего взгляда. Когда закончили десерт, и все перешли в гостиную, а хозяин закурил, разговор зашел о родстве господина Людвига ван Эйрека с ректором Университета Кристофером ван Эйреком. Как водится, стали вспоминать родословную ветвистого и древнего рода, сбились, рассмеялись и махнули рукой. Главное, что род достойный, и молодой дворянин Людвиг должен выбросить дурь из головы и брать пример с почтенных предков. Когда граф, затянувшись, умолк и задумчиво посмотрел на серое колечко дыма, летящее к потолку, Амалия Ретель спросила негромко:

- Я слышала, господин ван Эйрек, ваша матушка уехала на воды в Версану. Как она сейчас себя чувствует?

- Благодарю, ваше сиятельство, - ответил Патрик, - намного лучше. Но, вероятно, матушка пробудет там еще долго – у нее слабые легкие, а в Лирре такой чудесный воздух.

Обернувшись к графине, он встретил мягкий, добрый, все понимающий взгляд Амалии – и улыбнулся ей в ответ.

С того вечера графиня Ретель принялась незаметно, мягко, но настойчиво опекать молодого ван Эйрека. Все пять дней Патрик чувствовал эту заботу – в повелительном «еще кусочек рыбы, господин ван Эйрек… нет-нет, вы должны это съесть, рыба чудесна, это наш фамильный рецепт» за обедом; в ласковом «не стоит так долго стоять на солнце в жару – пойдемте в тень»; в пожеланиях спокойной ночи; в том даже, что комнаты им с Лестином отвели окнами на запад – тактичная забота об удобстве гостей, чтоб не просыпаться им с первыми лучами солнца. Может быть, Амалия, глядя на него, вспоминала своих мальчишек – младший и средний сыновья графа служили один во Фьере, другой недавно откомандирован был в Тарскую, старший уехал по делам в столицу («знаете, эта старая тяжба с монастырем отнимает столько времени и сил»). Может быть, осуждала королеву Вирджинию, оставившую детей, и оттого сочувствовала юноше, без сомнения, считающему этот поступок предательством и старающемуся вычеркнуть мать из памяти. Кто знает… Патрика, никогда не видевшего от матери ласки, такая забота смущала и радовала. В этой маленькой женщине он увидел союзника – Бог весть отчего – и надеялся, что ее муж разделит такое же отношение хотя бы отчасти.

На третий день, вдоволь насладившись восторгом гостей от прекрасно устроенного сада, Ретель решил устроить охоту. Псарня его вызвала зависть даже у Лестина – больше пятисот самых лучших борзых и гончих в аккуратно и с умом устроенных конурах, умелые, немногословные егери… Патрик тоже хвалил собак с вполне искренним восторгом. Охота вышла удачной – им удалось загнать двух косуль и трех зайцев. Правда, из-за невыносимой жары пришлось выехать с рассветом и к полудню вернуться обратно – к десяти часам утра уже стало нечем дышать. У мужчин – ровесников Ретеля, отцов семейств – Патрик удостоился одобрительных кивков: «Из вас, юноша, выйдет толк. У кого вы учились верховой езде? Ах, в столице… тогда понятно. Далеко пойдете, господин ван Эйрек»; дамы бросали на него взгляды, далекие от материнских; девицы, сбившись группкой, хихикали и краснели, прикрываясь веерами. Все как всегда, вздохнул Патрик. Неужели даже после каторги в нем видят только красивый фасад? Он отчаянно боялся повторения истории с Луизой ван Эйрек и порой чувствовал себя прокаженным, который вынужден избегать тех, кого любит, чтобы не навлечь на них беду.

После охоты был дан обед. Ретели не были стеснены в средствах – даже с учетом войны, и их приемы славились на весь Руж. Патрик невольно сравнивал роскошный особняк графа с небогатым, тихим поместьем Августа Анри ван Эйрека. Он кружил в пестрой толпе гостей, поддерживал беседу, рассыпал комплименты дамам, вслушивался в разговоры мужчин. Все вертелось, конечно, вокруг войны, и все сходились на том, что она не будет слишком долгой. Раз или два промелькнули реплики вроде «при прежнем-то короле и деревья были выше, и трава зеленее», но утонули в общем потоке.

Среди гостей почти не было молодых дворян его возраста – в основном, почтенные отцы семейств, вышедшие в отставку. Господина ван Эйрека, в свою очередь, несколько раз спросили, отчего он в дни испытаний не в действующей армии; Патрик отговорился ранением на дуэли, на что выслушал неодобрительные замечания о ветрености нынешней молодежи.

Не обошли вниманием в разговоре и самозванца в Таларре – хоть и далеко север, а видно было, что тема эта обсуждалась не раз.

- У меня кузина замужем за секретарем господина наместника Таларра, - говорила дородная, молодящаяся Эмма фон Визен, красным с розовым кружевом платьем напоминающая вишню в сахаре. – Их, слава Богу, не тронули, но писала она, что самозванец грабил богатых почем зря – и бедноте все раздавал, вообразите.

- Может, он и не самозванец вовсе? – поправляя косынку на груди, возразила ей пожилая и добрая, похожая на старушку из детских сказок Шарлотта Луассон. – Может, и правда…?

- Бог с вами, мадам, - прогудел в седые усы статный, щеголеватый полковник Ксавье. – Доподлинно же известно…

- В том и дело, голубчик, что ничего толком не известно, - покачала головой Луассон. – После побега наследного принца с каторги о нем ничего не слышно было… а теперь – вот, извольте. Да и не верю я, что он против отца умышлял.

- Ну, и чего добился? – фыркнул пожилой господин, имени которого Патрик не запомнил. – Неужели он собирался с помощью мужиков вернуть себе трон? Право, если это действительно принц, то я думал, он умнее. Где и когда мужики добивались успеха?

- Не скажите, - фон Визен украдкой распушила фальшивый локон. – Не стоит недооценивать этого самозванца – вон, Таларр-то ведь занял…

- И что? Два полка армии – и вся любовь. Много ли им надо, мужичью-то…

- Как же мужичью, если принц…

- Да убит принц, господа, - громко сказал Ксавье. – Мы начинали службу вместе с графом Дейком, отцом молодого Дейка, друга принца. И до сих пор переписываемся… редко, правда. Он говорит: погибли оба. Если бы, говорит, живы были, уже бы, говорит, Ян дал знать о себе.

На мгновение все притихли.

Острая боль была похожа на ожог. Торопливо извинившись, Патрик поднялся из-за карточного стола, даже не доиграв партию, и вышел.

После шума голосов и взрывов смеха тишина сада казалась почти оглушающей. Где-то громко пела вечерняя птица, в траве трещали не то кузнечики, не то иные какие твари. Пахло цветами. Патрик остановился у розового куста, сплошь усыпанного бутонами, провел пальцами по нежным лепесткам. Дернул к себе ветку, не ощущая боли от вонзившихся шипов, сжал в ладони. Темно-алая струйка потекла по руке…

Легкий шелест шагов по дорожке заставил его вздрогнуть. Шурша светло-сиреневым шелковым платьем, подошла к нему графиня Амалия. Патрик поспешно отбросил ветку, спрятал руку за спину.

- С вами все хорошо, господин ван Эйрек? – спросила Амалия с легким беспокойством. – Вы так внезапно исчезли…

- Благодарю, ваше сиятельство, все в порядке, - поклонился Патрик. – Голова разболелась… жарко…

- Посидите здесь, - сказала она, вглядевшись в его лицо. И добавила, ласково коснувшись его плеча маленькой рукой в митенке: - Все наладится, господин ван Эйрек, Господь милостив…

И ушла, оставив после себя аромат духов – легкий, едва уловимый запах магнолии.


* * *


Гости наконец разъехались. Графиня Амалия, извинившись, удалилась отдыхать – слишком душным был день, голова разболелась. К закату жара приутихла, и хозяин и гости устроились в малой гостиной. Вечер был ясным; последние солнечные лучи, падавшие в распахнутые окна, зажигали искры на спинках стульев, на эфесах шпаг, развешанных по стенам. На полу и столешнице дубового стола лежали розовые полосы. Граф Ретель курил сигару, ароматный дым смешивался со свежестью и запахом зелени, долетающим из сада. Легкий сквозняк шевелил батистовые занавески на окнах. На большом блюде - нежнейшие бисквиты, вино в пузатых бутылках, фрукты в вазе - светятся крутобокие яблоки, глубоким светом мерцают гранаты.

Лестин и Ретель, удобно устроившись в глубоких, обитых шелком креслах у камина, наперебой обсуждали достоинства рыжей суки, показавшей сегодня чудеса охотничьей хватки. Патрик, как положено младшим, помалкивал и слушал, сидя на нешироком диване у стены. На коленях у него свернулся клубком белейший, пушистейший кот весом с хорошего пса – гордость хозяев и слуг. Поглаживая кота, Патрик рассеянно обводил глазами комнату; после езды в седле и танцев во всем теле – приятная усталость, и как же хорошо, что вот прямо сейчас ни ехать никуда, не делать что-то немедленно не нужно.

Взгляд его привлекла небольшая табакерка, стоящая на каминной полке. Уже изрядно потертая, она показалась знакомой - Патрик пригляделся, осторожно снял с коленей кота (животное недовольно мяукнуло) и встал.

- Простите, господа, - сказал он, едва дождавшись паузы в разговоре. - Граф, я вижу у вас очаровательную вещицу. Позвольте взглянуть?

- Извольте, господин ван Эйрек, - охотно откликнулся хозяин. Дотянувшись до табакерки, повертел ее в руках. - Вы правы, вещица изумительная и работы не нашей. Ее изволил подарить мне Его Величество лет так... если не ошибаюсь, тринадцать назад. Кажется, он привез ее из Элалии.

- Из Залесья, - машинально поправил Патрик.

Он взял табакерку, поставил на ладонь. Да, та самая. Отец привез ее из Залесья... корабль с крутобокими парусами мчится по вздыбленным волнам - тончайшие линии рисунка не стерлись за эти годы, лишь слегка потускнели краски. Дерево с одного края слегка расщепилось. Патрик погладил пальцами лакированную крышку. Как он, мальчишка, мечтал получить ее подарок! Отец, смеясь, обещал ему в следующий раз привезти такую же - и привез, только вместо кораблика на ней был изображен всадник, прыгающий через пропасть. А ему нравилась именно эта... Отец говорил, что работа штучная, рисунок делался специально для него, Карла. Вот, значит, где она была все эти годы!

Интересно, есть ли на свете еще одна такая?

Граф искоса смотрел, как гость разглядывает приметную вещицу, словно вспоминая о чем-то. Потом небрежно качнул бокалом и вдруг спросил:

- Итак, господа, что же вам от меня нужно? На самом деле.

Лестин довольно хмыкнул, погладил бороду. Патрик, стоящий вполоборота, обернулся с улыбкой:

- А я все ждал, граф, когда же вы скажете это. Значит, проверка прошла успешно?

Граф повел сигарой, выписывая в воздухе серую дымную дугу.

- Надо сказать, что кое-где вы все же ошибались, господин ван Эйрек. Скажем, виконт Радич дрался на дуэли не из-за графини Эвро...

- ... а вовсе даже из-за графини Руа, тогда еще девицы Луазье, - в тон ему ответил Патрик. Осторожно поставил табакерку, вернулся на свой диван, вновь взял на колени кота. - Я рад, что вы вспомнили наше давнее знакомство.

Граф не улыбался. Он повторил требовательно:

- Что вам нужно от меня?

Лестин едва заметно кивнул.

- Помощь, - коротко ответил Патрик.

Граф чуть приподнял брови.

- Какая и зачем?

Лицо его было непроницаемо. Мальчишка и правда похож на принца… да и затвердить столько случайных мелочей, как бы тебя не натаскивали другие, вряд ли возможно. Научить самозванца, откуда король Карл привез тринадцать лет назад подаренную кому-то табакерку, не смог бы ни один заговорщик, даже самый хитрый и предусмотрительный. Но не думает же он, что граф кинется все выполнять по первому требованию?

Патрик погладил кота.

- Зачем - а вы сами не догадываетесь?

- Догадываться я могу о многом, но хочу услышать от вас.

Лестин тихонько улыбнулся, но промолчал. Пусть мальчик учится сам.

- Я хочу вернуть себе то, что принадлежит мне по праву рождения, граф. Вы знаете, кто занимает сейчас мое место. И знаете, что он не имеет на это права. Я хочу восстановить справедливость.

Ретель снова повел сигарой:

- Его провозгласил королем Совет, а архиепископ прилюдно короновал в соборе святого Себастьяна. Как вы собираетесь это отменить? Сказать, как в детской игре, "мыло-мочало, начинай сначала"?

- Отнюдь, - спокойно ответил Патрик. - Совет и архиепископ были не в курсе... некоторых обстоятельств. Я собираюсь их предъявить.

- Боюсь упоминания о... гм… некоей предсмертной воле короля для них будет недостаточно, - покачал головой граф.

- Упоминания об устной воле - возможно. Но я думаю, им будет достаточно письменного указа, подтвержденного личной печатью и подписью короля, - заметил Патрик.

Ретель перевел взгляд на Лестина. Старый лорд кивнул и сказал негромко:

- Я свидетель.

Граф снова покрутил бокал, заставив закружиться темное ароматное вино, подождал, пока оно успокоится, сделал маленький глоток.

- Так какая именно помощь вам требуется?

- Прежде всего, ответьте на один вопрос, граф, - негромко проговорил Патрик. - Вы верите в мою невиновность?

- Я верю королю Карлу и своим глазам. А они мне подсказывают, что и вам стоит поверить, - произнес Ретель, спокойно глядя ему в лицо.

- Благодарю, - кивнул Патрик. - Что касается помощи - нам, как вы догадываетесь, нужно все возможное. Что вы в состоянии будете предложить?

Иными словами, подумал Патрик, скольким ты готов рискнуть ради верности королю Карлу.

Граф слегка поморщился. Благодарю, да-да, кидаться с размаха в ловчую яму - его любимое занятие, еще с детства. Думаете, ваше предполагаемое высочество, что он немедля падет на колени и принесет полную присягу верности? Ах, Карл, Карл, во что ты всех нас ввязываешь из могилы!

- А что вы имеете в виду под словами "все возможное"? У меня нет карманной армии или власти над нынешним Советом, на три четверти состоящим из ставленников Густава.

- Но у вас есть единомышленники, - спокойно возразил Патрик. - Те, кто поверит вашему слову и способен пойти за вами. Мне нужны люди, которые смогут подтвердить мою... гм, подлинность. Густав сделал все возможное, чтобы меня сочли убитым. Нужны те, кто готов под присягой подтвердить, что я никогда не замышлял против Его Величества. И нужно, чтобы все они находились в столице в назначенный день и час.

Да, господин Ретель, это будет государственный переворот, если вы еще не поняли, улыбнулся Патрик.

- Таким образом, - слегка склонил набок голову Ретель, - вы хотите сказать: все, что вам от меня нужно, - чтобы я к назначенному времени приехал в столицу?

- Не только, - качнул головой Патрик. Длинные пальцы его методично двигались по спине кота, утопая в белой шерсти. - Мне нужно, чтобы вы, приехав, смогли подтвердить о законности моих притязаний - публично, перед лицом Совета. Нужно как можно больше рекомендаций - тем, кому вы верите, кто способен сделать для меня то же самое. Нужны ваши связи в гвардии и при дворе. И, если у вас есть возможность, - деньги.

- И убежище на случай необходимости? - дополнил граф.

- И это тоже, - согласился принц.

- И вы полагаете, что Густав так легко вам уступит?

- Ну, я не столь наивен, - улыбнулся Патрик. - Потому и спросил вас о связях в гвардии.

Лестин покачал головой, слушая, как просто его воспитанник выложил умелому собеседнику их план - от начала и до конца.

- Вам они и так известны, полагаю. То, что мои младшие сыновья служат там, никогда не было секретом. И то, что недавно их сослали одного во Фьере, второго в Тарскую, вы тоже, скорее всего, знаете. В ближайшее время они вряд ли вернутся в столицу.

- Во всем остальном у вас не будет затруднений, как я понимаю?

Граф помолчал, рассеянно рисуя в воздухе почти прогоревшей сигарой. Дымные линии сплетались и пересекались причудливо, словно узор на фьерском кружеве. Патрик и Лестин ждали.

- Я не могу отвечать за других людей. Гарантировать их верность и поддержку - не в моих силах.

- Ответьте пока за себя, граф, - резко сказал Патрик. - Вы, - он выделил это слово, - согласны помочь нам?

Ретель не успел ответить - Лестин деликатно вмешался в разговор:

- Полагаю, ваше величество, что графу надо дать время все обдумать.

Но Патрик уже остыл.

- Прошу простить мне мою горячность, господин Ретель, - сказал он негромко. Кот на его коленях проснулся, недовольно и требовательно мявкнул, спрыгнул на пол, секунду подумал и неторопливо направился к двери. - Я понимаю ваши колебания и опасения - дело действительно опасное. Если вы решите не присоединяться к нам - я пойму. Но... - он резко вздохнул, словно ему не хватало воздуха, - в любом случае прошу вас лишь об одном - не стать моим врагом. Я не хотел бы, чтобы вы, с вашим опытом и знаниями, оказались... на другой стороне.

Ретель молча склонил голову.

Кот постоял у закрытой двери, снова мявкнул и стал скрести лапой по косяку. Лестин наблюдал за ним, задумчиво поглаживая бороду.


- …Ну что, мой принц, - Лестин выглядел довольным, - лиха беда начало. Первый шаг сделан – дальше будет легче.

День уже угас, в комнату вползли сумерки. Они еще долго сидели в гостиной, обсуждали сегодняшнюю охоту, смеялись, слушая, как граф описывает охоту у короля Элалии, где он присутствовал несколько лет назад с Карлом – «вообразите, господа, и это считается у них образцом! Я бы со стыда сгорел, случись моим борзым допустить такую оплошность». Когда настенные часы пробили одиннадцать, Ретель извинился и предложил отправиться спать. Лестин – было видно – тоже устал, да и у Патрика уже глаза слипались – поднялись они сегодня еще затемно.

- Да, - рассеянно отозвался Патрик. Расстегнул верхний крючок камзола, упал в кресло у окна. – Ух, и устал же я!

Лорд рассмеялся, неторопливо прошелся по комнате и тоже сел.

- Ретель – тот еще камешек, это вам не шпагой махать в фехтовальном зале. Но, мой принц, вы сами-то поняли, в чем допустили ошибку?

Патрик кивнул.

- Сорвался…

- Да. Нельзя давить на людей, они этого не любят. Всегда нужно дать человеку иллюзию возможности сделать собственный выбор. Особенно в таком деле, как наше. Ретель верит вам – но он не пойдет за мальчишкой, который горит праведным негодованием и стремится изменить мир и вернуть попранную справедливость. Он пойдет за королем, умеющим держать себя в руках, осознающим, насколько велик риск и каков расклад сил в игре. И это Ретель! Остальные будут еще осторожнее.

- Но я же сказал… в конце…

- Да, и это, я думаю, повлияет на исход решения. Вы исправили ошибку, но не должны были ее вообще допускать, понимаете? Теперь не торопитесь и не торопите графа – я думаю, до нашего отъезда он даст вам ответ. И вот еще что, Патрик: будьте осторожны и не позволяйте вести вас в разговоре. Вы выложили Ретелю – собеседнику опытному и умелому, не спорю – почти все наши планы. Привыкайте слышать между слов и не говорить лишнего. Вы молодец, мой принц, - Лестин улыбнулся, - вы быстро учитесь… но вы же понимаете: у нас нет ни времени учиться, ни права на ошибку. Любая оплошность может оказаться последней. У вас есть все необходимые знания, чтобы действовать правильно, – Лестин засмеялся. - Помните, как бранил вас в свое время лорд Марч?

- Лорд Марч не предполагал, что мне придется выпутываться из подобных ситуаций, - устало пошутил Патрик, откинувшись на спинку кресла. – Иначе он несомненно выделил бы в своей науке отдельный раздел: «Государственные заговоры и методы их осуществления. Краткое руководство для начинающих».

- Когда станете королем, мой принц, - в тон ему предложил Лестин, поглаживая выбитый на обивке кресла узор, - введите сей предмет в курс обучения для сына. Я думаю, его будущее высочество будет вам очень благодарен.

Патрик суеверно сплюнул через левое плечо, постучал по подлокотнику.

- Тьфу-тьфу, не приведи Боже. А впрочем, это еще бабка надвое сказала: вот как родятся одни девицы…

- Поживем – увидим. Ну, а теперь давайте ложиться, Людвиг. У нас с вами был сегодня тяжелый день.

Лестин уже взялся за ручку двери, когда Патрик окликнул его.

- О какой тяжбе и с каким монастырем говорил граф?

Лестин обернулся.

- Я, сказать по совести, не очень осведомлен, граф упоминал мельком. Староружский монастырь, если я правильно понял, уже лет двадцать ведет с Ретелями тяжбу за заливные луга. Отец графа умер только пять лет назад и все эти годы, пока сын жил в столице, платил отступные – он был человеком мягким, набожным и, видимо, не хотел лишнего шума. И монахини, похоже, привыкли считать сено с этих лугов своей собственностью. Потом графу было не до того, а теперь он вернулся, и тяжба вошла в новую силу. Не знаю, чем кончится это дело и кончится ли вообще – дело пустили по инстанциям. – Лестин устало потер глаза. – К тому же настоятельница монастыря в милости у нового короля – недаром он даже ее высочество…

Лестин осекся и умолк.

- Что? – удивленно спросил Патрик, открывая глаза и выпрямляясь в кресле.

Старый лорд молчал.

- Что – ее высочество? – уже с тревогой повторил Патрик. – Лестин! Вы говорите об Изабель? С ней все в порядке? Она здорова?

- Она здорова, мой принц, - ответил Лестин. – Но все ли в порядке… я не знаю.

- Почему?!

- Потому что ее нет теперь в столице.

- Где она? – Патрик сжал пальцами подлокотники.

- В монастыре.

- Где?! – выдохнул принц.

- В монастыре.

- Почему? – после паузы, еле слышно и очень спокойно.

- Видите ли… когда король сделал ее высочеству предложение, Изабель попросила дать ей время подумать – до лета. Но Густав, видимо, решил ускорить дело и… словом, в апреле он потребовал от нее ответа: либо под венец – либо в монастырь. Нужно ли говорить, что выбрала ее высочество?

Патрик встал. Выглянул в раскрытое окно, резко повернулся.

- Значит, Староружский?

- Да. Он далеко от столицы, и потом – ее высочество не первая из королевских дочерей, кого ссылают сюда. Здесь закончила свои дни монахиня Мария, дочь вашего…

- К черту монахиню Марию! Лестин…

- Патрик, успокойтесь. Пока ее высочество под защитой церкви, по крайней мере, ее жизни ничего не угрожает. Успокойтесь. Вам нельзя сейчас делать глупости.

Патрик помолчал.

- Да, - проговорил он спокойно. Стиснул пальцами подоконник. – Да. Конечно, вы правы, Лестин.


* * *


Староружский женский монастырь был известен в народе под именем Мариинского, в официальных же бумагах звался как монастырь Девы Марии. По поводу названия ходили в народе разные версии. По одной из них здесь закончила свои дни принцесса Мария, дочь короля Эдуарда Двадцать Пятого. Из-за непомерной своей гордости король все никак не мог отыскать дочери жениха, презрительно отвергая все предложения как соседских принцев, так и своих знатных дворян. Дочь была младшая, любимая, и выбирал король долго. Говорили, принцесса еще и нехороша собой была, если не сказать больше, но давали за ней богатое приданое, так что много нашлось бы желающих стать мужем дочери короля, если б не амбиции папеньки. Потом король неожиданно умер, на престол взошел его сын. Мария, которой к тому времени сравнялось уже двадцать семь лет, сама ушла в монастырь, а почему – темна вода. То ли с братом не поладила, то ли, как говорили в народе, любила кого-то, да безответно. Была она доброй и тихой, разбиралась в травах и, став монахиней, лечила всех без разбору, кто обращался в монастырь, за что и прозвали ее в народе святой. Церковь пока не причислила Марию к лику святых, но прозвище в народе ходило.

Был монастырь большим и довольно богатым. Была при нем и лечебница – та самая, что основала принцесса Мария; тянулись к монастырю и кареты, и телеги как со всей Ружской области, так и из соседних, а то, бывало, и из столицы приезжали. Сестры Божьи не отказывали никому. Был монастырь красивым и строгим; ах, как пели колокола по большим праздникам… ходили слухи, что самый большой колокол был дарован монастырю святым Себастианом в бытность его в миру сыном ружского графа (графский род родство со святым не отрицал, но никаких документов о том не сохранилось). Вспаханные поля на несколько миль вокруг и заливные луга, доходящие до Ружа, принадлежали монастырю, даром что тянулась у монахинь с графом Ретелем тяжба уже почти двадцать лет. Скотный двор и огороды, швейная мастерская, даже приют для двух десятков девочек-сирот – на всем лежала печать покоя и достатка.

Зелень высокой травы, синева небес, золото куполов и белизна стен – точно островок мира и благости в суетной нашей жизни, точно корабль благочестия и праведности; он и стоит-то на холме, взирая на лежащие внизу деревни с суровым спокойствием. От монастыря до Ружа – полдня пути и широкая, наезженная дорога, но бестолочь и дрязги мирской жизни утихают уже за несколько миль до монастырских ворот. Подними голову, путник, окунись в тишину небес, в красоту молитвенных песнопений – обо всем плохом забудешь.

Жизнь в обители затихала рано. Когда Патрик около полуночи спешился у высоких кованых ворот, окна уже не светились – только в одном или двух был виден слабый огонек свечи. Ему пришлось долго стучать под громкий лай монастырских псов; дородная, крепкая сторожиха до хрипоты переругивалась с ним через решетку и лишь после долгих уговоров и нескольких золотых отперла дверь и согласилась проводить неожиданного ночного гостя к матери-настоятельнице.

Идя по темным коридорам и вдыхая особенный, ни с чем не сравнимый монастырский запах ладана, грибов и свежего хлеба, Патрик чувствовал, как колотится сердце. После разговора с Лестином он уснул лишь под утро, весь день, как пружину, сжимал в себе нетерпение и уехал из имения графа сразу после ужина. Скакал почти пять часов, останавливаясь лишь затем, чтобы дать роздых коню, но усталости не чувствовал, было лишь отчаянное «скорее, скорее!». До рассвета он должен вернуться обратно. Теперь он и сам не мог объяснить, зачем так торопился; если Изабель привезли сюда недавно, вряд ли постриг уже совершен. Как ни слабо разбирался принц в правилах монашеской жизни, все же знал, что нужно сначала испытать твердость уходящего из мира. На это требуется время… но сколько? Сколько времени здесь Изабель? Лестин не сказал, но вряд ли больше двух месяцев. Она еще… она еще не… нет, это было бы слишком жестоко – увидеть сестру отрешившейся от жизни. Он не знал еще, ни как сможет ей помочь, ни как станет объяснять, кто он такой – ничего, кроме одного: Изабель не должна принять постриг.

- Не положено, - бледно-голубые, с набрякшими веками глаза матери-настоятельницы смотрели устало, но твердо. – Не положено, не время, да мыслимо ли? Мужчина в женской обители! А к означенной белице и вовсе пускать никого не велено.

- Я к ней с вестями от матери, - сказал Патрик. – Не откажите, сделайте милость. Я проездом здесь, спешу в столицу, дело государственное. Я должен буду уехать, не дожидаясь рассвета.

Настоятельница поколебалась мгновение. Немолодая, но легкая в движениях, красивая той основательной, степенной полнотой, что присуща женщинам, нашедшим в жизни свой путь, она рассматривала неожиданного гостя – растрепанного, в запыленном, пропотевшем дорожном костюме – устало, но внимательно. От такой не ускользнет ничего, она обо всем имеет свое мнение и не изменит его ни под каким предлогом. Но если уж согласится помочь – поможет. До конца. Невзирая ни на что. Как найти к ней ключик? Как хотя бы попытаться объяснить, что такое для него, опального, эта круглолицая веселая девчонка – будущая монахиня, любимая сестра, единственный родной человек?

- Если письмо, то я передам, уж так и быть, - сказала, наконец. – Давайте.

- Весть моя на словах. Но… - Патрик поспешно вынул из кармана увесистый мешочек, - Ее Величество королева Вирджиния просит и вас также: примите в дар на святую обитель.

Против ожидания, мешочек не перетек мгновенно в руку монахини, мать-настоятельница несколько секунд испытующе рассматривала гостя. Но все-таки взяла деньги и кивнула чуть более благосклонно.

- Не положено, ну да ладно уж, коли торопитесь вы… Пойдемте.

По узкому, низкому коридору – Патрик все пригибался, боясь задеть потолок макушкой - она провела его в маленькую комнату с плотно закрытыми на ночь ставнями. Наощупь зажгла свечу, указала на скамью.

- Присядьте, господин ван Эйрек. Сейчас я пришлю ее. Но помните: у вас полчаса. Не ровен час, узнает кто…

Когда за женщиной закрылась дверь, Патрик выдохнул с облегчением. Швырнул на лавку запыленный плащ, огляделся.

Одинокая свеча выхватывает из темноты две грубо сколоченные скамьи, непокрытый стол, на нем – одиноко стоящий глиняный кувшин. Сонная муха лениво жужжит где-то под потолком. Тихо, как в склепе. Господи, Господи, и вот здесь проведет она жизнь?

За дверью простучали по коридору легкие, быстрые шаги, и Патрик поспешно надел шляпу, пряча глаза и волосы, закрывая лицо. Дверь распахнулась. Невысокая, тонкая фигурка остановилась у порога, обвела взглядом комнату. Что-то неуловимое мелькнуло на лице и погасло, застыли глаза, сжались губы. Подчеркнуто аккуратно Изабель притворила дверь, подошла к столу. Негромко сказала:

- Я вас слушаю.

- Ваше высочество… - Патрик поклонился, едва сдерживаясь. – Я к вам с вестями от Ее Величества Вирджинии.

- Я вас слушаю, - повторила девушка.

При первых же его словах губы Изабель недоуменно дрогнули, она развернулась, впилась глазами в его лицо.

- Ее Величество шлет вам поклон и просит помолиться за нее…

- Я и так делаю это каждый день, - голос девушки звучал сухо. – Что еще?

Глаза ее напряженно-ищуще скользили по нему, она придвигалась все ближе, словно надеясь в скудном свете свечи что-то разглядеть.

- Еще Ее Величество просила вас не спешить с постригом и умоляет вас подумать… - голос принца сорвался.

На лице Изабель на мгновение проступило вдруг такое отчаяние, что Патрик не выдержал. Сбросил шляпу, качнулся к ней.

- Малышка…

Ему показалось, что сейчас она умрет – таким белым даже в теплом оранжевом свете стало ее лицо, так посерели губы. Он испуганно дернулся – подхватить, удержать, но принцесса слабо оттолкнула его руку.

- Нет… не надо…

- Только не кричи, - быстро и тихо сказал Патрик. – Только тихо.

Девушка бессильно опустилась на лавку, потянула его за руку, слабым голосом попросила:

- Сядь…

Он сел рядом, взял ее руку, поднес к губам ледяные, несмотря на духоту, пальцы.

- Малышка…

- Это правда ты? – голос ее дрожал.

- Честное слово.

- Ты же убит. Лорд-регент сказал мне…

- Лорд-регент дурак и подлец, а я жив. Ну, видишь – я тебя сейчас за косу дерну, хочешь?

Не было у нее теперь кос, как в детстве - волосы, стянутые на затылке в тугой узел, покрывал черный платок. Темное, мешковатое платье скрывало фигуру, видны только лицо и кисти рук. Похудела, как похудела! пропали ямочки с щек, у губ залегли горькие складки, жестче стало лицо. Больше стала она похожа на мать, уже не прежняя пухленькая веселая девочка – лицо стало тоньше, ярче проступили точеные черты королевы Вирджинии, только нос так же забавно вздернут, но исчезла россыпь веснушек. Глаза – огромные, темно-карие, сухие, а в глубине… Патрик сжал кулаки и с яростью подумал, что убьет Гайцберга – хотя бы за эти глаза. Но она молчала; силилась улыбнуться и молчала.

Потом отодвинулась.

- Я вам не верю, - прошептала Изабель. – Вы – морок, принявший облик моего брата. Уходите, - она перекрестилась и его осенила размашистым крестом.

- Малышка…- Патрик качнул ее руку. – Ну, что ты… ну как тебе доказать? Ну, помнишь, как я пролил тебе молоко на платье, и за это отец не взял меня с собой в Нови-Кор? Помнишь, как ты тонула, когда тебе было четыре года, а я тебя спас? Это я, Изабель! Не веришь?

Он осторожно высвободил руку, встал. Расстегнул камзол, вытянул из-за пояса и поднял сорочку.

- Посмотри, видишь – шрамы. Я должен был умереть; он думал, что убил меня. Я жив. Ну, хочешь – за ухо дерни! Как тебе еще доказать?

Осторожно, едва касаясь, девушка провела пальцами по шрамам на его груди и боку, тронула ямку под ключицей, коснулась волос, щеки. Недоуменно взглянула в глаза…

… и залилась слезами, прижалась; целовала, куда придется – в щеки, в нос, в глаза, гладила волосы, лепетала что-то невнятное и плакала навзрыд.

- Тише, моя хорошая, тише… - Патрик стащил с ее головы платок, гладил по гладко зачесанным волосам и все пытался откашляться, но в горле застрял комок. – Тише, не надо, солнышко мое, хорошая, маленькая моя… Изабель, родная, перестань. У нас всего полчаса, малышка, успокойся…

Всхлипывая, принцесса оторвалась от брата, кивнула. Губы ее, как у маленькой, разъезжались в улыбке, залитые слезами глаза блестели.

- Жив!

- Ну, конечно, жив, куда же я денусь. Сестренка, родная, успокойся! Выслушай меня.

- Все… все, Патрик, я уже все, - она послушно вытерла глаза. Взяла его руку, поцеловала жесткие, исцарапанные пальцы. – Говори.

- Малышка… Не соглашайся на постриг!

Лицо ее сразу погасло, она выпустила его руку.

- Патрик… Ты думаешь, я своей волей? Я…

- Знаю. Но ты ведь можешь отказаться!

Горькая усмешка тронула ее губы.

- Могу. И выйти за НЕГО замуж. Ты этого хочешь?

- Послушай, Изабель! Потяни время. На размышления, на молитвы, на «Бог наставит», да мой ли путь, да все в таком роде. Я все сделаю, я вытащу тебя отсюда, только мне нужно время!

- Ты сам-то веришь в это, братик?

- Продержись, родная, только продержись. Ведь должны же тебя испытать послушанием… или как там у них это…

- Патрик… но сколько? Я не смогу долго. Патрик, ты ведь не знаешь! ОН… настаивал, чтоб немедленно. Матери Елене спасибо – укрыла, дала отдышаться, не принуждает. Но я не могу – долго… Он специально гонцов присылает, спрашивает. Еще полгода, не больше…

Лицо принца потемнело.

- Я боюсь не успеть. Полгода – не срок… что же делать?

Изабель молчала, с надеждой глядя на него.

- А если бежать?

- Куда? – девушка горько улыбнулась. – Ты смеешься? На восток, в Заболотье?

- Нет. К матушке. В Версану.

- Это невозможно, - Изабель улыбнулась брату, как маленькому, погладила по щеке. – Ты ведь знаешь, что творится в стране.

- Малышка… умоляю тебя, продержись! Самое большее год… Я верну себе трон и вытащу тебя отсюда!

В дверь постучали, негромкий голос матери-настоятельницы перебил их:

- Дитя мое, тебе пора.

Они отпрянули друг от друга, едва заскрипела, открываясь, дверь. Патрик сдавленно фыркнул, осознав, как нелепо они выглядят: заплаканная, с пылающими щеками, с выбившимися из прически прядями Изабель и он – в расстегнутом камзоле и сорочке, вытянутой из штанов, взъерошенный, с шальными глазами… И погасил усмешку, сделав вид, что смутился.

- Вам пора, господа, - голос монахини был скрипучим и неприязненным.

Прощаясь, Патрик поклонился, как подобает, поцеловал сестре руку. И повернулся к настоятельнице:

- Мать Елена, могу я просить вас о приватном разговоре?


- У меня нет слов!!

Лестин метался по комнате, как капля воды на раскаленной сковороде. Глаза его метали молнии, седая борода встала дыбом.

- У меня нет слов, Патрик! Как вы могли?! Вам не десять лет, не двенадцать, вы взрослый человек, а ведете себя, как мальчишка, как… - он задохнулся, не в силах подобрать слова.

Патрик полулежал на диване, вытянув длинные ноги, и украдкой улыбался, наблюдая за лордом. Спать хотелось невероятно - проведя всю ночь в седле, он вернулся в имение Ретеля, когда уже рассвело. Лорд Лестин, конечно, не сомкнувший глаз всю ночь, места себе не находил, он и сейчас еще был бледен - и теперь отводил душу, распекая воспитанника на все лады.

Глаза закрывались сами собой. Еще бы он сам не понимал, как рискует! Но дело того стоило, теперь Изабель в безопасности. В относительной безопасности, поправил он себя, разве можно быть в чем-то уверенным наверняка – теперь? Все было хорошо. Мать Елена после долго и тяжелого разговора согласилась подождать с постригом – в обмен на кругленькую сумму и обещание молчания и дальнейших щедрых пожертвований.

- Почему вы просите меня об этом? – мать Елена испытующе смотрела на него. – Кто вы ей?

Патрик тяжело вздохнул, опустил глаза. Сочинять приходилось на ходу. Счастье, что они с сестрой не слишком похожи внешне!

- Видите ли… я надеюсь только на то, что вы сохраните нашу тайну. Могу я просить вас никому не говорить об этом?

- Говорите, - голос монахини был строг и неприязнен. – И не ставьте мне условий, молодой человек, я сама решу, что и кому рассказывать.

- Видите ли… дело в том, что мы с ее высочеством любим друг друга. Мы… у нас не было будущего, потому что Его Величество нашел ей жениха… но он не успел, - Патрик намеренно сбивался, чувствуя себя по-настоящему неуютно под жестким взглядом. – А потом, когда Его Величество Карл умер, мы… у нас появилась надежда. Но мог ли я равняться с новым королем… и он услал ее сюда. А сейчас мой отец в милости у него, и я… меня отправляют на войну, и я надеюсь покрыть себя славой и пасть к его ногам. Может, Густав разрешит нам быть вместе. Прошу вас, мать Елена, пожалейте нас! Ведь Господь тоже милосерден… Дайте нам надежду вновь обрести счастье!

- Я поняла, - мать-настоятельница чуть смягчилась. – Я поняла вас, господин ван Эйрек. Не могу обещать ничего, но… сделаю, что смогу. Надеюсь, во имя счастья ваших будущих детей Господь простит мне этот грех… - она перекрестилась. – Собственно, грех будет только во лжи Его Величеству, когда он спросит меня снова. Господь должен дать время на размышление всякому, кто хочет уйти из мира. А девочка эта и в самом деле сокровище… хорошо, господин ван Эйрек. Год. Вам хватит этого срока?

Уезжая, Патрик гадал, поняла ли она, кто он на самом деле. Судя по недоброй и презрительной усмешке, мать Елена поверила в рассказанную им сказку. Что ж, должно ведь ему когда-то повезти?

- Как вы могли?! Как вы могли поступить так безрассудно, Патрик? Вы являетесь туда, где вас могут видеть сотни глаз, да еще просите о свидании – и с кем! С принцессой! Вы хоть понимаете, что об этой встрече будет тут же доложено королю? Вы вообще соображаете, что делаете?

- Лорд Лестин… - попытался успокоить старого воспитателя Патрик, но тот и слышать ничего не хотел.

- Как мальчишка! Один! В монастырь! А если бы вас там схватили?! А если бы там дежурили люди Густава?! Второй раз король промашки не сделает и уж точно вас закопает навсегда. О-о-о…

Он рухнул в кресло и схватился за голову.

- Выслушайте меня, мой лорд…

Лестин вскочил снова, забегал по комнате. Потом остановился напротив.

- У меня складывается ощущение, - тихо, но яростно проговорил он, - что ранение выбило из вас последние остатки благоразумия! Если они вообще когда-то были у вас! Я не для того рисковал сам и подставлял других под удар, мой принц, чтобы вы так по-глупому рушили все, что мы для вас делаем. Еще одна такая выходка – и я отказываюсь работать с вами. Я хочу служить королю, а не идиоту!

Патрик медленно поднялся. Взял лорда за руку, посмотрел ему в глаза.

- Лестин, - сказал ласково, - успокойтесь. И перестаньте ругаться. Посмотрите на меня.

Старый лорд поднял голову – и смолк. Глаза Патрика холодно и жестко блестели.

- Лестин… мой лорд Лестин. Никогда, ни при каких обстоятельствах я не смогу предать тех, кого люблю. Я буду защищать их так, как смогу. Если бы я не поехал в Руж, моя сестра ушла бы из мира, а может быть, и из жизни. Теперь ей ничего не грозит, по крайней мере, еще год. Но если бы я дрожал за свою шкуру и остался здесь, я бы предал ее. И перестал бы уважать себя. Сомневаюсь, - он улыбнулся Лестину, - что и вы хотели бы служить такому королю, правда?


* * *


Они прожили у Ретеля пять дней, и дни эти в памяти Патрика слились в один – длинный, наполненный людьми и разговорами, ожиданием и настороженностью, но все же счастливый. Им было хорошо; граф недаром слыл гостеприимным хозяином. Ежедневные прогулки верхом; длинные вечерние беседы на террасе, когда спадала дневная жара – Ретель был невероятно интересным собеседником, это Патрик помнил еще по столице и теперь с наслаждением слушал его рассказы о забавных случаях из длинной, богатой приключениями жизни дипломата, о поездках с королем. Слушая графа, Патрик порой отворачивался, безуспешно пытаясь сглотнуть стоящий в горле ком – отец вставал в этих рассказах, как живой. Он ловил на себе взгляды Ретеля и… не мог понять, что было в этих взглядах? Удовлетворение? Любопытство? Интерес? Сам он, как полагалось младшим, большей частью молчал и отвечал лишь, когда к нему впрямую обращались. Да и что мог он рассказать? О его жизни в столице Ретелю было известно не хуже него самого, а рассказывать о каторге… вряд ли это могло бы служить темой для беседы.

Лестин в разговорах один на один больше не возвращался к тому, за чем они приехали сюда, и о поездке Патрика в монастырь не упоминал. Вот уж он точно был счастлив здесь – Патрику порой казалось, что старый лорд десяток лет сбросил. Они с Ретелем вспоминали прошлое, спорили о чем-то, понятном и памятном им двоим, обменивались остротами и шутками и то и дело смеялись. Говорил ли Лестин о цели приезда сюда, оставаясь с графом наедине, Патрик не знал. Так или иначе все должно скоро разрешиться.

Последний день в Руже выдался зябким и ветреным. Весь май и июнь были необычайно жаркими, без единого дождика, и люди тревожились – сгорят хлеба, как пить дать сгорят; в церквях служили молебны о даровании дождя. Теперь, кажется, погода решила сжалиться над крестьянами – накануне вечером задул резкий холодный ветер, а с утра небо с утра затянуло тучами. К полудню заморосило - мелко и противно. «Кажется, это надолго», - задумчиво предрек за обедом Ретель, глядя в окно.

Этот день они собирались провести в фехтовальном зале - старики решили вспомнить молодость. Ретель, по его словам, фехтовал вполне недурно и тренировался регулярно, но последний месяц за оружие не брался - недосуг. Патрик же, все эти дни проводивший в зале по несколько часов, сегодня участвовать в затее отказался - на непогоду у него с утра разнылись и шрамы, и сломанная рука. Устроившись на маленькой скамеечке в углу зала, он с улыбкой и легкой завистью наблюдал за хозяином и Лестином. Все-таки хорошо, когда есть возможность регулярных занятий. Принц вздохнул. Ему, с его перспективами жизни в разъездах, тренировки светили только в доме кого-то из предполагаемых сторонников.

Ретель действительно фехтовал хорошо. Он не отяжелел с возрастом, движения его были точными и стремительными, ноги цепко переступали в позиции. Кончик клинка подрагивал в воздухе, порой выписывая замысловатые фигуры, чтобы отвлечь противника. Лестин явно уступал сопернику в быстроте и технике. Но был не менее хитер, и бой их шел с переменным успехом - счет пока был равным. Патрик поймал себя на том, что сжимает в ладони воображаемую рукоять. Вот бы с таким противником… впрочем, попробовать, что ли? Все равно ведь болит, так хоть удовольствие получу, а то когда еще придется... Он решительно натянул защитную куртку, взвесил поочередно на руке несколько шпаг. Пожалуй, вот эта подойдет...

Наконец на счете "пять-четыре" Лестин опустил клинок.

- Уф... - сказал он, сняв маску. Вытер мокрый лоб. - Ну и помотали вы меня, граф.

Ретель отдал оружие и маску подбежавшему слуге и стал неторопливо стягивать перчатки:

- Вам грех жаловаться, Лестин, вы и сами меня изрядно погоняли. Давно у меня не было такого искусного партнера.

- Ваше сиятельство, - Патрик торопливо встал, взял маску. - Не откажите?

- Думаете, усталый старик станет легкой добычей? - усмехнулся Ретель. - Давайте отдохнем немного, а затем я к вашим услугам, господин ван Эйрек.

Он повелительно махнул слугам, и те принялись расставлять на низком столике у стены вино, бокалы и закуски.

- Легкой добычей, ваше сиятельство, вы никак не станете, - покачал головой Патрик. - Дай Бог мне когда-нибудь уметь так же. Если кто такой добычей и станет сегодня, так это будете явно не вы.

Он стянул куртку и, дождавшись, когда усядутся хозяин и лорд Лестин, опустился рядом с Лестином.

Ретель отпустил слуг и сам разлил по тончайшим бокалам радужного версанского стекла терпкое темное вино.

- Это местное, между прочим. Пять лет назад был отменный урожай, мы заложили пятьдесят бочек, и вино не подвело. Попробуйте, какой тонкий вкус - ничуть не уступает южным. Ваше здоровье, господа.

Лести поднял бокал.

- Ваше здоровье, граф.

Патрик пригубил.

- Действительно, не уступает. Потрясающе… вот где нужно искать пополнение столичным погребам.

- Хотите предложить его лерренским виноторговцам? - улыбнулся Ретель. - Я бы, пожалуй, доверил вам представлять мои интересы в столице. Потом бы вы доросли до собственного торгового дома... - граф, забавляясь, стал загибать пальцы, - затем стали бы скупать виноградники... а потом основали собственную марку вина. Как вам такие перспективы, господин ван Эйрек?

- Упаси меня Боже от торговли, - Патрик с притворным ужасом замахал руками. - В роду ван Эйреков никогда не было ни одного мало-мальски заметного и процветающего торговца. Но... - он без улыбки взглянул на Ретеля, - я счел бы за честь работать с вами, ваше сиятельство, в сфере ваших прямых интересов.

- Мои прямые интересы сейчас, как вы уже могли убедиться, - это псарня, охота и лошади. И судьба детей, конечно же. Ах да, и тяжба с монастырем, хотя этот интерес, - граф поморщился, - приносит гораздо меньше удовольствия, чем вышеперечисленные.

- Все течет, все меняется, - заметил Патрик. - Псарня и охота – вещи замечательные, но ведь не навсегда же? Как говорил мой отец, от дел нужно отходить лишь тогда, когда не в силах встать на ноги. Да и судьба детей зачастую зависит от наших поступков. А тяжба... – он улыбнулся, - смею надеяться, она разрешится к вашей выгоде, ваше сиятельство.

- Ваши бы слова да Богу в уши. Впрочем, Он-то как раз покровительствует моим соперницам, кому же еще. Но мать-настоятельница и у нынешней власти в фаворе, а тягаться с королем Густавом...

- Густав не вечен, - Патрик по-прежнему пристально смотрел на графа. - И в


наших с вами силах... изменить то, что нам не по душе.

Ретель помолчал. В стекло билась, мотаясь под порывами ветра, ветка вяза; вино в бокале при сумрачном свете ненастного дня казалось почти черным.

Граф качнул в руке бокал и вздохнул:

- Да, пожалуй, вы правы, ваше высочество.

Патрик помедлил. Спросил негромко:

- Могу ли я считать это вашим ответом, граф?

- Конечно, ваше высочество.

- Благодарю.

Подчеркнуто спокойно Патрик сделал еще глоток, аккуратно промокнул губы салфеткой. И заулыбался вдруг - так по-детски счастливо и открыто, что, не выдержав, улыбнулся и Лестин. Впрочем, тут же погасил улыбку и, отставив бокал, потянулся за яблоком. Подбросил его в руке, глянул на Ретеля.

- Могу ли я просить вас еще об одном одолжении, граф? Вы обещали мне урок фехтования...


* * *


Прошлого не вернешь, и если у тебя сын – надо жить. Это все понятно, и спорить с этим Вета не собиралась. Но… неужели вот это и будет – вся жизнь?

Мир ограничивался улицей, на которой стояло семь домов. Все, что за поворотом дороги, было уже чужим, «не нашим». Поход к колодцу – событие, там можно встретить соседок и поболтать. Город, большой и шумный Леррен – едва ли не заграница. Где-то далеко-далеко, в большом мире шумели бури, гибли люди, скакали всадники, полыхала жизнь – большая и яркая, такая не похожая на крошечный мирок, стиснутый строгими границами. У соседа отелилась корова; взошел или не взошел горох; ох, дождя бы надо; муж вчера пришел домой трезвым – вот подлинно волнующее, вот сердцевина. Конечно, говорили и о «знакомых знакомых», и о короле, и во войне – но все это было… ну, как о луне в небе: далеко и нас не касается. Порой Вете казалось, что она задыхается в этой ограниченности. Они были по-своему мудры, эти люди, порой добры и участливы, но все же – как никогда остро понимала Вета, что разделяет их стена. Ее считали блаженной и жалели: за странный, порой уходящий в себя взгляд, за нездешние песни, которые она пела сыну, за слишком правильную речь… Вот она, разница между дворянами и простонародьем.

Господи, и ее сыну расти – здесь?!

Иногда снились сны. Несмотря на усталость, на то, что редко удавалось поспать всю ночь без перерывов – снились. В основном, прошлое, уже почти нереальное – дворец, балы, ее высочество Изабель, мама, дом… Пахло яблоками и корицей, мамиными духами, слышался шелест юбок и смех отца. Все это было таким реальным, что Вета не хотела просыпаться… только требовательный плач малыша вырывал ее из сладкого сна. А наяву все было одинаковым и оттого предказуемым: утро, за водой к колодцу, воркотня Катарины, соседки…

Все, кроме сына.

Он один держал ее в жизни. Каждый день – что-то новое, новый лепесток на этом крошечном цветке. Другая, не такая, как вчера улыбка, новый слог или звук, новые движения, жесты… уже в полгода Ян уверенно сидел, а пополз в семь с половиной месяцев. Никогда и никого Вета не любила так сильно и безоглядно. Думала, что так любит Патрика. Нет… оказывается, можно любить еще больше и сильнее. И – оказывается, можно так же сильно за него бояться. И это при том, что ни разу пока ничем серьезным малыш не болел и, если не считать режущихся зубов, рос вполне спокойным и веселым, а по ночам просыпался всего пару раз…

Конечно, ей давали советы: и бабка Катарина, и соседки. Но странное дело – если бабку она слушалась подчас даже с удовольствием, и воркотня ее не вызывала протеста, то любые замечания соседок Вета воспринимала в штыки. Иногда едва сдерживалась, чтобы не ответить дерзостью. И понимала вроде бы, что с добром, что хотят как лучше – а вот поди ж ты… Вечернюю болтовню и сплетни она пропускала мимо ушей, но – да не лезьте же вы к ней, она сама знает, что лучше для ее ребенка! С грустью сравнивала Вета этих простых, бесхитростных женщин с подругами матери или просто знакомыми дамами ее круга. Ни одна из этих дам, конечно, не стала бы тормошить и тискать малыша, щипать его за щечки, рассказывать о том, что «у меня, когда кормила, так грудь трескалась, так болела – аж молоко с кровью шло, а я морковку привязывала, ты обязательно так сделай». Такт и деликатность, за редким исключением, - достояние знати. Дура, ругала себя Вета, у тебя уже был случай убедиться, что это не так, вспомни Магду, вспомни Юхана и бабку Хаю… и все равно: не могла она примириться теснотой и убогостью этого маленького тихого мира.

Как не хватало ей книг, разговоров, какие бывали прежде у Изабель, всей прежней яркости и наполненности жизни, о которой она, казалось, давно забыла, да вот поди ж ты – тянет обратно, оказывается. Ей даже наяву порой мерещились балы… она кружилась, улыбаясь, в вальсе в паре с кем-то знакомым, только лица не разглядеть, говорила что-то, а музыка звала, манила так волнующе и прекрасно. Плач Яна вырывал из чудесной сказки, но переодевая или укачивая малыша, Вета все еще слышала сладкую эту музыку. И Патрик – она знала – тоже был где-то рядом…

Господи, неужели никогда, никогда больше не будет этого?

Маленький живой росток единственный привязывал ее к жизни…


* * *


Лейб-гвардейский Императорский полк был в Леране самым привилегированным, элита из элит, лучшие из лучших, и служили в нем сыновья самых богатых и знатных дворянских родов страны. Полковник Эжен де Лерон к сказочно богатым себя не причислял, но род его был древним, восходящим еще к Смутным временам. Пять сотен лет де Лероны верой и правдой служили королю и Отечеству на военном поприще. Поэтому назначение молодого Эжена – тогда еще лейтенанта - в Императорский полк ни у кого не вызвало изумления. Сам де Лерон службой своей гордился негромко, но твердо. Когда был совсем молодым, гордился командирами, когда получал каждый следующий чин, славил короля и собственную шпагу, приносящую ему удачу. Гордился… до недавнего времени. Чем будет гордиться его сын, когда – если! – выберет стезю военного?

Невеселые эти мысли приходили к де Лерону по ночам. Утром, сжав зубы, он вырывал себя из тяжких раздумий. Чего стоил риск, зачем нужна доблесть, если все, что было ему дорого, рушится на глазах теперь?

Еще пару лет назад кому расскажи – не поверили бы. Дожили: король у нас нынче – из жандармов! И жандармов же возвысил. Едва ли не на следующий же после коронации день Густав подписал указ о расформировании лейб-гвардии Императорского полка. Обязанности охраны дворца, церемониальных действий и кучи чего еще переходили теперь к Особому – вместе, конечно, с увеличением численности и охапкой всяческих привилегий. Смешно сказать, да и стыдно тоже: вместо лейб-гвардии у нас теперь – жандармы. Курам же на смех…

Офицеров Императорского раскидали кого куда. Двух братьев-графов Ретелей перевели – одного во Фьере, другого в Тарскую. Барона Вольфа отправили в Таларр; ну, с ним понятно, он хоть и знатный, но беден, точно церковная мышь, род древний, но обнищал. Самого де Лерона, против ожидания, можно сказать, и не тронули: оставили в столице, в Первом пехотном. Новые товарищи встретили дружелюбно и даже сочувствующе, но – все не то и все не так, а он уже не молод, чтобы все начинать сначала и привыкать заново. Не та форма, не тот распорядок, даже устав не тот. Впрочем, де Лерон быстро понял, что господам офицерам не до него. Тревожно как-то было в полку… вроде и не с чего, а тревожно. Разговоры полушепотом, фразы с намеками, ему, чужаку, непонятные… даже взгляды – настороженные, сумрачные. И это офицеры! А если та же зараза докатится и до солдат?

И любая пирушка, вечеринка или просто собрание на квартире у кого-нибудь из офицеров неизменно сводилась к одному: что будет дальше?

Даже тема войны не вызывала таких горячих споров и возражений. Ну, война и война, а мы – ее дети, не сегодня, так завтра, не мы, значит, нас… хотя, конечно, прошлые двадцать с лишним лет мира избаловали гвардию, и старики, воевавшие с Карлом Третьим, часто ворчали на беспечную молодежь. Но – ведь король-то из жандармов…

И о праве наследования говорили господа офицеры после нескольких бутылок версанского, и спорили о законности коронации Густава, и издевались над «товарищами» из Особого… И уже анекдоты ходили по столице: «несет особист стражу во дворце и получает приказ…». И возмущались, и доказывали, и едва ли не врукопашную шли. И как-то сама собой всплывала история бывшего принца, сосланного и вроде как убитого – тем более, когда объявились в стране самозванцы. И старые сказки рассказывали, а потом отмахивались: ерунда это все… а потом кто-то вспомнил, что вроде как и дерево из кабинета короля, говорят, куда-то делось. В общем, мутно все это, господа, и противно, и на душе невесело.

А уж почему и кто первым сказал слово «заговор», де Лерон не помнил. Может, и никто не сказал, оно само в воздухе висело…

Одна из пирушек закончилась уже под утро. Когда де Лерон шел к себе на квартиру, уже светало. После оглушающей дневной жары утро казалось почти прохладным, и де Лерон поежился под утренним ветерком, застегнул воротник мундира. Жаркая выдалась ночь, хоть и выпил он всего полбутылки, но сегодня ему везло – он остался в солидном выигрыше. Капитан Фостер, конечно, картежник тот еще, но нынче был явно не в себе – спал на ходу. Или, хмыкнул полковник, постеснялся выигрывать у старшего по званию. Де Лерон с удовольствием позвенел в кармане кошельком…

Сзади послышались шаги, полковник обернулся. Ну вот, помяни черта… то есть Фостера – вот он, догоняет широким шагом. Де Лерон улыбнулся.

- Что, капитан, фортуна изменила вам нынче?

- Не все мышам праздник, - отшутился Фостер, - когда и кот пожалует. Ладно, не беда. А вы, господин полковник, сегодня в ударе. Аж завидно…

- Предлагаете отыграться?

- Пустое, - махнул Фостер. – Не сейчас, так в следующий раз – все равно повезет. Я все равно сниму с вас этак с полсотни золотых.

- Однако вашей уверенности можно позавидовать…

- Кто теперь в чем-то уверен? – обронил неожиданно мрачно Фостер. – Особисты разве…

- Да уж, - хмыкнул де Лерон.

Они свернули в переулок. Столица еще спала, все окна закрыты ставнями; клиенты ночных кварталов уже разошлись, а ранние пташки-булочники еще только-только просыпались. Стук сапог господ офицеров слышен был отчетливо и громко, заглушал голоса.

- Сказать по совести, - продолжал Фостер, - я бы много отдал за то, чтобы вернуть прежнюю… уверенность. И прежнюю жизнь.

Де Лерон внимательно посмотрел на него. Веселый, бесшабашный тридцатилетний капитан выглядел сейчас на все сорок. Бессонная ночь? выпил много? Да нет, сегодня никто из них не пил больше обычного, пять бутылок даже осталось – на удивление. Или дурные вести получил из дома? Но Фостер – холостяк, ему тревожиться вроде не о ком.

- Вам надо лечь, капитан, - посоветовал де Лерон. – Выспитесь, и все пройдет.

- Вы так думаете, господин полковник? – усмехнулся Фостер. – Не выйдет. Пробовал.

После паузы он взглянул на де Лерона.

- А вы не маетесь бессонницей, господин полковник?

Ох, как надоели де Лерону эти намеки и обмолвки. Ну да, он еще чужой в полку, но право слово, лучше выслушать один раз все в лицо, чем морщиться после каждой брошенной вскользь фразы. Сегодня он уже высказал – и довольно резко и прямо – о своем отношении к переменам в стране, переводе в Первый пехотный (он и правда сюда не просился), желании служить в столице, а не в провинции и о том, что господа офицеры в военное время должны голову на плечах иметь, а не только фуражку с кокардой.

- Бывает, - пожал плечами де Лерон, внутренне закипая.

Фостер остановился.

- Я тоже, - тихо сказал он. – И многие из моих товарищей. Быть может, вы присоединитесь к нашему… обществу неспящих, господин полковник? Сдается мне, мы сможем найти средство для улучшения сна… и себе, и другим.

Де Лерон остановился тоже.

- Благодарю, - ответил так же негромко. – Меня бессонница тоже… замучила.


Все оказалось примерно так, как он и ожидал. Конечно, горячилась молодежь. Их было полтора десятка; молодые офицеры не только из Первого пехотного, но и из других столичных полков – пехотинцы, уланы, один кирасир. Это «общество ночных сов», как они в шутку себя именовали, пока не уходило дальше пылких разговоров и призывов действовать – но призывов уже опасных. Уже таких, которые могли при несчастливом стечении обстоятельств гарантировать беседу с Особыми. Если вовсе не тюрьму или ссылку.

Сперва де Лерон удивлялся: зачем он, сорокалетний, уже седеющий полковник, всем этим поручикам и корнетам? Потом понял: капитану Фостеру, тоже недалеко от них ушедшему, нужен был кто-нибудь старший, чтобы осаживать юнцов, когда их заносило. Где, как, когда сумел Фостер собрать под свое крыло всех этих горячих и молодых? На вопрос «зачем» ответ нашелся быстро: чтобы глупостей в одиночку не наделали.

Если бы де Лерона спросили, зачем ему это все, он бы затруднился ответить. Да, у него жена и дети, пусть уже почти взрослые, и он, в общем, не обижен жизнью. Но, черт возьми, он был офицером. Он приносил присягу Дювалям и двадцать лет служил им, как мог и как умел. Даже если б не чехарда, вознесшая на трон Густава, он все равно не смог бы полюбить короля, прозванного Тюремщиком. Он слишком не любил тюремщиков. И не считал возможным отсидеться в стороне.

И он был не один – такой.

Нет, конечно, безумием было бы считать, что этот самозванец на севере – наследный принц. Но де Лерон не верил в то, за что принц был обвинен и сослан. Он знал Карла и знал Патрика. Лично знал, а это многого стоит. И знал, был уверен, что никогда и ни при каких обстоятельствах то, за что сослали принца и его свиту, произойти не могло. Ну, потому что не могло – и все. «Я верю моему лорду» - это не просто фраза, когда ты в этом уверен. Я верю моему королю… то есть королю будущему, неважно. Это уж не говоря о том шепоте, который бродил во дворце еще во время следствия.

Именно от Фостера де Лерон первый раз услышал, что принц жив. Нет, не тот, что из Таларра. Настоящий. Они много говорили и помимо встреч в «обществе сов», и, в общем, все быстро стало ясно. Наследный принц жив и не виновен. А если так – их долг помочь ему. Их, офицеров гвардии. И его, полковника де Лерона. Полковник вспоминал летящую улыбку его высочества и пытался представить себе, каким он стал теперь. А в том, что это именно Патрик, ручался своим словом некий лорд. Ему де Лерон верил.

В августе – жарком, пыльном – де Лерон получил письмо из Фьере. С бывшими товарищами полковник переписывался нечасто, но аккуратно. Ничего особенного, конечно: кто куда попал да как живет, как к новым местам привыкает. Чаще других писали ему Ретели; особенно старший, Фридрих – прежде были они если и не друзьями, то уж добрыми товарищами. Но это письмо было послано не почтой, а оказией… надежной оказией. Прочитав его, де Лерон даже не удивился. Он этого ждал, а что письмо послано именно Ретелем, тоже неожиданностью не стало. Старого графа Ретеля, отца Фридриха, полковник уважал как мало кого из штатских, его преданность и твердость делу вызывали восхищение. Де Лерон слышал, что Ретель вышел в отставку и уехал в Руж, но такие люди, как граф, в отставку так просто не уходят…

Они обменялись еще несколькими письмами, потом Фридрих на несколько дней приехал в столицу по делам службы. Семья полковника все еще жила в имении за городом, и две ночи они проговорили почти до утра за плотно зашторенными окнами: де Лерон, Ретель, Фостер… Утром, проводив гостей, де Лерон долго стоял в кабинете и смотрел в тронутое дождем окно. Назвался груздем… что же, его Мари поймет, что он делает это не только ради себя, но и ради детей. Ради того, чтобы не бояться за них.

В сентябре восстала Тарская провинция. Как обычно, началось все с малого: в одной из шахт случился обвал, засыпало пятерых рабочих. Крепь по всей длине забоя оказалась ненадежной, и начальство не стало откапывать тела погибших – опасно, мол, отпоем заочно, и пухом им земля будет... Возмущенные шахтеры осадили контору… за два дня к ним присоединились еще четыре шахты.

Нельзя сказать, чтобы восстание это стало неожиданностью, хотя и утверждать, что ждали его, тоже было нельзя. В то лето и осень цены на хлеб и мясо взлетели в несколько раз, про соль и говорить нечего. Цены же на тарское железо, которое полностью шло на военные нужды, были установлены Государственным Советом, и упаси Бог кого-нибудь попытаться продать хоть на медяк выше. После нескольких таких попыток, когда часть торговцев пополнили ряды рекрутов, а еще часть намертво застряла в тюрьме, горняки заволновались. Жить-то на что? Жалоб их, понятное дело, в столице не услышали… хватило нескольких месяцев впроголодь, чтобы подняться – сначала против заводского начальства, потом против солдат. Эдвард Ретель, командовавший кирасирами в Тар-Мааране какое-то время сдерживал восставших, потом в помощь ему был отправлен Второй драгунский полк. Смута покатилась, как снежный ком. Над наместником Тар-Маарана господином Воцелем хохотала вся столица – ему удалось бежать, переодевшись в женское платье, под именем старой княгини. И даже не пришлось притворяться: так мастерски лег склочный, вздорный характер Воцеля на образ старой, замученной подагрой, но властной дамы, что восставшие выпустили карету из города, ничего не заподозрив. Воцель с семьей благополучно достиг столицы – и понял, что от прозвища «княгиня Воцель» избавиться ему уже не удастся.

Спустя месяц ле Лерон получил очередной пакет с вензелем Ретелей – бегущей гончей, подписанный почерком старого графа. В письме Ретель просил о протекции. Сын старого друга… весьма способный молодой человек… мечтает о военной карьере… так не сможет ли де Лерон помочь? Правда, есть одна тонкость: юноша попал в историю в столице… Дуэль, конечно. Полковник отложил письмо и задумчиво погладил табакерку. Давно пора.

Ответ он отправил в тот же день. Да, конечно, де Лерон будет рад оказать услугу графу, так что пусть молодой человек приезжает… ведь у него есть где остановиться в столице? Полковник пока не может обещать точно, но попробовать стоит, это же похвально, если юноша полон жажды служить Отечеству. Были когда-то и мы молодыми, правда?


* * *


Если лето 1599 года выдалось жарким и засушливым, то осень, кажется, собралась выдать истомленной зноем земле все, недоданное за три месяца. В последних числах августа полил дождь… сначала ему радовались деревья и люди, но шли дни, недели, а нудная морось с неба не прекращалась.

Серое небо низко опустилось над дорогой, мокрые тучи, казалось, задевали верхушки деревьев. Королевский тракт, ведущий с севера к Леррену, изрядно развезло. Сначала Патрик надеялся, что доберется до столицы засветло, но потом понял, что заночевать все-таки придется в дороге. Слишком противной оказалась сырость, заползавшая в рукава и под воротник, слишком устал его конь, вытягивая копыта из жидкой грязи. И как назло, последний постоялый двор перед столицей он уже проехал… не возвращаться же. Через час уже стемнеет, а ночевать под открытым небом в такую погоду… нет, увольте.

К северу от столицы война почти не чувствовалась. Конечно, неслись по тракту, сломя голову, королевские гонцы, но было их немного – они большей частью на юге. Так же, как и до войны, работали постоялые дворы и трактиры – разве что еда в них подавалась не такая обильная. Такими же мирными казались видные с дороги окрестные деревни; города, через которые Патрик проезжал на пути из Фьере, выглядели такими же ухоженными, как и прежде. Да и что им сделается, в общем-то? Война – там, далеко, а у нас – ну, налоги стали выше, ну, народу на полях поменьше, в основном, старики да женщины, но вино все такое же крепкое. Вот только хлеб подорожал. Но так же ярко горели вечерние огни в домах, так же пахло осенним дымом. Правда, на тракте теперь чаще стали встречаться патрули. Подумав, Патрик решил не сворачивать с дороги и не плутать по лесам. Одинокий всадник, едущий спокойно и открыто, вызывает меньше подозрений; Людвиг ван Эйрек, молодой дворянин, возвращается домой, в Леренуа. Бррр… да, в такую погоду в карете было бы, конечно, удобнее. Ладно, не привыкать…

Глядя вокруг сквозь завесу дождя, Патрик в очередной раз поражался красоте родной земли. Светлые, ясные леса Фьере постепенно сменялись ухоженными пахотными полями Леренуа. Переводя взгляд с неба, хоть и низкого, серого, но все равно красивого, он вспоминал, как был пять лет назад с отцом в Тарской, вспоминал суровые, величественные ели на склонах гор, облака, цепляющиеся за вершины. Скоро придется побывать и там… если все пойдет так, как задумано. Принц тихо засмеялся, вытирая мокрое лицо. Вообще, если все пойдет так, как задумано, страну он исколесит вдоль и поперек, это уж точно.

Завидев вдалеке соломенные крыши, Патрик решительно свернул с тракта на раскисшую проселочную дорогу. Даже если не найдется в этой деревне трактира, можно будет попроситься на ночлег в крестьянскую избу. Он усмехнулся, вспомнив Марту и Юхана, потом вздохнул. Как они теперь? Если не в прошлый раз, то уж теперь-то точно Юхан попадет в рекрутский набор. Он поправил капюшон и поежился. Если бы Вета… привычно толкнулась в сердце тупая боль.

Собачий лай оторвал от горьких мыслей. До деревни осталось всего ничего, уже потянуло запахом дыма. На взгорке стояла церковь, и Патрик придержал лошадь. А это мысль. Священник не откажет в ночлеге, а чем заплатить, у него найдется. Судя по внешнему виду домов, вряд ли здешний приход богат. А если повезет, священник не станет слишком докучать расспросами.

- Как думаешь, старушка, - сказал он, потрепав лошадь по мокрой шее, - повезет нам сегодня заночевать под крышей?

Лошадь недовольно повела ушами и покосилась на всадника. Сам покоя не знаешь и мне не даешь, так и было написано у нее на морде.

Все оказалось, как он и ожидал. Маленький, тщедушный, но очень неторопливый и спокойный священник не удивился неожиданному вечернему гостю, согласился пустить на ночь, и даже для коня нашлась охапка сена. Отец Теодор пригласил разделить с ним скромный ужин – постную похлебку, к которой Патрик добавил полкаравая хлеба и яблоки. Половину комнаты, она же кухня, занимала большая печь, которую хозяин затопил как раз перед неожиданным визитом, и Патрик, сбросив мокрый насквозь плащ, прижался к ней всем телом, обхватил ладонями, дрожа от озноба и стуча зубами. Только когда тепло заструилось по жилам и перестали вздрагивать пальцы, отнял руки и огляделся.

Стол, лавки вдоль стены, печь – обычная обстановка крестьянского дома. Очень бедно и пусто, но чисто, пахнет чем-то знакомым, из детства: не то ладаном, не то хлебом, не то сухими травами. Перекрестившись перед зажженной лампадкой, Патрик почувствовал вдруг, как подкашиваются ноги. То ли дорога оказалась неожиданно тяжелой, то ли… просто устал за эти долгие месяцы. Деревянный стол, тяжелый табурет, деревянная чашка (новая, хранившаяся для важных гостей?), деревянная ложка… Удивительно вкусная похлебка. У маленького священника нашлись даже запасные штаны для промокшего насквозь гостя, а сухая сорочка, по счастью, у Патрика была своя. Развешивая у печки мокрую одежду, он представил, как смешно выглядит в рубашке тонкого полотна и грубых крестьянских штанах и засмеялся тихонько, а потом махнул рукой. Сухо – и ладно.

К горячему настою на травах («вам, сударь, сейчас самое то – согреетесь, а то ведь и простыть недолго») отец Теодор подал гостю мед – явно прошлогодний, почти засахарившийся. Потягивая из огромной кружки воду, священник с любопытством посматривал на гостя, но ни о чем не спрашивал.

От тепла и сытости потянуло в сон. Патрик уже представлял, как вот сейчас допьет эту кружку и… нет, третью просить уже не станет, а сразу ляжет спать. Согреется под овчинным хозяйским полушубком – и до утра. Если все будет хорошо, в Леррене он окажется еще до полудня. У де Лерона он прежде не бывал - не приходилось, но найти дом полковника, пожалуй, сумеет без расспросов: спасибо Ретелю-младшему, описал дорогу точно.

Хлопнула входная дверь, и Патрик оглянулся. Отодвинулся сразу к стене, прячась в тень. Бедно одетая женщина ввалилась в избу и замерла у порога, глядя на неожиданного гостя.

- Добрый вечер, Мария, - спокойно сказал отец Теодор, поднимаясь ей навстречу. – Не пугайся, входи. То гость у меня.

Женщина, торопливо перекрестившись, шагнула на середину избы – и разрыдалась.

- Что ты? – отец Теодор взял ее за руку. – Случилось что?

- Случилось… - она подавила рыдания. – Отец Теодор, случилось… Не откажите… с бедой к вам.

- Успокойся-ка… ну-ка… Вы вот что, сударь, - обернулся священник к Патрику, - ложитесь спать. На лавку вас положу, хорошо? вот одеяло. Не ждите меня, я нескоро. А ты пойдем со мной, моя хорошая… поговорим.

Вот и опять, подумал Патрик, когда за крестьянкой и хозяином закрылась дверь, все повторяется. Снова у кого-то беда, а он… сможет ли помочь? Принц невесело усмехнулся. Тогда, год назад, кинулся на помощь не раздумывая. Теперь… трижды подумает, прежде чем ввязываться невесть во что. Дело, по которому он едет, важнее крестьянской беды. А, пропади оно пропадом! Каждый раз, точно на весах, взвешивать чужие судьбы!

Сколько раз за эти месяцы, мотаясь по стране, ощущал он чувство оглушающего бессилия. Сколько раз, видя людские слезы, давал себе слово: в моей стране этого не будет. Да. Вот она, твоя страна – как на ладони. Сколько еще они будут ждать?

Одним глотком Патрик осушил кружку и лег на широкую лавку, закутался в одеяло, сверху накинул полушубок. Пустое. Завтра утром он должен быть в столице.

Он проснулся среди ночи от странного тревожного ощущения и вскинулся, еще не успев понять, что происходит. Только спустя несколько секунд понял, что уже совсем темно, тихо – даже собаки уже угомонились, на столе скудно мерцает лучина, а отец Теодор кладет поклоны перед образами и тихо шепчет молитву.

Патрик долго следил глазами за священником. Казалось, он не молится, а просто разговаривает с Господом, рассказывает о том, как день прошел… неторопливо, обстоятельно, по-деревенски: двух младенцев окрестил сегодня, соборовал умирающего, а еще – утешал и успокаивал, говорил о смирении… Патрик усмехнулся. Да уж. Когда он в последний раз был на исповеди? За эти два года как-то незаметно, водой сквозь пальцы, утекла прежняя чистая, светлая вера в Бога. Иногда ему казалось, что Всевышний вовсе отвернулся от него, от них всех… грех это – разувериться? Грех. Но как изжить его, как избыть отчаяние, как обрести смирение – такое вот, как у этого деревенского батюшки? Исходило от него ровное, спокойное тепло, как вот от этой огромной печи, несуетные, размеренные движения успокаивали. Пожалуй, Патрик понимал теперь эту женщину… Марию, кажется… видно, отец Теодор и в самом деле служил своей пастве не за страх, а за совесть.

Отец Теодор перекрестился и, словно почувствовав взгляд, обернулся, одарил гостя светлой, немного смущенной улыбкой.

- Спите, сударь, - сказал он негромко, поднимаясь с колен. – Завтра до свету подниматься и вам, и мне, а уже поздно.

- Что-то случилось? – помедлив, спросил принц. – Та женщина, с которой вы разговаривали… я могу помочь?

Отец Теодор покачал головой. Впустил в дом собаку, бросил на печь старенькое лоскутное одеяло.

- Нет. То есть да, случилось. Но помочь вы не можете. Да и никто, наверное, не сможет. – Пояснил спокойно: - У Марии мужа забирают, а детей – шестеро. Все надеялась, что обойдется, да не обошлось… попустил Господь…

- Куда забирают? – Патрик приподнялся на локте, уже догадываясь, каков будет ответ.

- Ну как куда, – вздохнул священник, задувая лучину. – В солдаты. Набор же опять идет… королю свежие силы нужны. Прости их, Господи, - опять перекрестился он, - ибо не ведают, что творят. Разве можно забирать крестьян из Леренуа?

Кряхтя, он полез на печь.

- А из других мест, значит, можно? – поддел Патрик.

- Других! – неожиданно горячо откликнулся отец Теодор. – Леренуа кормит почти всю страну, как забирать отсюда рабочие руки? Есть же другие провинции, менее плодородные. Да и вообще… если забирать крестьян в солдаты, кто будет кормить страну?

- Что же вы предлагаете? – с интересом спросил Патрик, вглядываясь в темноту. – Забирать ремесленников из городов?

- Я? – отец Теодор хмыкнул, повозился на печке. – Разве могу я предлагать что-то, потребное для войны? Я могу лишь просить, чтобы Создатель не допустил убийства людьми людей – вот и все. И обещать этим вот женщинам, что их детей минет голодная смерть зимой. И молиться… за них – и за себя.

- И за короля?

Священник тепло усмехнулся.

- Знаю, что вы скажете сейчас, господин ван Эйрек. Дескать, зачем Господь, если Он всемогущ, допускает такое. Верно? Да я и сам… когда минута слабости нахлынет… те же вопросы задаю. А потом понимаю, что все, что Он делает - истинно. Не правильно даже, а – истинно. Если бы Богу угодно было чудеса творить направо и налево, так бы Он и поступил по милосердию Своему. Но только тогда люди перестали бы быть людьми, ибо всякая работа душевная не из покоя проистекает, а из горести. Милость не просто так приходит, а с трудом ежедневным, с постом, да с молитвою.

- Скажите так этой вот женщине, Марии, - резко бросил Патрик. – И ее голодным детям.

Вышло, кажется, слишком зло, но отец Теодор ответил прежним тоном:

- И говорил. И говорить буду. И буду молиться за Его Величество, чтоб даровал Господь ему разум для блага народного. Или вы забыли, сударь, что за властителей наших просим мы ежедневно? А Мария поймет… не сейчас, так завтра… не она первая, - вздохнул он неожиданно горько, - не она последняя.

- Скажите, отец Теодор… - Патрик помедлил. Как давно не приходилось ему беседовать со священниками. Как давно он вообще не был у причастия! Нестерпимо захотелось вдруг рассказать все этому маленькому старичку, попросить благословения… снять со своих плеч эту ношу, прав ли он в том, что делает? – Говорят, что всякая власть от Бога. Это так?

Отец Теодор хмыкнул озадаченно, помолчал.

- Скорее по Божьему попущению, - ответил он, наконец.

- Поясните, – попросил Патрик.

Тот опять подумал.

- Власть Дювалей многим была не по вкусу. Господь попустил перемену власти. Теперь нам пришлось убедиться, что бывает ещё хуже.

- А власть Дювалей… - Патрик закашлялся… – была от Бога?

Отец Теодор покачал головой.

- Идеальная власть – только лишь власть Бога. Но ведь мы не хотим подчиняться Ему. А короли… не стоит требовать от них слишком многого. Они не для того, чтобы на земле был рай... скорее для того, чтобы не было ада.

Он оглушительно чихнул в темноте.

- Спите, сударь. Поздно уже. Завтра поговорим…

Через несколько минут с печки донеслось ровное, негромкое похрапывание.

К утру дождь не только не перестал, но, кажется, полил еще сильнее, к нему прибавился и ветер. Однако, ехать надо – не торчать же в этой деревне, уповая на милость погоды. Хорошо еще, что одежда почти просохла; Патрик переоделся в свое и поблагодарил отца Теодора за штаны. Тот засмеялся:

- На здоровье, господин ван Эйрек. Они у меня давно лежат без дела, вот и пригодились…

Еще только начинало светать, но деревня уже проснулась: орали петухи, перекликались снаружи собаки. Отец Теодор так же неторопливо и обстоятельно, как молился накануне, растопил печь.

- Осень, - сказал он, словно извиняясь. – В этом году, видно, дров придется запасти побольше…

Странным образом сочетались в маленьком священнике неторопливость и основательность с почти детской добротой и простодушием. При неярком утреннем свете стало заметно, что он еще совсем не стар, хоть и невысок, но собой недурен, и речь на удивление правильная, не крестьянская. Патрик заподозрил, что этот человек не просто деревенский батюшка, он получил образование.

- Да, - кивнул в ответ на вопрос отец Теодор. – Я учился в столице, в Университете. Давно, правда. И рукоположен был не здесь, а в Леррене. Здесь-то я недавно, года два как. А до того служил в столице… в соборе святого Павла.

Ох. Патрик дернулся, как от удара. Всмотрелся в худое, доброе лицо священника.

- Как же вы так? – спросил почти с сочувствием, чтобы спрятать тревогу.

Отец Теодор смущенно улыбнулся.

- Так уж получилось. Видно, Богу угодно было оградить меня от столичных соблазнов. Что ни делается, все к лучшему.

Повинуясь неожиданному порыву, принц шагнул к священнику, опустился на одно колено.

- Благословите, отец Теодор, - попросил он тихо.

Священник осенил его размашистым крестом, положил на голову ладонь.

- Господь благословит, сын мой. Вижу, тянет тебя к земле тяжкая дума да сомнения грызут. А ты молись и надейся на Отца нашего… Он не оставит.

- Прав ли я в том, что делаю? – прошептал Патрик, не поднимая головы. – Как узнать?

- А ты и не узнаешь, пока не исполнится, - ответил отец Теодор. – Если доброе дело затеял, значит, во благо пойдет, Господь управит.

- А если нет?

Отец Теодор неожиданно серьезно и по-доброму взглянул на гостя:

- Молись, сын мой, и действуй. А там уж как будет…


* * *


Дом полковника де Лерона ничем не выделялся среди других таких же домов дворян средней руки: не вычурно богатый, но и не бедный, окруженный тенистым садом, на тихой улочке, где не носились сломя голову верховые и экипажи. Патрик, пустив коня шагом, с любопытством осматривался вокруг: прежде у де Лерона бывать ему не приходилось. Хорошее место. Если б ему пришлось выбирать себе дом, наверное, здесь он и хотел бы поселиться: подальше от шумного центра, но не на окраине, в тени каштанов, защищающих от яркого солнца летнего Леренуа. Впрочем, сентябрь в этом году теплом не балует...

Из дома напротив выскользнула служанка; локоны спрятаны под чепец, корзинка в руке – на рынок, поди, побежала. Худенькая фигурка и наклон головы знакомой болью толкнулись в сердце, и Патрик, торопливо соскочив с коня, бросился наперерез девушке. Но она подняла удивленный взгляд… славное круглое лицо, две рыжие прядки выбились на висках… нет, не она. Опять не она.

Он понимал, конечно, что искать Вету теперь бессмысленно и безнадежно. Прав был Лестин – если жива она, значит, сумеет позаботиться о себе. Да и как искать? Песчинка в нескончаемом людском потоке страны, разве можно увидеть ее, разглядеть в толпе? У родственников девушка так и не объявилась, иначе отец-граф знал бы, что она жива. А расспрашивать в монастырях и управах маленьких городов в провинциях не только бесполезно – сколько лет для этого понадобится, но и неизбежно вызовет подозрение.

И все же Патрик продолжал надеяться. Несколько раз в церкви ставил свечи за здравие. На улицах, на площадях, на рынках всматривался, вглядывался в лица до рези в глазах… Где она сейчас? Жива ли?

- Что вам угодно, сударь? – звонкий голосок вывел его из оцепенения, и принц, отступив, покачал головой. Сердце колотилось, как сумасшедшее.

У него есть дело. В первый раз он не застал полковника дома, придя утром - может, теперь повезет больше.

Невозмутимый, вышколенный слуга поклонился, пропуская гостя:

- Господин де Лерон дома. Извольте обождать.

В просторном холле полутемно и прохладно. Тихо. А ведь у полковника, сколько мог он помнить, большая семья... в имении за городом? Но это и хорошо: никто не помешает. Успокойся, сейчас тебе как никогда нужно быть сдержанным и точным. В этом добротном доме старинной постройки основательность и неторопливость чувствуется во всем: в расторопности и спокойствии слуг, в том, как вкусно тянет запахом свежего хлеба, в том даже, как вышел откуда-то сбоку большой темно-рыжий сеттер и вопросительно посмотрел на гостя.

- Иди сюда, - тихо позвал Патрик, присел на корточки и протянул руку.

Пес деликатно обнюхал раскрытую ладонь, шевельнул хвостом. Но погладить себя не позволил и прошествовал по коридору туда, где падал на пол прямоугольник света из раскрытой двери.

- Проси, - послышался из-за той же двери знакомый голос.

Слуга вновь возник в коридоре.

- Пожалуйте в гостиную.

Сбросив шляпу и перчатки и перчатки, Патрик пригладил волосы. Ну, Господи благослови...

Войдя в гостиную, он вытянулся по-военному, негромко, но четко сказал:

- Людвиг ван Эйрек, с рекомендательным письмом от графа Ретеля. Добрый вечер, господин полковник.

- Добрый... вечер.

Когда вошел посетитель, полковник как раз закрывал полированный ящик темного дерева, в каких обычно держат пистолеты. Рядом с ящиком на небольшом круглом столике валялись испачканные куски замши, щетки, стояла открытая банка с полировочной пастой, не оставляющие сомнений в том занятии, от которого полковника оторвал визитер. Поэтому де Лерон начал говорить, еще не взглянув на посетителя… и тон его изменился прямо посреди приветствия - когда полковник рассмотрел лицо "молодого человека, горящего желанием поступить в гвардию".

Патрик коротко склонил голову в приветствии.

- Рад видеть вас в добром здравии, господин полковник, - сказал он по-прежнему негромко.

Полковник овладел собой быстро.

- Я рад, что и вы в добром здравии, господин ван Эйрек, - сказал он, вставая. - До меня доходили слухи о вашем, хм, нездоровье. Счастлив видеть, что вы снова... в строю.

Патрик коротко улыбнулся.

- Благодарю, - ответил он. – Надеюсь, что и дальше смогу служить Леране, сколь хватит сил… и смею надеяться, с вашей помощью.

- Прошу вас, садитесь, - полковник взял с камина колокольчик и энергично тряхнул его, вызывая слугу.

Патрик с удовольствием опустился в кресло. Пока бесшумный слуга быстро и ловко расставлял на столике вино, бокалы тонкого стекла и вазу с фруктами, оба молчали. Откуда-то из-за двери слышно было, как ругала кого-то из слуг кухарка, разносился по всему дому вкусный запах жареных грибов.

Потом Патрик вопросительно посмотрел на хозяина.

Полковник мельком, но выразительно взглянул на дверь и заговорил деловым тоном высокопоставленного офицера, к которому пришел посетитель, дабы обсудить личные дела и карьеру:

- Итак, полагаю, вы хотели бы знать, кто еще может походатайствовать о вашем зачислении в гвардию?

Что имелось в виду под "зачислением в гвардию" оба понимали без слов.

- Да, господин полковник, - крайне почтительным тоном младшего откликнулся Патрик. – Я был бы вам очень признателен, если бы вы похлопотали о моем… деле. Смею надеяться, память о моем отце, вашем старом друге позволит вам отнестись к моей просьбе с пониманием. Гвардия будет мне поддержкой и опорой, я мечтал об этом с детства.

Полковник пригладил ровно подстриженные седеющие усы, откашлялся.

- Боюсь, господин ван Эйрек, что это займет некоторое время. Я мог бы рекомендовать вас в мой собственный полк (к сожалению, я недостаточно давно им командую), но скорее всего вам придется подождать, когда в нем образуется вакансия. Что же касается других полков... Собственно, у вас есть какие-то предпочтения в смысле рода войск?

Патрик легко улыбнулся.

- Мне всегда хотелось попасть в лейб-гвардию - да, я знаю, что полк расформирован. Конечно, я буду рад любому, но всегда мечтал нести службу как можно ближе к королю. Вы говорите, вакансия… как скоро я смог бы на это надеяться?

Полковник кивнул на полный бокал:

- Прошу вас, угощайтесь. Вряд ли вам стоит рассчитывать, что вакансия образуется в ближайшее время. Это дело случая, знаете ли... хотя, конечно же, я не забуду о вашем ходатайстве. Скорее всего, вам придется три-четыре месяца подождать... вряд ли больше полугода. Так что, господин ван Эйрек, если средства не позволяют вам все это время прожить в столице, вам, пожалуй, стоит вернуться домой. Я буду держать вас в курсе дела и, как только появится подходящая вакансия, непременно вам напишу.

- О, безусловно, я понимаю, что быстро такие дела не делаются, - откликнулся Патрик. – Вы столь любезны, что не отказываетесь помочь… А что же в других полках? Посоветуйте, быть может, правильнее будет просить зачисления куда-нибудь еще… скажем, временно - чтобы потом перевестись к вам? – Он улыбнулся. – Где сможет лучше проявить себя молодой человек, мечтающий покорить весь мир? Право, я буду рад принести пользу Отечеству в любом строю.

- Хммм, - де Лерон медленно отпил из бокала, задумчиво побарабанил пальцами по ручке кресла. - Возможно, Рейнберу из уланского полка понадобятся новобранцы... Вы хорошо ездите верхом?

Глаза его смеялись.

Патрик тоже пригубил вино.

- До ранения, - в голосе его тоже прозвучала едва заметная насмешка, - отец хвалил мое умение держаться в седле – а он, как вы помните, был превосходным наездником. Но сейчас я уже почти восстановил форму. Думаю, Рейнбер останется доволен таким приобретением, господин полковник.

После паузы он добавил:

- Как вы думаете, господин полковник, может быть, стоит нанести визит полковнику Айнике? Если он в добром здравии, конечно… и если вы не откажетесь составить мне протекцию.

Де Лерон слегка, едва заметно покачал головой, отставил бокал.

- Думаю, полковнику Айнике будет не до вас, сударь. Ближайшее время он будет очень занят: его сын женится на племяннице фон Тейка. Того самого, что сделал при Его Величестве такую блестящую карьеру.

- Жаль, - помолчав, проговорил Патрик. – Я надеялся на него – отец отзывался о нем в самых лестных выражениях. Фон Тейк… вы имеете в виду Фридриха фон Тейка? Того, кто… ммм… не преуспел при Его Величестве Карле?

- Да-да, именно его. Сами понимаете, Айнике будет не до новобранцев.

- Да, пожалуй.

Какое-то время они молчали. Де Лерон не отрывал взгляда от лица принца, ища подтверждения своим мыслям. Изменился. Не прежний наивный мальчик. Не удивительно, что Ретель поверил ему и встал рядом. Кровь – не вода, а род Дювалей дарил стране уж никак не безвольных кукол на троне. Этот будет хорошим королем… если выживет и добьется того, что задумал.

Скрипнула дверь, зацокали по паркету когти: рыжий сеттер неторопливо подошел к хозяину, остановился, вопросительно глядя на гостя. Затем лег у ног полковника и протяжно зевнул. Де Лерон потрепал его за ушами.

- Господин полковник, - снова заговорил Патрик, - если вакансий в вашем полку не окажется, могу ли я надеяться, что вы составите мне протекцию перед полковником Рейнбером? Или перед офицерами, которые… нуждаются в новобранцах?

По губам его скользнула чуть заметная улыбка.

- Мне понадобится поговорить с полковником предварительно, но полагаю, что свободное место в уланском полку весьма вероятно, - отозвался де Лерон. – Возможно, и у драгун тоже. Насчет других полков нужно еще выяснить.

- Благодарю вас, - поклонился Патрик. – Я буду вынужден вернуться домой, жилье в столице мне не по карману. Если вас не затруднит, не могли бы вы написать мне на имя господина Августа Анри ван Эйрека? Леренуа, округ Лейя, имение Калиновка, в собственные руки господину ван Эйреку.

Де Лерон улыбнулся. Ван Эйреки. Ретели. Лестин. Кто там еще? Молодец мальчик.

- Разумеется, как только что-то выяснится, я вам сообщу.

- И, господин полковник… - Патрик сделал вид, что смутился. – Если я смогу быть вам чем-то полезен… мне бы очень хотелось хоть как-то отблагодарить вас, вы принимаете такое участие в моей судьбе… Если вам что-нибудь будет нужно…

Взгляд его, в противовес словам, был пристальным и спокойным.

Полковник де Лерон улыбнулся и молча поднял бокал.


* * *


Осень стала дождливой и ненастной. Словно в насмешку над людьми, три с лишним летних месяца ждавшими драгоценную воду, дождь как начался в августе, так и не прекращался до самой зимы. Остатки жалкого урожая крестьяне убирали по колено в грязи и сырости, возвращались домой замерзшие и промокшие и ругали Бог весть кого, не то земное правительство, не то канцелярию небесную. Ясно было, что зима получится голодной и тяжелой – для всех. Возросшие налоги заставили даже мелкопоместных дворян задуматься над тем, как прокормить семьи.

Так что ни для кого не стало неожиданным ни восстание в Тарской, ни самозванец на западе, в Приморье. Западные провинции Лераны всегда считались себе на уме; жившие морским промыслом, кормившие рыбой почти всю остальную страну, приморцы оставляли за собой право на некоторую даже независимость. Свои собственные дела провинция решала сама, без привлечения столицы, наместник Приморья имел право распоряжаться почти половиной получаемого от рыболовства дохода, но, правда, и наводить порядок в море ему приходилось самому. А с недавних пор это стало непросто: осенью, благословляя непогоду и шторм, зашевелились контрабандисты. Да и судна, не поднимавшие флага, грабившие без разбора своих и чужих, все ближе подступали к Леране.

С самозванцем, тем не менее, князь Теушек, наместник Приморья, сам разбираться не стал, а отправил гонца в столицу. «Это должна быть головная боль короля, а не наша», - спокойно заметил он. В столице, прочитав донесение, вздохнули, однако заметили мимоходом: Теушек, как Воцель, в женском платье из Усть-Тирны не сбежит, и на том спасибо. Князь, твердой рукой державший провинцию, но не дававший своих жителей в обиду, был народом, в общем, почитаем, поэтому Самозванец не тронул его, а двинулся на восток.

Таларрский «Патрик» еще в середине октября был убит в одной из стычек. А приморский, наверное, к Рождеству был бы пойман – если б не морозы и не метели, которые заносили дороги.

Зима была морозной и ненастной. Не только север, но и Леренуа, и Южная провинция, непривычные к большим холодам, оказались занесенными снегом. Нет худа без добра, впрочем: до весны с Элалией и Версаной удалось заключить перемирие, и страна получила передышку. Высвободились силы, чтобы навести порядок в так и не затихшей до конца Тарской. Был также отправлен полк на запад, навстречу приморскому Самозванцу; в середине марта он был пойман и отправлен в столицу под конвоем. Судить его обещали всенародно.

Об истинном короле говорили теперь почти не скрываясь. В войско самозванцев – что западного, что северного – шли, конечно, не все, но слухи о том, что принц Патрик жив, невиновен и собирает сторонников, росли день ото дня. Теперь таких болтунов даже не очень вешали – если всех вешать, страна скоро обезлюдеет. Правда, говорили, в основном, среди простонародья; дворяне благоразумно держали язык за зубами. Но бывали и такие, кто отказывался уезжать из захваченных самозванцами областей, даже если им предлагали друзья, живущие в Леренуа или на юге. И это даже несмотря на постоянную угрозу разорения или поджога поместий: самозванцы не отличались разборчивостью в методах.

Следующей весной еще один «лже-Патрик» объявился на юге – теперь в Вешенке. Вот это было уже совсем серьезно, потому что рядом – Съерра. А Съерра, спорная территория, стала теперь элалийской землей: в марте закончилось перемирие, и наступающие отметили это стремительным продвижением вглубь Лераны. Йорек, король Элалии, объявил Густаву свои притязания на то, что «было когда-то нашей землей». Густав в хроники и старые карты не полез, отправил на юг подкрепление, но это было последним, что могло собрать по своим закромам правительство. Был объявлен еще один рекрутский набор: теперь забирали последних – стариков и мальчишек.

Вся весенняя страда легла на плечи баб. И коров, потому что лошади тоже почти уже были реквизированы для военных нужд. А ранняя и невиданно жаркая весна обещала такое же жаркое, как в прошлом году, лето. Между тем цены на муку поднялись еще выше; голод перестал быть только сказкой, страшным призраком, скользящим по краю семейных преданий. Голодали целыми провинциями, заваривали лебеду и крапиву, пекли хлеб из муки, смешанной с картофельными очистками.

Неизвестно, что там пообещал народу вешенский Самозванец, но к началу лета войско его не уступало, пожалуй, правительственному, разве что было чуть хуже вооружено. В июне Самозванец объявил Вешенку своей… править обещал справедливо, но строго, а в доказательство повесил нескольких забулдыг из своих, пытавшихся отобрать у кого-то из крестьян остатки муки. Под руку его уходили не то что деревнями – несколько городов вынесли «законному королю» ключи на подушке.

- Интересно, - заметил, узнав про это, Патрик, - как долго продержится этот.

- Вы не боитесь, ваше высочество? - спросил его однажды де Лерон.

- Нет, - спокойно отозвался Патрик. – Он нам не мешает.

- Но как вы будете доказывать, что вы – это вы, ваше высочество? – полюбопытствовал полковник.

Патрик беспечно махнул рукой.

- А я не буду. Пусть он доказывает… только не мне, а Густаву. А я погляжу…


* * *


… Как же не понимала, не ценила я свое счастье, когда ты был рядом. Как не успела наглядеться на тебя, сердце мое, моя любовь – на всю жизнь наглядеться, на все оставшиеся долгие годы без тебя. Как могла считать себя несчастной, если даже ты не смотрел на меня – ведь ты был жив, ты дышал и смеялся, а я не ценила, не сберегла… Бегут мимо весны и осени – и вот уже скоро я стану твоей ровесницей, потом состарюсь, а ты останешься навсегда молодым, навсегда, и даже твой сын когда-нибудь сможет назвать тебя мальчишкой… Почему нельзя запомнить каждую минуту, проведенную с тобой, почему нельзя сохранить в памяти твою улыбку, взгляд, голос, тепло рук… почему все это ускользает, ускользает? Ты приходишь ко мне во сне – и даже там я не могу дотронуться до твоего плеча, и остается только плакать и молить: вернись. Вернись ко мне, счастье мое. Как же я буду жить на земле одна, без тебя?

Звезды в небе помнят твое лицо – но они далеко. Та осень, что летела над миром, когда тебя не стало, угасла. Скоро никто, совсем никто не сможет сказать точно, каким ты был, и только эти звезды сохранят тебя в своей памяти. Через двадцать лет я спрошу у них – и они ответят…

Ловить на младенческом лице твою улыбку, вдыхать теплый запах маленьких рук и вспоминать, вспоминать… Я люблю тебя.

Я всегда люблю тебя.


* * *


С радостным удовольствием Патрик обнаруживал, что за него – многие. Видимо, за прошедший год лишним страна успела убедиться в том, что такое Его Величество Густав Первый. Не все было гладко, конечно; партия нового короля набрала силу, привлеченная деньгами, поместьями, титулами, Бог весть чем еще. Но были и другие – сосланные в провинцию, в свои поместья, отлученные от двора или просто затаившиеся… или сменившие маску в ожидании лучших времен – кто из страха, кто из выгоды. Таким Патрик не доверял ни на грош, несмотря на рекомендации лорда Лестина и его деликатное «Вы не в том положении, мой принц, чтобы быть слишком разборчивым», и отказывался иметь с ними дело. Ему нужно было быть уверенным в своих людях.

И он мотался, убеждал, шептал, писал, предлагал… Самым сложным было заставить людей поверить в то, что он жив и всегда оставался верен отцу-королю. В этом неоценимой оказалась помощь Лестина – старого лорда при прежнем дворе уважали, и его слово и верность имели вес. Многие не хотели рисковать, боялись – кто за себя, кто за семью. Молодые, горячие – сыновья, племянники стариков, служивших Карлу Третьему, а кто и Карлу Второму еще – готовы были идти за ним в бой хоть сейчас. Этих приходилось сдерживать – Патрик по себе знал, каких глупостей может наделать нетерпеливая молодежь, тем более в столице. Ох, как ему самому порой хотелось махнуть рукой на безопасность и осторожность, вскочить на коня, кинуться в столицу, чтобы бросить вызов Густаву. Опротивели вежливые намеки, фразы, полные недомолвок, уклончивые ответы, вечная настороженность, опасение сделать ошибку, которая станет роковой. Ему, прямолинейному и пылкому, всегда была неприятна уклончивая, а порой и откровенно лживая придворная дипломатия (пусть даже в прежнее время от многого он был защищен положением наследного принца). От постоянной необходимости читать между строк, анализировать каждое слово свое и чужое Патрик уставал не меньше, чем от ощущения ежеминутной опасности, которая висела у него над головой, словно меч.

- Спокойнее, мой принц, - говорил ему Лестин. – Нам не нужно торопиться, сейчас время работает за нас. Чем глубже увязнет Густав, тем лучше.

А Густав действительно увяз, теперь это было видно. На юге шла война, на севере горело пламя восстаний. Мотаясь по провинциям, Патрик видел, как обнищали за эти месяцы люди, и понимал, что еще от силы год – и кипящий котел взорвется. И понимал, несмотря на уверения Лестина, что ему нужно торопиться. Элалия и Версана тоже были настроены серьезно, и ему совсем не улыбалось потом отвоевывать у соседей то, что они сумеют выгрызть себе в этой войне.

Вот когда в полной мере оценил наследный принц то, чему учили его все эти годы! Только теперь он понял, что все, что вбивали в него учителя, имело под собой реальную основу и главное – работало, надо было только правильно применять эти знания. Пусть сколь угодно противны были увертки и намеки, но теперь Патрик не только умел видеть их, но и понимал всю необходимость негласных этих правил. Это было нужно, это было единственно правильным. Только теперь он до конца осознал смысл яростной ругани отца и деликатных наставлений лорда Лестина. И был благодарен им… В конце концов, теперь от правильности его действий впрямую зависела жизнь, и если бы только его жизнь…

А потом на смену отвращению пришел интерес и в какой-то мере даже азарт, точно в игре в шахматы. Политика действительно похожа на игру в шахматы – с той лишь разницей, что потеря короля здесь означала не следующую партию, а смерть – в лучшем случае, в худшем же – свидание с Гайцбергом. Мир порой казался черно-белой клетчатой доской, очередные ходы снились во сне, а люди иногда представали фигурами, и тогда Патрик спохватывался и одергивал себя, напоминал, что в его руках – чужие жизни.

И каждая ошибка могла стать роковой. Любой из тех, кто обещал поддержку и помощь, мог с равным успехом помочь деньгами или поручительством – или шепнуть кому надо словечко, на радость королю Густаву. Приходилось полагаться на удачу, знание придворного расклада и свои прежние воспоминания, да еще – на чутье и опыт лорда Лестина.

Лорд Лестин…. Сколько раз, лежа ночью без сна, напряженно обдумывая очередную многоходовку, Патрик благодарил Бога за этого человека! Помощь его была не просто огромной – ей вообще не было цены. Каждый день Патрик клялся себе, что если (когда!) они победят, он сделает все, чтобы старый лорд до конца своих дней никогда ни в чем не нуждался.

В угаре и азарте, в напряжении и риске пролетали дни.

Иногда охватывало отчаяние. Опускались руки, разъедала душу ржавчина сомнения, бессилие протягивало когтистые лапы. Когда «все равно», когда «а зачем нам это надо, от добра добра не ищут, менять власть – занятие слишком рискованное» или того хуже – «это самозванец». Последним, если они, напуганные или купленные, не хотели ничего слушать, Патрик и не пытался доказывать… и как же много их было! Иногда, чаще всего по ночам, думалось в глухой тоске, что зря он затеял это. Зачем рисковать, зачем подставлять верных тебе людей, если можно отказаться от всего этого. Уехать к господину ван Эйреку, стать его племянником, жить в поместье, жениться на Луизе – все равно Вета потеряна для него навсегда. Проводить вечера в библиотеке, дни – в хлопотах или разъездах по соседям, детей нарожать. Зачем, для чего он ввязался в эту бессмысленную авантюру? Все равно уже никому и ничего он не сможет доказать.

А утром приходило письмо от Лестина, или очередное краткое «я верю его высочеству» - и возвращались силы, и жизнь снова обретала смысл.


* * *


Ночью Вете приснился сон. Она танцевала на придворном балу; бал был многолюдным и пышным, но странно молчаливым – все, с кем встречалась она глазами, умолкали и кланялись ей, и ни одного слова не слышала она ни от кого, точно отделенная от всех прозрачной стеной. Но музыка звучала, музыка звала и манила, и Вета снова стояла у стены, то раскрывая, то складывая от нетерпения веер, пока к ней не подошел высокий светловолосый юноша в светлом костюме, так похожий на Патрика в день помолвки… только странно чужими казались темные глаза на знакомом до последней черточки лице. Он поклонился ей, приглашая в круг, и только когда ладонь Веты легла в его ладонь, она вдруг поняла: это ее сын. Это Ян, ему семнадцать, и это бал в честь его рождения.

И они закружились среди множества пар, и странное сладкое чувство стиснуло ее сердце. Все было хорошо, она прожила необыкновенно счастливую жизнь, и если б сказали ей сейчас, что нужно умереть, она согласилась бы. А потом, когда смолкла музыка и пары рассыпались, Вета увидела Патрика – он шел к ней из глубины зала, улыбался и протягивал руки. Живой и настоящий, только старше, морщины наметились у глаз, а волосы стали совсем седыми. Они прожили вместе много лет и были счастливы. И она стиснула в одной руке пальцы сына, а другой взяла за руку мужа и засмеялась.

И проснулась от собственного смеха, ощутив, что щеки ее мокры, и мокра подушка, а горло сдавило так, что нечем дышать…

Уже светало – в конце мая ночи вовсе короткие, но бабка Катарина тихо дышала на лавке напротив – значит, еще совсем рано. Закряхтел, заворочался в колыбели малыш; Вета встала, тронула рубашечку – сухой. Но, похоже, скоро проснется и потребует есть. Бабка Катарина советовала уже отнимать Яна от груди – неделю назад ему исполнился годик, а молока у Веты стало меньше. Полтора месяца назад он пошел ножками и теперь уже вполне уверенно ходил, а порой и бегал, но часто по старой памяти опускался на четвереньки. Обстоятельный, деловитый, молчаливый, он напоминал Вете отца, графа Радича. И ведь всегда своего добьется, и не криком, не слезами, будет молча делать по-своему, даже если прикрикнешь.

Ян… Янек… Вета горько усмехнулась. Янек… Так называли того, большого, Яна только Патрик и граф Дейк, отец, никому другому виконт не разрешал таких вольностей. Что сказал бы он, услышав, как смеется и лепечет «мама» мальчик, названный его именем? Обрадовался бы? Упрекнул бы? Бог весть…

Катарина зашевелилась и сонно проговорила:

- Чего не спишь?

- Янек закряхтел, - шепотом, чтобы не разбудить сына, ответила Вета.

- Ну, и закряхтел, что с того? Небось золотая слеза не выкатится. Ложись, спи, пока можно. Скоро вставать уже…

- Ложусь, бабушка, - послушно ответила Вета и, наклонившись, поцеловала малыша в мягкую щечку.

День этот выдался жарким даже для конца мая. Вета то и дело обмывала сына прохладной водой, умывалась сама – к полудню горячие лучи прокалили маленький домик, прошили насквозь, хотя бабка завесила все окна. Ян капризничал и отказывался от еды, но пил чуть ли не по две кружки зараз, и к обеду ведро для воды оказалось пустым. Вета вздохнула. Опять тащиться по солнцепеку к колодцу… и вечером тоже… в такую жару хоть без перерыва пей – не поможет. Тогда, в дороге, было так же душно, мучила жажда… и Патрик отдавал ей свою воду… Малыш попытался залезть на лавку, сорвался, упал, но не заплакал. Посидел задумчиво посреди комнаты, встал и деловито полез снова. Мать улыбнулась. Упрямый. В отца?

У колодца было пусто – все попрятались, ставни везде закрыты от зноя, даже собаки лежат в тенечке, высунув языки, даже куры не роются в пыли посреди улицы. Вета умылась ледяной водой, сняла чепец и намочила голову – стало легче. Уф… Неужели летом будет еще жарче?

- Давай, что ли, помогу, - сильная рука отняла у нее коромысло.

Вздрогнув, девушка обернулась – и улыбнулась с облегчением. Пьер, сосед… Тоже, что ли, за водой пришел? Но нет, ни коромысла, ни ведер – неужели за ней шел от самого дома?

- Гляжу, - мужик словно услышал ее мысли, - идешь с коромыслом, дай, думаю, помогу. Ты ж сломаешься, если на тебя полные ведра повесить.

- Так уж и сломаюсь, - усмехнулась девушка, отдавая ему ведра. – Спасибо.

Она была рада помощи и не скрывала этого. Ходить по воду – самая нелюбимая из всей домашней заботы, но кому, кроме нее? Бабка все чаще жалуется на боль в ногах и пояснице, а без воды как? И не по разу в день ходить приходится. Вета умела теперь печь хлеб, могла выполоскать зимой в проруби целый таз белья, но тяжелые эти ведра отмотали ей все руки.

Теперь соседский сын уже не называл ее приблудой и не боялся, что отберет нежданная постоялица у бабки ее дом, а саму выставит на улицу. Они подружились; Пьер ей нравился незлобивым своим характером и добродушием, а может, жалела его Вета за неудалую судьбу. Овдовев два года назад, он остался с маленьким сыном, но до сих пор не женился, хотя соседки не раз пытались сосватать ему какую-никакую вдовушку, и из бедноты, и из зажиточных. Пьера нельзя было назвать даже середняком, но не оттого, что не умел или не любил мужик работать – нет, любое дело кипело в его огромных, поросших русым волосом ручищах. Просто бывают люди, которых не любят деньги; начни торговать такой – вмиг прогорит, и с кубышкой у него что-нито да приключится, или воры нагрянут, или неурожай; на жизнь вроде хватает, а вот чтоб отложить на черный день – такого сроду не будет. Пьер, еще пока жива была жена, поправил дедов дом – так, что душа радовалась глядеть, узоры деревянные на перилах крылечка вывел. На ярмарках расходились влет плетеные корзинки и узорчатые прялки его работы. И мальчонка у него бегал не в драной рубашонке, и кусок хлеба всегда был, пусть часто и без лука. Когда умерла жена – зимой полоскала белье и соскользнула в реку, хоть и вытащили ее, да застудилась и к весне свечкой стаяла – мужик больше месяца пил. Уж и мать умоляла остановиться, и сынок на колени вползал, звал отца, и бабка Катарина вразумляла – без толку, лишь головой лохматой мотал и мычал что-то невнятное. А потом в одночасье завязал, только лицом почернел, словно после пожара, да так та чернота и осталась. Но почему-то Вете казалось, что когда Пьер смотрит на ее Яна, чернота эта будто сереет, разбавленная светом, и в глазах его, угрюмых, темных, мелькают лучики солнца. Последнее время Пьер заглядывал к ним по нескольку раз на дню, перешучивался с ней и с бабкой, однажды принес Яну деревянного маленького коняшку, сделанного искусно и ловко; Вета только вздыхала, глядя, как тянется к неразговорчивому соседу ее сын.

Они неторопливо шли по улице, стараясь держаться в тени деревьев.

- Жара нынче, - вздохнул Пьер. – Опять, что ли, хлеба погорят… второе лето подряд…

- Подожди еще, - возразила Вета, - может, будет дождь. Солнце-то какое… как в пустыне.

- Солнце… - повторил сосед. – На тебя то солнце смотрит, оттого и печет, радуется.

- Что-что? – изумилась, не поняв, Вета. – А я-то здесь при чем?

Пьер остановился. Опустил на землю ведра, встряхнул руками – большой, неловкий.

- Я… ты выходи за меня, - сказал он - и опустил голову.

- Что?! – Вета отступила на шаг.

Пьер откашлялся.

- Полюбилась ты мне, девка… с самой уж осени. Выходи за меня!

Вета уронила руки. Перехватило дыхание.

- Пылинке сесть не дам, - говорил Пьер, - беречь тебя буду. Малец у меня по ночам мать зовет… станешь ему матерью. А уж я твоего Яна, точно родного, приму. Негоже оно – вдоветь тебе, ты молода еще, собой красива, и сын у тебя, парню отец нужен. Или, может, скажешь, стар я для тебя слишком? Что молчишь-то?

Она стояла и смотрела на него. Палило солнце. Мир замер, выцвело все, даже птицы смолкли.

Пьер взъерошил русую бороду.

- Оно, конечно, ты мужа помнишь. Да ведь мертвым не больно, а я… мне без тебя не жить. Я бы уж так любил тебя!

Он взглянул ей в глаза:

- Станешь моей? Пойдешь за меня?

Не отводя глаз, Вета покачала головой.

- Что так-то? – Пьер глубоко, тяжело вздохнул. – Негож?

- Нет, - сказала она сдавленно, едва сдерживая слезы. – Нет, нет, нет!!

И пошла, побежала вдоль улицы, позабыв и про полные ведра, и про брошенное в пыли коромысло.


- Что ты? – спросила Катарина, когда Вета вбежала в дом и, схватив на руки сына, возившегося на полу с игрушками, прижала его к груди. – Обидел кто?

Вета покачала головой, спрятала лицо в растрепанных светлых волосах малыша, сдерживалась изо всех сил, но слезы все бежали и бежали по щекам. Мальчик нетерпеливо рвался на пол, к брошенным игрушкам.

- Что случилось? – уже обеспокоенная, Катарина оставила тесто, вытерла перепачканные мукой руки, подошла. Отняла Яна, спустила на пол. – Что плачешь-то?

Вета села на лавку, вцепилась зубами в кулак, пытаясь унять рыдания.

- Видела я, - сказала бабка, - Пьер за тобой пошел. Обидел, что ли, он тебя?

Девушка давилась слезами.

- Нет… он… замуж позвал…

- Оттого и плачешь?

- Да…

Бабка вернулась к тесту.

- Я-то думала, беда какая. Ну, позвал и позвал, чуяла я, что к тому дело идет. А чего ревешь? Что ты ему – отказала?

- Да, - всхлипнула Вета.

Катарина деловито вымешивала хлеб.

- Оно, может, и правильно, - сказала она чуть погодя. – Чего тебе с ним… Он мужик, конечно, добрый, работу любит и все такое. И пристроена бы ты была, не век же по чужим углам мотаться, а что сын – так не нагулянный, Пьер мужик умный, тебе в укор бы его не поставил. Но ведь мужик. Не пара тебе, благородной.

Вету обдало холодом. Слезы высохли враз, она вытерла лицо… спросила после паузы:

- Почему – не пара?

- А что же, - фыркнула бабка, - скажешь тебе, дворянке, в радость за простого идти? Пойдешь?

Молча, огромными, остановившимися глазами смотрела Вета на Катарину. В маленькой кухне на мгновение повисла тишина, только Ян бормотал что-то на своем птичьем языке.

- Ну, что смотришь-то? Или думаешь, не знаю я ничего? Я ведь сразу поняла, что ты не та, за кого себя выдаешь.

Вета сглотнула.

- Но, бабушка… как? С чего вы взяли? Я же…

Старуха пристально посмотрела на нее, потом засмеялась скрипуче и жестко, отложила скалку.

- Ну, милая моя, я была бы круглой дурой, если б простушку от знатной дамы не отличила. Давно уж нам с тобой поговорить надо было, да все тянула я, боялась – молоко у тебя пропадет, если переживать станешь, нежная ты. На тебе ж все написано было, да крупно, читай – не хочу. И говоришь ты не по-нашему, и кланяться не умеешь, а что руки в мозолях, так мозоли – дело наживное. Да по всему видать, что ты из знати. И во сне ты как-то говорила не по-нашему, на чужом языке; разве будет кухарка или там крестьянка язык чужой страны знать? И речь у тебя господская, правильная. И про мужа ты рассказывала… сразу я поняла, что не мастеровой он, видано ли дело – шпаги там да книжки. Только, похоже, в беду ты попала, а в какую – сказать не хочешь, да и не мое это дело. Я уж говорила, мне хватает того, что ты не воровка и не убийца. А мыслю я, что муж твой или отец оказались неугодны нынешнему королю. Права ведь я?

Вета опустила голову и не ответила.

- Ну вот, - удовлетворенно продолжала бабка, отряхнув руки. – Одного только не пойму, неужели тебе идти было некуда? Неужели нет никого, ни родни, ни друзей, что ты беременная на улице оказалась?

- Есть, - едва слышно проговорила Вета, - но нельзя было. Подставлять их страшно.

- Это верно. Беда – тяжкая и грязная ноша для друзей, все испачкаться боятся. Видно, муж твой пострадал, а родня испугалась, так?

- Да…

- Ну, вот. Так зачем мне тебя расспрашивать было, если все видно, как на ладони? Да и не в себе ты была, девка, боялась я… все думала, руки на себя наложишь. Хорошо, дите тебя спасло, к жизни вернуло.

Яну надоели игрушки, он швырнул тряпичный мячик, сшитый ему Ветой, за порог и подошел к матери. Вета снова подняла сына на руки. Мальчик молча, уверенно полез к ней за пазуху, нашаривая грудь. Вета машинально расстегнула ворот, Ян так же молча и деловито устроился поудобнее и удовлетворенно зачмокал.

Поглаживая ребенка, Вета беспомощно взглянула на бабку:

- Бабушка… Но отчего же вы не выдали меня тогда? Зачем к себе пустили?

- А какой мне прок тебя выдавать? - засмеялась Катарина.

- Вам бы за меня денег дали.

- А на что мне эти деньги? У меня хозяйство есть, да муж скопил, мне хватает. А ради десятка монет грех на душу брать… нет, милая, я уже старая, мне о душе думать надобно. Ну, выдала б я тебя – а потом на том свете приду я к Господу, и спросит Он меня: что же ты, Катарина, две живых души на смерть отправила? Никак, Иудой стать захотела? Не-ет, милая, я уж лучше так… обойдусь.

«Не десятком монет там пахло бы, бабушка», - подумала Вета, но вслух сказала:

- Спасибо.

- Не мне спасибо говори – мальцу своему. Его пожалела, не тебя. Сначала. А потом… а теперь и привыкла я к тебе вроде, привязалась. А вот теперь спросить хочу: что ты дальше-то делать думаешь? Неужели так и проживешь всю жизнь в работницах?

- А что мне остается? – горько усмехнулась Вета.

- Ну, если никто не хватился тебя за два-то года, может, и дальше не хватятся? Может, вернешься к родне да заживешь, и сына вырастишь, как пристало. А то ведь ты – дворянка, да он-то при такой жизни неученым останется.

Вета отвернулась, посмотрела в окно – на запыленный дворик, на кривую березу у крыльца.

- Не знаю, бабушка. Боюсь я, - призналась она. – Некуда мне идти – мать умерла, а отец… - она запнулась, - отец сам меня выдал… то есть не меня, а… словом, к нему нельзя. Он и не знает, что я жива.

- Вон оно как, - изумленно протянула Катарина. Подошла, села рядом. – Да разве может так быть, что отец родную дочку врагам отдаст?

- Может, бабушка. Близкой родни в столице у меня нет, а…

- Да что ты привязалась так к столице-то этой? – перебила ее бабка. – Тебе бы в глуши спокойнее было. Есть, поди-ка, у тебя дядья да тетки, что далеко живут? Доберешься до них, пусть не теперь, осенью но все-таки там тебе проще будет. Что ж ты тут полы метешь, если рождена в бархате ходить…

- До осени еще дожить надо, - вздохнула Вета.

- И это верно, - неожиданно согласилась старуха. Вздохнула, потрепала ее по плечу. – При нынешней власти и на завтра загадывать нельзя, а у тебя еще и ребенок. Ладно, девка, погоди пока. Живи у меня, тут тихо. Если уж за столько времени тебя никто не распознал, то, глядишь, и дальше обойдется. А как пройдет гроза, вернешься к своим.

Вета перевела взгляд на сына, погладила мягкую щечку.

- Если, - проговорила едва слышно. – Если.


Часть третья

Поединок


- …Итак, господа, нам осталось совсем немного. Теперь нужно назначить день выступления.

Стоял апрель 1601 года, и в воздухе кружились, неслышно опадая, лепестки цветущих яблонь. В раскрытое окно библиотеки поместья господина Августа Анри ван Эйрека тянуло сладким ароматом, который кружил голову; солнечные зайчики, метавшиеся меж ветвей, весело прыгали по стенам. Патрик, щурясь от яркого солнца, обводил глазами сидящих рядом на широком диване графа Ретеля и полковника де Лерона; удобно устроился в глубоком кресле в углу лорд Лестин.

В поместье господина ван Эйрека сегодня гости. У племянника хозяина, молодого Людвига, через неделю именины. Но они выпадают в этом году на последний день Страстной недели, а после Пасхи и полковника де Лерона, и графа Ретеля ждут в столице неотложные дела. Поэтому решили отпраздновать раньше.

Многое было уже готово. Первый пехотный полк де Лерона и Второй уланский, в котором командовал полковник Рейнбер, ждали только сигнала к выступлению. Два десятка лордов и дворян из знатных и влиятельных родов королевства в назначенный день готовы были прибыть в Леррен. Выступить в поддержку нового короля обещали наместники Леренуа, Фьере, Приморья и Тарской. Ждали в поместье господина ван Эйрека документы, которые должны были быть первыми подписаны законным королем; был уже определен новый состав Государственного Совета.

Этот год не принес стране облегчения. Война – с перерывом на зимнее перемирие – продолжалась. Она высосала из Лераны практически все силы, но и соседей изрядно измотала. Фронт, перемещаясь туда-сюда, в конце концов продвинулся на несколько десятков миль вглубь Лераны и замер, остановленный, у реки Реи. Самой большой территориальной потерей для Лераны стали Съерра, занятая Элалией еще в начале войны, и Конти, в которую в минувшем сентябре ввело войска Залесье. Да еще Вешенка прошлым летом под рукой очередного Самозванца объявила себя вольной областью; правда, ненадолго. Самозванца уже полгода как разбили, но восстанавливать разоренную войной и смутой провинцию у Густава не было ни средств, ни сил.

Третий год подряд свирепствовала засуха. Такого неурожая не помнили почти полсотни лет, и полиция, сказать честно, уже устала ловить и вешать болтунов, кричавших о том, что это наказание Господне, и вспоминавших об «истинном короле». «Истинные» самозванцы надоели Густаву хуже горькой редьки. В последние полгода всех, хоть как-то попадавших под подозрение в связях с мятежниками, разрешалось вешать без суда и следствия.

Неизменным дополнением к засухе стали крестьянские бунты. В одном только Леренуа их за год было три. Война выжимала из провинций все до последнего зернышка, и теперь сборщики налогов иначе как в сопровождении отряда солдат не ездили. Непокорная Тарская так и не затихла до конца; горняки, ободренные тем, что «всех не казнишь – работать некому будет», останавливали работу в шахтах при каждом удобном случае.

А еще холера в Ружской, грозящая перекинуться во Фьере и Леренуа. И пираты в Западном заливе; самый дерзкий и сильный из них, капитан Джон по прозвищу Цыпочка (бывший рыбак, бывший матрос Королевского флота, бывший контрабандист) захватил остров Бурь и, зная окрестные воды как свои пять пальцев, перекрыл доступ к берегам Приморья судам из Северных Земель. А порох и шерсть Лерана получала почти полностью с севера; леранский порох был хуже и требовал больших затрат в изготовлении.

А еще – контрабанда в Приморье. Которая, несмотря на принятые правительством меры, ожидаемо вызвала поддержку у купцов, особенно приморских. А что вы хотите, пошлины съедают половину прибыли, и если есть возможность ее обойти, почему не попробовать. Тем более что прошения в столицу о смягчении налогов уже не помогают…

А еще – участившиеся побеги с каторжных рудников, потому что половину солдат уже забрала война. Мелочь, конечно, на фоне всего остального, но в целом здоровья стране не добавляет.

И скандалы с военными поставками, которые возмутили всех. Конечно, гнилую кожу, заплесневелую муку и пшено с жучком армия получала и раньше, но в последний год воровство и надувательство выросло до неслыханных прежде размеров. Лорд Стейф, отстраненный от дел при Карле Третьем, при Густаве вновь занял прежний пост, и за ним казнокрады чувствовали себя, похоже, как за каменной стеной. Вопли протеста, доносящиеся из армии, были подхвачены и гражданским населением, но в столице услышаны не были. В самом деле, кто же поверит, что всеми уважаемые, знатные люди, патриоты своей страны, которые громче всех говорят о необходимости защиты Родины и о важности бесперебойного снабжения армии, будут поставлять гнилую муку. Это, наверное, провинциальные негодяи стараются, а в столице – да упаси нас Боже. Голодные, почти босые солдаты костерили правительство, не разбирая, кто прав, кто виноват.

Наверное, заговорщики управились бы и раньше, но разъезды по стране сильно затруднило военное положение, введенное на всей территории Лераны. Лошадей на постоялых дворах было не достать, любой одиноко едущий мужчина вызывал подозрение у патрулей, понаставленных в каждом десятке миль. А люди Самозванца и шайки, в которые сбивались беглые каторжники, и вовсе сословием и именем путников не интересовались. Купцы собирались в больше обозы, экономя на охране, у дворян отпала охота к перемене мест, и только королевские гонцы неслись сломя голову: с этих взять было нечего, они ценны не тощим кошельком и плащиком на рыбьем меху, а скоростью и информацией.

И было бы странно, если бы Патрик, с его способностью попадать в неприятности, не влип однажды в очередную историю – на этот раз с людьми Самозванца. Правда, он не стал рассказывать об этом ни Лестину, ни кому бы то ни было еще, но сам долго вспоминал, как сбился с дороги и едва не замерз, возвращаясь в Леррен из Приморья. В тех краях метели случались часто, и местные предупреждали: день будет вьюжный, пережди, не езди. Патрик торопился, и, неопытный в зимнем путешествии, потерял дорогу, заблудился и замерз бы, если бы лошадь не вынесла на попавшийся на пути маленький хутор… который к тому времени был занят войском Самозванца. И его угораздило постучаться и попроситься на ночлег в тот дом, где расположился как раз Самозванец.

Встреча эта, при всей ее невероятности и нелепости, закончилась благополучно. «Тезка», правда, едва не убил его, сразу опознав «столичную штучку». Вдобавок Самозванец был в ту ночь изрядно пьян; королевские войска из-за метели застряли на несколько десятков миль южнее, и пока крестьянской армии ничего не угрожало. Спасло его то, что в этот вьюжный зимний вечер, в отрезанном от большой дороги снегопадом хуторе, Самозванцу интересно стало поговорить с новым человеком.

«Настоящему Патрику» было лет тридцать пять; могучего вида мужик с густой черной бородой не походил на «истинного принца» ни внешностью, ни манерами. Но была в нем какая-то потрясающая жизненная сила, воля к победе, что ли… внутренний свет, который позволял без лишних слов опознать в человеке вождя. Родись он в другой семье, этот мещанин мог бы стать полководцем. Люди шли за ним, верили и принимали безоговорочно. Да, этот человек, случись ему достигнуть столицы, мог бы натворить больших дел. Неудивительно, что Густав бросил на его уже хорошо вооруженную и вполне боеспособную армию три самых лучших полка… конечно, самых лучших из тех, кто еще остались.

Они с Самозванцем проговорили почти всю ночь, и наутро Патрик почти готов был поверить, что перед ним – истинный король. Этот человек откуда-то знал и старую легенду, рассказанную принцу Марчем, и утверждал, что умеет разговаривать с птицами. Но дело было, в общем, совсем не в этом, а в том, что люди стекались под его руку десятками и сотнями, и уже два города – Альдек и Малая Тирна – вынесли ему на подушке ключи от городских ворот.

В войске Самозванца царила железная дисциплина, и, в общем, он даже мог себе позволить и выпить, если вечер не обещал неожиданностей. Патрика поразило то, как искренне люди верили своему предводителю: во взглядах тех из ближайшего окружения, кто не спал в эту ночь, читались настоящая любовь и преданность. В рассказах, докатившихся до столицы, Самозванец представал этаким народным героем и защитником бедных, но теперь Патрик воочию видел, вернее, слышал приказ утром повесить троих крестьян из войска, позволивших себе мародерствовать в деревне. Хозяйка хутора наутро рассказала, что муж ее прошлой зимой погиб на охоте, а сами они – большая семья – едва по миру не пошли. Теперь же бояться нечего: «истинный король» не даст им с голоду пропасть, помогает то продуктами, то полотном, спасибо ему. За то они, случись нужда, то в деревню весть подадут, то спрячут кого надо – в лесу ни в жизнь не найдешь. В захваченных городах Самозванец чинил суд – и судил, по рассказам, довольно справедливо, невзирая на чины и звания, не разбирая, крестьянин ли, купец или дворянин, а только – прав ли. Под утро Патрик мрачно подумал, что, случись этому Самозванцу продержаться до смены власти, он может стать большой проблемой.

Трудно сказать, почему Самозванец раздумал его вешать. Сначала он и не скрывал от «случайной добычи» своих планов относительно его судьбы: хоть убивать вроде и не за что, но отпускать нельзя – выдавать местонахождение хутора «истинный принц» не собирался. Патрик, у которого сразу же отобрали оружие, уже всерьез раздумывал, не придется ли драться голыми руками – пропадать так пропадать. Но в ту ночь им не спалось обоим, и в конце концов, Самозванец снова поднялся, запалил свечу, а когда зашевелился и поднял голову Патрик, налил вина и ему, и даже руки развязал. Они сначала молчали, глядя друг на друга… потом «истинный принц» спросил, усмехнувшись: «Что, умирать-то небось неохота?» Завязался разговор… говорили сначала вроде ни о чем, потом – о Боге и вере, потом - еще о чем-то, уже наперебой; этот человек оказался удивительно умен, хотя даже неграмотен. Когда хозяйка поднялась, чтобы подоить коров, вина в бутылке оставалось на донышке, рядом валялись еще три такие же пустые, а в голове у Патрика звенело от бессонницы, выпивки и напряжения.

Когда рассвело, выяснилось, что метель улеглась, оставив после себя сугробы выше колен. Самозванец хмуро поглядел на Патрика – и махнул рукой:

- Иди. Направление покажем, а дальше – как Бог выведет. Если доберешься до дороги живым – твое счастье. А мне тебя убивать вроде как и… совестно теперь.

Впрочем, лошадь, деньги и даже теплый плащ и сапоги у него отобрали; спасибо, хозяйка пожалела, сунула старую мужнину куртку и какие-то башмаки. Воистину, Бог любит дураков, младенцев и пьяниц: когда к полудню впереди зачернела дорога, Патрик был жив – и даже не сильно поморожен. Когда попутная телега довезла его до постоялого двора, когда он отогрелся и понял, что все-таки цел (ну, или почти цел), первой мыслью почему-то стало: хорошо, что в карманах у него не осталось ни бумаг, ни писем. Попади то, что он вез, Самозванцу, это стало бы… весьма неприятной проблемой.

Лестин, слава Богу, об этой встрече не узнал. Иначе, думал про себя Патрик, удар хватил бы старого лорда… Впрочем, придя в себя после всей этой истории, принц задним числом даже поблагодарил за нее судьбу: у этого человека можно было бы многому научиться. И когда столицы достигла весть о том, что Самозванец в Приморье пойман и скоро будет привезен в Леррен для следствия и суда, Патрик «коллеге» искренне и от души посочувствовал.

Имение ван Эйрека стало теперь чем-то вроде штаба заговорщиков. Дважды они встречались у Ретеля в Руже, но ехать так далеко не было возможности у де Лерона. Собираться в столице не рисковали: хоть и не искали уже Патрика, но оставалось опасение, что за домом Лестина все-таки приглядывали, и исключать это было нельзя. Один раз собрались у полковника. Но здесь, вдали от городского шума и скученности, можно было разговаривать без опаски и без оглядки на любопытных соседей. И даже тут, в поместье, соблюдая осторожность, они почти никогда не съезжались сразу больше чем вчетвером. И в разговорах между собой, даже наедине называли принца только Людвигом; иногда Патрик шутил, что скоро забудет данное при крещении имя.


…На широком столе в библиотеке господина ван Эйрека кучей навалены свитки, карты, письма… Поверх всего этого беспорядка – большая карта Лераны, на востоке полусвернутая, на Регвике и рядом с Ежем придавленная пресс-папье и пустым стаканом. Рядом – карта Леррена, яблоко, два пера, чернильница сдвинута в дальний угол. А в распахнутое окно такой вливается воздух – нарезай на ломти и ешь с ножа.

- Итак, что мы имеем, - говорил Патрик, вертя в пальцах сломанное перо. – На нашей стороне Первый и Второй пехотные полки, Второй уланский, Второй артиллерийский, драгунский, двенадцатый стрелковый и две части армейского пехотного полка. В назначенный день и час они выходят из казарм в город: окружают дворец, блокируют улицу Сирени, Центральную и Речной проезд. Думаю, во дворец идет ваш полк, полковник, - де Лерон кивнул, - а стрелковый возьмет на себя городские улицы. Армейский пехотный идет к казармам Особого полка.

- Только армейцы? Мало, - возразил де Лерон. – Усильте кавалерией.

- Хорошо, рота драгун и армейцы. Второй пехотный выставляет посты у всех Ворот, на пристани и на Королевском тракте у въездов в город. Уланы и вторая рота драгун пойдут к арсеналу.

Де Лерон опять кивнул, погладил щеточку усов. Солнечные зайчики плясали по золоту его аксельбантов.

- Порт закрываем?

- На день-два, больше нельзя.

- Больше и не понадобится, думаю, - заметил из своего угла Лестин. Он был сегодня необычно бледен и молчалив.

- Это если в целом. Теперь дворец. Насколько я помню, караулы в нем стоят вот здесь, здесь… - пальцы Патрика скользили по разложенному поверх карт плану дворца, - …и еще возле вот этих лестниц. Сейчас Густав усилил охрану; по моим сведениям, посты добавились вот тут и тут.

- Откуда известно? – быстро спросил де Лерон.

- От солдата, который служит в Особом полку; он помогает нам.

- Неужели рядовой Жан? – тихонько проговорил Лестин. – Поразительно…

- Понятно, что все это – Особый полк, так что…

- Справимся, - проворчал де Лерон.

- Дальше. Перед захватом дворца мы, - он посмотрел на Ретеля и Лестина, - арестовываем Густава. На несколько часов он остается во дворце под усиленной охраной – до тех пор, пока все не кончится. Затем он будет отправлен в Башню. К нужному часу во дворце собираются члены действующего Государственного Совета и те, кто нам верен: барон Крайк, граф Фишер, лорд Нейрел… по списку, в общем. Совет приносит присягу. Гвардия должна присягнуть к вечеру. Все это время город патрулируется в усиленном режиме. Если все пойдет хорошо, посты от ворот и с улиц будут убраны через неделю. О порядке смены мы уже говорили.

Полковник кивнул.

- В тот же день, но после завершения присяги отправляются гонцы в действующую армию и в провинции. До присяги армии все въезды в город охраняются.

- Совет? – спросил Ретель.

- Новый состав Совета будет объявлен в тот же день.

- Как я понимаю, нынешний Совет пока не в курсе? – улыбнулся Ретель.

- Ни сном ни духом, - усмехнулся Патрик.

- А городской Совет?

- Будет приведен к присяге в тот же день. С ним сложностей не возникнет, там – Мортон, а в Гильдии купцов еще и Руциус, они справятся.

Граф кивнул.

- Возражения? – Патрик обвел взглядом сидящих.

Ретель и Лестин покачали головами. Полковник сказал «Нет», оглушительно чихнул и полез в карман за платком.

Где-то за окном бойко перекликались сороки. Из-за двери потянуло запахом свежих булочек.

- Значит, что нам остается? - заговорил Лестин. – Известить верных нам людей о приблизительном времени, к которому им нужно прибыть в столицу. Это – я и вы, граф. Раз.

- Два – мои люди, - откликнулся де Лерон. – Думаю, точную дату нужно будет сообщить Рейнберу и Дьерту.

- Расположение постов во дворце – три, - напомнил Лестин.

Патрик кивнул.

- А что со сроками? Сколько нам нужно будет времени? – спросил де Лерон. – Месяц? Два?

- Полагаю, не больше месяца, - откликнулся Лестин.

- Больше, - покачал головой Ретель. – Два, как минимум. Учитывая расстояния…

Патрик улыбнулся.

- Сойдемся на полутора?

Подумав, Ретель кивнул:

- Хорошо. Но при условии, что за три дня до выступления все будет готово даже не на отлично, а на великолепно. Риск в таком деле недопустим.

- Сегодня двадцать шестое апреля, - Патрик обвел глазами сидящих. – Я думаю, к середине июня мы все успеем.

- Пятнадцатое?

- Семнадцатое.

- Почему именно так?

- За два дня до дня рождения Густава; ни у кого не вызовут подозрения съезжающиеся в столицу.

- Ах да. Принято.

- Возражений нет?

Лестин, де Лерон, Ретель одновременно кивнули.

- Теперь – время выступления...

- Ночь? – уточнил де Лерон. – Думаю, три часа пополуночи будет вернее всего.

- Утро, - ответил Патрик. – На рассвете.

И, выдерживая обращенные на него взгляды, пояснил:

- Я назначил бы день, если бы это было возможно, но понимаю, что это создаст массу дополнительных сложностей. Но красться в ночи, как вор, тайком, я не хочу. Густав должен быть арестован и судим – открыто и законно, и выступление наше будет законным. Поэтому – утро, пять часов.

Лестин слабо улыбнулся и тихонько покачал головой.

- Стоит ли, Людвиг? – с сомнением спросил Ретель. – Рискованно. В пять часов в июне уже рассветет.

- Смена караула в восемь, и у нас будет еще три часа. Если все пойдет так, как мы задумали, нам на все хватит времени. А что рассветет – этого я и хочу. Пусть все видят, что мы действуем не как убийцы и узурпаторы, а по праву… по праву закона.

Ретель хмыкнул и потянулся за сигарой. Прикурил, помахал рукой, развеивая дым.

- Кстати, Людвиг, - к потолку всплыло синеватое колечко, – что вы будете делать, если Государственный Совет откажется вас признать?

- Я думаю, бумаги, подписанные Его Величеством Карлом, убедят наших лордов, - спокойно ответил Патрик. – Указ за подписью короля, манифест о престолонаследии… И кстати, - обратился он к Лестину, - с этими документами пора что-то придумать.

Ретель вопросительно поднял брови:

- С этого места подробнее, пожалуйста.

Патрик вздохнул.

- Незадолго до смерти Его Величество оставил мне некие бумаги; они хранятся сейчас в тайнике в кабинете короля. Не знаю точно, что там, но полагаю, что указ о возвращении мне всех прав и титула, манифест…

- В тайнике в королевском кабинете? Вы уверены, что они до сих пор там?

- Нет, - прямо ответил Патрик. – И для того, чтобы выяснить это, мне нужно попасть во дворец.

- Каким образом? Вам нельзя там показываться.

- Вот как раз этого я пока и не знаю. Чтобы проникнуть в кабинет Его Величества, нужно быть королем, не больше и не меньше…

- …что без бумаг невозможно. Либо нам нужно придумать иное средство повлиять на Совет... в нужную сторону.

- Других способов убедить Совет я не вижу, - тихо сказал Патрик. - У меня есть еще одно письмо короля, в котором он... все объясняет. Оно у меня... то есть пока - здесь, в поместье. Его тоже нужно будет предъявить, но боюсь, что без официальных бумаг оно покажется недостаточно весомым.

Ретель снова затянулся сигарой:

- Я вижу две возможности. Либо документы до сих пор в тайнике, либо уже обнаружены. Тогда...

- Тогда Густав уничтожил их, - кивнул де Лерон.

- Вот именно, - сказал Патрик. - Мы должны знать точно, а чтобы проверить, нужно заглянуть в тайник. Вот будет смеху, если это станет единственным нашим препятствием. Как вы понимаете, у меня возможности попасть во дворец нет. Никто другой сделать этого не сможет, - добавил он после паузы, - потому что о расположении тайника знаю теперь только я. А ключ от кабинета всегда был только у Его Величества.

- Но есть, наверное, ключи и у слуг… - вопросительно проговорил де Лерон. – У лакеев, у королевского камердинера… кто там еще?

- Сейчас – нет, - ответил Лестин. – По крайней мере, сразу после коронации уже не было. У Густава пункт на эту тему… прости меня, Господи, - он перекрестился, - о власти плохо не говорят.

Глаза его смеялись.

- Подкуп? – предложил де Лерон.

- Кого? – спросил в ответ Лестин.

- Хоть самому переодевайся, - проворчал Патрик, сворачивая трубочкой план дворца, - слугой или садовником…

Он вдруг остановился.

Лестин посмотрел вопросительно.

- Садовник, - проговорил Патрик медленно и положил план на стол. – Садовник. Ламбе… помните, был у нас такой, он, сколько я себя помню, во дворце служил, еще отец его хвалил очень. Дерево, которое в кабинете – это ведь он за ним ухаживал. Отец всегда говорил, что таких людей, как Ламбе, и среди министров поискать… ну, в смысле, честный. Что с ним стало?

- Насколько я знаю, - заметил Лестин, - служит и сейчас. Хотя… это было больше года назад. Но, мой принц, вы уверены, что можно доверить такое дело слуге?

- Да, - быстро сказал Патрик. - От Ламбе мне нужна только одежда и возможность попасть в кабинет под видом его помощника. Конечно, желательно, чтобы Густава в этот день во дворце не было, но это решаемо.

- Но садовник узнает вас, - нахмурился Ретель.

- Придется рискнуть, - пожал плечами Патрик.

Лестин встал, пошире раскрыл окно, задернул плотную штору. Библиотеку заполнил синеватый сумрак, стало не так жарко.

- Если хотите мое мнение, то я решительно против. Риск огромный и совершенно неоправданный.

- У вас есть другой вариант?

- Нет, но…

- И у меня нет. Доверить это дело кому-то другому я не могу. Значит, должен идти сам.

- А если садовник донесет?

- А если нет?

Некоторое время все молчали. Ретель задумчиво барабанил пальцами по подлокотнику дивана.

- Да, - сказал, наконец, де Лерон, - пожалуй. Риск, конечно, огромный, но…

- И ненужный, - сердито проговорил Ретель. – В день переворота можно отлично все сделать сразу после ареста Густава. У нас будет возможность.

- А если нет?

- В крайнем случае, если бумаг уже нет – идти напролом. Или написать их заново.

- Тогда чем мы будем лучше него? – тихо спросил Патрик. – Напролом… да, можно. Но трон принадлежит мне по праву – и это я должен доказать. Я не хочу быть узурпатором…

- Можно подумать, - заметил Ретель, - сама идея государственного переворота законна.

Патрик посмотрел на него.

- Не законна. Но одно дело, когда она вынуждена и оправдана, другое – когда оправдать ее нечем.

Лестин спрятал в бороде улыбку: воспитанника опять понесло.

- Хорошо, - ехидно сказал Ретель, - Допустим, вы проникните во дворец и даже выйдете живым наружу. Но если бумаг в тайнике нет - все отменим?

Патрик рассмеялся.

- Да, граф, уели. – Он снова стал серьезным. – И все-таки я должен это сделать. Если бумаг там нет, у нас будет время придумать что-то, что… сможет оправдать их отсутствие.

- А если, - осторожно спросил де Лерон, - подделать эти бумаги?

- И вместо того, чтобы рисковать собой и всем делом, пытаясь проникнуть во дворец, - добавил Ретель, - просто взять с собой запасной комплект документов. И пустить его в ход, если в тайнике ничего не окажется. Если окажется... значит, он просто не понадобится, и вы позже тихо его уничтожите.

- Как вариант - да. Но только если другой возможности их получить у нас не будет, - решительно сказал Патрик.

Ретель неторопливо налил себе воды, выпил залпом.

- Тогда предлагаю вернуться к предыдущему вопросу: что делать, если Совет все же откажется признавать вас королем? Такое возможно, даже если вы предъявите подписанные королем Карлом бумаги. Совет может оспорить их подлинность, а действовать нам надо быстро.

Повисла минутная пауза.

- Тогда... придется распустить действующий Совет, назначить новый и привести к присяге его, - ответил Патрик. - Хотя этот вариант мне совсем не по душе.

- Но пожалуй, он единственный, - тихо заметил Лестин.

Де Лерон согласно наклонил голову.

- Тогда надо заранее подготовить бумаги и на этот случай, - отозвался Ретель.

- Придется, - сумрачно и устало откликнулся принц.


* * *


Ясный день сменился тихим, теплым и светлым вечером. Вечерний чай решили выпить на веранде; благо, позволяла погода. Повар господина ван Эйрека в этот раз превзошел сам себя – даже Ретель признался, что таких пирожных он не ел даже дома, а его кухня славится на весь Руж. Плетеные кресла-качалки тихо поскрипывали, пахло цветами. Белое вино в бокалах прозрачно искрилось в заходящем свете солнца. Ретель и де Лерон закурили; голубоватый дымок на мгновение завис под потолком и выплыл наружу, растворился в прозрачном вечернем воздухе. Август ван Эйрек, не выносивший табачного дыма, сел на ступени веранды, к нему присоединился и Лестин. Патрик с тревогой поглядывал на старого лорда: тот не только не закурил, против обыкновения, но и не выпил за весь вечер ни глотка вина. И иногда потирал украдкой левую сторону груди.

- Что с вами сегодня? – спросил его шепотом принц, когда Ретель, «дядя» и де Лерон заспорили о достоинствах и недостаках разных сортов табака.

- Ничего особенного, - отозвался лорд спокойно. – Устал.

Патрик пристально посмотрел на него – но Лестин выдержал его взгляд и улыбнулся.

- Пустое, Людвиг. Надо будет, как вернусь в Леррен, показаться лекарям. Возраст, вот и все…

Слуги принесли еще вина и большое блюдо с закусками и теплыми, только что испеченными пирожками. Патрик надкусил один: с черникой.

Господин ван Эйрек поднял бокал.

- Я хочу выпить за именинника. За вас, Людвиг! Будьте счастливы, мой мальчик, и пусть у вас все будет хорошо! Пусть сбудется все, к чему вы стремитесь.

- Спасибо, дядюшка! – рассмеялся Патрик. - Я постараюсь.

- За вас, Людвиг, - де Лерон двумя глотками опустошил бокал, глаза его смеялись. – Даст Бог, еще будем служить в одном полку!

Ретель молча приподнял бокал и улыбнулся.

Они чокнулись, дружно выпили, но Лестин только пригубил.

- Между прочим, Людвиг, - заметил Август, лукаво глядя на «племянника», - господин Лион просил передать, что рад будет вас увидеть.

- Увы, не в ближайшие дни, - откликнулся Патрик, жуя пирожок. – Завтра я уеду в Леррен и вернусь, Бог даст, через три-четыре дня. Тогда можно будет подумать…

- А девица Луиза, - продолжал хозяин, - кланяется вам… справлялась о вашем здоровье.

- Благодарю, - с ноткой грусти откликнулся принц. – Как она?

- Спасибо, хорошо. Правда, показалась мне грустной, но… быть может, это в преддверии перемен: скоро будет объявлена ее помолвка.

- Вот как? С кем же?

- С князем Вараном. Он не так давно вернулся к себе из Леррена.

- Князь Варан втрое ее старше, - заметил Патрик. – И Луиза согласилась?

- Ей ничего не остается делать. Господин Лион болен и, видимо, настаивает на этой свадьбе, чтобы девушка была пристроена в надежные руки.

Патрик помолчал.

- Как знать, может, это и к лучшему.

- Но мне показалось, - продолжал «дядя», глядя на Патрика, - что сама Луиза хотела бы увидеть в роли Варана кого-то другого.

- Все может быть. Но не нужно тешить девочку несбыточными надеждами, дядюшка. Князь Варан – не самая плохая партия; по крайней мере, она ни в чем не будет нуждаться.

Солнце село, и на веранде сразу стало зябко.

- Не перебраться ли нам в дом, господа? – предложил Лестин. – Мой ревматизм как-то не склонен наслаждаться холодом, а я хочу опробовать завтра вашу новую лошадь, Август. Не велеть ли затопить камин?

…Они засиделись за полночь. Уже давно спали слуги; в конце концов Патрику пришлось самому идти на кухню за новой порцией уже остывшей курицы, когда он понял, что снова проголодался. Остатки мяса были оставлены поваром на столе и заботливо прикрыты салфеткой. Поставив на стол подсвечник с тремя свечами, Патрик почувствовал вдруг такой страшный голод, что прямо здесь же, руками оторвал куриную ножку и вцепился в нее зубами. Окно в кухне осталось приоткрытым; ночной ветерок слабо шевелил на столе салфетку, тянуло прохладой. По потолку метались тени; влетела большая ночная бабочка, закружилась вокруг свечки. Где-то вдалеке залаяли собаки; заливистый лай прокатился по деревне и смолк, как обрезало. Патрик жевал, стоя в полутьме, замечательно вкусную эту ножку и неожиданно почувствовал себя удивительно счастливым – от этой светлой апрельской ночи, от того, что осталось совсем немного, оттого, наконец, что знал: все, совершенно все в этом мире обязательно будет хорошо.

Когда он вернулся в гостиную, старики над чем-то хохотали. У графа блестели глаза, на обычно бледных щеках проступил румянец. Полковник де Лерон откинулся в кресле и расстегнул два верхних крючка мундира. Блюдо с пирожными сдвинули в сторону, «дядя» Август чертил что-то на клочке бумаги. Только Лестин молчал, и глаза его оставались грустными

Патрик остановился в дверях и, прислонившись к косяку и улыбаясь, смотрел на них. Отчего ему так легко дышится сегодня и так спокойно? Несмотря на нездоровье Лестина, несмотря ни на что…

Все эти два года он приезжал в поместье ван Эйрека нечасто, но регулярно и оставался каждый раз недели на две. Эта тихая усадьба стала теперь его домом. Господин ван Эйрек сдержанным дружелюбием, подчас даже лаской и спокойным юмором порой напоминал Патрику отца. Казалось бы, они совсем не похожи – шумный, вспыльчивый и энергичный Карл и спокойный, сдержанный Август, но вот поди ж ты… Впрочем, другого дома у него теперь все равно не было.

- Слышали новость, господа? – громко сказал де Лерон. – Его Величество подписал на днях новый указ о собраниях… теперь по всей стране запрещено собираться больше, чем вчетвером.

- Это как? – не понял Патрик.

Лестин улыбнулся.

- Да, я не успел рассказать вам сегодня, Людвиг. Теперь для того, чтобы собраться для чего-нибудь более, чем вчетвером – ну, скажем, вечеринка у вас в доме, праздник или вот заговор вы решили готовить… - Патрик фыркнул, - словом, теперь вы должны получить на это собрание разрешение от полиции. Указать, с какой целью собираетесь, как надолго, имена и адреса участников… и все это – не меньше, чем за три дня до вечеринки.

Патрик обвел изумленным взглядом собеседников и спросил совсем по-детски:

- Это что… это правда?!

- Да, в столице указ был объявлен позавчера, а вчера я зачитывал его в казарме, - отозвался полковник. – И кстати, публичные выступления теперь тоже запрещены.

- А в трактирах как же? А на рынках, на гуляниях? Или это все тоже под запретом?

- Где вы сейчас видели гуляния, Людвиг, - вздохнул Лестин. – Рынки и трактиры… ну, очевидно, предполагается, что там люди друг с другом не знакомы и каждый сам по себе. Но если я правильно понял, то в любой момент тебя могут объявить… гм… сборщиком и арестовать как нарушителя. Густав, видимо, надеется решить таким образом еще и проблему уличных драк, но…

-… но это ж никаких тюрем не хватит, - закончил за него Патрик.

- Не скажите, - покачал головой де Лерон. – Тюрьмы сейчас пустеют быстро: или на виселицу, или в действующую армию. Без суда и следствия. Даже, говорят, каторжан, кто пожелает, отправляют воевать, а уж из тюрем-то… - Он снова раскурил трубку, поплыли к потолку колечки синего дыма. – Так что мы, господа, закон нарушаем. Ни разрешения полиции у нас, ни бумаги с указанием цели собрания.

- Как же это мы так непочтительно, - усмехнулся Ретель.

В камине уже прогорели дрова, а свечи догорели почти на три четверти, когда Ретель и Патрик, извинившись, отправились спать: граф устал с дороги, а принцу наутро предстояло уезжать. Август Анри, улыбаясь, слушал, как напевает «племянник», взбегая по лестнице наверх, к себе. Потом повернулся к Лестину, собираясь что-то сказать – и улыбка слетела с его лица. Он вскочил, подошел.

- Что с вами, Лестин? – спросил он с тревогой. – Плохо себя чувствуете? Сердце? Воды?

Лестин обмяк в кресле, откинулся на спинку. Правая рука его бессильно лежала на подлокотнике кресла, левая размеренно растирала грудь. Август только сейчас увидел вдруг, как осунулся он за последнее время, какие мешки залегли под глазами. А седины-то… раньше только борода была седая, а сейчас и в прическе не найдешь темных прядей.

- Ничего страшного, - устало улыбнулся лорд. – Да, сердце, наверное, прихватывает… не в первый раз.

- У лекаря были? – Август взял его за руку.

- Не до лекарей сейчас, - отмахнулся он. – Все потом…

- Лестин…

- Пустое, друг мой. И не говорите мне, что я должен поменьше волноваться – это я и сам прекрасно знаю. Ничего… пройдет. Пожалуйста, не беспокойтесь.

Он тяжело, прерывисто вздохнул.

- Но ведь совершенно не о чем волноваться, - не вполне искренне сказал ван Эйрек, наливая ему воды. – Еще немного, и все будет…

- О да, - усмехнулся лорд, глотнул из бокала, - я знаю. Но видите ли, Август, иногда мне все-таки становится страшно.

- Очень вас понимаю… - помолчав, отозвался ван Эйрек. Отошел, сел в кресло.

- Не за себя. Дело в том, Август, что я ведь, в сущности, смерти не боюсь. Я уже стар, пожил много и столько в жизни повидал, что… Но я боюсь за него. Не могу объяснить… Уже, казалось бы, столько пережито, что и бояться нечего, все самое страшное уже случилось, но… Говорят, так боятся отцы за своих детей. А он ведь мне, в сущности, вместо сына, Август, вот в чем дело…

- Что же делать, - чуть виновато откликнулся Август Анри. Снова встал, заходил по комнате. – Мы все под Богом ходим, а уж Людвиг – особенно. Понимаю вас, Лестин… По совести сказать, я и сам так привязался к племяннику, - он усмехнулся, - что как-то не могу себе представить, что наступит время – и его в моей жизни не будет. Конечно, мы сможем встречаться, но…

- Я не о том. Что с ним будет, если… в случае неудачи? Ладно – я, старик, но он… а ведь это почти наверное – смерть, и смерть, скорее всего, нелегкая.

- Полно, - успокаивающе заметил Август, - с чего вы вдруг взяли, что… про неудачу? Ведь, как я понимаю, все идет так, как надо?

- Да. Но все мы ходим под Богом… и чем ближе к концу, тем мне становится страшнее.

- Арман… - Август остановился, взглянул на лорда. – Что с вами, в конце концов? Откуда такая безнадежность?

- Не знаю. Быть может, это всего лишь дурные предчувствия.

- Так гоните их прочь! Вы так себя доведете до болезни, а дело – до срыва. Это я совершенно серьезно говорю: нельзя так бояться. Вы же знаете, что страх притягивает неудачу, что случается именно то, чего боишься!

- Знаю, знаю…

- Вам просто нужно отдохнуть, - посоветовал ван Эйрек. – Выспаться, поесть, отлежаться… вы совсем себя загоняли, а ведь уже не мальчик, не чета… гм… этим молодым, - он мягко улыбнулся. – И доктору показаться, в конце концов; я вижу, вы держитесь за сердце, а ведь этим не шутят. Обещайте мне, Арман, что сразу по возвращении в Леррен вы сдадитесь в руки медиков. Обещаете?

- Как бы всем нам не пришлось сдаться в совсем другие руки, - проворчал вполголоса Лестин. Но увидел напряженное, настороженное лицо ван Эйрека и засмеялся: - Да обещаю, обещаю…


* * *


Когда он станет старым, думал Патрик, он напишет книгу. И расскажет обо всем, что пришлось пережить в эти два года; такое не забудется никогда. Одной только дороги выпало ему столько, сколько, кажется, хватило бы на всю жизнь человеческую, а ведь были еще города, встречи… люди…

За эти два года он исколесил всю страну от Ежа до Приморья почти до самой линии фронта. Порой, оглядываясь назад, принц вообще не верил, что это происходит с ним. Мог ли думать, он, выросший в тепле и любви, привыкший к уважению, что когда-нибудь ему придется скрываться, жить под чужим именем… И дело даже не в этих постоянных разъездах (скоро он будет знать дороги и тропинки не хуже королевских гонцов), ночевках порой под дождем или в крестьянских избах – как раз к этому король должен быть готов, если он правит, а не царит на троне. Но скрывать свое имя… все это могло случиться только в старых книжках, которые он читал в детстве, в сказках и легендах… Вот она, твоя сказка – на твоем месте сидит самозванец. Смешно: не этих крестьянских вождей страшится он, а того, кто во дворце… кого знал с детства.

Да, было тяжело. Не физически даже – морально. Прав ли он в том, что делает? Порой так хотелось поговорить с кем-нибудь взрослым, большим, старшим, переложить часть ответственности на другого: пусть решат за него. Лестин помогал во многом, но именно в этом, главном, самом важном вопросе помочь не мог, и никто не мог – это должен был решить только сам Патрик. И совета ждать было неоткуда… ну, разве что от Господа Бога…

А Господь был далеко. Как-то так незаметно получилось, что Патрик перестал в Него верить. Нет, не так: он утратил то детское ощущение защищенности, которое дарило внутреннюю уверенность в правоте каждого своего шага, открытость и любовь к миру. Господь отвернулся от него. Или просто молчит, наблюдает – но издалека, со стороны. Наверное, это и правильно - Он не должен брать на себя твою ношу. Груз давил к земле, но скинуть его не получалось; на исповеди принц был последний раз еще до ранения. Отчасти потому, что боялся, даже священнику открыться боялся. Отчасти… наверное, отчасти он все-таки потерял свою веру.

Да он и сам изменился. Иногда Патрику казалось, что он заледенел изнутри, что из всех чувств остались только спокойствие и расчет, расчет каждого шага своего и противника. Все остальное отодвинулось, стало неважным. Душа покрылась коркой, и окончательно срастись ее краям мешал лишь страх за Вету и за сестру. Вот когда он понял до конца смысл старой поговорки: «все, что нам дорого, должно быть либо внутри нас, либо недоступно». Чем меньше у тебя привязанностей, тем меньше боли ты можешь получить, тем меньше людей пострадают из-за тебя. И он боялся теперь любых проявлений дружбы и любви и только с Лестином позволял себе быть самим собой, смеяться и грустить, как прежде, дома…

Поэтому Патрик не пытался и не хотел снова увидеться с сестрой. Раз в несколько месяцев он получал весточки из монастыря – и этого хватит. Теперь в случае неудачи Гайцбергу некем будет его зацепить. Вот разве только Лестин… А старый лорд только тихо улыбался, глядя, как спокойно и отстраненно держится с людьми его воспитанник.

Бывая в домах потенциальных сторонников, улыбаясь на балах и приемах, молодой и красивый повеса Людвиг ван Эйрек замечал, как вспыхивают и краснеют перед ним девицы. А метроном внутри холодно просчитывал слова и взгляды, чтобы, упаси Бог, не обидеть – но оттолкнуть. И, стоило шевельнуться в душе хоть искорке живого чувства, бил безжалостно: из-за тебя уже погибли Магда и Жанна, а Вета Бог знает где, и остальные – тоже, ты хочешь на свою совесть еще одну жизнь? И этого бывало достаточно.

У него есть дело. А о чувствах и тепле будем думать потом.

А дело, в общем, двигалось, и было уже похоже, что все получится. Теперь Патрик не смог бы уже без этого постоянного азартного чувства опасности – оно дразнило, щекотало нервы, водя по краю. Не представлял себе иной жизни и, когда случалось вспомнить прошлое, оглядывался с недоумением: и это было со мной?

И только в эти два года окончательно понял принц, сколь многим обязан правитель своему народу. Эти люди, прятавшие его, помогавшие, согласившиеся идти с ним рядом… да он нипочем не смог бы сделать ничего в одиночку. Ты силен тогда, когда за тобой – твой народ. И ты должен сделать все, чтобы жизнь их стала жизнью, а не прозябанием. Если бы дело было только в том, чтобы вернуть себе то, что принадлежало ему от рождения, он, быть может, и отступился бы. В конце концов, дом ван Эйрека ждал его, и ничего не мешало стать тем, за кого его принимали – молодым дворянином средней руки, честолюбивым, но добрым, готовым помочь… если захочет. Но мотаясь по городам и деревням, ночуя на постоялых дворах и в крестьянских избах, слушая вопли баб и проклятия мужиков, сетования дворян и прижимистое кряхтение купцов, Патрик понимал: он не сможет отступить. Из-за них.

Никакие карты, никакие рассказы или описания не смогут заменить это: взгляды, слова, интонации… подавленные, восторженные или презрительные рассказы, страх в в глазах, обреченность или упрямство, когда терять уже нечего – были и такие. А были те, кому все равно, куда идти и кому верить, потому что ничего уже не осталось.

И все они были – людьми. Теми, кому он был нужен…


* * *


А в маленьком домике на окраине Леррена жизнь текла, как и прежде. Собственно, и с чего бы ей было меняться, жизни этой? Так же затемно поднимались две женщины, занимались все той же извечной домашней работой: убирали, стряпали, стирали, нянчили малыша, кололи дрова и носили воду... Только герань на окнах разрослась, сделалась гуще, да у бабки Катарины прибавилось морщин.

- Заботы – они красоты не добавляют, - смеялась бабка. – А если кому не нравится, так пусть и не смотрит.

- Да разве вы кому не нравитесь, бабушка? – говорила в ответ Вета. – Вон, Фидеро в вас души не чает. А уж про старого Юргена я и не говорю – помните, как на Рождество…

- Да ну тебя, - с притворным негодованием отмахивалась бабка. – Иди лучше воды принеси, чем языком трепать. На Рождество, как же. На Рождество он опять выпимши был, тут и коряга сосновая лапушкой покажется.

Маленький Ян подрос, и Вете стало немного легче. Правда, малыш рос неугомонным и лез всюду, где видел что-то интересное, но он уже мог какое-то время поиграть один с любимыми игрушками: с тряпичным клоуном, которого мать сшила ему из старой бабкиной юбки, с тряпичным же мячиком, сделанным Фидеро для крестника, с деревянными кубиками, которые выточил для него Пьер. По крайней мере, и мать, и бабка могли хотя бы четверть часа посидеть спокойно рядом с ним. Он крепко спал по ночам, ни разу не болел за этот год, и Вета потихоньку благодарила про себя Деву Марию за здорового сыночка.

Цены на дрова и уголь поднялись, а зима – вторая зима в жизни Яна – тоже оказалась холодной. Бедняки мерзли, и Вета с Катариной заложили образок, оставшийся у Веты от Штаббса, и дешевенькое кольцо бабки, которое подарил ей муж за рождение первенца. Однажды Вета, роясь зачем-то в бабкином сундуке, увидела на дне его старые, полинявшие уже нитки для вышивки. Идея родилась быстро, и уже через две недели на новом, ни разу не стиранном полотенце красовались две розы. В следующую субботу бабка, уходя на базар, захватила полотенце с собой и вернулась довольная: на вырученные за него деньги она купила соли.

Вета никогда не считала себя хорошей вышивальщицей. В пансионе мадам Ровен она считалась рукодельницей ниже среднего: не хватало терпения и, наверное, аккуратности. Мадам, сама великолепный мастер вышивки гладью, чьи работы преподносились несколько раз в дар самой королеве Вирджинии, требовала от своих девочек почти безукоризненной правильности в подборе цветов и тщательности в работе. Не дай Бог оставить где-то свисающий хвостик нитки или сделать один крестик крупнее другого – заставит переделывать. А гладь Вете вообще, как она считала, никогда не давалась – то зазор между стежками оставит слишком видным, то сами стежки идут слишком внахлест. Скучное, кропотливое дело… она всегда лучше шила, чем вышивала. Правда, во дворце умение изящно занять руки считалось для фрейлины достоинством, но там никто не присматривался, сколько ты успела сделать за минувший день, и уж тем более за кривые строчки никто не ругал. Принцесса Изабель, однако, тоже охотнее танцевала и ездила верхом, чем вышивала. Так что особенной любовью к этому виду рукоделия Вета так и не прониклась. Начатые и неоконченные ее розы, маки, ромашки, попугаи валялись по всему дому, пылились в надежде быть завершенными; сколько раз пяльцы летали по комнате под досадливое «Надоело! Я лучше гулять пойду, чем этой ерундой заниматься!».

Нет, конечно, она любила рассматривать, что получилось у других. Особенно нравились ей вышивки Анны Лувье – вот кто мастерица! Ее панно «Море на закате» даже Ее Величество в подарок попросила и изволила одарить милостивой улыбкой, и даже немного золотой нити в дар преподнесла – с расчетом на следующее творение (которое так и осталось незаконченным). А покров, который в исполнение обета преподнесла в собор святого Себастьяна мадам Жевалли! На алом бархате – вышивка версанским жемчугом и двадцатью оттенками бежевого и коричневого шелка: Мадонна с Младенцем. А изящные диванные подушки-думочки, которые делала мама… Нет, Вета никогда не обольщалась относительно собственного таланта.

Но… то ли нужда заставит – соловьем запоешь, то ли заказчики у нее оказались попроще, и их устраивало. Пошло дело. Не так уж много свободного времени оставалось у Веты, да и Ян, чем бы ни был занят, увидев, что мать взялась за рукоделие, сразу бросал игрушки и крутился возле, так и норовил потянуть нитки в рот. Но плохо ли, хорошо ли, а развлечение стало теперь заработком. Вета вышивала еще довольно медленно, но аккуратно и втихомолку вздыхала, вспоминая дорогие шелка и бисер, которые едва ли не обязательными считались для каждой уважающей себя дамы-рукодельницы. Но покупатели не были особенно разборчивыми, и ее полотенца, а потом и скатерти стали подспорьем для маленькой семьи. Рукоделие Веты брали сначала соседи и знакомые бабки, потом на рынке Катарину стали узнавать и спрашивать, нет ли чего новенького. Видно, очень красивыми казались горожанам вроде бы нехитрые ее цветы. Просили свадебные рушники (узоры подсказывала Вете Катарина), хвалили и раскупали кукол, вышитых по примеру игрушечного клоуна Яна. Вета просиживала над работой вечера до глубокой ночи, и только ругань Катарины («глаза портишь да лучину зря жжешь, проживем мы и без твоей работы, а ну ложись сейчас же!») заставляли ее свернуть полотно и лечь, наконец, спать.

Платили, конечно, не всегда деньгами. Вернее, чаще совсем не деньгами. Дровами, яйцами, полотном, молоком для малыша. Лишних монет у тех, кто жил рядом, не было. Вета, не привыкшая к нужде, долго вспоминала, как десять золотых – что там, одно ее платье когда-то стоило больше! – они собирали всей улицей.

… Кончался ноябрь, Яну минуло полтора года, и то серое дождливое утро ничем не отличалось от прочих.

- А кто у нас маленький? А кто у нас вкусный? А кого я сейчас съем? Съем и косточек не оставлю!

Ян визжал, уворачиваясь от матери, носился из кухни в горницу и хохотал взахлеб. Вета нарочито неторопливо косолапила за малышом, протягивая скрюченные руки.

- Я медведь-медведь, я мальчика схвачу-проглочу! А-ам! – она схватила сына на руки и принялась целовать маленькие щечки и нос, смеясь и подкидывая малыша. – Ой, как вкусно!

- А ну, тихо вы, эй! – прикрикнула Катарина, выглядывая в окно. – Идет, что ли, кто-то? Дождь, ничего не разобрать! Неужто Митка?

Дождь моросил уже несколько дней, холодный, тоскливый, и ветер завывал – так, что Ян по вечерам боялся засыпать – «А вдруг там страшный зверь воет и меня утащит?». Вета, просыпаясь ночью, прислушивалась к стуку капель за окном и тихонько вздыхала. Слава Богу, у них есть теплый дом и печка, а каково в преддверии зимы бродягам без крова? Походи-ка под дождем, помеси грязь на раскисших дорогах. Она молча молилась о тех, кто сейчас далеко, о друзьях, разбросанных по стране. Маргарита… и Анна Лувье – худенькая, слабенькая. Как они выдерживают суровые восточные зимы?

Ян затеребил мать:

- Мама, исе! Исе мидедь!

- Погоди, малыш, - Вета тоже услышала шаги на крыльце и стук в дверь. – Подожди, сейчас…

В избу ввалилась, облепленная мокрой одеждой, Мита – соседка, через три дома живет. Ввалилась, прислонилась к косяку, точно ноги не держали, сдернула с головы платок. Сразу запахло дождем, землей, мокрым деревом.

- Бог в помощь, хозяева, - выговорила устало. Тихо вздохнула, снимая сабо, шагнула босыми ногами к печке.

- Ой, а мокрая ты! – всплеснула руками Катарина, возившаяся у печки. – Надо же, как льет… Иди-ка грейся. Ну, что? – она взглянула на соседку. - Как?

Вчера вечером бабка вернулась от колодца мрачная; поставила на лавку у двери полные ведра – и выразилась, да так завернула, как Вета никогда еще от нее не слышала. Хорошо, Ян спал. Девушка удивленно взглянула на Катарину; та перехватила взгляд, перекрестилась («Прости, Господи, грехи наши тяжкие») и пояснила мрачно:

- На жизнь нашу ругаюсь. Не жизнь, а… - от последнего слова Веты вспыхнули уши.

- Что случилось?

- Бабы сейчас рассказали... Этьена нашего, кузнеца, нынче забрали. Пошел утром в кузню, а как назад возвращался – там на улице драка была. Пьяные, что ли… прицепились к нему. Ну, Этьен отмахиваться стал, а тут – полиция. Забрали всех, конечно. Митка в город кинулась… вот, не знаю теперь – вЫходит что или без толку. Да без толку, конечно, что там... Если забрали – назад не жди. Этот дурень еще, говорят, и ругался, когда его забирали… короля, что ли, лаял. А у Митки семеро по лавкам и мать старая, уже не встает. С сумой пойдет баба…

- Что так сразу с сумой-то? – возразила Вета. – Если не виноват Этьен – отпустят.

- Сейчас тебе, отпустят, - вздохнула Катарина. – Ладно, подождем. Может, и выгорит дело…

Одного взгляда на Миту было достаточно, чтобы понять: не выгорело. Глаза у нее ввалились, волосы выбивались из-под платка, лицо было потухшим и каким-то отрешенным.

- Бабусь… - голос Миты звучал глухо и монотонно, - я просить пришла… денег не займешь?

- Расскажи, - попросила Катарина. Вытерла руки, села рядом, обняла соседку за плечи. – Расскажи, что узнала?

- Я там нашла одного… говорит, если заплачу ему, то сделает так, что Этьен не зачинщик, а только участник, и про ругань его… ну, про короля которая… говорит: забудем, из дела вычеркнем. Вот… теперь собираю. Все, что было у нас, выгребла, серьги свои с утра заложила, у матери кольцо взяла. Хожу теперь по соседям. Катарина, - Мита вдруг упала на колени, - Христом-Богом прошу, выручи! Хоть сколько-нибудь! Ведь если засудят его, мы же по миру пойдем!

- Да что ты передо мной бухаешься, ровно перед иконой! – рассердилась бабка. – Встань сейчас же! Не отказываю ведь. Обожди, у меня сколько-то отложено.

Она ушла в горницу, заскрипела крышкой сундука.

Ян озадаченно смотрел на бабку и чужую тетку, вертел головой. Вынул палец изо рта, притопал к Мите, осторожно погладил ее, так и сидящую на полу, по плечам. Женщина горько улыбнулась ему.

- Маленький…

- Сколько надо-то? – крикнула Катарина из горницы.

- Много, бабусь. Десять золотых просят.

- Эх, грехи наши тяжкие…

Вета нерешительно кашлянула.

- Так подождите… зачем же сразу взятку? Ведь если он не виноват, надо же… доказывать. Жалобу писать.

Мита и вышедшая из горницы Катарина посмотрели на нее, как на сумасшедшую.

- Жалобу? – переспросила Мита, словно не расслышав. – Да ты что, девица? Кому жалобу?

- Ну, как кому? Начальству!

- Да на кого?!

- Ну, на этих, которые забрали вашего мужа. На полицейских. Его ведь должны отпустить, если он не виновен, это же не по закону!

Мита горько рассмеялась, тяжело поднялась с колен.

- Эх, Вета-Вета, глупая девочка. Счастье твое, что ты никогда с таким не встречалась. Да разве закон за кого из нас когда стоял?

- Значит, надо адвоката…

И сама поняла, как глупо и нелепо это прозвучало здесь, в маленьком доме на окраине. Адвокат – он для богатых и знатных, для тех, кто перед законом – человек. А бедняки, которые десять золотых всей улицей собирают…

- Тетка Мита… Вы подождите, может, и отпустят его! Разберутся…

Катарина фыркнула, пересчитывая медяки. Ян, привлеченный звоном монет, подошел к столу, потянул монеты в рот.

- Не трожь, Янек, не трожь! – Вета торопливо взяла на руки сына.

- Отпустят, как же, - так же горько проговорила Мита. – «Кто за порог тюрьмы ступил, того не жди назад» - так, что ли, поется? Не-ет, выкупать надо, иного выхода нет.

Ян возмущенно завозился, вывернулся из рук матери и снова подбежал к столу.

- Вот, - Катарина сгребла деньги. – На тридцать серебром набрала. Возьми, Мита. Авось поможет…

- Спасибо, бабушка, - тихо сказала Мита и поклонилась. – Я отдам, честное слово! Спасибо!

Сжав в ледяной ладони монеты, она вышла.

- Как же, - с тоской сказала Катарина, глядя ей вслед. – С чего ей отдавать-то? Ох ты, Господи, царица небесная! Вета, что ты стоишь, как заговоренная? Смотри, он уже в муке весь перемазался! Ну и неслух!


* * *


Старый садовник Ламбе по ночам ворочался без сна, слыша, как посапывает рядом Лиз. Раньше… да, раньше он шел во дворец с радостью. Теперь работа отчего-то перестала приносить счастье. Никому не нужны теперь его цветы, и сам он никому не нужен. Идет война, и люди забыли, как дарить цветы, теперь они только плачут, теперь в цене черный креп да доски. Цветочницы стоят без работы, хлеб вздорожал, и уже пришлось рассчитать двоих слуг. Нынешний неурожай дорого народу встал. А средняя дочь недавно родила, но не хватает молока, и грудной Пьетро по ночам почти не дает ей спать. Ох-хо-хо. И со службы того и гляди, выгонят: кому теперь при дворе стали нужны букеты? Густав в цветах ни черта не смыслит, королева уехала… даже принцессы теперь нет, а она, помнится, так любила тюльпаны. Фрейлины – и те поутихли, и балов уже давно не было – война.

Да… раньше деревья зеленее были. Все у него есть, у Ламбе: и дом, и достаток, и в кубышке лежит на черный день… хотя, если дальше так пойдет, скоро и кубышки не будет, они уже дважды в нее руку запускали, а куда деваться? Старшенькой помочь надо, муж у нее пьет. Все есть, да радости нет. Да и чему тут радоваться? Тому, что у свояченицы сына убили на войне? Хорошо, у него, Ламбе, три дочери. Тому радоваться, что вчера в хлебной лавке, говорят, мальчонку насмерть задавили? А сегодня во дворце один молодой негодник, вновь принятый, сопляк еще, уважил – его, Ламбе, старым дураком назвал. За спиной, правда, но он услышал…

А было ведь и другое. Было так, что и Его Величество с ним, Ламбе, советовался. И королева однажды спасибо сказала и ручку поцеловать позволила. Да… Куда все минуло? Теперь во дворце все, точно собаки побитые, по углам прячутся…

Вот уж поневоле поверишь, думал Ламбе, в бабкины сказки. Кто его знает, может, и была правда в той истории про принцессу Альбину и лесных людей. Может, и не зря покойный Карл держал это деревце у себя в кабинете. Ведь и правда, король-то нынешний – так, сбоку припека Дювалям, да и трон получил по чистой случайности. Может, и не зря болтают про то, что он молодого принца изветом на каторгу упек. Он, Ламбе, болтать не любит, но уши у него пока еще есть. Вон из Приморья выживший принц Патрик (Бог весть, в самом ли деле принц) к столице шел, войско собрал. Собрать-то собрал, а далеко ли ушел? Едва стаял снег, двинули против него солдат… хотя сейчас и солдат-то днем с огнем не сыщешь, все кто на войне, кто – вон, на паперти культями трясет. В воскресенье как пойдешь к обедне, так чего-чего только не наглядишься: у одного руки нет, у другого – ноги… счастье наше, что три дочери, но уже внуки большенькие, вот и дрожишь: болтают люди, что скоро и подростков начнут забирать. Королю убоина надобна, мужиков уже не хватает. Старый Ламбе, копаясь в земле, хмурился и вздыхал.

Одна радость - деревце его живет. Та единственная веточка упрямо зеленела, словно наперекор всему, раньше своих уличных товарок выпускала весной почки. Прошлым летом набух даже один бутон и несколько дней стыдливо розовел меж сухих сучьев, а потом раскрылся, выпустил нежно-сиреневые лепестки. Ламбе, глядя на него, улыбался, гладил загрубевшими пальцами нежные листочки.

Лиз тоже привыкла к новому жильцу. Ламбе и раньше, бывало, приносил из дворца цветы, но все больше в горшках и так не дрожал над ними никогда. Иногда Лиз ворчала на мужа, если тот не успевал полить деревце вовремя, во время зимних холодов не хуже садовника беспокоилась и даже предложила переставить кадку ближе к печи. Однажды ночью – случилась минута – Ламбе рассказал жене сказку про истинного короля и наследников принцессы Альбины. Лиз не удивилась. Погладила мужа по голове и вздохнула:

- Кто его знает, правда ли…

- Если правда, - угрюмо сказал Ламбе, - то как еще Его Величество похвалит, если узнает, что дерево у меня. Ведь недаром поди велел выбросить…

- А как узнает? – резонно возразила Лиз. – Да и потом: что бы там ни было, но дерево-то ни при чем, верно? Да и потом, уже ведь сколько? – два года минуло. И не узнал никто. Пусть растет, тоже ведь… живая душа.

Старый Ламбе гладил волосы жены сухой ладонью и тихонько, неслышно вздыхал


* * *


В Леррене стояла духота. В бледно-синем, словно выцветшем небе не было ни единого облачка, и солнце раскаленным шаром висело, царило над горизонтом, заливая город потоками горячих лучей. Каменная мостовая в центре, казалось, вот-вот расплавится от зноя, и странно было думать, что еще только конец апреля; что же будет в июне? Южное лето когда щедро и ласково, а когда и безжалостно – например, если ни разу не бывает дождя.

В полдень на улицах не видно ни души. Даже ко всему привычные городские кошки попрятались в подворотнях в скудной тени. Собаки, вывалив языки, разморенно лежали под деревьями, ленясь даже лаять. Да и на кого лаять? Редко-редко пробежит в лавочку служанка, когда-никогда мальчишка-подмастерье просверкает пятками, торопясь с поручением. Королевские гонцы разве что… но этим жара не жара, холод не холод – у них служба такая. Вот мучаются-то, бедолаги, сдержанно сетовали горожане, глядя на несущихся во весь опор всадников на взмыленных лошадях. А бывало, и не жалели, говоря: сами себе такую жизнь выбрали.

Ближе к центру Леррена, конечно, зелени больше и тень погуще. Улицы уже не узенькие, так что не протиснуться – нет, даже две кареты и те разъедутся. Короткими перебежками, от тенечка к тенечку там пройти можно. Хотя тоже – кому ходить? Ну, ладно, дворяне, которые на государевой службе, к обеду домой заторопятся… верхом или в каретах, в которых и зной не так донимает. Ну, слуга с поручением… А кто свободен от тягот и хлопот, те только к вечеру покажутся, когда жара спадет, или вовсе уедут из города – кто в летнее поместье, кто в провинцию. Нынче, бывает, в провинции-то и спокойнее…

В воскресенье, конечно, народу побольше. Кто из церкви, кто в гости… ближе к закату парочки выходят – пройтись по набережной Тирны, платье новое показать, на девушек посмотреть… Но опять же – жара нынче такая, что и парочки подкосила. Раньше, чем сядет солнце, народ на улицы и не показывается.

Вот, например, этот долговязый малый куда в воскресенье идет и зачем? Жара, Страстная неделя началась, а он идет. Одет не Бог весть как, но пристойно – не то приказчик из лавки, не то писарь в мелкой конторе. Шаг спокойный, размеренный – значит, не так уж торопится, значит, не по срочному делу. Куда направляется, видно, знает – головой по сторонам не вертит… так, оглянется пару раз, точно давно здесь не был и новому удивляется. Но не из этих кварталов, точно. И куда понесла его нелегкая в такую жару?

Упитанная, но кудлатая шавка из дома купца третьей гильдии господина Терки проводила прохожего взглядом, подумала лениво, гавкнуть ли, поднялась… и улеглась на место. Ну его, жарко.

Долговязый свернул в переулок, ведущий от набережной к церкви, вытер лоб, вздохнул. Жарко.

Сегодня утром он приехал в Леррен, и пока все складывалось хорошо. В гостинице «Три петуха» комната нашлась сразу, и завтрак принесли наверх, и воды горячей удалось добыть. За день, проведенный в дороге, одежда пропиталась потом, лицо стало серым от дорожной пыли. Он уехал из поместья ван Эйрека рано утром, по прохладе (относительной, конечно) и рассчитывал добраться до столицы до закрытия Ворот.

- Не задерживайтесь в Леррене, Патрик, - попросил его Лестин при прощании, - там сейчас неспокойно. Помните про запрет на публичные гуляния, обходите людные места. Вас, как ни сильно вы изменились, можно узнать в лицо.

- Я буду осторожен, - серьезно пообещал Патрик. – Но вряд ли меня станут искать в обличье мещанина или чиновника. Не волнуйтесь, Лестин, со мной ничего не случится.

Он планировал остановиться в «Трех петухах» - гостинице, хозяин которой в свое время был Лестину сильно обязан. Если задержится в дороге, то въедет в город утром, заночевав на постоялом дворе в десяти милях от столицы. Днем встретится с Жаном и Ламбе, а вечером уедет… ну, или на худой конец следующим утром. К Ламбе Патрик пойдет в обличье неприметного горожанина; лучше было бы, конечно, мастерового, но мастеровой из него – «у вас на лбу написано «грамоте знаю, шпагой владею», - сказал ему Лестин. Идти же в дворянской одежде не хотел сам Патрик, чтобы не вызвать лишних подозрений. Сегодня воскресенье, на ярмарку едут крестьяне из предместий и окрестных деревень, так что вероятность попасться патрулю на улице или привлечь лишнее внимание в городе сводилась почти к нулю.

Он не стал останавливаться на постоялом дворе, надеясь добраться до Леррена до закрытия Ворот, но все-таки не успел, и ночевать пришлось в стоге сена, вернувшись назад и отъехав от последних домов предместья миль на несколько. Впрочем, выспался он неплохо, хоть не душно было, по крайней мере, и клопов нет. Ехать прямо к открытию Ворот не имело смысла: Жана отпустят в увольнительную не раньше десяти утра, и Патрик повалялся в сене, глядя в высокое небо без единого облачка. Господи, когда же эта жара кончится? Потом он купил молока в первом попавшемся доме, а с собой еще оставалось немного еды. В Воротах не спросили паспорт (а говорили, что теперь проверяют всех входящих), караульный только скользнул по нему взглядом; видно, тоже жара разморила. Так что пока все складывалось благополучно.

В гостинице Патрик с наслаждением умылся и переоделся в костюм, одолженный Августом у кого-то из слуг. Обычная одежда горожанина: потертые, но чистые коричневые штаны, такой же сюртук, полотняная рубашка, серая шляпа. Не то писарь, не то приказчик в купеческой лавке, не то учитель чистописания, временно оставшийся без работы. К господину главному королевскому садовнику оборванцем не пойдешь, так что выглядит прилично – и не привлекает внимание.

Они с Жаном встречались обычно на берегу, в укромном месте чуть левее Новой пристани. Сюда доносился портовый шум, но народу почти не было; вдобавок лужайка эта со всех сторон окружена деревьями, а от дороги ее отделяет плотная стена высоких тополей. Не видно тех, кто стоит на берегу, ни с дороги, ни с пристани – Тирна в этом месте делает изгиб, а дорога идет сначала в гору, а потом круто вниз. Отсюда, если идти берегом, недалеко до казарм Особого полка: Старую пристань, расположенную в центре города, и Новую – за городской стеной – соединяет тропинка, которая идет вдоль берега, у самой воды. Тропинка узкая, но нахоженная, и пройти по ней можно, минуя Ворота.

Патрик осмотрелся и сел на траву в тени раскидистого вяза. Берег в этом месте был довольно высоким, обрывистым; внизу лениво катила волны разморенная жарой Тирна. Патрик долго-долго смотрел на воду, нестерпимо сверкавшую в лучах солнца, потом расстегнул ворот. Эх, искупаться бы… Но нельзя. Пусть здесь тихо и безлюдно, но мало ли… с его-то шрамами светиться лишний раз. Одежда одеждой, но привлекать внимание все равно не стоит.

Где-то рядом, невидимая в траве, жужжала пчела. Жарко. Патрик вытер мокрый лоб и вспомнил вдруг, как они с Жаном встретились здесь первый раз полгода назад. Улыбнулся. Да, полгода минуло, тогда стоял сентябрь… самое начало. И жара была такая же…

…Чтобы найти тогда Жана, пришлось снова идти к тетке Жаклине: соваться в казармы Патрик не хотел. Тетка, завидев «бывшего пациента», обрадовалась так искренне и открыто, что Патрика кольнула совесть. Он вспоминал о ней, конечно, но нет бы хоть деньгами помочь… Захлопотала, усадила было за стол, но принц отказался и попросил только передать племяннику – он ведь в увольнение по-прежнему по воскресеньям приходит? – что хотел бы увидеть его и будет ждать завтра в полдень у реки. Тетка придирчиво расспросила его о здоровье, поахала над тем, «какой опять худой – что вас, дома не кормят, что ли? Или корм не в коня?», посетовала на дороговизну продуктов. Еще сказала, что Жан служит благополучно, и Патрик втихомолку облегченно вздохнул. Не тронул никто ни Вельена, ни тетку – и слава Богу. Просьбу о встрече обещала, конечно, передать.

Патрик понимал, что его появление будет для солдата совсем не таким радостным, как для Жаклины. Для Жана он – едва ли не призрак с того света, снова вечная опасность. Со времени его отъезда из Леррена они больше не встречались, и Жан, наверное, перекрестился облегченно – такую заботу с плеч скинул, и вот все заново… Но что же делать…

Все вышло так, как он и предполагал. Едва услышав просьбу рассказать о том, что делается в полку, Жан – они сидели рядом на траве – вскочил и испуганно замотал головой:

- Ваша милость, - он вытянулся, комкая в руках картуз, вытер враз вспотевший лоб, - ну не тяните вы с меня жилы! Ну, что вы делаете, я ведь жить хочу! Я и так уже… - он испуганно огляделся, - от собственной тени шарахаюсь, не то что… На мне и так греха висит – не рассчитаться, если прознает кто!

- Да, - кивнул Патрик, - прознает кто – тебе головы не сносить. А не надоело бояться, Жан?

- У нас и без того гайки закрутили – ни вздохнуть, ни охнуть, - не слыша его, продолжал Вельен. Он говорил торопливо и сбивчиво, как говорят о наболевшем. – Герцог наш… ну, Его Величество то есть – начальство прямое. Мы-то думали, легче жить станет, все ж таки Особый полк, нас и раньше муштрой не давили. А на деле – работы втрое добавилось, офицеры, как псы цепные, ровно с ума спятили. И все молчи, не смей пикнуть. И служба такая, что аж самому противно, мы ведь не чиновники какие, не палачи, мы все-таки гвардия. А на деле… тьфу. И попробуй кто пикни! А тут еще вы…

- Вот именно, - жестко сказал Патрик. – И у тебя есть выбор: или бояться и молчать вот так всю жизнь, и детей учить бояться – или помочь мне сбросить этот камень. Совсем сбросить.

Жан вздохнул, снова сел. Сорвал травинку, закусил.

- А ну как узнают? – спросил шепотом.

- Я же не прошу тебя кричать во всю дурь: долой короля, - пожал плечами Патрик. – О чем узнают? О том, что у вас в полку делается? О том, кто в какой наряд куда ходит? Так офицеры ваши и без тебя все это знают… а я не знаю. И насчет платы будь спокоен: не обидим.

- Да черт бы с ними, с деньгами! Ведь если проведают, что я вам что-то передаю, мне головы не сносить!

Патрик засмеялся.

- В самом крайнем случае, тебя убьют… да шучу, шучу. Но вообще… знаешь, Вельен, бывает так, что жизнь под сапогом становится хуже смерти. И вот тогда бояться перестаешь. Совсем. Ты подумай только: тебе ведь не только за себя дрожать надо, а еще и за тетку. Всегда. Всю жизнь. А если мы победим, ты сможешь жить спокойно, и она тоже. И никогда не трястись от страха, что за вами придут ночью.

Жан опустил голову.

- Так ведь это если победите…

- Я ничего не могу обещать тебе, - негромко сказал Патрик. – Я не знаю, сколько нам нужно будет времени, только надеюсь, что не очень много. И – да, все это время мы будем бояться. И делать свою работу. Но все равно мы победим, и вот тогда… тогда все будет хорошо.

- Мудрено вы говорите, ваша милость, - покачал головой Жан. – Не по нас эта мудрость, господская она. Нам-то все равно, при каких господах хребет ломать да в строю шагать…

- Если бы тебе было все равно, солдат, - Патрик посмотрел ему в глаза, - ты бы не рассказал мне всего этого. И не стал бы тогда, ночью, меня вытаскивать на своем горбу через весь город, рискуя.

Жан молчал.

- Ладно, Жан, - тихо сказал тогда Патрик. – Если боишься, то лучше не надо. - Он поднялся. Вскочил и Вельен, привычно вытянулся во фрунт. - Прости, что побеспокоил. Жаль, я надеялся на тебя. Желаю дослужить спокойно. Удачи.

Он повернулся и исчез в зарослях – кусты жасмина качнулись и сомкнулись за его спиной.

Палило солнце. Где-то над головой прожужжал басовито шмель. Вельен снова вытер мокрый лоб и выругался.

- Эй! – крикнул он сдавленно, делая шаг следом. – Эй, погодите, ваша милость!

Он нырнул в кусты, осторожно нащупывая тропинку.

- Да? – раздался голос где-то совсем рядом. Жан повернулся – и увидел Патрика, стоящего чуть ниже, на узенькой тропинке, неведомо как затерявшейся в зарослях. – Что ты, солдат?

- Погодите, - Жан тяжело дышал. – Я… а что вам сделать-то надо, ваша милость?

…Они встречались раз в месяц, и Жан, сначала державшийся напряженно и испуганно, становился с каждым разом все более злым, но странно спокойным. Он, так долго сомневавшийся, видимо, сделал выбор – и успокоился. Теперь, если что – все равно пропадать, так какая разница, сколько и чего на нем будет висеть. Если первые доклады его были отрывочны и неопределенны («примерно две сотни человек, а спрашивать я побоялся»), то теперь он говорил четко и раздобывал порой такие сведения, что казалось странным, откуда бы может это знать простой солдат. Он узнал, например, о предстоящей облаве в Университете, и господин Кристофер ван Эйрек успел предупредить тех студентов, кто был на подозрении в полиции: они успели уехать из города. Он докладывал обо всех арестах, беспорядках или волнениях в столице. Не сказать, чтобы сведения его носили немыслимую важность – но они помогали в мелочах. В таких мелочах, из которых складывается рутинная подготовка к заговору. Особый полк, казавшийся самым опасным противником именно из-за неизвестности, превратился благодаря рядовому Вельену в обычную задачу, решить которую сложно, но все-таки можно, если знать – как.

…Жан появился совсем не с той стороны, откуда приходил обычно. Как всегда, слышно его было за десять шагов – топал по-солдатски тяжелыми сапогами, словно зверь ломился сквозь кусты. Как обычно, хмуро поздоровался, вытянувшись во фрунт, и удивленно замигал, увидев перед собой не «господина», а не пойми кого. Потом узнал, заулыбался.

- А вам идет, ваша милость, - сказал с одобрением. – Вполне себе… я б вас и не признал, если б на улице встретил…

- Ну, спасибо, - улыбнулся Патрик. – Значит, и Густав не признает.

- Ну, вот это вряд ли, - помрачнел Жан. – Я уж упредить вас хотел, ваша милость: у нас тут такая работа началась. Хватают в городе всех подряд. Я теперь на другой участок переведен и вроде как старшим… ну, мне ж капрала присвоили, - в голосе его скользнула хмурая гордость. - Так вот, приходится с арестами ходить едва не каждый вечер. И все сплошь не к отребью какому, а к благородным. Это не ваших мы хватаем?

С лица Патрика слетела улыбка.

- У кого были?

- Вот, на улице Вязов были, там казначей, господин Франц Фицжеус, живет… жил. Вчера на площадь Трех Королей приходили – к господину Жутку, архивариусу. И наши ребята, кто ходил тоже, говорят… Не ваши?

- В чем обвиняются? – спросил Патрик резко.

- Да все в том же: государственная измена. Я почему про вас и подумал. Вы там поосторожнее, что ли…

В этот раз рассказ Жана был коротким, но то, о чем он говорил, заставило задуматься. Выходило так, что или Густав почуял неладное, или среди заговорщиков появился предатель. Аресты не коснулись вплотную тех, кто был в ядре заговора, но ходили близко, слишком близко: среди родственников и знакомых. Впрочем, на предателя не похоже: гребли «частой сетью», но вслепую: среди всех арестованных только двое были причастны к делу. Но где гарантия, что не потянут остальных? Оставалась, конечно, надежда на то, что Густаву в череде дел пока не до того, но… стало ясно, что нужно торопиться.

- Вот еще что, Жан, - попросил Патрик. – В последнее время во дворце не менялось расположение часовых? Нам нужно знать, где стоят посты и в каком количестве. И очередность караулов тоже… на вторую половину июня.

Вельен задумался.

- Далеко еще до июня-то, ваша милость. Ближе к делу будет ясно. Вам на какой-то день или так, вообще?

Патрик помедлил.

- Нужно знать, кто разводит посты в ночь на семнадцатое июня, - сказал он тихо.

- Хорошо, - кивнул Жан. – Сделаем.

После паузы спросил тоже едва слышно:

- Значит, недолго осталось?

Патрик улыбнулся и ничего не ответил.

Прощаясь, Жан помедлил. Сунул маленький, но тяжелый мешочек в карман, взглянул в лицо принцу – и попросил тихонько:

- Будьте осторожны.

И проломился сквозь кусты на тропинку, исчез с глаз.


Дом королевского садовника находился в «чистом» квартале Леррена: там, где селились богатые купцы, представители городских общин и городской голова. Одноэтажный, обнесенный красивой узорной решеткой, он смотрел на улицу тремя окнами с яркими ставнями, а еще три окна выходили в небольшой сад. Дорога к центру Леррена шла в гору, и Патрик порядком вспотел в своем сюртуке; раскаленная мостовая, казалось, обжигала жаром даже через подошвы башмаков.

Он шел и думал, узнает ли его Ламбе. Должен узнать. Сразу? Может, и сразу. Легенда, придуманная для отвода глаз, годилась для слуг или для жены Ламбе… принц усмехнулся: изображать торговца ему еще не приходилось. «Не откажите в любезности заглянуть к нам в оранжерею, мы хотели бы представить вам образцы саженцев, привезенных с Юга». Даже пакетики с семенами с собой, их насовал садовник господина ван Эйрека. Как называются те большие красные зонтики, которые так любит «дядя»? Черт, всю дорогу учил название – и опять из головы вылетело.

Однако, где же они просчитались? Или просто это вечная паранойя Густава? Самое плохое, что не знаешь наверняка…

Дверь ему открыла молоденькая служанка в накрахмаленном чепце с кружевами, в белом переднике, быстроглазая, кругленькая, с насмешливыми быстрыми глазами и носиком кнопкой. Она окинула его деловитым взглядом и, поправив выбивающиеся из-под чепца медные кудряшки, сообщила:

- Господина Ламбе нет дома, они с госпожой в гости уехали.

- Не скажете ли вы мне, - попросил Патрик, - когда господин Ламбе вернется?

Девушка повела плечиком: мол, это вы, сударь, видно, нехристь, в Божий день по делам бегаете, а наш хозяин воскресенье чтит.

- Не знаю, - смилостивилась наконец, - к вечеру будут. К дочери они уехали.

Но, закрывая дверь, взгляд на него кинула далекий от презрения, а куда как заинтересованный. И опять волосы поправила – этак кокетливо… Патрик вздохнул.

Что же, придется зайти еще раз, вечером. Да уж… ладно, ничего не поделаешь. Принц поднял голову, посмотрел на солнце. Полдень миновал, до заката еще далеко, и уже хочется есть. Найти, что ли, трактир попроще… серебра и меди у него с собой не очень много, а золото осталось в «Трех петухах». Жаль, конечно, что не удастся уехать вечером, ну да ладно. За комнату уплачено, можно вернуться туда… но до гостиницы так далеко идти. Да по жаре, да сначала вниз, а потом снова в гору. Нет уж… лучше сначала поесть, а потом пойти обратно на берег, подождать до заката там, у воды, у прохлады. Вот если бы можно было еще и искупаться…

Трактир он нашел быстро; не в самом центре, но и не у Ворот, и, судя по доносящимся на улицу запахам, готовили в нем прилично. Дверь была по жаркому времени распахнута, внутри полутемно… и, кажется, чуть прохладнее, чем снаружи. О, неужели прохладнее?!

Нет, показалось. Впрочем, не привыкать. Патрик заказал мяса и вареных бобов и в ожидании уселся за столик в углу.

Народу в трактире было еще немного, это к вечеру станет яблоку упасть некуда. Пока что только два стола у дальней стены сдвинуты вместе, и за ними веселится компания ражих мужиков (хм, явно запрет на «собрания больше четырех» они пропустили мимо ушей), да скромно сидит в противоположном углу невнятного вида чиновник в потертом, мешковатом костюме. Комната большая, рядом с дверью в кухню – стойка, за ней шкаф, полный посуды. Пахнет жареной рыбой и чем-то печеным, вкусным. Деревянные столы чисто выскоблены, лавки – тяжелые, длинные, и у одного из столов вдобавок стоит массивный табурет. Маленькие окна не дают достаточно света, и, несмотря на яркое солнце, полутемно, это и дает ощущение прохлады. Да, в такую жару и в погреб спрячешься. Хозяина не видно, от столов к кухне ходит только одна служанка; веселая компания у стены встречает каждое ее появление восторженным гоготом и попытками поухаживать, от которых девушка привычно уклоняется.

Заказ принесли быстро. Еда оказалась сытной и вкусной, заплатить пришлось недорого, и Патрик подумал, что все складывается хорошо. Привычная настороженность слегка опустила вздыбленную на затылке щетину, улеглась рядом. Он посидит здесь часа два, а потом… или вовсе не ходить на берег, переждать жару тут, а потом сразу к дому Ламбе? Светленькая, маленькая служанка с длинной косой, получив медяк «на леденцы», мило улыбнулась, присела в поклоне и, стрельнув глазками, убежала. Патрик вздохнул. Неужели Вета вот так же прислуживает где-то, улыбается всем подряд, отбивается от жадных рук?

Он ел неторопливо и, погруженный в свои мысли, только краем сознания отмечал взрывы гогота и отдельные реплики гуляк… вот они затянули песню. Постепенно трактир заполнялся народом; уселись за соседний стол двое мастеровых, зашел, едва не стукнувшись головой о притолоку, невероятно длинный молодой парень в щегольском жилете, с привешенной к поясу чернильницей – видно, приказчик из лавки неподалеку. Появился хозяин: невысокий, лысоватый, рубашка распахнута на волосатой груди, лицо все в мелких капельках пота. Теперь между столами бегали с подносами уже три служанки. А хозяин, похоже, держит работников в строгости – вон как торопятся, ловкие руки так и мелькают, а подносы с посудой явно нелегки. Судя по падающим из распахнутой двери солнечным лучам, клонилось к закату. Теперь остался свободным только один стол, да к Патрику пока еще никто не подсел.

Резкий звон бьющейся посуды привлек его внимание. Патрик поднял голову. Ну, так и есть. Ребята все-таки упились и жаждут развлечений. Пьяная компания (впрочем, поредевшая, теперь их осталось человек шесть) на все корки разносила хозяина за то, что пиво прокисшее. Ага… сейчас драться пойдут. Точно. Вот один высоченный, крепкий детина, уже идет, расставив руки, в сторону кухни.

От столов донеслось несколько возмущенных возгласов: кто-то из посетителей попытался урезонить буянов. Мол, и хозяин - человек честный, и пиво у него всегда приличное, а уж кормят – от пуза, так что вы, видать, господа хорошие, обознались с пьяных глаз. С места, впрочем, никто не встал.

Хозяин выскочил из кухни и возмущенно закричал, что в следующий раз он на порог пускать не будет таких гостей, которые посуду бьют и его, хозяина, в обмане обвиняют. А сейчас пусть-ка они попробуют не заплатить… на помощь уже спешил вышибала – крепкий детина, босой, в распахнутой на груди безрукавке.

Патрик молча наблюдал за ругающимися.

Вышибала, вывернув руку самому отчаянному из гуляк, потащил его к выходу. Сзади бросились на выручку двое дружков вопящего, вырывающегося «пострадавшего». Завязалась потасовка.

Вскрикнула одна из служанок, та, с косой, что подавала ему обед: мужик под шумок поймал ее возле кухни, схватил ее за руку, притянул к себе, от души облапал. Схватил крепко, но девушка вывернулась, метнулась в сторону, подхватив юбки… с перепугу кинулась не в сторону кухни, а в угол, где сидел за столом Патрик…

- Ах ты, …! – заорал мужик и двинулся за ней.

Патрик ловко и быстро поймал девушку за руку, дернул к себе, толкнул в угол между стеной и столом. Девчонка только пискнула испуганно…

- Остынь, приятель, - посоветовал спокойно, вставая.

- Да я тебя…! - мужику явно было море по колено.

Патрик ловко ушел из-под пьяного размашистого удара, коротко шагнул вперед и ударил буяна под дых – не со всей силы, просто чтобы остановить. Драться он не собирался. Мужик, скорее всего, не ожидал от худого и нестрашного на вид противника такой прыти, остановился, изумленно хватая воздух ртом, согнувшись едва не пополам.

- Всем стоять!! – загремело на весь трактир.

Бряцая шпорами, шпагами, в двери ввалилась стража…

… Через час служанка Марылька, всхлипывая, зашивала в кухне продранный подол и сбивчиво объясняла хозяину:

- Я ему даже ничего не сказала, сударь… а он лапать полез! Я же совсем ничего, сударь! А он ущипнул даже!

- И ущипнул, - ругался хозяин, - и что? Скажи, мадама какая, ущипнуть ее нельзя! А кто мне теперь за посуду платить будет? Я ведь тебя выгоню, Марыля, и не посмотрю на мать больную!

- Да при чем тут я-то? – зарыдала девчонка. – Они ведь уже пьяные были!

- Твое какое дело?! Пьяные, не пьяные – изволь обслужить! Они мне должны остались, и все из-за тебя!

- Что привязался к девке? - вмешалась повариха, дородная, неторопливая Линда. – Она к тебе нанималась еду носить, а не подстилкой служить. И деньги твои не себе забрала. Иди вон, спрашивай с полиции!

- Спросишь с них, - проворчал хозяин. Линду он побаивался, она могла и расчет попросить – а где он такую повариху найдет? Его трактир только на ней и держится. – У них что упало, то пропало. И откуда принесла их нелегкая, скажи на милость… Что мы, сами не разобрались бы?

- Ты разберешься, как же, - фыркнула Линда. – Только и горазд, что на девчонок орать да расчетом угрожать. – Она повернулась к Марыльке: - Да не плачь ты! Все ведь обошлось?

- Да… - Марылька опять всхлипнула. – Если б не тот господин…

- Какой господин?

- Ну, этот, который в углу сидел… Он же за меня заступился…

- Ну, и дурак, - сказал в сердцах хозяин. – За такую дуру заступаться – самому идиотом быть надо. Вот и довыступался, что самого загребли. А разобраться – так и ни за что вроде. Теперь ни в жисть не отпустят.


* * *


Господин Франц Гудка, начальник городской тюрьмы Леррена, суеверным человеком себя не считал. Однако была в его жизни одна примета, которая повторялась из года в год и из-за которой господин Гудка оч-чень не любил светлый праздник Воскресения Христова.

Нет, на саму Пасху все бывало очень даже достойно и приятно. И жареная курица, дымящаяся на столе рядом с закусками и пирогами. И нарядная теща, которая ради праздника обретала торжественный вид и даже умеряла фонтан красноречия. И румяное лицо его Анхен… Франц очень любил свою жену даже после пятнадцати лет замужества. И выход всей семьей в церковь: господин Гудка - высокий, полный той основательной полнотой, что только красит человека в возрасте, с тщательно расчесанными темными усами, в новом костюме - всегда имел очень солидный вид. И ликующее «Христос Воскресе!» младшей дочки; она, отцовская любимица, первая прибегала утром и теребила его за усы. Словом, все как у людей. Но вот потом…

Уже много лет, из года в год, сразу после Пасхи на господина Гудку начинали сыпаться неприятности. Всегда разные, но всегда неприятные. Масштаб мог быть любым: от скандала с тещей (две недели в доме стояла прямо военная тишина) до сбежавшего, как в позапрошлом году в аккурат в Светлое воскресенье, из тюрьмы уже осужденного на каторжные работы преступника по кличке Лыжа. На поиски Лыжи были «брошены лучшие силы», и заварившаяся каша едва не стоила начальнику тюрьмы его места. В списке неприятностей еще много чего числилось, и иногда Франц, тяжело вздыхая, пытался вспомнить, не проклинала ли его в детстве какая-нибудь цыганка. Уж он и к бабкам ходил порчу снимать, и в церковь каждый год на Страстной щедрый дар жертвовал – ничего не помогало.

В конце концов, господин Гудка даже привык. Может, думал он, это ему за удачу в делах и в жизни. А что, в самом деле? Семья – лучше не бывает (ну, теща… что теща… мама жены, да), по службе все отлично (скоро можно будет и собственный выезд завести), силой и здоровьем пока Бог не обижает… Не все ведь коту мышей ловить.

В нынешнем году о неприятности стало известно заранее, и господин начальник тюрьмы тихо молился про себя, чтобы этим дело и кончилось. Неприятность ожидаемую пережить всегда можно. Через неделю после Пасхи в тюрьму должно было пожаловать с инспецией высокое начальство. К визиту гостей тюрьму снаружи побелили и покрасили, в кабинете Гудки заменили скрипучий стол и стулья на новые, тюремному повару был отдан строгий приказ (ничего, успеет еще свое унести), в коридорах заменили факелы на новые, еще не успевшие отсыреть. Оставалась проблема нехватки мест в камерах, и вот ее-то и предстояло решить, и не за две-три недели, как обычно, а в ближайшие несколько дней. Страстная неделя всегда бывала для столицы урожайной: в преддверии праздника Леррен очищали от попрошаек, воришек, кто покрупнее, бродяг и прочего непристойного люда. Но ведь всех их нужно куда-то девать! А тюрьма-то – не мыльный пузырь, больше, чем есть, не растянется!

Самое поганое было то, что Гудка не знал: обычная ли это проверка или, что называется, по наводке. Должна бы быть обычная, их уже два года не трогали, как раз через год после побега Лыжи проверяли последний раз. Тогда все кончилось хорошо. Вроде волноваться не о чем, все «хвосты» они заранее подчистили. Но ведь кто его знает, как оно там на самом деле, мало ли у него, у Гудки, недоброжелателей.

Городская тюрьма была построена почти сотню лет назад, и за это время у нее только однажды чинили прохудившуюся крышу. Солидное каменное здание еще всех нас переживет, стояло и стоять будет, поэтому ремонтом никто особенно не заморачивался. Обычно в камерах бывало холодно даже зимой, когда топили печи, но в последние год-полтора народу набивалось столько, что от духоты заключенные теряли сознание. Не сахарные, не растают, тем более что обреталась в тюрьме всякая шваль. Благородных и самых важных из политических арестованных увозили обычно в Башню. Убийц и наиболее опасных воров содержали в подвальных камерах; вниз тюрьма уходила на целых три этажа, и там, конечно, и охрана была серьезной, и камеры – тесные, маленькие, но почти все одиночные, сиди не хочу. Сверху же располагались общие камеры, и вот в них-то народу набивали – как сельдей в бочке. И если проверка будет с желанием «накопать», то уж вот тут точно накопают. Условия, видишь ты, содержания проверять будут, и чтоб крыша не протекала, и кирпичи заключенным на головы падать не должны. Ладно хоть, время еще есть.

Словом, работа кипела, и господин Гудка уже надеялся, что больше, чем ожидается, неприятность не вырастет. Но закон подлости остался верен себе, и инспеция пожаловала не в назначенный день, а накануне. Как раз в разгар последней «уборки».

Высоких гостей было четверо… нет, пятеро. Среди них Гудка с удивлением увидел его светлость министра внутренних дел лорда Седвика, и сердце его упало. Стало быть, правда кто-то что-то шепнул… Трех других начальник тюрьмы не знал, но судя по богатству расшитых золотом костюмов, по снисходительному выражению лица и барской, важной походке, тоже птицы немалые. Один из этих троих, кажется, в такой комиссии впервые: оглядывается, удивляется, вопросы задает все время… сам в штатском, а выправка военная – сразу видно. И чего его в тюрьму принесло? Пятый казался мелкой сошкой: невзрачный какой-то, щупленький, и камзол на нем простой, и держится так… словно услужает. Гудка бросил на него беглый взгляд… и насторожился. Что-то как-то слишком уж он… незаметный, а взгляд – цепкий, внимательный... «прокурорский».

Но пока все шло хорошо. За чистоту двора господин Гудка удостоился одобрительного кивка, за строгость режима – удовлетворенного похлопывания по плечу. Крепость замков, прочность решеток на окнах тоже не вызывали сомнений. Тюремный казначей без единого слова предоставил все нужные бумаги; проверять их должен был как раз плюгавенький… вот откуда, должно быть, цепкий взгляд, настороживший Гудку. Господин Маславу будет работать несколько дней, и на это время ему будет выделен кабинет старшего надзирателя (окна на восток, солнышко, все как положено) и обед с тюремного стола (ну, за этим проследить несложно). Оставив господина Маславу наедине с кипой бумаг, один вид которых вызывал тоску, Гудка едва слышно выдохнул. Одна забота с плеч долой, и будем надеяться, что ничего лишнего не накопают, казначей ему головой своей за то ручался.

Некоторое оживление внес проход высоких гостей по камерам на предмет «жалоб и претензий». На громкое, равнодушное «Жалобы, просьбы, претензии есть?» тюрьма притихла. Несколько секунд царила тишина, и Гудка напрягся: эту тишину он знал хорошо. Потом из дальней камеры донеслось раскатистое:

- Есть жалоба!

Высокие гости двинулись на голос.

- Выйти к двери! – рявкнул Гудка. – Назваться!

Охрана насторожилась. На пороге возвигся высокий мужик с окладистой бородой.

- Луи Вежер, башмачник. У меня жалоба, - заявил он угрюмо.

- Слушаем, - равнодушно отозвался лорд Седвик.

- Меня ни за что взяли, - так же угрюмо заговорил мужик. – Не виноват я, а…

- Этот вопрос будет решаться следствием, - оборвал его лорд Седвик, - в ходе дела будет установлена степень вины. Следующий.

- У меня жалоба, - крикнул кто-то из другого конца коридора.

Комиссия обернулась.

- Морис Дырка, - заявил чернявый, похожий на цыгана молодой парнишка. – Осужден на пять лет каторги, жду отправки по этапу. Требую пересмотра дела.

- Подать жалобу в установленном порядке, - бросил лорд Седвик.

- Подавал, но отказали…

- Так в чем же дело? Просьбы касательно содержания в тюрьме есть?

Загомонившие было арестанты мрачно затихли.

Напряженно вслушивавшийся Гудка расслышал еле различимый шепот:

- Ага, им пожалуйся, потом в карцере сгноят.

Слава Богу, высокие гости предпочли эту реплику не услышать.

- Пройдемте дальше, - кивнул лорд Седвик, и процессия двинулась на второй этаж.

Спустя час Гудке стало ясно, что инспеция – обычная, без желания и намерения «накопать». Обед «с тюремной кухни» привел гостей в хорошее расположение духа, вино из личных запасов господина начальника удостоилось похвалы самого лорда Седвика, и Франц слегка расслабился. Окна его кабинета выходили на юг, и к середине дня солнце накаляло комнату, поэтому Гудка открыл окно и задернул плотную портьеру. Лица гостей стали светло-коричневыми, приятный полумрак успокаивал, нагонял дремоту. Снаружи доносился слабый шум.

- Когда будут известны результаты проверки, ваша светлость? – решился спросить Гудка, когда гости отставили в сторону тарелки и, развалившись на стульях, потягивали вино, заедая его фруктами.

- Как только закончит работу господин Маславу, - ответил лорд Седвик. – Но я думаю, господин Гудка, что вас не в чем будет упрекнуть. Право слово, тут не тюрьма, а настоящий рай. Давно я не ел таких щей… наверное, ваши клиенты на воле так не едят, как здесь, а? – он захохотал.

- Стараемся, ваша светлость, - вытянулся Гудка.

- Молодцы, - улыбнулся тот самый военный в штатском, имя которого Гудка от волнения не расслышал, а переспросить потом побоялся – то ли лорд Диколь, то ли лорд Миколь. - Тоже, что ли, к вам попроситься на неделю-другую? Отдохну, а то ведь и спать уже некогда…

- Лучшую камеру обеспечим, - решился Франц поддержать шутку. – Как только надумаете – мы всегда рады, ваша светлость.

- И не мечтайте, лорд Диколи, - притворно нахмурился Седвик, - Его Величество не отпустит. Ему без вас как без рук.

- Как сложно порядочному человеку попасть в тюрьму, - вздохнул лорд Диколи. – И почему я не родился бродягой?

Гудка заулыбался, откинулся на спинку стула. Крикнуть, что ли, чтоб подали еще вина? Бутылка уже почти пустая.

- Однако нам пора, господа, - заметил Седвик, промокая губы салфеткой. - А кстати, что за шум там у вас, господин Гудка? – он прислушался.

- Работаем, ваша светлость, - виновато проговорил Франц. – Конечно, виноват, затянули мы в этом году с сортировкой, но ведь и улов большой, за день не управиться.

Седвик вопросительно приподнял бровь.

- Набрали нынче многовато, - пояснил Гудка, - но перед Пасхой всегда так. С теми, кто поважнее, разобрались уже, да вы сами увидите, в бумагах все законченные дела обозначены. А мелочь всякая – уличные хулиганы там, мелкие карманники, кто впервой, попрошайки или кто в драке задержан – вот они пока остались. Так что теперь мы с ними возимся, кого куда.

- Интересно, - заметил Диколи, - и кого куда?

Гудка неопределенно пожал плечами.

- Да с ними-то обычно разговор простой – выпороть да выпустить. Если опять попадутся – в рудники. Их, в основном, баб много – проститутки там, нищенки, а мужиков пристойных мало – так, старики да калеки. Раз в три месяца мы, чтоб не возиться, всех разом порем да отпускаем. Но много их нынче, не успели управиться… мы, уж простите, вас завтра ждали.

- Без суда и следствия порете? - усмехнулся Диколи.

- Возиться еще с ними, - махнул рукой Франц.

- Не желаете взглянуть? – спросил Диколи лорда Седвика.

Тот поморщился:

- Насмотрелся. А вы любопытствуете?

- Да, хотелось бы. Мне мысль пришла в голову: не пополнять ли ряды наших доблестных воинов за их счет тоже? Как вы думаете, господин министр внутренних дел?

Седвик нахмурился.

- Мы уже отдали вам каторжников из половины лагерей, лорд Диколи, и все осужденные за убийство отправляются вместо виселиц в действующую армию. Не многовато ли будет? Кто-то должен работать и внутри страны. Но, в общем, лучше мы обсудим этот вопрос на заседании Совета… или в приватной беседе. Господа, не пора ли нам ехать?

Диколи поднялся.

- Благодарю вас, господин Гудка, соус к мясу был выше всяких похвал. А я бы все-таки хотел посмотреть на этих ваших… сортируемых. Господа, составьте мне компанию, а потом уже и поедем.

Комиссия спустилась во внутренний двор.

Несмотря на шум и гам, там царил довольно строгий порядок. Три палача работали у расставленных по периметру дворика столбов; дюжие охранники споро заменяли уже высеченных жертв на другие, не обращая внимания на крики и быстро и безжалостно пресекая попытки сопротивления.

- А баб куда? – спросил Диколи, с любопытством присматриваясь к молоденькой девушке, отчаянно рыдавшей у столба.

- По мастерским, в монастыри, кого в работные дома. Только ведь бегут, стервы, обратно на улицу. Сколько раз попадались уже поротые, а куда их? Не мужики, их в рудники отправлять – возиться только, мрут, как мухи.

- Да, улов велик, – заметил Диколи, медленно обходя двор. Остальные нехотя двинулись за ним. – Я и не знал, что в Леррене столько смутьянов.

- Да, порядочно накопилось, ваша светлость. Видите – все трое моих молодцов разом. Обычно-то они посменно, двое работают – третий отдыхай. А тут пришлось припахать… чтоб не возиться долго. Ну да они не внакладе.

Лорд Седвик украдкой зевнул, прикрыл рот рукой. Гудка обтер ладонью потное лицо. Жарко.

Один из палачей, умаявшись, опустил кнут, вытер со лба пот. Лицо его было сосредоточенно, но не жестоко; видно было, что он не получает удовольствия от криков наказуемого, а бьет сильно потому, что работа - не даром же хлеб есть. Охранник отвязал окровавленного бедолагу, истошно проклинающего всех на свете, включая родную мать, и потащил прочь. Другой подвел к столбу следующего, привязал, содрал рубашку…

- Ха, кто впервой, - посмеиваясь, сказал Диколи. – Этот-то – явно не впервой.

Он кивнул на наказываемого – спина того была покрыта старыми, уже побелевшими шрамами, явно следами кнута. Диколи подошел поближе, нагнулся.

- Тертый фрукт. А ты не беглый случайно, дружок? – он ткнул бедолагу в бок. Тот дернулся, но промолчал, отвернулся, словно его это не касалось.

Диколи сделал знак палачу подождать, тот послушно отошел. Дернул человека за руку, пытаясь рассмотреть запястье, полускрытое под веревками.

- Да Бог с ним, милорд, - проговорил Гудка. – Ну, может, пропустили…

- Лорд Диколи, - окликнул его Седвик, - нам в самом деле пора. Его Величество не станет ждать…

- Как дитя малое, - проворчал кто-то из гостей за спиной Гудки. – Что он, никогда бродяг не видел? Взяли его на свою голову…

- Одного пропустишь, другого, а там и… Да быть не может! – вдруг вырвалось у Диколи.

Диколи нагнулся еще сильнее, присмотрелся. Потрясенно выругался, выпрямился.

- Что случилось, ваша светлость? – спросил Гудка.

Диколи с силой схватил бродягу за волосы, развернул к себе лицом. С заросшего светлой щетиной, худого лица бродяги на лорда глянули пристальные серые глаза – несколько секунд, и человек дернул головой, высвободился.

Диколи вытер расшитым шелковым платком пот со лба, повернулся к начальнику тюрьмы.

- Гонца во дворец, быстро. Цирюльника немедленно. Этого – куда-нибудь… где нас никто не потревожит. Связать, но пальцем не трогать. Уйдет – шкуру спущу, ясно?

- Да в чем…

- Я сказал, живо! – рявкнул Диколи и замахнулся на оторопевшего Гудку. – Сыщики, мать вашу, исполнители! Какого… а если б проглядели?!

Развернувшись на каблуках, он почти бегом зашагал по двору. Седвик окинул недоуменным взглядом Гудку, бродягу, торопливо пошел вслед за Диколи.

Гудка обреченно посмотрел вслед лордам. Кажется, неприятность будет иметь продолжение. Да что такого случилось-то? Он взглянул на арестанта. Человек как человек, одежда небогатая, уже грязная – видно, недели две сидит, не меньше, и щетина на лице – уже не щетина, а почти борода. Молодой… не то приказчик из небольшой лавки, не то писец в конторе; таких на улицах – тысячи. На бродягу вроде не похож; за драку, что ли, попал или воришка?

Арестант, которого уже отвязывали от столба, посмотрел на начальника тюрьмы, перевел взгляд на удаляющегося министра – и захохотал хрипло, но громко и весело. Смех его заглушил и крики очередных вопящих под кнутом несчастных, и вопли галок, гнездящихся на крыше тюрьмы.


В просторной, светлой комнате на втором этаже царила тишина, несмотря на необычно большое число народу. Никогда прежде не бывало, чтоб в святая святых тюремного государства – кабинет начальника - вваливались разом солдаты, заключенные, придворные… и король, угрюмо сидящий за большим столом, барабаня по столешнице пальцами. Закуски, пустые бокалы – все сдвинули в сторону, только ваза с фруктами возвышалась перед Его Величеством. Все остальные стояли навытяжку – все, кроме двоих солдат, удерживающих за связанные за спиной руки арестанта, развалившегося на табурете. Он – неслыханно! – сидел в присутствии короля, да так вольготно и спокойно, словно не его тут рассматривали со всех сторон, словно с рождения привык – сидеть, когда другие стоят или суетятся вокруг него. И суетились – толстый, лысый цирюльник, мокрый от пота и страха, торопливо соскребал с негодяя клочковатую бороду и усы. Грязные светлые пряди падали на голые плечи, на пол, открывая худое лицо, украшенное ссадиной чуть ниже виска.

Наконец цирюльник обтер лицо клиента засаленным полотенцем и торопливо поклонился королю. Тот сделал жест рукой, Гудка швырнул несколько монет – и мастер, собрав имущество, растворился в воздухе. Король поднялся, подошел к арестанту. Сделал еще знак – солдаты вздернули того на ноги.

Текли томительные минуты.

Наконец король приказал:

- Все – вон!

Давка у двери, вихрь сквозняка – в комнате остались только Гудка, король, Седвик и Диколи. В солнечных лучах, падавших на пол, кружились, оседая, пылинки.

Король неторопливо обошел пленника со всех сторон, так же неторопливо приказал:

- Развернуть!

Диколи дернул бродягу за плечо, повернул спиной к окну, наклонил… На худой, исчерченной старыми шрамами спине арестанта темнела под левой лопаткой странная родинка – в виде креста.

Задумчиво и брезгливо Густав развернул его, приподнял подбородок пленника. Тот повел головой, высвободился. Король хмыкнул. Покачавшись с носков на пятки, постоял… и – будто даже недоумевающее - сообщил Диколи:

- Этого не может быть.

- Сир… - хрипло начал Диколи.

- Этого не может быть, - повторил король и обратился к бродяге: - Я же видел тебя мертвым.

Тот не ответил, только презрительная усмешка скользнула на миг по его губам.

- Я узнал бы его из тысячи, сир, - прошептал Диколи. – Но посмотрите еще… у Патрика должен быть шрам на бедре – свалился в детстве с лошади и…

- У него этих шрамов… - перебил раздраженно Гайцберг. Пригляделся: - Вот это – явно след ранения. И вот здесь… и тут. Как ты выжил, скотина? После такого не выживают.

Арестант молчал.

- А вот это… да кто угодно не выжил бы!

Брезгливо, едва касаясь, он провел пальцами по старому шраму. Патрик отстранился с презрением. Король так же брезгливо, но сильно ударил его в живот – тот охнул, скорчился... Гайцберг удержал его, схватив за волосы.

- Как ты выжил, мразь?! – процедил он сквозь зубы. – Как?! Или ты вернулся с того света? Дрянь, мерзавец, ублюдок! Отвечай!

- Считай… что так… - выдохнул Патрик.

Король отпустил его, отшвырнул, отряхнул ладони.

- Может, я сплю? – поинтересовался он в пространство.

Патрик кое-как выровнял дыхание, выпрямился.

- Что, Гайцберг, - насмешливо и хрипло проговорил он, - не спится ночами? Все еще боишься и ждешь? Или до меня никто не говорил тебе, что ты подлец и ничтожество?

Новый удар швырнул его на пол. Господин Гудка тихо крякнул в густые усы.

- Да будь ты проклят! - с отчаянием сказал король. – Будь проклят весь ваш род Дювалей!

- И ты в том числе, - простонал Патрик, пытаясь подняться.

Густав размахнулся было, чтобы пнуть его ногой – и неожиданно успокоился.

- Ладно. Значит, это судьба. – Он повернулся в сторону начальника тюрьмы, прикидывавшегося собственной тенью, и Диколи. – Заковать. В Башню. Пальцем не трогать, чтоб ни один волос с головы не упал. Он мне нужен. За жизнь ответите головой. И чтоб ни одна живая душа… слышали?

Франц Гудка обреченно вздохнул. Вот она, неприятность, в полной красе. Похоже, птица попалась важная… может, за поимку награду дадут? Ага, дадут, как же. Скажешь спасибо, если голова на плечах уцелеет…


* * *


Жизнь повторяется по спирали, думал Патрик. Когда-то он слышал это изречение, но не поверил ему. В самом деле, как может повториться то, что случилось когда-то и уже не будет? Как просто мечтать о счастливом будущем в девятнадцать лет.

Самое интересное, что ни разу у него не возникло ощущение несправедливости происходящего. Четыре года назад он бесился и сходил с ума именно от этого вот непонимания: за что? Сейчас все было правильно. Он обвиняется в государственной измене и знает это. Смешно. Правда, от этого не легче.

Он был спокоен. Надежда еще остается. На что? Бог весть. Жить без надежды нельзя, уж это-то он понял и оценил в полной мере. И впервые за все эти годы после побега мелькнула мысль: хорошо, что с ним нет Яна. Он не хотел бы для друга такогопродолжения… или конца? Странно, почему-то ему совсем не страшно. Словно ему теперь все равно, что с ним будет. Впрочем, после гибели Магды ему правда стало все равно. Но тогда еще Ян привязывал его к жизни… и Вета. Вета, Вета, Вета… Любимая. Жива ли? Бог весть.

Да, все повторяется. Опять холод металла на руках, цепь звенит при ходьбе. Впрочем, какой ходьбе – десять шагов вперед, пять в сторону, вот и вся ходьба тебе. В камере неширокий топчан, на нем тощий матрац и тонкое одеяло, рядом – стол, табурет… в углу ведро с крышкой. Крошечное оконце под самым потолком забрано частой решеткой. Довольно сыро и прохладно - подвал, а рубашка продрана на плече. Прежде, чем заковать, ему позволили умыться, а потом принесли поесть – еда простая, но довольно сытная… уже хорошо. Ешь и спи, пока есть возможность – глупо не воспользоваться…

Что остается? Ждать?

А в имении ван Эйрека ждет его сейчас лорд Лестин.

Вспомнилось вдруг – огромная зала, полная света и воздуха, отрывистые команды сэра Гэлона: «Раз, два, три… поворот, поклон». Как давно это было! Неужели и вправду с ним? Патрик засмеялся глухо и невесело.

Из городской тюрьмы его, крепко связанного, под усиленной охраной привезли в закрытой карете сюда, в Башню. Башня... Ночной кошмар для всех дворян королевства, тюрьма для особо опасных государственных преступников – да не для всех, для благородных только... Он даже подумал с усмешкой, не придется ли опять занять ту же камеру, в которой сидел в прошлый раз. Но нет: прежняя находилась почти на самом верху Башни, а теперь от входа его повели вниз по выщербленным множеством ног ступеням, по коридору и дальше – еще вниз, в подвал. На голову накинули капюшон, чтобы никто не увидел лица, а когда шли по тюремному двору от ворот, его окружили сразу пятеро солдат. И сразу, едва вошли сюда – суматоха, загудели, отражаясь от каменных стен, голоса, зазвенели по коридорам шпоры, ключи, ружья. Заковали сразу по рукам и ногам. А как же… опасный государственный преступник. Как глупо, Господи, как глупо!

Остаток дня и почти всю ночь он не спал; сидел, скорчившись на топчане, обхватив голову руками. Сумрак комнаты едва прорезали редкие светлые лучи, когда заскрипела дверь, и двое солдат появились на пороге.

- Выходи…

Он не спрашивал, куда его ведут. И даже не удивился, когда откуда-то из темноты коридора возникла рядом с ним высокая, знакомая фигура.

- Доброе утро, ваше высочество…

Патрик не ответил. Мимоходом оглядывался по сторонам. Интересно, где же они? Вниз, вниз… окон нет, сыро, затхлый запах, факелы, укрепленные вдоль стен, неимоверно чадят.

Неказистая дверь в конце коридора открылась легко и без скрипа – похоже, часто использовалась. Солдаты замерли на пороге. Гайцберг широким жестом указал внутрь:

- Прошу…

Комната как комната, довольно большая, вот только без окон, поэтому душно и затхло. Или не поэтому? Пламя стоящего в углу не то камина, не то жаровни и свечи в высоких подсвечниках освещают стол, пару стульев в углу, высокое деревянное кресло на середине свободного пространства, покрытые копотью и еще чем-то неопределенным стены. И… что это – в дальнем углу? Едва бросив туда взгляд, Патрик почувствовал, как внутри все свернулось в ледяной ком, и отвернулся, и больше старался не смотреть в ту сторону. Но – как не смотреть? Здоровенный, голый по пояс детина в засаленном фартуке перебирает с деловым видом инструменты назначения непонятного, но вида зловещего. Впрочем, назначение-то у них как раз понятное, оттого и сводит ужасом душу. Не смотреть…

- Вы мыслите в правильном направлении, принц, - хмыкнул Гайцберг, проследив взгляд Патрика. – И думаю, выбор сделаете тоже правильный. А пока присядьте… нет-нет, вот сюда, - он указал на приставленный к столу табурет и повторил со значением: - Пока…

Патрик опустился на стул, оперся скованными руками на грубую столешницу, чтобы унять дрожь, переплел и сжал пальцы. Не смотреть…

Король опустился напротив и придвинул к себе свечу. Махнул солдатам и палачу, те послушно вышли.

Несколько минут они молчали. Потрескивали дрова в камине; только этот треск да гулкий стук сердца – вот и все. Патрик отрешенно рассматривал комнату, потом перевел взгляд на короля – осунулся, под глазами круги… тоже не спал ночь?

- Что же, принц, - задумчиво и даже доброжелательно проговорил Гайцберг – и добавил издевательски: - Воскресший из мертвых… Ты все-таки проиграл. Надеюсь, ты сам это понимаешь?

Патрик перевел на него взгляд и промолчал.

- Я должен признать, что недооценил тебя. Тебя – и твоих сторонников, - выделил Гайцберг последнее слово. – Ты ведь не думаешь, что нам они неизвестны? Хотя… не все, да, не все. Но ты мне в этом поможешь. Расскажешь о тех, кто помог тебе выжить. Ведь расскажешь, правда? – он бросил выразительный взгляд в тот самый угол.

Патрик молчал. Лицо его оставалось бесстрастным.

- Я хочу, чтобы ты ясно представлял себе свое положение, - деловито продолжал король. – Мне надоела вся эта смута с законным королем и кучей самозванцев, и я намерен ее прекратить – любой ценой. У нас с тобой два варианта развития событий. Первый – ты подписываешь официальное отречение – неважно, с какой формулировкой, это можно будет придумать потом. Называешь мне тех, кто тебе помогал, и – с чистой совестью и душой убываешь в какой-нибудь монастырь или в провинцию, на выбор. Лучше в монастырь. Подчеркиваю – живым и здоровым. Это понятно?

Патрик молчал.

- Второй вариант… сразу скажу, мне он нравится куда меньше. Ты все равно подписываешь отречение и называешь нам имена, но уже после этого, - Гайцберг мотнул головой в угол. – А вот будешь ли ты способным потом куда-нибудь отбыть… гм, сомневаюсь. Разве только туда, куда я не сумел тебя отправить в прошлый раз… ну, или остаешься здесь в какой-нибудь камере… навечно. Не думаю, что тебе больше по душе именно такой поворот, но если ты будешь настаивать, мне сделать это несложно.

Патрик тоже перевел взгляд в угол, и по лицу его скользнула гримаса легкого презрения.

- Пойми, Патрик, я не запугиваю тебя. Но я хочу, чтобы ты в полной мере оценил все последствия своего выбора. Раньше, - в голосе короля прозвучала издевка, - ты не давал себе труда этого делать. Так начни хотя бы сейчас. Ты вывернулся в прошлый раз. У тебя был – да, был – шанс победить. Но судьба все же отдала тебя в мои руки. А я уж постараюсь, чтобы второй раз ты от меня не ушел.

Принц молчал.

- Я не хочу тебе смерти, - после паузы продолжал король. – В какой-то степени – оцени мою откровенность! – живой ты мне нужнее, чем мертвый. Живой и отрекшийся ты безопасен. Мне порядком надоели все эти народные самозванцы, прикрывающиеся твоим именем, и я не намерен давать им шанса. И с большим удовольствием выбрал бы первый вариант. Но… если ты не оставишь мне выхода, - он развел руками и засмеялся. – Я надеюсь, мы с тобой придем к общему решению. Мы ведь вполне можем сотрудничать.

Патрик посмотрел на него.

- Сотрудничать – с тобой? – проговорил он медленно, и опять презрение прозвучало в его голосе столь отчетливо, что король его почувствовал – и взбесился.

- Как хочешь, - как можно более равнодушно ответил он. – Но ты и вправду не оставляешь мне выбора. И - заметь! – ты подставляешь не только себя, но и тех, кто тебе предан. Я ведь все равно вытрясу из тебя их имена, и ты это знаешь. Чтобы ты не думал что я блефую: Маркк давно мертв, Марч раскрыт и сослан, Родорф за границей… Кто еще? Наверняка в этом же списке есть и Лестин тоже, и я до него доберусь, - пообещал король. – Хитрая бестия, водил меня за нос… но теперь ему не уйти. Но если ты хочешь, мы могли бы договориться – в том числе, и об их судьбе тоже. Тебе их не жаль?

Патрик смотрел мимо короля и молчал.

- Мне надоело разговаривать с мебелью, - сказал, наконец, король. - Я не хочу говорить в пустоту. Ты глупец, Патрик. И я опять убеждаюсь, что ты не стал бы хорошим королем – ты не желаешь идти на компромисс и не умеешь торговаться.

За дверью послышались голоса и звяканье металла.

- В общем, вот так, - подытожил Густав и встал. – Подумай, Патрик. До завтра. Я все-таки надеюсь на твое благоразумие. Если к завтрашнему утру ты не дашь мне внятного ответа… считай, что я тебя предупредил.


Все сказано предельно ясно, и ему предлагают выбор. Вот только выбора у него нет. Ни у него, ни… у остальных. Черт возьми, если б он был один! Ах, если б он мог рисковать только собой, но не теми, кто ему дорог!

Вот они, последствия твоего выбора – ты опять посылаешь на смерть тех, кто идет за тобой. Тех, кто тебе предан, тех, то тебе верит. Проклятье!

Есть от чего хотеть свихнуться, да вот не получается.

Есть Кому молиться, да только услышит ли Он его молитвы?

Есть кого проклинать, но что тому его проклятия?

Только на помощь позвать некого…

Какое-то время он метался по камере, кусая костяшки пальцев. Потом упал на топчан и провалился в спасительный сон без сновидений.


* * *


В поместье ван Эйрека поселилась тревога… Сначала она была ни с чем не связана – так, легкая тень витает в воздухе, трогает чернотой глаза, чертит тревожные складки у губ, сжимает дыхание. Потом тревога стала отчетливее. И наконец встала в полный рост, и даже имя ее стало известно: отсутствие Патрика.

Де Лерон уехал следующим же утром после именин – ему не с руки было задерживаться. Ретель, как и Лестин, свободный от государственной службы, мог остаться в имении подольше, но через два дня уехал и он, как ни уговаривали его погостить еще. Лестин, как условлено, должен был дождаться здесь Патрика.

Эти три дня остались в его памяти как последние счастливые дни перед тяжелыми испытаниями. Даже суматоха Страстной недели, царящая в доме, словно проходила мимо. Старики проводили все светлое время на воздухе – сидели в саду, вспоминали прошлое или просто молчали, гуляли по окрестностям, благо, весна снова выдалась жаркой и сухой. Несколько раз играли в шахматы, но господин ван Эйрек быстро признал, что противник ему не по зубам. Лестин улыбнулся: в свое время они с Его Величеством Карлом Третьим ночи напролет выясняли за доской, кто более искусный соперник.

Они засиживались за разговорами за полночь, но поднимались рано: дни стояли такие прозрачные, что жаль было тратить время на сон. Собирались нанести визит соседям, но, подумав, отказались: не то было настроение. Не хотелось визитов и разговоров, хотелось тишины и покоя – Лестин точно предчувствовал, что потом отдыхать не придется. Пили вино, воздавали должное почтение мастерству повара – Лестин смеялся, что вернется в столицу растолстевшим и не сможет влезть в сшитый недавно новый камзол.

- Вам полезно, - уговаривал его Август Анри. – Вы слишком устали, друг мой, и уже сами на себя не похожи. Ешьте как следует, у вас измученный вид.

- Некогда отдыхать, - отшучивался Лестин, - вот сделаем дело, тогда…

Ван Эйрек укоризненно вздыхал.

Но растолстел он или нет, а уже через два дня Лестин почувствовал себя лучше. Почти перестало болеть сердце, меньше стала одышка, голова болела только к вечеру. Видимо, и правда нужно было выспаться и отдохнуть.

Патрик должен был вернуться самое позднее в Чистый четверг. К вечеру пятницы Лестин забеспокоился – вряд ли принц мог так уж сильно задержаться в дороге, дождей давно не было, так что он не мог застрять в распутице. И не так далеко от столицы, чтобы заночевать на постоялом дворе из-за усталости лошади. Лестин отказался от верховой прогулки и до самых сумерек стоял у окна, выглядывая на пустой дороге силуэт всадника.

К полудню субботы он уже места себе не находил.

- Ничего, - успокаивая, сказал Август Анри. – Может, задержался где-то. Вернется.

- Где он мог задержаться? – проговорил хмуро Лестин. – Он знает, что ему нельзя долго находиться в столице.

Минула Пасха, потом еще несколько дней, и Лестин не выдержал.

- Поеду, - сказал он решительно. – Мало ли что. Даже если мы разминемся в пути, все равно: лучше быть в столице.

- Стоит ли? – осторожно отозвался ван Эйрек. – А если действительно разминетесь?

Лестин пожал плечами:

- Тогда вы напишете мне письмо…

Сидеть и ждать больше он не мог.

С этой минуты происходящее все больше и все страшнее стало напоминать те недоброй памяти осенние дни два года назад, когда умер маленький Август. Когда вот так же ждал лорд воспитанника, а потом услышал весть о его гибели. Нет, тогда он был моложе и крепче. Теперь – еще раз такой вести он не переживет.

Старый лорд молча сидел в карете и смотрел в окно на выжженную, высохшую землю, на проплывающие мимо поля – не зеленые, как полагалось бы в это время года, а желтые, сухие, на согнутые фигуры крестьян. Господи, спаси и сохрани нас! Нет, ничего страшного, конечно же, ничего – просто они с Патриком разминулись в дороге. Он приедет – и обнаружит дома письмо от ван Эйрека. Поговорит с хозяином гостиницы, где должен был остановиться принц, и узнает от него, что все хорошо, что Патрик там был и уехал, как полагается, несколько дней назад.

Патрик действительно остановился в «Трех петухах» - хозяин показал комнату, которую занял молодой господин ван Эйрек, и переночевал в ней. Но утром ушел – и до сих пор не возвращался.

- Я, правда, не видел, как он выходил, замотался, знаете… Но раз в комнате нет, а лошадь здесь – значит, недалеко ушел куда-то, верно? Вот и вещи его здесь, у меня, - хозяин кивнул на сверток в углу. – Ну, вещей-то там всего ничего, так что я их сюда перенес, к себе, а комнату снова сдал. Не дело ведь это, господин Лестин, что так долго комната пустая стоит. Я уж подумал: если вернется, так снова для него освобожу, а то что же постояльцев терять, комната хорошая, цена за нее всегда высокая. Прав ведь я, господин Лестин?

Лорд молча кивнул.

Вещи – нетяжелую сумку, плащ и перчатки – Лестин забрал с собой, коня приказал увести к себе домой. Вышел на улицу, едва не налетев на кого-то по дороге, и, сев в карету, горько задумался. Вот тебе и плохие предчувствия. Что же теперь делать?

Возница, не дожидаясь приказа, тронул лошадей, карету затрясло на булыжниках мостовой. Что же делать? Что делать?

Ладно, паниковать не будем. Одно несомненно - Патрик из столицы не уезжал. Дорожный костюм – в сумке, а одолженной у слуг ван Эйрека одежды нет – значит, он ушел к Ламбе. Встретился ли он с Жаном? И что могло случиться? Ламбе выдал? Ох, не хотелось бы так думать. Драка? Несчастный случай? Арест? Но кто и зачем мог арестовать обыкновенного горожанина, не бродягу, не воришку, мирно идущего по улице… мирно? Хм. Да нет, не станет же Патрик ввязываться в авантюры, он уже не тот наивный мальчик, ищущий справедливости, каким был три года назад. Опознать случайно его тоже не могли – ведь уже и не искали.

Получается, прежде всего надо его найти. Лорд угрюмо усмехнулся. Дорога знакомая: сначала лечебницы для бедных, потом тюрьмы, потом… нет, про Башню мы думать не будем. Как тогда, все как тогда. Мелькнула мысль: не наведаться ли к тетке Жаклине? Мало ли, вдруг что-то знает… Ждать до воскресенья, чтобы увидеть Жана, нельзя, а соваться в казармы Особого… м-да.

Лестин потер ладонями виски. Сначала домой. И поесть. Он кинулся в «Три петуха», едва доехав до дому, даже не переодевшись с дороги. Старый лорд тронул ладонью грудь слева. Опять больно. Нет, ничего. Просто отдохнуть с дороги и поесть, сегодня за завтраком ему кусок в горло не шел, да и вчера тоже. Как сильно трясет карету… неужели этот дурак гонит во всю прыть? Надо сказать ему, чтобы потише… помедленнее… больно…

Поплыло перед глазами, грудь пронзила стальная спица. Что это, опять сердце? Как некстати. Говорил ведь лекарь – не забывать капли пить. Больно… Еще немного, до дома, только до дома…

Сдавленно хрипя, Лестин откинулся на спинку сиденья. Сжал губы, стараясь удержать стон - и покатился в вязкую черноту…


Его вытащил из кареты кучер. На руках внес в дом, уложил на кровать; кинулись за доктором, жившим на соседней улице. По счастью, господин Миколь оказался дома и появился очень быстро. Дом замер, слуги ходили на цыпочках, шикая друг на друга. Сердце, сказал господин Миколь после кровопускания, больному нужен покой, еще раз покой, хорошее питание и никаких разговоров, лежать не шевелясь. Вот отчего бы, шептались слуги, ведь не так уж стар хозяин – живут и много дольше. Это все его эти поездки бесконечные, все по друзьям да по гостям, а дороги нынче неспокойные, вот и… ведь не мальчик уже. Да ничего, поправится. Первые несколько дней у постели Лестина дежурили неотлучно, потом, когда мало-помалу лорд пришел в себя, дом вздохнул облегченно. Теперь – только покой.

Оборвали дверной колокольчик, чтобы он не будил и не беспокоил больного. Кухарка ругалась на дворню шепотом, дворецкий, почуяв чих, опрометью летел во двор, все двери от души смазали маслом. Слуги любили старого лорда и искренне тревожились о нем. У кареты и у телег поменяли оси, скворца, жившего в клетке с марта, отдали соседям. Поэтому появление однажды ранним утром посыльного из дворца в сопровождении двух солдат было воспринято слугами не испуганно, а злобно. На незваных гостей едва с топором не пошли, шепотом требуя не беспокоить больного.

- …сказано вам – спит! – бубнил под нос дворецкий. – Не велено!

- Приказ Его Величества… - начинал было посыльный, но его опять обрывали:

- Не велено беспокоить, болен! Спит!!

Слуг, конечно, смели с дороги, поднялись в спальню. Но, кажется, вид иссиня-бледного Лестина, едва могущего говорить, озадачил посыльного больше, чем возмущение слуг. Трогать его не стали, ушли ни с чем. А Лестин, поглядев, как за незваными гостями закрылась дверь, засмеялся вдруг тихо и слабо, но беззаботно, а потом снова уснул.

Этим же вечером в дом пожаловал врач. Не Миколь, другой, дворцовый. «Надо же, - шептались слуги, - какую честь оказали: личного лекаря Его Величество прислал. Вот как ценят нашего-то… гляди ты!» Лекарь, худой и молчаливый господин лет сорока, был Лестину незнаком: не придворный врач, кто-то другой. Но кем бы он ни был, врачом этот господин оказался толковым: выслушал внимательно, расспросил как следует, ощупал и осмотрел больного, прописал пиявки и порошки, о которых Лестин и не слышал раньше, и пообещал прислать с посыльным сегодня же. После его ухода старый лорд задумчиво погладил бороду. Зачем он понадобился Густаву живым и здоровым? Господи, неужели…

Порошки эти Лестин решил не пить. Если уж король так заинтересовался его здоровьем, то теперь ему теперь чем хуже, тем лучше. Понятно же, что не от великой доброты так заботится о нем Его Величество…

Густав же, выслушав рассказ лекаря, с досадой дернул головой.

- Черт знает что! Но вы точно уверены, что это не обман?

- Так же точно, как в том, что я служу вам, Ваше Величество, - поклонился лекарь. – Так сыграть нельзя, Лестин действительно серьезно болен.

- Как долго он будет лежать? – хмуро спросил король. – Когда его можно будет… гхм… использовать в дело?

- Смотря, зачем и каким он вам нужен, Ваше Величество, - деликатно ответил лекарь. – Если живым, то я бы советовал повременить хотя бы пару недель. Больной слишком слаб и может не перенести не то что волнующей беседы, но и дороги до дворца. А если…, - он чуть заметно улыбнулся, - то не стоит напрасно тратить силы: там вопрос нескольких дней, по-моему. Ну, недель от силы. Дольше он вряд ли протянет.

Отпустив врача, Густав выругался сквозь зубы. Пусть бы он сдох, этот старый лис, туда ему и дорога. Но не раньше, чем распутается весь клубок, не раньше! Пока он нужен живым. Ах, какая досада, что даже с места его трогать нельзя! Думается, Патрик, увидев на дыбе любимого наставника, стал бы куда сговорчивее. Теперь его не зацепить…

А впрочем… почему именно наставника?

Далеко?

Но когда расстояние ему было помехой?


* * *


Где-то капала вода. Тихо – и оглушительно громко, и звук этот казался стуком земляных комьев, падающих на крышку гроба. Вода капала, капала… Патрик облизнул пересохшие губы. Кашель царапал горло.

Это только начало. Очень скоро за него возьмутся всерьез.

…Густав честно дал ему подумать – почти полных двое суток. Его не тревожили, только дважды в день приносили воду и еду – сытную, горячую, выносили ведро. Ночью Патрик почти не спал – не мог уснуть, лежал, отвернувшись к стене, и только к рассвету проваливался в короткое беспамятство. Вопроса, согласиться ли на предложение Густава, для него не существовало, как и сомнений в своей судьбе. Тревожило другое, вернее, другие – те, кто остался на свободе. Наверняка они уже ищут его, ведь минуло две недели. Станут ли продолжать дело без него?

Станут, подумал Патрик. Обязательно станут. Значит, ему нужно продержаться здесь живым чуть больше месяца… кстати, какое сегодня число? Успех их предприятия – его единственный шанс на спасение.

На третий день Густав сам пришел к нему в камеру. Остановился у топчана, вопросительно посмотрел на принца.

- Ну что? – спросил он. – Ты согласен?

Патрик покачал головой.

Густав помолчал.

- Жаль, - сказал он, наконец, спокойно. – Но ты сам выбрал. Патрик, поверь, мне не хочется этого так же, как тебе. Если передумаешь – тебе достаточно будет только сказать, и все закончится.

...Сначала все было спокойно и почти не страшно. Все та же камера жуткого, но уже знакомого вида, те же леденящие душу инструменты. Палач – неторопливый, обстоятельный мужик с густой короткой бородой – водил его по комнате, словно – и это было самое смешное – на экскурсии. Густой его голос журчал неторопливо и странным образом успокаивал, а в коротких, точных и почти ласковых жестах, которыми он касался всех этих железок, цепей, кнутов, чувствовалась… смешно – прямо-таки любовь к своему делу. Он был не любителем кровавой работы – он был мастером своего дела. А что дело такое, так не он виноват.

- Это вот, изволите видеть, дыба, - говорил палач, любовно проводя мозолистой ладонью по шерстяному хомуту. – Тут дело простое – виси дольше, кричи громче. Чем громче крикнешь, тем меньше провисишь. Вот сюда, извольте видеть, руки и вот таким вот образом они закрепляются. – У Патрика по спине поползли мурашки. – Если пытуемый оказывается упрям, то добавляется такой вот груз на ноги… но обычно одного верха хватает.

Гайцберг, сидя в углу, внимательно наблюдал за ними.

- Теперь идем сюда, - журчал голос. – Это у нас, извольте видеть, сапоги. Испанскими их называют, а я не знаю, так оно или не так…

Патрик, как мог, старался отвлечься – тщетно. Голос завораживал, лез в уши, не оставляя надежд на спасение.

- Ну, тут тоже просто – это у нас жаровня. Если кому, значит, холодно станет, - палач усмехнулся. – Тоже средство верное, прижгешь если – мигом язык развязывает. А уж если кто шибко упорный попадается, для тех у нас еще клещи есть…

«Господи, - молча сказал Патрик, - спаси и оборони».

- Ну, а тут вот самое простое, оттого и стоит у выхода. Это, поди-ка, всем известно, с люльки еще. Иль благородных-то не порют дома? – он засмеялся.

Да, самое простое – скамья, вытертая, почти отполированная сотнями тел, с ремнями возле ножек. Рядом – бадья с розгами.

- Розги – это так, для баловства, - сообщил палач, перехватив его взгляд. – Это для тех, кто послабже. А так - чаще вот, - он ухватил длинный, тонкий на конце и толстый у основания ременный кнут. – Тоже средство верное, хоть и из простых. Ну да сейчас сами увидите.

Он перевел вопросительный взгляд на Гайцберга – тот кивнул. Двое солдат быстро толкнули Патрика на скамью – он едва успел рвануться, притянули руки и ноги, примотали ремнями, подняли на голову рубашку.

- О, да вы, вижу, человек опытный, - с уважением проговорил палач. – Чья работа? Чаю, не наша, не столичная?

Патрик молчал.

- Каторжанин, - подал голос Гайцберг, наблюдавший за ними с явным удовольствием.

- Видно, - хмыкнул палач. – Те, говорят, больше плети любят. Ну, а мы по старинке…

…Потом Густав подошел, сгреб его за волосы, приподнял голову.

- Что скажешь? Не передумал?

- ……! – прохрипел в ответ Патрик.

Густав пожал плечами и снова кивнул палачу.

…Казалось, прошла тысяча лет, хотя день еще даже не закончился – только-только потемнело небо за решеткой окна. К вечеру начался озноб, в висках словно бухал молот, перед глазами плавали круги. Лихорадка. Завтра будет еще хуже. Надо уснуть. Надо. Спина горит огнем, саднят запястья, саднит горло – как ни пытайся сдерживаться и молчать, гордость не бесконечна.

Загремел ключ в замке, заскрипела дверь – принц не поднял головы, не шевельнулся. Шаги – неторопливые, тяжелые… неужели минула ночь и начинается новый день?

Багровый туман перед глазами слегка рассеялся – кто-то поднял его голову и поднес к губам чашку. Холодная вода обожгла сорванное горло. Патрик закашлялся, жадно глотнул еще, еще…

- Кто здесь? – хрипло спросил он, когда вода – так быстро! – кончилась.

- Я это… - негромко ответил чей-то голос.

Вывернув шею, Патрик повернул голову, прищурился. Кряжистый и широкий бородатый человек передвигался по камере почти бесшумно. Одет он был как мастеровой… и если б не окладистая борода и густой кашель, Патрик ни за что не признал бы в этом аккуратном, неторопливом ремесленнике – палача.

- Что еще? – устало спросил принц, отворачиваясь.

- Лежите, ваша милость, - успокоил его палач. Пристроил на столе фонарь, поставил кувшин, сел рядом с ним на топчан. Развернул принесенный с собой узелок, деловито засучил рукава. – Я вас подлатаю маленько. Лежите спокойно, только рубаху снимите, чтоб мне сподручней было.

- Это еще с чего? – изумился Патрик, попытавшись встать.

- Приказ, - развел руками палач. – Велено смотреть за вами, чтоб не померли раньше времени. Ну и так… по-человечески если, тоже…

- Это мне нравится, - заметил Патрик, кое-как стянув порваную рубашку, и снова лег лицом вниз. – Днем калечим, ночью лечим. У кого ж такое чувство юмора? У Гайцберга, что ли?

- Зря вы так, - вроде обиделся палач. – У меня ведь, кроме приказа, и сердце есть. А уж что днем – не обессудьте, работа у меня такая. Ну, вы тихонечко лежите, только постарайтесь не кричать, ладно? У этих стен тоже уши есть.

Патрик кивнул, вцепившись зубами в костяшки пальцев. В воздухе разлился резкий травяной запах.

- А вообще я вам вот что хотел сказать, - говорил палач, втирая в опухшие рубцы мазь. – Вы, когда придется, расслабьтесь, свободно лежите, как в постели. Оно и легче будет. Поди, заметили уж – я вам кровь отворил, а серьезных ран нет, так, шкурка содрана. Я свое дело знаю, оттого мне вас и отдали. То счастье ваше… попали б вы к Кривому – уже бы кровью плевали. А я аккуратно… вроде и приказ выполнил, и вы живы. Хотя если до огня дело дойдет, тут я вам ничем помочь не смогу, все всерьез будет. Ну, а пока не дошло – я постараюсь, беду-то отведу.

- За что ж такая милость? – простонал Патрик. – Или опять приказ?

Палач помолчал. Пальцы его двигались размеренно, жестко, но умело, не причиняя лишней боли.

- Вы зря так, ваше высочество, - проговорил он наконец очень тихо. – Я ведь помню вас… вы мальцом еще были, когда я сюда работать попал. Сынка моего батюшка ваш, царствие ему небесное, - он перекрестился, - помиловал. Тому уж дело давнее, но разве забудешь? А я вас сразу признал. Его Величеству я по гроб жизни обязан, а за батюшку вашего я и вам добром отслужу.

Патрик снова повернул голову, пытаясь рассмотреть лицо палача.

- Как тебя зовут?

- Мартин, ваше высочество. Лежите смирно, скоро закончу.

- Мартин… Просьбу мою выполнишь?

- Какую же? Не трогать, что ли? Ну, так это не от меня… не в моей это власти.

- Нет… Записку… весточку передашь?

Мартин остановился – и испуганно замахал руками:

- И не просите даже, не стану!

- Прошу тебя!

- Боюсь я, ваше высочество. Узнают если – мне головы не сносить. Не обессудьте… строго у нас с этим.

Он осторожно похлопал Патрика по руке.

- На бок повернитесь-ка… Ну, здесь вовсе ничего, к утру сойдет...

- Мартин… я очень тебя прошу. Если ты и правда хочешь помочь – передай. Всего два слова. Мне очень надо.

- Не могу я, - виновато сказал палач. – Никак нельзя.

Какое-то время оба молчали.

- Ладно, - проговорил, наконец, Патрик. – Нет – значит, нет. Забудь.

- Простите, - еще раз вздохнул Мартин. – Не могу.

Он отряхнул руки, встал.

- Ну, все. Нате-ка вот, глотните… тут настой травяной, лихорадку сбивает. Легче? Ну и славно. Завтра вроде ничего особо готовить не велели, так что вы будьте покойны. Только уж как возьмусь за вас, вы кричите громче, не подведите меня, ладно?

Патрик коротко засмеялся, закашлялся.

- Крепитесь уж, ваше высочество. А то и вовсе… - палач оживился, - сказали б этому кату то, что надо ему, да и шли бы себе на все четыре стороны? А?

- Я подумаю, - через силу усмехнулся Патрик. – Но обещать не могу.

- То дело ваше…

Мартин прикрыл его рубашкой, осторожно поправил тощее одеяло. Взял фонарь, кувшин и узелок, пошел к выходу.

- Спасибо… - сказал ему вслед Патрик.

- Не за что, - ответил тот, не оборачиваясь.


* * *


Полковник де Лерон, граф Ретель, капитан Фостер, полковник Эдвард Дьерт смотрели друг на друга и молчали.

- Что будем делать, господа? – спросил, наконец, Дьерт. – Уже почти три недели прошло...

На лица их падали красные лучи заката.

- Взят? – спросил, наконец, де Лерон.

- Почти наверняка, - хмуро откликнулся Ретель.

Они снова замолчали.

Закат угас, в комнату протянулись сумерки. Рыжий сеттер вошел и положил морду на колени хозяину.

Вопросительные, ожидающие взгляды, наконец, остановились на Ретеле.

- Что же, - проговорил граф. – Значит, взят. Но в любом случае дело нужно довести до конца. Если его высочество жив, это единственное, что мы можем для него сделать.

- Это если жив, - глухо откликнулся де Лерон.


* * *


Охрана у дверей камеры менялась каждый день, чтобы не допустить возможности сговора и побега. Конечно, кандалы – ручные и ножные; ну, хоть к койке не привязывали, и на том спасибо. В первые дни, когда Патрик был еще достаточно силен и крепок, в камеру к нему иначе как втроем-вчетвером не входили – боялись. Но он, подумав, решил не сопротивляться – смысла не было. Все равно скрутят и уволокут, а силы терять не стоит.

Кормили сначала неплохо; правда, через несколько дней еда стала напоминать помои, но в этом, видимо, было особое указание Густава – голодом можно сломать любого, быстро и просто. Несколько раз, приходя по ночам, ему украдкой подсовывал куски хлеба Мартин, но этого все-таки не хватало. Камера была сырой и прохладной – по летнему времени в тюрьме уже не топили. Впрочем, скоро Патрик перестал чувствовать холод – озноб, бивший его во время лихорадки, от температуры снаружи не зависел.

Им овладело странное чувство беспечности. «Делай что должно, и будь что будет» - вот когда он понял, что значат эти слова. Он должен молчать, вот и все. И искать возможность побега, даже если шансы на это с каждым днем падают.

Мартин приходил каждую ночь, ухаживая за арестантом с ловкостью опытного лекаря. Менял повязки, поил какими-то отварами, порой вполголоса говорил несколько успокаивающих слов, но больше молчал. Он перестал, наконец, советовать – безусловно, от чистого сердца – выдать Густаву все, что того интересовало, и Патрик был ему за это бесконечно благодарен.

С Густавом они виделись только в пыточной камере и не каждый раз. Бывало, обрабатывал его один Мартин – в такие дни бывало легче, потому что усердствовать палачу было особенно не перед кем. Но раз в два-три допроса король присутствовал обязательно; сидел в углу, закинув ногу на ногу, и время от времени повторял одни и те же две фразы: размеренные, повторяющиеся раз за разом. Фразы эти - «Отречение, Патрик» и «Кто тебе помогал?» - уже снились Патрику во сне.

В первое время допросы повторялись каждый день, но потом пришлось притормозить - не из-за того, что Густаву надоело или он переключился на другое, а из-за невозможности допрашиваемого быть употребленным в дело в пригодном состоянии. Патрик теперь плохо переносил боль – видимо, после каторги и ранений сопротивляемость боли упала, пусть и прошло уже два года. Он терял сознание после первого десятка ударов, после одного прикосновения железа, после первых секунд на дыбе. Конечно, его приводили в чувство с помощью оплеух и ледяной воды, но все приходилось начинать сначала. Король ругался, Мартин растерянно разводил руками – а что я могу сделать? – а Патрик через силу усмехался разбитыми губами. В такие минуты им овладевало странное состояние легкости и нереальности происходящего. Вот я, а вот мое тело; вот боль, но она – не я, она проходит сквозь меня и утекает дальше, через каменный пол, вниз, к центру Земли. Жаль только, что расплатой за это становились долгие мучительные часы в камере, когда все ощущения возвращались, и боль грызла тело железными щипцами. Но потом он все равно терял сознание, и в чувство его приводил уже Мартин. Все чаще Патрик по несколько суток отлеживался в камере, чтобы быть в силах хоть как-то отвечать на вопросы. Впрочем, он и в беспамятстве повторял одно и то же: «Нет».

И все-таки он не терял надежды. Вечерами и ночами, когда его оставляли в покое, пытался разговаривать с охраной, надеясь склонить их на свою сторону. Не оставлял попыток уговорить Мартина передать весточку Лестину, хотя палач упорно твердил «не могу, запрещено, не положено». Заставлял себя пить и есть все, что дают - пусть даже от одного вида и запаха приносимой ему еды мутило - чтобы сохранить силы. Главное – не выдать никого. И вырваться отсюда живым.

Один из допросов был особенно тяжелым. В конце концов, Патрик потерял сознание – не в первый раз, конечно, но очнулся уже в камере. Видимо, Густав решил, что сегодня вытянуть из него все равно ничего не удастся. Все тело горело, ныли вывихнутые плечевые суставы, кружилась голова, но мысли были четкими и ясными. Впервые за все это время Патрик с отстраненным спокойствием подумал, что следующего допроса он может не пережить. Если бы знать заранее, что все закончится именно так… наверное, лучше было бы тогда остаться на поляне вместе с Яном, отстреливаться до последней стрелы, а потом встретить смерть со шпагой в руке, рядом с другом, в бою… а не здесь, в вонючей и темной камере, на соломе. Да, так было бы, наверное, проще и легче. Все равно все получилось зря…

А кто бы вывел тогда из леса Вету?

Сколько он лежал так, Патрик не помнил, потом впал в забытье. А потом, кажется, уснул, а может, опять потерял сознание, потому что неожиданно обнаружил себя вовсе не в камере, а в странном, словно знакомом, но давно забытом месте – на серой равнине, где ничто не имело ни цвета, ни запаха, где было тихо, только доносился шум ветра, раскачивающего ветви деревьев где-то высоко-высоко.

Серый наст скрипел под ногами, и Патрик вспомнил, наконец, этот скрип и это серое небо. И обрадовался – значит, на этот раз действительно все…

Кандалов на руках и ногах не было, не было и боли. Тело ощущалось словно издалека, но все-таки ощущалось; никуда не делись ссадины и синяки. Патрик постоял какое-то время, оглядываясь. Потом пожал плечами и пошел вперед. Вперед здесь можно было идти куда угодно, но он двинулся к лесу, до которого не так далеко и было – три сотни шагов.

Волков в этот раз не встретилось: видимо, теперь ему и вправду сюда можно. Довольно скоро (а может, просто времени здесь нет) он вышел на знакомую поляну. И ускорил шаги, увидев сидящих у костра.

Ян услышал его шаги и поднял голову. И улыбнулся:

- Здравствуй.

Патрик заулыбался тоже, ощущая, как трескаются запекшиеся губы, но не чувствуя боли. Теплая волна разлилась в груди: наконец-то!

- Давно не виделись, - буркнул вместо приветствия Джар. – Быстро же ты…

- Что значит «быстро», старый ворчун? – весело спросил Патрик, опускаясь рядом с Яном. – Сюда быстро не хотят, как я понимаю, только в срок.

- А тебе не срок, не радуйся. Посидишь – и мотай обратно.

- Почему «мотай обратно»? – растерялся принц. – Я же…

- Нет, - качнул головой Ян. – Это мы тебя позвали.

Он сбросил с плеч куртку, кинул ее на снег.

- Подстели, а то простудишься.

- Да ладно, не все ли равно, - пожал плечами Патрик, но послушался. Аккуратно расстелил на снегу куртку, пересел на нее. Придвинулся поближе к огню и долго-долго смотрел на Яна. А Ян смотрел на него – и улыбался. И так они сидели и молчали…

Джар аккуратно ломал мелкие веточки и кидал их в костер, насвистывая какую-то мелодию.

- Ты изменился, - сказал вдруг Ян.

- Надо думать… Сильно?

- И да, и нет. Старше стал.

- Надо думать, - повторил Патрик. – А ты… ты-то как тут?

- Ну, если я скажу, что хорошо, - усмехнулся Ян, - ты все равно не поверишь. Но уж всяко лучше, чем ты сейчас. Нормально, бывает и хуже.

- Ян… - Патрик понимал, что говорит глупость, но не смог сдержаться, умоляюще взглянул на него, как когда-то давно: - Ян, вернись! Ты нужен мне!

И так же, как тогда, Ян ответил ласково:

- Ну что ты говоришь… Ты же знаешь, что это невозможно.

Он коснулся плеча Патрика.

- Тяжело?

- Д-да, пожалуй, - после паузы признался принц. - Так, немного…

- Он еще и гордый, - хмыкнул Джар.

- А где Магда? – спохватился Патрик, заоглядывался.

- Здесь где-то ходит, - махнул рукой Ян. – Мы не хотели, чтобы она тебя такого видела…

- А то она меня не видела! – фыркнул принц. - Всякого…

- Такого – нет, - серьезно сказал Ян. – Но не в этом дело, друже. Ты, кстати, не надейся, ты сюда не насовсем.

- А зачем вы звали-то меня? – спохватился Патрик.

- Да, в общем, низачем. Я соскучился, - он быстро взглянул на друга. – Ну и так… в общем, чтоб ты передохнул. Посидишь – и иди обратно.

Патрик невольно вздрогнул.

- Так надо, - едва слышно сказал виконт.

- Ян, - после недолго молчания так же едва слышно попросил Патрик, - возьмите меня к себе совсем.

- И не думай, - спокойно ответил тот. – У тебя на земле еще дел полно.

- Я больше не могу! - вырвалось у Патрика, и он опустил голову, стыдясь своей слабости.

- Можешь. Ты просто устал. Вот посидишь с нами, отдохнешь – и вперед. Тебя там ждут.

- Гайцберг, что ли, ждет? – фыркнул Патрик.

- И он тоже, - без улыбки согласился Ян.

- Сейчас кипяток будет, - сообщил Джар, - отвар сделаем. Попьешь с нами? Тебе бы глинтвейн сейчас, конечно, да вина нет…

Патрик поежился, обхватил ладонями плечи. Потом протянул руки к огню. Вроде и не холодно здесь, но… промозгло. И кажется, единственно живым здесь остался огонь… интересно, они-то чувствуют его теплое дыхание?

- А вы… я всегда смогу приходить к вам… сюда? Я ведь пытался, но…

- Нет, не всегда. Только когда очень нужно.

- Значит, сейчас – нужно?

- Сказано же – рано тебе сюда, - сообщил Джар. – Потому и нужно.

Он ловко снял с огня подвешенный на треноге котелок (голой рукой! не боясь обжечься! ишь ты, отметил Патрик), поднял стоящую на земле кружку, аккуратно налил до половины темный отвар, пахнущий горько и терпко. Протянул принцу:

- Держи. Пей, только осторожно – горячий.

- А вы?

- А нам-то зачем? – фыркнул Джар. – Нам уже поздно, мы отсюда все равно никуда не денемся.

Отчетливый холодок пробежал по коже, Патрик повернулся к Яну.

- Пей, пей, - успокоил тот. – Лучше будет, вот увидишь.

Отвар пах летом и скошенной травой. Принц вспомнил невольно стог сена, в котором они ночевали с Ветой.

- Ян, Джар… скажите мне, Вета… жива?

- Не знаю, - после паузы ответил виконт. – Здесь ее нет.

- Это ничего не значит, - вмешался Джар, - сюда не все попадают. Ее-то, может, сразу уведут, это мы вот тут… торчим…

- Не пугай человека зря, Джар, - мягко остановил его Ян. – Нет ее здесь, это точно. На земле ищи.

Патрик прихлебывал из кружки отвар и молчал. Молчал и Ян, глядя на него. Джар убрал с костровища треногу и поднялся.

- Пойду я… поброжу. А ты учти, виконт, что время кончается. Скоро ему пора.

- Я помню, - тихо ответил Ян.

Небо над головой оставалось все таким же серым, но воздух чуть-чуть потемнел. Вечер, что ли?

- У вас бывает ночь? – спросил Патрик.

- Нет. И дня не бывает.

- Здесь всегда так… серо?

- Всегда.

- А вы… что вы делаете тут?

- Не надо, Патрик, - попросил Ян. – Когда попадешь к нам насовсем, сам все узнаешь. Мне тоже… не очень хочется рассказывать об этом лишний раз. Да и нельзя.

- Прости.

Они снова замолчали.

Где-то вдалеке послышался волчий вой – сначала одиночный, потом подхватили другие, словно вся стая подняла кого-то и гонит к лесу. Патрик отставил в сторону пустую кружку, потянулся… Хорошо как. Нет кандалов на руках и ногах, утихла боль – да за одно это он готов был остаться здесь навсегда.

- Ты молодец, - тихо сказал ему Ян. – Ты правда молодец.

- Ты думаешь, я прав в том, что делаю?

- Прав ли ты, поймут только те, кто будет жить после нас. Но ты делаешь – и это главное. Ты… делай за себя и за меня, ладно?

- Я постараюсь.

- А боли не бойся. Она, в конце концов, конечна и всего только боль. Поверь, это не самое страшное… и даже смерть – тоже не очень страшно.

- Я знаю. Теперь я это точно знаю.

- Да… - Ян осторожно провел пальцами по дырам на рубашке принца. – Но тебе пора.

- Уже? Ян, но я… можно, я останусь здесь еще ненадолго?

- Нет, Патрик, - очень серьезно проговорил Ян, вставая. – Иначе ты останешься здесь совсем.

- Не самый худший вариант, - усмехнулся принц и тоже встал.

- Рано. Иди, прошу. Ты должен.

Пару секунд они смотрели друг на друга.

- Прощай, - тихо сказал Патрик.

- Нет, - поправил Ян, – до свидания.

…Клочок неба, видный сквозь решетку окна, посветлел. Утро? Сколько времени прошло? Патрик приподнял голову. Снаружи было тихо, где-то в углу царапалась и пищала крыса. Он пошевелил руками – послышался звон цепей. Значит, все-таки жив. Значит, это был только сон. Принц прислушался к себе и понял, что боль почти утихла. Слегка ныли плечи, но лихорадка отступила, ясной стала голова, и, кажется, сил прибавилось. Очень хотелось есть. Он приподнял руки (они слушались), поднес к глазам, сдвинул браслет ближе к кисти. В неярком белесом свете ему показалось, что ссадины, оставленные на запястьях кандалами, выглядели не так страшно. Значит, и остальные – тоже?

Сон или явь?

Патрик улыбнулся. Осторожно повернулся на бок, закрыл глаза. Сон пришел – настоящий, крепкий, и снилось ему летнее поле и лес, и солнце – такое, каким было оно давным-давно, еще в детстве.


До вечера его не трогали. Когда сменилась стража, принесли еду: тарелку с кашей и ломоть хлеба, кувшин воды. Каша оказалась неожиданно вкусной и почти горячей, и Патрик съел все до крошки, и хлеб сжевал с жадностью, стараясь есть медленно и тщательно. Воду не стоит выпивать сразу, лучше растянуть на всю ночь. Видно, он вправду пока еще нужен живым.

Он дожевывал последний кусок, когда в коридоре снова раздались шаги и заскрипела, открываясь, дверь. Патрик неловко дернулся, обернулся к двери.

И хмыкнул. В неверном и тусклом свете свечи он разглядел вошедшего и двоих солдат, вытянувшихся в струнку. Неторопливо проглотил остаток хлеба и снова улегся на топчан, не обращая на гостя никакого внимания.

- Мог бы и встать, - сухо заметил король, проходя. Махнул солдатам рукой, те мгновенно испарились. Дверь снова душераздирающе заскрипела.

- С чего это? – Патрик лениво потянулся.

- Я все-таки король.

- Дерьмо ты, а не король, - равнодушно сообщил принц.

- Да? – Гайцберг приподнял бровь. – А ты – весь в белом?

Патрик проигнорировал этот вопрос. Он лежал, кое-как повернувшись на бок, и смотрел в потолок.

- Ну, я, собственно, не за тем пришел, - король придвинул тяжелый табурет и сел. Огляделся, зачем-то потрогал свечу. – Я хочу с тобой поговорить…

- А я – нет. Тебя это не смущает? Ах да, тебе же не привыкать.

- Патрик, - Гайцберг помолчал. – Скажи, чего ты добиваешься своим упрямством?

Принц приподнялся на локте, с интересом посмотрел на него.

- Ты до сих пор не понял, Гайцберг? – он захохотал и снова лег. – Уничтожить тебя. Это же так просто.

- Ну, пока что куда вероятнее другой исход. Ты недолго продержишься, Патрик. Ты все быстрее теряешь сознание, все дольше лежишь после допросов. Объясни мне, к чему такое упорство? Я все равно сломаю тебя.

- Удачи в помыслах.

Несколько мгновений король молчал, барабаня пальцами по грязному столу.

- Я согласен пойти на небольшие уступки. Мне надоела эта бессмысленная война, отнимающая время. Подпиши отречение – и можешь убираться на все четыре стороны. Твоих сторонников я вычислю сам, это не так сложно. Тебя устраивает такой вариант?

Патрик покачал головой, перевел взгляд на трещину в потолке.

- Патрик, зачем? Чего ради ты так стараешься? Зачем тебе эта власть, ты все равно лишен ее. По праву наследства трон перешел к Августу, а от него – ко мне. Отец и двор отреклись от тебя, ты не имеешь прав на корону.

- Имею, Гайцберг. Имею. Даже не по праву наследства – по праву крови. И это ты сломать не сможешь никогда.

Король задумчиво смотрел на него.

- Послушай, Патрик, - медленно и чуть недоуменно спросил он, - неужели ты совсем не боишься боли?

Патрик с интересом перевел взгляд на герцога.

- Это в рамках допроса? – поинтересовался он лениво, закинув руки за голову.

Король прошелся по комнате, остановился рядом с топчаном.

- Не сочти притворством, но мне действительно интересно. Ты ведешь себя так, словно тебе все равно. До тебя в руках Мартина побыва