Book: Цыпленок жареный. Авантюристка голубых кровей



Цыпленок жареный. Авантюристка голубых кровей

Виктория Руссо

Цыпленок жареный. Авантюристка голубых кровей

Глава 1

Бедовая Цыпа

– Когда ее рука отвалилась, я чуть не подох от ужаса! – воскликнул Костлявый, нервно затянувшись папиросой. Худощавый мужчина трясся, словно от холода и суетливо переминался с ноги на ногу, понимая, что выглядит в глазах главы банды беспомощным идиотом, позволившим себя облапошить женщине.

– Тебя умыла баба! Разве такое может быть в моем окружении? – мягко уточнил человек, которого в преступной среде прозвали Козырь. – Что обо мне скажут? Козырь теряет свой авторитет и теперь его могут обвести вокруг пальца и дети, и женщины! Репутация в нашем деле имеет серьезный вес и если она тает, словно сахар, значит, стоит задуматься о том, чтобы уйти в тень. Ты слышал о Чарльзе Дарвине, но наверняка не понимаешь смысл словосочетания «естественный отбор».

Костлявый смотрел на оратора так, словно тот говорил на непонятном языке. Озадаченный мошенник потер рукой выпирающий подбородок, на котором уже появилась седая щетина и виновато произнес:

– Это моя вина, Козырь! И если надо будет, я покаюсь перед кем угодно. А если говорить за авторитет – все знают, что ты мастер своего дела и не допустил бы подобной оплошности… Разве Бога кто-нибудь может упрекнуть за то, что его раб грешен?

– Не поминай Бога всуе, Костлявый! – отрешенно произнес мужчина, стараясь не улыбнуться, сравнение с Всевышним тешило его самолюбие. Он откинулся на спинку здоровенного кресла, чувствуя себя очень значимым, и пристально посмотрел на провинившегося шулера, стоявшего в нескольких шагах напротив массивного дубового стола и опустившего голову, как нашкодивший гимназист.

Кобзарь Остап Александрович родился в столице Российской империи, чем очень гордился. Выходец из высших слоев общества был прекрасно образован и воспитан, молодой мужчина чувствовал себя комфортно в любой компании и мог поддержать разговор хоть о политике, хоть о трудностях воровского дела. В преступном мире его уважали и ценили, считая мудрым и справедливым, жестокость этот человек проявлял в исключительных случаях, считая, что обо всем можно договориться. До революции Остап был профессиональным картежником-шулером и благодаря своему криминальному таланту смог сколотить приличное состояние, которого лишился в первую народную революцию империалистической эпохи в пятом году. Благодаря царским тюрьмам он приобрел приличную репутацию и, вернувшись из мест заключения, быстро занял одно из теплых местечек в бандитской структуре. Остап Александрович занялся тем, что хорошо умел – шулерством, был завсегдатаем игорных домов. Со временем Козырь собрал банду, которая успешно потрошила кошельки населения, сам отошел от дел (садился за стол только в исключительных случаях), как правило, на заработки отправлялись «выпускники» его школы картежного обмана. Постановление Петроградского военно-революционного комитета тысяча девятьсот семнадцатого года призывало закрыть клубы и притоны, в которых производится игра в карты, но запретный плод, как известно, сладок и, несмотря на то, что игроки считались такими же отбросами общества, как пьяницы или цыгане, подпольные заведения принимали большое количество гостей, жаждущих легкой наживы. Для шулеров это не стало препятствием, наоборот, мошенники чувствовали полную свободу, ведь пострадавшие не могли обратиться в полицию и признаться, что занимались чем-то противозаконным, запрещенным, нелегальным.

– Эта баба странная! – продолжил оправдательную речь Костлявый, нервно кашлянув. – Я так и не понял: мастер она или профан! Никогда не видел, чтобы так вели игру… Я сосредоточился и начал следить и тут – ее рука! Отскакивает! Мы все за столом подскочили… Потом суматоха… туда-сюда… и она исчезла!..

Козырь тяжело вздохнул и, сославшись на срочные дела, спровадил своего подчиненного, понимая, что никакой полезной информации об интригующей незнакомке с отваливающейся частью туловища ему не получить. Костлявый поспешно покинул кабинет главаря, раздосадованный тем, что лишился доверия авторитетного бандита. Козырь некоторое время сидел, задумавшись, после чего встал со своего кресла и, обойдя его, прошел к стене, в которой была скрыта потайная дверь, он вдавил ее вовнутрь, та щелкнула и открылась. Через мгновение в кабинет впрыгнул человек невысокого роста, в банде его называли Ванька-Метла. Прозвище свое он получил по двум причинам: во-первых, его фамилия была Метелин, а во-вторых, его язык был словно помело, ему было не под силу хранить тайны и секреты. Болтун являлся ценным источником по большей части правдивых слухов и поэтому Козырь взял его под свое крыло, Ванька стал личным осведомителем, чем очень гордился.

– Что ты думаешь об этом? – уточнил властный мужчина, глядя сверху вниз на уменьшающегося в размерах от почтения Метелина.

– Я думаю, он говорит о дамочке, которую называют Цыпа. Я слышал о ней… да, она работает без налапников – одна. Манера игры не совсем обычная, но несколько раз она поднимала хорошие деньги, а после исчезала в суматохе. Любит мадама клевать чужие зернышки. Странность еще вот в чем: когда она присутствует на сеансе, постоянно что-то случается. Раз начался пожар – насилу потушили. Один залетный шулерок повредил руку – Цыпа воткнула в нее серебряную вилку, которую случайно уронил шустрик, разносящий выпивку. Дамочка клялась, что это случайность, но по мне так эта бестия просто зверюга. И была в сговоре с половым. Под шумок она исчезла.

– Цыпа! – усмехнулся, представляя пошлую дурочку, таскающуюся по увеселительным заведениям в поисках приключений.

– Да, у нее волосы желтого цвета и она… забавная. Как цыпленок. Так говорят.

– Но откуда она взялась? И где обитает? – заинтересовано уточнил мужчина. – Я хочу знать подробности.

– Мне нужно время, чтобы это выяснить. И… вознаграждение за старания.

Ванька-Метла с почтением склонился, словно делал глубокий реверанс и подал вперед руку. Главарь потянулся к массивной малахитовой шкатулке, в которой хранил деньги на мелкие расходы и достал оттуда пачку купюр, которые через мгновение оказались в руках довольного просителя. Ванька-метла ценил щедрость Козыря и обещал быть преданным до гробовой доски (при условии оплаты услуг).

– Новенькие! – произнес болтун с таким счастливым видом, будто получил лекарство от всех болезней, после чего взвесив на руке купюры, перевязанные лентой и принюхавшись, добавил: – И хорошо пахнут – одеколоном!

Козырь мотнул головой в сторону потайной двери, что означало конец аудиенции.

– Как будет информация о Цыпе – не мешкай! – произнес мужчина строго. – Эта дамочка смущает моих людей, и я хочу понимать, представляет ли она опасность. Ведь даже маленькое насекомое в состоянии повалить крепкий дуб, лакомясь его древесиной.

Ванька кивнул и исчез, зная, что главенствующий бандит не любит долгих бесед. Козырь задымил сигарой, развалившись на своем кресле, размышлял, как вывести бедовую Цыпу из игры. Его умиляло то, что мошенница проявляет фантазию и придумывает любопытные трюки для отвлечения внимания. В его практике подобного не было. Ходили слухи о зарубежном изобретении в конце девятнадцатого столетия, названном «механической рукой», на деле же это был стальной зажим, таящийся в рукаве, с его помощью подменялись карты. На родине он сталкивался с иными приспособлениями – «картоподатчиками» или, как он их ласково прозвал «чертиками из коробочки», с помощью них из рукава можно было подменить колоду. Сам Козырь предпочитал «чистое» шулерство, не признавал «костылей», желая обыгрывать при помощи тонкостей техники раскладки карт.

– Она отвалилась, Яшка! Я думала, умру от разрыва сердца! Прямо там отвалилась – в паутине карточных страстей! – громким шепотом произнесла Анна, вытаращив глаза на юного помощника. Молодая женщина размахивала искусственной рукой, чем смешила мальчишку, с трудом подавляющего смех.

– Маменька спит, – произнесла она, пригрозив своим маленьким кулачком. Яшка кивнул и снова негромко захрюкал. Анна же продолжала высказывать недовольство по поводу несовершенства конструкции, созданной по ее рисунку, согласно которому крепления должны были надежно держать на плече хитрое устройство – металлический каркас, облагороженный воском. Мальчишка сделал конечность очень аккуратно и изящно, кисть выглядела почти, как настоящая, «ненатуральность» выдавали лишь ногти. Опасаясь, что кто-нибудь из игроков будет излишне внимателен, Анна надела тоненькие перчатки. Она сшила специальное платье, благодаря которому, могла укрепить подделку и, спрятав свою настоящую правую руку в складках ткани мошенничать во время игры.

– Эти люди смотрели на меня за столом так, будто я чудовище, рассыпающееся на части! – возмущалась Анна, вспоминая лица, искаженные ужасом. – Хорошо, что заверещала девица рядом с пузатым банкиром, – это отвлекло внимание, и я смогла покинуть помещение почти незаметно. И даже прихватить немного деньжат… Крохи, конечно, но хоть что-то! – произнесла она недовольно, после чего протянула искусственную конечность Яшке, и устало выдохнула: – Забери это убожество и проваливай! Если мать ее увидит – сойдет с ума по-настоящему!

Лидия Васильевна в последнее время вела себя немного необычно, она уверяла, будто говорит с мертвыми. Иногда она советовалась с духами о принятии различных решений. Из-за часто повторяемой пожилой дамой фразы: «Какой спрос с сумасшедшей?», Анна сделала вывод, что мать придумала умственное нездоровье, чтобы было меньше вопросов. Старомодная женщина была чувствительна к мнению других и привыкла, что ответственность за совершаемые ею действия нес ее супруг, но после его смерти она чувствовала себя совершенно беззащитной и неуверенной. Легкие сбои в голове позволяли «оступаться» и растеряно пожимать плечами в неловких ситуациях. Анна поддерживала подобные приступы и всегда могла их использовать с выгодой для себя.

Яшка помахал на прощание изготовленным им муляжом руки и поспешно вылез в окно. Молодой парень был сыном кукольного мастера и с удовольствием постигал это таинство, надеясь превзойти родителя в умении создавать копии людей. Красивые изделия с фарфоровыми головами, пользовались спросом, но на рождение такого чуда уходило много времени, поэтому разбогатеть владельцу лавки игрушек не удалось, однако преданный своему делу человек не жаловался. Светловолосый улыбчивый мальчишка был единственным человеком, которому Анна доверяла. И лишь потому, что Яшка был не разговорчив – нем, как рыба и не грамотен – не умел писать, попадись ее сообщник в руки полиции, им было бы непросто выудить ценную информацию о женщине, желающей обогатиться нечестным путем. Попрощавшись с сообщником, девушка закрыла окно и кремовые занавески из тонкого состарившегося кружева. Оставшись в одиночестве, она с тоской осмотрела свою комнату. Все в ней было скучно и уныло также как и много лет назад. Внутренности помещения не менялись больше десяти лет: та же кровать с воздушной периной, которую она по привычке аккуратно заправляла, старый умывальник и столик для письма напротив старого зеркала, немного искажающего отражение – ничего лишнего, только самое необходимое.

– Спать! – скомандовала себе Анна. Невыносимая усталость сковала ее тело и мысли. Девушка сделала несколько шагов к кровати и как только ее голова коснулась подушки, сразу погрузилась в глубокий сон.



Глава 2

Ошибка природы

В какой-то заграничной книжке Лидия Васильевна вычитала, что детей, несмотря на принадлежность к высшему сословию, надо приучать к труду с ранних лет на случай внезапной смерти родственников во время эпидемии или войны, дабы юное создание смогло само о себе позаботиться. Согласившись с прочитанным, хозяйка дома запретила слугам наводить в комнате маленькой дочери и с пяти лет ответственность за внешний вид своего жилища несла Анна. Лидия Васильевна не терпела неряшливости и в случае неповиновения наказывала ребенка тем, что лишала на неделю сладостей и развлечений. На повторные отказы выполнять указания девочке запрещали покидать неприбранную спальню. Словно узница маленькая Аня сидела взаперти. Ей приносили еду – кашу без сахара, хлеб и молоко прямо в комнату. Неудивительно, что к семи годам она ненавидела стены своей «тюрьмы». Спустя несколько лет из домашнего заключения она перебралась в монастырь под Петроградом под опеку матери-настоятельницы. С глаз матери ее убрали благодаря ряду происшествий, изрядно попортивших репутацию известной в столице семьи. О своем заточении строптивая Анна вспоминала с отвращением, и на это было много причин: начиная от неприязни злобных монашек, мстящих ей за свободолюбие и дворянское происхождение, заканчивая духовным одиночеством, обострившимся в обители. Хоть ее и считали обычной воровкой, для Анны похищенные вещи являлись не просто развлечением, а возможностью привлечь к своей скромной персоне внимание. Еще ей казалось, что вместе со сверкающими драгоценностями, она приобретает частичку чужого счастья. Во всех домах, в которых она бывала, будучи ребенком, было теплее и уютнее, чем в их семейном гнезде в центральной части столицы, там царил холод отчуждения. Мать вела себя, словно вдовствующая бездетная королева, терпящая присутствие двух родственников рядом. Анне казалось, что внутри Лидии Васильевны ледяное сердце, которое она мечтала однажды растопить. Привязанность к дочери испытывал лишь отец, который часто извинялся перед ребенком за материнскую отрешенность. Еще Анна знала, что родители стесняются ее, ведь на фоне потомства посторонних людей она меркла, оставалась в тени чужих успехов. Всегда были девочки умнее, красивее и талантливее. Музицировала и пела Анна плохо, литературных пристрастий не имела, танцевала так, будто страдала хромотой и способностей к языкам и наукам у нее не обнаружилось. После того, как близкий семье профессор каких-то наук поставил диагноз «посредственность», интерес Лидии Васильевны к дочери окончательно угас. Именно тогда Анна придумала похищать чужие вещи, надеясь хоть в чем-то превзойти других. Однако каким было ее разочарование, когда никто не заподозрил о наличии криминальных способностей в обаятельной и на вид совершенно невинной шестилетней особе с огромными глазами орехового цвета с золотистой каемочкой.

Начинала Анна с мелочей – брала, к примеру, одну серьгу из комплекта тихо пробравшись в покои хозяйки вечера, в гостях у которой пребывало семейство. Учитывая, что мать почти не обращала на нее внимания, и казалось, будто не видела ее даже в те моменты, когда смотрела в упор, подрастающей мошеннице было несложно ускользнуть из поля зрения родительницы во время визитов в дружественные дома, во время которых Лидия Васильевна позволяла дочери присутствовать рядом с собой. Светская дама опасалась слухов, отбрасывающих хоть малейшую тень на ее семью. Отсутствие Анны рядом давало бы повод для слухов, которые могли разрастить до невероятных размеров. Нечто подобное произошло с ее приятельницей, которая стесняясь своей дочери с заячьей губой, стала закрывать ее лицо шарфом на балах. В обществе ее осудили и называли чудовищем.

Коллекция мошенницы пополнялась годами: кулоны, перстни, цепочки, запонки, заколки – чего только она не приносила из гостей. Обворованные дамы не замечали пропажи даже спустя несколько недель после ее визита, видимо решив, что украшение утеряно во время какого-нибудь праздника. Или же обвиняли прислугу – о подобных происшествиях периодически судачили в свете. Со временем Анна вошла в раж и не стеснялась забирать более крупные экземпляры для своей коллекции – колье и диадемы, пряча их в панталонах под платьем. Лидия Васильевна поняла о том, что ее дочь не чиста на руку, когда ей сообщили, что после посещения их семейством порядочного дома пропадало сразу несколько вещей (у хозяйки была привычка ежедневно перед сном перебирать свои сокровища). Наутро следующего дня мать влетела ураганом в комнату еще спящей дочери. Перепуганная Анна замерла, наблюдая, как в ее комнате проводится обыск. Лидия Васильевна быстро обнаружила тайник с крадеными вещами на дне огромного сундука с игрушками, которыми подросшая дочь давно не пользовалась. Девушка и не помышляла о том, чтобы найти своим трофеям другое убежище, потому как в комнате наводила порядок самолично, и была уверена, что о ее многолетнем увлечении никто не узнает. Лидия Васильевна вскрикнула и зажмурилась, надеясь, что это всего лишь сон, но реальность была плачевна, и унизительные обвинения подтвердились. Почти треть сундука, стоящего в углу комнаты, была засыпана дорогими побрякушками. Произошедшее стало громом среди ясного неба для обеих.

– Какой стыд! – возмущенно выдавила Лидия Васильевна дрожащим голосом. – Я надеялась, что это фантазии, сплетни… Люди любят болтать и очернять других, чтобы самим выглядеть чище и благороднее. Моя единственная дочь сотворила с нами ужасную вещь: казнила меня и своего отца публично и теперь ни один достойный дом не распахнет перед нами двери. Я не знаю тебя, Анна, ты для меня чужой человек!

– Так вот что для вас, маменька, важно: пустят ли вас в свой дом чужие люди! – зло выпалила девушка, глядя на свою мать с презрением, та в свою очередь подлетела к кровати, словно фурия, и влепила звонкую пощечину дочери. От боли из глаз Анны покатились слезы, она закрыла лицо ладонями и захныкала, словно маленький ребенок.

– Мы не воспитывали воровку, – выдохнула Лидия Васильевна, не придавая значения трагическому спектаклю, старательно разыгрываемому девушкой. – Вынуждена признать: ты – ошибка природы! Ведь мы с твои отцом не должны были иметь детей! Я наивно полагала, что беременность – Божий промысел и награда за мою праведную жизнь и смирение, но оказалось к твоему появлению причастен дьявол! – эти слова стали заключительной частью в их недолгой беседе. Мать развернулась и покинула комнату разоблаченной Анны, не желая говорить с ней и не принимая ее извинения. Отец предпочел отмолчаться и в тот же день покинул столичный дом, перебравшись «подальше от стыда» – в провинциальную усадьбу под Тулой. Репутация семьи была запятнана, и решение о том, как поступить с непокорной дочерью разочарованный родитель поручил Лидии Васильевне. Спустя несколько недель она объявила через прислугу, что отправляет дочь на перевоспитание в место, где запутавшейся греховоднице предстоит искупить свою вину и получить прощение свыше, потому что, как считала ее мать, люди не так сильны, и милостивы как Бог и не смогут забыть того, что сотворила юная воровка. Анна была рада смене декораций, до ссылки ее жизнь трудно было назвать счастливой. «Что может быть хуже?» – наивно полагала девушка, садясь в закрытую карету под покровом ночи. Ее отправили, как нечто ненужное и отвратительное.

В монастыре за перевоспитание безбожницы взялись рьяно, с одержимостью, не присущей богобоязненным людям. С первых дней пребывания в обители ей запретили пользоваться оскверненными руками, и крепко связав их веревкой, заставили все делать при помощи челюстей.

– Рот может быть занят либо молитвами, либо полезным трудом! Ничего лишнего им делать не надо, – произносила настоятельница, пригрозив чуть искривленным указательным пальцем. Вместе с нечестивицей в комплекте она получила большую сумму денег от Лидии Васильевны на содержание и не скрывала радости по этому поводу. Немолодая монахиня любила выпить, и от нее всегда пахло водкой, но по официальной версии божья невеста натирала больную спину спиртовой настойкой. Анна как-то не удержалась и дерзнула высмеять «недуг» настоятельницы, назвав ее при этом пропойцей, за что жестоко поплатилась: несколько дней невольнице пришлось провести в «темнице для усмирения гордыни» – помещении, в котором было холодно даже летом. Она сильно заболела, без надлежащего ухода (присмотр за воровкой, не контролирующей не только руки, но и свой язык, не был разрешен) и ее состояние стремительно ухудшалось.

– Помогите мне, – умоляла Анна, дрожа всем телом от озноба.

– Не положено! – грубо отвечала старая монахиня, с отвращением разглядывая обнаженное юное тело. – На все была воля Божья! Коль помрешь – так тому и быть!

– А как же сострадание? – стуча зубами, прошептала девушка, понимая, что увидеть рассвет следующего дня шансов немного.

На удивление служительниц девица оклемалась спустя сутки. Это чудо списали на милость Господа. Анна наивно полагала, что теперь ее надзирательницы посчитают, что оступившаяся горемычная девица искупила вину, коль Всевышний оставил ее в живых, но настоятельница сделала иной вывод, заявив:

– Видать, в раю для тебя места не нашлось. Продолжай стараться, упорно искупай свои долги перед Небом и отмывай свою честь! Авось и свезет – распахнуться заветные врата!

Из кошмара будней ее спас садовник – молодой человек из деревеньки, соседствующей с монастырем. Он притворялся горбуном, чтобы подзаработать немного денег в святой обители. Анну как-то направили принести трудившемуся на жаре «уродцу» крынку воды. Девушка тихо подошла к работнику, и какое-то время наблюдала за тем, как старательно он подстригает кусты, после чего громко поздоровалась, от неожиданности садовник распрямился и тем самым выдал себя. Обманщик взял клятву с монахини и даже заставил побожиться, что она его не сдаст. Так у них завязалось нечто вроде дружбы. Вместе они фантазировали, как умчатся подальше от злобных святош и будут жить в свое удовольствие. И однажды ночью юная воровка бежала с притворщиком. Несколько месяцев парочка скиталась по населенным пунктам вокруг столицы. Молодой человек по имени Федор больше не изображал горбуна, он был невысокого роста, крепкий и широкоплечий. Его круглое лицо обрамляли золотистые кудряшки, в глазах светился огонек азарта и лукавства. В побеге с юной незамужней девицей он преследовал свои цели, но Анна оказалась крепким орешком. Не желая отдать ему честь, и настаивая на венчании, упрямица совсем скоро осталась в одиночестве – ее спаситель сбежал в неизвестном направлении. Путешествие без мужской поддержки для юной особы оказалось слишком опасным, столкнувшись с трудностями и вымотавшись в дороге, беглая монашенка была вынуждена вернуться в родной город. К счастью нерадивой скиталицы двери дома перед единственной дочерью не захлопнулись, мать, хоть и без восторга, но все же впустила ее в свою жизнь. Оттаяла пожилая женщина в связи с историческими событиями, связанными с бесконечными бунтами и кровопролитиями, а также объединением пролетариев всех стран, о происшествии, порочащем семью Анны, все забыли. В новом мире, строящемся на костях аристократии, не было необходимости проникать в тайники с фамильными драгоценностями украдкой, как считали представители интеллигенции, самые опасные воры были у власти и разоряли они открыто и бесцеремонно. Стиралась грань, разделяющая дворян и рабочий класс, все были просто людьми, стремящимися в неизвестность, именуемую «будущее». Переиначивались уклад и скорость жизни. Активно развивалась промышленность – строились железные дороги, позволяющие уезжать на дальние расстояния и в краткие сроки преодолеть тысячи километров, пролетки сменяли тарахтящие автомобили. Кого-то технический прогресс пугал, но большая часть населения, а особенно молодежь, одобрительно кивали новшествам. Послереволюционное время диктовало смелые тенденции и во взаимоотношениях между противоположными полами. Женщин призывали раскрепощаться – не пренебрегать добрачными половыми контактами, становясь при этом «полноценной частью общества». Укорачивались платья, загар больше не осуждался, и рычать по-французски перестало быть обязательным. Девушки больше не были узницами родительских домов и могли до замужества появляться в общественных местах в компании кавалеров. Некоторые современные революционные лидеры призывали даже игнорировать брак, утверждая, что он является буржуазной прихотью, и устарел как форма отношений. «Сохранится ли семья в коммунистическом государстве?» – витал в воздухе вопрос, на который пока не было ответа. Госаппарат был занят строительством новой страны и устранением негативных последствий революции семнадцатого года. Те, кто жили в царское время, отторгали новшества, ругая крах нравов. Анне же нравились перемены, и она внимательно вслушивалась в речи большевиков, но становиться на баррикады не спешила, предпочитая наблюдать за происходящим со стороны.

Глава 3

Корона «династии»

Провальная игра и казус с отвалившейся рукой заставили мошенницу серьезно понервничать. Она не боялась быть пойманной с поличным, но опасалась мстительных, не гнушающихся убийством конкурентов, способных причинять физическую боль. Все в Петрограде знали поучительную историю о бывшем шулере, чудом выжившем после жестоких разборок. Ему разбили молотком кисти рук и бросили умирать в канаве. В результате доктора ему ампутировали то, что восстановлению не подлежало, оставив две культи, и от горя он сделался не только физическим калекой, но и умственным. Его можно было встретить на Невском проспекте просящего милостыню у прохожих.

Анна внимательно рассматривала свое лицо, сидя у зеркала, мысленно ругая себя за приступы паники и трусость. Ее снова мучили сомнения: оправдан ли риск? В этот раз ей удалось ускользнуть, но возможно в следующий поход пара головорезов настигнет ее и отнимет конечность по-настоящему! Против опасности она могла поставить лишь… тоску, вызываемую жизнью в доме матери. Отказавшись от ночных приключений, девушка будет вынуждена преданно служить богине-скуке до момента, пока не скончается кто-то из двоих: она или ее родительница.

– Риск – дело благородное. Так что, вперед! – строго отчеканила девица своему отражению. Иногда Анне казалось, что в ней живут два человека, которые никак не могут договориться между собой. Один из них был воплощением добродетели – трусливый и неуверенный, мешающий расправить крылья второму – азартному и отчаянному, жаждущему приключений авантюристу, не боящемуся ничего на свете. Мошеннице даже нравились эти внутренние баталии, они придавали ее существованию смысл и заставляли чувствовать биение собственного сердца.

Желтый парик, украденный в одном салоне мод и предназначенный для походов «на дело» девица спрятала в шляпной коробке. Золотистые волосы выглядели вполне натурально и едва доходили до плеч, а главное – в сочетании с косметическими средствами меняли ее лицо почти до неузнаваемости. Свои длинные русые волосы Анна аккуратно упаковывала под солнечный ореол, делающий ее совсем другим человеком. Платья, дополняющие образ расчетливой аферистки, хранились под периной на кровати. Хозяйка комнаты знала, что ее вещи время от времени бороздит не в меру любопытная служанка Лиза, которую официально называли помощницей по дому. Сердобольная прислужница матери получала от Анны небольшую сумму за то, чтобы вещи оставались лежать на своих местах.

– Трудно быть собакой? – уточнила Анна, поймав Лизу в своей спальне за несколько дней до неприятного происшествия за игорным столом. – Вынюхиваешь, выискиваешь… тебе бы тявкать, а не болтать – и цены не будет такой ищейке!

– Не старайтесь, Анна, вы меня не обидите, – зевая, произнесла проныра, так ничего и не отыскав. – Вы мне не заплатили за этот месяц, и пришлось возобновить проверки. И я приду сюда через несколько дней и снова все переверну вверх дном. А потом заставлю прийти Лидию Васильевну и внимательно изучить все вокруг. Она тебя хорошо знает и наверняка от ее зоркого взгляда не ускользнет что-нибудь подозрительное…

– Ты закончила? Я могу отдохнуть? Или чтобы шавка перестала тявкать, нужно действительно пригласить маменьку? Ведь как я понимаю, только ее приказам ты подчиняешься! – в голосе Анны сквозил холод. Она понимала, что узколобая, похожая на обезьяну Лиза не догадается добраться до укромных мест, в которых было чем поживиться, под старыми обоями почти под потолком аферистка сделала два тайника, в которых прятала свои сбережения.



– Здесь пахнет деньгами, – произнесла прислужница, улыбнувшись и обнажив свои пожелтевшие зубы. – Я хочу свою долю!

– Ты так со мной говоришь, будто мы – напарницы в преступных деяниях! Не забывайся и помни, кто ты есть! – злилась Анна. – Я пожалуюсь матери и…

– Что вы ей скажете? Откуда были деньги, которые я получала каждый месяц? Что тут спрятано? – затарахтела служанка, размахивая короткими ручками.

– Какие деньги? Не было никаких денег! И больше ничего не получишь. А платила я не из страха, наивная Лиза, а потому что после твоих визитов здесь пахнет так, словно сюда заходил умерший много дней назад пьяница-рыбак и чтобы уснуть, мне приходилось проветривать часами мою спальню.

Лизу задели обидные слова. Подбородок еще молодой девицы, отчаявшейся найти жениха, задрожал, а на глазах появились слезы. Она знала, что некрасива, и мечтала накопить денег, чтобы женить на себе какого-нибудь материально нуждающегося нестарого мужичка. В ее одинокой жизни не было места романтике, но она надеялась купить себе немного счастья, чтобы ощутить хотя бы имитацию любви. Пожаловаться на Анну прислужница не могла, она надеялась на возобновление выплат. Лиза ничего не знала об истинных доходах мошенницы и была приходящей – не жила в доме Лидии Васильевны, поэтому не имела возможности следить за подозреваемой по ночам. Анна осторожничала и со стороны выглядела весьма невинно, большую часть суток она была смиренной и безропотной дочерью своей матери. Казалось, после мытарств, выпавших на ее долю, не святая, но раскаявшаяся Анна смирилась с тем, что ее будни будут протекать подле Лидии Васильевны, тем самым она искупит бесконечную вину за прошлые ошибки. Родительница, измученная болезнью супруга, которому доктора пророчили скорую смерть, приняла заблудшее дитя обратно в свою жизнь, но поставила условие, что готова терпеть дочь в своем доме при полном повиновении.

Лидия Васильевна не без труда сумела смириться с позором, свалившимся на их благородное семейство после известия, что дочь-воровка бежала из святой обители с молодым самцом низшего сословия. И, несмотря на то, что при тщательном осмотре семейным врачом факт распутства не подтвердился, мать отметила, что грешить можно и в мыслях.

– Если бы твой отец был в добром здравии, не видать тебе моей милости! – процедила сквозь зубы Лидия Васильевна, рассматривая бледное осунувшееся лицо скиталицы.

– Я вынуждена была бежать, маменька, потому что чуть не умерла в монастыре! – произнесла Анна, не сдерживая слез и, продемонстрировав запястья, добавила: – Меня связывали, на моих руках шрамы от веревок… Я чуть не умерла в сыром подвале…

Коленопреклоненная дочь рыдала пред высокомерной матерью, не скрывающей получаемого удовольствия от этой картины. Простить Анну злопамятная женщина так и не смогла, но примирилась с ее присутствием, отравляя ее жизнь бесконечными упреками за дела минувших дней. «Если бы можно было стереть память!» – сетовала девушка, получая очередную порцию укоров и с трудом подавляя гнев.

В голове Анны созрел новый план, который она желала реализовать в скором времени. Аферистка искренне верила, что вожделенная удача улыбнется ей, и она наконец-то займет свою нишу в преступном мире, станет независимой и свободной от какого-либо влияния. «Взойдет солнышко и к нам на двор!» – твердила Анна, мысленно призывая себя не сдаваться.

– В первый раз поди? – спросила сиплым голосом размалеванная девица, называвшая себя Незнакомкой. Выглядела она как кукла, изготовленная криворуким мастером. Неаккуратные черные букли, свисающие с головы, были не мыты, заношенное платье подшито в нескольких местах. Она изображала аристократку, но выходило это весьма скверно, как карикатура, будто она, надсмехаясь над буржуа, копировала образ благородный дамы на потеху коммунистическому времени.

– Видать что ли, что в первой мне это? – с опасением уточнила Анна, тщетно стараясь казаться «своей». Она вуалировала дворянскую принадлежность, стараясь вести себя как обычная продажная девка, за которыми наблюдала несколько ночей подряд из пролетки.

Суть ее задумки была в том, чтобы стать частью уличного мира и разбогатеть за счет толстосумов, щедро осыпающих распущенных красоток монетами за всякого рода услуги, в том числе и за вполне невинные: например, глупый смех на коленях у клиента и сопровождение на различные увеселительные мероприятия сомнительного характера туда, где появляться приличным дамам было не желательно. Оставалось найти подходящее место, в котором Анна могла бы знакомиться со щедрыми мужчинами. Публичных домов к двадцатым годам почти не осталась, заведения были скрыты от любопытных глаз или завуалированы под обычные трактиры и рестораны. Некоторые девицы в поисках незамысловатого заработка скитались по улицам и гнездились возле определенных мест, посещаемых платежеспособными гуляками, не пренебрегающими покупной любовью. Возле одного из них, находящегося почти в самом центре Петрограда, и известного в народе как «душа разврата», всегда можно было найти девиц распутного типа, торгующих своим телом и различными услугами, способными удовлетворить любую прихоть похотливых мужчин. Не всем везло заполучить хорошего клиента, многие проводили вечере «вхолостую». Счастливицы уводили под руку кавалеров в свои «норки» – неуютные комнаты, арендованные неподалеку от места «охоты». Некоторым везло наполовину – они отрабатывали небольшие суммы прямо в переулке и снова возвращались в строй. Среди проституток были преимущественно крестьянки. Часто девицы из деревень, не найдя в столице работу и не желая возвращаться в родной дом, выставляли на продажу тело. Можно было встретить среди падших женщин и бывших сотрудниц фабрик, избравших это ремесло из-за более высокого заработка, и самые старательные жили небедно. Хотя официально проституция считалась пережитком капитализма и подлежала ликвидации, желающих воспользоваться услугами распущенных дамочек даже несмотря на запрет, было предостаточно.

– Вот раньше были времена! Все было ладно и понятно! И с полицией дружили, и врачи под юбки заглядывали, а потом документ давали: мол, к работе готова, всякой поганью не болеет! – произнесла Незнакомка, поежившись от осенней прохлады. – При Николаше хорошо было!

– При Николае Павловиче? – уточнила Анна, вспомнив, что при этом императоре родилась ее мать, и было это больше шестидесяти лет назад. – Сколько же вам лет?

Молодая женщина удивленно уставилась на Незнакомку, пытаясь сопоставить цифры и факты, но та захохотала, широко открыв рот и демонстрируя коричневатые от жевания табака зубы. Утирая появившиеся от смеха слезы, она успокоила удивленную собеседницу:

– Мать моя была жрицей любви при царе Николае! Про нее разговор держу! Династия у нас! Почти, как у Романовых! Мне бы только девку родить, чтобы сменила на посту! Матросика-крепыша подцепить и заделать продолжение рода! Передать ей драгоценный опыт, хитрости да тонкости нашего дела, как говорится.

Незнакомка снова зашлась смехом, и долгое время не могла успокоиться, представляя, как передает дочери «блядскую корону». Анна терпеливо ждала, пока волна внезапной радости, захлестнувшая проститутку, спадет. У новобранки было много вопросов по поводу нового увлечения, она жаждала услышать пояснения о тонкостях пикантной профессии. Из кабака вышел слегка пошатывающийся мужчина во френче, штанах с красными лампасами и высоких сапогах. Он пытался держаться прямо, но чрезмерное употребление алкоголя как будто заставляло землю вращаться быстрее, и бедолага бесконечно спотыкался о собственную обувь, при этом громко ругаясь. По внешнему виду трудно было разобрать, платежеспособен ли клиент, но судя по живому интересу к обступившим его девицам можно было предположить, что немного суровый гуляка почтенного возраста интересуется «товаром».

– Кто со мной пойдет, курочки мои? Денег не дам! Потому что по новому декрету бабы – всеобщая собственность. Выбираю любую и веду с собой. Коль откажется – обращусь, куда следует! – строго произнес нетрезвый оратор, после чего встал в позу, словно какой-нибудь греческий философ и процитировал текст из декрета, напечатанного в одной из провинциальных газет местными властителями-большевиками, который гласил: «все уклонившиеся от признания и проведения настоящего декрета в жизнь объявляются саботажниками, врагами народа и контрреволюционерами». После угроз пошляк принялся ловить визжащих девиц, бросившихся врассыпную. Идеей привлечь, а точнее – принудить, прекрасный пол к свободному соитию увлеклись многие мужчины низших классов. Озвученный посетителем трактира декрет был устаревший – восемнадцатого года, и в исполнение большевистская власть его не привела, что радовало не только продажных женщин, сохранивших свой заработок, но и обычных гражданок, которых миновала участь раздвигать ноги перед каждым желающим поразвлечься при этом абсолютно бесплатно. Один из лозунгов современности гласил: «Долой стыд!» и в его поддержку в некоторых населенных пунктах возникали предложения, касающиеся взаимоотношений между мужчинами и женщинами. В одной из областей объявили: «Каждая незамужняя женщина, начиная с 18-летнего возраста, объявляется достоянием государства и обязана зарегистрироваться в Бюро Свободной Любви, где мужчины в возрасте от 19 до 50 лет могут выбрать себе женщину независимо от ее желания». Некоторые любители поразвлечься частенько припоминали данную блажь, когда приходило время платить за услуги, предоставляемые уличными труженицами. Проституткам порой приходилось брать предоплату, чтобы не случались неприятные казусы.

– Деньги вперед – лучший уговор! Знаешь, сколько таких соколиков летает?! Все норовят урвать кусок любви за просто так – не затрачиваясь. Гнилой народец нынче, – смеясь, просипела Незнакомка, подхватив Анну под руку, и потащила ее в подворотню.

В темной стене от посторонних глаз была скрыта потайная дверь. В стороне послышались хлюпающие звуки. Анна внимательно присмотрелась и увидела пару: мужчина стоял спиной и, казалось, дрыгался в конвульсиях у стенки, женщину видно не было, о том, что она присутствует при половом акте, свидетельствовала лишь обнимающая его нога в светлом чулке.

– Заработок на скорую руку, – прокомментировала Незнакомка, громко воскликнув: – Эй, если доплатишь, мы можем посмотреть!

Насмешка была встречена в штыки: мужчина оскорбил жаждущую легкой наживы шутницу, а его дама, прижатая к стене, требовательным тоном подметила, что если сама не при работе, пусть не мешает другим. Анне было чуждо это жалкое зрелище, представив на мгновение себя на месте этой блудницы, прижатой к стене, она почувствовала, как к ее горлу подступает тошнота.

– Не обращай внимания! Чего-чего, а грубостей в твоей работе будет с горкой! И придется терпеть. Что ж делать… и куры, и цыпленки тоже хочут жить! А также пить, жрать и плясать! – подбодрила ее Незнакомка, громко забарабанив в дверь. Через мгновение послышался грубый мужской голос:

– Кого черт принес?

– Сильвупле, мой котик, окрой свой ротик! – произнесла она важным голосом и, подмигнув Анне, тихо прошептала ей на ухо: – Твое счастье, что ты меня встретила, Цыпа. Скоро мы с тобой заживем! Считай, что корона династии твоя!

– Какая корона? – удивленно уточнила Анна.

– Блядская! – выплюнула со смехом девица у стены, поправляющая свое платье. Мужчины, расплатившегося за быстрое «общение», уже не было.

Глава 4

Под крылом Незнакомки

Тяжелая дверь распахнулась словно огромная пасть. На удивление Анны внутри неосвещенного помещения стоял невысокий субтильный мужчина, хотя по его низкому и звучному голосу можно было предположить, что росту в нем будет метра два. В руках неказистый человек держал канделябр с тремя свечами, он поднес огонь ближе к девицам, чтобы рассмотреть их лица, после чего расплылся в добродушной улыбке и вежливо уточнил, глядя на Анну:

– Повеяло свежим ветром! Еще одна Незнакомка? Смена караула?

– Прикрой кочегарку, – строго произнесла Незнакомка, схватив свою новую приятельницу за руку, втащила ее в душное помещение, пропахшее потом, алкоголем и табаком. Анна с интересом смотрела по сторонам, но кроме стен землистого цвета и темноты, трусливо убегающей от огня, ничего видно не было.

– Следуйте за мной, – произнес мужчина с канделябром и неспешно направился по узкому коридору. Откуда-то слышался невеселый, вымученный смех и музыка. Сердце Анны всколыхнулось в такт сумасшедшему ритму, она ощутила волнение и трепет, подстегиваемые любопытством, и прибавила шаг, наткнувшись на впереди идущую Незнакомку.

– Спешишь навстречу своей судьбе, Цыпа? – с усмешкой произнесла проститутка, встряхнув неаккуратными черными буклями.

– Цыпа? – заинтересовался впереди идущий голос из темноты. – Грубо, но хлестко.

Все трое вышли в другой коридор – шире, чем предыдущий и освещенный керосиновыми лампами, прикрепленными под потолком, по правую сторону виднелись несколько хлипких дверей. Человек с канделябром пропустил вперед гостей и вежливо попрощался, пожелав Анне удачного вечера.

– С ним поаккуратнее! – посоветовала Незнакомка, убрав с лица маску радости. – Продаст за полкопейки.

Анна покорно кивнула, продолжив движение мимо дверей. Одна из них от сквозняка со скрипом приоткрылась, явив гнусное зрелище: на огромной кровати, втиснутой в тесное помещение без окна каким-то чудесным образом, покорно склонив голову, стоял на четвереньках абсолютно раздетый мужчина, а над ним возвышалась девица в корсете и хлестала его кожаным прутом, при этом дико гоготала, слушая жалобный стон и мольбы повторить удары.

– Работа – бей лежачего! – комментировала Незнакомка, подавляя смешок. – Когда я была помоложе, я тоже жила в борделе. Счастливые были денечки, надо заметить. Живешь и не думаешь ни о чем. Одежда и еда – казенные, клиентов приводят, делаешь, что они просят, а потом тебе деньжищ выдают целую пачку. И не знаешь, куда их девать! Я покупала всякие безделушки – фальшивые драгоценности, платья, сладости. Любила ходить на ярмарку… Это было еще до революции…

Она с грустью вздохнула, представляя себя на месте молоденькой грудастой пышки, порабощающей клиента, в тепле и комфорте. Осенняя столичная погода была мучением, уличные проститутки промерзали до костей в ожидании заработка и часто болели. Девица с хлыстом заметила, что за ней наблюдают, и, казалось, даже обрадовалась этому, движения ее стали более размашистые, словно она позировала.

– Есть у тебя деньги? – деловито уточнила Незнакомка у Анны, продолжив движение вниз по лестнице, ведущей в основной – подпольный – зал. Трактир был двухъярусный, с различными тайными ходами, чтобы в случае облавы его можно было легко покинуть. С основного входа можно было попасть в обычную питейную не привлекающую внимания властей, а этажом ниже гнездился разврат и распущенность с полуобнаженными дамами и вожделеющими их кавалерами.

– В первый день придется заплатить, даже если пойдет клиент, как нерка на нерест! Оставишь всю выручку – пропишешься, таковы правила, – инструктировала Надин. – Не старайся, но и не отлынивай. Если приглянешься хозяину, и он поймет, что от тебя будет прок в другие дни – выделит столик в кабаке без оплаты. Будешь приходить на рабочее место через ту дверь, в которую я тебя ввела. За еду и выпивку можно будет рассчитываться телом, но старайся этого не делать, а то подумают, что ты стоишь тарелку еды и рюмку водки. Комнаты для расчетов и просто для заработка ты видела.

– Та женщина в комнате… она тоже все это… за еду и выпивку? – робко уточнила Анна, с ужасом представив, как отрабатывает миску супа колошматя кого-нибудь хлыстом или, что еще хуже, не получив столик от хозяина трактира, «благодарит» за оказанное внимание в подворотне. – Ты права, не стоит торопиться… Нужно вникнуть… в тонкости этой профессии.

– Какие тут тонкости? Ноги раздвинула и вперед! А дальше, как пойдет! Следуй за желанием того, кто платит деньги! Может он захочет, чтобы ты на голове стояла нагишом!

– Могут попросить стоять на голове? – удивилась Анна, но не получила ответа, Незнакомка вывела ее в большой зал, заставленный столиками, погруженными в табачный дым. То, что там происходило, можно было назвать вакханалией. Стоял гул голосов, в котором запуталась незамысловатая мелодия из надрывающегося граммофона, несколько нетрезвых женщин танцевали, тщетно пытаясь привлечь внимание увлеченно общающихся между собой мужчин в дорогих фраках. Но некоторым полураздетым дамам все же повезло, они составляли компанию гостям кабака, много пили и громко смеялись, даже не дослушав шутки тех, кто оплатил их присутствие. На первый взгляд все выглядело бесшабашно, беззаботно, беспечно, но праздник был с привкусом драмы, потому как в веселых голосах слышалась женская тоска по нормальной жизни, не связанной с сомнительной деятельностью.

– Здесь товар дороже, чем на улице! – деловито произнесла Незнакомка и попросила крепкого, но юркого паренька с подносом усадить их за столик.

– Ты обзавелась деньжатами, Надин? Неужели дела на улице пошли в гору? – с усмешкой произнес половой по имени Клим, лукаво подмигнув ей.

– Не суй свой нос куда тебя не просят, щенок! – огрызнулась проститутка. Юмор о том, что тротуарные дни сочтены, ранил ее самолюбие. У дамы, чей вид был уже нетоварный, созрел план, благодаря которому она могла бы иметь заработок, не показывая носа на улице и оставаясь в теплой постели. Анну практичная куртизанка посчитала подарком, посланным небесами – наградой за труды и старания. Отцветшая уличная труженица по личному опыту знала, что мужчины любят трогательных и воспитанных нимф, и готовы платить в разы больше за время, проведенное в компании миловидной тоненькой, как ветка барышни, а уж оказаться с ней в кровати было пределом их мечтаний. Она была уверена, что из чистоплотной и аккуратной Анны, не испорченной вульгарщиной, могла бы получиться притягательная добытчица денежных знаков. Надин (или попросту Надежда) уже предвкушала хруст новеньких купюр, мечтая, что значительная часть заработка Цыпы осядет в ее карманах.

Половой подкрутил свои рыжие усики, напоминающие стрелки часов и посмотрел куда-то вверх. Анна проследила за взглядом: на втором этаже находилось окно, в котором был виден силуэт мужчины.

– Хозяин, – тихо прошипела Незнакомка. – Оценивает товар.

– Что оценивает? – уточнила Анна.

– Тебя оценивает! Не дрыгайся и улыбайся! Жаль, что одета ты как монахиня! Могла бы ножки приоткрыть и декольте! И волосы твои цыплячьи взлохматились! Выглядишь так, будто тебя прогнали из курятника! – выдохнула Надин, недовольно скуксившись. Она переживала, что хозяин посчитает Цыпу слишком блеклой, и потеряет к ней интерес, не оценив по достоинству.

Тень кивнула и показала какой-то знак из пальцев, и рыжеусый услужливый паренек, подпрыгнув на месте, воскликнул: «Ого!». Клим предложил девицам направиться к одному из лучших столиков, располагающихся вдоль стен, – это были специальные хорошо освещаемые места, где сидели размалеванные девицы и демонстрировали себя мужчинам, занимающим центральную часть зала.

– Велено подать вам шампанского! – произнес он восторженно, хлопнув по своему белому переднику с большим карманом посередине, и многозначительно посмотрел на Анну, всем своим видом выказывая уважение и заинтересованность.

– Шампанское? Сегодня? Нам?! – удивилась Надин.

– На чужой корешок не разевай роток! Это для забавного цыпленочка, которого ты сопровождаешь.

– Видимо, хозяин глаз на тебя положил! – прошептала Незнакомка не без зависти, но все же захлебываясь от радости: подобного финала вечера она никак не могла напророчить. – Скорее расстегни верхние пуговицы!

– Ты же сама рекомендовала не торопиться, – растерялась Анна, схватившись за гипюровый воротничок, будто пыталась его защитить. Платье ее было болотного цвета, весьма скромное и старомодное по сравнению с тем, что носили томные девицы в трактире. Однако если бы ее увидела Лидия Васильевна, то свалилась бы в обморок, посчитав, что ее дочь слишком вульгарна, потому как ткань на спине была из тонкой просвечивающей ткани.

– Мало ли что я говорила! – ворчала Надин, она была недовольна оказанным подопечной сопротивлением, потому что рассчитывала на безропотное подчинение. – Запомни, Цыпа: действовать надо по ситуации! Видишь, как фартит! Не упускай свой шанс, потому что молния два раза в одно место не бьет!

Надин комично вознесла руки к окошку, в котором по-прежнему виднелся мужской силуэт, и старательно поклонилась, словно на нее взирало божество. Анна не уподобилась спутнице, она заинтересовано оглядывалась по сторонам, подавляя кашель, вызванный табачным дымом. В трактире с продажными женщинами девушка была впервые, до этого мошенница посещала лишь игровые залы, где прославилась, как рассыпающаяся на части. Средь шумного трактирного бала, отчаянная Анна чувствовала себя вполне комфортно, но примечала колкие взгляды конкуренток.

– Кажется, тебя заметили, – подвела итог Незнакомка, с улыбкой наблюдая, как шушукаются разукрашенные состарившиеся куклы, сидящие за менее престижными столиками у противоположной стены. Через зал гарцевал половой, громко крикнув:

– Шампанское от Хозяина для Цыпы!

Через мгновение поднос с поблескивающей бутылкой оказался возле Анны. Ей понравилась эта фамильярность, и она захлопала в ладоши радостно, по-детски, словно ей вручили долгожданный новогодний подарок.

– Не припомню, чтобы здесь просто так бутылками французского пойла разбрасывались! – произнесла тихо Незнакомка. – Хотя по мне, лучше водки ничего нет! От него только отрыжка, да глаза, как у кролика красные становятся. Ерунда, одним словом!

– Я могу купить тебе водки, – предложила Анна, просияв. Она отпила немного жидкости из некрасивой емкости и заметила, что когда-то на балах напиток подавали в более изящной посуде.

– На балах, – тихо прокряхтела собеседница, никогда не бывавшая в высшем обществе.

– Ах, Надин, то были мои самые несчастливые времена… но и самые прекрасные, если уж разобраться. Как же все было красиво в те времена, со вкусом, с ароматом… Шампанское князя Голицина – его чествовали, будто это самый известный в мире тенор, а не напиток. Мне было совсем мало лет, но я отчетливо помню, как возымела мечту пить только голицинское шампанское…

Анна взглянула на Незнакомку, лицо которой вытянулось, а губы сложились в недовольную дугу. Она, конечно же, не понимала возвышенных речей мечтательницы и раздражалась от того, что чувствовала себя человеком темным. Проститутка сделала несколько глотков жидкости и закашлялась, выплюнув:

– Кому как свезло родиться! Я в каретах не сидела, на телеге в поле ни свет, ни заря, да обратно. Щи, да каша была пища наша. И слова «шампанское» до приезда сюда не знавала. По молодости ходил ко мне один… принесет французской дряни и давилась я, – задумчиво произнесла Надин дрогнувшим голосом. Чувствуя, что хмелеет, она торопливо свернула разговор, потому как воспоминания о нелегком детстве были для нее больной темой, и от них она истекала соленой жидкостью, а за слезы из трактира гнали.

Анне не терпелось узнать подробности о «работе», которой Незнакомка отдала свои молодые годы. Выпитый игристый напиток, пахнущий почему-то дрожжами, приятно разливался теплом по всему телу, что было очень кстати после проведенного времени в пролетке. Оделась Анна легко для осенней погоды и спустя полчаса слежки за дамочками возле входа окоченела так, что стучали зубы, этот звук очень веселил извозчика. Девушка знала о борделях по рассказам Федьки-садовника, с которым когда бежала из монастыря, совсем немного.

– Вот в борделе девицы – что надо! Все при них и взгляд у них такой – жгут им насквозь! – мечтательно произнес Федька.

– А ты их видел? – ревностно вопрошала Анна, злясь на молодого человека.

– Не, не видал… Брат рассказывал, когда приезжал из столицы. Говорит, дашь им рубль, и они там такое вытворяют!

– И что они делают?

– Ну… раздеваются для начала, – фантазировал Федька. – Показывают себя: вот мол, все на месте у меня! И я ваша, что хотите, то со мной и делайте!

Влюбленная пара частенько забралась на чердак чужого хлева, там зарывшись в сено, они коротали ночь. В редких случаях их впускали спать в избу и дабы не вызывать подозрений у хозяев Федор и Анна представлялись братом и сестрой. Оставаясь наедине с Анной, садовник не раз пытался воспользоваться моментом и сделать их знакомство более тесным. Однажды ей пришлось даже размахивать вилами, чтобы отогнать его от себя (молодой человек перебрал самогона и решил добиться «взаимности» любым способом).

– Дурная баба! – выругался он, глядя на решительность Анны и опасное орудие в ее руках. – Ну и черт с тобой, береги себя до старости! Потом сама будешь просить, а я ни в какую!

– Хочешь, чтобы я легла под тебя – женись на мне! – твердо заявила Анна.

– Еще чего! Не по сердцу ты мне, понятно? Жена должна быть с приданым, а ты чего? Есть у меня невеста в соседней деревне – на ней и женюсь! – заявил Федор, после чего разочаровано добавил: – Я думал, ты приключений хочешь, увидеть жизнь. А на деле – так, фитюлька оказалась!

После этого разговора он исчез из жизни Анны навсегда. Она скиталась еще какое-то время, но все же вернулась в дом родителей. С тех пор с мужчинами мошенница имела дело только за игорным столом, притворяясь Цыпой. Примерно она понимала, что происходит между людьми противоположного пола, потому как была в нескольких шагах от греха, ночуя с Федькой в одном стоге сена. Теперь же ей требовалось знать много больше, но задавать подробные вопросы Незнакомке девица не решалась.

Незнакомка заметила оживление в зале. Мужчины подзывали Клима и, кивая в стороны Анны, что-то шептали ему на ухо, но человек с подносом отрицательно качал головой и, судя по их недовольным лицам, произносил что-то неприятное в ответ.

– Какого черта выставлять на витрину лучший кусок мяса, если он не продается?! – воскликнул седовласый мужчина, раздув щеки и побагровев.

– Я тоже хочу заполучить этого птенчика! – размеренно произнес чей-то голос. – Я первый спросил о цене…

Еще несколько человек заявили свои права на девушку, теперь Анна была в центре внимания.

– Что мне нужно делать дальше? – испуганно уточнила она, чуть не падая в обморок. К такому «спросу» в первый день она не была готова.

– Не надо торопиться, дитя, всему свое время, – произнесла со знанием дела Незнакомка и призвала свою ученицу к терпению, но на самом деле она тоже не знала, как ей быть, и беспомощно уставилась на окно, откуда совсем недавно взирал на зал хозяин трактира, но там было пусто. Гул нарастал и несколько подвыпивших мужчин устроили самопроизвольный торг. Сердце напуганной Анны трепетало, как у пойманной птицы, она с ужасом представила, как поднимается в одну из комнат.

– Думаю, самое время нам с вами удалиться, – произнес бархатистый приятный голос. Анна подняла глаза и увидела красивого мужчину с уверенным теплым взглядом и доброжелательной улыбкой. Он предложил ей свою руку и вывел девушку из зала под всеобщие шепотки, словно королеву. Надин оробела и долго смотрела им вслед, как будто была под гипнозом, затем очнувшись, позвала к себе Клима.

– А мне куда идти? – уточнила она. – Цыпу привела я и…

– Наш хозяин тебе очень благодарен за это. Он сказал, ты можешь поесть все, что тебе вздумается и идти прочь.

– Прочь? Как это прочь? – закудахтала Незнакомка. – Цыпа – моя!

– Скажи это ему!

Парень кивнул на хозяйское окно и ушел прочь, оставив Надин в растрепанных чувствах. Шмыгнув носом, она налегла на отвратительный напиток, который стал теплым и напоминал мочу. Ее лотерейный билет был теперь в руках бывшего шулера, которого часть Петрограда знала под именем Козырь.

Глава 5

Теория стакана воды

– Цыпа? Так мне вас называть? – с улыбкой и почтением произнес молодой мужчина, учтиво склонившись перед Анной. Она поспешно кивнула. Осенняя прохлада проникала в ее организм, заставляя откликаться каждую клеточку.

– Так значит, вы и есть щедрый хозяин трактира? – выдавила Анна сквозь стучащие зубы.

Козырь кивнул, подметив, что иметь подобное заведение – головная боль, и иногда ему кажется, что он – директор гимназии для плохо воспитанных сорванцов.

– Почему? – удивилась Анна и впервые подняла на него глаза.

– Знаете, выпившие люди ведут себя как дети. Порой ссорятся по глупостям или начинают друг друга оскорблять…

Но девушка не слышала, о чем он говорил, она с любопытством рассматривала его приятное лицо, почувствовав тепло в груди, словно кто-то бережно там зажег согревающую лампадку, дрожь ушла, и осень больше не тревожила кожный покров. Высоко подтянутого мужчину освещал фонарь, в его светлых глазах прыгали солнечные зайчики, оставшиеся гостить с лета. Чувство, неведомое раньше, заставляло сердце биться сильнее.

– Цыпа? – осторожно обратился к ней Козырь. – Вы слышите меня? Цыпа!

Анна очнулась, будто ее застали врасплох, щеки ее залились румянцем. Она торопливо извинилась дрожащим от волнения голосом и поспешила прочь в сторону пролетки, на которой дремал возница, проронив на ходу:

– Пора бы мне домой!

– Я могу вас сопроводить до дома!

– Это лишнее, – откликнулась Анна, не оборачиваясь.

– Постойте, но как же мы с вами встретимся? Когда?

– Завтра! Я приду сюда завтра! – решительно произнесла девушка, прибавив шаг.

Пролетка помчалась прочь. Козырь громко свистнул, от дома отделилась тень, и через мгновение подле него стоял Ванька-Метла.

– Это и есть наша Цыпа! Надо же какая удача! Цыпленок сам пришел за зернышками, – смешливо произнес Метлин, смачно сплюнув. – Мне за ней? Узнать адресок?

– Не надо ее преследовать, еще спугнем! Я пока не разобрался, что эта за птица. Либо это дамочка слишком умна, либо наивна…

Анна подавляла зевки за обедом, ее ночное приключение снова и снова давало себе знать. В свою комнату девушка пробралась лишь под утро, пропахшую табаком одежду пришлось выбросить, чтобы не привлечь излишнее внимание маменьки. Забравшись под одеяло, она рассчитывала поскорее согреться и уснуть, но никак не могла отделаться от образа молодого мужчины, спасшего ее от торгов в кабаке.

– Я даже не узнала его имени! – рассеяно произнесла Анна.

Лидия Васильевна намеренно не замечала скуку дочери за обеденным столом и монотонно продолжала беседу со своей давней подругой:

– А что слышно о Синельниковых?

Женщина, внешне напоминающая канарейку, удивленно округлив глаза, прочирикала высоким голосом:

– Как?! Лидочка Васильевна, вы не в курсе?! Наталья Дмитриевна объявила себя вдовой, посчитав мужа предателем родины. Я возмущена! Вроде как похоронила его, а он-то еще на этом свете.

– Чему же вы удивляетесь, Софья Никитична? Что же вы хотели? Она – мать и защищает свое потомство, – рассуждала хозяйка дома, после чего произнесла, глядя на свою дочь: – Чего мы только не делаем ради наших детей!..

– Полноте, маменька, – безразлично откликнулась Анна, разглядывая остывший кусок безвкусного мяса на треснувшей по краю тарелке из дорогого фамильного сервиза. Лидия Васильевна соблюдала предписание врача: исключила из рациона питания соль. От пресных блюд плевалась даже кухарка. «Как можно жрать это? Не пойму! Ведь в горло не полезет!» – возмущалась пожилая женщина, всплеснув руками. Анне она тайком подсаливала блюда, но однажды была замечена за этим «непристойным» занятием и в наказание получила зарплату вдвое меньше.

– Но причем тут она?! – вступилась Анна за сжалившуюся над ней женщину. – Ведь это я ее попросила. Мне ведь доктор не запрещал солить еду, почему я должна жевать то, что напоминает безвкусную резину!

– В моем доме правила распространяются на всех! – строго отчеканила Лидия Васильевна. – И твой отец не против. Он считает мое решение правильным.

Лидия Васильевна посмотрела в сторону, будто там стоял покойный глава семейства, и многозначительно кивнула, пытаясь предотвратить таким образом скандал с дочерью. Анна с трудом удерживалась от ссоры, понимая, что бунт не даст полезных результатов. Практика показывала: революции возможно и дают положительный результат, но цена за это слишком велика.

– Где ты там витаешь, Анна?! – обратилась к ней мать немного раздраженно. – Давно принесли чай, а ты словно обледенела.

Софья Никитична глупо захихикала, спрятав глаза за щеками, от этого внезапного приступа веселья она раскраснелась и стала похожа на помидор.

– Я заметила, что ты почти не ешь, а выглядишь весьма здорово, хотя должна не вставать с постели от немощи! Неужели наша Аглая снова нарушает правила? – уточнила Лидия Васильевна нервно.

– Ой, я слышала от бывшей княжны, что придумали питаться солнечным светом, – подхватила гостья, осторожно поставив чашку и блюдечко из тончайшего китайского фарфора. – Она вычитала в каком-то современном журнале! Может быть, и Аннушка сыта лучами?

Софья Никитична снова зазвенела канареечным смехом, Лидия Васильевна лишь натянуто улыбнулась, не оценив шутку по достоинству.

– Я плотно завтракаю. Булками с маслом. Ведь не возбраняется их употреблять в пищу? Или вы, маменька, предпочли бы наблюдать за моей смертью от голода? – отчеканила Анна. Пожилые дамы утомили ее, и девушка с трудом сдерживалась, чтобы обрушить на них свой гнев.

Бой часов из коридора возвестил о приближении долгожданного вечера, сердце девушки сжалось при мысли о встрече с прекрасным мужчиной, который спас ее от унизительных торгов. План Анны был прост: накопить сумму, которой бы хватало на съем приличной квартиры и отрубить аристократские корни навсегда, став обычной Цыпой.

– Четыре часа! – возвестила Лидия Васильевна.

– Кажется, я готова, – прошептала девушка, уставившись перед собой. Быть в стенах родного дома ей больше не представлялось возможным. Теперь у нее было место в трактире, осталось преодолеть и совершить первое восхождение на ложе порока.

– К чему ты готова? – насторожилась Лидия Васильевна.

– Поспать после обеда! – улыбнувшись, ответила девушка, желая оставить подруг наедине.

– Ты не можешь уйти, я тебе не позволю! Тем более Софья Никитична пришла к нам по делу, и ты, дура, должна целовать ей руки за то, что эта святая женщина, не задумываясь о твоем прошлом, решила подумать о твоем будущем!

Из сказанного Анне не было понятно ни слова, кроме того, что она дура. Девушка ожидала разъяснений от гостьи. Под ее тяжелым взглядом Софья Никитична чувствовала себя неуютно и начала обеспокоенно ерзать на стуле.

– Аннушка, – произнесла женщина-канарейка неуверенно, – Ты у нас девушка взрослая и… с нехорошей репутацией. Все знают, что на руку ты не чиста…

– Сколько можно об этом твердить? – возмутилась Анна. – Прошло много времени… И я изменилась! Я теперь другой человек! Ответьте мне, что еще нужно делать, чтобы доказать вам, что я не такое чудовище, каким вы меня представляете?!

– Достаточно выступлений, Анна! – строго гаркнула Лидия Васильевна и обратилась к приятельнице: – Я бы на вашем месте подумала, прежде чем предлагать этой недостойной внимания особе даже корку заплесневелого хлеба.

– Есть один приличный человек, Аннушка, – заскрипела несмело женщина-канарейка, – И он мог бы… составить тебе партию!

– Партию в преферанс? – усмехнулась девица, не скрывая иронии.

– Анна, как же ты отвратительна! Не язык, а жало! – проворчала Лидия Васильевна.

– Так вот, – продолжила Софья Никитична, отпив немного чая для уверенности. – Николай Александрович не побрезгует опустившейся старой девой благородных кровей!

– Я вас не понимаю, – выдохнула Анна, поморщившись, словно съела кусок чего-то кислого.

– Глупая ты голова, говорят же тебе: есть жених, который готов поднять тебя из грязи, – пояснила мать.

– Поднять? Меня? Из грязи? – голос девушки сдавила волна возмущения. Лицо ее вмиг стало белее простыни, и комната начала неистово плясать перед глазами.

– Ну а как ты хотела?! Рыльце в пушку, как говорит наша Аглая. Приличные мужчины обходят наш дом стороной, а этот человек согласился вымыть твое интеллигентное лицо.

– Я тысячу раз просила у вас прощения и, по-моему, своим… смирением, терпением и почитанием доказала, что связь с моим сомнительным прошлым разорвана. Но вам, похоже, доставляет удовольствие мучить меня изо дня в день. С меня хватит, маменька, если хотите от меня избавиться – скажите прямо!

– Николай – большевик, занимает хороший пост. И строит светлое будущее, – доверительно произнесла Софья Никитична, будто не замечая полуобморочного состояния Анны. – Хотя из наших – бывший дворянин, хорошо воспитан… Женщины из его окружения не приемлют браков, теперь другие нравы и в головах дурь всякая, к примеру, эта теория стакана воды!

– Что еще за теория? – уточнила Лидия Васильевна.

– А это современные взгляды на любовь! Не признает нынче молодежь семью и традиции, которые складывались веками в этой стране, – размышляла Софья Никитична. – Сейчас страшное время, и молодые девицы готовы броситься в постель к любому мужчине. Говорят, что это так же просто, как выпить стакан воды!

Хозяйка дома брезгливо замахала маленькими сморщенными ручками и попросила больше не говорить ей о столь низком падении нравов и крахе ценностей, она продекламировала трагическим голосом:

– Мне, как человеку, родившемуся в прошлом веке никогда не понять молодежь! Надо назначить встречу с женихом, пока к нам в форточку не залетела злостная бацилла вседозволенности и не похитила разум моей единственной дочери!

– Поздно, маменька, кажется, меня уже мучает жажда! – дерзко воскликнула Анна и поспешила оставить двух приятельниц в одиночестве.

– Это просто блажь, – поспешно заверила пожилая женщина Софью Никитичну. – Надеюсь, у Николая Александровича крепкий характер и царское терпение!

Разрыв с ушедшей эпохой ощущался все острее. Дворянское сословие со своей образованностью и интеллигентностью стало вдруг чем-то невероятно устаревшим и даже позорным. Революция навсегда изменила жизнь страны, и обратного пути не было, царская эпоха существовала лишь в воспоминаниях. Пожилые дамы снова завели разговор о прежних временах, когда все было проще, легче и понятнее.

Анна легла на кровать и долго смотрела в потолок, ее возмущало то, что произошло за столом. Девушка могла понять собственное желание продать себя, но то, что ее телом и душой планирует торговать родная мать, никак не укладывалось в ее голове.

Темнело рано, и не было необходимости дожидаться глубокой ночи, чтобы выбраться незамеченной в окно. Ей хотелось поскорее покинуть стены, ставшие в каком-то смысле тюрьмой. По стеклу тихо постучали, Анна резко встала с кровати и осторожно открыла занавеску. Яшка радостно приветствовал ее, улыбаясь, и через мгновение вскарабкался в комнату, вручив ей сверток – заказ от портнихи. Благодаря тому, что новые тенденции моды не предполагали идеальную подгонку под фигуру, девушке удалось держать связь со швеей через Яшку, он отнес записку и старое платье, чтобы та могла определить размер клиентки.

– Я слишком осторожна, знаю, но чем меньше обо мне знают окружающие, – тем проще и свободнее дышать.

Анна потребовала, чтобы ее немой приятель отвернулся, желая примерить обновку. Шелковое платье изумрудного цвета выглядело броско и дорого, и не смотря на то, что Анна не была ни на одной примерке, село идеально.

– Оно чудесно! – воскликнула девушка, захлопав в ладоши, как ребенок, которому пообещали много сладостей. Яшка радостно закивал и вытащил из-за пазухи еще один сверток, в котором лежала маленькая желтоволосая кукла, напоминающая Анну.

– Это мне? – умилилась Анна.

Яшка кивнул и что-то промычав, показал на наряд девушки и ее уменьшенной копии, сделанной очень изящно.

– Ты не отнес заказ к портнихе, а сшил это сам? Я правильно понимаю? – удивленно воскликнула Анна, замечая сходство, и, получив положительный ответ, пообещала заплатить больше за старания.

– Сегодня Цыпа начнет новую жизнь! Теперь все намного проще, Яшка… Надо ко всему относиться проще… Ты слышал о теории стакана воды?

Мальчишка завертел головой, не понимая, о чем идет речь.

– Это ничего, – подбодрила его Анна. – Пришло время сделать первый глоток!

Глава 6

Счастливый лотерейный билет

Прошел месяц с момента знакомства Анны с проституткой Надин и хозяином трактира. В увеселительном заведении все хорошо знали желтоволосую Цыпу. Тапер, отчаянно брякающий вечерами по клавишам расстроенного пианино, посвящал ей музыкальные номера, а очарованные повара тайно угощали вкусными десертами. Многие гости стремились скоротать вечерок в компании веселой ухоженной девицы, которая отличалась от других девиц, выставленных на показ, благородством и сдержанностью. У нее появились поклонники, щедро одаривающие ее подарками. Это было своеобразной игрой, в которой Цыпа наслаждалась своим преимуществом, ведь все понимали, что за ее спиной – грозная тень самого Козыря, человека с виду интеллигентного, но, как выяснилось, умеющего причинять боль и моральную, и физическую.

– Он – не такой душка, каким его считают, – поделилась как-то певичка, исполняющая романсы. В трактире ее называли «княжна». Анна предположила, что столь благородное прозвище получено из-за происхождения, но она была из рабочей семьи, но подавала себя, как великосветская дама, надевая вычурные наряды на выступления. Иногда Княжна подсаживалась к Анне, дабы продать свое свободное время. Ее покупали почти сразу, так как в трактире она пела не первый месяц и обзавелась хорошими знакомствами. Иногда девицам удавалось перекинуться словечками.

– Опасайся Остапа, будь с ним честна, но не откровенна, иначе погубишь себя! – твердила Княжна. – Ему нравится знать о нас больше, чем нужно!

– Зачем? – настороженно уточнила Анна.

– Чтобы был козырь в рукаве и в любой момент он мог бы им воспользоваться. У него и души-то нет! Карты вместо нее. И настроение его зависит от расклада. Он кажется особенным, но лишь на первый взгляд. Мы для него товар – не больше, поверь, Цыпа!

Анна часто вспоминала эти предостережения, боясь потерять голову, потому что чувствовала, что Козырь оказывает на нее сильное влияние. О том, что слова Княжны не были беспочвенной фантазией, Анна убедилась буквально несколько дней спустя после их разговора, когда одну из девиц в назидание другим Козырь столкнул с лестницы. Бывало, что девицы не пользовались платными комнатками, специально обустроенными для любовных утех, а тащили гостя к себе в конуру, в этом случае трактир лишался дополнительного заработка. Хозяин не настаивал на соблюдении правил, но после того, как девушка с переломанными конечностями на брюхе выползала из заведения, оставляя за собой кровавый след, никто больше не осмеливался перешагивать через жадность хозяина, предпочитая остаться целыми и невредимыми.

Козырь был очень любезным человеком, но всегда отстраненным. Казалось, люди для него – пустое место. То, что Анна ошибочно приняла за симпатию в день их знакомства, оказалось обычной вежливостью и воспитанностью. Этот человек покровительствовал всем девушкам, работающим под его крылом, и Анна не была исключением. В кабаке Цыпа носила белые кружевные перчатки, это означало, что интимные услуги она не оказывает, но может проводить время за столиками рядом с мужчинами, заплатившими за это удовольствие. Среди девиц были и другие знаки: например, в «особенные» физиологические дни проститутки надевали красные перчатки. Мужчины могли понимать, что на определенные удовольствия рассчитывать не стоит. Реже всего встречались девицы в зеленых перчатках – непорочные девы, ожидающие самой большой ставки за ночь. Торг шел несколько месяцев и в финале побеждал тот, кто платил больше всех. Анна с ужасом выслушала истории двух девиц, с которых стянули зеленые перчатки в трактирных комнатах. Девушка по имени Ольга поделилась, что впервые отправилась наверх с толстяком, испускающим газы каждые несколько минут, а Варваре достался слепой дряхлый старик, получивший в подарок девственницу от заботливого сына. Бродили слухи о чудесном замужестве после первой ночи, будто бы одна из девушек стала женой посетителя кабака, купившего ее, но Анна подозревала, что эту байку сочинили для новеньких, чтобы у них была надежда вытянуть счастливый лотерейный билет.

Анна стояла, напротив стола перед Козырем в его кабинете, нервно покусывая губы, словно неуспевающая в учебе гимназистка. Она пришла требовать, чтобы ей позволили подниматься в номера, но мужчина отказывался об этом слышать.

– Нельзя торопиться! – поучал хозяин трактира. – Ты должна «набить» цену, а потом продашься за дорого… очень дорого! Стать дешевкой ты всегда успеешь, подожди несколько лет… Зубы потемнеют от табака – курить ты начнешь, в боку заколет от выпивки – не пить на твоей новой службе невозможно, кости заболят от стараний – тебе захочется удивлять и получать за свои услуги большие суммы, но тело при этом начнет стариться. Пока ты в состоянии носить корону и заставлять клиента умолять тебя поднять одеяло, но потом твое место займет та, что моложе и свежее! Не продешеви сейчас, Цыпа, чтобы в старости не околачиваться в подворотнях. Если тебе определят цену в копейку, до рубля ты ее не поднимешь никогда!

– Но как я пойму, что цена уже достаточно высока? – капризно спросила Анна. Ей казалось, что она упускает время, ведь ее заветной мечтой было уйти из родительского дома, но по причине отсутствия достаточного количества денег она не спешила разрывать отношения с матерью. Также близилось еще одно событие, которое ее почему-то пугало – день знакомства с женихом-большевиком, которого так отчаянно сватала Софья Никитична. Несколько раз он откладывал встречу по причине занятости, но наконец-то утвердил безоговорочную дату встречи с Анной, и момент их встречи с загадочным Николаем Александровичем неотвратимо приближался.

Козырь встал с любимого удобного кресла, в котором чувствовал себя защищенно, как улитка в надежном панцире, обошел стол и остановился напротив девушки. От того, что он был очень близко, ладони Анны вмиг стали влажными и сердце бешено заколотилось. Его длинные тонкие пальцы коснулись ее лица, приподняли подбородок и он оказался так близко, что девушка чувствовала его дыхание.

– Неужели ты так спешишь лечь в постель с чужим мужчиной? – спросил он еле слышно, почти шепотом, будто делился самыми сокровенными мыслями, не желая сделать их всеобщим достоянием.

Анна не смогла выдавить ни звука, ее словно парализовало, как кролика перед удавом. Она хлопала глазами и чего-то ждала, не шелохнувшись.

«Неужели он понял, знает, чувствует, что мне страшно?!» – пронеслось в голове Анны. На самом деле она очень боялась наступления того самого дня, когда Козырь одобрит поход в специальную комнату с кавалером, заплатившим достаточно, чтобы она сняла свои белые перчатки, но пришла требовать обратного, потому как не знала как ей быть. Время утекало сквозь пальцы, не оставляя взамен ничего. Каждый день уходил безвозвратно, и Анна чувствовала пустоту, прощаясь с еще одними бесполезными сутками, в которых ей не удалось сделать что-нибудь важное.

– Что же ты молчишь? Ты хочешь спать с другими мужчинами? – его голос звучал напряженно и строго, Анна почему-то ощутила угрызения совести, будто она была в чем-то виноватой, но в чем именно никак не могла разобраться, поэтому продолжала молчать, как партизан на допросе. Козырь еще с минуту рассматривал ее лицо, его горячее дыхание пьянило едва держащуюся на ногах девицу. «Не отпускай меня, пожалуйста, не отпускай! Я не хочу быть в постели ни с кем, кроме… тебя!» – кричал ее рассудок, но вслух она произнесла совсем другие слова:

– Я… я знаю, что у меня мало опыта… Но я… хотела бы наверстать…

Услышав это, Козырь резко отстранился и снова стал чужим. Он вернулся обратно в кресло и долго молчал, сосредоточившись на собственных мыслях. Девушке показалось, что молодой мужчина ждал совсем другого ответа, и она готова была выть от отчаянья, потому что не понимала, что именно он хотел услышать.

– Да, я знаю, что опыт в… общении с… мужчинами у тебя мизерный! – произнес он немного грубо. – Это видно даже невооруженным глазом. Таких, как ты называют «малосольная».

– Что это значит? – испуганно уточнила Анна, боясь потерять доверие и опеку Козыря.

– Ну… почти непочатая… Как бутыль вина, из которого пригубили совсем немного, только чтобы распробовать! Да ну тебя! – отмахнулся Козырь, злясь. Он не умел деликатно говорить на щекотливые темы, а объяснить все как есть пока не мог, боясь напугать малоопытную Цыпу.

– Я стану профессиональной любовницей, я буду стараться! – блеяла Анна, сложив руки как в молитве у груди.

– Господи, да замолчишь ты, наконец?! – рыкнул Козырь. – Убирайся вон! Иди, работай! Перчатки не снимать, пусть довольствуются беседами, и давай себя немного пощупать.

Анна покинула кабинет сурового начальника на дрожащих ногах, чуть не разрыдавшись от горечи. От холода Козыря коченело сердце, его магия действовала на нее «У него и души-то нет! – вспомнились Анне слова Княжны. – Мы для него товар – не больше». Цыпа поправила свои желтые волосы, перехваченные вокруг головы блестящей широкой лентой в одной цветовой гамме с платьем, подтянула чулки и белые перчатки, совсем не гармонирующие с ее нарядом.

– Цыпа, тебя хотят видеть! Хорошо одетый господин приглашает выпить с ним вино! – подбодрил ее Клим, когда она вошла в зал. Девушка кивнула и, поправив спадающую лямку новенького платья, сшитого по специальному заказу умельцем Яшкой, направилась к столику, заказавшему ее внимание.

Добрый толстяк с маленьким носом, похожим на кнопку, на которую все время хотелось нажать, вызывал умиление. Его рыжие коротко подстриженные кудрявые волосы, походили на кусок одеяла плотно приклеенного к голове, а маленькие беспокойные глазки все время смотрели на скромное декольте Анны. Мужчина смеялся, похрюкивая, и рассказывал о своих сыновьях, помогающих ему в конторе.

– Ныне никому нельзя доверять! Вот и пришлось их с малых лет приучать вести счета! – делился он, подливая вино в бокал спутнице. Гость заведения придвинул свой стул так близко, что его коленка упиралась в бедро Анне. Понизив голос, мужчина поделился, что тоже участвует в торгах и хотел бы провести с ней ночь.

– Дороговато, конечно! Вот если бы ты носила зеленые перчатки, тогда понятно! А так, за что плачу? За кота в мешке! – рассуждал человек, почесав свой крошечный носик.

– Ваша жена одобряет торги? – выпалила Цыпа, надеясь, что эта фраза слегка охладит толстяка и заставит отодвинуться на комфортное для нее расстояние.

– Что это еще за разговор? – недовольно произнес он и в мгновение преобразился. Внешность оказалась обманчивой, за маской добряка скрывался подлый, хитрый, жадный и злобный человек.

– Если бы я мог за гнусные слова отрезать твой язык, то с удовольствием бы это сделал! Моя жена – святая женщина и не тебе, шваль кабацкая, трепать ее имя, – человек придвинулся еще ближе и прижал Цыпу к себе, грубо шаря под подолом платья своей шершавой ладонью. – Не страшно ли тебе, девочка, по ночам ходить? Ведь в подворотнях скрываются неприятности! Что, если кто-то, к примеру, выследит тебя, Цыпа, и увезет в тайное место?! И там устроит тебе такую жизнь, после которой с тобой даже самый опустившийся человек не ляжет в койку!

Подоспел Клим и что-то произнес на ухо угрожающему мужчине, он обрадовался и радостно потер руки. Анна испуганно вскинула голову и увидела в окне, выходящем в зал из кабинета, силуэт. Лица Козыря видно не было, но она точно знала, что он за ней наблюдает.

– Что происходит? – уточнила она у полового. Тот ей подмигнул и сказал, что Козырь, как она и просила, позволил ей подняться наверх с этим мужчиной.

– Сейчас? – удивилась девушка, содрогаясь всем телом.

– Ну а когда же, Цыпа! Я знал, что сегодня мой счастливый день! – весело заметил толстяк. – Где я могу рассчитаться?

– Как он мог… так меня унизить, – задыхаясь, произнесла Анна. – Бездушный… бесчеловечный… безжалостный…

Она снова уставилась на окно, но там была лишь плотная завеса. Вернулся толстяк и, схватив ее за руку, поволок к тайной двери, ведущей к лестнице в комнаты. Анна не чувствовала боли в руке, которую яростно сжимал покупатель, ей казалось что мир за стенами трактира обрушился и превратился в пепел и больше ничего и никого не осталось, лишь она и грубое животное, жаждущее оправдать свои затраты.

– Сейчас ты узнаешь, как относится жена-покойница к моим покупкам! – угрожающе процедил сквозь зубы мужчина, волоча споткнувшуюся Анну по лестнице.

– Мне больно, – выкрикнула она.

– Это только начало! – многообещающе произнес он. – С сегодняшней ночи начнется новая страница твоей жизни, считай, что ты вытянула счастливейший лотерейный билет!

Анна не сразу поняла, что ее обожгло – это была звонкая пощечина. Все перед глазами искажалось от слез, но одержимого человека не трогала ее печаль, он торопливо открыл комнату, ключ от которой получил после расчета, и швырнул Анну на кровать. Девушка почувствовала, как уплывает в черную бездну, в которой не было ни боли, ни эмоций, только лишь тьма, темная, беспросветная тьма.

Глава 7

Пусть настанет утро

Анна очнулась на большой кровати в шикарных апартаментах, которые разительно отличались от предыдущего места, где она имела несчастье вкусить первое уединение с мужчиной. Урок оказался плачевным и болезненным. Болели руки и лицо. Она с удивлением посмотрела по сторонам, отчаянно пытаясь вспомнить, как оказалась в незнакомом месте. В комнату вошла высокая худая женщина в белоснежной одежде, похожей на сестринское одеяние, волосы ее были спрятаны под чепцом. Увидев, что девушка очнулась, она учтиво произнесла:

– Вы больше не спать! Хороший новость! Я говорить хозяину!

– Кто ваш хозяин? – дрожащим голосом уточнила Анна. Последнее, что она помнила, – разъяренное лицо толстяка, пообещавшего изменить ее жизнь. «Возможно, он выполнил свою угрозу столь необычным способом? И вместо того, чтобы изувечить, осыпал почестями?» – подумала Анна и тут же уличила себя в наивности и глупости, ведь судя по прелюдии – звонкой пощечине – вдовец не планировал перед ней расшаркиваться, и что произошло в комнатке, пропахшей похотью и иллюзией любви ей пока неизвестно. Анна обнаружила, что лежит без платья, лишь в нижнем белье и торопливо уточнила у женщины в белом одеянии, желающей покинуть помещение:

– А кто меня раздел?

– О, ваше платье изодрать какой-то зверь! Я его снять и выбросить, – призналась неизвестная дама, затем чуть склонилась, как будто за что-то благодарила Анну, и вышла из комнаты. Из-за окна послышался шум – визжал клаксон, а значит, рядом была дорога. Девица торопливо вскочила и, с трудом справляясь с сильным головокружением, добралась до окна, из которого была видна дорога с автомобилями и пролетками.

– Вы напрасно вставать! – послышался все тот же женский голос. – Вам надо лежать, отдыхать. Вам колоть успокоительное лекарство день назад…

– День назад? Я здесь больше суток?! – ужаснулась Анна, просчитывая последствия своего неведения. – Моя мать… она сойдет с ума по-настоящему!

– Простите, я плохо понимать русский, если вы быстро и тихо говорить! – оправдывалась собеседница, бережно взяв Анну за плечи и сопроводив ее к мягкой удобной кровати.

– Мне нужно домой! Передайте хозяину, что мне очень нужно… домой! Моя мама больна, и если я не вернусь, Бог знает, что произойдет!

– Доктор сказать вам лежать! Хозяин приказать не отпускать! – строго отчеканила женщина и снова ушла прочь, пообещав принести бульон для восстановления сил.

Анна снова осмотрелась. В просторном номере с высоким потолком было красиво и помпезно. Девица предположила, что находится в гостинице и, судя по обстановке, весьма дорогой. Все было отделано золотом, конечно, фальшивым, но выглядело это по-королевски.

– И кто, интересно, столь щедрый? – выдохнула она.

– Вопрос в другом: достойна ли этой роскоши Цыпа? – мужской голос заставил Анну вздрогнуть. Перед кроватью стоял Козырь, он криво усмехнулся, глядя на ее парик, лежащий на краю кровати, и, кивнув на отвалившуюся деталь, произнес:

– Все фальшь! И почему я не удивлен, что наш цыпленок – на самом деле обычная курица?!

Девушка стыдливо прикрыла почти оголенное тело, и расправила спутавшиеся русые волосы.

– Забавно, но теперь ты совсем другой человек, к которому хочется прикасаться… Но, к сожалению, я не могу!

Она удивленно уставилась на него, не понимая, и еле слышно выдавила:

– Почему?

– Теперь ты стоишь еще дороже! Я смогу тебя продать не в трактире, а здесь!

– Здесь?

– Конечно, прямо в гостинице. Внизу ресторан и там бывают очень состоятельные, и даже интеллигентные люди, любящие развлечения не меньше, чем те, с кем ты уже познакомилась в нашем маленьком царстве разврата.

– Зачем я здесь?

– Я уже ответил на этот вопрос.

– Мне нужно домой, моя мать…

– Я слышал и не уверен, что ты говоришь правду, – Козырь лишь пожал плечами и, перед тем, как уйти, добавил: – Этот номер пока твой, ты должна мне за сутки пребывания, плюсуем услуги нашей фрау, а также доктора. Задолженность за столик в кабаке, которую тебе также придется покрыть… Что-то еще упустил, но это неважно! Пользуйся благами, внезапно свалившимися на тебя, да не увлекайся, а то задолжаешь такую сумму, которую не будешь в состоянии отработать. Рекомендую отдохнуть как следует и завтра приниматься за работу. Чуть позже фрау сделает тебе примочки, надо вывести синяки…

– А о чем-то кроме денег ты можешь думать? – твердо спросила Анна.

– Возможно. Как твое имя?

Девушка хотела назваться кем-то иным, но поразмыслив, решила не рисковать:

– Анна.

– Дворянка, не так ли?

Девушка кивнула и стыдливо опустила глаза, словно в этом слове таилось что-то очень неприличное.

– Авантюристка голубых кровей! – усмехнулся Козырь, как никто, понимая эту двойственность, потому что, по сути, они были одного поля ягоды. – Что же мне с тобой делать, Цыпа?!

Козырь ходил перед кроватью, о чем-то размышляя. Иногда он останавливался и рассматривал ее лицо, ему казалось, что перед ним – совсем другой человек. Мужчина боялся привязаться к ней, она волновала его, и это настораживало и пугало. С желтоволосым безродным цыпленком было просто, а с благородной Анной все усложнялось.

– Чем быстрее ты со мной рассчитаешься, Анна, – тем лучше для нас обоих! – произнес он серьезно.

Девушка замерла, задумавшись на мгновение, после чего решительно отбросила одеяло, приглашая его лечь рядом.

– Умоляю! – покривился мужчина, словно ему показали что-то отвратное. – Не мысли на уровне цыпленка, просто подумай, что мне предложить! Ведь насколько я знаю, ты весьма изобретательная дама. Трюк с искусственной рукой меня впечатлил!

Козырь взглянул на часы, которые носил по старинке в кармашке жилета и, попрощавшись, скрылся, пообещав навестить ее утром. Анна принялась жалеть себя, ведь она снова была пленницей. Все то, к чему она так отчаянно стремилась – свобода и независимость, ускользали от нее, делая вещью, принадлежащей кому-то другому. Фрау застала девушку рыдающей, тайком от Анны немка высыпала успокаивающий порошок в клюквенный морс и заставила страдалицу осушить стакан. Девушка почувствовала странный привкус и догадалась, что получила какое-то лекарство. Она сделала вид что уснула, а когда дверь за надсмотрщицей закрылась, бросилась в уборную, чтобы избавиться от лекарства всеми возможными способами.

Лидия Васильевна сидела в гостиной в домашнем платье и ночном чепце, что было странно, потому как часы давно пробили полдень. Кухарка несколько раз предлагала позавтракать, но она отказывалась, объясняя приступом невероятной тоски, сдавливающей горло.

– Я мечтала сделать для Анны что-то хорошее перед уходом… А она снова бежала… Нет больше никакой веры. Я ведь скоро умру, Аглая, слышу, как мой супруг призывает меня оставить грешную землю…

– Полноте, поживете еще поди. Может чаю?

– Тьфу, на тебя, ведьма, я ей про смерть, а она мне свой чай подсовывает.

– Ну, вы за упокой, а я за здравие! – добродушно произнесла прислужница. Крупные черты лица кухарки всегда раздражали Лидию Васильевну, но в этот момент хозяйка одинокого дома не отпускала от себя прислужницу – боялась остаться наедине с собой.

– Хорошо как раньше было, Аглая! Сядь, расскажу тебе о счастливых днях моей жизни.

Кухарка нехотя пристроилась на неудобном стуле и уставилась на Лидию Васильевну, надеясь, что ее повествование не займет много времени. Она не любила пустых разговоров, предпочитала занять руки, а не язык. Аглае нравилось присматривать за домом Лидии Васильевны, и она держалась за место, потому что для работы на фабрике была уже стара, а найти другую вакансию в дворянском гнезде (пусть и разоренном) в послереволюционное время было практически невозможно.

– Мне было пять лет, когда я получила первый урок танцев. Сначала я была восхищена этими движениями, их разнообразием, но слишком частые уроки и слишком высокие требования стали утомлять. Я сказала матери, что не желаю более заниматься чепухой, но она меня убедила, что танцы придают манерам дворян изящество, грацию, величавость, без всего этого положению в обществе – грош цена. Тебе этого не понять, Аглая, но мы – потомственные дворяне. Женщины это сословие получают по наследству, лишь родившись в дворянской семье, мы становимся чистокровными представителями благородного рода. Это ответственность! Нам давали превосходное образование, учили смотреть на мир открыто, и мы должны были передать любовь к возвышенности своим потомкам…

Лидия Васильевна с тоской подумала об Анне, ее неприятии семьи и бесконечных бунтов против сословия. Пожилая женщина хотела пожаловаться на дочь Аглае, но вдруг услышала сопение, заскучавшая крестьянка бессовестно заснула под ее повествование.

– Манеры… воспитание… приличие… разве ты сможешь уловить смысл этих слов, глупая кухарка? – сокрушалась Лидия Васильевна. Ей стало невероятно одиноко в просторном доме. Пожилая дама злилась на дочь за то, что она, как и Аглая, не понимала, какая это честь – быть частью сословия светских землевладельцев, обладавших наследственными привилегиями. Даже несмотря на то, что ненавистные большевики прозвали их буржуа и выставляли, как алчных бездушных бездельников.

Лидия Васильевна оставила дремлющую повариху и направилась в свою спальню, чтобы предаться воспоминаниям. Она долго рассматривала свой портрет, висящий в спальне, на котором была изображена высокомерная женщина с молодым лицом. Теперь непризнанной современностью дворянке все былое казалось сном. Она была стара, а с этим фактом так непросто смириться.

– Маменька! Маменька! Проснитесь! – тихо позвала ее Анна. Женщина резко открыла глаза и увидела перед собой дочь, стоящую на коленях у ее кровати.

– Вернулась, блудница? Для чего? – строго спросила Лидия Васильевна, брезгливо убрав от себя ее ледяные руки.

– Меня похитили и напоили каким-то лекарством. Но мне удалось бежать. Немка заставила выпить морс, я притворилась, что сплю, а когда она ушла, я заставила эту жидкость покинуть меня… Я их обвела вокруг пальца… Их обоих…

– Что ты там бормочешь, глупая?

Лидия Васильевна увидела красное пятно на лице Анны от удара и синяки на руках.

– С тобой что-то сделали? – обеспокоилась она.

– Забрали одежду. Я обернулась занавеской… И незаметно выскользнула из номера… Мне так страшно, маменька…

Лидия Васильевна окончательно пришла в себя. Приподнявшись, она села на кровати так, чтобы видеть рыдающую дочь. Анна никак не могла остановить поток слез, бесконечно лившихся из ее глаз. Она полагала, что виной этому лекарство, попавшее с морсом в ее организм, часть которого все же осталась внутри, поэтому она чувствовала себя рассеянной, слабой и беззащитной.

Лидия Васильевна удивленно уставилась на дочь так, будто впервые ее видела. Ей вдруг стало невероятно стыдно перед Анной, жизнь которой была отравлена… собственной матерью.

– Прости меня, – выдохнула женщина, прижав ее голову к груди. – Это я во всем виновата. Я сделала тебя чудовищем, потому что… не сумела полюбить! Я скажу плохие вещи, Анна, но ты должна знать: я не хотела детей, потому что слишком сильно любила твоего отца. Мне казалось, что они меня обворуют, забрав его внимание… Отчасти так и случилось, мой муж так млел при виде тебя… На меня он так никогда не смотрел. Ах, Анна, как глупо прошла моя жизнь…

– Что вы, маменька, ни в коем случае! Не глупо! Не вините себя, потому что каждый должен отвечать за свои поступки, и думать собственной головой…

– Но ты была совсем ребенком, как же ты могла различать добро и зло, если родители не удосужились тебе дать должные разъяснения?

Анна затрепетала, теплый огонек надежды забрезжил в тоннеле жизни, поздние признания и объятия единственного родного человека были подарком, будто кто-то сверху бросил милостыню и примирил двух истерзанных угрызениями совести родственниц. Тонкие руки дочери крепко обняли исхудавшее от бессолевого питания тело Лидии Васильевны, и она откликнулась на эту нежность, сочувствуя запутавшейся молодой девице.

– Если бы можно было вернуться назад, – выдохнула Лидия Васильевна с горечью, потрепав Анну по голове, словно маленького ребенка. – На много лет назад…

– И что бы вы сделали, маменька?

– Я бы сделала все возможное и невозможное, чтобы ты не родилась!

Данное заключение стало громом среди ясного неба. Анна расцепила руки и отползла от кровати матери, изумленно глядя на нее. Лидия Васильевна начала смеяться, – сначала еле слышно, затем громче и громче. Этот звук отравлял все вокруг и вводил девушку, обернутую шторой из гостиничного номера, в состояние ступора. Она некоторое время не могла пошевелиться, просто смотрела на чудовище в ночном колпаке, которое издевалось над ней, затем Анна собралась силами, поднялась и, пошатываясь, направилась в свою комнату.

– Пусть настанет утро! Я хочу, чтобы все это было сном. Пусть настанет утро, – шептала несчастная девушка, укрывшись в своей комнате.

Глава 8

Цыпленки тоже хочут жить

Анна проснулась от приятного запаха еды. Открыв глаза, девушка вскрикнула от неожиданности, перед ней стояла Лидия Васильевна. Мать выглядела отдохнувшей, не в таких растрепанных чувствах, как накануне. На ней было синее бархатное платье с белым воротничком и брошью под горлом, в которое женщина наряжалась в особенных случаях, а волосы аккуратно уложены по старинке – в приплюснутый кокон, расширяющийся к макушке, в целом вид был торжественный и говорил о том, что порог их дома переступит особенный человек, достойный ее внимания.

– На подносе еда, – произнесла Лидия Васильевна дружелюбно. – Стакан теплого молока и пряники. На кухне есть каша. Если захочешь, спроси у Аглаи. Прошу тебя появиться к двум часам в гостиной. Приведи себя в порядок. Это красное пятно на лице… его нужно убрать.

– Для чего эти приготовления? – бесцветным голосом спросила Анна.

– Ты разве забыла? Мы ждем особенного гостя, которого настоятельно рекомендовала заботливая Софья Никитична! Пошли этой доброй женщине, Господи, здоровья и долгих лет жизни!

Лидия Васильевна ушла, оставив Анну в одиночестве. Новый день ворвался в ее детскую спальню и голосом отчужденной матери возвестил о грядущих в переменах, к которым уставшая скитаться Цыпа была готова. Ведь Николай Александрович вполне мог оказаться весьма приятным молодым мужчиной и возможно она почувствует, что готова связать с ним судьбу, и станет самой счастливой женщиной на свете назло себялюбивому Козырю, для которого она – всего лишь средство дохода.

Анна закончила кропотливые приготовления к встрече с женихом и сидела на кровати, сложив руки на коленях, как прилежная ученица. Она покорно ожидала, пока пробьет два часа. Старый механизм тревожно возвестили о том, что день в разгаре, и девушка торопливо покинула свою комнату. Сердце билось так, что, казалось, грудь слегка подпрыгивает в свободном современном платье с заниженной талией, которые стали популярны в двадцатых. Оно было приятного бардового цвета и расшито бисером. Чтобы закончить элегантный образ, воспетый журналами мод, не хватало лишь милой шляпки, защищающей лицо от излишнего внимания, Яшка так и не принес заказ. Не то чтобы Анна желала саботировать материнские старания, она приняла решение быть собой – девушкой, пережившей революцию и меняющейся вместе со страной.

Девушка вошла в столовую. Во главе стола сидела Лидия Васильевна, напоминающая мраморное изваяние. Она мельком взглянула на дочь и, казалось, не заметила бунтарский наряд, однако при ее появлении громко произнесла:

– Глядя на тебя, я чувствую приближение Нового года.

– Почему? – удивилась Анна.

– Если бы твое платье было зеленым, ты была бы похожа на неумело наряженную елку.

По правую руку от Лидии Васильевны сидел молодой мужчина, при появлении Анны он распрямился и начал внимательно изучать ее наряд. Услышав сомнительный комплимент, он торопливо встал и подошел к смущенной девушке, чтобы сопроводить на приготовленное напротив него место, как раз по левую руку от матери.

– Наслышан о вас от Софьи Никитичны, и не только от нее. Если хотя бы половина из того, что о вас говорят, правда, то я сражен, – произнес мужчина мягко. Голос его имел странное свойство раздражать слух собеседника. Анне показалось, что в его словах скрыт некий подтекст, и она тут же попыталась защитить себя:

– Наверное, вас поставили в известность по поводу моего насыщенного прошлого. Теперь его тень преследует меня повсеместно. Да, я не, святая, но поверьте, далека от современной теории стакана воды.

– К чему говорить пошлости? – взбунтовалась Лидия Васильевна, взмахнув руками. Она надеялась, что обед пройдет чинно и благородно, без показательных выступлений дочери и демонстрации дурного характера.

– Как говорят, кто старое помянет, тому глаз вон! – отшутился большевик и деликатно усадил Анну рядом с матерью. Сам же обошел стол так, чтобы не быть за спиной у Лидии Васильевны, и наконец-то занял свое место. Девушке наконец-то представилась возможность, как следует рассмотреть жениха. Лидия Васильевна с детства внушала Анне, что в человеке нет ничего важнее внутреннего мира, но сквозь отталкивающие мужские черты лица было непросто разглядеть хоть что-то притягательное.

– А как же Софья Никитична? Почему она нас не почтила своим присутствием? – уточнила Анна, нарушив долгое молчание.

– Приболела, – ответил Николай Александрович.

– Я так и не поняла, кто она вам? Тетка? – поинтересовалась девушка, рассматривая рытвины на щеках мужчины, кожа на них напоминала поверхность муравейника. Она вдруг представила разлитое по столу варенье на запах, которого из этих маленьких пещерок вылезают крошечные черные насекомые.

– Анна, не вежливо молчать, когда задают вопрос, – подчеркнуто вежливо произнесла мать.

Анна выразительно посмотрела на мать, являющуюся набожной женщиной, но та никак не отреагировала на слова Николая Александровича. Лидия Васильевна позвонила в серебряный колокольчик, лежащий рядом с ее рукой, и через мгновение в столовой появилась Аглая, она поставила посередине красивую супницу, затем торопливо разлила содержимое в тарелки.

– Пережитки прошлого – прислуга, – прокомментировал ее старания Николай Александрович.

– Аглая хорошо готовит. Я ведь этого не умею, и что прикажете, от голода помирать? – пожилая дама с трудом сдерживала приступ злости.

– У нас организованы курсы для дам из, так сказать, высшего общества. Там научат и готовить, и стирать, – произнес мужчина, пробуя фасолевый суп и причмокнув от удовольствия, добавил: – Уверен, у вас получилось бы не хуже!

– Не могли бы мы, милостивый государь, просто отобедать? Сделайте вид, что вы не в тылу врагов, а в гостеприимном доме, где вам рады, – предложила Лидия Васильевна.

– Я вынужден вам напомнить о давно вышедшем декрете, в котором говорится об уничтожении сословий и гражданских чинов. Часть людей, как я вижу, не в состоянии отказаться от прежних привычек, и это прискорбно…

– Невыносимо! – вспылила женщина и встала из-за стола. – Пожалуй, мое присутствие здесь не обязательно, ведь вы пришли ради Анны.

Сославшись на плохое самочувствие, Лидия Васильевна спешно покинула столовую, оставив большевика и дочь наедине. Мужчина поправил поношенный костюм, чуть отодвинулся от стола, и, закинув ногу на ногу и продемонстрировав нечищеную обувь, закурил папиросу.

– Мне говорили, что вы дворянин, – произнесла Анна, едва дыша. Ей было неприятно общество этого человека, она его опасалась, и в голову, как назло, не приходило ни одной стоящей отговорки, благодаря которой она могла бы избавиться от плохо воспитанного кавалера.

– Я не дворянин, а простой человек. После Великой Октябрьской революции привилегированное сословие ликвидировано. Такие люди, как ваша мать, не хотят с этим смириться и живут по старинке…

– Аглая работает здесь по своей воле, ее никто насильно не удерживает, – защитила Анна мать.

– Не усложняйте, это излишне. Я лишь напоминаю, что времена меняются. Думаю, смысла в нашем с вами споре нет.

Гость докурил сигарету и затушил ее в изящную салфетку из тонкого кружева, их Лидия Васильевна позволяла доставать из потайного ящика комода только в особых случаях. Вошла Аглая и, увидев это варварство, чуть не упала в обморок.

– Принесите мне воды, – обратился большевик к кухарке.

– Так велено хозяйкой кофе подать по ее сигналу, – произнесла обиженно женщина, заметив, что к супу почти не притронулись.

– Кофе – буржуйская привычка. Обычный народ, как мы с вами, привык жить без всей этой мишуры, – произнес Николай Александрович, желая найти поддержку в простой русской бабе, вынужденной кому-то прислуживать.

– Оно и видно, – произнесла недовольно раздосадованная женщина, подняв испорченную салфетку. – Сейчас принесу воды, сударь.

Аглая выделила слово «сударь», желая подчеркнуть свое неприятие сложившейся ситуации. Она уважала людей, в доме которых работала, и не желала взгромождаться на баррикады, ради борьбы с невидимыми врагами революции. Язвительное замечание кольнуло гостя, он встрепенулся, с довольного лица вмиг исчезла улыбка. Большевик мрачно уставился на Анну и негромко произнес:

– Что ж… перейдем к делу! Где вы бываете ночами?

– Это допрос?

– Пока нет. Все зависит от вашего ответа.

– Я сплю дома. В своей кровати.

– Вы в этом уверены?

– Как я могу быть не уверена?!

Подавляя приступ паники, выдавила Анна. Ей вдруг показалось, что стены сдвигаются, пожирая пространство, и она сделала несколько вдохов.

– А вот мне известно, что сравнительно недавно вас видели в одном известном петроградском заведении, которое имеет определенную репутацию, вы поднялись в комнату с мужчиной, преследуя определенную цель… интимного характера. А ведь Октябрьская революция запретила бордели, как и азартные игры. Но такие как вы, выживают, словно крысы, и находят закоулки, чтобы продолжать паразитировать.

Девушка испуганно уставилась на Николая Александровича и почти прохрипела:

– Я не понимаю…

– Не надо притворяться, Анна! Все вы понимаете! Уверяю вас, мне известно достаточно, чтобы превратить вашу жизнь в ад!

Николай Александрович закурил еще одну папиросу, и затеял рассказ о жизни женщин в лагерях. Если они не умирали сразу, судьба их была плачевна, а самое страшное было в том, что они, как тараканы, привыкали выживать в любой грязи.

– Не пойму, для чего вы все это говорите… Стращаете… Я посещала заведение, которое вы упомянули из любопытства…

– У меня есть заявление на некую Цыпу – его принес сознательный гражданин. Он утверждает, что дамочка обманным путем заманила его в комнату, соблазнив, а потом ограбила. Сумма, как он утверждает, – приличная, и не верить ему у меня нет причин.

– Может вам с Цыпы и держать спрос? Причем тут я? – Анна боялась сказать что-нибудь лишнее, потому как не понимала, что именно известно человеку, сидящему напротив.

– Как интересно… Я был уверен, что передо мной и есть Цыпа, а вы вроде как отрицаете этот факт. Знаете песенку? Ее поют беспризорники:

Цыпленок жареный

Цыпленок пареный,

Пошел по улице гулять.

Его поймали,

Арестовали,

Велели паспорт показать.

– Поете вы плохо, – заметила Анна, когда Николай Александрович закашлялся от стараний проявить вокальный талант, одновременно затягиваясь сигаретой.

– К нам часто попадают мальчишки разного возраста. Среди них встречаются очень толковые ребята, во имя своего будущего они начинают сотрудничать с советской властью. Кстати, имя Яков вам о чем-нибудь говорит?

Сердце Анны пропустило удар. «Неужели Яшка пострадал из-за меня?». Словно читая ее мысли, Николай Александрович кивнул, и добавил:

– Очень смышленый парень и привязан к отцу. Знаете, не так давно мы искали дамочку с отвалившейся рукой во время игры за карточным столом, слухи расползлись по Петрограду, быстрее, чем скарлатина. И нам пришла в голову идея: кто-то ведь должен был ее изготовить ту самую руку, тем более, как утверждали очевидцы, от настоящей она почти не отличалась. Один из наших сотрудников предположил, что аналог верхней конечности мог сделать кукольник. В Петрограде их немного, тряханули, как следует ну, и потянулись ниточки. Яшка нам и поведал, что Цыпа и Анна – одно лицо.

– Поведал? – переспросила Анна, зная о недуге мальчишки.

– Вы не представляете как порой разрушительна сила любви. Глупые романтики считают, что миром движет любовь, но это ошибочное мнение. Разум – вот ключ ко всем дверям. А привязанности – это всего лишь слабость. Надави на человека – покажи физическое страдание близкого – и он весь твой, даже не умея говорить, найдет общий язык с кем угодно.

В столовую вернулась Лидия Васильевна, она была раздражена и неспокойна.

– Послушайте, терпеть вас – выше моих сил! Чтобы вас не лицезреть, я покинула это помещение, но вы, Николай Александрович, умудряетесь делать так, чтобы я чуяла ваше присутствие в любом уголке дома, вдыхая сигаретный дым, который вреден моему здоровью!

Мужчина вскинул руки, словно сдавался в плен и, извинившись, встал из-за стола.

– Как я и подозревал, ваша дочь – прелюбопытнейший экземпляр, – протянул он, лукаво глядя на Анну.

– Так забирайте ее и проваливайте творить свою революцию. Как говорит Аглая… что-то там: кто-то с возу и кобыле полегчает.

– Ух-ты! – воскликнул большевик, – Промахнулся я с вашими семейными ценностями. Похоже, потерю в этом доме никто не ощутит!

Мужчина пообещал вернуться за Анной утром, после чего вежливо заметил, что в состоянии найти дверь самостоятельно без прислуги.

– Ну, Софья! Сосватала! В ее интересах не появляться больше мне на глаза! – выругалась тихо Лидия Васильевна, после того как входная дверь захлопнулась за неприятным гостем. Раздосадованная визитом дерзкого и невоспитанного человека, который к дворянству не имеет никакого отношения, она отправилась искать Аглаю.

Мать и не заметила, как Анна растворилась в воздухе и сползла по стулу, оказавшись на полу от внезапной немощи и бессилия. Ей надо было срочно что-то придумать, куда-то бежать и кого-то молить о помощи. И кроме Козыря в этом случае ей никто не мог помочь.

Глава 9

Возвращение блудной Цыпы

– Ты обманула Фрау и бежала, как… даже не могу подобрать слово! Зря ты вернулась, я уже принял решение и не склонен его менять! – недовольно пробурчал Козырь. Анна стояла напротив его стола в кабинете и виновато переминалась с ноги на ногу, после чего осторожно произнесла:

– Я же говорила, что тревожусь о матери… Мне нужно было убедиться, что с ней все в порядке. Если бы ты позволил навестить ее, мне не пришлось бы бежать.

– Войди, Метла! – выкрикнул Козырь, через мгновение раздался щелчок, потаенная дверь в стене за его спиной распахнулась, и в кабинет вошел невысокий мужчина средних лет. Манера его речи была ироничной, будто он говорил играючи, будто никогда не был серьезен:

– Цыпа говорит правду: заскочила в пролетку и ее отвезли на одну из улочек, прилегающих к центру. Старое одноэтажное здание. Она вошла туда и больше не показывалась на улице. Пораспрашивал их кухарку – помог донести продукты с рынка, подтвердила, что в доме живет незамужняя девица с матерью, обе с придурью…

– Неблагодарная болтливая баба! – разозлилась Анна на Аглаю.

– На следующий день к ним приходил фраерок, рожа подозрительная, но незнакомая, – продолжит отчет Ванька.

– Да, это был мой жених, он приходил к нам на обед в два часа, – подтвердила девушка с невинной улыбкой.

– Жених? Так возможно ты сбежала, чтобы повидаться с ним! – предположил Козырь и, повернувшись к Метле, скомандовал: – Надо пощипать ему перышки – узнать кто он. Вдруг человек достойный, а мы по неосторожности влюбленным сердца разобьем.

– По мне так несерьезный человек! – делово подвел итог Ванька и подмигнул Цыпе. Это был странный знак, природа которого девушке не была понятна.

– Можешь идти, в тебе нужды нет! – приказал Козырь и человек исчез так же быстро, как и появился.

Он вздохнул, и некоторое время размышлял, потом обратился к Анне, желая услышать ее предложения по поводу долга.

– У меня есть кое-какие накопления… с прошлых дел… Немного, так как мою деятельность нельзя назвать очень удачной…

– Да, уж! О твоих провалах ходят легенды! Ты переплюнула даже Степана-Заику, который пять раз пытался ограбить банк и не смог выговорить «руки вверх!», – усмехнулся Козырь, но тут же снова стал серьезным: – Сумма долга увеличилась, и я тебе больше не доверяю. Здесь ты будешь скрипеть кроватями до старости, расплачиваясь со мной, я не уверен, что столько проживу!

– Есть еще вариант… Если на меня надеть зеленые перчатки и выставить на торг…

– Не смеши! Никто не поверит, что Цыпа ни разу неоприходованная!

Анна лишь пожала плечами. Ей удалось удивить Козыря, и после некоторых раздумий он согласился на ее предложение.

– Что ж, за тебя могут дать хорошую цену, это – правда, тем более, если ты не будешь надевать жуткие парики… и злоупотреблять косметикой… Назовем это перерождение Цыпы! – произнес мужчина в кресле, подняв вверх глаза, но тут же вернулся из фантазийной страны и снова стал серьезен: – Тебе придется жить здесь – в одной из комнат для гарантии, дабы не было искушения снова бежать проверять родственников или женихов.

– Можете не беспокоиться, один недобрый человек очень доходчиво разъяснил мне последствия от привязанностей. Теперь я одна на всем белом свете, можете не сомневаться.

– Мудрый человек попался на твоем пути.

Козырь залез в нижний ящик стола и достал оттуда совсем новые зеленые перчатки. Анна натянула их и направилась в зал. Она не оборачивалась, но чувствовала его взгляд. Этот мужчина был для нее загадкой. Во взгляде она часто улавливала тепло, будто он относился к ней лучше, но не желал показывать этого. По какой причине Козырь удерживал ее на расстоянии, она пока никак не могла понять. Ей ничего не оставалось иного, кроме того, как ждать!

Началась темная полоса в жизни Анны, в таком мраке она пребывала во время жизни в монастыре во время болезни в сырости подземелья. Цыпа стала посмешищем среди других девиц, но настоящей звездой среди заказчиков.

– Цыпа, это фикция? Или ты знаешь чудесного доктора, штопающего нужное место, восстанавливая невинность? – спросила со смешком черноглазая Жанин – вечно юная тридцатилетняя особа, похожая на малолетнюю девчонку. Ходили слухи, будто она заключила сделку с дьяволом и продала ему душу ради вечной молодости. Жанин провела красными перчатками по зеленой ткани на руке Анны и, подмигнув, поделилась секретом, что несколько клиентов готовят заговор против нее, желая сброситься деньгами и, собрав необходимую сумму, купить ее, а после увезти в другое место, где ей придется принять сразу несколько человек разом.

– Начало твоей интимной жизни обещает быть интересным! – смеялась девица, зловеще сверкнув черными глазами.

Кто-то сделал небольшую доску, на которой несколько раз в день менялась цифра – росла цена за первое «общение» с Цыпой.

– Скоро поджарят нашего цыпленочка! – шипели злопыхательницы и желали ей приятного времяпрепровождения.

Настал первый зимний день. На вечер было запланировано мероприятие, на котором самому щедрому плательщику вручался главный трофей – Цыпа. Все волновались в ожидании назначенного часа. Анна дрожала всем телом, сидя в маленькой тесной комнате, пропахшей разными жидкостями, выделяющимися человеческим телом. Она надела почти прозрачную белую рубашку без рукавов, длинными распущенными волосами удалось прикрыть видневшуюся девичью грудь. Постучали в дверь, она произнесла дрожащим голосом: «Войдите!». В дверном проеме появился человек, благодаря которому она когда-то вошла в этот трактир вместе с Незнакомкой.

– Сегодня вы без канделябра, – отшутилась девушка, подавив нервный смешок.

– Время пришло, все ждут только вас, – промурлыкал ласково мужчина, будто бы не замечая ее волнения.

Анна натянула зеленые перчатки, безысходно вздохнула и направилась к лестнице, ведущей в зал на нижний этаж.

Было шумно и весело. Люди переговаривались, выпивали, шутили. Пришло много мужчин, среди которых почти половина участвовала в торгах, остальные захотели посмотреть на столь грандиозное событие. При виде вошедшей Анны все вдруг замолчали, видимо не признав в немного бледной встревоженной девушке, похожей на русалку, разбитную красавицу с желтыми волосами. Вдруг кто-то зааплодировал выкрикнув:

– Такая Цыпа мне по вкусу! Я тоже вступаю в игру!

Началась вакханалия, мужчины наперебой выкрикивали ставки, женщины злобно сверкали глазами, видя как «товар» с каждой секундой дорожает. Анна сидела за своим столиком и смотрела в одну точку. Она ловила на себе взгляды, в которых скрывалась ненависть, вожделение, любопытство или азарт, все эмоции мешались в один гул, из-за которого воздух становился невыносимо тяжелым. Ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось, Анна почувствовала, как в ее организме начинается ураган, буря и она закричала изо всех сил, как раненое животное, желая избавиться от вихря эмоций, способных свести с ума. Этот звук заставил присутствующих содрогнуться, гомон стих, все взоры обратились к ней.

– Кто-то из вас сегодня станет обладателем плоти, которой вы будете отвратительны, – произнесла она громко, глядя на толпу сквозь пелену слез. – Чьи-то руки будут дотрагиваться до тела, которое в тот момент будет почти мертвым. Стоит ли это удовольствие ваших денег? Видимо да, раз владельцу этого заведения удалось создать такой ажиотаж. С самого детства я мечтала о свободе, но постоянно находились люди, которые лишали меня возможности расправить крылья. Я знаю, что после этой ночи меня не ждет ничего хорошего… Мне придется забыть о своей давней мечте, быть рядом с человеком, которого я смогла полюбить. Он сделал меня товаром и выбросил, как кусок мяса на съедение бешеным псам. Торгуйтесь дальше, стремитесь залезть под мое одеяло, а на утро вернитесь в свой холодный дом, в котором давно поселилась пустота! Ведь именно от нее бежит каждый из вас в эту помойку! Продолжайте, торгуйтесь!

Анна закрыла лицо руками и зарыдала. Несколько секунд в зале царила тишина, но затем чей-то нетрезвый голос произнес:

– Славно сыграно! Есть темперамент! Поднимаю ставку!

И крик о помощи с чьей-то легкой руки мигом превратился в шутку, затерявшись среди смеха и оваций оголтелой толпы.

– Не понимаю, – шептала Анна. – Ничего не понимаю…

Клим командным тоном приказал остановиться, желая подвести итог.

– У нас есть покупатель, господа! Он пожелал остаться неизвестным. Цыпа продана!

«Не честно! Пусть выйдет вперед!», «Мы должны видеть соперника!» – выкрикивали вразнобой разочарованные мужчины.

– Здесь я! – дерзко произнес человек, находящийся в самой гуще событий – прямо по центру зала. Анна узнала его, это был известный в Петрограде шулер – Костлявый, с которым она пару раз сталкивалась за игральным столом.

При выходе из трактира она получила пальто и прошла к автомобилю, возле которого ее ожидал худощавый мужчина с насмешливым взглядом и цепкими пальцами. Вместо приветствия он задорно напел:

– Цыпленок жареный,

Цыпленок пареный

Не мог им слова возразить.

Судьей задавленный,

Он был зажаренный…

Цыпленки тоже хочут жить!

Анна сурово посмотрела на покупателя и, ничего не произнеся, села в автомобиль. Костлявый завязал ей глаза и попросил не ерзать, ей показалось, что сам он в машину не сел. Металлический конь долго петлял, затем остановился, кто-то взял ее за руку и потянул за собой.

– Я могу снять повязку? – уточнила Анна.

– Нет, – ответил знакомый женский голос. Девушка лихорадочно пыталась вспомнить, где она могла его слышать, но ничего не приходило на ум. Ей пришлось подниматься по ступеням, затем войти в дверной проем, после чего было позволено убрать ткань с глаз. Она снова оказалась в гостиничном номере, из которого бежала не так давно, укутавшись в занавеску.

– Здесь другие шторы! – отшутилась Анна, утомившись от тишины.

Улыбающаяся фрау кивнула и притворно строго пригрозила пальцем, тихо прошептав:

– Больше нет глупый поступок!

Забрав пальто, немка удалилась, Анна села на кровать, с трепетом ожидая, что будет дальше. Девицу сморил сон. Высыпаться в трактире никак не удавалось, потому как перегородки между комнатами были слишком тонкие и почти каждые четверть часа кто-то из проституток, скрепя кроватями, благодарил своего клиента, а бывало и сразу нескольких за щедрость.

Мягкое прикосновение к щеке пробудило Анну, она резко открыла глаза, в готовности сражаться за свою честь, но застыла в удивлении, увидев рядом с собой на кровати Козыря. Он был в красивом цветастом халате, и выглядел по-домашнему, можно было подумать, что она в его доме.

– Это правда? – спросил он абсолютно серьезно.

– Что именно?

– То, что ты так пылко произнесла в трактире? О своей мечте… быть рядом с человеком, которого ты смогла полюбить?

– Разве это имеет значение?

– Имеет, Анна! Ты – самая дорогая покупка в моей жизни.

– И зачем нужно было покупать меня? Тратиться? Просто бы отменил торги! Ты хозяин трактира и…

– Я не хозяин. Просто играю роль по просьбе одного человека, решаю вопросы на определенном уровне, но глобальные решения принимает он.

Анна непонимающе уставилась на Козыря.

– Ты сгоришь от любопытства или попытаешься довольствоваться тем, что я сказал? – уточнил мужчина, наблюдая, как на ее лице отображается работа мысли.

– Наверное, это не важно… Все зависит от того, как будут развиваться события…

Анна провела по его лицу рукой, подбородок был колючий. Она заметила синяк под скулой и небольшое багровое пятнышко на губе – следы от ударов, девушка обеспокоенно осмотрела поврежденное место.

– Фрау быстро с этим справится! Она знает множество секретов по восстановлению после побоев, – произнес Козырь, поцеловав руку Анны, и с усмешкой добавил: – Иногда мне кажется, что она ведьма!

Он положил голову Анне на колени и несколько минут лежал, закрыв глаза. Девушка слегка тряхнула головой, чтобы убедиться, что происходящее с ней – не сон. Близость мужчины, который ей был небезразличен, заставляла вздрагивать каждую клеточку его организма.

– Что же будет дальше, Остап? – спросила девушка еле слышно, она провела по его волосам рукой в зеленой перчатке, послышался легкий треск, заставивший Козыря поднять голову.

– Для начала я сниму с тебя эти ужасные перчатки! – решительно произнес он.

Глава 10

За все надо платить

Анна начала новую главу книги-жизни. Несколько дней они с Козырем провели в постели, их навещала только фрау, приносившая еду.

– Не понимаю… было все плохо, а теперь все хорошо, – радостно выдохнула молодая женщина, разглядывая золотистый столик на колесиках, заставленный едой.

– Тебе кажется это сном, Анна? – вопрошал Козырь.

– Наоборот! Мне кажется, я проснулась!

Она была счастлива впервые за много лет, ей хотелось застрять в этом прекрасном мгновении и провести сотни лет в объятиях любимого мужчины.

– Ты – самое удивительное существо, которое я когда-либо встречал! – заявил Козырь, вспоминая, как впервые увидел ее в трактире. – Цыпа…

– Я предпочла бы, чтобы ты называл меня именем, которое мне дали при рождении.

– Я за тебя заплатил и почти разорен! Поэтому могу называть как угодно. Не лишай меня этого удовольствия. Анна и Остап – скучно, словно и не было ратных дел. Цыпа и Козырь – вот эта история на вес золота. Нас будут помнить, вот увидишь!

– Увижу ли? – усмехнулась Анна задумчиво. Шутки о деньгах и славе ее утомляли. Девушку настораживал тот азарт, с которым мужчина размышлял о наживе. Она тактично попросила не злоупотреблять ее терпением, на что Остап, смеясь, ответил:

– Я не могу этого обещать, потому как денежные знаки мне нужны, как воздух. Я родился в семье дворянина, Анна, и в каком-то смысле привык бездельничать! Моего отца сожрала гиена по имени «правительство» еще в революцию пятого года, мне помогал брат, но наши пути разошлись: его прибило к Красной армии, а я поддерживал белое движение.

– Поддерживал шулерством? – ухмыльнулась Анна.

– Умение общаться – мой главный козырь. Что было делать интеллигентному образованному человеку, не терпящему кровь и насилие, и не желающему строить новый мир с винтовкой в руках на чужих костях? Карты – самая безобидная добыча денег. Я всего лишь облапошивал жадных дураков, желающих сделать меня богаче. Если быть честным, не считаю содеянное мною за преступления. Постепенно я построил маленькую империю и стал там королем. Иногда приходилось пользоваться властью и применять силу, чтобы подчинить себе большинство. Такова реальность, милая Анна, люди принимают и понимают лишь жестокость, страх им необходим, как топливо, чтобы двигаться вперед. Так вот, несколько дней назад мне пришлось отказаться от моей насыщенной событиями жизни ради одной дамы в ужасных зеленых перчатках. И теперь я спрашиваю тебя: на что мы будем жить? Ты что-то говорила о сбережениях!

– Да, у меня есть кое-что в тайниках в родительском доме.

– Чудесно! Значит, тебе придется туда пойти и взять твои сокровища, отныне за наше содержание отвечаешь ты! – весело заметил мужчина и предложил позавтракать.

Возле входной двери Анна замешкалась, репетируя речь перед недоверчивой Лидией Васильевной. Девица придумала историю о том, что попала под лошадь, которая понесла, и ее отвезли в больницу, где она пролежала без сознания несколько суток. Ей казалось, что история выглядела весьма правдоподобно, по крайней мере, в газетах о подобный происшествиях писали почти каждый день. Анна не опасалась излишних вопросов по поводу случившегося, зная наплевательское отношение матери к собственной дочери. Она, наконец, решилась постучать, но дверь оказалась не заперта и со скрипом отворилась. В доме будто прошелся ураган, мебель была перевернута, валялись осколки разбитой посуды, обрывки бумаги, огрызки дерева, клочки ткани.

– Маменька? – несмело позвала Анна и, не получив ответа, поспешила в ее комнату, которая тоже была разгромлена, как и столовая, и гостиная, и каморка прислуги. В детской спальне тоже все перевернули, девушка подняла глаза к потолку и отчаянно вскрикнула, увидев что оба тайника выпотрошены: грабители не оставили ни монеты.

Анна знала, что Аглая жила в съемной комнате в нескольких кварталах от их дома. Кухарка часто жаловалась на лавку, в которой торговали тухлым мясом, и поэтому ее жилище замучила визитами разная живность – тараканы, крысы и Бог знает, кто еще, а из-за вони ее постоянно тошнило. Девушка торопливо перебирала озябшими ногами в аккуратных туфельках, не пригодных для зимы, по замощенной булыжником улице. Она бродила несколько часов по округе, но все-таки отыскала дом с отвратным запахом. Чтобы попасть в квартиры, пришлось пройти через двор и подняться по грязной лестнице со снующими крысами на верхний этаж. Анна постучала в первую попавшуюся дверь, и на ее счастье открыла Аглая.

– Я тебя нашла! Какая удача! Могу я войти? – выдохнула Анна, едва сдерживая слезы. С трудом она сделала несколько шагов к открытой двери, ведущей в логово кухарки. Кроме аккуратно застеленной кровати в комнате находился стул и печка-буржуйка, в окне вместо стекол была фанера, и все это убожество освещала керосиновая лампа.

– Аглая, что произошло в нашем доме? Где маменька? Я пришла, но никого не было, все разрушено, расхищено…

– Схоронили ее, – грубо отрезала Аглая.

– Как схоронили? Почему? Она болела?

– Нет, не болела. Убили ее.

– Но кто убил? Почему?

Подбородок Аглаи задрожал, она перевела дух и начала говорить шепотом, будто опасаясь быть подслушанной кем-то еще:

– Я пришла как обычно поутру. Дверь была открыта, и я услышала громкие голоса… Там были люди с пистолетами, они кричали, ругались, будто что-то искали, вынюхивали… Звери!

Анна почувствовала боль в замерзших ногах, которые в тепле начало распекать так, словно она стояла на углях. Сделав пару шагов, девушка оказалась возле стула и, грузно сев на него, повернула удивленное лицо и обратилась к кухарке с просьбой продолжать.

– Там был человек, который уже приходил в ваш дом. Он тогда еще грубил и папироски тушил в любимые кружевные салфетки Лидии Васильевны. Вы с ним еще сидели…

– Человек-муравейник, – растерялась Анна, стараясь вспомнить его имя.

– Он все ходил из комнаты в комнату, и как будто что-то искал, продолжила Аглая. – Я думала, вас ищет, но он все твердил «цыпа-цыпа», вроде как курицу звал… не пойму!

– Но маменька? Как ее… убили?

– Точно не знаю. Там был мужичок вертлявый такой, его все Метлой называли…

– Ванька-Метла? – удивилась Анна, вспомнив неприятного человека, в кабинете Козыря, который следил за Анной, после того, как она сбежала из номера гостиницы.

– Вроде так его и звали… то Ванькой, то Метлой. Он хотел забрать у нее серебряную рамку, в которой хранилась фотокарточка вашего отца, а Лидия Васильевна не желала прощаться с му жем и крепко сжимала ее… и он вроде как толкнул… а она упала… на спинку кровати…

Анна с ужасом представила смерть своей родительницы, защищающей память супруга и умершей от удара об устаревший старомодный кованый кроватный изыск. Она почувствовала, как из недр ее души поднимается змея-ненависть, отравляющая своим ядом все ее существо.

– Кто же хоронил маменьку? И где ее могила? – Анна понимала, что вопрос ее безнадежен и не рассчитывала получить на него ответ.

Аглая пожала плечами:

– Бог его знает… Тот человек мне пригрозил, мол, за болтовню язык отрежет… Я вернулась в дом через два дня, но ничего и никого не нашла… Они все разграбили, а в столовой жгли костер… Сиротинушка ты теперь круглая…

Женщины обнялись и долго рыдали. Анна посчитала себя виновной в смерти матери. Конечно, она не могла назвать кухарке истинные причины самобичевания, но твердо пообещала отомстить за Лидию Васильевну.

– Я найду этого человека и посмотрю ему в глаза, Аглая, и если повезет, причиню ему такую боль, чтобы он вспоминал меня до конца дней своих!

Анна казалась одержимой, но Аглая поддержала ее намерения, произнеся:

– Пусть отольются кошке мышкины слезы!

Анна тепло поблагодарила кухарку за доброту, добавив напоследок:

– Как жаль, что мне нечего тебе подарить на прощание, моя славная Аглая. У меня ведь нет ничего… ни дома, ни денег, ни родни!

Та лишь отмахнулась, заметив, что лучшей наградой для нее будет личное счастье Анны, а за Лидию Васильевну она больше не переживает от того, что та встретилась наконец-то со своим мужем-покойником, к которому так часто собиралась отправиться. Они простились, понимая, что не увидятся больше никогда.

В гостиничный номер Анна вернулась замерзшая и в растрепанных чувствах. Обеспокоенный Козырь распорядился, чтобы прислуживающая им Фрау приготовила горячую ванну, его любовнице требовалась срочная забота.

– Как же горячо, но приятно! Спасибо, фрау! – тихим голосом выдавила Анна. Немка кивнула и скрылась из виду, а Козырь разместился рядом с ванной прямо на полу, он выждал, пока обслуга покинет их номер, после чего осторожно уточнил:

– Случилось что-то неприятное?

– В своем халате ты похож на павлина! – притворно весело заявила Анна.

– Павлин и Цыпа – по-моему, чудесная партия! – подыграл он ей, понимая, что его возлюбленная увиливает от разговора. Он решил, что все дело в деньгах, которые не удалось достать, и это его беспокоило. Необходимо было срочно придумать хитрый способ завладеть чьим-нибудь капиталом, чтобы продолжать жить, как он привык – кучеряво.

– Знаешь, как познакомились мои родители? – начала ни с того, ни с сего Анна. Осип не хотел слушать душещипательные истории, но не стал сопротивляться, понимая, что избежать этого повествования не удастся. Девушка не без удовольствия завела тему о матери, ей хотелось поделиться с любимым мужчиной чем-то сокровенным и приятным о жизни женщины, которая ее родила.

– Маменька любила вспоминать о том, как познакомилась с папенькой, это случилось на балу во время полонеза. Их родители посчитали, что они будут чудесной парой и не ошиблись… Танец в общей сложности длился около получаса, и во время торжественного шествия у дам и кавалеров появлялась чудесная возможность побеседовать. Фактически в эти мгновения решалась судьба молодых людей… В моей сознательной жизни балов почти не было, после революции они резко устарели.

– Да, мой приятель парижанин прозвал полонез «ходячим разговором», – усмехнулся Козырь, но Анна его не услышала и продолжила говорить о балах и танцах, на которых потерять такт было настоящей катастрофой, затем о легкости вальса, который так обожала Лидия Васильевна, ей казалось, что она парила над паркетом, чувствуя тепло уверенной руки партнера. И о мазурке – в ней ее будущему мужу не было равных.

– Отец в жизни казался несуразным, но в танцах словно становился другим человеком, как говорила маменька: под личиной неуклюжего утенка, скрывался грациозный лебедь!

Козырь вздохнул, рассматривая припухшее лицо возлюбленной, он не решался прервать ее повествование и терпеливо ждал, пока Анна высвободится из плена окаянных мыслей, делающих ее почти неживой.

– Ты когда-нибудь был одержим… местью? – спросила девушка невпопад. – Одержим так, что сводило бы скулы, и появилось желание… убить?!

– Месть? У тебя появились враги? – настороженно уточнил Козырь. – Есть что скрывать? Расскажи, чтобы я смог тебя защитить!

– Меня ограбили, и, кажется, я знаю, кто это сделал. Я хотела бы наказать этого человека. Нет ли у тебя знакомых, которые могли бы… скажем, выследить нужную мне персону…

Анна намекала на болтуна Ваньку-Метлу, с которым однажды столкнулась в кабинете Козыря, с ним ей хотелось поквитаться в первую очередь. Но желание что-либо узнать об убийце матери не увенчалась успехом, молодой мужчина утверждал, что ему пришлось порвать связи с уголовным миром и, возможно, он сам теперь – мишень для мести, ведь в тех кругах, где он общался, добра не помнят, а зла не прощают, поэтому могут лишить жизни при любом удобном случае.

– Не торопись, Анна, месть – блюдо, которое подают холодным. Как любил говорить мой старший брат, сначала изучи врага, а затем бей в его самое больное место.

– Твой брат – мудрый человек, – улыбнулась девушка, взлохматив волосы возлюбленного. – Жаль, что мне не удалось с ним познакомиться. Он – часть семьи человека, который мне дорог…

– Да, часть семьи… Но иногда мне кажется, лучше бы мы не встречались после революции семнадцатого… Сиротой себя ощущать спокойнее.

Чтобы не продолжать щекотливую тему Козырь вытащил Анну из ванны и поволок на кровать, она заверещала, как поросенок, чем позабавила мужчину. Ему нравилась Цыпа, и он рассчитывал провести в ее компании пару-тройку месяцев…

Глава 11

Проклятая звезда

«Наверное, глупо оправдываться перед тобой и говорить, что я ни в чем не виновата! Просто хочу, чтобы ты знал: я не то чудовище, каким ты привык меня представлять. Да, признаюсь, я живу открыто и весело, мне нравится порхать, и я не задумываюсь о том, что будет завтра! Разве это грех – просыпаться с улыбкой каждый день и благодарить Бога за те возможности, которые он предоставляет?! Ты не справедлив ко мне… горестей в моей судьбе полно, как снега зимой в матушке-России! Кидаюсь тебе в ноги, мой дорогой братец, и знаю, что ты не посчитаешь мое падение чем-то омерзительным и отталкивающим. У тебя есть душа, Ванечка, я это знаю, поэтому и осмелилась вновь склонить пред тобой голову, ведь если ты откажешь, мне придется наложить на себя руки, ибо нет мочи больше блуждать в непросветной тьме в поисках куска хлеба. Я знаю, ты – человек не скупой, поэтому Христом богом тебя молю: не оставляй в беде сестренку – свою кровиночку!» – данное письмо было прочитано Анной десятки раз. Она волновалась перед встречей со своим «братом», боясь не справиться с главной ролью в «спектакле», затеянном Козырем.

– Он поймет, что я ему никто! Люди чувствуют родственные связи! Это плохой план, Козырь!

Анна впервые передвигалась на поезде, и эта поездка ее нервировала по многим причинам: она удалялась все дальше и дальше от Петрограда, оставив своих врагов в добром здравии.

– Нет никакой опасности до того момента, пока ты не заразишься бациллой неоправданного страха, умничал Козырь. – У нас это называют «верняк»! Я тебе говорил не раз: ты очень похожа на сестру Ивана Феклистовича и по удачному стечению обстоятельств, ее тоже звали Анна!

– Ты говорил, что она была толще! – капризно произнесла девица, поправив темно-синее пальто, которое ей было немного велико. Его и другие вещи удалось приобрести вместе с чемоданом зазевавшейся дамочки, приехавшей в гостиницу.

– И все равно мне страшно! Я никогда не притворялась кем-то другим! – упрямо твердила Анна.

– Неужели, Цыпа?! – в голосе Козыря сквозил холод, пререкания девицы раздражали.

– Все, что я делала, всегда было частью меня. А теперь ты предлагаешь мне отречься от родителей и вести себя так, словно я родилась в другой семье. И еще убедить в этом того, кто знает о человеке, которого я буду изображать, намного больше…

– Хватит, Анна! По сути, все люди почти одинаковы! Их желания, стремления и ценности схожи! Не пытайся меня разубедить! Мы живем благодаря инстинктам – они управляют человеческой натурой. И повторяю: не старайся меня разубедить!

– А вдруг твой Иван Феклистович спросит что-нибудь эдакое из жизни сестры! А я ничего не знаю! И упечет меня в тюрьму! Я знаю, тебя это расстроит, ведь тогда все усилия будут напрасны, и ты не достигнешь основной цели – денег.

Козырь злился на капризы Анны, он придумал хоть и коварный, но, по его мнению, безупречный план, и главную роль в его представлении должна была исполнить она.

– Цыпа моя, ну как ты не поймешь: волнения родственной крови – ерунда. Вот мы с братом встретимся и нам говорить не о чем, словно мы чужие люди. Возьмем денег столько, сколько нужно и уедем куда-нибудь.

– Но почему нельзя сесть за карточные столы, Осип?

– Меня в этих кругах хорошо знают и прирежут в первый же день – стоит только появиться в зале. И ты тоже – известная личность, в каком-то смысле звезда!

– Проклятая звезда, – выдохнула молодая женщина, поежившись от холода.

Анна отвернулась к окну, и некоторое время наблюдала, как торопливо убегают прочь деревья в обратную сторону от несущегося по рельсам поезда. В Петрограде остались нерешенные дела, тяжелым камнем давящие на душу. Во-первых, она мечтала поквитаться с Ванькой-Метлой и нанести ему какое-нибудь увечье, а мужчину-муравейника – рассудительного Николая Александровича – заставить захлебнуться слезами, хотя Анна не была уверена, что бездушный человек способен хоть на какие-то чувства. О ненавистном мужчине, которого она видела лишь однажды, удалось узнать немного через Козыря: он был при власти и разыскивал Цыпу. Узнав об опасности, он почти силком вывез Анну в Новгородскую губернию, нарушив ее кровавые планы. Гадкое предчувствие не давало молодой женщине покоя, она откуда-то знала, что путешествие будет опасным и остерегалась плачевных последствий.

Влюбленная пара поселились в дешевой провинциальной гостинице с клопами и плесневелыми стенами. Козырь страдал, видя вокруг убожество, и налегал на алкоголь. Пару раз он возвращался с «уловом» – обыгрывал местных любителей карт и на эти деньги закатывал «пир»: брал на прокат граммофон, покупал самое дорогое шампанское и сигары. Анне не нравились перемены в возлюбленном, он мрачнел, был молчалив и задумчив, и большую часть времени либо был пьян, либо спал. Она сама начала проявлять инициативу встретиться с Иваном Феклистовичем, понимая, что по-другому ей Козыря не «разбудить». «Брату» отнесли письмо, но отвечать на него он не спешил.

– Давай вернемся в Петроград, Осип! – умоляла Анна.

– Мой брат утверждает: коварство женщин заключается в том, что приручив мужчину, из преданных и страстных красавиц-любовниц они превращаются в злобных и недовольных кикимор, ломающих жизнь сожителям. Парадокс, но любовь – разрушительна!

Козырь вернулся из кабака лишь под утро и прошел к кровати прямо в сапогах с комками грязи. Анна не спала, сидела у стола и прокручивала в уме варианты возвращения обратно, в одном из которых она уезжала одна, оставив Осипа на произвол судьбы и местных красоток, духами которых от него разило.

– Надо написать еще одно письмо! Сейчас я пьян, сделаю это завтра, – пообещал Козырь и тут же захрапел. Анна поморщилась, глядя на комки грязи, размазанные по всей комнате.

Послание от сестрицы Ивана Феклистовича очень разозлило. Бумага, перепачканная просительной речью, была прочитана, после чего нервно скомкана и спрятана в кармане бархатистого халата неопределенного темного цвета. Лысеющий мужчина с седым пушком на висках изо всех старался быть вежливым. С трудом подавляя волну гнева, он воскликнул, брызгая слюной прямо в лицо Козырю, одетому, как крестьянин:

– Передайте Анне Феклистовне, чтобы она не утруждалась более в написании подобных посланий, потому как я знаю, что ее изощренной преступной натуре трудно дается правописание. Как сказал мудрый Конфуций: на свете нет ничего, что более портит других и само подвергается порче, чем женщина. Моя сестра – прямое подтверждение этих золотых слов!

– Намедни я произнес почти то же самое, что и ваш Конфуций! – брякнул притворщик, потерев обросший подбородок. Он с почтением поклонился в пояс, брякнув «благодарствуйте!» и отправился к своей «душеприказчице» ни с чем, злясь на недоверчивого «брата» Цыпы. Дверь захлопнулась, и хозяин скромной провинциальной усадьбы некоторое время стоял неподвижно, мысленно представляя, как казнит сестру-попрошайку, которая, несмотря на запрет, вновь стучалась в запертые двери.

– Кто там, Ванюша? – донесся сверху ослабший голос Натальи Петровны. Супруга Ивана Феклистовича уже который день не вставала с постели, по необъяснимым докторами причинам. Ее мучил озноб, сопровождаемый приступами непонятно откуда берущейся ярости. Злилась она и при виде своего мужа, при этом лицо ее становилось белым, губы синими, а глаза краснели. «Сущая ведьма!» – испуганно думал бледнеющий муж, подозревая, что в Наталью Петровну вселился дьявол. Мужчину пугали эти изменения, и он старался не заходить в ее спальню в моменты обострения «нервической хвори», как прозвал эти припадки местный доктор.

– Это посыльный… от нашей мятежной Анны! – робко произнес Иван Феклистович, не желая обманывать мученицу-жену.

– От Анны? Твоя сестра вернулась в Новгородскую губернию? – в голосе Натальи Петровны слышалась радость и надежда. – И что же? Навестит она нас? Я хочу с ней, наконец, познакомиться, увидеть ее воочию!

Мужчина прокашлялся и нерешительно заявил, что не стал приглашать ее в дом, а причина этому – последний ее визит, в который она похитила родительское столовое серебро и бежала на заре, даже не попрощавшись.

– И эта мерзавка снова клянчит денег! Анна уже не раз брала у меня в долг, но не потрудилась вернуть хоть сколько-нибудь! – в голосе Ивана Феклистовича звучала обида. Он скуксился, словно ребенок, и бережно погладил себя по груди, будто утешая. Было слышно, как распахнулась дверь, и через мгновение на верхней части лестницы появилась Наталья, глаза ее блестели, на лице блуждала недобрая улыбка.

– Ты же знаешь! – выдавила она, подавляя одышку.

– Да… Анна тебя развлекала своими письмами… Но, право дело, душа моя… я не видел ее много лет! К стыду своему… если пойдет она, скажем, в толпе на вокзале и не узнаю вовсе! Чужие мы люди стали!

Иван Феклистович умоляюще взирал на свою вторую половину, стоявшую на лестнице второго этажа, чувствуя себя крошечным, как вошь. Помимо «главенствующего» положения ощущение ничтожности в него вселял холодный взор Натальи Петровны, в котором искрилось презрение. Однако трепещущий мужчина надеялся, что желание жены встретиться с порочной Анной – всего лишь временная блажь, прихоть, затмение. Он не желал, чтобы добропорядочную атмосферу его жилища осквернило присутствие вульгарной особы.

– У меня не так много радостей в жизни, Иван. Я погребена в этом доме и чувствую себя узницей, – упрямо отчеканила Наталья Петровна. – Я смирилась с тем, что мы нигде не бываем, кроме как в доме твоей старшей сестры Елизаветы Феклистовны, она смотрит на меня с таким отвращением, словно я простолюдинка…

– Дорогая моя, ты слишком…

– Я не договорила! Да, мои родители были разорены, но наш род был прославлен еще при Петре Великом! Хотя это, конечно, не важно! Дворянство, а точнее то, что от него осталось нынче, – прогнившая прослойка общества… Словом, твоя сестра Анна – единственный человек, с которым, как мне кажется, я смогу говорить по душам! Так неужели я не стою того, чтобы эта дама оказала мне честь и приехала в мой дом, как к своей родственнице, которую она даже ни разу не видела, – отчеканила Наталья Петровна, вытирая пот со лба, после чего добавила, усиливая громкость: – Я ей родственница, и не пытайся со мной спорить!

Женщина покачнулась, и чуть было не потеряла сознание. Обеспокоенный муж мигом поднялся по лестнице и, подхватив ее на руки, отнес в спальню, где бережно, будто сломанную куклу уложил на кровать.

– В письме есть адрес. Я завтра же ее разыщу, Наташенька. Ты только не волнуйся! – произнес мужчина с безнадежным вздохом. Он накрыл жену одеялом, после чего прижался губами ко лбу, почувствовав холодные капельки пота. Для Ивана Феклистовича было загадкой то, каким образом дуреха-сестра умудрилась на расстоянии влюбить в себя его добропорядочную и недоверчивую супругу. Он знал: Анна – существо лживое и своими сладкими речами может усыпить бдительность кого угодно, но не его жены, видящей людей насквозь. В письмах из Петрограда сквозила детскость и непосредственность, граничащие с глупостью. В конце письма она всегда уделяла внимание «миленькой Наташеньке».

– У нее душа беспокойная, – вступалась женщина за родственницу, умиляясь тому, как Анна подбирает слова, она чувствовала сквозь строчки аккуратного старательного почерка теплоту, а по поводу просьб денег у нее было такое мнение: – Если ты ее не поддержишь, Ваня, ей некуда будет идти! Господь видит твою щедрость и это непременно зачтется на страшном суде!

Его раздражали суждения супруги о добродетели и духовный шантаж, но, не смотря на это, он раз за разом позволял себя уговаривать и отправлял деньги. Не желая вновь растревожить жену, Иван Феклистович на цыпочках покидал небольшую комнатку, проверив, плотно ли занавешены окна. Наталью Петровну пугал солнечный свет, она пряталась от злобных лучей, ей казалось, что они непременно оставят ожоги на ее тонкой бледной коже. Тридцатилетняя женщина не любила жару, а летние месяцы были для нее настоящим испытанием. С самого детства она страдала фобией, вызванной реакцией организма на огненное небесное светило, и если всем детям оно приносило радость, то для маленькой Наташи являлось врагом, потому что проведя буквально четверть часа под солнечным присмотром, она становилась ярко-красного цвета. В детстве ее часто дразнили «синьорина помидор».

– Просто в тебе есть капелька королевской крови, а особам из высшего общества противопоказаны солнечные ванны, – утешала ее мама. – Загар – удел батраков! А ты – моя принцесса!

Маленькая Натали приняла эту версию и начала задирать нос. Чувствуя себя королевской особой, стала излишне высокомерной и капризной, поэтому не ладила с другими детьми. Повзрослев, она узнала, что оправдание, придуманное любящей родительницей, не более чем миф, удел рыжеволосых людей с бледной чувствительной кожей – прятаться в тени, и ей пришлось полюбить сырость и дождь. Ее жизнь стала скучной и серой, она прозябала в тени в прямом и переносном смысле слова, и не только в жаркие летние месяцы, но и в остальные дни. Постепенно Наталья замкнулась и стала малообщительной. После того, как отец благородного семейства Петр Николаевич, проигравшись в пух и прах, застрелился, оставив семью без средств к существованию, скромница-Наташа решила, что отправится в монастырь, ведь только там она могла найти утешение, моля Бога за грешника-родителя, наложившего на себя руки.

Наталья Петровна строгим голосом окликнула своего супруга. Он замер в проеме двери и неуверенно повернулся к ней, стараясь выдавить улыбку.

– Я хочу, чтобы ты отправился к Анне сегодня! Слышишь меня?! – произнесла она нервно, будто уже получала отказ и не потерпит повторного ослушания.

– Но к чему такая спешка?

– Вдруг она решит, что ей никто не рад в родных краях и поспешит покинуть губернию?! Или что еще страшнее – отдать Богу душу!

Он робко кивнул и поплелся прочь, аккуратно закрыв за собой дверь.

Глава 12

Хвост виляет собакой

«Ах, если бы я мог перекрутить свою жизнь назад! Вернуться в прошлое и не делать глупостей!» – горевал мысленно Иван Феклистович, ощущая себя бесконечно несчастным. Сорокапятилетний мужчина давно пришел к выводу, что ошибся в выборе супруги. Он заметил Наталью Петровну в доме действительного статского советника, любящего красоваться на всю новгородскую губернию, устраивая шикарные балы. Весь высший свет съезжался к нему на праздник раз в сезон и этих мероприятий ждали, как чуда. «Чем еще нас удивит наш король?!» – шутили кокотки. Иван Феклистович тихо ненавидел сорящего денежными банкнотами весельчака за то, что тот всегда был в центре внимания, жил легко, на широкую ногу, и казалось, чувствовал себя чуть ли не наравне с самим императором всероссийским (тогда на престоле восседал реформатор Александр Второй, погибший от рук «народовольцев» в тысяча восемьсот восемьдесят первом году).

Белолицее рыжее чудо сразу привлекло его внимание. Юная, чистая, смиренная Натали стояла за спиной горделиво восседавшей на изящном диванчике матери. Девушка казалась беззащитной, нуждающейся в опеке. «Маленькая канареечка в клетке торговки!» – подумал тогда Иван Феклистович. Помимо Наташи в семье было еще три дочери, мать стремилась пристроить их замуж – сбыть, как товар из бедного дома. Судьба детей сложилась по-разному: самую старшую из ревности прирезал муж, после чего попытался убить себя, но выжил и отправился в дом для душевнобольных. Другая – не захотела быть женой знатного старика, сватающегося изначально к ее матери, однако та убедила его присмотреть одну из дочек, и напуганная перспективой девушка бежала со своим учителем в столицу и исчезла из поля зрения семейства. Третья сестра вышла замуж по любви, и в результате благополучного союза у нее родилось восемь детей, а супруг пригрелся на хорошей должности и успешно продвигался по карьере. Их семья отреклась от нищих родственников, причислив себя к высшему сословию и не желая водиться с челядью. Наталья была самой младшей в семье и не надеялась на замужество, мечтая облачить тело и помыслы в монашеское одеяние.

– Но ведь… мы всего пару раз виделись… на балах! И как на это смотрит Наталья Петровна? Готова ли она к такому серьезному шагу?! – закудахтал Иван Феклистович, услышав о решении матери в скором времени сыграть свадьбу. Он был приглашен на обед в их скромное жилище. Мать с дочерями ютились в тесной квартирке, которую приходилось снимать, потому что вся недвижимость с неудачливой руки азартного супруга, сведшего счеты с жизнью, перешла к новым владельцам. Иван Феклистович не любил принимать решения впопыхах и предпочитал не торопиться, особенно в деликатных вопросах, касающихся будущего. На тот момент он ни разу не оставался наедине со своей избранницей, не слышал ее речей, не знал, о чем она мечтает. Возможно, она была глупа или косноязычна – а этих черт мужчина не выносил.

– Теперь я понимаю, почему вы до сих пор не женились! Слишком привередливы! А ведь вам уже тридцать лет, Иван Феклистович! Будете фыркать – встретите старость в одиночестве! – недовольно произнесла пожилая женщина, отодвинув тарелку невкусного супа.

– Вам тридцать? – испуганно уточнила Наталья Петровна, и когда гость кивнул, она чуть не упала в обморок, представляя, как идет по венец под руку с немолодым мужчиной. Девушка встала из-за стола и торопливо покинула столовую, оставив раздосадованного жениха в компании обозлившейся матери, которая тут же, как грозовая туча настигла ее перед дверями в комнату и вцепившись в девичий локоть, зло процедила: «Такой недотепе, как ты, лучшей партии не сыскать! Про монастырь – забудь! Глупая это затея! Откажешься сейчас – спихну тебя в жены старому хромому графу, у которого ты будешь ходить по струнке и собственноручно вынимать его вставную челюсть перед сном, как делали его предыдущие покойницы-жены, пусть земля им будет пухом!».

Свадьбу играли скромную, со стороны невесты почти никого не было, ведь после смерти Петра Васильевича от вдовы и ее дочерей отвернулись все те, с кем поддерживались отношения до трагедии. Наталья Петровна была вынуждена переехать в дом нелюбимого мужа и изо всех сил старалась быть хорошей женой, но таланта к лицемерию и притворству в ней не оказалось, она то и дело «била копытцем», демонстрируя свое неприятие сложившегося положения. Из скромницы-тихони она превратилась в даму с принципами и претензиями и заняла лидирующее положение в семье. Сначала Ивана Феклистовича это очень смущало, затем раздражало, но со временем он привык к этому обстоятельству, смирившись с ее силой, стареющий мужчина приспособился к новому существованию, вину за эту оплошность он не мог перекладывать ни на кого, кроме себя.

Анна была возмущена равнодушием «родного брата».

– Она же его сестра, – возмущалась она, мельтеша перед взором страдающего с похмелья Козыря. – Как можно быть таким бездушным?!

– Ты так взъерошилась, будто действительно являешься ему сестрой. – Плюнь и разотри, Цыпа!

– Не понимаю! Что теперь? Можем вернуться в Петроград?

Козырь пожал плечами и пробурчал:

– Мне надо подумать. И выпить. Вечером поговорим.

– Вечером? – усмехнулась Анна. – Неужели я увижу тебя еще до рассвета следующего дня?

Когда дверь за Осипом закрылась, молодая женщина уселась на кровать и захотела всплакнуть, но слезы никак не шли. Анна свернулась калачиком и укрылась колючим одеялом, пытаясь согреться. Сон никак не шел, и беспокойство все возрастало. Вдруг послышался стук в дверь. Молодая женщина удивленно воскликнула: «Войдите!» и поспешила притвориться больной, предполагая, что в комнату вошел хозяин жалких апартаментов, которому они с гулякой-Козырем задолжали.

– Анна, это я, – произнес взволновано хмурый незнакомец.

Девушка какое то время сидела на кровати, не понимая, кто перед ней. Затем вдруг догадалась, что это тот самый мужчина, которого в письме они с Козырем называли «братом».

– Иван! – опомнившись, вскрикнула она высоким девичьим голосом и бросилась к нему на шею, чмокнув при этом в обе щеки.

– Ну право же… Ластишься, будто собака! – недовольно пробурчал старший брат, не отстраняя от себя сестру.

– Бездомная собака должна заметить, – включилась в игру Анна, ее подбородок эффектно задрожал, словно она сейчас же расплачется. Этому приему ее научила одна актриса из захудалого театра, подрабатывающая по ночам в трактире и спешащая очаровать толстосумов, чтобы порезвиться с ними в номерах. Она была одна из немногих проституток, считающих эту профессию чем-то особенным и получавшая от процессов удовольствие. Артистичная дама любила прихвастнуть, что стояла на подмостках с самой Прасковьей Жемчуговой, но видимо не знавшей, что знаменитая артистка умерла еще в начале девятнадцатого века, и чтобы с ней играть на одной сцене собеседница должна была быть почти столетнего возраста.

– Наталья Петровна приглашает тебя погостить, но если ты не согласишься – я пойму! – заикаясь, произнес Иван Феклистович, искренне рассчитывая на отказ. Но Анна уверила его, что не может отказать «миленькой Натали», поэтому спустится к его карете через полчаса.

– Ты пока рассчитайся с хозяином этого клоповника! – весело крикнула она вслед понурому мужчине, обреченно спускающемуся по скрипучей лестнице и прочирикала, что безумно счастлива иметь такого заботливого брата.

Анна помнила по рассказам Козыря, что настоящая сестра любила бывать в гостях у брата и чувствовала себя там как дома, даже не смотря на его протесты и частые напоминания о том, что это временное пристанище, в котором ей не особо рады. У Анны Феклистовны, скончавшейся от дурного заболевания, которые могли подцепить куртизанки от нечистоплотных клиентов, была чудесная способность не воспринимать близко к сердцу угрозы, оскорбления и недовольства, высказанные в ее адрес. «Ничего не могу поделать с собой, не помню зла!» – эту фразу жизнерадостная девушка твердила очень часто.

Анна оставила записку Козырю и поспешила к ожидающему ее транспорту. Карета была весьма старая и очень тесная, поэтому «брат» и «сестра» тесно прижимались друг к другу, от чего оба не были в восторге.

– Как там Наташенька? – уточнила Анна, измучившись от тряски и угнетающей тишины.

– Приболела, – со вздохом произнес он. – У нее снова эти приступы…

– Да, да! Она злится просто так, без всякой причины! – слишком радостно ответила Анна и тут же смутилась. Веселье вызвало то, что она знала ответ, об этом ей тоже рассказал Козырь.

– Ты… совсем не изменилась! – соврал Иван Феклистович.

– Не ври, брат! Я постарела, как и ты! Если бы ты меня встречал на вокзале, боюсь, что я могла бы тебя и не узнать! – честно призналась Анна.

– Вот! Тоже самое я сказал про тебя Наташе! – воскликнул Иван Феклистович, заметно оживившись, но тут же приступ стыда потушил его отчаянную радость.

– Не смущайся, Ваня, я тебя понимаю и испытываю то же самое. Если бы не нужда… я бы так и скакала по лестницам кабака.

– Наталья думает, что ты там была певицей…

– А ты что думаешь?

Иван Феклистович опустил голову и несколько секунд подбирал соответствующее выражение.

– Торговала… телом? – в голосе его слышна была надежда, на то, что его предположения ошибочны, хотя разубедить его в этом вряд ли бы удалось, и Анна это понимала.

– Я тебе скажу правду: я продавала (теперь это в прошлом) не тело, а внимание.

– Как это? – встрепенулся мужчина, впервые посмотрев на «сестру», до этого он все время стыдливо прятал глаза.

– Приходит одинокий человек в трактир. Выпивает. И накатит на него тоска, хоть в окно прыгай! – фантазировала Анна. – И он думает: как было бы здорово, сейчас пожаловаться кому-нибудь на жизнь горемычную. И призывает к себе девицу вроде меня. Ведь перед приятелем-мужчиной слезы не прольешь, а тут заплатил, поплакал и ушел домой спокойный!

– Так выходит… не такая уж и скверная у тебя должность! – размышлял Иван Феклистович, прекрасно понимая человека, желающего поплакать в чужую жилетку, потому как сам подобной возможности не имел, а потребность во временном друге испытывал. Он хотел задать вопросы, но не успел, возница их домчал до дома.

– Быстро добрались! – удивился мужчина. – Сейчас на санях по снегу – самое-то! А колеса часто застревают.

Он помог «сестре» выбраться из кареты, она сделала шаг, и ее нога утонула в отвратительно холодном снеге.

– Отвыкла я от столь снежных зим! – произнесла Анна, улыбнувшись через силу. – В Петрограде снег так не хрустит!

Иван Феклистович забрал чемодан и направился по протоптанной тропинке к двухэтажному дому.

– В прежние времена можно было нанять кого-нибудь из деревни, чтобы снег убрали, но после революции такой работой никто не хочет заниматься даже за деньги! Удивительное дело! – произнес мужчина, не оборачиваясь. – Мне самому приходится проделывать дорожку от дома лопатой Якова. Ты помнишь его? С рыжими усами.

– Конечно, помню! – солгала Анна. – Он петь любил!

– О, да! Петь ему, правда, было противопоказано, но он все равно затягивал какую-нибудь мелодию и искажал ее до неузнаваемости. Я как-то сказал ему: «Плохо ты поешь, дружище!». А он мне: «Знаю!». А я: «Так чего ж тогда?». А он: «Так не для себя пою, для других!».

Анна рассмеялась и чуть не повалилась в снег. Ее смех очень понравился брату, он даже остановился и оглянулся на нее посмотреть.

– Чего? – настороженно уточнила молодая женщина.

– Он вернулся!

– Вернулся?

– Ну, да! Твой смех. Ты как-то написала, что потеряла его и можешь только улыбаться!

– Знаешь, Ваня, я порой такие глупости придумывала… чтобы тебя разжалобить! Не всему стоит верить!

На этот раз рассмеялся Иван Феклистович. Ему нравились перемены в сестре, и она ему не казалась ужасно глупой и вульгарной, как в письмах. Они подошли к дому, и сердце обманщицы заколотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет на белый снег. За порогом ее ждал следующий экзамен – встреча с Натальей Петровной.

Глава 13

Не так страшен черт, как его малюют

По инструкциям Козыря Анна знала, что действительная сестра Ивана Феклистовича при жизни была очень невежественна и неаккуратна за столом. И еще она говорила все, что ей взбредет в голову. И смеялась, прикрыв рот рукой, потому что один из клиентов выбил ей зуб (правда этого факта брат и его жена знать не могли, потому как она не спешила сообщать об этой неприятности).

– Невероятно вкусно! – пробубнила Анна, запихав в рот слишком большой кусок пирога с квашеной капустой. Она чувствовала внимательный взгляд Натальи Петровны, которая сидела напротив через стол, укутанная в теплый плед, и молча изучала гостью. Под ее испытующим взглядом Анна чувствовала себя тем, кто она есть на самом деле, – обманщицей!

– Душенька Наташенька, отчего ты не лакомишься этим чудесным пирогом? Я переживаю за тебя. Ты так печальна, а мне бы так хотелось видеть твою улыбку, ради которой я приехала! Помнишь, ты просила привезти тебе радугу? – ласково произнесла Цыпа, вспомнив одно из писем, где Наталья и Анна условились о том, что в ближайшее лето в губернию из столицы прибудет цветастое чудо. Прижав руку к груди и подавшись вперед, аферистка прошептала: – Она здесь!

Эта импровизация умилила супругу «брата», и та, прослезившись, ответила, что не голодна, но за радугу благодарна. С этого момента ледяная дама оттаяла, и сквозь тучи ее опасения наконец-то пробился лучик любопытства, она начинала доверять гостье.

Иван Феклистович украдкой наблюдал то за «родственницей», то за супругой. Эта встреча вызывала у него тревогу, ведь эти две женщины были в каком-то смысле противоположностями: одна – порочная, а вторая – почти святая. Но страхи, как оказалось, были напрасны, Анна удачно вписалась в их семью. Казалось, они на время пригрели в своем доме непослушную, но милую и забавную мартышку. «Не так страшен черт, как его малюют!» – вспомнил Иван Феклистович кем-то произнесенную народную мудрость.

– В тебе всегда было столько заботы, Анна, – произнесла Наталья Петровна с теплом. – Я всегда этому удивлялась! Почему ты не приезжала к нам так долго?

Анна замешкалась, придумывая причину, и не нашла лучшего оправдания, чем слово «стыд».

– Я ведь виновата перед братом, – произнесла Анна, – Я знаю, что он на меня сердится и…

– Ты говоришь искренне? – удивилась Наталья, нахмурившись.

– Нет, конечно, нет! Причина совсем другая, и расскажу я о ней только тебе, когда мы останемся вдвоем, чтобы посплетничать! – этот ответ вполне устроил всех, и Анна смогла чуть расслабиться.

– Помнишь, ты зимой прислала мне засушенную ромашку в письме? Ты написала, что это – кусочек солнца, и он совсем не опасен для меня, – заговорщически произнесла Наталья Петровна и наклонилась вперед, испытующе уставившись на «сестру» мужа. Анна сделала вид, что пытается восстановить в памяти этот эпизод и вдруг засмеялась, желая потянуть время, она не могла понять, серьезен ли этот вопрос и не провоцирует ли ее рыжая женщина в пледе, желая вывести на чистую воду.

– Моя миленькая Наташенька, – зачирикала притворщица, – Я многого не помню, потому как в недавнем прошлом со мной приключилось несчастье: попала я под лошадь, сдуревшую от Петроградского тумана, пьяный возница не смог удержать поводья. Лежала в больнице долго и поэтому вам не писала.

– Из-за травмы?

– Да, моя рука была переломана, но это оказалась не самым ужасным. Еще мне отшибло память. Я долго думала, что одна-одинешенька на белом свете… Но нашла письма брата. Читала их и так тепло мне становилось…

– От Ваниных писем? – изумилась Натали, вспоминая сухие строки, пропитанные безразличием.

– Да, Натали, душенька, они были неприветливы, но это только на первый взгляд. А если всмотреться в его почерк, то сразу поймешь: у человека, чья рука их выводила, в груди бьется сердце, в котором есть забота о ближних! И даже о таких неблагодарных и непристойных, как его сестра, – вздохнула Анна, изобразив огорчение, будто она разочаровалась сама в себе, но находит силы принять правду о том, что человек она несовершенный.

– Я обожаю твою сестру, Ванечка! Ну, есть ли прелестней человек на земле?!

После приятных слов Натальи Петровны Анне сначала стало стыдно, но потом она себя почувствовала в какой-то мере адвокатом умершей, ведь, по сути, ей представился шанс примирить умершую в муках одинокую проститутку с родственниками, немного очистив при этом репутацию. Даже если они с Козырем ограбят легковерных Ивана и Наталью, то останется важная ценность, которую не купишь ни за какие денежные знаки – память о проведенных вместе приятных часах с умершей сестрой.

Анна начала подробно описывать душевные страдания и мнимый процесс восстановления после несчастья, связанного с лошадью. Потеря памяти легко объясняла любые пробелы в истории, поэтому они с Козырем заготовили этот вариант еще в поезде по дороге в Новгородскую губернию. Естественно мошенники понимали, что эта оговорка смешна и наивна, но другого безболезненного выхода из рискованных ситуаций на ум не пришло. Настоящая Анна на самом деле тоже лежала в больнице (но с другим диагнозом, конечно), перед смертью (со слов Осипа), она билась в агонии и никого не узнавала. По доброте душевной Козырь помогал ей – подделывая почерк строчил письма брату. Самые последние послания, в которых она прощалась и признавалась в том, что умирает, предприимчивый молодой мужчина отправлять не стал. Семья Анны Феклистовны стала для него запасным вариантом «на черный день», он всегда мог попросить выслать денег от имени призрака Аннушки, ведь покойница при жизни это делала множество раз. Правда в последние годы ее жизни брат не баловал вниманием страдалицу, а у Козыря не было нужды, он сколотил свою банду и возглавил группу мошенников, приносящих ему доход.

В столовой Ивана Феклистовича было обыденно, но душевно. Стояла плетеная мебель, обтянутая красивой кружевной тканью, что было мило и создавало летнюю атмосферу, потому как обычно она предназначалась для отдыха на воздухе. Стены украшали обои с розочками, напоминающими детские смешные рожицы. Анна, указав пальцем на одну из них, развеселилась, но Наталья Петровна помрачнела – тема детей в ее доме не приветствовалась. Она недовольно поерзала и посетовала на скрипящий звук: – О, эта мебель так вульгарна! Я была против, но Ваня настоял на том, чтобы купить ее.

– Потому что это было очень дешево. Почти даром.

– И теперь мы – обладатели очень дешевой мебели, которую в приличных домах выносят в сад и на веранды!

– Приятно быть в неприличном доме, я тут чувствую себя спокойно! – отшутилась Анна, предотвращая семейную ссору. – У вас уютно, и эта мебель…

– Садовая! – резко бросила Наталья Петровна.

– В Россию, если я не ошибаюсь, ее завез еще князь Голицын! Он приехал из Европы и открыл в своем поместье мастерскую – начал изготавливать «европейские кружева». Предприимчивый человек! С его легкой руки плетенки были когда-то шиком!

– Были! В том-то и дело! – капризно произнесла Наталья Петровна, испытывая очередной приступ гнева. Анна хотела еще что-то сказать в защиту простой мебели, о которой некоторые могли только мечтать, но почувствовала мягкую ладонь «брата» поверх своей руки, таким образом он предостерегал ее, видя, что у супруги очередной приступ. Натали закрыла лицо пледом, стараясь успокоиться, а Иван Феклистович налил себе еще чаю. Он выглядел немного обеспокоенным.

Вошла помощница по дому Лизавета, худощавая женщина не была в восторге от появления в доме слишком веселой гостьи. Она слышала краем уха во время разговоров хозяев о том, что у Ивана Феклистовича есть беспутная сестра, по некоторым отрывкам из бесед, она сделала вывод, что Анна, человек нехороший, доставляющий много горестей хозяину дома, к которому она испытывала нежные чувства. Внимательной аферистке показалось, что обаятельная и услужливая крестьянка, с зелеными раскосыми глазами и красиво уложенными каштановыми волосами, коснулась Ивана Феклистовича своей грудью, когда ставила напротив него чашку для кофе. Взгляды женщин скрестились, и в этот миг у них вспыхнула взаимная неприязнь. Обе были чужие в этом доме и зарились на то, что им не принадлежит.

После сытного обеда из нескольких блюд все разбрелись по своим делам: Иван Феклистович – в кабинет, произвести какие-то расчеты, связанные с должностью в конторе, быстро утомляющаяся Наталья Петровна – в свою комнату, чтобы вздремнуть пару часов. Анна получила гостевую комнату, в которой давно никто не останавливался, ей представилась возможность обжить ее или заняться чем-нибудь на ее усмотрение. Она предпочла пообщаться с врагом, которого случайно нажила в лице Лизаветы, почему-то мошенница опасалась ее. «Никогда не прячься, заглядывай неприятностям в глаза и тогда они сбегут от тебя без оглядки, поджав хвост!» – частенько рекомендовал ей отец, когда Анна была ребенком, но сам он почему-то этого правила не придерживался.

– Я тебе не нравлюсь, Лиза? – провоцировала Анна старательную помощницу, как бы случайно забредя на кухню.

– Мое дело – готовить еду и содержать в порядке дом, – проворчала Лиза, не глядя на гостью. Она старалась соблюдать спокойствие и не желала конфликта с «сестрой» своего возлюбленного.

– Еда и дом? А согревать постель хозяина, пока его жена не в добром здравии? Чье это дело? – хитро улыбнувшись, произнесла Анна.

Лизавета стояла возле стола для готовки и месила тесто, на замечание Анны она никак не отреагировала. Нежеланная гостья какое-то время наблюдала, как лихо кухарка управляется с тестом, затем ей наскучила молчаливая любовница «брата» и она поспешила в свою комнату, желая отдохнуть в мягкой кровати без клопов, заправленной свежим бельем. Дорожное платье мышиного цвета, которое ей тоже было чуть велико, она торопливо сняла и нырнула под одеяло, пахнущее лавандой и полынью. Ее тело наполнилось негой, спокойствием казалось, что она летит на мягком облаке по бесконечному нежно-голубому небу. Анна быстро погрузилась в сон. Она увидела себя маленькой девочкой, бродящей по пустому родительскому дому.

– Анна, подойди немедля сюда! – произнес громко и отчетливо материнский голос. Девочка поспешила в столовую. Лидия Васильевна сидела во главе стола, перед ней была тарелка с окурками папирос, она их аккуратно подцепляла серебряной вилкой и осторожно клала себе в рот, затем разжевывала.

– Я так рада вас видеть, маменька. Мне сказали, что вы умерли.

Лидия Васильевна не слушала дочь, продолжая лакомиться необычным «блюдом». Насытившись, женщина аккуратно положила приборы на тарелку, после чего промокнула губы тонкой кружевной салфеткой и тихо произнесла:

– Я в тебе разочарована, Анна.

– Почему?

– Ты – воровка! Я надеялась, ты остановишься, но, похоже, я ошиблась!

Лидия Васильевна посмотрела на кого-то, стоящего за спиной дочери, и, утвердительно кивнув, прошептала:

– Она теперь твоя.

Анне стало невероятно страшно, она захотела бежать, но ноги ее оказались связаны, молодая женщина рухнула на пол. Она с ужасом обернулась, увидев рыжеволосую бледную тень – это была Наталья Петровна. Супруга «брата» начала медленно приближаться к лежавшей на полу Анне, безуспешно старающейся отползти как можно дальше.

– Не сопротивляйся! Я вижу тебя насквозь! Я хочу забрать то, что у тебя внутри! – произнесла Натали таким громким шепотом, что от него закладывало уши.

Анна еще раз попыталась закричать, но рот ее словно был сшит, а затем зарос. Она повернулась к матери, моля о помощи, но та была мертва, из раны на виске сочилась почти черная кровь. «Убийца!» – произнес кто-то рядом с ухом. Это был мужской голос, принадлежавший Козырю. Затем все исчезли и стены в столовой начали сжиматься, места оставалось все меньше и меньше, девица паниковала, пытаясь найти выход, но его не было…

Анна резко открыла глаза, и какое-то время не могла понять, где находится.

– Тебе приснился кошмар, Анна? – спросил ее отчужденный голос Натальи Петровны, будто все еще связывая ее со странным и страшным видением. Молодая женщина повернулась к окну и увидела силуэт хозяйки усадьбы.

– Мой отец когда-то говорил, что плохие сны снятся тем, кто их заслужил. Это чувство вины, не дающее покоя, если днем его можно заглушить, отвлечься от своих прегрешений, то ночью ты под властью Бога и совести! – произнесла Натали с очень серьезным лицом.

– У меня другое мнение на этот счет…

– И какое же?

– Нас мучают вопросы, на которые мы не нашли ответы. И сны помогают разобраться. Иногда мы не видим каких-то деталей, упускаем что-то очень важное, ценное, полезное…

– Ты была когда-нибудь счастлива? – неожиданно спросила Наталья и прошла к кровати, сев на уголок. Холодной маленькой рукой она касалась лица Анны, будто изучая его.

– Я была счастлива, – уверенно произнесла мошенница.

– Долго?

– Невозможно быть счастливой длительный период. Счастье – как маленькие кусочки чего-то большого. По отдельности не понимаешь их ценность… Но на расстоянии можно разглядеть, что они – часть большой и величественной композиции под названием жизнь.

Наталья Петровна посмотрела на нее очень пристально, Анне стоило огромных усилий не выдать своего волнения. Она позволила себе высказать собственное мнение, сестра Ивана Феклистовича мыслила по-другому.

– Мне нравится, как ты говоришь. Хорошо, – призналась Наталья Петровна. – Я приятно удивлена, потому что в письмах ты не раскрывалась. И я понимаю почему. Наверняка, не хотела пугать своего брата!

Анна не понимала, к чему клонит бледная женщина, но на всякий случай кивнула.

– У тебя много секретов, Анна, я это чувствую. Придет время, и ты мне о них расскажешь! – в голосе супруги «брата» мелькнули агрессивные нотки, но лицо ее оставалось при этом очень доброжелательным. Неприятный холодок защекотал внутренности Анны, на мгновение она засомневалась в том, что их с Козырем затея разумна, но все же предпочитала придерживаться плана: врать до последнего, а в случае опасности – бежать без оглядки.

«Что на уме у этой женщины, кто ее разберет?» – думала Анна, задумчиво разглядывая рыжеволосую улыбающуюся женщину, на щеках которой появился румянец.

Глава 14

Своя среди чужих

Прошло несколько дней, от Козыря вестей не было. Анна начала опасаться, что с ним что-то случилось, однако выбраться из дома не представлялось возможности. Любой предлог мог вызвать еще большие подозрения, ей казалось, что Наталья Петровна раскусила обманщицу и просто ждет удобного случая, чтобы как следует ударить. Внешне казалось все в порядке, Цыпа совсем освоилась в чужом доме и как будто стала частью семьи. Днем Ивана Феклистовича почти никогда не было дома, но за завтраком и ужином он присутствовал всегда. Неаккуратность Анны немного раздражала «брата» и он в шутку угрожал, что питаться она будет отдельно на кухне. Их почти детские споры веселили Наталью Петровну.

– Есть в городе приличная портниха? – поинтересовалась Анна как бы невзначай.

– Тебе нужны наряды? Тут и выйти-то некуда! – усмехнулся Иван Феклистович. – Или ты хочешь посыпать крошками обновки гардероба?

– Одежда, что у меня с собой, немного велика, я исхудала после больниц. Хочу подогнать ее по нынешнему телу, чтобы было в аккурат.

– Велика? Я не заметил! Какая глупость! Лишние растраты! – заворчал он, подозревая, что именно ему выпадет «честь» оплачивать недешевые услуги портнихи.

– Так и скажи: тебе нравится наблюдать, что я хожу как пугало! Я видела из окна поезда – на полях стоят – отпугивают ворон, и на них одежда болтается точь-в-точь как на мне!

– Я знаю, как быть! Надо лучше питаться! Попросим Лизавету готовить больше, и через месяц-другой твой гардероб тебе станет в пору.

Все трое рассмеялись от души, фантазируя, как Анне предстоит сидеть за столом сутра до вечера и бесконечно жевать, ради того, чтобы заполнить собой платья. Мошенницу порадовала во фразе Ивана Феклистовича важная информация, сказанная случайно и в проброс: он готов был терпеть свою «сестру» два-три месяца. Между ними завязывались теплые отношения, не то чтобы родственные, скорее, приятельские, но он смотрел на нее не как на врага – это была маленькая победа. У щедрого «родственника» гостье удалось выклянчить один из его коллекционных бархатистых халатов, сшитых по специальному заказу, хотя вещь с чужого плеча была велика, но в ней хрупкая Анна ощущала себя защищенной, как в панцире.

– Зачем тебе мужской халат? – сопротивлялся он.

– Я мерзну, за окном зима! У тебя ведь их много! Тем более он не будет покидать стены этого дома и почти всегда будет в поле зрения!

«Брат» сдался, «сестра» торжествовала.

И Иван, и Наталья заметно повеселели, и, казалось, одобряли присутствие в доме то ли родного, то ли чужого человека. Жизнь Анны текла размеренно, без привычных приключений и стрессов. Увлекшись налаживанием внутрисемейных связей и строительством моста доверия, о Козыре она и не вспоминала, но в один из зимних вечеров у Натали случился очередной припадок, они поскандалили с мужем, и на следующее утро она не вышла к завтраку.

– Не говори ничего о ее болезни! – умоляюще произнес мужчина. – Я знаю, что при твоем вздорном и взбалмошном характере это трудно, но все же постарайся промолчать!

Анна кивнула и села за стол. Начинался еще один день, который отличался от предыдущих только отсутствием за столом солнечно-рыжей компаньонки.

– Вот, Ваня, ты говоришь, что я вздорная и никудышная, – начала размышлять Анна, не желая больше слушать мучительную тишину.

– Взбалмошная! – поправил он.

– Ну, да… А я ведь это даже не держу в голове! – весело заметила гостья, отпивая остывший чай из красивого блюдечка. Она ощущала себя купчихой у самовара, которой необязательно притворяться великосветской особой, а достаточно накинуть удобный халат и сесть за стол.

– Если ты не держишь в голове, как же ты об этом вспомнила, скажи на милость? – отозвался устало Иван Феклистович, в отличие от «сестры» ему хотелось покоя. Его утомляла Анна, и он не трудился это скрывать.

– Так я же не говорю, что все забываю, глупый ты человек! Я не злюсь! Мне сказали – я забыла. И тебе рекомендую заиметь такую привычку!

– Если бы ты злилась… после всего того, что для тебя сделали в этом доме… Я бы тогда приписал тебе еще одно качество – лицемерие! – негромко и с напором произнес мужчина, желая потревожить чувства слишком болтливой «родственницы».

– Полноте, Ваня! – произнес за спинами беседующих женский голос, в столовую неуверенной походкой вошла Наталья Петровна. Она выглядела уставшей и не выспавшейся, глаза были припухшие, словно она много плакала. Она надела красивый нежно-голубой пеньюар, который только подчеркивал ее бледность и не гармонировал с цветом волос. Поверх женщина накинула тоненькую паутинку-шаль, которая совсем не грела, ей она закрывалась от лжи и лицемерия внешнего мира. Она села за стол, к ватрушкам, испеченным Лизаветой, не прикоснулась. Все молчали и это тяготило.

– А я в газете прочитала, – затеяла разговор Анна, – что в составе Новгородской губернии уже одиннадцать уездов, а в них входит больше ста двадцати волостей! Того гляди, через некоторое время к нам сюда столица переедет! Теперь ведь есть поезда – очень удобно!

Девица по-детски захлопала в ладоши, словно об этом уже объявили, и осталось только встретить переселенцев на вокзале.

– Переехать столица не может! – пробубнил недовольно мужчина, отодвинув пустую чашку, и брезгливо смахнув крошки со своего любимого халата бордового цвета с черными вставками.

– Но ведь в Москву она переехала!

– Господи, прости! – тихо выдохнул мужчина, не желая продолжать бессмысленный разговор. Но Анна делала вид, что не замечала его недовольства и продолжала испытывать его терпение:

– Это, конечно, все непросто, я понимаю. Вот Петроград теперь не столица, но мы никак не можем к этому привыкнуть. Выйди на улицу, спроси кого угодно: где столица? Скажут: здесь! Про Москву никто и не заикнется. Что носятся с этой Москвой? Никак не пойму! – задиристо откликнулась Анна, желая продолжить битву. – Так что, брат, подведем итог нашего спора: может она переехать! Потому что столица – это, прежде всего, люди! Если сменит место жительство советская власть, то…

– Советская власть повсеместно! Она не живет где-то конкретно, ей отравлено все вокруг – каждый закоулок и большая часть умов! – раздражался Иван Феклистович.

– Но ведь столица может быть в любом городе! – упрямилась Анна. – В Москву переехала в восемнадцатом, значит и сюда может перебраться!

– Пощади мои уши! – выдохнул мужчина, не дослушав докучливые речи и, подняв руки, будто сдаваясь, поспешил покинуть «поле боя».

– Зачем ты хочешь казаться глупее, чем есть на самом деле? – произнесла Наталья Петровна, пристально посмотрев на девицу, кутающуюся в великоватый халат, позаимствованный у «брата». – Хотя, какая разница?! Я жду твоих историй! Что-нибудь этакое! Например, как ты докатилась до воровства?

Внутри Анны от этого вопроса образовался свищ, из которого стремительно начал выходить холодный воздух.

– Я не понимаю… я давно не…

– Ложки. Которые ты украла из дома матери, а потом бежала!

– Но ты же понимаешь, я их взяла, потому что хотела сохранить память о родителях, и чтобы не говорил мой брат, – подбирала слова Анна… На самом деле она понятия не имела о том, что Анна Феклистовна тоже была воровкой, об этом Козырь ей не рассказывал.

– Ты думаешь, я в это поверю? – усмехнулась Наталья Петровна.

В столовую вошла Лиза, но увидев жену своего любовника, стыдливо спрятала глаза и поспешно удалилась. Рыжеволосая женщина сделала глубокий вдох, чтобы смягчить волну гнева. «Она обо всем узнала!» – догадалась Анна, ей теперь была ясна причина неожиданного нервного срыва накануне. Руки Натальи лежали на столе, она вдруг сжала их в кулаки и начала громко дышать, словно воздух в ее легкие поступал с трудом.

– Ты ведь знаешь, что она меня ненавидела?! – резко бросила Анна, желая отвлечь собеседницу от темных мыслей об измене мужа.

– Кто? – удивленно уточнила Наталья.

– Моя мать, – абсолютно честно призналась молодая женщина, на этот раз говоря не о сестре Ивана Феклистовича, а о себе. Она вспомнила слова Козыря, который перед поездкой убеждал ее, что все люди почти одинаковы, и их желания, стремления и ценности схожи. Возможно поведав часть правды о себе, она станет еще ближе к персонажу, которого изображает.

– Она мне говорила обидные слова и смотрела так, словно я для нее пустое место, поэтому однажды… я решила бежать. Мне нужны были деньги и… я взяла серебро, сдала все… в ломбард. Мне хватило не только на билет, но и на первое время жизни в столице. Хорошее было серебро!

– Да, да… Так и было, теперь я понимаю, – взволновано произнесла Наталья Петровна. Поспешно встав со стула, она приблизилась к Анне и крепко обняла ее, прошептав:

– Добро пожаловать в семью! Наконец-то ты приехала, Анна! Хоть кому-то я могу теперь доверять!

Эти слова звучали странно, но тепло. Похоже, Анна, наконец «попала в яблочко», и не было нужды больше гадать, доверяет ли ей проницательная женщина с пожаром в мыслях и волосах.

– Я тебя не осуждаю, Анна. Мы с мужем смотрим на жизнь по-разному. Он считает, что в людях пороки получаются от недостатка самоуважения. По мне, так это великая глупость…

– Пороки… они появляются от недостатка внимания. Я с детства хотела привлечь внимание матери, казаться умнее и лучше других, но, увы…

– Ты была для всех просто хорошенькой куколкой! – добавила Натали штрихи к портрету не женщины, которую она обнимала, а настоящей сестры супруга.

– Что рассказывал о моем детстве Иван? – полюбопытствовала Анна. – Я-то ведь почти ничего не помню, а он тогда был уже взрослым молодым человеком.

– Не важно, что он говорит и думает. В его голове такой бедлам! Он сам запутался, что хорошо, и что плохо, где правда, а где ложь…

В теле Натальи появилась дрожь, она сильно сжала Анну, не контролируя свое тело и это пугало.

– Милая славная Наташенька, я расскажу тебе правду о своем темном прошлом. Ты только не волнуйся, пожалуйста, глубоко вдохни и внимай… слушай мой голос и не погружайся во мрак… Я знаю, тебе трудно, я расскажу тебе… расскажу, как было… И, возможно, ты захочешь меня понять!

Не без труда Анне удалось разжать цепкие побелевшие пальцы Натальи и сопроводить в комнату, она уложила ее на кровать, сама села подле и начала рассказывать правдивую историю из своей жизни. Она поведала о детской привычке прихватывать что-нибудь «на память» в домах, которых ей приходилось бывать с матерью, в предпочтении были красивые блестящие украшения. Молодая женщина поделилась, как пробиралась в комнату хозяйки и без труда, словно у нее было на это чутье, находила место, в котором лежали блестящие «сокровища». Чтобы пропажу не обнаружили скоропалительно, выбирала некрупные вещи: подвеску, перстень или серьги, иногда отколупывала крупный драгоценный камень, брала всего одну вещь и прятала ее в потайной кармашек под платьем, пришитый к подолу с внутренней стороны платья.

– Иван не говорил мне об этом! – возмутилась Натали. – Я знаю о ложках… Они у нас, Ваня выкупил их, но я их почему-то ненавижу… так что если снова захочется что-нибудь украсть – бери их! – отшутилась женщина. Обе рассмеялись, но как-то невесело, вымучено.

– Я так тебе благодарна… – произнесла Наталья Петровна, ставшая вдруг очень серьезной. – Я не знаю, зачем ты здесь и что в твоей жизни пошло не так, но могу точно сказать: в моих буднях происходят перемены. Каждый вечер много месяцев подряд мы только и делали, что обсуждали революцию с мужем, ее последствия и влияние на других людей. Мне это не нравилось, но ведь о чем-то надо было разговаривать! Остальное время мы молчали, у нас не было общих тем… Но с твоим появлением мы просто живем… обыденно и хорошо! Понимаешь меня, Анна?

Цыпа кивнула, залившись румянцем. Почему-то она приняла эти слова, как комплимент. Жить обыденно и хорошо у нее никогда не получалась, и случившиеся дни, часы и минуты, проведенные в чужом доме, она лелеяла, как главное сокровище, украденное у других людей.

– Как жаль, что я не рождена для дома и семьи, – произнесла Анна, глядя перед собой. – Ведь не всем жить правильно… Кто-то должен ошибаться для разнообразия и нарушать общественный покой. Как сказала когда-то моя мать: я – ошибка природы, поздний ребенок, которого никто не ждал. А непрошеный гость всегда чья-то проблема.

– Я не хочу, Анна, слышать подобное от тебя. Ты ведь в своих письмах меня учила пытаться получать удовольствие от того, что имеешь, так почему сама не следуешь этому правилу? – в голосе рыжеволосой женщины сквозила строгость, она вела себя как гувернантка, недовольная поведением своей подопечной.

– А я и живу одним днем. Разве ты этого не видишь, Натали? Сегодня здесь, завтра там… Где я буду через месяц? Кто скажет? Возможно, действительно отправлюсь в кругосветное путешествие… как Крузенштерн по морям и океанам…

– Или, возможно, бросишь якорь в тихой семейной гавани? Станешь прилежной женой… порядочной женщиной… и умрешь со скуки в один прекрасный день!

Несомненно, Наталья Петровна говорила о себе, она ненавидела бесконечные часы бодрствования и не знала, чем себя увлечь. Все вызывало зевоту, даже книги, которые она так любила читать в юности. Иногда она с теплом вспоминала огромную усадьбу, в которой жила в детстве. Это были беззаботные и счастливые деньки. Давно, еще до революции! До трагедии с отцом все было понятно и определенно, а после того, как он приставил дуло пистолета к виску, все покатилось в бездну неопределенности. Молодая несчастная женщина надеялась, что найдет опору в муже, который станет ее мудрым поводырем, направляющим в светлое будущее, но Ивану Феаклистовичу – большому ребенку – было трудно нести ответственность даже за себя одного, что уж говорить о ней! Не склонная к поспешным решениям и сумасбродству Наталья Петровна ни на секунду не сомневалась в том, что Анна способна на подвиг известного русского капитана-мореплавателя, обогнувшего землю в начале девятнадцатого столетия. Почему-то ей казалось, что Анна с ее тягой к приключениям непременно стала бы любовницей какого-нибудь пирата, а затем, столкнув его с капитанского мостика, сама возглавила бы команду бандитов. В каком-то смысле Наталья восхищалась смелостью женщины, плюнувшей на мнение окружающих и живущей своей необычной жизнью. В буднях Анны по ее мнению были яркие цвета, она не смотрела на мир через серую пелену тоски и дышала полной грудью.

Глава 15

Слишком ощутимая потеря

Козырь терпеливо ждал, пока Анна освоится и подаст сигнал, благодаря которому он будет знать, что их совместные планы в силе. Она молчала, и этого его настораживало. Зная трепетную и восприимчивую натуру Цыпы, он понимал, что люди, которых она должна ограбить, могут ей показаться слишком приятными, забота и тепло смягчают женскую натуру, именно поэтому он не терпел в деле женщин. Неделю после ухода Цыпы он слонялся без дела, пока хозяин клоповника не прогнал его прочь, потому как платить по счетам жилец не намеревался. Козырь выиграл немного денег в карты и в этот же вечер попытался их пропить. Столичный шулер мог бы оставить местных любителей запретных игр без порток, но предпочитал не рисковать, желая сохранить жизнь и здоровье. Он сам совсем недавно наказывал тех, кто желал «снять сливки» на его территории.

За столик к Козырю подсела девица с пухлыми ярко накрашенными губками; она была обаятельна, но если смотреть на нее мельком, казалось, что вместо глаз у нее темные дыры от переизбытка краски, дамочка старательно подражала жительницам столицы. На ней было коричневое платье из бархата, подол которого еле закрывал колени, как этого требовала мода двадцатых, и украшенное длинной ниткой жемчуга. Облик, кричащий о том, что пуританство и скромность затерялись где-то во вчерашнем дне. Девица назвалась Лютиком и с ходу предложила провести вместе ночь.

– Возьму недорого за свои услуги! – прочирикала дамочка, хихикнув. – Ты мне нравишься!

Ее интимные старания интересовали Козыря меньше, чем обычный сон. Спать ему было негде, а в гостинице его никто не ждал.

Лютик потрясла желтым билетом перед его носом, как будто подтверждающим, что деятельность легальна и, хихикая, предложила продолжить радоваться их судьбоносной встрече в ее комнате неподалеку от трактира, чтобы не тратить сил и средств, а сразу перейти к близкому общению.

Козырь держался на ногах очень неуверенно, удивляясь, что слишком сильно опьянел с пары рюмок водки. Он не сразу сообразил, что виной этому – коварная девица, подсыпавшая ему какую-то гадость в алкоголь.

Лютик шла чуть впереди и, поворачиваясь к нему, все махала ручкой, призывая идти быстрее. На улице было скользко и холодно. Пару раз, поскользнувшись, Козырь чуть не упал, но каким-то чудом удержался на ногах.

– Странно, что у вас тут в ходу желтые билеты. По-моему их отменили много лет назад! – размышлял мужчина, пытаясь разгадать игру новой знакомой.

– Это моей матери. Мы с ней похожи. Я ее старый билет таскаю, чтобы не объяснять, кто я и почему пристаю, – просветила его девица, быстро перебирающая ножками и стуча туфельками, как копытцами. Она напоминала маленького чертика, пожелавшего заключить с грешником договор и сопровождающего его к вратам преисподней.

– Раньше у меня было все… Но я встретил женщину, и она превратила мою жизнь в пепел! – начал вдруг исповедоваться Козырь.

– Ты не первый кто так говорит! По мне, так это глупость. Человек сам виноват в своих несчастьях.

– Ну, надо же, я встретил кроватного философа! Какое везение! – иронизировал молодой мужчина, чувствуя сильное головокружение.

Он повернул за дамочкой в подворотню, но она куда-то исчезла. Вместо нее перед его носом появилась здоровенная морда с косматой бородой.

– Ответь мне на вопрос, – зазвенел женский голосок откуда-то из-за спины злобного здоровяка, – Кто виноват в том, что сейчас произойдет: кроватный философ-женщина или все-таки ты, пустомеля?

Вежливая девица попрощалась, и ее каблучки торопливо застучали, звук удалялся. Плохо соображающий молодой мужчина остался перед бородачом, который зачем-то спросил:

– Как зовут?

– Козырь!

– Сейчас ты будешь бит, Козырь!

От удара в челюсть все потемнело, Осип подлетел в воздухе и приземлился у ног мужика. Некоторое время Остап был в сознании и оскорблял своего обидчика, за что получил несколько ударов под ребра и по голове, затем все погасло – его сознание поглотила беспросветная темнота.

– Не знаю, не видел! – твердил владелец гостиницы, глядя на Анну с недоверием. Она выбралась из дома и заехала повидать Козыря, рассчитывая застать его трезвым и обсудить дальнейшие планы.

– Но разве он не оставил записки какой-нибудь?

– Не видел, не знаю! – заладил как попугай мужчина с утонченными чертами лица и мягкими кошачьими жестами.

К портнихе Анна направилась без настроения. Она знала, что радости в скучные будни добавляют покупки всяких безделиц или новенькое сшитое платье, но на пустяки у нее не было средств, поэтому в каком-то смысле молодая женщина осталась без пилюли, которая не излечила бы ее, но заметно подсластила жизнь.

В Петрограде Цыпа привыкла к общению с француженкой, живущей неподалеку от кабака. Из любого отреза ткани и горсти бусинок, она могла «состряпать» шедевр, ее работа всегда была в центре внимания и этим искусная женщина очень гордилась. В захолустном городке под вывеской «Ателье мод» она обнаружила грубую женщину, одетую в фуфайку, валенки и широкие военные штаны.

– Все идете и идете, – зевая, произнесло недовольное существо как будто бы женского пола. – Вы хоть газеты читайте! Померла модистка. Не проснулась утром. Схоронили. Других портних не знаю. Тут будет фабрика – валенки валять будут.

– Тэчэка! – дополнила ее текст Анна. Женщина так отчеканила информацию, будто отбивала телеграмму. Глаза Анны увлажнились, и она прошла прочь от места, где в ближайшее время начнут изготавливать валенки. День был неудачным и сбивал с толку, она не понимала, что делать дальше. Вернувшись в дом «брата», расстроенная женщина хотела побыть в своей комнате, но услышала голос Натальи Петровны из гостиной:

– Аннушка, я здесь! Иди скорее сюда!

Жена Ивана Феклистовича время от времени занималась такой глупостью, как вышивание. В этом занятии она находила умиротворение, сосредоточиваясь на кропотливой работе, несчастная женщина не думала о таких глупостях, как, к примеру, измена мужа, потому что все ее внимание поглощал процесс сотрудничества с иголкой.

– Ты бледна и расстроена. Что произошло? – обеспокоилась хозяйка усадьбы, увидев вошедшую Анну.

– Портниха умерла!

– Ну, стоит ли так горевать? Тем более, ты ее не знала! Или я ошибаюсь?

– Уход людей меня тяготит. Я будто сиротею, раз за разом, – Анна пыталась шутить, но скрыть отчаянье, которое появилось после известия, что Козырь ее бросил на произвол судьбы (она в этом была уверена), ей никак не удавалось. – Что ты делаешь, чтобы остановить эти слезливые волны? Глубоко дышишь?

– Я смотрю на человека, который меня успокаивает или слушаю его голос. Точнее, ее. Самый верный способ!

Анна понимала, кого имела в виду Наталья Петровна, но не смогла найти сил, чтобы выразить свою благодарность, она лишь кивнула и села рядом с вышивальщицей на кривоногий диван – единственную на нижнем этаже не плетеную мебель.

– А по поводу того, что ты сиротеешь, я с тобой полностью не согласна, Анна. У тебя есть мы с Ваней, – заявила Натали, отложив шитье. – И это также неотвратимо, как снег зимой. Погуляем? Я сто лет не выбиралась на улицу!

Анна все думала о Козыре, об их связи и совместном будущем. На что она рассчитывала, оставив его одного? На понимание и терпение? Она попала в дом чужих людей, которые должны были признать в незнакомке родного человека, и ежеминутно дрожала под пристальным взглядом Натальи Петровны, желающий подловить притворщицу, чудом она проскочила это минное поле. Самая сложная часть задумки была на ней, все немного затянулось, но этого и следовало ожидать.

Женщины некоторое время бродили молча по заснеженному саду. Небо было светлое, но солнце не украшало зимний день, что очень радовало Наталью Петровну.

– Я боюсь его даже зимой, – созналась она. – Мне часто снится сон, как я выхожу на улицу в жаркую солнечную погоду, и моя кожа покрывается жуткими волдырями, я начинаю кричать от боли, а безжалостное солнце светит еще сильнее, я погибаю медленно, страдая от боли, пока от тела не остается кучка пепла.

– Ну, вот видишь, Натали, даже святым снятся кошмары! Теория твоего отца о том, что ночью видят плохие сны те, кто их заслужил, и что их причина – чувство вины, не верна.

Беседующие дамы немного постояли у поблескивающего от снега куста, он напоминал человеческую голову, словно это была несовершенная или незавершенная работа скульптора.

– Кто-то голову потерял! – усмехнулась Анна, ей, наконец, удалось перебороть свое горе и отвлечься, она даже смогла улыбнуться, чем порадовала свою компаньонку.

– Да, потерял голову не кто-то, а наш Ваня! – неуверенно произнесла Наталья Петровна, ей не хотелось обсуждать щекотливую тему, но слова с языка слетели сами. – Он и Лиза…

– Я знаю!

– Знаешь? Откуда? Он тебе сказал? Неужели и ты на его стороне, Анна?!

– Я просто была наблюдательна и заметила излишнее внимание Лизаветы…

– Заметила. А я ничего не видела, жила с закрытыми глазами до недавних пор.

– Тебе не о чем волноваться, добрая и заботливая Натали. Она искала внимания, но наткнулась на стену. А это значит, что для него это просто физиологическая потребность – не более. Как мне объяснял один человек в моей… прошлой жизни: в мужчинах инстинкты выражены ярче. Поэтому они чаще теряют голову.

Наталья Петровна упала в сугроб и уставилась на небо. Она начала говорить ужасные вещи, что иногда жаждет смерти, потому что жизнь ей представляется абсолютно бесполезной и бессмысленной штукой.

– Я знаю, что людьми движут инстинкты, – размышляла Натали, – и хоть во мне они дремлют, я не могу мириться с предательством! Они смеются надо мной прямо в соседних комнатах! Бог знает, сколько это длится. Неужели ко мне нет никакого уважения? И что же мне теперь делать?

– Главное – не торопиться, потому что иначе ты лишишься всего приятного, что у тебя есть! – задумчиво произнесла Анна и, всколыхнув снежную голову, под которой оказался совсем голый куст, произнесла: – Что-то разрушить легко, а вот восстановить – это настоящая проблема… И порой невозможно…

– Я часто думаю о том, что не должна была выходить за твоего брата, Анна. Он заслуживает лучшей жены, чем я!

Анна понимала боль этой женщины, сочувствовала ей и желала найти правильные слова, чтобы не допустить нервного срыва. Она упала в сугроб прямо рядом с ней, и какое-то время смотрела на небо. Анна почувствовала себя спокойно, как ни странно такое положение тела очень располагало к откровению:

– Во-первых, позволь мне не согласиться с тобой, Натали, по поводу того, что для Ивана могла найтись жена лучше. Насколько я помню, в одном из писем ты ругала его, что он не лечится от простуды, и если бы не ты, то он давно бы умер! Я понимаю, что это всего лишь юмор, но ведь за шуткой всегда прячется доля истины. Или в этих самых шутках мы пытаемся привлечь внимание к чему-то серьезному, а точнее к себе, к своим поступкам, а возможно даже к боли или обиде, которую наносят окружающие.

Анна вспомнила старичка, которого знала много лет назад, он приносил ее матери по утрам свежую газету. Он все время приходил в одно и то же время – был пунктуальным и старательным, но она никогда его не поощряла, не хвалила, хотя в свое время была хорошо с ним знакома. Человек этот был из дворян и до революции имел несколько домов, пару сыновей и прекрасную репутацию человека добропорядочного и щедрого. Дети погибли во время исторических кровопролитных событий, защищая свое призрачное будущее, жена умерла от горя, а он остался жить, лишившись семьи и всего имущества. Его устроил в маленькой комнатке по соседству и предложил работу почтальон, которого бывший дворянин всегда благодарил добрым словом и монетой за то, что тот приносил газету всегда вовремя.

– Однажды я открыла дверь и увидела глаза этого пожилого человека. В них был столько тоски, что мое сердце дрогнуло. Я побежала в свою комнату и взяла брошь, украденную у кого-то очень давно, и вручила ему, предложив сдать в ломбард и выручить немного денег, но он ее не взял…

– Почему? – затаив дыхание уточнила Наталья Петровна, ей нравилась эта жизненная притча.

– Он отшутился, будто ее не заслужил, раз она не из рук маменьки… Ведь она была главным оценщиком его новой работы, для нее он доставлял почти каждый день несколько листов перепачканной буквами бумаги.

Анна почувствовала, как две горячие струйки слез выкатились из глаз. Лицо того старика она представляла очень живо. Он больше не появился в их доме после того раза, потому что заболел и умер. И возле него никого не было в скорбные минуты, кроме почтальона, к которому он когда-то был добр.

– Какая… странная история, – шмыгнув носом, произнесла Наталья Петровна. – Больше не рассказывай мне подобных грустностей. Невыносимо страдать еще больше!

Супруга «брата» Анны подхватила горсть снега и бросила на лицо Анне, после чего вскочила и побежала между деревьев. Это был самый трогательный аттракцион, от которого обе девицы получали нескрываемое удовольствие. Они визжали, швырялись снегом, прятались за деревьями – вели себя, как малые дети. Напрыгавшись в белоснежном саду, приятельницы раскраснелись и поспешили в дом пить горячий чай, крепко сцепившись руками и прижимаясь друг к другу, как самые близкие люди.

Глава 16

Кто-то внутри

– Ты все же прислушалась к моему совету? Начала питаться, как следует? – произнес с улыбкой Иван Феклистович, потрепав Анну за щеку, как ребенка. Они столкнулись на лестнице соединяющей два этажа усадьбы: молодая женщина поднималась в свою комнату после сытного завтрака, а изрядно проголодавшийся «брат» вставший позже обычного спешил вниз. Причиной опоздания стала ночь, проведенная с женой в одной спальне, это было в диковинку, потому что уже достаточно давно они спали раздельно. По этому случаю глаза его сверкали, он даже казался моложе.

– Ты светишься, как начищенный медный таз! – прокомментировала Анна его состояние.

– А ты… стала толще! – ответил задиристо взрослый мужчина.

– Наговариваешь ты на меня, Ваня! Я ем, как обычно, – зевая, произнесла Анна, чувствуя вялость, хотя накануне легла достаточно рано.

– Нехорошо, конечно, так говорить, но вовремя скончалась владелица «Ателье мод». Если бы ты тогда уменьшила свои платья, теперь бы точно пришлось их расшивать.

Пожелав «родственнику» приятного аппетита, молодая женщина торопливо направилась в свою комнату, желая примерить что-нибудь из чужого гардероба, хранящегося в похищенном чемодане. В последнее время гостья почти не выходила из дома, основное время проводила или в постели, или подле Натальи Петровны.

«Брат» смирился с присутствием «сестры» в своей жизни, тем более у него не клянчили денег даже на мелкие расходы. Одежда действительно оказалась ей впору, Анна посетовала на новую кухарку Марию, она так старалась угодить всем, что готовила по несколько блюд к каждому приему пищи. Пухлая и веселая баба из небольшой деревеньки сменила Лизавету, лишившуюся работы по настоянию Натальи Петровны за шашни с хозяином усадьбы. Ее увольнение, конечно, не было выходом из сложившейся ситуации, ведь любовники могли встречаться где угодно, например, в гостинице (на эту мысль своими размышлениями Наталью Петровну натолкнула опытная в подобных делах Анна).

– Что же теперь делать? Следить за Иваном? – испугалась жена изменщика, вцепившись в рукав пальто собеседницы. Они шептались в саду во время прогулки, бывать на свежем воздухе стало хорошей привычкой для молодых женщин.

– Зачем следить? Оставь эту затею и не слушай меня, я размышляю по столичному…

– Разве люди не одинаковы везде? Ты ведь сама об этом говорила! – капризно произнесла собеседница.

– Жители провинциальных городов скромнее и поэтому не заводят подобные отношения! – размышляла Анна, решив исправить ошибку и избавиться от подозрительности Натальи Петровны.

– А как же инстинкты? Ты мне внушала, что мужчины движимы физическими потребностями.

– С избавлением от Лизы ты не избавишься от желания мужа чувствовать себя мужчиной… в постели!

– Я уже решаю этот вопрос! – заверила Наталья Петровна очень серьезно и перевела тему: – Новая кухарка чудесно готовит, и меня вполне устраивает ее возраст.

– Ты намерено искала женщину, с которой твой супруг не захочет иметь близких отношений?

– Я хотела, чтобы нас кормили, глупая! А то, что она еще и не молода – просто подарок. Домашняя работа в надежных руках, теперь надо искать того, кто позаботится о саде. Карл умер, и больше некому ухаживать за деревьями. Приходят молодые люди из деревень, но их руками только вспахивать землю, а не лелеять розовый куст. Прошлым летом я взяла на себя смелость и сама ухаживала за растительностью, раз уж никому не доверяю. Не могу сказать, что делала все правильно, но я старалась, надеюсь, по весне сад проснется!

– Да, найти хорошего садовника непросто! У него должны быть изящные руки, – произнесла Анна со знанием дела, эту тему она могла поддержать без труда, потому как часть ее жизни была связана с Федором – монастырским садовником, за стараниями которого в облагороженной обители она наблюдала долго и пристально.

– Изящные руки! Ты говоришь, словно я планирую искать не садовника, а любовника!

– Как говорила одна моя знакомая: одно другому не мешает!

Анна засмеялась, видя смущение Натальи Петровны. Ей нравилась эта немного странная рыжая женщина.

«Что мне теперь делать?» – бесконечно задавалась вопросом Цыпа. Она стояла посреди своей уютной комнаты в нарядном темно-зеленом платье, чуть закрывающем колени, которое ей было в пору. Наконец, безалаберная молодая особа поняла причину изменения тела, она полагала, что внутри нее развивался плод их с Осипом любви. Анна никогда не была беременна, но общалась с парочкой проституток в трактире, которые должны были стать матерями. Одна из них избавилась от плода, а другая решилась родить и не прогадала, отец ребенка был человеком небедным и совестливым, поэтому помогал ей, хоть и сомневался, что ребенок от него. Анне сложно было представить себя матерью, потому что она понятия не имела, что предстоит делать с маленьким человечком, который должен вылезти прямо из нее.

– А ты представь, что внутри тебя мяч и он вылазит через место, которым мы тут зарабатываем на жизнь! – деловито инструктировала Дарья, у нее были золотистые волосы и россыпь веснушек, кто-то из клиентов ей сказал, что она – поцелованная солнцем. Когда родилась девочка, такая же золотистая, как и мать, над ней подшучивали, что солнце ее не только целовало, но и водило видимо в верхние комнаты. После рождения дочери с трактирными делами она завязала, но иногда захаживала поболтать, потому как относилась с трепетом к своему прошлому, искренне считая, что лучшие годы прошли в кабаке.

– О чем ты думаешь, Анна? – спросила Наталья Петровна, замерев с пяльцами в руках, в ожидании ответа.

– О ненавистном тебе солнце, душечка Натали, – отшутилась гостья. Уже несколько минут она стояла молча у окна, глядя перед собой. Одной находиться в комнате вдруг стало невыносимо из-за бесконечных надоедливых вопросов, круживших в ее голове, как стервятники над падалью. Она направилась в гостиную, зная, что найдет там Наталью Петровну, колдующую над цветочной клумбой кропотливо вышиваемой на ткани. Даже зимой она была садовником.

– Сад так и не плодоносит? – выдохнула Анна, разглядывая украшенного заковыристыми узорами окна причудливые фигурки – запорошенные деревья, казалось, некоторые из них неуклюже приглашали партеров на танцы, стоило хоть кому-то согласиться, и начался бы бал, но они мешкали, лишая себя такого чудесного удовольствия, как танцы. В одном из писем настоящей Анне, врученном Козырем, она несколько раз встречала строки про сад, словно он был живой и отображал настроение Натальи Петровны: грустил вместе с ней или улыбался, получив приятные известия. А еще она называла его «пустоцветом, как и его хозяйка!». Тема о не случившемся материнстве остро царапала ее внутренности. «Если бы я родила малыша, мое существование наполнилось бы смыслом», – с этой мыслью обездоленная женщина засыпала и просыпалась каждодневно. Иван Феклистович не упрекал ее за физический дефект, и смирился с тем, что не станет отцом.

– Как-нибудь скоротаем наш век, Наташенька. Такова воля Бога, и мы не можем ей противиться, – с грустью говорил он. – Надо жить дальше…

– Жить дальше? Для чего, Ваня, жить дальше?! Для кого? – огрызалась супруга, с трудом подавляя гнев. Его покорность и податливость порой выводили ее из себя.

– Что мы можем сделать, Наташенька? Если у тебя есть другое решение – предложи, я соглашусь с ним! Чудес не бывает, ты это знаешь! А чтобы искать другую супругу, способную подарить мне младенцев… на это надо время! Я уже не тот щеголь, каким был раньше!

– Ты никогда не был щеголем, Иван Феклистович, – нервно произнесла супруга, не заметив иронии в его словах. – Нас с тобой жизнь подтолкнула друг к другу, потому что мы оба безынициативны и скучны!

Подобные беседы участились, и провоцировала их Наталья Петровна. Он понимал, что вся эта блажь от скуки, ведь жена вела затворническую жизнь, почти погребла себя в стенах усадьбы.

Анна внимательно рассматривала дерево, зловеще размахивающее своими оголенными паклями, словно оно хотело дотянуться до окна, у которого стояла Анна. Оно осуждающе качалось из стороны в сторону, как старая бабка-ворчунья, девица понимала, что это дерево знает ее секреты и безмолвно упрекает ее за то, чего она пока не сделала, но намеревалась сделать – обокрасть «брата» и бежать, другого выхода она не видела. Одиночеством и скукой, на которое обрекали себя Иван и Наталья, был отравлен дом и прилегающая к нему территория. «Наверное, когда-то давно, еще в начале совместного пути из них могли бы получиться хорошие родители», – подумала гостья, понимая, что время безвозвратно упущено и их ночные примирения ничего не решат. Слишком долгий период их не объединяло ничего, кроме общей жилплощади, два человека существовали под одной крышей и чего-то смиренно ждали – старости или смерти…

– Тем, кто этого действительно заслуживает, судьба не дает возможности почувствовать себя родителями… А для кого-то беременность – настоящая катастрофа.

– Не понимаю, Анна… Что ты хочешь этим сказать?

– Я произнесла это вслух? – встрепенулась молодая женщина и начала торопливо оправдываться, что за окном заметила беспокойную птицу, которая громко верещала на ветке, размахивая крыльями.

Сначала казалось, что это от безделья или холода, кто его знает, что на уме у этих птиц. Но затем Анна заметила гнездо почти на макушке дерева, из которого высовывались маленькие головки птенцов.

– И я подумала, что твой сад не бесплоден, добрейшая Натали. Он плодоносит, но в другом смысле!

Наталья Петровна лишь пожала плечами в ответ, ей не хотелось размышлять на эту тему, потому что она и без того измучилась от различных мыслей, лезущих в голову с утра до позднего вечера. Женщина снова взялась за вышивание.

Анна отошла от окна и встала напротив подруги, с напором сказав:

– Посмотри на меня!

– Что? Красивое платье… Вульгарное немного, но это мода, она должна вызывать хоть какие-то эмоции!

– В теле не замечаешь изменений? Я подозреваю, что беременна.

– Беременна? – воскликнула Наталья Петровна. – Откуда ты это можешь знать? Да и когда тебе беременеть, ты постоянно под моим присмотром. Если только это не коварный святой дух, пробравшийся в твою комнату под покровом ночи! Непорочное зачатие? Или мы с твоим братом проморгали жениха?

Анна вымученно улыбнулась и села рядом с Натальей Петровной, взяв ее прохладную руку в свои ладони для уверенности. Она знала, что жена ее «брата» – союзник, и доверяла ей безоговорочно, надеясь на поддержку. Ей пришлось отвечать на вопросы, в том числе и по поводу отца ребенка. Она не скрывала, что была в интимной связи без брака и не торопилась оправдываться:

– Что я могу сказать… Это была… любовь. Если ты захочешь услышать, что это ошибка, то я не смогу этого произнести, потому что каждой клеточкой моего организма я жаждала прикосновений этого мужчины… И даже несмотря на то, что он бросил меня на произвол судьбы, не желаю ему ничего плохого! Глупо, правда?

– Что же глупого в истинной любви, Анна? Моя мать бесконечно твердила: выходить замуж надо руководствуясь не чувствами, а разумом и приводила себя в пример. Искать выгодную партию, чтобы жить припеваючи до старости и блистать в обществе – эти ценности она мне навязывала. Мой отец оставил нас без средств к существованию, а после застрелился, но она продолжала мне вдалбливать в голову свои убеждения, будто желала, чтобы я жила ее умом. Жить надо сердцем – это мое убеждение. И даже если отношения не выдержат испытания трудностями – что ж… у тебя останется память о приятно проведенных днях. Это так же чудесно, как фотоснимки из детства! Смотришь на них и не веришь, что когда-то ты был хоть и малюсеньким человечком, но центром целой вселенной внимания и любви!

– Я не знаю, что мне делать! рассказать Ивану? Или просто уехать, чтобы не докучать вам!

Наталья Петровна сжала руку подруги, заставив ее замолчать, затем спокойно и деловито произнесла:

– Не надо пока ничего говорить Ване. Если понадобиться, я сама с ним поговорю. Что у нас есть? Всего лишь догадки, что у тебя есть кто-то внутри! Нам нужен врач и желательно чтобы он приехал днем. После осмотра будем думать, как поступить.

Анна расчувствовалась и обняла Наталью Петровну, прослезившись от радости. Ее понимали, и это было важно.

– Похоже, ты действительно беременна, – с улыбкой произнесла хозяйка усадьбы.

– Почему ты так думаешь?

– Стала слишком чувствительна!

И Наталья Петровна ударилась в воспоминания об одной чопорной знакомой, которою за глаза называли оловянная леди, потому как она была невосприимчива ни к чужому горю, ни к собственному счастью, но в ожидании материнства она преобразилась, порхала, светилась, хохотала порой без повода, а также рыдала, если замечала какого-нибудь калеку на улице из окна своей кареты.

– Мешкать не будем, отправлю сегодня же записку с Марией врачу, чтобы он навестил нас завтра днем. Она поедет вечером домой и занесет ему весточку.

Девушки решили попить чай с вареньем и поговорить о чем-нибудь отвлеченном, не нагнетая обстановку, ведь утро вечера, как говорили в народе, мудренее.

Глава 17

Старик Потапыч в ореоле святости

– Осип, нас вызывает некая дама, подтвердить беременность своей родственницы! – воскликнул Семен Потапович, скомкав записку, полученную от пухлой крестьянки, закутанной в шаль так, что кроме носа ничего разглядеть невозможно было. Убрав ее в карман брюк, закатанных почти до колен и оголяющих такие образом его худые ноги почти до колена. Он отшутился, что выглядит как кокотки, носящие современные укороченные платья.

– Ох уж мне не эти современные дамы! Подозреваю, что завтра мы увидим одну из молоденьких штучек, задирающую юбку при любом удобном случае с разрешения советской власти. Крах нравов! Куда катится наша страна?

Семен Потапович прошел к своему стулу, стоящему прямо посреди пока не обустроенного кабинета для первичного приема больных, скинул тапки и погрузил ноги в горячую воду с горчицей.

– А ведь смешно! Сначала тут собирались делать гробы, а теперь пустили нас! Из смерти в жизнь! – произнес с усмешкой старый врач, хлопнув себя по лысине. Местная деревянная больница сгорела еще осенью, и некоторое время он ютился со своими пациентами на почте, но тамошний начальник добился выселения лечащего персонала, делая акцент на том, что для революции связь с внешним миром намного важнее, чем жизнь и здоровье людей, нуждающихся в медицинской помощи.

– Если бы не вы, не ваши старания, Семен Потапыч, тут бы делали гробы и один из них достался бы мне! – произнес хрипло Козырь. Отеки с его лица почти сошли, но он уже не выглядел так, как прежде из-за смещенной перегородки носа. Человек, напавший на него в подворотне, сильно повредил лицо молодого мужчины и еще сломал несколько ребер. Ему повезло, что живший неподалеку врач по счастливой случайности возвращался ночью со срочного вызова. Он забрал к себе полумертвого человека, выходил его и поставил на ноги.

Козырь не вернулся к привычной жизни, в которой его организм страдал от большого количества алкоголя и выполнял все врачебные предписания, при этом помогал доктору справляться с больными и даже научился накладывать повязки, а также ставить уколы, чем очень порадовал своего учителя, не терпящего эти «мелочи», которыми в полноценно функционирующих учреждениях занимались фельдшеры.

Человеком доктор был рассудительным и умилял детскостью, дотошностью в профессии и трепетным отношением к пациентам. Его любили все – и взрослые, и дети. «Старика Потапыча знает каждая собака!» – говорили о нем в городе и кто угодно мог показать, где живет местный врач и даже сопроводить до его квартиры, так его все уважали.

Осипа он считал за сына, хотя никакого родства между ними не было, а детей он не имел. После избиения и проведенных на сильном морозе нескольких часов пациент, можно сказать, заново родился в опытных руках Семена Потаповича, в том числе и поэтому тот испытывал родственные чувства к своему пациенту. Первые пару дней Козырь никак не мог понять, кто он и откуда. Понемногу память восстанавливалась, он даже вспомнил карточные комбинации, однако в шулерство возвращаться Осип не желал, потому как восхищался святостью спасшего его пожилого мужчины, и решил, что может стать другим человеком во всех смыслах этого слова и начать все сызнова. О том, что память восстанавливается, он утаил, не желая ворошить прошлое и обсуждать ошибки канувших в небытие дней. Козырь мечтал стать уважаемым человеком в белом халате, как и его спаситель. Семену Потаповичу это льстило, он с удовольствием посвящал ученика в тайны своей профессии, брал на осмотры и пояснял вслух свои действия.

Старик, хоть и считал себя человеком посредственным, никчемным, очень любил говорить о своей несовершенной судьбе, чтобы на фоне своего горемычного опыта поучать того, кто был ему как сын.

– Курс я кончил, предлагали мне место земского врача в одном уезде Саратовской губернии… Приехал, осмотрелся – не то! Отказался! Остался в Москве и был на побегушках почти десяток лет… И все время думал: а ведь мог бы сразу!.. Сколько бы успел!.. Вот если тогда поверил бы в собственные силы и решился… дерзнул! Я уже все это говорил? – виновато уточнил Семен Потапович, заметив, что Осип зевает, и начал было извиняться, но молодой мужчина его заверил, что эти истории ему по душе!

– Я их к чему рассказываю… Ты не бери с меня пример, мой мальчик. Забывай обо всем и иди вперед. Не оглядывайся ни в коем случае, потому что во вчера черпать нечего! В прошлом рыться – все равно, что отходы человека ковырять. Для анализов в фекалиях толк есть, а просто так, бездумно их ворошить какой-толк?!

Возле стены в небольшой комнатке, в которой пахло мышиным пометом, помимо старых стола и стула лежало два матраца, Осип упрямо отказывался ночевать в квартире врача, не желая злоупотреблять его гостеприимством, и перебрался в помещение, в котором они планировали в ближайшее время принимать больных. Но скучающий старичок заявил: «Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе!» и перебрался к своему помощнику. В вопросах здравия других и собственного удобства Семен Потапович был категоричен, поэтому спорить с ним было бесполезно.

– Наш Василий – тот, что под поезд попал, – теперь валенки катает под вывеской «Ателье мод». Комично! – усмехнулся старик, рассматривая свои разбухшие в горячей воде пальцы.

– Чего же тут комичного? Самая модная обувь в этой местности в такую погоду!

– Я к тому, что безногий – торгует обувью! Ему поездом-то две ноги отрезало, я же тебе рассказывал! Еле кровь остановили… Ну, ничего, он себе какое-то устройство из Москвы выписал самоходное. Передвигаться удобно, а в двери не проходит! «Жаль, говорит, что барство отменили, а то б я слугу заимел для обслуживания».

– Валенки, это хорошо. Здесь это всегда модно.

– Ты это профурсеткам скажи, которые с воспалениями разными ко мне обращаются! Я смотрю, в чем ходят – диву даюсь. Обувь на рыбьем меху!

– А вы все беспокоитесь обо всем мире. А ведь обещали мне не волноваться!

– Это все от безделья, Осип. Я ведь без работы, как без рук.

– Завтра начну ремонт здесь! – произнес Осип, засыпая.

– Завтра я тебя с собой возьму. Бог знает, что там за девица, могу не сдержаться – оскорбить. А при тебе вроде как неудобно станет, подумаю, подберу слова. Ты мой помощник, Осип, а для работы здесь есть другие руки.

– Как скажете, Семен Потапыч, я не прочь врачевать. Лишь бы прок от меня был!

– Главное в нашем непростом деле – внимательность, чуткость и еще интуиция! Я вот смотрю иной раз на других докторов, ведут себя, как боги! Мол, от них жизнь человеческая зависит… А за высокомерием ничегошеньки кроме дыма – рассеется и пустота.

Тут старик-доктор не мог не вспомнить дореволюционный случай, как приехал он много лет назад в населенный пункт, находящийся в двадцати верстах от уездного города. Хоть там и был у них свой врач, да еще, как говорили, из Москвы, люди там «мерли, как мухи». К Семену Потаповичу приехал владелец сельца и умолял остановить мор. Как ему заявил измывающийся над больными человек, это было проклятие старой ведьмы, и медицина была бессильна, но на деле оказалось, что в селе эпидемия брюшного тифа. Болезнь была сложная, но излечимая. Холеный сельско-московский врач грозился написать на Семена Потаповича жалобу «куда следует» за превышение полномочий и перед тем, как быть изгнанным с позором размахивал документом, где четко было написано: «От совета Императорского Московского Университета лекарю такому-то дано сие свидетельство в том, что он, по надлежащем испытании в медицинском факультете, определением университетского совета, утвержден в звании уездного врача». Приезжему доктору пришлось провести несколько недель в трудах, пытаясь спасти местных жителей не только от тифа, но и от последствий лечения предыдущего «врачевателя».

Под подобные истории Осип крепко засыпал почти каждый вечер, иногда ему снились участники историй, и он как будто бы видел спектакль. Ему даже нравилось болеть, потому что за ним никто никогда не ухаживал. В детстве он был младенцем здоровым и румяным, в отличие от старшего брата, почти все время лежащего в отдельной комнате под теплым одеялом. Все внимание уделялось хворому ребенку, вокруг него кружились няньки, мать и отец, а Осип частенько был предоставлен сам себе. Чего он только не делал, чтобы заболеть: ел сосульки зимой, держал голову в форточке на морозе, глубоко дышал, когда кто-то чихал, но все это не срабатывало. Со слов матери была у него в младенчестве оспа, но и она завершилась быстро и безобидно, почти не доставив хлопот. Добрый старик-доктор заботливо лечил его, намазывая кровоподтеки на теле жутко воняющей мазью, делая тугую повязку на ребра, а чтобы унять постоянную ноющую боль, значительно усиливающуюся при дыхании, колол Осипу морфий. Молодой мужчина поначалу сопротивлялся, потому что боялся привыкнуть к лекарству, сгубившему несколько его приятелей, увлекшихся уколами и ставшими в последствии морфинистами. Один из них сгнил на каторге, за то что убил аптекаря, второй пустил себе пулю в висок, а третий уплыл в морфиновую страну грез навсегда. Действовала эта жидкость чудодейственно, и, казалось, будто мир становился ярче, люди – добрее, еда – вкуснее, даже лютые морозы приносили удовольствие, появлялась в них особая свежесть.

– Удовольствие есть в действительности – в буднях, а препараты создают иллюзию. Никогда не понимал морфинистов, – заключил старик По-тапыч, выслушав опасения Осипа. Открытость и честность восстанавливающегося после жестокого избиения мужчины очень нравилось одинокому человеку, посвятившему медицине всю свою жизнь, да так и не сумевшему обзавестись семьей.

– Семья при моей профессии – непозволительная роскошь. Я был женат когда-то давно, но она сбежала после того, как принесли еще живого человека, попавшего в механическую машину, половина его тела было фаршем, кровью он залил весь наш дом, много было с ним возни! Барышня оказалась слишком впечатлительная, и утром следующего дня я не обнаружил ни ее, ни ее вещей. Она мне как-то писала, что наскиталась и, осознав свои ошибки, собралась в монастырь, назвала меня святым человеком и отреклась от мира. После нее мелькали какие-то дамы, вроде были и понимающие среди них, но им всем внимание подавай, цветы и ухаживания… А у меня полдня руки по локоть в крови и ночи дежурства, а сна в сутках – всего пару часов. Какая там романтика? – жаловался доктор.

Осип впервые встретил человека, живущего не для себя, а для людей и ему эта самоотдача казалась чем-то невообразимым. Давней мечтой Семена Потаповича было стать главным врачом своей больницы. И не из-за амбиций, а из-за того, что он повидал на своем веку так много, что желал применять свои знания на более серьезном уровне. Его призывали вернуться в столицу, чтобы обучать будущих медиков в том самом учебном заведении, где учился он сам, но стоять за кафедрой, когда в мире столько страданий Семен Потапович не желал. Доктор грезил о том, чтобы в помещении с проведенным электричеством, были отделения, разнящиеся по специализации: акушерское, терапевтическое, хирургическое, а тех, кто болел чем-нибудь заразным, могли бы держать отдельных палатах ради общего спокойствия. В его фантазийной больнице были и операционная, и лаборатория, персонал в белоснежных одеждах шнырял туда-сюда и каждый занят своим делом. Старик писал в различные инстанции, на все его аргументы реагировали положительно и обещали рассмотреть в ближайшем будущем, но оно никак не наступало. Не то, чтобы он смирился, просто не мог себе позволить тратить лишние силы на борьбу, предпочитая отдавать их тем, кто нуждался в его помощи.

Сани подвезли доктора с помощником к двухэтажной усадьбе.

– Надо же, не всех дворняжек повытравила революция. В таком доме должна жить семья с ватагой ребятишек, но что-то мне подсказывает: здесь скучают двое. А теперь и родственница с пока неопределенной беременностью, – ворчал Семен Потапович, пока они проходили через калитку и поднимались на крыльцо дома. Осип шел рядом, думая о чем-то своем. Его вдруг охватило странное волнение, которое не давало покоя с момента, как они покинули транспортное средство.

– Ты что ли бедная родственница? – произнес хмуро Семен Потапович, разглядывая излишне бледную рыжую девицу в почти монашеском наряде. Она отрицательно покачала головой и предложила подняться наверх.

– Помощник мой, будет рядом – не бойтесь его. Рожа вроде как битая – так это только кажется. Упал с саней, – кратко отчитался врач, кивая на Осипа. Оба сняли зимние пальто и торжественно вручили завороженной Марии, стремящейся угодить знаменитому доктору.

– Чаю изволите-с? – уточнила толстушка.

– Больная где? – устало выдохнул врач, понимая, что был прав: детей в доме не было.

– Больная? – вздрогнула Наталья Петровна. – По-вашему беременность – болезнь?

– Это смотря, как к ней относиться! Для кого-то это счастье и подарок небес, а для кого-то и наоборот. В последнее время меня все чаще и чаще просят вылечить от данного недуга.

– Вылечить? – никак не могла взять в толк хозяйка усадьбы.

– Выскрести, если хотите! Выцарапать, выпотрошить, выскоблить! Я на такие операции редко соглашаюсь, если только крайний случай по медицинским показаниям! Так что, денег предлагать не вздумайте – предупреждаю!

Наталье Петровне стало нехорошо, она, конечно, слышала об абортах, но никогда не задумывалась, по какой причине они делаются. Ей, как человеку, не имеющему детей, это было чуждо и противно.

– Мою родственницу не надо оскорблять. Отец ее ребенка – человек непорядочный и гадкий, но мы с ее братом приложим все усилия, чтобы дитя выросло в любви и достатке.

– Желаете воспитать в ней мать? – усмехнулся старик, остановившись возле двери комнаты, где от волнения дрожала всем телом Анна. – Что же, Бог в помощь! Показывайте вашу родственницу!

Глава 18

Козырная встреча

Анна сидела на кровати в своей комнате немного уставшая после бессонной ночи. До самого рассвета она молилась, чтобы ее опасения были напрасны, не желая быть беременной. Все, что казалось раньше уютным, невероятно раздражало: и стены со старенькими обоями, от тоненьких полосок на которых рябило в глазах, и неровный потолок, искажавший пространство, и кровать, не такая удобная, как в первые дни, и плетеное кресло, с безвкусным чехлом из старой желтоватой ткани. Из коридора послышались приближающиеся шаги и голоса, она заволновалась так, словно к комнате приближался палач, обязанностью которого было лишение ее жизни. Анна не дышала, она смотрела на дверь напряженно, боясь закричать. Секунды замедлились, сердце билось. Она напоминала изваяние из снега, готовое растаять в любой удобный момент от прикосновения горячей руки. В своей фантазии она зачем-то начала диалог со своей матерью, ей четко виделось, что Лидия Васильевна стоит у стены с боку, как обычно с недовольной физиономией и на вопрос своей дочери «Что мне делать?» спокойно отвечает:

– Уж, коль ты родилась не в любви, о каком потомстве может идти речь, Анна? Ты уже ненужное надломленное звено в цепи, так что ты оставишь после себя? Несчастного детеныша, испытывающего к тебе еще большую ненависть, чем ты ко мне?

– Но вдруг я смогу его полюбить? – шептала Анна.

– Разве может любить лживый человек? Ты погрязла во вранье, дочь, не будь глупее, чем ты есть на самом деле! Посмотри правде в глаза! Ты – обычная мошенница – Цыпа! Смирись с этим и живи той жизнью, которую ты заслужила! Свинье королевская мантия ни к чему!

Дверь распахнулась, вошел старичок-доктор. Настроен он был на грубость, на перепуганную девицу, сиротливо кутающуюся в мужской халат, взглянул со всей строгостью, но, не заметив в ней ненавистной вульгарщины, немного смягчился. Процессию, плетущуюся за ним, Семен Потапович попросил остаться за дверью небольшой и весьма уютной спаленки, однако спохватился, вспомнив, что чемодан с различными инструментами в руках его помощника:

– Осип, подай мне мой саквояж и выйди прочь!

Анна увидела Козыря и чуть не закричала от счастья и ужаса одновременно. Он же сделал вид, что не знает ее и был как будто бы абсолютно спокоен.

– Что это за мужчина с вами? – с волнением уточнила Анна, оставшись наедине с Семеном Потаповичем.

– Мой помощник – Кобзарь Осип Александрович, надеюсь воспитать в нем доктора. Очень смышленый молодой человек и старательный. Лишился памяти от ударов в неравном бою – напали на него, и в каком-то смысле начал новую жизнь с чистого листа, – рассказал подробности доктор и предложил Анне снять халат.

– Лишился памяти? Как такое может быть?

– От травм. Распространенный случай. Не так давно я приезжал по вызову среди ночи: один поганец, как выпьет, покоя никому не дает. Кричал-кричал, жена взяла лопату для уборки снега и несколько раз использовала ее не по назначению – ударила по голове дебошира. Муж ее уснул, а на утро напрочь все забыл, да еще дурачком сделался! – повествовал доктор, растирая свои ладони, перчаток он не носил, поэтому во все сезоны кроме жарких месяцев руки его были холодные. – Впервые я видел, как на моих глазах человек с ума сошел. Презабавное зрелище!

– Что же в нем презабавного? – хмуро уронила Анна, почти не слушая собеседника.

– Вы видели когда-нибудь сумасшедших? Чаще всего это очаровательные люди (я говорю не о буйно помешанных)! От них веет благолепием, спокойствием…

– Но говорят, если Бог хочет наказать, он лишает разума…

– Под этими словами имеется в виду другое… Например, пьяницы, которые ведут себя несуразно, а на утро чувствуют угрызения совести, частенько вспоминают эту народную мудрость. Вот был у меня знакомый генерал: как напьется, превращается в натуральную свинью, то из солдат кого отлупит, то пошлостей наговорит приличным дамам, а однажды разделся и бегал по двору на четвереньках, представляя себя собакой. Еле усмирили, вколов успокоительное, а на следящее утро он все плакал со стыда, ведь человек при должности, а как выпьет – в него словно черт вселяется. Сейчас куда-то переехал с семьей от сраму подальше. Над ним народ все потешался: он, как появится на ярмарке, к примеру, кто-нибудь в толпе неприметно затявкает!

Анна больше не слушала болтовню доктора, байки опытного лекаря ее совсем не раздражали, благодаря им она избегала вопросов, которые могли причинить ей боль – об отце ее будущего ребенка, с которым разделяла всего лишь тонкая дверь.

Козырь стоял у спальни, за которой осматривали его Цыпу, с трудом подавляя волнение, в нем были смешанные чувства: радость и гнев. То, что она была в добром здравии, поднимало настроение, но беременность – пугала и злила. «Неужели она закрутила роман в этом богом забытом месте, пока я приходил в себя?! Вероломная! Правильно говорит мой брат: от женщин надо бежать как от чумы!» – делал поспешные выводы мужчина, душимый непонятно откуда взявшейся ревностью.

– Мне кажется знакомым ваше лицо, – произнесла шепотом Наталья Петровна, пристально разглядывая Козыря.

– Мне часто так говорят. Я в такие минуты, чувствую себя звездой кинематографа, – сухо произнес мужчина, вспомнив, что когда-то писал письма в этот дом от имени своей бывшей любовницы Анны, чье место теперь заняла Цыпа. Ему захотелось отомстить девице, оставившей его в гостинице, рассказать правду хозяйке дома о том, что ее жестоко обманули, она пригрела змею на груди, которая ужалит в любой момент!

– Я видела вас где-то… Ей Богу! – продолжала настаивать Наталья Петровна.

– Если вы бывали в столице, мы могли бы с вами встречаться. В этом городе я нахожусь совсем недавно…

– В Москве я ни разу не бывала…

– Я имею в виду Петроград. Никак не могу привыкнуть, что столица «переехала»! – усмехнулся Козырь. – У нас в городе выйди на улицу, спроси кого угодно: где столица? Скажут: здесь! Про Москву никто и не заикнется.

Наталью Петровну прошиб холодный пот, она вспомнила, что совсем недавно слышала эти слова от Анны, рыжая женщина внимательно посмотрела на молодого человека, чья внешность была искажена от побоев и завороженно произнесла:

– Ну, конечно! Вы – это он! Как я сразу не догадалась! Сестра Вани присылала вашу фотокарточку.

– Что вы болтаете? Не пойму никак…

– Анна будет счастлива увидеть вас…

– Какая Анна?! Вы ошибаетесь, – злился мужчина.

– В самых первых письмах она очень нежно отзывалась о вас и прислала карточку, надеясь, что мы тоже вас полюбим. Я могу найти снимок и ее письмо, вы убедитесь, что я не лгу!

– У меня есть брат… и наверняка ваша история как-то связана с ним, – решительно произнес загнанный в угол Козырь, он блефовал и надеялся, что его оборона будет убедительна.

– Возможно, я ошиблась… И вся это история связана совсем с другим человеком, – разочаровано выдохнула Наталья Петровна. Ей так хотелось, чтобы Анна обрела счастье, которое она, бесспорно, заслужила. «А что может быть приятней, чем быть рядом с любимым человеком – отцом твоих детей?» – пронеслось в голове женщины. В это самое мгновение дверь распахнулась, и на пороге появился доктор. Глаза Анны и Козыря встретились, и некоторое время они смотрели друг на друга, но мужчина, смутившись, опустил голову, притворяясь, будто что-то разглядывает на полу, а она отвернулась, пряча слезы и не желая выдать их близкое знакомство.

– Беременна! – объявил доктор. – Кого поздравлять?

Повисла тишина, все недоуменно переглянулись.

– Меня, по-видимому, стоит поздравить! – произнесла нерешительно Наталья Петровна. – У меня родится… племянник! Это самая чудесная новость за последние годы!

Мария приготовила пироги, испеченные специально для доброго доктора. Семен Потапович не сопротивлялся и с удовольствием принял этот скромный подарок, потому как вкусной едой его баловали не часто, а сам он готовил почти несъедобно, предпочитая не портить продукты, а питаться свежим хлебом с козьим молоком и творогом. Все это он закупал в лавке неподалеку от дома.

– Ну, надо же! Девица – очень даже милая, судя по всему, никогда не болела сифилисом и как утверждает, в постели принадлежала только одному мужчине… Жертва современности! Жалко мне таких дурех! – размышлял доктор, кутаясь в плед, выданный возницей, управляющим санями. Быстро мелькали дома – их «с ветерком» везли еще на один вызов в дом, где разболелась сразу вся семья.

– Почему жалко? – выдохнул Козырь, едва слышно.

– Потому что верят прохвостам, которые обманным путем забираются к ним в постель, а потом оставляют одних, а они удивленно ахают, что растет живот и задают вопрос врачам: уж не беременна ли я?

– Но ведь бывают и другие ситуации: притворяясь чистыми и честными, девицы соблазняют мужчин, которые, рискуя, отрекаются от всего ради них, а затем по прихоти подобной девицы, решившей взбрыкнуть в свое удовольствие, получают удар прямо в сердце…

– Да, у каждого своя правда, но я склонен сочувствовать все же дамам, – заключил доктор. – Я часто сталкиваюсь с разбитыми надеждами девиц, оставшихся наедине со своей проблемой… Дети, конечно, – это счастье, но становятся настоящей проблемой, если их не на что кормить. А как это сделать одинокой матери без мужчины? Абсолютно честным путем? Кстати, она тобой интересовалась.

– Мной? Зачем? – удивился Козырь, морщась от летящего в лицо снега.

– Бог ее знает! Понравился, может! Взял бы ты невесту с приданым? Есть в тебе благородство?

Козырь ничего не ответил. В его голове были тысячи мыслей, связанных с женщиной, к которой он до сих пор испытывал чувства, и самая неприятная и навязчивая – о плоде, развивающемся под ее сердцем.

О растущей тайне Анны решено было Ивану Феклистовичу пока не сообщать. На языке Натальи Петровны вертелся вопрос о мужчине, посетившем их дом вместе с доктором. «Раз они не заговорили, то выходит и незнакомы!» – размышляла наблюдательная женщина, она заметила задумчивость и тоску Анны и, не сдержавшись, начала неприятный разговор:

– Тот мужчина… помощник доктора… мне показалось…

– Да, похож на человека, фотоснимок которого я тебе прислала когда-то давно, – быстро сориентировалась Анна, она слышала обрывки разговора Натальи Петровны, которым была очень огорчена.

– Я почти не помню, что я тебе писала о моем… возлюбленном. У тебя осталось письмо? Могу я его почитать?

Подбородок Натальи Петровны задрожал от переполняющих ее эмоций. Она переживала за «родственницу» и желала ей бесконечного счастья. Оставив Анну в комнате, она поспешила в свою спальню, чтобы отыскать письма, которые Иван не раз покушался выбросить.

Аккуратный почерк настоящей Анны повествовал о безграничной любви к самому доброму и нежному мужчине на свете. Согласно тексту, человек, которого она любила, обещал сделать ее своей женой и показать весь мир. К письму прикладывался изящный снимок, напоминающий открытку, которые были в моде в начале века. На ней Козырь выглядел столичным щеголем: он был одет в изящный белый костюм, а в руках держал трость, лицо украшала самодовольная улыбка и тоненькие ухоженные усики над губой. «Осип Александрович Кобзарь», – мысленно отчеканила Анна, как бы снова знакомясь со своим возлюбленным, настоящей фамилии которого до момента знакомства с доктором она не знала. «Чтобы было, если бы настоящая Анна не умерла? – задавала вопрос фотографии Цыпа. – Ты женился бы на ней? У вас появились бы желанные дети? Сопровождал бы ее во время поездок к брату – Ивану Феклистовичу?». Ревность больно жгла внутренности, это было настоящей экзекуцией, пыткой. От их совместного существования остался лишь маленький «подарок» на долгую память – зародыш, развивающийся в ее чреве. Анне вдруг стало невыносимо отвратительно таскать внутри частичку предавшего ее мужчины.

– Этот проходимец… обрюхатил меня, Натали! Мне надо найти того, кто почистит мое брюхо, понимаешь? – доверительно и отчетливо произнесла Анна, тряся фотокарточкой и воровато оглядываясь, будто в комнате до сих пор присутствовала ее мать.

– Да как ты смеешь?! Этот ребенок – твоя плоть и кровь, а ты хочешь убить его?! Ты знаешь, что есть люди, которые на все готовы ради материнства?

Наталья Петровна странно посмотрела на Анну, после чего влепила ей пощечину и вышла прочь из гостевой комнаты.

– Спасибо за поддержку! – прошипела Анна, осторожно касаясь полыхающей части лица. Реакция родственницы ей не понравилась, она рассчитывала на понимание и содействие. В любом случае, то, что росло внутри Анны, было ее собственностью, и она планировала распорядиться с зародышем так, как ей заблагорассудится.

– Никто и ничто не может мне помешать! – шептала она решительно, оставшись в одиночестве.

Глава 19

Таинственная комната

За ужином Анна молча смотрела в тарелку. Ее поведение казалось Ивану Феклистовичу весьма странным, как и излишняя активность супруги, которая, напротив, была слишком весела и болтлива, словно приняла лишнюю рюмку наливки.

– Нельзя жить закрытой жизнью! Мы столького себя лишаем, обкрадываем даже, можно сказать! Я сегодня переборола страх и выбралась, наконец, в город! Все, вроде бы, по старому, но все новое! Столько новых лавок! Там, где продавали раньше японские шиньоны, теперь висят смешные шляпки, голова в них тонет, и торчит один нос, – чирикала без умолка Наталья Петровна. Ей казалось, что если она замолчит, то стрясется что-то ужасное, непоправимое, поэтому слова из ее рта шли непрекращающимся потоком.

– Зачем ты ездила в центр? – насторожился супруг.

– Искала ремонтников! – просияв, произнесла Анна.

– Ремонтников? Но для чего?

– У нас есть комната угловая на втором этаже, я подумала, что будет не лишним привести ее в порядок!

– Но зачем?

– О, у меня множество идей, даже, кажется, будто голова вот-вот лопнет! Что-то ведь должно меняться в нашей жизни, Ваня! – мягко произнесла она. – Один маленький шажок навстречу своему счастью мы сделали – спим оба в одной постели. Так может пора стремительно двигаться вперед, не дрейфовать по реке времени в ожидании пока нас прибьет к берегу, а плыть активно, с аппетитом!? И при этом, не стесняясь, наслаждаться дарами, которые нам предлагает Всевышний! Ведь мы еще с тобой не старики! Правда?!

Наталья Петровна с трудом справилась с одолевающим ее приступом радости. Казалось, будто она хотела что-то еще сказать, но никак не решалась. Анна не без интереса наблюдала за ней, это была другая крайность в противовес ее истерическим капризам, сопровождаемым горючими слезами и криками. Мужчина, терзаемый догадками, не предвидится ли новых обострений, помрачнел, уставившись перед собой. Видя его мучения, Наталья Петровна пообещала все объяснить перед сном.

– А теперь давайте насладимся тишиной! Кажется, нашу Аннушку утомила моя болтовня, мягко с заботой произнесла она и замолчала. Ужин продолжился без единого звука. Неслышно было ни лязганья вилок, не вздохов, будто за столом сидели мертвые люди.

С вечера после ужина и до глубокой ночи из спальни супругов доносились крики, точнее, повышал голос только Иван Феклистович, что было не типично для их скандалов, различались лишь его слова: «Ты с ума сошла!», «Я никогда не пойду на подобное!», «Сумасшедшая женщина!» – выкрикивал он каждый раз, как Наталья Петровна шипела какую-то фразу. Анну беспокоил этот разговор, потому как она чувствовала, что ссора каким-то образом связана с ней. «Наверняка Натали сказала ему про ребенка и про мое желание избавиться от него! И Иван не может это принять!» – размышляла беременная девица перед тем, как заснуть. Сон не шел, и она ворочалась почти до рассвета. Бедная «родственница» запуталась и чувствовала себя бесконечно одинокой, совершенно не понимая, что делать дальше.

– Выпей со мной чаю. Ваня уехал… по делам… рано утром… Мы можем спокойно беседовать… обо всем, – умоляла Наталья Петровна почти детским жалостливым голосом. Несмотря на бессонную ночь, выглядела хозяйка дома свежо, скандалы, как оказалось, шли ей на пользу. Анна удивилась, заметив на женщине один из халатов Ивана Феклистовича, в который она сиротливо куталась, стоя на пороге комнаты.

– Мы вчера не докучали тебе громкими разговорами? – поинтересовалась Наталья Петровна в момент, когда женщины устроились за еще пустым столом, они пришли в столовую раньше обычного, Мария еще не успела накрыть завтрак и вбегала с кухни с таким видом, словно там начался пожар. Конечно, чай был всего лишь предлогом, истиной причиной их утренней беседы являлось нечто иное, Анна жаждала выяснить, что скрывается за старательным спектаклем хозяйки усадьбы, но та не спешила раскрывать свои карты. Гостья заверила, что почти ничего не слышала из скандала, лишь несколько криков «брата», чему как будто бы была удивлена, ведь раньше он не повышал при ней голос до такой громкости.

Наталья Петровна повернула к Анне разрумянившееся лицо и, изо всех сил стараясь быть вежливой, многозначительно произнесла:

– Иногда некоторые люди на самом деле не те, кем кажутся на первый взгляд. Смотришь на человека: худ он и немощен на вид, но дай ему топор, и он нарубит дров три поленницы.

– Не понимаю, Натали, к чему ты ведешь.

– К тому, что твой брат кажется не совсем уверенным человеком, но, однако сумел привлечь внимание Лизаветы и начать с ней роман. Как пошло! Ты знаешь, что она умерла на днях?

– От чего умерла? – насторожившись, уточнила Анна.

– Говорят, ее кто-то отравил. Подсыпали немного яда в еду, но этого хватило, чтобы развратница умерла в страшных муках! – прошептала Наталья Петровна с таким видом, словно была свидетельницей преступления. Она не скрывала радости по поводу смерти бывшей служанки, изобразив облегчение и приподнятое настроение.

Анне не давали покоя мысли о причине семейного эмоционального всплеска, напоминающего бурю в засушливом болоте, но задавать навязчивые вопросы, которые могли бы выбить из колеи рыжеволосую даму с неустойчивой психикой, Анна постеснялась и пошла издалека, осторожно задав вопрос:

– Он не обидел тебя вчера?

– Кто? – безразлично произнесла собеседница, наблюдая за Марьей, перемещающей посуду для завтрака с подноса.

– Брат.

– Ваня не первый раз называет меня сумасшедшей, если ты об этом… Мы ссоримся, это бывает. Вот предпоследний раз говорили с ним об измене… с покойницей Лизаветой. Он плакал и сказал, что был слаб плотью. Странно видеть слезы мужа, но мне был сладок их вкус… Он искренне раскаивался – нет ничего важнее искреннего раскаянья. Я ему сказала: «Бог тебя простит, и я тебя прощаю!» – разоткровенничалась Наталья Петровна.

Анну не устраивал ответ, ей почему-то казалось, что ее внимание хотят отвлечь от чего-то более важного.

– Эти халаты такие удобные! – нервно усмехнулась хозяйка усадьбы. – Ваня не хотел мне его давать, поэтому мы ругались вчера. Вот тебе и причина. Если бы ты была замужем, то знала бы, что семейные ссоры могут возникнуть из-за пустяков с головку спички. Глупо, правда? Ругаться из-за какого-то халата!

«Все ложь!» – хотела воскликнуть Анна в ответ на эти фальшивые слова, но она нашла в себе силы воздерживаться от комментариев, и лишь безразлично пожала плечами, шутливо заметив, что жене от мужа достался халат поновее и покрасивее.

– Что ты чувствуешь внутри? – с неподдельным интересом спросила Наталья Петровна, кивнув на почти незаметный, но уже увеличившийся живот.

– Ничего… Постоянно хочу есть и спать! – вяло отозвалась Анна. Не в силах больше терпеть компанию «родственницы» и сославшись на утомление, девушка поторопилась покинуть столовую. По пути она стянула булку с блюда, которое внесла румяная и сдобная Марья, после чего, пожелав хорошего дня, направилась в свою комнату.

– Ты по-прежнему лелеешь надежду убрать ребенка из своей жизни? – бросила ей в спину Наталья Петровна. Анна замерла, сделала глубокий вдох и робко кивнула, не оборачиваясь.

– Что ж, – бодро заметила жена «брата», – я тебе в этом помогу.

– Спасибо, спасибо, родненькая Наташенька, за то, что ты, наконец, на моей стороне! – выдохнула Анна с облегчением, бросившись к ногам сидящей на одном из плетеных стульев благодетельницы.

– Не надо так ластиться, Анна, я это делаю не для тебя! А для невинной души – малыша, которому ты желаешь смерти. Какая же из тебя выйдет мать?

Эти слова больно ранили Цыпу, она с трудом заставила себя подняться с пола и побрела в свою комнату. Девица ошиблась, Натали не была союзником, эта женщина что-то задумала и неведение пугало Анну. В любых словах Натальи Петровны предназначающихся для «родственницы» сквозил холодок неприязни, словно между ними выросла непреодолимая стена из стекла, благодаря которой они больше не имели возможности сблизиться.

От Козыря по-прежнему не было никаких вестей. Первая волна гнева и обиды отступила и теперь будущая мать ждала хоть какого-то шага от мужчины, которого продолжала любить. Обстановка в доме стала невыносимой. Иван Феклистович избегал «сестру», он не сидел с ней больше за одним столом во время завтраков и ужинов, предпочитая питаться отдельно – у себя в кабинете, а если Анна попадалась ему на глаза, то стремительно ретировался, как от чумной. Устав от его беготни, она обратилась к Наталье Петровне:

– Я чувствую себя в чем-то виноватой и не знаю, как мне себя вести. Признайся, вы желаете, чтобы я уехала?

– Напротив, Аннушка, лично я жажду, чтобы ты была рядом! – с волнением произнесла женщина, понимая, что в последнее время вела себя отстраненно и напугала беременную и очень мнительную гостью. В то самое мгновение в ней словно что-то включилось, она подобрела и стала излишне вежливой и внимательной.

В доме время от времени начал появляться чужой мужчина, как выяснилось, это был супруг кухарки Марьи. Суровый человек с тяжелым взглядом с почтением кланялся молодой женщине в мужском халате, не произнося при этом ни единого слова.

Незнакомец приходил утром и закрывался в загадочной дальней комнате на втором этаже, а поздно вечером покидал усадьбу. Несколько раз в день буквально на четверть часа стук и возня замирали, но затем шум возобновлялся. Анна не знала, куда себя деть от раздражающего звука, сводящего с ума, ей приходилось много времени проводить на улице – гулять по саду. Наталью Петровну дома было не застать, она постоянно куда-то исчезала. «Уж не завела ли любовника?» – размышляла от скуки Анна. Конечно, эта версия казалась ей глупой, но как говорится: в тихом омуте черти водятся… Анна терпеливо ждала инициативы от хозяев дома, объявления ближайших планов, ведь она заручилась поддержкой Натальи Петровны, пообещавшей помочь в избавлении от ребенка.

– Идем, Анна, – произнес голос Ивана Феклистовича. Рано утром он вошел в комнату «сестры» без предупреждения. Анна удивленно уставилось на мужчину, поднялась с кровати и последовала за ним. Он направился к таинственной комнате, в которой много дней подряд пропадал муж кухарки Марии. На первый взгляд там было светло и красиво: новые обои, большая кровать с новым матрацем, кресло-качалка, изящный столик, на котором можно писать или питаться, уголок для умывания. Помещение казалось приветливым до того момента, пока она не заметила решетку на окне.

– Для кого эта комната? – спросила Анна, дрогнувшим голосом.

– Для тебя, – добродушно произнесла Наталья Петровна.

Больше это помещение не вызывало умиления, на кровати Цыпа рассмотрела ремни, предназначавшиеся для того, чтобы насильно удерживать человека в лежачем положении, а дверь изнутри была металлической, без ручек дабы узник не имел возможности выбраться из убежища.

– А как же мои мечты… о свободе и независимости… о счастливом и спокойном будущем… Зачем вы обращаетесь со мной, как с игрушкой? Это жестоко! Проклятие матери так и будет висеть над моей головой, пока я не умру? – шептала Анна с ужасом. – Я всегда буду чьей-то пленницей!

– Не надо трагедии, не делай из нас чудовищ! – пряча глаза, произнес Иван Феклистович, на всякий случай, преградив ей путь к открытой двери.

– Но ведь ты обещала, Натали, ты дала слово убрать из моей жизни этого… ребенка! – захлебывалась своим отчаяньем Анна.

– И я не отрекаюсь от обещания! Я говорила, что избавлю тебя от него – так и будет. Мы дождемся, пока малыш родится, а потом ты пойдешь искать новые приключения!

Слова, сказанные просто и по-доброму, звучали убийственно, Анне захотелось кричать так, чтобы вместе с дыханием ее покинула жизнь. Она устала скитаться, опасаться, прятаться, бороться…

– Совсем недавно за окном ты заметила беспокойную птицу на дереве и гнездо с птенцами, – продолжила Наталья Петровна. – И ты тогда сказала, что мой сад не бесплоден, он плодоносит, но в другом смысле! И ты была права, Аннушка, если я не в состоянии выносить и родить ребенка, это не значит, что я не могу его воспитать. Это дитя останется здесь и получит все, что не сможет дать ему такая беспутная мать как ты.

– Откуда вы знаете, что я беспутная мать?!

– Ты хотела его убить, Анна, – с волнением произнес Иван Феклистович.

– Неужели ты это допустишь, Иван? – испуганно произнесла Анна, глядя в глаза мужчине, на лице которого мелькало смятение.

– Наша мать поддержала бы меня! Если хочешь, напишу сестре Лизе, узнаю ее мнение, если она, конечно, захочет ответить на вопросы, ты же помнишь, она не знается с нами.

– Да плевать на мнение других! Что ты думаешь, брат мой? Есть у тебя свои мысли на этот счет? Может, снимешь юбку жены и примешь самостоятельное решение? – за свой «вызов» Анна тут же поплатилась, разозлившийся «родственник» схватил ее, и поволок к кровати и уже через минуту не без помощи Натальи Петровны она была надежно пристегнута и обездвижена.

– Мы поможем тебе, – прошептал женский голос. – Будь благодарна и прими нашу заботу.

Анна понимала, что сражаться с тесными ремнями бессмысленно, поэтому расслабилась и просто наблюдала за происходящим.

– У нас есть предложение для тебя, Анна, – робко произнес мужчина, поправляя отутюженный сюртук, который как будто вмиг стал ему немного тесен. – Это кажется глупым, я понимаю… Мы долго и подробно все обсуждали несколько дней… И я, если честно, сначала был не в восторге от идеи, но все-таки, подумав, нахожу, что в этом есть некий смысл… Ты знаешь, детей у нас быть не может… и мы подумали, что растущее в тебе дитя предназначено нам…

– Вы хотите его забрать у меня? – испуганно уточнила Анна.

– Ты так говоришь, будто сама не просила избавить тебя от этой проблемы! – с обидой в голосе произнес Иван Феклистович. – Мы избавим тебя от обузы, но… как это сказать… естественным путем. И никто в этом случае не пострадает.

Супруги пообещали отстегнуть ее от кровати, как только она успокоится, и направились к двери, пожелав хорошего отдыха. Перед тем, как они вышли, Анна обратилась к «брату»:

– Натали сегодня вспомнила историю про птицу с гнездом. Знаешь, что случилось спустя несколько дней? Птицу-мать спугнула кошка, она не тронула птенцов, но они все равно погибли – замерзли от холода.

– Очень поучительно! – произнес вежливо Иван Феклистович и ушел, пропустив вперед супругу.

Глава 20

Пан или пропал

Будни Анны тянулись очень медленно. В ее обязанности входили сон и питание, больше от нее ничего не требовалось.

– Я хотела бы погулять в саду.

– Нет, Анна, это противопоказано.

– Я все-таки пленница?

– Скорее, пациентка!

– И где же мой врач?

– Я перед тобой! – произнесла рыжеволосая дама, погладив себя по животу, будто тоже ждала ребенка. – Можешь высунуть голову в форточку и сделать несколько глотков морозного воздуха, только не перестарайся, не простуди моего малыша.

Анне казалось, что женщина, с которой совсем недавно они были близки больше, чем подруги, сходит с ума. Она копировала повадки беременной женщины, смастерила себе специальную накладку на живот, чтобы окружающие могли подумать, будто она скоро станет матерью. Натали поясняла, что желала бы, чтобы пополнение в семействе выглядело естественно.

– Тебя все равно никто не видел и не знает в городе! Очень удобно!

– А что будет потом? После родов? Его надо будет кормить…

– Да, в этом смысле мы с твоим братом будем старомодны: наймем кормилицу для данных нужд. Много есть «молочных» крестьянок. Я разговаривала с Марьей, она сказала, что это не проблема. В ее деревне три молодые девушки станут матерями примерно в то же время, что и ты.

Целыми днями Наталья Петровна раскачивалась в кресле возле пристегнутой к кровати Анны, кормила ее с ложки и обтирала мокрым полотенцем.

– Я все это могу делать сама! Зачем держать меня на привязи?! – злилась Анна.

– Ты можешь попытаться сбежать. Вот вернется Ваня, и тогда я буду чувствовать себя намного уверенней. Он сильный. Ты заметила? Как лихо он скрутил тебя на кровати! – завороженно произнесла Наталья Дмитриевна, на ее лице промелькнула тень вожделения, словно она представляла его в каком-то пикантном виде.

– Куда уехал Иван? – уточнила Анна, обеспокоившись. Она была уверена, что его поездка связана с ее персоной. Все последние события, связанные с этим семейством, имели отношения к Анне.

– Вот ты считаешь нас плохими людьми, будто мы совершаем что-то нехорошее и не желаем счастья твоему потомству. А теперь попробуй угадать, зачем направился твой брат в Петроград?

Анне не хотелось слышать ответ на этот вопрос, но собеседница его все равно получила:

– Он разыщет отца твоего ребенка и предложит ему все сделать по-мужски, то есть жениться на тебе и создать семью. Я не в восторге от этой идеи и уверена, что она провалится, как плохая постановка в провинциальном театре, потому что у всего должен быть высший смысл, – путано пояснила Наталья Петровна, с любовью проведя по халату мужа. – Твой брат – святой в отличие от нас, мы ведь обе знаем, что твой жених не приедет просить твоей руки. Ты не та женщина, на которых женятся.

Наталья Петровна нехотя поведала об уговоре между супругами, согласно которому они оставят ребенка у себя только в том случае, если его родной отец не захочет принять участие в его судьбе. Именно Иван Феклистович на этом настоял и направился в бывшую столицу с особой миссией. Анна понимала: последствия у этой поездки могут быть различные, ей было необходимо предупредить Козыря о надвигающейся опасности, а увидеть его она могла только в одном случае: если ей вызовут местного доктора. Необходимо было сымитировал болевой приступ так, чтобы неглупая Наталья Петровна не сочла это за дешевый фарс.

Иван Феклистович без труда нашел нужное здание по адресу, указанному на конверте, именно на него он какое-то время отправлял Анне письма. В городе на Неве он бывал очень давно, ребенком его привозили родители. Петроград менялся, становился более современным. По дороге гарцевали не лошади, а преимущественно автомобили, хотя пролетки можно было встретить часто, все внимание окружающих притягивали «звери» на колесах.

Надин уже четвертый день была без заработка. Она сильно простыла, но кроме водки из лекарств в ее каморке ничего не было, а с перепою она всегда выглядело плохо, как называли это распутные девицы между собой – «нетоварный вид».

– Иди домой, дуреха, проспись и подлечись, а то развалишься прямо на тротуаре, – хихикали коллеги.

Приступ кашля заставил женщину согнуться пополам и принять важное решение: пропустить еще один рабочий день, пойти домой и как следует отоспаться.

– Извините, я кое-кого ищу! – вежливо обратился к ней мужчина, одетый немного старомодно, но аккуратно. Опытная проститутка сразу смекнула, что он – приезжий провинциал, и с него можно будет взять деньги, наболтав какой-нибудь чепухи.

– Что ж, отчего не помочь хорошему человеку? – хрипло произнесла та, что называла себя Незнакомкой. – Но информация не будет бесплатной.

– Я понимаю, – со всей ответственностью произнес Иван Феклистович.

Со сменой хозяина в кабаке правила упростились, теперь не было отдельных столиков-витрин, на которых красовался «товар», и глупости с цветными перчатками тоже убрали, торги ушли в небытие. За присутствие в зале, за использование комнат для интимных нужд платили все: и проститутки, и их потенциальные клиенты. Новый лозунг гласил: «Хочешь – бери, берешь – плати!». Многих не устраивали перемены, но насильно никого не держали, как говорилось: свято место пусто не бывает. Цокольный этаж больше не был секретным, туда мог попасть каждый желающий, пройдя через основной зал.

Надин долго выбирала столик, желая казаться очень разборчивой. В первой половине дня капризничать можно было, но, начиная часов с шести вечера, посетители заведения чуть ли не дрались за свободные места. Постоянные гости, садившиеся за столики, выбирались из питейного заведения глубоко за полночь, поэтому количество мест было ограничено.

– Меня зовут Иван Феклистович, – представился мужчина своей новой знакомой, но тут же осекся, волнуясь и мысленно ругая себя за забывчивость. Он планировал назваться чужим именем, дабы выглядеть незаинтересованным в секретном деле, которое привело его в развратный трактир. Для начала мужчина заказал для отказывающейся помогать на голодный желудок Надин еду и выпивку.

– Как у нас говорят: есть, что покушать, так есть, кому и тебя послушать, – отшутилась проститутка, принюхиваясь к свежеприготовленному куску мяса, после чего радостно предложила: – Мои уши в твоем распоряжении, я жую, а ты говори!

– У одного человека есть сестра, она жила здесь в Петрограде, они переписывались, но потом она исчезла на время. На первый взгляд у них были странные отношения и в этом виновата только она, потому что не всегда была честна с ним, да еще и постоянно просила у него денег!

– Вот ведь курва! – пробубнила хмелеющая Надин.

– Так вот, она исчезала на какое-то время, но вдруг снова появилась, причем прямо на пороге дома этого мужчины…

– Мужчины? Какого еще мужчины?

– Ее брата, я же вам объясняю!

– Не торопись, Иван Филк… Фик…

– Феклистович! – нетерпеливо поправил он, мысленно возмущаясь, что не придумал псевдоним для этой истории.

– Фелкистович, говори помедленней, чтобы я уловила мысль, – требовала Надин. – История, как понимаю, непростая, и в нее надо вникнуть, чтобы я могла сообразить, чем могу помочь.

– Ее брат…

– Чей брат? – запуталась Надин.

– Той женщины, которая жила в Петрограде…

– Да, женщина в Петрограде. И она, конечно же, была Незнакомкой, – нараспев произнесла Надин, желая придать истории блоковского романтизма и поэтичности.

– Возможно, для кого-то она и была незнакомкой, но вообще ее имя Анна, – чуть раздраженно произнес Иван Феклистович, наблюдая, что с каждым глотком спиртного его собеседница становится все меньше полезной для разговора.

– Анна… красивое имя… Я знала одну девицу по имени Анна, она работала здесь… Умерла! От нехорошей болезни – подцепила сифилис. Я к ней в больницу ходила. Славная была девушка. Любовь у нее была с Козырем. Козырь – это бывший хозяин, теперь вроде как его брат всем заправляет, что-то там у них случилось…

Из того, что Надин промямлила, раздосадованный собеседник не понял ни слова. Он торопливо достал фотографию мужчины в белом костюме и протянул ее проститутке, в надежде, что она его узнает.

– Ну, надо же, какой франт! Тьфу ты, черт, так это и есть наш Козырь!

– Ваш Козырь? – теперь путался Иван Феклистович.

– Ну, да! Анна, та, что померла в больнице от сифилиса, который подцепила от кого-то из клиентов, влюбилась в этого мужика на фотографии, его все называли Козырем! Я часто письма ее письма на почту таскала, она все брату своему строчила. Сирота я, говорит, и только брат мой родненький есть у меня.

– Ничего не понимаю, мы, словно с вами говорим об одном и том же, но на разных языках! – выдохнул Иван Феклистович, окончательно запутавшись. В это мгновение подоспел половой по имени Клим, он предположил, что ему подали сигнал (на самом деле, это была хитрая уловка, чтобы клиенты заказали еще что-нибудь), а увидев фото воскликнул:

– Ба, да это же наш Козырь!

– Вы не подскажете, как его найти? – интеллигентно уточнил Иван Феклистович.

– Нет, но я знаю того, кто может знать. Одну минуточку! – заверил Клим и исчез.

Надин совсем расползлась, она подперла рукой голову, ставшую от выпитой водки тяжелой, и затянула заунывную песню, напрочь забыв о чем беседовала с мужчиной за столом.

Вернулся Клим и пригласил Ивана Феклистовича пройти с ним, после чего сопроводил в кабинет хозяина трактира. За огромным столом сидел неприятный человек в военной форме без знаков отличия. Лицо его все было в рытвинах, после болезни перенесенной в детстве, взгляд – злой и напористый.

– Позвольте представиться: Кобзарь Николай Александрович, – произнес мужчина, нехотя поднявшись.

– Иван Феклистович Мокин, – откликнулся провинциал с волнением. Мужчины пожали друг другу руки в знак приветствия, после чего хозяин трактира погрузился обратно в кресло, а его собеседник остался стоять, потому как для посетителей, сидячих мест не предусматривалось.

– Мне сказали, вы интересуетесь человеком на фотоснимке? Я тоже хотел бы знать, где он сейчас находится. Это – мой младший брат, – вежливо произнес Николай Александрович, затягиваясь папиросой.

– Значит, вы меня, как брат, поймете… Дело в том, что моя сестра Анна…

– Постойте, вы – Мокин! Сестра – Анна Мокина? Я ее очень хорошо помню, – хозяин трактира растягивал слова, с иронией вызывающей неприятные ощущения: – Она могла делать такое, о чем братьям лучше не знать! Одним словом, соболезную!

– Нет, вы меня не поняли, с ней все в порядке, она жива и даже ждет потомство от вашего брата…

– Но это невозможно, она работала здесь, и я самолично видел, как девочка буквально рассыпается на части в больнице… Перед смертью она сказала, что помочь ей некому, и ее хоронили на деньги трактира.

– Да, нет же, Бог с вами, Николай Александрович, она в моем доме…

Глаза хозяина увеселительного заведения сузились от приступа злости. В провинциальном госте его раздражало все от макушки до пят. Он громко присвистнул и через мгновение из стены появился Ванька-Метла, невысокого роста человек встал по стойке смирно и ждал указаний.

– Это мой помощник, кстати, ваш тезка! Он утверждает, что потерял след моего горемычного брата и его подружки Цыпы на Петроградском вокзале, они уехали на поезде, как мы предположили, в Москву.

Из нижнего ящика стола мужчина деловито достал серебристую рамку, в ней была фотокарточка, на которой стояла молодая девица в скромной одежде.

– Вы узнаете это лицо? Не эта ли женщина находится в вашем доме и выдает себя за вашу сестру?

Иван Феклистович побледнел и сделал шаг назад, схватившись за сердце:

– Я знал… я чувствовал… она нас провела… назвалась сестрой и влезла в нашу жизнь… в наш дом… воспользовалась нами…

– По забавной случайности, ее тоже зовут Анна, но в Петрограде эта гнусная мошенница известна под именем Цыпа. Она испортила жизнь моему дорогому брату, и, боюсь, разрушит вашу! Как же вы могли впустить в дом чужого человека?

– Я не знаю… Видимо я плохо разбираюсь в людях. Она была так убедительна, – чуть не плача блеял Иван Феклистович. Больше всего его пугало, что наедине с преступницей осталась его драгоценная супруга.

– Моя жена, – кудахтал мужчина. – Я должен срочно ехать домой! Немедля! Прямо сейчас!

– Коварство этой женщины не знает границ, так что, возможно, вы уже вдовец! – веселился Николай Александрович. Паника и страх гостя смешили его, и он с трудом удержался, чтобы не добавить еще порцию страшных подробностей, связанных с бедовой Цыпой.

Ванька-Метла беззвучно смеялся, видя, как «упражняется» его новый хозяин. Все знали о бескомпромиссности и жестокости Николая Александровича, а также его одержимости женщиной по кличке Цыпа. У него были с ней свои счеты, с некоторых пор она стала его собственностью, и мужчина жаждал вернуть ее себе.

– Я довезу вас до вокзала на своем автомобиле и посажу на поезд, если вы, конечно, не против, – сжалился хозяин трактира. – По дороге мы вместе с вами покумекаем и договоримся, как поступить. У вас есть то, что мне нужно, и мы заключим сделку.

Иван Феклистович поблагодарил собеседника за щедрость души и терпение и попросил стакан воды, боясь потерять сознание от волнения.

Глава 21

Жестокая правда

Анна тяжело дышала и металась по кровати, умоляя привести к ней доктора. Конечно, это была запланированная игра, «актриса» рассчитывала на встречу с Козырем, потому что чувствовала себя обязанной предупредить его об опасности.

– Мне срочно нужен врач… что-то не так… мой живот…

Наталья Петровна всерьез разволновалась, зная по себе, как хрупка зарождающаяся жизнь внутри женского организма, она сама с десяток раз вместе с внезапным кровотечением, теряла надежду на вынашивание плода.

Марья поспешила сквозь пургу за доктором, а Наталья Петровна принялась за усердные молитвы за здоровье будущей матери ее ребенка. Примерно через час прибыл Семен Потапович, но один, без сопровождения Осипа. Увидев, что девушка обездвижена, он недоверчиво посмотрел на Наталью Петровну, которая тут же начала оправдываться:

– Она – не жертва, это вынужденная мера.

– Я узница здесь! Мне даже в туалет не дают сходить по человечески. А о том, чтобы принять ванну или побывать на свежем воздухе, я уже и не мечтаю.

– Что вас беспокоит?

– Боль!

– Какая она, опишите?

– Сдавливает, а потом режет, будто внутри меня ножи.

– Странно, – произнес пожилой мужчина, прощупав пациентку, и придя к выводу, что никаких видимых симптомов, которые могли бы стать серьезным поводом к беспокойству, нет. Опытный врач разгадал, что приступ фальшивый, Анна хотела привлечь его внимание и возможно ей требовалась его помощь, которую он всегда готов был предоставить. Его строгий взгляд направился в сторону «надзирательницы», он недовольно произнес:

– Однако поясните, что это за ремни и какая в них необходимость?!

– Она потребовала найти человека, который уберет плод из чрева, – созналась Наталья Петровна. – Никакие уговоры не действуют! В ней живет злость и обида на человека, которого она любила, но теперь хочет разорвать их связь, выцарапав из себя зерно их любви, которое давно проросло. Ведь если его убрать, то обратно не вернуть! Возможно, она пока не понимает, как это чудесно – лелеять внутри себя жизнь… Это ведь грех! Убийство! На твоих руках будет кровь этого малютки. У нас с мужем детей нет, и мы пошли на это маленькое преступление, чтобы пополнить нашу семью и подарить любовь тому, кто в ней будет нуждаться.

Наталья Петровна зарыдала, ей было стыдно и тошно, будто ее уличили в чем-то мерзком и отвратительном. Старик Потапыч повернулся к Анне и спокойным голосом выдал свое заключение:

– Эти два человека хотят стать родителями тому младенцу, которого вы родите!

– Я понимаю, но тело – мое, и я сама решу, как быть с тем, что находится внутри меня! – протестовала Анна.

– Что ж, Анна, хочу вам напомнить, что когда-то за аборты назначалась смертная казнь. Сейчас, конечно, не времена инквизиции, однако, добровольное прерывание беременности находится под запретом. Вам сделает его какой-нибудь мясник в грязной комнате необработанным ножом, и на полноценное существование после этой операции, если можно так выразиться, можете не рассчитывать.

– Анна любит деньги и мы готовы заплатить! – подхватила Наталья Петровна. Однако вместо поддержки она получила порицание от старика:

– Стыдитесь! Вы не на рынке, ребенок – не товар!

Анну же Семен Потапович обвинил в отсутствии материнского инстинкта.

– Чтобы сейчас не кричали с трибун современные пигалицы, пройдет время, и они поймут: революция – форма истерии, догмы, которые пытаются сделать жизненными ценностями, – фальшивы. Главное предназначение женщины было, есть и будет в продолжении рода и хранении семейного очага! Мы сохраним этого маленького человека, который родится в трудное время у сбитой с толку женщины и спустя много лет он или она станет уважаемым и приятным человеком.

– Надеюсь, он или она родится уродом! Горбатым и беззубым! – упрямо выкрикнула Анна, чем позабавила усталого лекаря. – Пусть его кожа будет темной, как у эфиопа! Вот будет развлечение для жителей уездного городка!

Анна начала тужиться, как при родах, при этом крича изо всех сил. Семен Потапович понимал, что данные потуги вполне могут причинить вред зародышу.

– Ну, же, дитя, к чему это все?

Старик-доктор попросил хозяйку дома принести стакан воды, и когда та покинула комнату, Анна резко стала спокойной и шепотом произнесла:

– Пожалуйста, умоляю вас, передайте Осипу, что из Петрограда надвигается грозная туча.

– Туча? Поменяется погода? – удивленно воскликнул Семен Потапович.

– Просто передайте ему эти слова.

– Хорошо, я передам, вы только не волнуйтесь, пожалуйста! И не испытывайте наше терпение!

Анна устало закрыла глаза, надеясь, что доктор сдержит обещание и предупредит Козыря.

Снова и снова Иван Феклистович прокручивал в голове рассказы о Цыпе. Он не понимал, как можно быть настолько циничной, чтобы втираться в доверие и перешагивать через людей ради наживы и собственной выгоды, забеременеть от одного человека и а затем шантажировать еще не родившимся существом другого и, в конце концов, убить собственную мать из-за серебряной рамки. «Только бы она ничего не сделала с моей женой, Господи, я прошу тебя!» – бесконечно произносил одну и ту же фразу Иван Феклистович. Сани быстро мчали его с вокзала к супруге, еще издали он заметил на пороге дома высокого молодого мужчину, который спустя мгновение вошел вовнутрь.

– Скорее, – подгонял он ямщика, – моя жена в опасности.

Влетев в дом, Иван Феклистович чуть не сбил с ног Наталью Петровну, его ошеломленный вид и одышка ее позабавили.

– Ты как будто черта повстречал! – хихикнула она.

– Нет, черта мы впустили в свой дом!

Хозяин усадьбы стремительно влетел вверх по лестнице и уже через несколько секунд был в комнате, где они держали беременную притворщицу Цыпу. Осип высвободил Анну от ремней и помог ей подняться.

– Стойте! – воскликнул Иван Феклистович, недоверчиво глядя в лицо мужчины, который был немного похож на человека со снимка. – Стойте… Вы ведь Осип Александрович?

Козырь неуверенно кивнул, заводя дрожащую Анну за свою спину, будто пытаясь защитить ее от диких зверей. Вошла Наталья Петровна и растеряно поинтересовалась, что происходит.

– За что вы так с нами, Анна? Чем мы вам не угодили?! – разоблачал обманщицу хозяин усадьбы. – Хотя… не отвечайте, знаю, всему виной та темная дыра, что находится у вас вместо сердца!

– Зачем вы ее оскорбляете?! – взбунтовался Осип.

– Я был в Петрограде и узнал много новостей. И самая главная – в моем доме гостит сама Цыпа!

Анна вздрогнула, будто от громкого выстрела. Цыпой ее никто не называл уже много месяцев. Чтобы не упасть от бессилия и усталости она ухватилась за тулуп Осипа, желая ощущать хоть какую-то поддержку.

– Она – не та, за кого себя выдает! – громко объявил Иван Феклистович, словно был конферансье на концерте. – Моя сестра умерла от… сифилиса в Петроградской больнице еще два года назад! Но это чудовище под ее личиной прокралась в нашу жизнь, Наташенька.

– Анна умерла два года назад? – удивилась Наталья Петровна, – Но как такое может быть? Я с ней переписывалась еще в прошлом году!

– Тебе писала не наша Анна, а…

– Я! – вступился Козырь, – Это я вам писал… и придумал этот план… Нам просто нужны были деньги, чтобы убежать!

Теперь подоспела очередь удивляться Наталье Петровне, она некоторое время стояла молча, открыв широко рот, а потом заговорила тоненьким, почти детским голосочком:

– То есть, вы топтались в наших душах грязными ногами из-за денег? Все это ради наживы?

– Не совсем так, – начала оправдываться Цыпа. – Трудно объяснить… Мы были загнаны в угол – нам пришлось бежать… И это был один из более или менее честных способов собрать деньги на билеты, чтобы покинуть Россию. Мы не ожидали, что все так завертится, усложнится…

– Ну, конечно! Не ожидали! – усмехнулся Иван Феклистович. – Все ведь было продумано. Даже беременность ради шантажа!

– Шантажа? – удивилась Анна. – Но кого я могла этим шантажировать? Если вы еще помните, я планировала убрать ребенка!

– Вы рассказали своему… подельнику, или компаньону, как у вас там называются преступные случки – не знаю! – продолжил экзекуцию Анны бывший «родственник».

– Прошу без оскорблений! – воскликнул Осип.

– Вы его ввели в курс дела? Предупредили, что ребенок от другого мужчины?

Козырь удивленно обернулся, непонимающе уставившись на Анну.

– Он не понимает, что несет! – прошептала Анна и громко уточнила у Ивана Феклистовича: – Кто вам сказал эту ересь?

– Надежный человек! Я ему доверяю! Его зовут Кобзарь Николай Александрович, он брат Осипа и еще, как я понял, – ваш жених по совместительству!

– Человек-губка твой брат? – с отвращением воскликнула Анна. – Я не понимаю… Как все запутано! Из-за него умерла моя мать…

– А вот Николай Александрович, поведал мне, что ваша мать умерла по вашей вине. Вы – убийца, – произнес Иван Феклистович с таким превосходством, словно был прокурором на публичном суде.

– В каком-то смысле вы правы, я – убийца, – выдохнула Анна, давясь слезами, мир расшатался под ее ногами, и она почти перестала ориентироваться в пространстве. – Такое ощущение, что я еду по ухабам на телеге, на которой всего одно колесо…

– Анна, – позвал ее Осип, – давай уйдем отсюда. С самого начала было понятно, что этот человек не в себе! Анна – его настоящая сестра, унижалась перед ним, прося помочь, она хотела начать нормальную жизнь, но не получилось, не было опоры! Ее заставляли делать то, что ее сгубило, в конце концов. Она умерла не столько от сифилиса, сколько от горечи, потому что семья отвернулась от нее! Я любил Анну, но не смог спасти, – голос Козыря дрогнул, он стер слезы, выкатившиеся внезапно из глаз и бросил в лицо Ивану Феклистовичу: – Ей так важно было получить ваше прощение, не говоря уже о поддержке!

– Ты любил ее… любил… ее, не меня, – вторила шепотом Анна.

– Что ж, коль у нас такой чудесный вечер откровений, я скажу вам кое-что еще: Осип проиграл вас, Цыпа, своему брату в карты, как когда-то мою сестру! И теперь вы – собственность Николая Александровича, как когда-то моя сестра! Теперь примените фантазию! Вы хоть представляете, какой вас ждет финал?! Не предстоит ли вам повторить судьбу одной несчастной особы?

– Ты проиграл нас с Анной в карты, Осип? – прошептала Цыпа, ей вдруг показалось, что земля начала вращаться с невероятной скоростью. – Как такое может быть?» Ты же шулер! Как ты мог проиграть?

– С Николаем мошенничать нельзя, он принимает только честную игру, – сознался Козырь, виновато опустив голову.

– Но как ты мог поставить на кон живых людей? – удивлялась Анна, чувствуя, как горло сдавливает комок горечи.

– У меня больше ничего не было! Я еле его уговорил принять вас, как ставку!

Иван Феклистович зарычал, как раненый зверь и бросился на Осипа. Завязалась драка. Наталья Петровна странно хихикала и вела себя так, словно происходящее ее совсем не касалось. Она вдруг вытянула руку и направила указательный палец на нижнюю часть тела Анны, произнеся:

– Он нас покидает!

Анна опустила голову и увидела, что на ее белой рубашке стремительно увеличивается в размерах кровавое пятно.

– Мне нужен доктор! – прошептала Цыпа, прежде чем упасть в обморок.

После событий в уездном городе Новгородской губернии Анна отправилась в святую обитель, из которой когда-то бежала с садовником. Много лет она терпела насмешки других монашек и занималась самой черной работой, учась смирению и терпению. Она вела праведную жизнь и усердно молилась, трудилась, посвятив свою жизнь Богу и счастью других людей.

– Все-таки вы – удивительный человек, Анна! Я много встречала разных людей на своем веку, но вы – уникальный экземпляр! – произнесла старуха-настоятельница и, спохватившись, тут же поспешно перекрестилась, бубня: – Прости, Господи! После исповедей и откровений этих революционерок, вдруг вспомнивших о Всевышнем, не разумею, что говорю!

Игуменья, являющаяся дальней родственницей Лидии Васильевне и ее дочери, лично выхаживала умирающую от потери крови Анну, постучавшую в дверь божьего дома под покровом ночи. Справедливо решив, что часть грехов блудная девица, попавшая под дурное влияние современности, но вовремя опомнившаяся и искренне раскаявшаяся, уже искупила своими мучениями и болью, как духовной, так и физической, настоятельница монастыря со временем сделала ее своей главной помощницей, надеясь, что благочестивая Анна сменит ее когда-нибудь на столь важном духовном посту. Немолодой женщине, пережившей революцию и гонения со стороны представителей власти, являющихся атеистами и пропагандистами безверия, так и не удалось избавиться от пагубной привычки – злоупотребления кагором. Анна не осуждала ее, понимая, что все люди несовершенны, и если слышала порицания за спиной игуменьи, смело цитировала библейские слова: «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень».

– Я скиталась в поисках свободы и независимости, бежала без оглядки от… собственной тени! – признавалась Анна в одной из приватных вечерних бесед с монахиней-родственницей, с которой они стали очень близки. – Но только здесь я поняла: от себя не убежишь, и несвобода на самом деле в наших головах! Нечистые помыслы заключают душу в оковы! Мы и есть главный враг для самих себя!

– Истинная любовь рождается в чистой душе, и чтобы ее отмыть своими слезами, потом и кровью тебе понадобилось время! Я горжусь тобой, Аннушка, и уверена, что наша Лидочка смотрит на тебя с небес и радуется! – произнесла игуменья, чувствуя, как горло сдавливает комок, заставляющий слезные мешочки активно работать.

Анна старалась не вспоминать минувшие времена, но иногда она слышала незамысловатые куплеты знаменитой песенки «Цыпленок жареный», содержание которой в каком-то смысле стало ее судьбой, и ее душа рвалась на части от сознания того, как счастливо могла бы сложиться ее судьба, если бы не цепочка роковых совпадений…


home | my bookshelf | | Цыпленок жареный. Авантюристка голубых кровей |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 3.2 из 5



Оцените эту книгу