Book: Новое место жительства



Новое место жительства

Новое место жительства

Олег Верещагин


А что будет, если группа подростков обнаружит портал, ведущий на другую планету? Они расскажут об этом родителям или «раструбят» на весь мир? Нет! Только сами и только вперёд! в новый мир!


Книга первая - ТОЛЬКО ТАЙНА …

   Сказки пишут для храбрых…

   Зачем равнодушному сказка?

   Что чудес не бывает -

   Он знает со школьной скамьи…

В. Коваленков

1. НОВОЕ МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА

   Это в корне неверно, что в нашем обществе никто не занимается детьми и всем на них наплевать. Очень даже занимаются и очень даже не наплевать.

   Конечно, речь идёт не о школе (дурдом во всех отношениях), не об общественных там организациях (я не видел ни одной) и уж тем более не о родителях (им либо просто нет до детей дела, либо нет до детей дела, потому что они зарабатываю деньги для лучшей жизни своих детей — у меня второй вариант). Но тех, кто занимается детьми, у нас хватает. Поверьте опыту.

   Я прожил на свете четырнадцать лет с хвостиком. За это время мне щедро предлагали наркоту три раза (ты чо, это таааАААкой кайф, и безопасно совсем, на меня погляди!), с масляными глазками зазывали попробоваться на роль фотомодели — два раза (мальчик, хочешь заработать денег?), сурово тащили в секту — два раза (простите пожалуйста, молодой человек, не хотите ли побеседовать о боге?), вульгарно приставали — один раз (блюээээ). Предложений сигарет и выпивки — не считал, ибо лень. Один раз грабили, дважды — пытались ограбить. После второй попытки ограбления я попал за нанесение побоев в милицию, где на меня сначала стали слюняво орать, что посадят прямо сейчас и на пицоттыщщлет, если не признаюсь в убийстве Кеннеди, Кадырова–старшего и Бута, а потом начали вымажживать деньги с приехавшей матери. Так что не надо очернять. Заботников о детских судьбах и детском досуге вокруг полно.

   Именно по этим причинам я где‑то лет с девяти, осознав, что я многим вокруг интересен и мне этот интерес не нравится категорически, стал заботиться о себе сам. Это, товарищи, я вам скажу, единственный правильный способ существования. При этом надо не пиво пить, закуривая его дешёвой моршанской махоркой, расфасованной в красивые сигареты и чувственно переживая при этом свою крутЪ. И не за компьютером стул и заднее место просиживать, взяв себе ник «Мачо» и расписывая, как ты могуч, на фоне чужой фотографии. И даже не матерные рингтоны на мобильник скачивать. Хотя многие именно это понимают, как заботу о себе. Ошибка. Big mistake. Это забота о своих удовольствиях. И она часто плохо кончается. Вернее — всегда плохо кончается. Тем или иным боком. Правильно говорят об этом взрослые, зря мы кривимся. Другое дело, что взрослые только говорят, а делать ничего не делают… или делают только хуже.

   Поэтому я потихоньку стал заниматься боксом, самбо, стрельбой из пистолета, конным спортом и полётами на параплане. Никакой ерунды типа всякого там тенниса и фитнеса! Ещё и играл на гитаре — три аккорда, не больше. Для самоуважения, так сказать. Оказывается, для всего этого вполне можно найти время, если относиться к этому не как к обязанности и не тратить его — время — на тупые развлечения. Ещё нужно побольше читать книжки (можно не бумажные, а с читалки) и поменьше играть в компьютер. Не верите? Не удивлён, но дело ваше. Кроме того, кстати, вы рискуете заработать репутацию чокнутого, но задевать вас физически скоро начнут просто–напросто бояться, а морально — морально меня может хоть как‑то задеть лишь мнение человека, которого я уважаю. В комплексе, а не за что‑то отдельное.

   До тринадцати лет дожил, вешу пятьдесят семь килограммов, имею рост метр семьдесят пять, а такого среди своих сверстников не встретил. Увы. Среди взрослых нашлась парочка, тренеры, но как раз у них ко мне особых претензий нету.

   Хорошо быть самодостаточным. Меня моя самодостаточность так восхищала, что я даже Ницше[1] пробовал начать читать. Не осилил почти ничего, но всем говорил зато, что читал Ницше. Из моих ровесников о нём никто ничего не знал, из взрослых не знал ничего почти никто, отчего сознание своей возвышенности у меня только усиливалось. Могут у меня быть свои маленькие слабости, в конце концов?..


   …Впрочем, на такую заботу о себе в наше время нужны деньги. И немаленькие. Ведь у нас всё лучшее — детям, а за лучшее надо платить хорошо, не в бесплатном быдлосовке живём. Но вот как раз денег мать на меня никогда не жалела; кто бы другой так даже обнаглел, а я что, я скромный… С другой стороны — а чего их жалеть, деньги — одному из лучших специалистов связи компании «СТМ», сети которой коварно опутали всё СНГ и даже на Средиземье… тьфу, ближнее зарубежье раскинулись? Да и до того, как пять лет назад мать устроилась в эту компанию, она очень неплохо получала. Даже очень хорошо. Короче, нам всегда хватало на всё — мне, матери и прислуге, которую она нанимала. Но, очевидно, для моего нормального будущего денег нужно оказалось ещё больше, потому что в апреле мне было сообщено, что с сентября я пойду в новую школу — в городе Северскстали — и буду с этого июня до следующего августа жить у наших родственников в том же городе, пока мать будет ковать наше материальное благополучие в качестве генерального представителя славной компании СТМ в далёком солнечном Узбекистане (зарплата в полтора раза больше, плюс столько же от местного правительства, плюс за вредность, плюс что‑то там за расширение каких‑то невозможно важных связей). А дальше, через год, посмотрим, как карта ляжет. Банковская. Может быть, поеду учиться за границу, в Англию, например.

   Наверное, это странно, но я не оценил заботы и холодно поинтересовался, нельзя ли мне СЕЙЧАС поехать с нею, как‑никак, я близкий родственник своей матери? На что мне ответили, что там холера, террористы и негде учиться. Я пробовал трепыхаться, уточнив, кому там вообще нафик нужна мобильная связь, если там всё так уныло? Мне было пояснено, что состоятельные люди есть везде, и даже более чем состоятельные.

   Крыть было нечем. Я только предложил тогда уж продать меня на органы, а вырученные деньги положить на мой счёт. Но мать на такие подколки внимания никогда не обращала.

   Но вот что интересно: мне всегда казалось, что у нас нет родственников. Это было так же естественно, как и то, что у меня нет отца. Он не был лётчиком–испытателем, его не замучила американская контрразведка, и он не погиб при аварии на подлодке, просто четырнадцать лет назад мать озаботилась наследником и завела меня. Не из пробирки, но похоже. Во всяком случае, с тем человеком она больше ни разу не встречалась.

   Но я знаю, что похож на отца. Почему? Да просто потому, что от матери у меня только губы. Один в один, пухлые такие «чмоки–чмоки». А так — она просто русая, а у меня волосы рыжие. У неё глаза серые, а у меня зелёные. У неё нос прямой, а у меня курносый. У неё лицо круглое и приятное, а у меня обычно хмурое, как у нагадившего кота. Ну и так далее.

   Так вот, я не знал, что у нас вообще кто‑то есть. Бабушки–дедушки и всё такое прочее. Тёти и дяди. Оказалось — есть. Именно тётя — тётя Лина (Ангелина), сестра матери. Родная! И даже двоюродный брат есть — Юрка, и лет ему столько же, сколько мне, и тоже без отца. И тётя с братцем рады меня видеть. Хотя это и смешно — столько лет мать с ними не общалась, а тут вдруг решила, и они обрадовались. Запрыгали до небес. Хотя — чёрт его знает, как это бывает у людей. Не с чем мне сравнивать. Не при динозаврах живём, а в современном энергичном и мобильном обществе. Человек человеку давно не волк, а — клиент. Или конкурент. Ну или сотрудник. Короче, вы понимаете.

   29 мая утром мать рассчитала прислугу, мы сдали квартиру под охрану службы безопасности компании и поехали на вокзал — отправлять меня, мать летела на самолёте к вечеру. Я бы тоже полетел, но в Северсксталь самолёты не летали с тех пор, как начался Правильный Исторический Процесс Поворота К Демократии и позакрывались местные авиалинии. Я тех времён не застал, поэтому отчалил в новую жизнь во вполне приличном, но пустынном купе.

   Собственно, весь вагон пустовал. Почти. Ну правильно. Не то направление — это ОТТУДА люди уже едут, погреться на черноморском побережье или где подальше. А ТУДА‑то — кому и зачем? Ехала пара командированных и какой‑то тяжко пьяный хорошо одетый мужичок, да проводница по коридору скучно шаталась туда–сюда; заглянула ко мне, посмотрела билет, свидетельство о рождении, сопроводительное разрешение, дежурно предложила чай–кофе–воду–печенья–чипсы — и ушла в коридор. И всё.

   У меня с собой были большая спортивная сумка и чемодан на колёсиках. Половину того, что погрузила «бонна», как за каким‑то чёртом мать называла нашу нынешнюю служанку, я тишком повыбрасывал в шкаф обратно, и было мне сейчас непередаваемо тошно. Не из‑за оставленного барахла, конечно, а просто тошно. Я бы с удовольствием, например, разбил стекло, но было ещё и лень. Вообще ощущение накатило такое, что я заболеваю или уже заболел. Мерзкое такое ощущение.

   Короче, я ничего не стал распаковывать и доставать ничего не стал, даже читалку свою не достал, хотя там были и книги, и фильмы, и музыка, причём даже совсем новые, неосвоенные — и весь первый день просидел на мягком диванчике, глядя в окно, за которым — то быстрей, то медленней — ползли, мелькали, появлялись и останавливались прославленные среднерусские (средне–северо–русские? Или российские? Сейчас у нас всё, что красивое — называется «российское», всё, что дерьмо — «русское»…) пейзажи и то и дело проскакивали одичалые, заброшенные, заросшие полустанки, так, кажется, это называется. На меня словно какое‑то оцепенение напало, как будто я смотрел очень интересное кино… нет, не так. Не знаю, как. Мне не думалось ни о чём и, наверное, если бы кто‑нибудь заглянул ко мне, то решил бы, что я просто–напросто манекен.

   С другой стороны — разве это не так? Оденем–разденем. Поставим в витрину–на склад отправим. По необходимости, так сказать. Или вообще утилизуем. Года два назад я в Интернете на одном литературном сайте читал книгу какого‑то Лавров — «Перекрёсток конца одиночества». Там был описан мир, в котором на заказ делали биороботов–детей для многочисленных бездетных семей. Ну и завод по утилизации этих роботов — чаще всего, просто–напросто надоевших. И склад на заводе — большой пустой зал, где на специальных подвесах размещены ставшие никому не нужными роботы, внешне неотличимые от живых детей и ждущие уничтожения.

   Мне потом полгода снился тот склад. И я — на одном из подвесов. Я понимаю, что я не робот, и эти, вокруг, они никакие не роботы, они переговариваются, кто‑то плачет… но всем всё равно, и мы можем только ждать, ждать, ждать… всё понимать, и понимать, что от нас ничего не зависит. Вообще ничего…

   …Но тогда, в поезде, я обо всём этом не думал и ничего этого не вспоминал. Я не думал вообще.

   Когда же за качающимся окном солнце потихоньку себе спустилось к лесным верхушкам, и всё вокруг тяжело зазолотело и почернело, я вздохнул, уткнулся щекой в сложенные на откидном столике руки и… уснул. Первый раз в жизни уснул сидя…

   … Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь и что вижу перед собой в окне.

   Поезд шёл медленно — кажется, куда‑то поворачивал по длинной дуге. Снаружи было странно светло, почти белая ночь, как и положено в это время года в здешних местах. А прямо за окном — рукой подать! — проплывала поляна. Могучие раскидистые дубы смыкались кронами над густым подлеском. И всё это было пронизано и связано в одно единое целое каким‑то серебристым неподвижным сиянием, по которому пробегали сполохи ледяного огня.

   Я ошалело провожал глазами необычайно красивую картину, пока она медленно не уползла куда‑то назад и вбок — а поезд тут же рывком не набрал ход.

   Мне показалось, что я проснулся снова — ну, вы знаете, снится, что спишь и просыпаешься. Может, так и было? Так или иначе, но я понял, что спать пока не хочу и начал всё‑таки кое‑что распаковывать. Сходил попить к крану, потом вспомнил, что в сумке лежат бутылка с водой и упаковка с бутербродами. Тогда я попил из крана ещё раз, а упаковку и бутылку, вернувшись, немедленно выкинул в окно — открыл, швырнул в шумную темноту и опять закрыл.

   Мне, если честно, хотелось выкинуть следом и чемодан — но это было бы уже слишком. Поэтому я скинул кроссовки, улёгся на ту самую полку, под которой был спрятан чемодан, подключил к читалке наушники и стал просматривать новые файлы, которые набил туда не глядя перед отъездом, думая, что бы посмотреть, послушать или почитать, раз уж так неудачно выспался. Начал с музыки — я завсегдатай сайта «Полнолуние», а у них там как раз выложили кучу новых песен, которые я закачал себе, и теперь наугад включил «Сон звездолёта» Андрея Земскова. Послушаем, что там за сон и какого звездолёта…

   …Я не прогадал. Я редко ошибался с песнями — может быть, потому, что слушал те, которые редко кто слушает. Была, наверное, какая‑то взаимосвязь… Вот и эта оказалась — в самый раз. Как будто какое‑то пророчество, иначе не скажешь. Я просто сразу так подумал, а потом — слушал, и всё…

   …Сон звездолёта помнит свет золотой планеты,

   Два раскалённых солнца над вековым песком.

   Скоро ты станешь, мальчик, рыцарем из легенды!

   Скоро в Великой Силе произойдёт раскол.

   Тысячами осколков брызнут миры сквозь пальцы,

   Сжавшие твоё сердце, как рукоять меча.

   Ветры родной планеты шепчут тебе: «Останься!»

   Но «Торопись в дорогу!» — звёзды тебе кричат.

   Мальчишка–джедай, на своей стороне

   Ты снова остался один.

   И сон звездолёта по этой войне

   Несёт тебя на Татуин.

   Сон о погибшем детстве рушится с тихим звоном,

   Магия предсказанья прячется между строк

   Книги, в которой бьётся всяк со своим драконом.

   Прав ли был твой учитель, в руку вложив клинок?

   Так пусть пожинают пламя те, кто по искре сеют!

   Кто был врагом, кто братом — не разберёшь, пока

   Зверь этот роет лапой душу твою, как землю.

   Прячет лицо под маской сын твоего полка.

   И — снова припев, тот же самый, от которого я зажмурился… Он почему‑то показался мне тревожным и в то же время зовущим, как какое‑то пророчество. Определённое и даже, пожалуй, обрекающее…

   Мальчишка–джедай, на своей стороне

   Ты снова остался один.

   И сон звездолёта по этой войне

   Несёт тебя на Татуин.[2]


   …Я думал ещё и почитать что‑нибудь, но так и не стал. Лежал, слушал музыку, выбирая то одну, то другую песню, чувствовал, что постепенно засыпаю. И уже на самой грани сна услышал строчки -

   Чей‑то крик: «Держись!»,

   Пламя маяка!

   И уже к тебе

   Тянется рука!

   Проломив твой лёд,

   Кто‑то встал с тобой…

   …Смерти нет. Есть друг

   За твоей спиной.[3]

— Не бывает так, — ясно и спокойно сказал я тёмному стеклу, за которым летела покачивающаяся ночь. — Просто не бывает, и всё.

   И закрыл глаза, выключив и отложив читалку…

   …Следующий день я опять сидел у окна. Правда, уже не в оцепенении, как вчера, а на самом деле смотрел. И не всё время — ходил в туалет, потом даже в вагон–ресторан выбрался, он был соседним, оказывается. Цены там были, как я понимаю, круче, чем в настоящем ресторане. В «Хуторке», где я иногда ел после школы, за тысячу можно было именно что наесться до отвала — с первым, вторым, с десертом… А тут ту же тысячу стоило одно блюдо. Я даже пожалел, глядя меню, что выкинул бутерброды, но, когда подумал про них, то решил всё‑таки поесть здесь. И, хотя с тысячи всё‑таки полагалась какая‑то сдача — рублей семьдесят — я просто оставил бумажку на столе, и всё.

   На обратном пути в тамбуре торчали двое парней года на три–четыре старше меня, подпирали двери, курили. Кажется, один из них хотел меня придержать — и словами, и рукой — но я, открывая дверь в «свой» вагон, посмотрел ему в глаза. И он ничего не сказал и не сделал, просто отвернулся. Я почти сразу про них забыл, вспомнил только вечером, подумал: не приползут ли на дальнейшую разборку? Но и эта мысль не напрягла, а ночью меня никто не беспокоил, скажу, забегая вперёд…

   …Было около трёх дня, когда поезд остановился на какой‑то станции — старый вокзал, покрашенный яркой жёлтой краской с белыми узорами, за вокзалом была видна площадь с двумя автобусами, окружённая домами, точнее — какими‑то «присутственными местами», старавшимися походить на столичные. Памятник Ленину, задумчиво смотревшему себе под ноги, на выставленный носок ботинка… Мимо моего окна по перрону протрусили цепочкой озабоченные усталые бабки с корзинками и колясками — до меня донеслось: «Пи–раж–киии… би–ля–шииии… кыт–лет–киииии… да–маш–ни–иииии…» На заборчике — из ребристых столбиков, увенчанных шарами — около вокзала сидели трое пацанов помладше меня, тощих, в дешёвых майках, шортах и сланцах на босу ногу. Двое играли в телефон, третий смотрел на поезд и показал мне «фак» — очень спокойно, равнодушно и неспешно, с полным сознанием собственного достоинства и моего убожества. Я отвернулся и стал смотреть на вокзал, на мусорную урну, из которой торчали пустые смятые пивные «пазыри».



   И мне неожиданно ужасно захотелось выйти здесь. Взять спортивную сумку, оставить чемодан, выйти и пойти. Пофик, куда, пофик, зачем. Уйти отсюда и пропасть. Раствориться. Измениться. Я даже очень ясно представил себе это. Так ясно, что, когда поезд тронулся, я удивился тому, что по–прежнему сижу на мягком диванчике.

   Я не сделал этого только потому, что лениво, но всё‑таки достаточно ясно подумал: нет, не хочу людям неприятностей. Той женщине, к которой я еду. Она будет ждать, начнёт паниковать, всё такое… зачем? Она же не виновата.

   В чём она не виновата — я не додумал. Поезд, набирая скорость, как раз протаскивал мой вагон мимо тех мальчишек, которые уже слезли с заборчика и куда‑то брели по тропинке, провожая состав взглядами — и я с удовольствием показал им всем троим тот же жест.

   Они заулыбались и помахали руками вслед.

   И у меня почему‑то на пару градусов поднялось настроение. Немного, но всё‑таки. Я опять завалился на диванчик и до поздней ночи то читал, то смотрел фильмы — музыку слушать больше не хотел, будет ещё время…

   …А 31 мая утром я вышел на другом вокзале — в этой самой Северскстали.

* * *

   Моя незнакомая мне тётя оказалась очень похожа на плохо ухоженный вариант моей мамы. Сперва, издалека, на перроне, я прямо очумел — как она тут оказалась, она же улетела?! И только когда тётушка меня обняла, я понял, что это не мама. Во–первых, мама меня никогда не обнимала. Во–вторых, выглядела, как моя старшая сестра и требовала, чтобы «на людях» я называл её «Энни», такое, блин, тупо–энглезированное от «Антонины». Это звучало и правда тупо, что ещё хуже — смешно, но я никогда не спорил.

   А тётя Лина выглядела на свои почти сорок. Без скидок.

   Но знаете что? Мне она понравилась. Я умею неплохо ощущать людей. Ни улыбками, ни поцелуями, ни восклицаниями меня не обманешь, как ни старайся.

   А она мне понравилась. Хотя бы потому, что была мне искренне рада. Я не понимал, с чего и как вообще можно радоваться совершенно незнакомому парню, который впёрся в твой родной дом на целый год — только потому, что он твой племянник?! Но радость была искренней, и я сразу оттаял, хотя сперва, когда она обнималась, закаменел немного: не люблю я прикосновений…

   …Мы пошли пешком. На аккуратной брусчатой площади перед небольшим полутораэтажным вокзалом тусовались какие‑то разношёрстные частные такси, к нам даже сунулись от них деловитые мужички… но тётя сказала, что идти недалеко. Я нёс сумку на плече и катил чемодан, поглядывая по сторонам. Было прохладно, росно, тихо и пусто — так тихо и пусто, что я даже немного оробел, хотя отлично понимал, что это просто–напросто раннее утро, в такое время даже в Москве пусто на улицах. Пахло сырой пылью, зеленью и ещё чем‑то странным — может быть, просто… воздухом? Не знаю. Я раньше не помнил нигде такого запаха. И вообще вся Северсксталь показалась мне невероятно тихой и ужасно зелёной — совершенно не по названию. Я ожидал какие‑то заводы, дымы, толпы рабочих, как в старых кино, всё такое прочее… Правда, тётя Лина мне объяснила, что тут и правда было аж два большущих завода, но они давно стоят, всё разворовано, и даже призаводской район расселён. Люди живут частными промыслами, огородами и так далее. (Правда, тётя как раз работала постоянно — учителем в школе, а школа тут осталась одна, в неё в целях экономии, оптимизации, повышения качества знаний и заботы о детях «слили» все три, которые тут были раньше. Именно в эту школу я и буду ходить.) В американских фильмах про такие города говорят, что «тут никогда ничего не случается». Правда, как раз после этих слов в кино и начинаются События — ну там пришельцы, сектанты, оборотни, вездесущая русская мафия… Живая слизь, опять же — как без неё? Но мы‑то не в кино…

— А Юрка мой в походе, — сказала тётя Лина. Она шла рядом со мной, на меня же и поглядывая — внимательно, как будто даже оценивающе, но по–доброму. — С ребятами. Тут, за рекой, леса начинаются — настоящая глушь. Говорила ему — подожди, хоть брата встретишь, как положено, да он не согласился, сказал, что скоро должен вернуться… — она вздохнула: — А потом опять убежит… Всё лето по лесам бегают… Совсем как в моей молодости; в девяностые‑то это исчезло почти, туристы, а сейчас опять…

— Не боитесь отпускать? — поинтересовался я. Известия про туристов меня заинтересовали. Моя тётя покачала головой:

— Не боюсь, тут у нас тихо, а лесу и вовсе бояться некого… А даже если бы и боялась — бесполезно. Он весь в отца…

   …Портрет своего дяди я увидел в комнате рядом со своей спальней. Смуглый, но синеглазый мужчина в лихо заломленном голубом берете весело топорщил жёсткие колючие усы в широкой улыбке. На заднем плане было знамя — голубое с золотом, с парашютами–самолётами.

   Во всяком случае у Юрки проблем с отцом не было. Как следовало из прикреплённой тут же официальной бумаги, капитан воздушно–десантных войск Скиба Максим Анатольевич погиб шесть лет назад… ну и так далее.

   Я постоял возле этой стены и отошёл с непонятным чувством. Чуть ли не с завистью! Глупо, конечно…

   …Дом у тёти Лины был здоровенный, по–моему, больше нашей двухъярусной квартиры (хотя и одноэтажный), но старый, скрипучий, со множеством каких‑то коридорчиков, тупичков и комнатёнок без окон. Я сразу в нём по–настоящему заблудился, как в заколдованном замке, и вышел через какую‑то дверь в густой тенистый сад за домом — большой, с колодцем прямо у крыльца, хотя в доме была вода. Вошёл ради интереса в другую дверь — рядом — и оказался прямо в здоровенной кухне–столовой, где тётя Лина готовила мне завтрак.

— Владик, — улыбнулась она мне. — Посмотрел, что и как? Ну подожди немного, я скоро.

— Ничего, — ответил я, — подожду.

   Глупо тоже. Но я растерялся. Меня, сколько я помню, все называли «Влад». Кроме того, я вдруг ещё и застеснялся. Такого за мной вообще‑то не водилось, но, если я оказывался где‑то вне дома надолго, то это был всегда отель, где прислуга однозначно предназначалась для того, чтобы выполнять мои распоряжения и даже прихоти. А тётя Лина была хозяйкой. Чувствовать себя в роли гостя–постояльца было странно и непривычно.

— Ты свою‑то комнату смотрел? — как ни в чём не бывало спросила тем временем она, быстро и не глядя нарезая что‑то на разделочной доске.

— Н–нет… — ответил я. Не признаваться же было, что я просто не дошёл до неё, а чемодан и сумку положил около той двери, через которую вышел в сад? Тётя Лина вдруг засмеялась:

— Ладно, хорошо, сейчас поедим, и я тебя провожу, потому что сам ты всё равно её не найдёшь — заблудишься ещё! А сейчас иди лучше помойся — умывальник вон в ту дверь и налево, там твоё полотенце, сразу увидишь. Там и душ есть, но вода только холодная, а колонку тебе лучше пока не зажигать. Я тоже тебе потом покажу — как.

   Совмещённый санузел — так это, кажется, называется — меня не смутил и не возмутил. Я вообще искренне думал, что туалет будет на улице, поэтому чистая и большая кафельная комната с лёгким запахом хлорки, в которой стоял унитаз, отделявшийся непрозрачной полиэтиленовой занавеской от душа, оказалась выше моих ожиданий. «Колонка» — прямоугольный белый ящик с ручками и окошком — мне в принципе была понятна, тут не имелось центрального снабжения горячей водой, будь добр сам греть… но зажигать её я и правда не стал, да и душ не стал принимать, а просто умылся как следует и вымыл руки. Моё полотенце и правда было «моё» — его помечала вышитая чёрным по белому ясная надпись:

ВЛАДИК

   Я с минуту, не меньше, тупо смотрел на эту надпись — и взгляд отвёл, честное слово, с усилием…

   …Когда я вернулся в столовую, то на столе уже стояло то, что тётя Лина называла «завтраком». Я знаю, что почти всех на Западе раздражает, как едят русские. Вместо того, чтобы съесть утром лёгкий салатик с чашечкой кофе и булочкой, «они лопают так, как будто к полудню исчезнут все продукты на планете Земля!» (это моя мать так говорит). Но я как раз ничего против таких завтраков не имею. Очевидно, и тётя моя тоже придерживалась такого мнения, потому что кроме салата (того, что у нас называется «салатом вообще» — подсолнечное масло, соль, варёные вкрутую яйца, огурцы, помидоры и майонез) и чая (не кофе) с какими‑то пышками было ещё картофельное пюре со здоровенными кусками жареной свинины и маринованными грибами.

   Когда я поел, мне захотелось спать. Сильно захотелось, просто‑таки вышибало в сон. Две ночи в поезде — это совсем не так романтично, как может показаться, тем более, что ночи были дурные. Да и потом — мне и всегда‑то по утрам хочется спать, я «сова», а для нашего — человеческого, в смысле — ритма жизни это мука мученическая. Мне было стыдно, но тётя Лина, кажется, заметила моё состояние и, как только я отвалился от стола, сказала:

— Ну, пойдём, я тебе покажу твою комнату. И вот что, Владик… — она оперлась рукой на стол, помедлила, как будто что‑то решая. — Эта комната действительно твоя. Вся, целиком. Если ты захочешь там что‑то переставить или поменять — это твоё дело.

— Спасибо, — пробормотал я.

   И разозлился на себя — что‑то слишком часто она заставляет меня смущаться!..

   …Комната оказалась почти квадратной, небольшой, с двумя окнами в боковых стенах, оклеенных зеленовато–золотыми обоями — кажется, недавно, может даже, к моему приезду. Одно окно выводило в сад, другое — в пустынный переулок, пыльный и жаркий. Окна были странные, старинные — с переплётами в виде буквы Т и маленькими форточками, непривычные. Тётя Лина показала рукой вокруг:

— Ну вот, это всё твоё. Ты размещайся, а я пойду, я хоть и отпросилась на сегодня, но ведь практика в школе начинается у восьмого и десятого классов, надо глянуть. Ты не против?

— Нет, конечно, идите, — поспешно сказал я, про себя подумав, что это как раз то, что надо. Очень захотелось остаться одному и как‑то… что ли… разобраться в том, что случилось, или… или, может, просто отдохнуть?

— Ну вот и хорошо, — она кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь.

   Если честно, я хотел завалиться сразу. Но неразобранные вещи не дали бы мне спать нормально, и я начал раскладываться, заставляя себя привыкнуть к мысли, что это и правда моя комната и я тут проживу ближайший год. Получалось не очень, но всё‑таки… Заметили — стоит разложить вещи где‑то, и это место сразу начинаешь ощущать, как «своё»? Или если где‑то поесть… Вот и сейчас я «метил территорию», лихо разбрасывая своё добро по казавшимся мне подходящими местам.

   В комнате было не слишком много мебели — кровать, тумбочка возле неё, стол у окна (того, которое в сад), стул, кресло, да большой шкаф. Шкаф оказался для моего барахла именно что слишком большим, да это и понятно, я взял с собой минимум. Даже если не повыкидывал бы тишком навязанное — всё равно… Отдельно и особо я разложил цифровой фотик «кэнон» с 40–кратным объективом, свою читалку, МР–тришник на 16 гигов, веб–камеру… А под моим новеньким ноутбуком, купленным прямо перед поездкой, в сумке неожиданно оказался толстый конверт с надписью маминым почерком — я его видел нечасто, но знал: «Отдашь сестре семьдесят пять купюр, остальные — карманные тебе.» Я заглянул — там и правда были купюры, ровно сто по сто евро. Выходило, что на меня выделили где‑то по двадцать четыре тысячи рублей в месяц, плюс столько же — чисто карманные. Обычно я получал «на карман» шесть тысяч в месяц. Поздравив себя с поднявшимся рейтингом, я швырнул конверт в шкаф так, что он смялся… и подумал, что тут, наверное, средняя зарплата такая — восемь тысяч. Хотя я себе и не представлял, как взрослый человек может жить на такие деньги.

   Тяжело дыша — почему‑то стало плохо, меня даже затрясло — я взял конверт, аккуратно сложил деньги, отсчитал семьдесят пять сотен, отложил в сторону, остальные сунул в конверт и спрятал его среди вещей. Думать становилось окончательно лень. Я заставил себя окончательно распихать вещи по местам, какие приглянулись, разделся, поменял трусы, опять‑таки заставил себя сложить одежду нормально, аккуратно свернул покрывало и одеяло. Всё — и покрывало, и одеяло, и бельё — были новенькими, свеженькими, чистенькими. От постели пахло лавандовыми духами, как от одной девчонки–шведки, с которой я зимой познакомился а Альпах. На морозе от неё ничем не пахло, но, как только мы заходили в тёплое помещение, как по нему тут же распространялся этот запах. Обалденный запах… Я перестал заставлять себя разлеплять глаза, влез ощупью под простыню, глубоко вздохнул и… поймал себя на том, что не сплю и смотрю в потолок.

   Я проснулся так же, как и уснул — незаметно. Часы, которые я так и не снял — я по–старинке носил их, предпочитал мобильным не пипикать, выглядывая время — показывали, что почти два, я проспал около пяти часов. В доме было тихо–тихо, снаружи иногда доносились какие‑то звуки — то собака лаяла, то фырчал автомобиль, то звякал велосипед. Но эти звуки были такими редкими, что я почти испугался. Шум сопровождал меня всю жизнь — в той или иной форме. Только в турпоходах я вспоминал, что бывает тишина. Но турпоходы — это лес. Не город.

   Повернувшись на бок, я дотянулся до тумбочки. На моём телефоне была СМСка от матери — а я и не услышал, как она пришла, так спал! Первая за эти дни. Я прочитал, высвободив руку из‑под покрывала и дотянувшись до мобильника. Ну конечно. Долетела позавчера, была занята, извещает и целует. Привет сестре. В смысле, тёте… Кстати, а тётя где?

   Поднявшись, я поискал тапочки, не нашёл, конечно, влез в приготовленные заранее бермуды и отправился по дому босиком. Смешное было ощущение. Всю жизнь под ногами в помещениях у меня были либо пластик, либо дорогущий паркет. А тут оказались гладкие некрашеные доски (тёплые!!!) или длинные коврики… а, половики они называются (мягкие, шелковистые какие‑то…). Честное слово, это было смешно — смешно и интересно.

   А вот тёти‑то нигде и не было. Я методично проверил все, как мне казалось, комнаты и поймал себя на том, что… опять заблудился. Вот блин! Сложно было себе представить, что в этом доме живут женщина и мальчишка, тут же человек десять могут жить и друг друга не стеснять. Тихо стояла старая мебель, но в двух комнатах нашлись телевизоры — в одной опять‑таки какой‑то раритет с пучеглазым экраном на тонких ножках, в другой — вполне нормальный LG со старым DVD–видаком той же фирмы и лазерным плеером ВВК.

   Большинство комнат выглядели откровенно нежилыми, хотя и аккуратно убранными. Но как‑то так — раз и навсегда, если можно так сказать, только старинных чехлов на мебели не хватало. Одна комната была по трём стенам заставлена книжными стеллажами. Книг было тысяч двадцать на глаз, самых разных, от детских детективов (о господи, их читает мой кузен?! Не тётя же…) до изданий классиков, выпущенных, кажется, ещё при жизни оных — оказалось, что без шуток, на самом деле при жизни, я проверил наугад пару томиков Некрасова и Пушкина. Я подумал, что, пожалуй, тут мне хватит на год нечитанного ранее. Такого количества книг у меня дома не было. Если честно — почти совсем не было. Я сколько помнил себя пользовался читалками, книги покупал очень–очень редко… и сейчас мне неожиданно показалось, что вот эти книги смотрят на меня как‑то обиженно и настороженно.

   Я передёрнул плечами и вышел из библиотеки.

   Следующая дверь показалась мне вроде бы похожей на дверь в… мою… да, мою теперь — комнату. Я открыл её.

   Нет. Это была не моя комната. Но…

   …Смешно.

   Эта комната вполне могла бы быть моей. Не здесь. Там. В Москве.

   Честное слово, это была моя первая мысль — ещё когда я только стоял на пороге и оглядывался удивлённо. Да, она была меньше моей московской (и даже здешней, пожалуй) комнаты, со старомодной тёмной мебелью и одним — правда большим, но тоже старым, всё с тем же Т–образным переплётом и маленькой форточкой — окном. Но я увидел на стене потёртые боксёрские перчатки, а на столе — хороший компьютер. Я увидел над кроватью постеры старых «металлических» групп «Manowar», «Ария» и «Мастер», которые уважал и я, а над письменным столом — портреты Гагарина и Хайнлайна[4] (это было почти невероятно, но точно такие же висели и над моим столом! Ещё тут был Высоцкий; у меня такой портрет не висел). Сбоку от окна держался на ввинченном в стену креплении газобаллонник «корнет» — у меня вот так же висели два незаконно купленных «аникса»[5] (один я привёз с собой), с другой стороны — самодельный, но отлично сработанный лук со спущенной тетивой. Я увидел в старом шкафу за раздвижным стеклом стопки явно часто используемых туристских карт, старые CD–диски с записями бардов Грушинского фестиваля, книги издания 40–х-50–х годов прошлого века — воспоминания и дневники путешественников (вот такие были и у меня, я не удерживался — часто покупал их в букинистических , потому что интересно и приятно было представлять людей, которые их читали до меня — мне почему‑то казалось, что это были всё хорошие люди…). Увидел я и ещё кое‑что: на самодельной полке были несколько грамот, кубков и почти даже не удивился, когда различил нарисованные и гравированные на них пистолеты, фигурки бегущих и скачущих верхом людей. Увидел тяжёлые гантели на подставке и пружинную боксёрскую «грушу» на кронштейне. Увидел гитару — поцарапанную, чернолаковую. И даже распростёршее на шкафу огромные крылья чучело орла показалось мне вдруг до глупости знакомым — хотя у меня вот такого как раз никогда и не было.



   Честное слово, я вполне мог бы жить здесь. Я даже головой потряс, чтобы убедиться, что не сплю.

   Не нужно считать меня настолько невоспитанным для того, чтобы я начал шарить по чужой комнате. Я бы и пылинки тут не стронул. И не собирался, даже если она сто раз похожа на мою, и это… м… довольно странно. Но не смотреть‑то я не мог, раз уж заглянул.

   Письменный стол — чудовище с полуоблезшим лаком, за который после реставрации любой из московских антикварных магазинов дал бы несколько сот евро — сверху прикрывало больше прочное стекло. Просто потому, что столешница выглядела основательно порезанной и порубленной, что‑то писать на ней было просто невозможно. А под стеклом лежали какие‑то записки, чеки, рисунки — короче, всякая мелочь, которая должна быть на виду, но которую легко потерять. Я у себя дома лепил подобные штуки на блок компьютера. Среди этого всего оказалась фотография — большая, почти с альбомный лист.

   Мальчишка моих лет снялся на фоне густого леса. Он стоял по колено в сочной зелёной траве, широко расставив ноги и держа под мышкой простой шлем — вроде тех, что носили викинги (настоящий, а не с рогами)[6] Другую руку он держал на рукояти висящего на левом бедре то ли меча, то ли шпаги, не разобрать — короче, какого‑то длинного холодного оружия. Мальчишка был одет в длиннополую, почти до колен, кожаную куртку, тут и там укреплённую рядами металлических заклёпок, с продолговатыми металлическими пластинами на плечах, руки от локтей до запястий закрывали тоже кожаные с клёпками наручи. Вид он имел серьёзный и даже хмурый — подбородок вперёд, лицо загорелое, русые недлинные волосы в беспорядке, между сведённых бровей морщинка, глаза — не понять, какие. На меня он совершенно не был похож, но я понял, что это и есть Юрка. Мой загадочный двоюродный брат и хозяин этой комнаты.

   Не отходя от стола, я тяжело задумался. Итак, мой кузен — ролевик, читающий детские детективы. Не шикарно… но главное — не вяжется с этой комнатой. Совершенно не вяжется, коренным образом не вяжется. Я бы сказал, что тут живёт очень серьёзно относящийся к жизни человек.

   Ролевики не то чтобы казались мне смешными — смотреть‑то на них и на их оружие было интересно. Скорее они вызывали у меня неприязнь. Да, неприязнь тем, что играли в вещи, в которые играть нельзя. Ну нельзя играть в рыцарей, если ты взрослый человек. Нужно или вообще бросить эту затею — или быть рыцарем. А рыцарь на выходные (в другое время адвокат, например) — издевательство. Конечно, этот Юрка не взрослый. Но всё же… Некоторый опыт общения убедил меня, что со многими ролевиками любого возраста трудно иметь дело на чисто бытовом уровне общения. Особенно с толкинутыми. А мне год жить с ним фактически под одной крышей. Ну, может он хоть не толкинутый? Неприятно обитать в одном доме с парнем, который будет на полном серьёзе именовать себя Боромир, или, не дай бог, Фродо… Что уж говорить о некоторых шизоидах, которые всерьёз считают себя эльфами!

   В лёгком расстройстве чувств я выбрался наружу из комнаты и через кухню вышел (как — сам не пойму; нет, здесь хоть план черти со стрелочками, или указатели развешивай в коридорах!) в сад. Меня немного занимала загадка, откуда такой огромный дом с таким приусадебным участком у одинокой учительницы из глубинки. Хотя — скоро я оставил эту мысль, потому что сад был отличный. Около дома — где были разные грядки и клумбы — ухоженный, а дальше вглубь — приятно запущенный, от дорожки осталось одно воспоминание. Я осторожно двинулся по ней, чтобы не пропороть ногу, но ни бутылочных осколков, ни проволоки тут не валялось. Земля была тёплой, уже совсем летней и немного колкой.

   Дом быстро скрылся из глаз за зеленью, а я вскоре оказался возле забора — из тёмных некрашеных досок, но крепкого и глухого, без щелей — в котором неожиданно обнаружилась небольшая калитка, запертая на засов, который, вопреки моим ожиданиям, был смазан и двигался легко. Чисто ради интереса я открыл калитку и выглянул наружу. Осторожно. Не знаю, почему — может, просто потому, что глупо выглядишь, выглядывая вот так в бермудах и босиком? Или… или ещё почему?

   Передо мною оказалась узкая, наглухо заросшая по краям лопухами (посредине оставался узкий проход, явно наезженный велосипедами) улочка, стиснутая заборами. Даже не улочка, какой‑то проулок–переулок. Слева она упиралась в стену зелени — то ли тупик, то ли парк какой — а справа вливалась в другую улицу, пошире и не такую заросшую, но столь же «оживлённую».

   И калитка, и улочка мне понравились. Было в них что‑то загадочное и таинственное, как в калитке, ведущей на болота, около которой старый сэр Генри Баскервилль был напуган до смерти знаменитой собакой своего имени. Хотя внешне — ничего общего, конечно, не было между туманными английскими болотами и солнечной русской улицей.

   Ещё раз окинув взглядом улицу, я закрыл калитку, аккуратно задвинул масляно клацнувший засов и пошёл обратно к дому.

2. СЕМЕЙНАЯ ТРАДИЦИЯ

   Тётя Лина пришла в тот момент, когда я задумчиво разглядывал фотографии в той же комнате, где был портрет моего дяди, Юркиного отца. Я их просто не заметил сперва, потому что они висели на другой стене, между двумя окнами — прошёл мимо, и всё.

— А я задержалась, — немного виновато сказала тётя, входя в комнату. Я бросил на неё удивлённый взгляд. — Ты голодный, наверное?

   Я прислушался к себе. Нет, что‑что — а вот голода я не испытывал. Зато ощущал сильное любопытство.

— Кто это, тёть Лин? — спросил я, кивая на фотографии.

   Теперь уже она посмотрела немного удивлённо, подошла ближе и встала рядом со мной.

— А мама тебе… — начала она и осеклась. Улыбнулась. Сказала: — Смотри… Вот это, — она указала на фотографию молодого военного в старомодной форме — маленькой фуражке и кителе со стоячим воротником, — это твой дед, наш с твоей мамой отец. Полковник артиллерии… Между прочим, — она засмеялась, — за Максима он меня сам сосватал. — Мы ведь с твоей мамой долго учились в интернате, здесь, при заводе. Там я с Максимом и познакомилась. Он же сирота был, чистый, вообще никого… Просто познакомилась. А тут отец нагрянул, его увидел и прямо с ходу говорит: «Возьмёшь мою младшую дочку замуж?» Я так и не поняла потом, в шутку или нет. мы тогда были в восьмом классе… Максим побагровел весь и хрипит через силу, горло перехватило: «Возьму, товарищ капитан…» — отец тогда капитаном был. Я засмеялась тогда. А вот получилось, что правда… — тётя Лина улыбнулась, глядя на фотографии. — Отец умер три года назад. Сперва мама, бабушка твоя… а он — через два месяца.

— А… — я судорожно порылся в памяти. Да, мать куда‑то уезжала три года назад. В какую‑то командировку. Или правда в командировку? Но как же так?! Как же… И я договорил, чтобы забыть этот вопрос, на который у меня не было ответа: — А это кто?

— Это? — тётя Лина наклонила голову в сторону фотографии, на которой был военный в комбинезоне танкиста, с непокрытой головой. Я мог поклясться, хотя снимок чёрно–белый, что этот танкист был рыжим. Потому что в остальном он очень походил на меня. — Это дед. Ну, то есть, мне дед, а твой уже прадед. Юрий Климович. Это он фотографировался в Польше, в сороковом году. Отец был у него третьим ребёнком, родился без него, вот дед и прислал это фото с письмом — мол, повесь над кроваткой, чтобы мальчишка знал, кто его отец. И так получилось, что… — тётя Лина зачем‑то посмотрела в окно. — В общем, он сына так и не увидел. Летом сорок первого должен был ехать в отпуск. Не приехал. Приехал потом — а бабушка в эвакуации в Казахстане. А в сорок третьем его танк сожгли под Прохоровкой[7]. Сгорел весь экипаж.

   Не отрываясь, я смотрел на это фото. В голове у меня был сумбур, сумятица, неразбериха. И, стараясь из этого выкарабкаться, я указал на следующее фото. Оно было совсем старым, очень чётким и каким‑то нереальным. Около столика на высоких ножках стоял, опершись на него кулаком с зажатыми перчатками, молодой военный в форме начала ХХ века. Подняв подбородок, он смотрел слегка надменно.

— А это кто?

— Твой прапрадед, — тётя Лина улыбалась. — Штабс–капитан сибирских стрелков Клим Николаевич Сторожилов. А вот его отец был ещё просто крестьянином. И остальные его дети тоже были не военные, а просто крестьяне, звероловы… Правда, зажиточные, грамотные… Дом‑то этот тогда и построили! Но вот смотри, добился своего, вырвался в офицеры… Клим Николаевич во время первой мировой заслужил Георгиевский крест, был в плену, бежал, опять воевал… А во время гражданской пошёл сражаться за красных — решил, что за ними правда. И воевал против белого отряда, в котором был его отец. Когда тот отряд разгромили, то Клим Николаевич взял отца в плен, а тот… — тётя Лина засмеялась, — а тот тридцатилетнего сына выпорол за это ремнём! А до Великой Отечественной Клим Николаевич не дожил, хотя был ещё не старым — простыл на сплаве и умер от воспаления лёгких в тридцать третьем…

— Выходит, наша семья — вся военная… — сказал я задумчиво.

— Да, целая династия. Только вот у отца мы были две дочки. И уже у деда отец был один мальчишка…

— А ваш Юрка… — я помедлил, — он тоже хочет?..

— Хочет, — вздохнула тётя Лина. Я не договорил, но она меня поняла правильно. — А он если захочет — отговаривать бесполезно.

   В голосе её мне почудилась откровенная гордость.

   Тётя Лина ещё какое‑то время смотрела на эти фотографии, потом улыбнулась мне и сказал:

— Ну, я пойду полежу немного, а потом надо будет огородом заняться. Если есть захочешь — скажи. И ещё — ты, Тоня сказала, читать очень любишь. Библиотеку нашу ещё твой прапрапрадед начал собирать, там много очень редких книг. Так что ты ей пользуйся, как своей, думаю, тебе будет интересно. И Юркины книжки можешь брать, только потом ставь точно на место, он у меня аж шипит, когда кто‑то что‑то берёт, а потом «не так» ставит обратно… — она засмеялась, покачивая головой, потом вздохнула: — Ну, пойду я. Осваивайся, Владик.

   И вышла.

   Я немного удивлённо посмотрел ей вслед. Странно. Выходит, у кузена та же заморочка, что и у меня — ненавижу, когда кто‑то, взяв мою вещь, ставит её обратно не так, как она была раньше. Но это заняло мою голову лишь на полминуты.

   Не сводя глаз с фотографий, я сел на стул и погрузился в размышления…

   …Сказать честно — я никогда не задумывался, почему мы живём именно в России.

   Такая вещь, как ноутбук с Интернетом, позволяет даже работать за тысячи километров от своего офиса. Карточка «VISA» принимается во всех концах света, и ею можно оплатить любую услугу. Специалисты класса моей матери — желанные люди в любой компании, нуждающейся в связи. Я подолгу был в Турции, Египте, США, Германии, Франции, Англии и могу вам совершенно точно сказать — даже в Египте и в Турции люди живут лучше, чем у нас[8]. Поэтому я никогда не воспринимал Россию, как то, что в книгах пишется с большой буквы — «Родина». Нет, я не презирал и не ненавидел её, ничего подобного! Просто не задумывался, почему мы живём здесь. Если бы мы переехали в США, например, я бы и там совершенно не задумывался о том, что это такое — США. Просто жил бы там — и всё. Я читал книжки, в которых описывались военные подвиги русского оружия и восхищался людьми, о которых там рассказывалось… но точно так же я восхищался и воинами… ну, например, Александра Македонского. Никакой особой гордости за «наших» только потому, что они «наши», я не испытывал.

   Но у меня был прадед, который сгорел в танке. Как странно и страшно звучат эти слова: сгорел в танке.

— Сгорел в танке, — сказал я вслух. Оглянулся, но кругом было пусто и тихо.

   Разве может сгореть — взаправду, не по телевизору! — живой человек? Как это бывает — когда сгораешь? За что, почему? Я прикрыл глаза — и увидел кадры то ли из фильма, то ли из хроники — прут друг друга стальные громады, всё грохочет и горит, и даже выскочившие из люков экипажи уничтоженных танков бьются со свирепым ожесточением — стреляют друг в друга в упор, дерутся кулаками и ножами…

   А прапрадед — этот, с надменным лицом? Чтобы офицер получил солдатского Георгия — я знал — за него должны были проголосовать солдаты, которыми он командовал. Что он сделал? Я снова как будто увидел — бегут друг другу навстречу две волны, в зелёном — наши и в сером — немцы, сталкиваются… Как это — когда рукопашная? Это ведь что‑то особенное, совсем ужасное… И ещё он бежал из плена.

   Может, они знали что‑то, чего не знаю, не понимаю я? Чего не знаем, не понимаем, не видим мы все? Или всё как раз наоборот, и мы просто поумнели, а они — глупые смешные дикари из навсегда сгинувшего прошлого?

   Я встал, подошёл ближе, остановился прямо перед фотографиями. Они смотрели на меня — есть такой эффект, когда тебя снимают точно в фас и ты глядишь точно в объектив — куда ни пойди, фото будет следить за тобой. Одно время, когда художники этот эффект только–только открыли и начали рисовать с ним картины, их считали колдунами… Я был бы не прочь, оживи сейчас эти снимки. Мне вдруг захотелось, чтобы эти люди увидели меня, и я смог их спросить… смог им объяснить…

   Что спросить? Что объяснить?

   Я не знал…

   …Я заварил привезённый с собой чай так, как меня научил три года назад тогдашний «бойфренд» матери, довольно известный журналист–украинец. Ничего был дядька, весёлый и просто, но не наплевательски относившийся к жизни. А главное — не пытался неумело и от этого противно делать вид, что я его сын — но и не рычал, что я путаюсь под ногами и надоедаю. И мы очень неплохо, даже хорошо скорей, сосуществовали, пока матери не захотелось новых ощущений. Ну, он ушёл, а умение заваривать чай — осталось.

   Тётя Лина похвалила с искренним удивлением. Принюхалась немного смешно, подула на серый горячий парок над чашкой. Отпила ещё глоток и пожаловалась:

— Юрка совсем не умеет чай делать. Схватит пакетик, быстрей–быстрей… А это настоящий, кажется? — она посмотрела на меня. Я кивнул, тоже отпив:

— Английский «Брук Бонд», не подделка.

— Чувствуется… Вкусно очень.

   Мы сидели на кухне и пили чай с ванильными сухарями.

   Странно. Я не любил «семейных застолий». Может быть, потому что они у нас, сколько я себя помнил, устраивались всегда по Очень Важным Поводам, когда породистый ребёнок должен был сидеть за столом и демонстрировать свою породистость. И манеры. Непревзойдённые, призванные вызывать зависть у Нужных Гостей. Ну… опять манекен за столом. Под взглядами. Под однотипными восторженными — чёрт, даже если и не лживыми, то всё равно тошно! — «восклицалками–восхищалками». И, признаться, мысль, что тут, конечно, «семейное застолье» минимум по два раза в день, утром и вечером, завтрак и ужин, сильно меня напрягала.

   Но сейчас мы сидели с тётей Линой на кухне, и я не ощущал себя манекеном. Не ощущал, хотя и поймал себя на том, что машинально всё делаю именно так, как заучил натвердо ещё лет в пять. «По правилам хорошего застольного тона». Кстати, похоже, тёте это нравилось, но вот её одобрительный взгляд, кстати, меня почему‑то совершенно не раздражал.

   Я до этого ни разу в жизни не ел сухарей (только сухарики) и удивился, что они оказались вкусными (сухари всегда ассоциировались у меня с зоной или с армией). Смешно, но почему‑то как раз этот вкус окончательно отбил желание исподволь начать расспрашивать о моём кузене — и убедил меня в том, что я хотел сделать и не знал, как за это взяться. И, как это часто бывает, просто — сделал, и всё. Не думая, как «получилось на руку».

— Вот, — я положил перед тётей деньги. Те семь с половиной тысяч евро, которые были «на меня» — и ещё шесть сотенных купюр, решив, что обойдусь обычными шестью «штуками» рублей в месяц. — Это мама вам передала на меня… тёть Лин! — я повысил голос, видя, что она хочет возразить. — Давайте не будем, как говорится. Я ведь не в гости на лето приехал, редиски поесть и в речке покупаться. У меня хороший аппетит, да и в школе, наверное, на многое нужны будут деньги. Потом, я люблю заниматься спортом. Надеюсь и у вас тут отыскать какие‑нибудь секции, чтобы не потерять форму, а это ведь тоже сейчас не бесплатно. И вообще.

— Но это большие деньги, — вздохнула она и покачала головой. Только сейчас я как‑то обратил внимание, что у тёти Лины очень странная, какая‑то старинная причёска: тугая коса, уложенная вокруг головы. И много седины… — Двадцать шесть с лишним тысяч рублей в месяц… у меня зарплата в два раза меньше! И это считается, что я ещё много получаю для наших мест…

   Опа. Я не представлял, что всё так запущено… Выходит, что её зарплата — на двоих с Юркой — не всего в два раза больше моих «карманных»! И как они живут?!

— Ваша зарплата, плюс это, — как можно беззаботнее сказал я, — будет примерно сорок тысяч. Делим на троих — выходит где‑то по тринадцать тысяч на человека, и на это уже можно жить! Тётя Лина, — я покачал головой, — я эти деньги не зарабатываю, я их только трачу. И часто бестолково… — как бы подчёркивая, что разговор закончен, я встал из‑за стола: — Вы говорили, что собираетесь в саду работать? А что надо делать? Покажите, я помогу, ага?

   Она улыбнулась и кивнула.

   Вставая из‑за стола, я вдруг подумал — мысль была внезапной и острой: а ведь тётя Лина не знала об этих деньгах. И не заводила о них разговор. Получается, она что — собиралась меня «содержать» на свою зарплату? От себя отрывать и от родного сына? И ни единого писка, никакого возмущения, никаких вопросов? Да почему же?! Только потому, что я — «племянник»?! Дикость какая… тупость… первобытщина…

   Я подумал так, чтобы стать противным самому себе.

   Получилось…

   …Если честно — я не знал, что это так тяжело. В смысле — работать в саду. А точнее — на огороде. Пропалывать сорняки пальцами! С ума сойти! Наверное, я бы разозлился, если бы не подумал, что это… смешно. Я никогда в жизни не делал этого. Я сидел на корточках в грядке и работал пальцами. От разворошённой земли пёрло влажной духотой. На грядке росли огурцы. Чёрт побери, ни за что не подумал бы, что они так красиво цветут — жёлтыми цветами, мелкими и яркими, как звёздочки. И вообще что они так выглядят. Анекдот, да? Сюжет из дурной книжки — человек дожил до тринадцати лет и не знает, как выглядит огуречный куст. Но ведь не анекдот — правда не знаю. Какие в лесу есть съедобные растения — более–менее знаю, натренировался. А как выглядят огурцы — не знаю.

   Не знал. Теперь знаю.

   Тётя Лина работала неподалёку, что‑то там делала маленькой тяпкой, ловко так… Временами я ловил на себе её взгляды, но не очень обращал на них внимание, потому что находился, если честно, в смятении чувств, как говорится. Это было такое дикое состояние, при котором хочется одновременно смеяться и плакать и ни о чём не думается связно. Я аккуратно, быстро приловчившись, рвал сорняки и пытался — честно пытался! — по ходу дела хоть как‑то разобраться в себе. Уложить ровно разворошённую, как эта земля, душу, так сказать. Красиво, но, оказывается, больно.

   Больно, оказывается, когда тебя переставляют, как мебель. Когда это делает родная мать. И ещё больней, когда впервые в жизни увиденный человек относится к тебе, как к родному. Если подумать, это тоже впервые — впервые в жизни ко мне — как к родному. И всё это — как будто наждаком водят даже не по коже — по голому мясу.

   Фик, короче. Душа не укладывалась…

   …Я всё‑таки расплакался, когда мылся в душе. Хорошо, что именно там — я бы, наверное, сгорел со стыда, случись это при тёте. А тут… меня вдруг тряхнуло, словно током ударило, и из глаз потекло. Ноги у меня натурально подломились, я сел на пол возле стенки, обхватил колени и ревел минут пять, пока не выплакался. Спокойно удивлялся сам себе и одновременно ревел, даже подвывал тихо — дотянулся и сделал воду посильней, чтобы слышалось снаружи. Это было что‑то нервное, истерика, нас научили определять такие штуки ещё в первом классе. Но разве легче от того, что ты знаешь, что с тобой, если не можешь это прекратить?

   Да я и не старался. Я уже сто лет не плакал. Я бы засмеялся, скажи мне кто, что я вообще могу плакать.

   На стене душа было зеркало — лист полированного металла. Я протёр его от воды и осевшего пара, заглянул. Если не тереть глаза, то не будет видно, что ревел. И правда, у меня было просто мокрое и угрюмое лицо. Ну устал человек, в первый раз в жизни в огороде копался… огурцы опять же увидел — вообще тяжкое нервное потрясение… Чего вы хотите‑то?

   Я вытерся, натянул спортивные трусы. Тётя, пока ходила в школу, оказывается, купила мне тапочки, и теперь они ждали меня за дверью. То ли просто так купила, то ли догадалась, что я забыл привезти. Тапочки были простенькие, и я порадовался, что она не купила каких‑нибудь идиотски–умилительных «пушистых зверят». Жуть. Такие ведь не только девчонки таскают, многие мальчишки тоже. У одного моего приятеля тапки были в виде белых кроликов с перекошенными в ужасе мордами. Цельных, так сказать, кроликов. И нога у них вставлялась в… сами понимаете.

   Ну его в Совет ООН. И его, и кроликов, и вообще все воспоминания эти. Если бы я мог, я бы их отрубил, как раньше гангренозные руки–ноги отрубали, честное слово. Жаль, что с памятью так не обойдёшься.

   И тут меня потянуло спать. Как на дно глубокой реки с грузами на ногах — неотвратимо и плавно. Было всего около девяти, я и проснулся‑то недавно, но глаза сами закрывались, а ноги просто подкашивались. Я был какой‑то пустой и спокойный, что‑то такое, скверное, я всё‑таки «выревел». Как будто нарыв прорвало… Кое‑как я поплёлся к своей комнате уже более–менее освоенной дорожкой, не боясь заблудиться… и увидел, что тётя Лина стоит возле фотографии мужа. Как я недавно стоял перед другими фотками, надеясь, что они со мной заговорят.

   Я хотел пройти по–тихому мимо. Но тётя Лина, не оборачиваясь, сказала:

— Знаешь, Владик, как он сказал, когда я просила его не ездить в ту командировку? Он мог не поехать… — тётя Лина помолчала и негромко прочла: —

   И скажу, что был я прав -

   Если сын меня простит… Юрик простил.

3. ПРОПАЩИЙ КУЗЕН

   Я заспался. Сильно заспался, аж за полдень — наверное, засыпал остатки переживаний, окончательно привыкая к новому месту и ко времени. (Да, и ко времени тоже; ведь тут и часы — на два часа вперёд по отношению к Москве.) Зато проснулся я в отличном настроении, как будто и не было вчерашнего странного дня. В конце концов, наступил новый день — первый день лета!

   Тёти Лины дома опять не оказалось, зато были на кухне круглые пышки — тёплые и мягкие — на закрытом полотенцем большом блюде, молоко в трёхлитровой банке в холодильнике, а на холодильнике, на дверце — записка, где тётя сообщала, что придёт поздно, и я могу заниматься, чем угодно, но сначала должен сходить в магазин и купить…

   «Должен сходить в магазин» меня пришкварило крепко, я даже сперва рот приоткрыл. А потом… потом засмеялся и глянул, что там мне приказано купить.

   А ниже‑то был солидный список. К записке прилагался ключ от дома. Толстенький, увесистый, длинный, бородчатый, несовременный — но в то же время новенький, как видно, недавно сделанный на заказ. С синей биркой. На бирке было написано красным: «Владик». То есть — это был полностью мой ключ. Я покрутил его в руках. Дома у меня было три ключа — от трёх врезных дверных замков — и электронная «таблетка» от подъездной двери. Много. Куда больше, чем надо.

   Я прицепил ключ на брелок в кармане и решил, что надо всё‑таки начинать утро…

   …Я начал его с того, что привёл себя в порядок, съел три пышки, выпил стакан молока (густого, сладковатого, непривычного, но очень вкусного — я неожиданно сообразил, что оно «настоящее», «из‑под коровы»), потом сделал бутерброд с сосиской и горчицей и вернулся к себе, чтобы забрать ноутбук, модем и проверить почту. Поскольку в комнате не сиделось совершенно, я выбрался в сад и устроился на скамеечке возле двери.

   Связь была отличная, «со свистом», даже неожиданно. На адрес нападала куча разных сообщений. Я бегло просмотрел их… и вдруг понял, что совершенно не хочу на них отвечать. Да и что отвечать? И кому? Какая‑то дурацкая рассылка музыкальных сайтов и туристических фирм, на которую я подписался в то или иное время… Поздравление с Днём Защиты Детей от школьной администрации. Си–пец. День Защиты… Фотка одного моего школьного полуприятеля — он катается на параплане на каком‑то «берегу», плюс подпись: «Йо!» — всё письмо. Мда, нам школьная практика не грозит… кстати, а что это вообще такое? Надо будет у тёти Лины спросить… От нескольких знакомых и полузнакомых девчонок — в стиле «олбанского языка»; я как прочёл начало первого: «С бодрым утром, кросавчег!» — так и не стал читать дальше. Водя мышкой, я на всякий случай вскрывал письма и тут же убирал их. От матери ничего не было. А самым последним оказалось письмо некоего [email protected], помеченное просто Re. Я помедлил. На всех моих компах были установлены мощнейшие автоматически обновляемые антивирусы. А такие неожиданные адреса чаще всего — просто спам. Типа «я есть профессор дочь Мабумба Ябумба находясь в лагере беженец в Сомали. Я иметь один миллион долларов…» и так далее. Ладно… Я вскрыл письмо. Оно состояло из нескольких слов:

БУДЕТ ХОРОШИЙ ДЕНЬ

   Немного удивлённо я тщательно проверил — нет ли чего «пристёгнутого».

   Нет. Только эти слова.

4. БУДЕТ ХОРОШИЙ ДЕНЬ

   Негромкий, но отчётливый стук в дверь заставил меня подскочить на скамейке — казалось, что постучали по дереву рядом со мной. Странная в этом доме акустика; я вспомнил, что вместо звонка у входной двери висел на цепочке солидный резной молоток.

   Пока я добирался через лабиринт до входа, стук повторился. Нельзя сказать, что кто‑то колотил в дверь — нет, стук был таким деликатным… но настойчивым. Наверное, постучали бы и в третий раз, судя по стуку, уходить там вообще не собирались. Но тут я открыл дверь.

   Точно. Посетитель уже подносил руку к молотку снова — и, когда дверь распахнулась, отдёрнул её, словно его поймали на попытке открутить этот молоток и унести его с собой. В таких случаях люди чувствуют себя глупо, как будто их правда поймали на чём‑то неприличном, но посетитель был, как почти сразу выяснилось, не из тех, кто это хоть как‑то показывает.

   Сам по себе он оказался мальчишкой моих лет — из тех, кого презрительно дразнят «девчонками» и про которых обожают говорить всякую пакость: с нежным, тонким, хотя и загорелым лицом, большими синими глазами, пухлыми губами и копной золотистых волнистых волос. Правда, нередко все дразнилки держится лишь до первой драки. И это был как раз такой случай. Как я определил? Да просто. Инстинктом — тем самым, который меня никогда ещё не подводил. Уж больно внимательно — и за какую‑то секунду — он оглядел меня всего. И я могу поклясться — оценил. В комплексе.

— Извини, — слегка удивлённо сказал мальчишка. Он был одет очень просто: в какую‑то нейтральную серую майку без рисунков или надписей, шорты из синтетики, спортивные тапки (их иногда гордо называют «кроссовками») на босу ногу, покоцанные наколенники, такие же налокотники и потрескавшиеся перчи без пальцев. — А Юрка у себя?

— Нет, — я покачал головой. — Из похода ещё не вернулся.

— Как не… — мальчишка вдруг тряхнул головой, улыбнулся широко и искренне: — Ой. А, конечно, что это я. Вот ведь. Забыл, — он повторил улыбку. — Извини, — и шагнул назад с крыльца, продолжая мне улыбаться во все зубы.

— Что там, Ром? — услышал я высокий девчоночий голос.

— Ничего, — весело ответил Роман (?), идя к калитке по узкой дорожке, выложенной серыми шероховатыми плитками, по краям заросшим землёй. А я увидел, как за калиткой выдвинулось колесо зелёного скутера, на котором сидела девчонка. Отталкиваясь ногами, она подкатила поближе, придерживая на сиденье два шлема. И глядела сюда, в нашу сторону.

   Девчонка была тоже моих лет, в камуфляжных майке и шортах, тоже в налокотниках–наколенниках–перчатках — таких же, как у этого Романа, но в высоких дорогих кроссовках. Она смотрела на меня какую‑то секунду — спокойным долгим взглядом. Я ни разу ещё за всю свою жизнь не встречал таких взглядов у девчонок — их взгляды на мальчишек, как правило, насмешливо–испуганные или жадно–собственнические. Потом перебросила на грудь совершенно несовременную золотистую косу, толстую и длинную, подала шлем мальчишке, сама очень ловко нахлобучила прямо поверх косы второй (шлемы были понтовые, копии шлемов имперских штурмовиков из «Звёздных Войн»), они перебросились какими‑то словами, Роман сел за руль — и скутер, негромко заворчав, исчез за оградой.

   Я постоял минуту на крыльце. Странный был какой‑то разговор, если подумать. Неуловимо–странный. Напряжный, как проволока под током: обычная проволока, а попробуй — тронь… Как в приключенческой книжке — например, у Олега Верещагина: беспечный городской пацан, новое место жительства, пустой загадочный дом… трахбабац — из‑за угла выползает окровавленный чел и перед смертью хрипит из последних сил Страшную Тайну, которая нипочём не должна достаться Буржуинам и агентам ВТО… Ну а дальше надо идти Спасать Мир, а как же?

   Я сошёл с крыльца, дошёл до угла и заглянул за него. За углом сидела на подёрнутом пятнами мах старом бетоном отливе жаба — большая, серо–зелёная. На меня она смотрела хладнокровно и пристально. Оценивающе.

— Не буду я тебя целовать, зачем мне принц? — сразу огорчил я её. — Ещё один нахлебник для тёти?

   Жаба моргнула и отвернулась. А я пошёл обратно на крыльцо, размышляя: а может, получилась бы принцесса?..

   …Улица, на которую я вышел, была тёплой, полной плотным дремотно–тихим воздухом — и вопиюще пустынной. Вчера я как‑то на это внимания не обратил, хотя мы шли по ней — наверное, не заметил от усталости и внутреннего раздрая. Только около заросшей почти по кругу молодыми лопухами водоразборной колонки спали бок о бок в тени рыжая крупная кошка и чёрный упитанный щенок — да возле третьего от тётиного дома на широкой резной скамейке у островерхой калитки сидела, подперев подбородок мощной клюкой, кондовая бабуля. Настолько кондовая, что я, проходя мимо, вежливо сказал:

— Здрась… — и только что не отвесил земной поклон.

— Здравствуй, малОй, — не обманув моих ожиданий, сурово скрипнула бабуля, а потом долго смотрела мне вслед. Думать так не очень хорошо, но она мне чем‑то показалась похожей на ту жабу. Ну, не в плохом смысле, если вы поняли.

   Середина улицы была асфальтовой, и асфальт оказался вполне новым. А вот тротуары вдоль домов — обычные тропинки. Через заборы — разные, от обычных редких штакетин на планках–поперечинах до глухих плотных дощаников — перевешивались зелёные ветки. Возле пары домов стояли автомобили: радостно–жёлтый ухоженный и даже тюнингованный «зэп» и до беспредела «убитый» траурно–чёрный «форд–фокус».

   Всё. Больше никого и ничего.

   «А ну и ладно!» — подумал я. И подумал ещё, что у меня — очень хорошее настроение. А это, честное слово, очень и очень важно по нынешним креативным временам — когда просто хорошее настроение…

   …Магазин оказался за углом улицы, на которой жила тётя. Маленький, по–моему, переделанный из какого‑то сарая или вообще из электрощитовой будки, но бойкий. Настолько бойкий, что в очереди из трёх человек я проторчал десять минут — стоявшая как раз передо мной тётя завела с продавщицей сложный и мало логичный разговор о детях (то ли своих, то ли вообще). Причём никто из стоявших за мной (ещё трое) ни словом не возмутился. Там приняли это, как должное и начали обсуждать какие‑то свои проблемы. Но купить удалось всё и сразу, а цены меня поразили — они были почти вдвое ниже московских. Правда, я никогда не слышал таких названий фирм, которые значились на упаковках. Наверное, это были местные производители. Ничего, с хмурым злорадством подумал я, вот вступит наше Отечество всё в то же ВТО — тогда попрыгаете…

   …Я отволок две тяжёлые сумки в дом, разложил покупки по местам… и тут меня осенило. Вновь включив ноут, я добрался до нужного сайта — и вскоре просматривал на телефоне карты Северскстали и окрестностей.

   Город действительно окружали леса и огибала река — один из притоков знаменитой Оби. С севера к жилым кварталам прилегал целый район брошенных заводов — почти такой же город по площади. Нашлись и собственно «городские» сайты: официальный сайт городской администрации, какая‑то фототусовка любителей природы, музыкальный сайт, ещё парочка частных…

   Я уже отключил компьютер, когда сообразил, что не нашёл ничего о ролевиках. А эта публика как раз обожает создавать свои сайты. Один ролевик в городе есть — считай, уже имеется самопальный сайт под гордым названием «Святибор» или «Кухулин».

   А тут ничего подобного…

   Ну что ж. Раз все дела сделаны — то, пожалуй, можно просто–напросто пойти, как говорится, погулять. Познакомиться с ближними и дальними окрестностями. Я тщательно запер дом, закрыл за собой, просунув руку между прутьев, калитку на засов (гениально) и зашагал по улице, куда глаза глядят — но в направлении, обратном магазину.

   …Центр города Северсксталь занимали, как определяли их в позапрошлом веке, «присутственные здания». К ним буквально липло такое название. Дома, в которых они располагались, были построены, кажется в позапозапрошлом веке и сохранили все признаки купеческой респектабельности и дворянского благородства. Центр оказался немноголюдным и зелёным, как один большой сквер, только около мэрии и милиции наблюдалось оживление, ясно показывавшее: пилят бабки. Я поискал — правда, довольно лениво, без энтузиазма — школу, но не нашёл её (странно, обычно школы везде сразу бросаются в глаза) и заподозрил, что тут повсеместно так. Но, пройдя запущенным сквером — уже настоящим, даже огороженным — оказался, к своему удивлению, в районе «хрущовок» — так почему‑то называли пятиэтажки, построенные в 50–60–х годах ХХ века. Их было много и они были похожи, как американские солдаты. Многолюдства, правда, и здесь не наблюдалось. Я вспомнил скачанную карту и понял, что это — рабочие кварталы, за которыми — местная узкоколейка, а дальше начинаются брошенные заводы.

   Я приостановился. Мне всегда было интересно лазить по развалинам и брошенным домам. Но именно поэтому я твёрдо знал, что это небезопасно — в таких местах можно нарваться на неприятности. Самые разноплановые. Я огляделся в поисках местных своего возраста. Конечно, знакомство вполне может начаться с драки, но зато потом можно будет расспросить об этих развалинах и даже подбить их сходить со мной.

   Никого. Только опять‑таки бабки у подъездов — уже группками — да стук доминошных костяшек поблизости. Ну, ещё пара–тройка отвратительных мелких визгунов на таких же мелких и визгливых (ну, скрипучих, один чёрт) велосипедах. Так, неспешно бредя между домами и осматриваясь, я в конце концов вышел на окраину.

   Непонятное это было место, я вам скажу. Даже дома стояли сюда глухими, без окон, стенами, как будто отвернувшись. А впереди был большущий луг, за которым виднелись вдали — почти на горизонте — вроде бы какие‑то здания. Видимо, те самые заводы. Стояло жаркое и тихое послеполуденное, предвечернее время, когда солнце ещё и не собирается садиться, но во всём эта ясность — наступает вечер. Странно, как же так додумались — строить жилища так далеко от заводских корпусов… а потом, что ли, возить людей поездом на работу?[9] Или дорога не для этого?

   Нет. Я бы, наверное, всё‑таки повернул обратно. Уж слишком далеко были эти призрачные корпуса. Кроме того, я был одет не слишком подходяще для того, чтобы лазить по развалинам — бортовка салатного цвета, защитные шорты–бермуды и кроссовки на босу ногу, да поясная сумка с телефоном и разными важными мелочами жизни вроде «соболя»[10]. Но…

   Но тут я увидел эту самую железную дорогу.

   Железные дороги для меня всегда обладали неизъяснимым очарованием. Не поездки по ним, не поезда, а именно сами дороги. Рельсы, если точнее. Когда я был совсем мелким, то любил при каждой возможности (а они выдавались редко) вставать между рельсов и смотреть туда, где они сходятся в одну точку.

   Можете смеяться — мне почему‑то казалось, что там начинается сказка.

   Я тогда ещё в них верил, в сказки. Это ведь бывает у каждого ребёнка, просто взрослые стараются поскорей эту веру ликвидировать. Ради блага ребёнка, естественно. И никак иначе. Или заменить «нужными» и «креативными» сказками — про Красную Шапочку–мальчика там или про двух влюблённых принцев…

   …Смешно, конечно. Но я, раздвигая руками ломкие стебли высоких и не колючих, к счастью, сорняков, подошёл к видневшимся рельсам. Они были ржавые, бетонные шпалы между ними высились, как вылезшие из земли кости чудовища — подсыпку то ли смыло, то ли унесли её по домам, образовались целые ямины. Но, когда я встал на шпалу между рельсов и всмотрелся — вдали они всё так же сходились в одну точку.

   Я прищурился.

   И зашагал со шпалы на шпалу — вперёд…

   …Как это чаще всего бывает, с расстоянием было легко обмануться. Нетренированный человек сказал бы, что до заводских корпусов не меньше километра. И добавил бы, что далеко. Но я настроился на то, что шагать придётся не меньше получаса. А то и больше. То есть — на самом деле далеко.

   И я угадал. Через двадцать минут на глаз позади осталась половина расстояния, и я пожалел, что не прикинул по карте, какое же оно тут — это расстояние. И телефон тут, кстати, не брал. Совершенно. Ну а что по шпалам ходить неудобно — знают все, у кого ноги достигли достаточной длины.

   Мне почему‑то начало казаться, что на этой луговине собирались разбивать парк. Никаких внешних признаков не имелось, но это ощущение меня тупо не оставляло. Вокруг плыл тоненько позванивающий горячий воздух, словно я не в начале июня на триста километров северней Москвы, а в середине июля на триста южнее. Рельсы, казалось, уводят не только вперёд, но и выше — а потом вообще расплываются и тают.

   Ну, это только казалось, однако в одном месте рельсы повисли в пустоте над неширокой ленивой речушкой, почти полностью утонувшей в густых лопухах и репейнике. Почти ручьём, можно сказать, но… утонувшей, кстати, довольно глубоко под ногами. До воды было метров пять. Двухэтажный дом, а казалось, как обычно бывает в таких случаях, и ещё выше. Ни шпал, ни мостика под рельсами не осталось. Зато внизу торчали какие‑то балки. Нехорошо торчали, выжидающе как‑то, да ещё и скалились оголённой арматурой. Приглашали, так сказать.

   Я толкнул на пробу одну рельсину ногой, без раздумий (думать в таких случаях вредно и даже опасно) раскинул руки и в шесть шагов перебрался по ней на другую сторону. И, словно в награду, увидел, что впереди — тут и там проткнутые неутомимой травой, выщербленные остатки выходящей откуда‑то справа широкой бетонированной дороги, уводящей прямо внутрь первого корпуса — в большущий квадратный проём, куда можно было с лёгкостью поставить большущий дом… Наверное, к заводу можно было выйти проще, чем ломился я. Но я — не жалел о проделанном пути…

   …Большинство наших страхов живёт в наших головах. И они не сами там зарождаются — их туда вкладывают. Так было всегда.

   Не понимаете? Поясню, о чём я. Я и сам этого не понимал, но три года назад в США, во Флориде, познакомился с одним нашим эмигрантом. Он уехал из России в каком‑то лохматом году — бодрый такой старичок, которого привлекло, что я, разыскивая мелочь в кармашке шортов, чтобы купить мороженое, тихонько ругался по–русски. Обычно пожилые люди зануды, этот самый «миста Хлёпоу» тоже был не без такого, но иногда рассказывал интересные вещи. Ему, кстати, и принадлежало это небольшое пляжное кафе, и я частенько седлал стул возле стойки и болтал с ним про разные разности.

   Я тогда жутко боялся глубокой воды. Получилось так, что незадолго до этого, ещё в России, я набрал в прокате дисков с «ужастиками» и, пока мать занималась какими‑то «делами», допоздна крутил их на плеере. Я тоже не железный и тогда ещё не вполне освоил искусство себе приказывать. Так вот. Ужастики оказались все на морскую тему — разные там «челюсти», «щупальца» и прочие несси с пираньями.

   Как результат, я оказался на берегу океана и в него старался не заходить. Как‑то раз плавал на матрасе и меня вдруг охватил такой страх, что я обмочился. Смешно — к тому времени я не боялся ни маньяков, ни драк с мальчишками старше себя, ни собак, ни темноты. А тут вдруг напустил в плавки от навалившихся мыслей и даже руки в воду не осмеливался опускать, чтобы грести к берегу. Про это я, конечно, этому самому Хлопову не рассказал, но в целом у нас пошёл разговор о страхах. И я признался, что боюсь глубокой воды.

   И вот он мне сказал интересную вещь. Когда ему было столько же лет, сколько мне, он жил на берегу Тихого океана, где‑то на Дальнем Востоке. Они не вылезали из воды часами. И никто ничего не боялся. Никому просто–напросто и в голову не приходили те страхи, которые терзали меня! (И, как выяснилось, не меня одного — оказывается, чуть ли не 30% американцев — взрослых людей! — боятся океана по той же причине, что и я!) Потом, сказал этот самый Хлопов, кому‑то пришло в голову снимать фильмы о страхах. И через кинотеатры, а потом — через видео стали заражаться одними и теми же страхами миллионы людей. А на самом деле эти страхи — просто в людских головах. Это даже не их собственные страхи и вообще не реальные страхи. И получается идиотизм — вполне реальных преступников люди боятся намного меньше, чем «челюстей», например.

   Мне эти рассуждения показались тогда не совсем понятными, но очень интересными. И я спросил, а вообще боялся ли он чего‑нибудь такого в детстве? Старик задумался и сказал, что, пожалуй, нет. Что тогда все вокруг были уверены: человек — самое могучее существо на свете, а ничего сверхъестественного просто не бывает. Время было такое. Поэтому его страхи были только реальными. И короткими, совсем не отравлявшими жизнь. Он рассказал, как однажды на спор залез на мачту грузового крана и вдруг испугался высоты. Застрял там, наверху, с трудом смог спуститься вниз. Но уже через полчаса страх полностью прошёл.

   Я, помнится, ему немного позавидовал. А позже и сам понял, что в окружающем мире хватает страшного — и незачем себя пугать Фредди Крюгерами и Джиперсами–Криперсами. Да и нестрашными они какими‑то стали. Подрос я, что ли?

   Но страхи у меня остались.

   Остались.

   Ведь вообще‑то люди пугали себя почти всегда. Вот та же Баба Яга. Ну кто её сейчас боится? А лет триста назад — боялись, да как! И верили, что она существует. А это ведь и было почти то же вложение «готовенького» страха в человеческие головы, только не через видео, а через сказки–песни там разные. Как там Дед Мазай у Некрасова говорит? » — А леший? — спрашивает охотник, ну, в смысле, не страшно ли деду в лесу. И дед смеётся, отвечает что‑то такого типа, что: — Не верю!.. Ночь напролёт его звал–поджидал, да никого я в лесу не видал… — но тут же, что интересно, сам же и признаётся: — Ночью? Вот ночью робел я и сам. Очень уж тихо в лесу по ночам…» Так что верь–не верь, а всё равно какой‑то иррациональный страшок в любом человеке живёт. Наверное, из прадавнего прошлого. Главное — не дать ему себя оседлать, а то не отобьёшься потом.

   Я и не давал. И в общем‑то уже давно без труда.

   Но сейчас мне стало жутковато.

   Нет, не от того, что я представил каких‑то вставших из могил мертвецов–передовиков производства, навечно прикованных к ржавым станкам зомби — отстающих и лодырей — или мрачную Тень Последнего Директора Завода. А просто — уж очень громадными были помещения. Громадными, солнечными — и пустыми. Казалось, что я попал в страну великанов, вымерших от какой‑то эпидемии. Что‑то похожее у меня получилось в Египте, когда я подошёл к сфинксу. Меня буквально раздавило величественное равнодушие монумента.

   Почти то же вышло и теперь. Я медленно шёл по этим великанским комнатищам, и у меня не хватало воображения представить себе, сколько же тут работало людей и для чего могла понадобиться вся та продукция, которую они выпускали. Это же моря металла!

   А потом мне стало… грустно.

   Да. Страх ушёл совсем и появилась грусть. И снова — у меня так тоже уже было, когда я в Англии смотрел музей бронетехники. Могучие машины, казалось, тяготятся быть «экспонатами». В их молчании чудился тоскливый укор рыцаря, которого принудили развлекать туристов «потешными боями». И я, помню, тогда вечером фантазировал, как по ночам к танкам приходят их прошлые экипажи, заводят моторы и «вспоминают минувшие дни», как у Пушкина.

   То же я ощутил и здесь. Как будто вошёл в кузницу, где ковали могучее волшебное оружие, потрясавшее мир — и увидел, что горн потух, наковальня опрокинута набок, и среди стоек с подёрнутыми ржавчиной инструментами висят в пыльной серой паутине высохшие мухи…

   Не знаю, что уж меня так забрало.

   Завод был выпотрошен, как похищенная и брошенная бандитами сумка инкассатора. Всё, что в нём имелось мало–мальски ценного — вплоть до кусочков чермета — давно уже «хозяйственно» вынесли и вывезли на скупку или в священное личное пользование. Сейчас это были просто голые корпуса, соединённые молчаливыми переходами и разделённые жаркими двориками, в которых росла трава и тянулись к солнцу берёзки. Во двориках пригревало солнце. Стены тут и там оказались расписаны разными слоганами той или иной степени тупости, но в общем‑то не так уж сильно. И насрано оказалось мало на удивление. Наверное, у большинства гопников не хватало терпения пройти расстояние от города до завода. Или где‑то в округе имелись более интересные места.

   Но всё‑таки люди здесь бывали. Кроме надписей я натыкался то на сигаретную пачку, то на пустую бутылку из‑под пива, то на кострище с самодельными сиденьями вокруг него… А потом увидел наискось написанное чёрной краской на стене и совершенно непонятное, но какое‑то пугающее:

(автор плохо залил изображение)

   Я несколько раз оглядывался на эту странную надпись, пока шёл через цех.

   Пройдя через очередной дворик, посреди которого высились остатки фонтана — какая‑то птица вроде аиста или журавля, не поймёшь, широко распростёрла крылья и закинула голову с открытым клювом, откуда, очевидно, когда‑то била вода — я вошёл в узкий коридор с дверями по сторонам. Судя по всему, тут располагались в прошлом административные помещения. На дверях ещё оставались следы табличек — наверное, они были металлическими, вот их и свинтили…

   И, сделав два шага по этому коридору, я понял, что не один в нём.

   Понимание пришло быстро и отчётливо. Где‑то рядом была не собака, не кошка, не крыса, не птица.

   Человек.

   Я остановился и достал нож. Открыл клинок. Без испуга — на всякий случай. Чаще всего просто ножа в руке и ясно продемонстрированных решительных намерений бывает достаточно, чтобы отпугнуть любителей острых ощущений. Кроме того, скорее всего это был просто какой‑то бомж, сам не слишком‑то желающий со мною встречаться. Хотя… вообще‑то странным характером должен обладать человек, рискнувший поселиться в этом месте. Всё равно, что одному жить в целом городе. Приятного мало. Я бы не рискнул.

   А ощущение не уходило. Я заглянул в одну комнату. В другую. Постоял, пережидая вспыхнувшее желание бежать отсюда. Вернулось любопытство, но я загадал — если и в следующих двух комнатах никого не будет, я просто уйду. Значит — или не хочет встречаться или… или заманивает.

   В обоих случаях мне с ним видеться незачем.

   Посреди третьей комнаты лежал ворох старых газет. В ней было пыльно и солнечно, а через окно я увидел ещё какой‑то внутренний дворик, через который трусила тощая собака с вывешенным розовым языком. Я присмотрелся — на верхней газете неярко чернел на пожелтевшей бумаге лозунг про квартиру каждой семье к 2000 году.

   Лажанулись, прямо скажем…

   …Я вошёл в четвёртую комнату.

   И сразу узнал его.

   Подбородок вперёд, лицо загорелое, русые недлинные волосы в беспорядке. Морщинка между сведённых бровей сейчас была глубже, а глаза, неразличимые цветом на фотке, в жизни оказались серыми, обычными. Только остановившимся, неживыми от боли.

   Мой кузен сидел на старом столе, глядел на меня, тяжело дышал, кривя губы — и зажимал ладонью правое плечо. Ладонь была красной, а между судорожно втиснутых в камуфляжную ткань пальцев торчал какой‑то прут.

   Торчал в плече у Юрки.


5. НИЧЕГО НЕ СПРОСИШЬ[11]

— Помоги, — сказал он отрывисто, быстро, словно меня и ждал, да при этом ещё и хорошо знал — и уперся одной ногой в пол. Он был одет в просторный камуфляж и сапоги — офицерские, хромовые, кажется, называются. Я в первый раз в жизни видел на своём ровеснике такие сапоги и почему‑то этому удивился больше всего. Поверх камуфляжа — охотничий жилет со множеством отделений. На широком — тоже офицерском — ремне висели большая фляжка, пустые большие ножны и пятнистый поясной рюкзак, помеченный зелёным значком:


Новое место жительства

   и чёрной лентой с белой надписью:

Русский Орден Освоения

   Всё это я увидел сразу, с ходу, одним взглядом — и не осознал, потому что вздрогнул, когда он сказал снова:

— Помоги.

   И только тут до меня дошло наконец, что Юрка меня не узнаёт. Да нет — просто не знает и, естественно, не узнаёт. Почему‑то это показалось мне оскорбительным, хотя ничего более идиотского, чем оскорбляться в такой ситуации, и придумать было нельзя. Я даже открыл рот, чтобы сказать по этому поводу пару ласковых, но именно в этот момент понял, что ему очень больно. И что это всё по–настоящему.

   Я молча подскочил, ещё не зная, что делать. К счастью, Юрка это сообразил и без меня, потому что сказал, убирая руку:

— Режь жилет, куртку… всё режь, давай.

   Нож я всё ещё держал в руке. Но прикасаться к плечу было страшновато. Я стиснул зубы и с треском прорезал плотную ткань жилета, куртку, потом — пятнистую майку. Спустил обрезки с окровавленного плеча и не удержал выдоха:

— Охххх…

   Кровь на коже уже подсыхала. Но вокруг торчащего толстого — в палец — чёрного прута тело было синим и вздувшимся бугром. Видеть это оказалось неприятно. Мягко сказано, что неприятно. Отвратительно это было.

— Что… это? — спросил я, не сводя глаз с плеча.

— Болт, — ответил Юрка, как‑то по–собачьи дыша где‑то над моей склонённой головой.

— Что? — переспросил я. Он терпеливо ответил:

— Арбалетный болт… Посмотри с той стороны.

   Это было не ахти как вразумительно, но я понял и посмотрел на спину. Там, изнутри, что‑то тупо и противно выпирало под кожей. Теперь меня замутило — при виде крови и раны ещё ничего, а при виде этой шишки стало, если честно, физически тошноватенько.

— Почти насквозь, — сказал я чужим голосом, выпрямляясь.

   Юрка нехорошо, как‑то нелюдски, оскалился и левой рукой полез в сумку. Достал аптечку — весёленько–оранжевый прямоугольный ящичек, помеченный полустёршимся красным крестом в почти уже неразличимом белом круге. Посмотрел на меня нерешительно:

— Слушай… я тебя не знаю… Ты не убежишь? А то если мы начнём, и ты ноги сделаешь со страху, мне может настать реально хана.

— Надо в больницу, — сказал я. Он дёрнул здоровым плечом:

— Нельзя… Да там ничего такого, ни кость, ни артерии не задеты… Не убежишь?

— Не убегу, — сказал я.

   Он молча кивнул, достал из аптечки цилиндрик шприца. Зубами снял колпачок, плюнул его на пол и буднично воткнул иглу в плечо. Я передёрнулся, сморщившись, а Юрка, сделав укол и отшвырнув пустой шприц, прикрыл глаза и сказал:

— Погоди, сейчас задурею… Надо болт протолкнуть, понял?

— Как… протолкнуть? — у меня пересох не то что рот — всё, до самых кишок. Не открывая глаз, мой кузен пояснил:

— У него шипы скошенные, тянуть нельзя… надо толкать… — эти слова он произнёс бессвязно и добавил: — Блин, вот это дало… — слова наплывали одно на другое и смешивались. — Я… ты давай… скорее… — он оперся на локоть и улёгся на стол. — Это проходит… быстро… срежешь наконечник… вытянешь древко… аптечка… бинт…

   И, кажется, отрубился полностью.

   Ну и? Можете представить себе такое положение? Начало второго десятилетия ХХI века. Вставшая с колен Россия. Заброшенный завод. На пару километров вокруг — никого. В замусоренной комнате лежит на столе «под кайфом» мальчишка со стрелой в плече. Рядом стоит второй мальчишка и чуть не плачет, потому что больше всего на свете ему хочется сбежать. Это мой кузен угадал. Сбежать хочется. Сильно. Наддать со всех ног и больше про это не вспоминать.

   Я стоял и жевал себе нервы где‑то полминуты. Потом вздрогнул, поглубже вдохнул и взялся за древко. Юрка даже не ворохнулся, и это меня немного успокоило и отрезвило. В конце концов, я за свою жизнь в турпоходах не раз обрабатывал травмы и даже мелкие раны, куда без них. При этой мысли я неожиданно собрался окончательно и понял, что, в принципе, как ни крути, а я могу или сбежать — или помочь этому парню. И что я могу помочь, а значит тут и рассуждать не о чем.

   Я надавил — сразу, сильно, резко, стараясь, чтобы стрела не отклонялась в стороны. А то ещё рвану чего не того, и как потом быть? При этом я сам так стиснул зубы, что они захрустели — и ощутил рукой другой хруст, мерзкий и мокрый: стрела медленно проходила, пролезала через живое тело. Юрка протяжно, болезненно замычал и пошевелился — я рефлекторно придавил его свободной рукой, испугался — но в этот момент…

   Болт пошёл свободнее. И я увидел, что с другой стороны плеча торчит окровавленная металлическая шишка — блин, мне она показалась чуть ли не с сосновую размером, вся (у меня от омерзения волоски на коже встали дыбом) в мелких, хищных крючках. Оружие садиста, такое ещё не сразу сделаешь, это нужно очень сильно людей… э… любить. Специфически. Я бы таким не стал убивать даже бешеную собаку.

   Я сглотнул. Открыл пилку на «соболе» и стал спиливать древко пониже наконечника. Я старался прочно держать древко, но оно моталось в теле — и я почти ощущал боль от этого, как будто болт торчал во мне. «Будет хороший день,» — вспомнилось мне, и я плюнул на пол, не прекращая жутковатой работы.

   Отличный день.

   Наконечник отвалился с глухим стуком, как будто ждал этого плевка.

   Я, как мог, подстругал древко — и рванул его обратно из тела. Так, что отлетел в сторону и едва удержался на ногах: оно вышло очень легко.

   Юрка застонал и перекатился на спину. Я поднял к глазам кулак с окровавленной деревяшкой — и увидел на ней заляпанный алым, но различимый чёрный знак — чёрного паука… У кого‑то из здешних ролевиков явно была извращённая фантазия. Да и что это вообще за игра такая — из арбалетов по живому человеку?! Бушкова переели, что ли?!

   Ох йо!!!

   Отшвырнув обломок, я схватился за аптечку. Из обеих ран вяло, но безостановочно текла тёмная кровь. Некогда было думать, чистая дырка, или нет. Я схватился за «рюкзак»[12], раздёрнул пошире подушечки и стал затыкать раны. Туго затянул стяжку, на всякий случай найденным тут же обычным бинтом притянул ладонь Юрки к плечу — «иммобилизовал конечность», как нам талдычили. Он застонал снова, напрягся, стараясь выбраться из наркотического дурмана. Что‑то пробормотал. Замер, как будто расплылся по столешнице.

   Что я мог сделать? Я присел рядом на стол и стал ждать. Теперь мне не было ни страшно, ни как‑то особо противно. Растерянность прошла полностью. Временами я посматривал на Юркино плечо, но кровь не шла, даже не сочилась. Но ею очень сильно пахло в комнате. Тяжёлый тёмный запах… От него рот сам собой высыхал, появлялся на языке противный вкус.

   Честно сказать, я хотел заглянуть в рюкзак на поясе кузена, но удержался. Чтобы занять руки, снял с того же пояса фляжку — в ней была вода, половина, не меньше полулитра. А я‑то водой не запасся — и отпил. Тёплая, но лучше такая, чем никакая; я только теперь ощутил, как хочу пить — и напился уже как следует, всё же оставив примерно половину Юрке. Очнётся — точно будет хотеть пить тоже. После кровопотери всегда хочется пить…

   …Что же с ним случилось? Дружки — этот Роман с девчонкой — думали явно, что он дома. Тётя Лина определённо говорила, что в походе. А он оказался тут, да ещё с арбалетной стрелой в плече. Случайное ранение, играли и заигрались? Такое бывает, я знал похожие случаи. Шарахнут, не думая, а потом дружно разбегаются вместо того, чтобы помочь… Одного моего знакомого так чуть не угрохали из пружинного ружья для подводной охоты. Но вроде как уже не в этом возрасте… Или реально хотели убить?! А кто? Зачем? И почему так странно‑то?!

   Я — чисто ради интереса — опять достал свой телефон, пощёлкал. Фик… Ну правильно, так и было задумано бдительными органами, в случае чего ни один шпион с завода дозвониться своему начальству не сможет… вот бред‑то в голову лезет, не было тогда мобильников… Осмотрел разрезанный жилет Юрки — там оказалось полно разной мелочёвки, типично туристской, рассованной с толком, умело — всё под рукой. Ножны на поясе были от здоровенного ножа, тесака, скорее всего. В отдельном кармашке сохранился ещё один нож скелетный[13], «гарпун». Ага, раз «гарпун» — значит, в ножнах висел «бобр», они в комплекте идут. Здоровенный тесачище, настоящий набор «всё для всех». Пилить можно, рубить, проволоку гнуть, даже землю копать. Кошку из рукоятки сделать можно… если приспичит. Неужели где‑то посеял? Жалко, вещь такая, посеешь — не прорастёт…

   Я вздохнул. Ещё раз потрогал жилет. Тоже вещь хорошая, а я его так от души распорол… В наплечном кармашке, как раз под разрезом от моего ножа, прощупывался какой‑то твёрдый кусок. Решительно расстегнув липучку, я достал…

   Хм. Я не без труда, почти вывернув кармашек, достал небольшой — с грецкий орех — угловатый камешек. Тёмный… но в какой‑то момент, вертя находку в пальцах, я различил в его глубине сиренево–фиолетовый огонек и посмотрел на свет.

   Камешек зажёгся мягким фиолетовым пламенем. И я понял, что это такое — мгновенно. Я видел такие камни — неогранёнными в музеях, обработанными — в украшениях.

— Аметист! — вырвалось у меня.

   Говорят, здешние реки иногда выносят в Ледовитый океан драгоценные камни, вымытые из скал Южной Сибири. Но передо мной был камень, явно ещё недавно находившийся в земле или в скале — совсем необкатанный, весом не меньше ста пятидесяти карат[14].

— Положи, — услышал я сиплый голос.

   Юрка привстал на локте. Глаза у него были всё ещё крепко очумелые, но говорил он твёрдо и повелительно. Да, мой братец совсем не походил на чокнутого ролевика.

— Я не собирался его брать, — ответил я, опуская камень на место. — Просто стало интересно.

   Он сел, качнулся, покосился на повязку, потом отвёл глаза и оперся здоровой рукой о стол:

— Это аметист, — хмуро сказал Юрка. — Сто шестьдесят семь карат. Но после хорошей огранки будет не больше ста двадцати.

— Можно не гранить, — сказал я, сам удивляясь нелепости такого разговора. — Просто отшлифовать, чтобы заблестел. Потом оправить в серебро — в виде листьев сирени. И сделать перстень. Например. Аметисты стоят двести долларов за карат, будет где‑то двадцать тысяч… — я сказал и сам поперхнулся.

   Он хмыкнул. Посмотрел на меня не то чтоб с приязнью, но с отчётливым, пристальным интересом.

— Ты не здешний, не из нашего города? — уточнил он. — Я тебя не знаю,

— Знаешь, — возразил я. Юрка окинул меня взглядом снова. Дёрнул углом рта, но ничего не сказал, и я вынужден был продолжать сам — получилось не так эффектно, как если бы он стал удивляться, возражать и расспрашивать дальше: — И я тебя знаю. Ты Скиба. Юрка Скиба. А я твой двоюродный брат. Влад Сторожилов.

   Мне доставило удовольствие увидеть, что он удивился. Но тут же удивление сменилось на его лице открытым, нескрываемым презрением. Просто убойным презрением, я бы сказал.

— А, турист… — сказал он. — Удивительно, что тебя занесло сюда. Сказка просто.

— Туристы любят осматривать достопримечательности, — ответил я. — Ну что, дотащимся до дома? Тебя там уже дружки ищут.

   Вообще‑то я хотел его прямо спросить, где он ухитрился заработать такое ранение. Но это желание пропало из‑за явной враждебности, которую он даже не хотел скрывать. Да, похоже, всё здорово осложнялось. Я и раньше встречал такую реакцию на «богатеньких», но с Юркой мне год жить под одной крышей… Плоховато.

   Он между тем напился из фляжки и спросил, неловко завинчивая её одной рукой:

— Где тесак?

— У тебя не было.

— Блин… — Юрка слез со стола, но тут же вспотел — крупный пот буквально обсыпал лицо — побледнел и сел обратно, закрыв глаза и прикусив губу. Тяжело задышал, уронив голову. Посидел, с одышкой перечислил: — Жилету хана, куртке хана, тесак посеял… везение. Поможешь дойти домой?

— Да, — я взял его тон — отрывистый и неприязненно–деловитый.

— Матери ни слова не говори.

— Не беспокойся.

— Помоги задрапироваться, — он кивнул на своё порезанное барахло.

   Я кое‑как замаскировал его обрывками. Критически посмотрел — получилось ничего, кузен мой походил теперь не на жертву неудачной попытки убийства, а скорее просто на оригинальничающего молодого человека. Правда, на ногах этот оригинал стоял не без труда, то и дело морщился и нехорошо опускал голову. Я наблюдал за ним без особого сочувствия. Судя по всему, он вообще в сочувствии не нуждался. А Юрка между тем оттолкнул ногой под стол то, что осталось от стрелы, и тихо что‑то сказал. По–моему, ругнулся.

   И я не выдержал.

— Кто тебя так? — спросил я. Юрка ответил бешеным взглядом. Но это была злость как раз не на меня, я уловил сразу.

— Да так… — он неожиданно улыбнулся. Той улыбкой, которые в старых романах назывались «зловещими». Раньше я не думал, что можно и правда улыбнуться зловеще, особенно в нашем возрасте; то, что гопники из подворотен принимают за «зловещие» улыбки — это так, просто тупая дебильная лыба. Нет. Оказывается — можно. Так улыбался, наверное, какой‑нибудь лощёный виконт, который запросто зарежет человека, но при этом постарается не запачкать своих кружевных манжет и не залить некрасиво всё вокруг кровью. — Неудавшаяся коррекция поведения отдельных индивидуумов в условиях нестабильного социума.

   Хм. Я про себя оценил ответ на «5+». После такого ответа 99% наших ровесников интуитивно понимают, что их роняют ниже уровня плинтуса и лезут в драку, хотя не понимают, что именно им сказали.

   Отвечать я не стал — молча подставил плечо.

   Юрка так же молча пошёл к дверям сам.

* * *

   Честно говоря, мне очень хотелось «сдать» Юрку, когда мы вернулись домой. Благо тётя Лина как раз перед нами вернулась тоже. Потому что он вёл себя совершенно хамски. Так, как будто я пустое место. «Поможешь дойти домой», видимо, было сказано в приступе слабости — он даже по рельсе над речушкой прошёл сам, не глядя вниз и не покачнувшись ни разу. Короче, вёл себя так, как будто меня вообще нет, и я ощущал себя всю дорогу каким‑то ничтожным хвостиком. Это не могло не удручать. И не то чтобы я так уж хотел задружить с кузеном. Нет. Жил раньше один — и теперь обойдусь. Мне просто было до чёртиков интересно, что же с ним произошло и что значит вся эта история. Кроме того, я был почти уверен, что тётя Лина расстроится, если мы «не найдём общего языка». А мне ужасно не хотелось её расстраивать.

   Пожалуй, она была первым в моей жизни взрослым человеком, чувства которого я принимал близко к сердцу. Чувства которого на самом деле, не на словах, для меня что‑то значили — и значили не потому, что я от этого взрослого чего‑то ждал…

   …А вообще Юрка вёл себя очень ничего. Мужественно. Шутил, увлечённо рассказывал о каких‑то случаях в походе. Болтал ногой, держа на большом пальце шлёпку. Смеялся, с удовольствием озирался — как человек, вернувшийся домой после долгого отсутствия. И не подумаешь, что у него недавно в плече торчала настоящая стрела и из него вытекло не меньше стакана крови.

   Правда, мне в какой‑то момент показалось, что тётя Лина что‑то заподозрила. Она очень радовалась сыну, обцеловала его (Юрка скривился преувеличенно брезгливо, но не стал отстраняться — а я заметил, что он потихоньку приобнял мать и… и позавидовал, и стало мне как‑то не так…), но за столом она нет–нет да и поглядывала тревожно. И только после того, как мы поели и я помогал таскать посуду в мойку (да, вот такой я простой по натуре и близкий к народу), она тихо сказала:

— Владик, ты, пожалуйста, не обращай внимания на Юрика. Что он так… тебя отталкивает. Просто это сначала…

— Да всё нормально, — почти искренне сказал я. В принципе, я не соврал — всё и правда было почти нормально, если не считать моего так и не утолённого любопытства.

   Я хотел ещё добавить, чтобы она не брала себе в голову, но в этот момент снаружи послышались шаги, шум, и девчоночий голос взвизгнул: «Юр!»

   Тётя Лина улыбнулась и одними губами сказала со смесью ласковой насмешки и гордости:

— Нина… его девушка.

   Я выглянул в коридорчик, не смог удержаться.

   Утренняя девчонка стояла, сцепив руки на затылке Юрки. На крыльце виднелся и тот золотоволосый «мальчик–колокольчик» (он улыбался во весь рот), но главной в живой картине всё‑таки была девчонка. И то, как они с Юркой стояли, мне о них многое сказало.

   И ещё больше запутало.

— Тёть Лин, — шагнув обратно, я вспомнил и решил выяснить этот вопрос — чтобы просто что‑то сказать, да и потому, что мне было правда интересно, — а что такое школьная практика?

   Тётя немного удивлённо посмотрела на меня, даже нахмурилась. Потом улыбнулась:

— Две недели работы летом в школе — по четыре часа в день. Ученики с пятого класса обязаны отрабатывать.

— В каникулы?! — удивился я. Тётя Лина кивнула. — А какие работы?

— На участке приусадебном, с ремонтом помочь, — начала перечислять она, — в классах как следует убраться… дел вообще‑то много. У вас такого нет?

— Нет, — подтвердил я. — Ну… мы… в смысле, родители, деньги платят, на них нанимают, кого надо, покупают разное там… А сами — нет.

— То‑то и оно, что сами — нет, — неожиданно резко сказала тётя.

— Разве это неправильно? — мне захотелось не спорить, нет — просто на самом деле выяснить этот вопрос. — Ну вот честно — какая от нас помощь? Только под ногами болтаемся, разве нет? А нанять профессионалов — они же всё сделают быстрей, качественней…

— Понимаешь, Владик, — голос тёти стал грустным, — наверное, ты прав. Но меня вот в детстве учили, что школа — наш второй дом. Я как‑то в это верила… и до сих пор верю, если честно. А разве в доме не надо прибираться самому?.. Хотя… — она внимательно посмотрела на меня и не договорила. Но я понял и немного сердито ответил:

— Я у себя всегда сам убирался. А так да. Уборщица специальная приходит каждые два дня. Ну и что плохого в том, что и чисто — и человек заработать может?!

   Я знал, что я прав. Без шуток прав. Но в моих словах было что‑то… что‑то, отчего моя правота становилась маленькой и какой‑то скользкой, как глист. А очевидная неправота тёти Лины почему‑то превращалась в правоту.

   Она и не ответила. Только протянула руку и вдруг взъерошила мне волосы.

   Я окаменел от неожиданности. А следующее, что я ощутил — были сладкие мурашки по всему телу.

   Я спрятал глаза. Но это было ни к чему — тётя уже уходила по коридору…

6. ПОСЛЕ НОЧИ — ДЕНЬ

   Хотите почувствовать себя идиотом? То есть — настоящим, полным?

   Представьте себе, что вы сидите в комнате один. А неподалёку от вас, в другой комнате, совершенно на вас не обращая внимания, куролесят ваши ровесники. А вы не можете к ним пойти, потому что… потому что робеете. И вы знаете, помимо прочего, что им до вас нет никакого дела. Вы им просто неинтересны. Что есть, что нет.

   Вот тогда вы и ощутите себя идиотом высшей марки.

   Бездна новых ощущений.

— Идиот! — подтверждая мои мысли, завопил ликующий девчоночий голос.

— Держи её, Ромка! — отозвался с хохотом мой кузен. Судя по всему, он оправился от своей загадочной боевой раны и сейчас веселился вовсю.

   Я без наигрыша стукнул кулаком по столешнице. Нет, [email protected] обещавший мне хороший день, явно ошибся. Уже начинало темнеть, а я пока что ничего хорошего не видел. Хотя… я видел много интересного. И получил чудовищный заряд неутолённого любопытства. Может быть, именно это имелось в виду?

   Кроме того, мне ужасно хотелось в туалет. Но почему‑то было стыдно туда идти, пока в доме эта девица.

   Я вздохнул и, усевшись за стол, открыл книгу, которую, не глядя, прихватил из библиотеки. Естественно, это оказалась совершенно нечитабельная вещь — стихи Есенина. Я тихо зарычал и принялся остервенело листать страницы — так, что на лицо повеял ветерок. И вдруг…

   Ну, вы знаете, как это бывает — глаз вдруг цепляется за слово, за строчку. И останавливается — словно якорем в берег.

А месяц будет плыть и плыть, роняя весла по озёрам…

   Я вздохнул. Прислушался ещё раз к весёлому шуму «по соседству». И, найдя эти строчки, начал читать…

   …Устал я жить в родном краю

   В тоске по гречневым просторам,

   Покину хижину мою,

   Уйду бродягою и вором.

   Пойду по белым кудрям дня

   Искать убогое жилище.

   И друг любимый на меня

   Наточит нож за голенище…

   Я оторвался. Помолчал. И дальше читал вслух — тихо, но так, чтобы слышать себя. Я всегда хорошо читал стихи, хотя и не любил поэтов прошлых веков — казалось скучно…

— Весной и солнцем на лугу

   Обвита жёлтая дорога,

   И та, чьё имя берегу,

   Меня прогонит от порога.

   И вновь вернуся в отчий дом,

   Чужою радостью утешусь,

   В зелёный вечер под окном

   На рукаве своём повешусь.

   Седые вербы у плетня

   Нежнее головы наклонят.

   И необмытого меня

   Под лай собачий похоронят.

   А месяц будет плыть и плыть,

   Роняя весла по озёрам…

   И Русь все так же будет жить,

   Плясать и плакать у забора…

   Я отложил книгу. Положил на стол кулаки и тупо уставился на них.

   Потом на кулак капнуло. Я мазнул рукой по глазам. Вот так. Второй раз за два дня. Приехали. Я ожесточённо подумал: «Уйду! Прямо сейчас уйду, убегу, не хочу, не могу больше!!!»

   Это были неясные мне самому, бессвязные и острые до боли мысли. А в следующую секунду кто‑то тихо подошёл к двери моей комнаты с той стороны. Я понял, что это тётя Лина. Понял отчётливо, хотя и не знаю — как.

   Уже позже — гораздо позже — я понял, что, войди в тот момент тётя Лина — и всё — вообще всё — пошло бы совсем по–другому. Она бы меня начала жалеть. Обязательно.

   И я не простил бы этой жалости.

   Но она постояла и отошла.

   Я перевёл дыхание. Поднялся и подошёл к двери — запереть её. Но — сам не знаю, зачем — перед этим приоткрыл.

   И буквально нос к носу столкнулся с Юркой и его приятелями — они шли по коридору, весёлые и переговаривающиеся между собой.

— А, привет, — вполне дружелюбно сказал длинноволосый Ромка. Как хорошему знакомому казал… и я ощутил толчок искренней благодарности. А эта самая Нина… Короче, он смерила меня таким взглядом, что мне чудовищно захотелось дёрнуть её за косу. Посильнее.

   Хотите — смейтесь, хотите — нет.

   Я сделал ещё одну глупость — отшатнувшись обратно, захлопнул дверь. И ещё долго слышал в коридорах её смех — тот смех, каким смеются девчонки, когда хотят, чтобы парень непременно их услышал и понял, какой он лох и насколько они выше его.

* * *

   Мне приснился Есенин. Как на портрете в книжке.

   Мы вместе плыли по неширокой лесной реке. Стоя на корме лодки, он неспешно и умело грёб длинным веслом и что‑то мне говорил. А я полулежал на носу, отводил с нашего пути гибкие ветви ив и время от времени соглашался с его словами. Они были мудрыми и простыми, как небо над нами, как вода вокруг лодки, и я знал, что буду помнить их, когда проснусь…

   Я помнил, честное слово — помнил наш разговор. Помнил первые несколько секунд после того, как проснулся неприятным толчком и лежал в темноте, не осознавая себя. Потом всё вернулась — рывком — и я понял, что меня разбудило.

   Через приоткрытую дверь мне послышались в комнате Юрки какие‑то звуки. Неопределённые, словно кто‑то что‑то бормотал или… или не поймёшь что.

   Наверное, всё ещё раз изменилось именно в тот момент. Я иногда думаю сейчас, как всё сложилось бы дальше, не сунь я голову тогда в дверь.

   Никогда в моей жизни ещё не менялось столько всего за такие короткие сроки. Другое дело, что я тогда ещё не подозревал обо всех этих переменах…

   …Света в комнате не было, но я неплохо вижу в темноте, да и луна лупила в единственное окно — на полу чётко застыла вытянутая тень переплёта. И в этом лунном свете я увидел, что мой кузен лежит боком на кровати, стянувшись в комок так, что я не сразу понял, где у него руки, где ноги, где голова. Так сворачиваются южноамериканские броненосцы. Он трясся — солидная кровать ходила ходуном — и что‑то бормотал.

   Я не испугался, хотя зрелище было диковатым. Честно говоря, мне в первую секунду показалось (точнее — я был уверен), что Юрка вколол себе «чудо–коктейль». Кто носит такие вещи в полевой аптечке — нередко не может удержаться применять их не по назначению, а для кайфа. Помню, я огорчённо подумал, шагнув в комнату: «Вот блин, а тётя‑то не знает — подарочек…» Но уже в следующую секунду я понял — не–е, братцы, это не кайф пришёл, а какая‑то фигня. Болезнь.

   Во–первых, Юрка был мокрый, как… не знаю, как будто только что вылез из воды. По нему буквально текли ручьи пота, я даже запах ощущал. Трусы облепили тело, аккуратная новая повязка на плече (та девчонка сделала?) промокла насквозь. Юрка прятал ладони между колен и безостановочно, страшновато нёс шёпотом какую‑то чушь:

— …туда нельзя, там обрыв… да скорее же, надо скорее, ребята… нет, я не могу, я не соглашусь, этого не будет… зима… зима… зима… да что же такое, в конце концов, сколько можно ждать… тррррр… (отчётливая звонкая трель зубами) не в игрушки играем, надо поджигать… — потом совсем какую‑то околесицу на английском, так быстро, что я не понял ни единого слова. И вдруг очень раздельно: — По три банки на брата. И планшет.

   Он хрипло выдохнул открытым ртом, попытался перевернуться на другой бок, но его опять жестоко согнуло и сильно затрясло.

   Я стоял в нерешительности и недоумении, размышляя, бежать за тётей или нет. И как раз когда уже совсем решил бежать (очень было похоже, что мой кузен загибается) — увидел на половике рассыпанные таблетки.

   На секунду я опять подумал было, что Юрка таки «принял» и сейчас путешествует в каких‑то интересных мирах. Тем более, что таблетки были явно самодельные, неровные и большие. Но от них пахло… пахло ивой (и на меня накатил запах из моего сна). Ни разу не слышал, чтобы наркота пахла ивой. Зато… что‑то такое с ивой было связано…

   Я наморщил лоб — и это помогло. У меня вырвалось:

— Чёрт, у него же малярия!

   Полезно много читать. Вообще‑то от малярии лечатся хинином. Но в наших местах не растут хинные деревья — а их отчасти заменяет ива, ивовая кора!..

   …А почему он в аптеке не купил хинин‑то?..

— Не хроническая, приступ. Это не заразно.

   Я вздрогнул.

   Всё ещё трясясь, Юрка смотрел на меня блестящими глазами. Он облизнул сухие белые губы, попытался сесть, но рука, которой он оперся о кровать, жалко подломилась, и он, тяжело дыша, ткнулся щекой в подушку. Закрыл глаза. И тихо сказал:

— Помоги.

   Видно было, что ему ужасно неудобно, но ясно было так же, что он слишком слаб, чтобы быть сильным. У меня почему‑то сжалось в горле — и я решил про себя, что никогда не напомню ему про эту ночь. Никогда, что бы ни случилось. И так было не факт, что он меня простит — простит за то, что я дважды видел его беспомощным и дважды помогал. Люди, как ни странно, часто не прощают именно такого. Удар в морду могут простить. А вот что выносил из‑под них утку — запросто не простят.

   Но ведь не бросать же его так.

— Блин, конечно, — я присел на корточки. — Тётю…

— Не надо, — он открыл глаза. — Таблетку… вода… в графине… Поскорей, а то опять затрясёт, так паскудно, не выбраться, как из болота… Я хотел принять, а не успел, согнуло.

   Я быстро встал, налил воды из стоящего на подоконнике графина в стакан, подал таблетку и воду. Юрка взял стакан и уронил его, вода полилась на постель.

— Не могу… пиндык, плохо… пальцев не чувствую…

— На, на, — я сунул таблетку ему в губы, налил ещё воды, поднёс к губам. — Пей.

   Чудно было так делать — за кем‑то ухаживать. Странно и приятно, и в то же время как‑то неудобно. Юрка, кажется, ни о чём таком не думал — он просто начал пить. Сперва чтобы запить таблетку, потом просто так, жадно, пока не опустел стакан. Я поставил стакан обратно и нерешительно переступил с ноги на ногу.

— Посиди, — вдруг сказал Юрка, перекатывая голову по подушке. — Если не трудно, посиди тут, а?

— Ладно, — я неловко опустился на стул, обвил ножки ногами. Юрка часто, мелко дышал. — Ты где заразился? — спросил я, чтобы просто не молчать. Мне было неудобно, я глупо себя чувствовал.

— В болотах. На побережье… — измученно сказал он. И словно бы осекся, быстро взглянул на меня. И продолжал, словно во сне: — Там сотни километров болот. Без конца. Кажется, что никогда из них не выйдешь…

   В Западной Сибири что ли, подумал я, но не стал переспрашивать. Юрка больше ничего не говорил, только дышал — неглубоко и часто. Потом его дыхание сделалось реже и глубже. Ресницы подрагивали в ярком лунном свете. Он пошарил рядом, и я понял, что он ищет лежащее на полу тонкое покрывало. Молча поднял, тряхнул и накрыл своего странного кузена.

— Спасибо… — прошептал он. — Не уходи… посиди ещё немного…

— Посижу, посижу, — буркнул я. Мне стало смешно. Опускаясь на стул, я неожиданно подумал: а ведь я и правда никогда в жизни ни о ком не заботился. Вот так, в смысле — таблетка, вода, покрывало… Ещё бы сменить ему трусы и повязку, да и простыню на кровати… Я подумал это слегка насмешливо, но тут же спросил: — Слушай, ты переодеться не хочешь?

   Но он уже спал — глубоко и ровно дыша.

   В принципе, я мог уходить. Но вместо этого я рассеянно посмотрел на стол. И увидел на его краю, возле принтера, распечатанные листки. Они лежали в беспорядке, но несколько штук устроились прямо сверху. Их заполняли убористые наклонные строчки курсива «Times New Roman», я сам любил писать всё именно так. В ярком лунном свете строчки были хорошо различимы.

   И снова, как и в случае с Есениным, бросились мне в глаза слова, которыми начинался верхний лист:

Мальчик и пёс сидели на берегу океана…

   …Мальчик и пёс сидели на берегу океана.

   Океан пахнул йодом и солью. Океан лениво накатывал на сероватый песок. Океан был алым под лучами заходящего солнца, которое всё никак не могло собраться опуститься в воду у горизонта. Океан был тихим и бесконечным. Настолько бесконечным, что верилось: у него и правда нет конца. Хотя это противоречило законам диалектики.

   Пёс ничего не понимал в диалектике. Он даже не умел просто разговаривать. Он был простой и незамысловатый пёс, могучая овчарка, чёрная с рыжиной, с грустными глазами и выразительными ушами и хвостом. Если бы пёс умел думать, он бы думал, что тут жарко, даже слишком. Что тут неприятный запах. И что тут совсем нечего делать. Но Павлов доказал, что собаки не умеют и думать тоже. Поэтому пёс просто лежал, устроив голову на лапах, жмурил глаза и слушал человека. Слушать человека было приятно. Сам по себе голос. Человек часто говорил с псом, потому что больше было не с кем.

   Мальчик в диалектике кое‑что понимал. Он даже смутно подозревал, что когда‑то (когда ещё не был мальчиком) понимал в ней очень даже хорошо. Много. Но не побился бы об заклад. А вот то, что псы не умеют думать, казалось ему сомнительным — может быть, просто потому, что признать это означало расписаться в своём сумасшествии. Ибо какой нормальный человек станет разговаривать с тем, кто не может ответить или даже просто оценить сказанное?

   Впрочем, даже с не умеющим думать псом разговаривать всё‑таки нормальнее, чем с самим собой. А мальчик разговаривал сам с собой около двух лет — всё то время, пока шёл сперва по бесконечному, как океан, лесу, неделями не видя неба, потом — по бесконечной, как лес, степи, не зная, куда от этого неба деваться… В степи часто шли бурные дожди и было трудно разжечь костёр. В конце концов, он встретил пса, и они ещё год шли вдвоём снова по лесу. И мальчик разговаривал с псом, хотя пёс не отвечал и даже (предположительно) не понимал сказанного.

— И вот мы пришли к океану — большой солёной луже, восхищавшей маринистов и поэтов, — мальчик потрепал густую шерсть на загривке пса. — И был тот океан, драть его во все щели, величав, бесконечен, а главное — совершенно неясно было, как его переплыть… Кузя, ты не умеешь превращаться в большого и летающего дракона? Или хотя бы в крупного, но тоже летающего пса? Жаль, что нет.

   Мальчик вздохнул и стал рыть песком стволом маузера. Он знал, что в этом случае

   ствол может забить песком и его разорвёт при выстреле. Но, в конце концов, это тоже было развлечение: разорвёт или нет?

   Вырытую ямку быстро заполнила прозрачная вода. Мальчик вздохнул. Сунул маузер в кобуру. Потянулся и огляделся кругом.

   На вид мальчику было лет 14. Как, кстати, и три года назад. И три с половиной, когда он только–только попал сюда. Точнее, не сюда, а в Пояс Городов… С точки зрения философии и физиологии это было чушью, но не большей, чем многое из того, что он помнил. Высокий и худощавый — не худой, а именно худощавый, с длинными, выгоревшими до бронзового цвета волосами, кирпично–коричневый от непляжного, вечного загара, он сидел в одних бесформенных бурых штанах с большущими накладными карманами рядом со своими высокими сапогами из хорошей кожи, потрескавшимися и побитыми, но крепкими, ветхой камуфляжной курткой и сбруей, объединявшей в единое целое большую флягу в чехле, котелок, деревянную кобуру маузера, арбалет с колчаном стрел (явно самодельных), свёрнутое солдатское одеяло, длинный нож, тощую сумку, другую сумку — маленькую, но пузатую — и потёрханную винтовку Мосина образца 1931 года с оптическим прицелом, закрытым футляром. На запястье мальчика висели большие часы на заскорузлом кожаном ремешке. Из‑под него просвечивала полоска белой кожи.

   Где‑то в глубине души мальчик подумывал, что это немного. Во всяком случае, когда‑то у него было намного больше вещей — даже когда он был мальчиком в первый раз.

   Но с другой стороны — этого вполне хватало. В пузатой сумке находились кремень и кресало, трут, сорок три патрона к маузеру и семнадцать — к винтовке. Настоящее богатство. Ещё была ложка. Алюминиевая. И швейный набор в наплечном кармане куртки. А в другом лежали пухлый блокнот и карандаш. Карандаш бесил мальчика тем, что не желал кончаться. Он бы предпочёл, чтобы не кончались патроны. Но с другой стороны это было удобно, блокнот до половины испещряли убористые неудобочитаемые строки, перечитывая которые, мальчик придавал своему существованию хотя бы подобие реальности.

   Мальчик набрал в песке камешков и стал бросать их в воду. Втайне он надеялся, что сейчас вылезет какое‑нибудь потревоженное чудовище и нарушит вечернюю тишину громким рёвом.

   Нанэ. Только пёс с интересом приподнял голову и смотрел, как в волнах дробятся круги от галек.

   Мальчик бросил последнюю. Отряхнул руки. И, вытянувшись рядом с псом, громко прочёл:

— Вот пришёл ему приказ

   От царя Гороха -

   Собираться сей же час

   В дальнюю дорогу…

   Пёс слушал одобрительно, далеко вывесив розовый мокрый язык.

— Должен у него быть конец, — убеждённо сказал мальчик. — У всего на свете есть конец. Даже у тебя. Даже у меня… — он хихикнул и закрыл глаза, подумав, что с псом окончательно потерял бдительность: ни одна гадость не подкрадётся незаметно. Хотя — вряд ли тут есть эти гадости. Они бы сдохли со скуки на хрен. Уже не глядя, он натянул на себя куртку, по опыту зная, что под утро похолодает. На конец. Наконец.

   Какое‑то время он мысленно играл словами, потом уснул. Спал, просыпаясь как всегда — каждые четверть часа на десять секунд. Он редко позволял себе расслабиться полностью, и поэтому ему казалось, что он не спит совсем. Уже много лет не спит совсем. Но это казалось сознанию, а организм вполне высыпался.

   Пёс спал так же, только несколько раз вставал и бродил вдоль прибоя, но не беспокойно, а так — философски как‑то…

   …Когда мальчик проснулся окончательно, уже рассветало и над океаном быстро плыли на запад лёгкие рваные перья облаков. Мальчик спал бы и дальше, но ему показалось, что по другую сторону от него — не там, где Кузя — сидит человек. Он быстро повернул голову.

   Конечно, там никого не было. Вот только неясно было, как расценивать этот мираж. Подобные преследовали его почти два месяца три года назад, когда он выбирался из Пояса Городов — полуспятивший и умирающий от усталости. Около двух месяцев они шли вместе с ним, разговаривали друг с другом возле его привалов и даже шутили. Мальчик умолял их отстать, говорил, что они мёртвые и почти поверил в то, что и сам умер (ха–ха). Потом было то болото на окраине леса. У него тогда оставалась последняя граната, немецкая граната. Не колотушка на длинной деревянной ручке, а похожая на яйцо осколочная. Он вышел из города и в каком‑то обалдении бродил по кромке болота, с тоской глядя на лес за ним. Из болота с хлюпаньем вылез какой‑то варан, таких мальчик потом больше никогда не видел. Варан был активный и размером с парочку грузовых вагонов. Нельзя сказать, что мальчик так уж протестовал в отношении своего возможного съедения. Скорее ему было всё равно. Но рефлексы есть рефлексы — он снял с пояса гранату и запустил её в гостеприимно распахнутую пасть, а потом сел на траву и закрыл глаза. Почему‑то ему представлялось, что всё будет, как в штатовском фильме: чудовище окажется непрошибаемым. Но всё получилось, как в жизни — граната разорвалась где‑то в глотке, варан пожизненно подавился и двинул коней. Мальчик сказал задорно дёргающейся туше: «Не х…й,» — и расплакался в первый и последний раз за всё время, проведённое в этом мире.

   Визиты мертвецов после этого прекратились.

   И вот пожалуйста. Или показалось всё‑таки?..

   Мальчик сел и обхватил коленки руками, надвинув на плечи куртку. Не глядя, взял флягу, машинально взболтнул её и, открыв, напился. Воды было много, а в сотне метров отсюда ещё вчера он видел ручей. Внезапно ему захотелось холодной воды. И есть, но сначала — холодной воды. Ещё захотелось хлеба, но это было невыполнимое желание.

   Мальчик встал, отцепил флягу и вытащил из кобуры маузер. Увязая в песке, побрёл к ручью. Пёс проводил его взглядом, но остался лежать возле снаряжения.

   Подальше от берега дюны проросли редкой серой травой. Пучками, похожими на метёлки. Пучки были некрасивые и какие‑то убогие. На них было неприятно смотреть, и мальчик смотрел под ноги и думал, что хлеба очень хочется. Он тысячу лет не ел хлеба.

   Внезапно вспомнилось другое.

   Тогда они ещё наступали. Бой за вокзал получился тяжёлым, хотя и коротким. Из отряда в триста человек осталось едва пятьдесят стоячих, почти все были ранены, а не меньше сотни — убито. Он тоже был ранен, пуля пробила левое плечо навылет. Везде лежали трупы, местами навалом, лужи крови стыли на кафеле пола, катались под ногами гильзы и пахло пороховой гарью и извёсткой от похожих на швейцарский сыр, избитых стен. В пустые окна задувал ветер. Стонали и ругались раненые. На путях горели составы.

   Они вошли в ресторан. Тут было то же самое. Кто‑то начал поднимать столики и стулья. Ещё кто‑то сел за пианино, в котором почему‑то не было ни одной дырки, начал играть «К Элоизе», и печальная мелодия дико звучала в похожем на цех бойни помещении. Потом кто‑то из ребят германской группы нашёл полный холодильник баночного пива, и германцы тут же деловито перепились вдрызг и орали дурными горловыми голосами, обняв друг друга за плечи и раскачиваясь: «Голариоооо, голариоооо, ооо, холллоооо…» Пустые банки падали между трупов. Другие холодильники оказались набиты консервами, в шкафах оказались печенья и сухарики в пакетах, чипсы… Кто хотел есть — распарывали консервные жестянки ножами, которыми полчаса назад дрались врукопашную, подцепляли куски тушёнки, рыбы, каши, мазали икру и масло на галеты и безостановочно трепались обо всём на свете. Включили телевизор под потолком, на полочке — и он вдруг поймал российский канал МТВ, все жутко удивились, а русские, когда появился и запрыгал по экрану Киркоров, дружно завопили: «Оймамащакакдамща как дам!!!»

   Мальчик сидел за одним из столов, ел икру, пил горячий кофе и щёлкал затвором винтовки. Маслянистый ровный звук щелчка ему нравился, он успокаивал. В то время мальчик ещё не мог назвать себя старожилом и постоянно мучился дурацкими мыслями о том, что с ним случилось. И дурацкими мыслями о том, куда он попал. Да что там: все мысли казались ему дурацкими, потому что он совершенно отчётливо помнил тогда, что ему было восемьдесят два года (согласитесь, это не возраст для мальчика) и он умер (скорее всего, во сне) в своей постели, в своём доме на окраине уездного городка — одного из ничем не примечательных городов Славянской Империи, не последним из строителей которой он лично являлся. То есть, поскольку он умер, то думать ни о чём не может по определению. Когда‑то мальчик успел поучаствовать в дюжине крупных и одной глобальной войне и хорошо себе представлял, что мёртвые не думают. Они — мёртвые…

   …Я перевернул этот лист и, не глядя на следующий, встал.

   Юрка спал, вытянувшись на спине под покрывалом. Уже совершенно спокойно спал — приступ, судя по всему, полностью прошёл.

   Многие в нашем возрасте пишут книжки (и немногие в этом признаются). Книжки позволяют прожить такую жизнь, какую тебе хочется самому, исправить неисправимое, дополнить неполное… Я никогда не писал, мне вполне хватало чтения книг. Не хочу сказать, что мне и не хотелось писать… Скорее я просто не хотел увеличивать количество графомании в мире, где есть Толкиен, Хайнлайн, Веркин, Погодин… тот же Верещагин…

   Но написанное Юркой (или всё‑таки кем‑то ещё?) не было графоманией.

   Нет. Не было…

   …Когда я уже почти уснул, лёжа на животе в своей кровати, то увидел — отчётливо и ясно — пустынный берег неведомого океана, ровные ряды мелких волн и бок о бок сидящих на чёрном вечернем песке мальчишку и пса.

   Они задумчиво смотрели на закатный горизонт — огненный и свинцовый.

   У мальчишки было моё лицо.

* * *

   Меня разбудила гитара.

   Одного взгляда, брошенного на часы, хватило, чтобы понять — безбожно рано. Не было ещё семи! Между тем, гитара настаивала, что день начался.

   Интересно, кто это, думал я, сердито поднимаясь. Не тётя же Лина так наяривает? Но с другой стороны — неужели Юрка, с его‑то плечом и ночным приступом (ощущение, кстати, такое, что мне всё это приснилось…)?

   Пока я умывался, чистил зубы, проверял, дома ли тётя (её снова не было — но на этот раз без записок или каких‑то иных объяснений) — гитара продолжала звучать. Неведомый музыкант наяривал прямо‑таки вдохновенно и, надо сказать, очень умело, уж это я мог оценить вполне. Я поискал комнату Юрки и в конце концов оказался прямо около её дверей.

   Точно. А самое смешное, что ночью я нашёл её сразу… и комната была рядом с моей.

   Когда я вошёл к Юрке, он сидел по–турецки на кровати и наигрывал что‑то сложное на гитаре. Значит, я не ошибся… Злость на раннее пробуждение прошла почти тут же.

   Чёрт, он действительно здорово играл!!! Что‑то такое знакомое… и вдруг я понял: тема Chi Mai Энио Мариконе! Я и не знал, что можно так её играть на гитаре — ведь это для нескольких инструментов… Проще говоря, я заслушался. Это были не «три аккорда», выше которых в музыке даже Высоцкий не смог подняться!

   Но восхищение восхищением, а… Я кашлянул и изысканно–тупо сказал:

— С добрым утром.

   Юрка поднял голову, прекратив играть, хлопнул глазами, как будто пытался понять, кто я, собственно, такой и что делаю у него в комнате. Вообще‑то я своим приветствием ещё и намекал, что для гитарной игры рановато. Но он, кажется, не понял намёка и просто ответил — коротко и неожиданно дружелюбным тоном:

— Доброе.

   Видя, что мой сарказм пролетел мимо цели, я наконец‑то вошёл в комнату и показал подбородком на гитару:

— Можно?

   Не вставая с кровати и глядя на меня снизу вверх, Юрка протянул гитару мне. Посмотрел, как я пощипываю струны, потом спросил:

— Ты умеешь играть?

   Вместо ответа я перебрал струны уже как следует, с чувством, выдав на испанский манер несколько аккордов.

— Ну‑ка, — Юрка соскочил с кровати, пошатнулся, но махнул на меня рукой и подошёл к шкафу. Кстати, на плече у него была новая повязка, третья по счёту, уже без кровавого пятна и сухая — ну потянул мальчик плечо, что ж теперь?.. Открыл шкаф, достал ещё одну гитару, поновее, протянул мне: — Это тебе, а это… — он кивнул на инструмент в моих руках, — дай, пожалуйста. Это отцовская, — он отвернулся в угол, секунду помолчал, потом как ни в чём не бывало повернулся снова.

— Конечно, — я смешался. Юрка снова сел, устроил гитару на коленях. Глянул на меня внимательно снизу вверх:

— Знаешь «Синюю Птицу» Макаревича?

— А ты знаешь?! — изумился я.

— А я много старых песен знаю, — сообщил он, глядя на меня неожиданно весёлыми глазами. Потом тронул струны: — Споём?

— Ага, давай! — загорелся я, ощупью усаживаясь на подоконник…

   …У Юрки песенный голос оказался пониже, чем у меня. А вместе получалось очень неплохо, было слышно даже мне самому. Мы допели «Синюю Птицу», и Юрка, махнув мне рукой, чтобы я не играл, сам запел, подыгрывая похожими на выстрел аккордами:

— Всё, ребята — отписался, кажись![15]

   Нет ни нот, ни слёз, ни боли вот здесь…

   Всё, что я себе придумал про жизнь -

   Превратилось в бесполезную смесь.

   А я, дурак, с судьбой в «девятку» сыграл -

   А она мне три шестёрки сдала…

   Ну проиграл — да потихоньку убрал

   И стихи, и душу в ящик стола… — он тряхнул головой, без наигрыша, естественно:

— Эх — только струн волшебных серебро…

   Белый ангел — на добро,

   А чёрный, падший — тот для зла!

   Да я видал его, козла!

   Простая, резкая музыка неожиданно увлекла меня.

— А ну‑ка, ну‑ка! — я поставил ногу на спинку стула. — Как там? Играй!

   Я поддержал мотив, слушая, как Юрка поёт дальше:

— Всё, хана, ребята — выписался,

   Как из палаты для душевнобольных!

   Весь запал мой с криком выплеснулся -

   И стал диагноз как у всех остальных…

   А я червонец разменял по рублю -

   Сделал вид, что мне как будто не жаль!

   Я теперь всё на шестнадцать делю -

   И особенно любовь и печаль…

   Он бросил на меня короткий взгляд:

— Как вспомню -

   хрясь

   лбом

   в стол!

   Вокруг — грязь,

   в мозгах — крен…

   Ведь коли впредь

   писать в стол -

   Тогда и петь

   на кой хрен?!

   Эх — что–й‑то мне не молится!

   Хочется — да колется…

   Рад бы в рай, да знаю сам -

   Проще вниз, чем к небесам!

   Мы одновременно, не сговариваясь, переглянулись — и так же одновременно засмеялись, сам не знаю, почему. И — вновь одновременно! — подхватили припев, я запомнил его сразу:

— И только струн волшебных серебро…

   Белый ангел — на добро,

   А чёрный, падший — тот для зла!

   Да я видал его, козла!

— А это?! — Юрка сыграл начало Child In Time из альбома группы «Дип Пёрпл» «Deep Purple In Rock», потом выдал замечательный гитарный рифф a la Роджер Гловер[16]; я подхватил и слегка переделал его прямо по ходу звучания. Юрка вскинул брови и заморгал, но тут же встроился в мелодию. Я соскочил с подоконника, мы уткнулись друг в друга лбами и с подвывом затрясли головами. Конечно, получилось плоховато из‑за наших коротких стрижек, но всё равно. Когда мы доиграли, он сказал: — Уфф, здорово! Только погоди, — отдуваясь и держась за плечо, Юрка сел на кровать, осторожно потрогал повязку. Поморщился.

— Болит? — забеспокоился я. Он поморщился уже явно от досады:

— А, ерунда… А вот такую знаешь?

   Он заиграл что‑то старинное, вроде какой‑то баллады. Я бы, если честно, такую музыку и просто так послушал — красиво…

   Граф фон Глэйхен из Эрфурта войско собрал,[17]

   Чтоб неверных на землях святых побороть.

   Много подвигов славных он там совершал,

   Но готовил ему испытанье господь.

   Наводил он ужас на врагов,

   наводил он ужас на врагов,

   Но попал к сарацинам в оковы

   Граф фон Глэйхен, имперский граф.

   Стал у знатного он сарацина рабом

   И поставлен за садом господским смотреть.

   Не надеялся больше увидеть свой дом

   И в отчаяньи глубоком хотел умереть.

   Поливал цветы, в горьком рабстве стенал,

   поливал цветы, в горьком рабстве стенал,

   И к спасенью пути не знал

   Граф фон Глэйхен, имперский граф.

   Но его господина прекрасная дочь

   Тайно нежный бросала на пленника взор

   И стыдилась открыться, чтоб графу помочь,

   Но свершиться был должен судьбы приговор…

   И стыдливость исчезла — пришла любовь,

   и стыдливость исчезла — пришла любовь,

   Вот оковы упали! Свободным стал вновь

   Граф фон Глэйхен, имперский граф.

   Изумлённый граф клятву верности дал -

   И достигли они христианских стран.

   Со слезами он землю родную узнал…

   Но в сердце графа нет места обману.

   Государя встречает счастливый народ,

   государя встречает счастливый народ,

   Сарацинку в свой замок ведёт

   Граф фон Глэйхен, имперский граф!

   Вот графиня стремится в объятья его…

   Но на стройную спутницу граф указал:

   «Эта дама супруга спасла твоего.

   Я ей клятву верности дал.»

   Сарацинка, рыдая, графиню молит:

   «Госпожа, пусть я буду твоею рабой!»

   Но графиня с улыбкою ей говорит:

   «Отныне мы сёстрами стали с тобой!»

   Мой супруг твоим супругом стал,

   мой супруг твоим супругом стал,

   И с любовью обеих к сердцу прижал

   Граф фон Глэйхен, имперский граф…

   …Их хранила любовь — и блаженный покой

   Графский дом на Петровой горе посетил,

   Небесам был угоден союз их тройной

   И сам Папа указом его утвердил.

   До глубокой старости прожил он,

   до глубокой старости прожил он,

   И с супругами верными был погребён

   Граф фон Глэйхен, имперский граф…

   …Юрка закончил играть, и сидел, держа гитару на коленях. А я был, если честно, заворожён музыкой и песенными повторами. Конечно, я знал об эффекте повторяющихся строк в стихах — рефрене, это штука, древня, как мир! — но попал под его обаяние полностью.

— Здорово, — сказал я наконец.

— Ты играешь в сто раз лучше, — покачал он головой.

   Я пожал плечами, хотя мне приятно было это слышать. И, чтобы не показывать виду, кивнул на грамоты и кубки:

— У вас в школе хорошие спортсекции?

— Неплохие, — Юрка положил гитару на подушку. — Только мало кто занимается.

— А вообще — как?

— Да как везде, наверное… — сказал он, поглядывая в окно. — Бардак… Кто бухает, кто травку курит, кому просто ни до чего… Или, — он перевёл взгляд на меня, — ты‑то, наверное, учился — там было всё чики–чики? Сплошь учились будущее нации и надежда бизнеса?

— Было чики–чики, — не стал отрицать я. — В этом отношении. Но теперь я там не учусь.

— Да, — он смерил меня долгим взглядом, — теперь ты учишься здесь.

— Ты пишешь книгу? — решился я задать этот вопрос. — Ты прости, я ночью прочитал пару листов…

— А? — он посмотрел на стол. — Да, пишу, только не получается.

— По–моему, неплохо получается, — возразил я. Юрка секунду смотрел удивлённо, потом улыбнулся:

— Да нет, я не про это. Написано, может, и неплохо. Просто времени не хватает. Кусков разных много настрочил, а вместе их собрать — руки не доходят.

— Походы мешают? — уточнил я, надеясь вызвать его на разговор о странностях, которым наблюдал вчера. Юрка сделал неопределённое движение бровями:

— И это тоже… Слушай, ты в самом деле здорово играешь… я… — он замялся, откинулся к стене. — Я… в общем, я хотел тебе кое‑что предложить…

   Я вздохнул.

   Мне вдруг стало ужасно скучно и даже как‑то обидно. Сейчас будет звать меня в какую‑нибудь самопальную группу, которая играет в гараже или подвале, прельщая карьерой хрестоматийных «Биттлз» или тех же «Дип Пёрпл». И горячо рассказывать, что на региональном конкурсе «отморозок…» ммм, «Самородок 20…» они «уже» заняли почётное пятое место из десяти участников, а будущее их ожидает ещё более светлое… Скучно, честное слово.

   Но Юрка снова меня удивил. Похоже, это у него входило в привычку — ролевик–не ролевик, музыкант–не музыкант…

— Ладно, ближе к вечеру поговорим, — нелогично закончил он. — В пристройку зайдёшь и поговорим… А сейчас надо идти позавтракать, да на огород…

— Я с тобой пойду, — вызвался я. — Что там делать‑то?

— Много чего, — туманно сказал Юрка.

— Ну вот, а у тебя плечо.

   Он опять сделал то же движение бровями и слез с кровати:

— Пошли… Ты потом жалобы писать не будешь, что тебя работать заставляют? А то смотри, у нас в школе омбудсманьячка к таким жалобам очень сочувственно относится, сразу к ней в любимчики попадёшь.

   Я гордо не стал отвечать.

   На кухне я сунулся было делать яичницу, но Юрка притащил из кладовки, помогая себе подбородком, окорок на металлическом блюде. Это был первый настоящий, классический окорок, который я увидел в жизни — почти как в кино, коричневый, с чёрными подпалинами от копчения, на срезе розоватый, с торчащей солидной костью. Короче, я сразу бросился резать хлеб, а Юрка проурчал:

— Попррррробууууеемммм… — и напал с ножом на мясо.

— Откуда такой? — я оглянулся через плечо.

— Дары природы, — неопределённо ответил Юрка. — Крррасотища…

   Он налил себе молока, и я решил не отставать. Прожевав первую — удивительно вкусную! — порцию, я вспомнил про книгу:

— Слушай, а ты её никуда послать не пробовал? Ну, рукопись?

   Юрка потёр плечо, потом сердито и откровенно обиженно ответил:

— Пробовал. В «Полярное сияние», знаешь такой журнал? — я кивнул, я знал. По–моему, этот журнал выписывали все школьные библиотеки. — А, у вас тоже выписывают? — догадался Юрка.

— Выписывали, — поправил я. Он ответил кивком, откусил ещё кусок:

— Посылал. Полгода назад, когда начал писать эту штуку. Ну чего… даже ответили — мол, всё это очень мило, но сначала следует получить образование, желательно на литературном или журналистском факультете… Слушай, эти факультеты в год выпускают по стране, наверное, тысяч сто человек. Не слышал, чтобы кто‑то из них писателем стал. По–моему, вообще никто из нормальных писателей никаких таких факультетов не заканчивал. Смотри: ДП[18] — врач…

— А, тоже любишь? — спросил я. Юрка вздохнул:

— Грешен, даже «Дозоры» нравятся…

— Фублин!

— Ну вот нравятся…

— Он, кстати, журналистом работал.

— Работал, но журфак не кончал… — Юрка поморщился. — В общем, я обиделся тогда сильно. Потом ещё пару раз думал кому‑нибудь из писателей послать напрямую. Ну и вот.

— Что «вот»?

— Не послал, — признался Юрка.

— Зря, по–моему, — искренне сказал я.

— Да ну. Решат, что я через них напечататься хочу. Если когда закончу — в Интернет выложу, пусть читает, кто хочет.

— Не жалко? Бесплатно? — полуподначил–полусерьёзно спросил я.

— Я вообще против копирайтов на художественные произведения, — серьёзно и значительно, очень по–взрослому, ответил кузен.

— Во, — меня слегка ошарашило такое умное и решительное заявление. — А писателям с чего жить прикажешь?!

— Ну… писатели вообще пусть сами решают, конечно… каждый сам за себя… Но их наследникам там, родственникам — шиш. А то вообще одурели, за каждую букву судятся. Своё напиши и судись… — он сердито допил молоко из стакана.

— Интересно рассуждаешь, — признал я и подковырнул: — Отличник, небось?

— В основном, — спокойно ответил Юрка. — Учиться сейчас легко, если много времени на учёбу не тратить и головой думать… Я как‑то старые, ну, 40–х ещё годов прошлого века, учебники глянул. Вот тогда да. Там материальчик — закачаешься.

— Ну, тогда многих предметов не было, — напомнил я. — Потому что знаний было меньше, скажешь нет?

   Юрка пожал плечами:

— Ну и что? Какие такие по–правде новые важные предметы появились? Информатика разве что, если из на самом деле значимых и нужных. А так — вот, например, история искусств. Или риторика. Или валеология. Кому они нужны? И зачем?

— Ну, чтобы быть разносторонне развитым человеком, — возразил я. Специально возразил, чтобы услышать, что он ответит — и внутренне напрягся. Юрка сердито окинул меня взглядом:

— Тогда скажи мне, почему вокруг долбаков столько? И с каждым годом всё больше, а наш учитель математики задачу из того же старого учебника решить не может? А он только что из ВУЗа… Понимаешь, будешь ты или, нет разносторонне развитым — зависит от системы преподавания. По буквам читай — С–И-С–Т-Е–М-Ы П–Р-Е–П-О–Д-А–В-А–Н-И–Я. А не от того, сколько предметов в учебный план напихают и какие названия им выдумают. Так мама говорит.

   Он сказал «мама», ничем не подменяя это в общем‑то непривычное в устах наших ровесников слово — и я на секунду опустил глаза. Юрка как‑то сбился и после короткого молчания излишне оживлённо и громко напомнил:

— Пошли работать, что ли, ну?!.

   …Вернувшаяся ближе к полудню тётя Лина была явно удивлена. Собственно, я её понимал, потому что она нас застала за малопочтенным занятием — мы брызгались из садового поливочного шланга. Лично я никогда раньше этого не делал вообще, и оказалось, что это гораздо интереснее, чем просто мыться после работы.

— Так, — сказала тётя Лина, слегка растерянно созерцая образовавшиеся безо всякого дождя лужи на дорожке. Посреди самой крупной стояли мы с Юркой.

— Привет, ма! — объявил Юрка из‑под моего локтя (я зажал его шею и пытался отобрать шланг, а при звуках голоса тёти немедленно выпустил кузена и встал прямо, только что не по стойке «смирно»). — А мы всё сделали, — и он пустил струю мне сзади точно между лопаток. Я ойкнул и дёрнулся, но ничем ответить ему не посмел — мне было неудобно как‑то.

— Я вижу, — согласилась тётя Лина. — А что вы делаете теперь?

— Моемся, — заявил Юрка, нагло продолжая тщательно поливать меня. Я подумал и застенчиво дал ему пинка, отпечатав свою подошву на его бедре в виде аккуратного следа. — Уййй!!! Ма–а-а! Ты видела?! Он дерётся!!!

— Вот что, — строго сказала тётя Лина. — Заканчивайте‑ка мыться и идите… мыться. Потом поможете готовить обед. Живо!

7. ТОЛЬКО ТАЙНА

   Вечер пришёл бархатный и спокойный. Я даже и не думал, что в городах, пусть и небольших, может быть так тихо. На сад спускался и никак не мог спуститься сумрак, пронизанный тут и там последними лучами солнца. Кстати, до меня только сейчас дошло, что здесь, гораздо севернее привычных мне мест, практически «белые ночи». Поэтому и нет обычной темноты. Наверное, уже сейчас до самого утра будет такой полусвет — а ведь дни‑то всё ещё становятся длиннее.

   В пристройке, прятавшейся в саду за деревьями так, что я её в первый день и не заметил, была даже небольшая печка- »буржуйка» из жестяной бочки, явная самоделка, но умелая. Лежали сухие даже не вид берёзовые дрова — небольшая аккуратная поленница. Стояли стол с гранёным старым графином на нём, два стула, продавленное плетёное кресло, в которое так и тянуло присесть. Свисала с потолка лампочка на шнурке. На стенах крепился разный спортинвентарь и туристское снаряжение — его было так много, что у меня глаза разбежались. Я только отметил, что тут опять‑таки много добротных самоделок. Звучал старенький магнитофон, аж кассетник — какой‑то мальчишка негромко пел незнакомую мне песню:

— Я подумал, что закончилась война…

   Мёртвых — в рай. Детей и пленных — по домам…

   Юрка, морщась, стоял, прислонившись к стене и работал раненым плечом — сжимая в руке солидную гантель, покрупнее, чем у него в комнате. Он был в одних спортивных трусах. Покосился на меня, но промолчал.

— Ничего, что я без приглашения? — спокойно сказал я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучали ни нахальство, ни неуверенность.

— Да пожалуйста, — он опустил гантель и взял эспандер. Напомнил: — И, кстати. Между прочим, я тебя приглашал.

   Я невольно поморщился — рана на его неперевязанном плече выглядела вспухшей и покрасневшей. Но, кажется, Юрку это не слишком беспокоило.

   Мы посмотрели друг на друга. И я видел, что он понимает — я пришёл не просто так. Не потому, что он меня пригласил или что‑то там ещё такое. И мог поклясться, что и меня Юрка тоже неплохо видит. Наступает, так сказать, решающий момент переговоров — оружием побряцали, потом вместе сыграли в гольф, сходили за грибами и в баню, теперь решается, будет подписан полноценный пакт о дружбе и сотрудничестве, или высокие стороны так и «разбегутся» ни с чем?

— Умеешь фехтовать? — неожиданно спросил Юрка. Да — он опять стал резким и холодноватым, как будто и не было ничего утром и днём.

— Нет, — покачал я головой.

— А единоборствами каким‑нибудь занимаешься?

— Боксом, самбо… — я чуть прищурился. Юрка поднял бровь:

— Я тоже. Только боксом и вольной борьбой… — он смерил меня взглядом и предложил неожиданно — как в упор выстрелил:

— Давай побоксируем.

   Я почти что поперхнулся воздухом:

— У тебя же плечо, правое…

— Левой рукой, — настаивал он. Я пожал плечами, удивлённый этой неожиданной и странной глупой настойчивостью:

— Ну давай, ладно… А что, без перчаток?

— А что, боишься за личико? — с откровенным ехидством в упор спросил Юрка. Я было вспыхнул, но потом мило улыбнулся:

— Ну хорошо, начинаем, — и стащил через голову майку. Коснулся левым кулаком левого кулака Юрки — тот улыбался. Принял стойку.

— Почему твоя мать не взяла тебя с собой? — вдруг спросил Юрка. Я разозлился — немедленно и сильно — и так же немедленно ответил ударом — свингом[19] в ухо, ударом, который однозначно запрещён на соревнованиях. Юрка скользнул вниз и вперёд, выбросив кулак прямым под дых. Я закрылся предплечьем. — Ей на тебя наплевать, да? — я провёл хук в бок и попал в локоть — Юрка отскочил и затанцевал в стойке, улыбаясь.

— Это моё дело! — прорычал я, с трудом сдерживаясь от того, чтобы пустить в ход правую и вбить его в стену.

— Ни хрена это не твоё дело! — снова быстрый прямой, только в подбородок — я отдёрнул голову. — Кто тебя спрашивал? Тебя сюда просто сбагрили! Чтобы не мешал карьеру делать! До этого она про нас и не думала — ни про меня, ни про своего отца, ни про мою маму, которая ей… сестра! — свинг в скулу. Я уклонился вбок и достал Юрку скользом по рёбрам — там вспыхнула алая полоса, но почти тут же я получил оглушительный удар в челюсть и тяжело сел на пол, не понимая, как это произошло.

   Мой кузен и правда оказался хорошим боксёром.

   Юрка, неожиданно тяжело дыша, как будто мы боксировали не полминуты, а полный раунд, отошёл и сел на плетёный стул. Взял графин, выпил — даже вылил в себя — не меньше литра. Я сидел, тупо глядя в пол между своих широко расставленных колен. Челюсть онемела, потом начала «отходить». Потом я тоскливо сказал — сказал прежде, чем осознал, что говорю:

— Уеду я… сбегу… не могу я…

   На секунду я сам испугался сказанного, но потом стало всё равно. Юрка поставил графин, поднялся, подошёл и сел рядом со мной на пол. Тихо спросил:

— Плакать хочется? — я кивнул. Было уже всё равно. — Я понимаю. Я плакал, когда отец… Никто не видел, а я плакал. Но отца не вернуть, а ты через год вернёшься… домой.

— Домой? — я выплюнул это слово — туда же, в пол между ног. — У меня нет дома. Не было никогда дома. Я не знаю, что такое дом.

   Юрка помолчал. Потом спросил:

— Ты знаешь, что ты на прадеда похож?

— На танкиста? — вспомнил я. Юрка кивнул и усмехнулся:

— Странно, да?

   Я пожал плечами. А потом подумал, что действительно странно. Я раньше думал, что похож на неизвестного мне отца. А оказывается — на прадеда.

— А своего отца ты не знаешь? — снова спросил Юрка. Я покосился на него:

— Не знаю. Мать была с ним одну ночь. Чтобы появился я.

— А ты не искал?

— Зачем? — удивился я. Юрка пожал плечами:

— Ну… Может быть, с ним было бы лучше?

   «А кто тебе сказал, что мне плохо?!» — хотел было возмутиться я. Но вместо этого ответил горько — эту горечь я не придумал, она на самом деле была на языке:

— Нет. Не лучше. Раз он согласился… так — мне не было бы с ним лучше. А… может я вообще из банка спермы. Мне всё равно.

— Владька… — Юрка вздохнул. — Как это — когда не любишь мать?

— Что?! — я схватил его за плечо. Лицо Юрки исказилось, он издал странный звук, и я испугался, отдёрнул руку: — Прости, я…

— Ммммм… — он взялся за плечо. — Нет, это ты прости… — Юрка прятал глаза. — Я не должен был…

   Мы сидели молча долго. Очень долго. Минут двадцать. Не знаю, о чём он думал, а я не думал ни о чём. Так бывает, и это очень жутко. Потом я сказал, по–прежнему не поднимая глаз, и мой голос показался мне каким‑то посторонним и чужим:

— Это не так страшно.

— Что? — Юрка посмотрел на меня почти с ужасом. Он понял, что я ответил на его вопрос.

— Это не так страшно, — повторил я со смешком. — Сперва я просто этого не понимал. А когда понял, то оказалось, что это не так страшно. Ты просто… живёшь. И всё. Ни на что не претендуешь. Ни на что такое. Душевное. Можешь заниматься собой. На это денег не жалеют. Сын должен быть породистым… — горечь не уходила, от неё сами собой кривились губы.

— Владька… — Юрка медленно покачал головой. Я облизнул губы:

— Не знаю, может, у бедных это по–другому. Когда не любишь, и тебя не любят. Но, по–моему, у них так и не бывает.

   Я переждал приступ — сжало горло. Юрка задумчиво сказал:

— Нет, бывает у всех. Только те, кто бедный, свою любовь чаще всего пропивают… а это немножко другое.

   Я промолчал. Мне, собственно, было всё равно. Потом сказал нехотя:

— Я понимаю, что я для тебя не подарок. Твой дом, ты привык тут как‑то жить сам, у тебя друзья… а тут я. Но я и не навязываюсь ведь. Если хочешь — будем жить… ну, не пересекаться. Мне не привыкать, я всю жизнь так живу. Только чтобы тётя Лина ничего не заметила. Она хорошая… и она расстроится.

— Мама тебе понравилась?! — Юрка открыто обрадовался, даже в глаза мне заглянул сбоку, нагнулся, и на его лице была улыбка. Я кивнул. — Вот что, Владька. Ты никуда не вздумай убегать. Во–первых, пропадёшь. Запросто. Поверь. А во–вторых… — он встал, подошёл к двери, открыл её. Там немного стемнело. Где‑то гавкала собака, слышалась неразборчивая музыка. — А во–вторых — я тебе не сказал главного. Пошли‑ка в дом. Поговорим у тебя в комнате.

   Я тоже поднялся и встал около двери. Небо в ветвях было призрачным, бледные редкие звёзды запутались среди листьев. Воздух сильно пахнул цветами — как будто собиралась гроза.

— Погоди, — попросил я. — Поставь снова ту песню. Когда я вошёл, она играла.

   Юрка посмотрел на меня внимательно и печально. Странно, мне даже не по себе стало. Потом — подошёл к магнитофону, мотнул плёнку и, повернувшись ко мне лицом, оперся рукой о стену:

— Слушай.

— Я подумал, что закончилась война…

   Мёртвых — в рай. Детей и пленных — по домам…

   Наконец‑то эта взрослая игра

   Отшумит, как бестолковая зима…

   Наконец‑то вместе с кровью красный лёд

   Уплывает с незасеянных полей!

   Мать–земля в себя возьмёт…

   Мать–земля в себя возьмёт!

   Наконец‑то мы посеем в поле хлеб…

   Мать–земля в себя возьмёт…

   Мать–земля в себя возьмёт!

   Наконец‑то мы посеем в поле хлеб…

   Может, он и не очень пел, этот мальчишка[20]. Но в его песне были жизнь и живая боль. Чувствовалось, что он поёт, а не заученно и умело проговаривает слова. А это, знаете, сейчас редкость.

— Уничтожим вместе мины на полях!

   Зацветёт в железных рощах виноград!

   Пусть усеяна осколками земля -

   Нелегко руками будет их собрать…

   Школы заново построим для детей,

   Слёзы сменит на улыбки детвора…

   И наступит светлый день!

   И наступит светлый день…

   А пока — идёт недетская игра!

   И наступит светлый день!

   И наступит светлый день…

   А пока — идёт недетская игра!

   Будут дети в танках сломанных играть,

   Будут люди строить заново дома…

   Не сейчас — а когда кончится игра.

   Когда пороха рассеется туман.

   Я подумал, что закончилась война…

   Мёртвых — в рай. Детей и пленных — по домам…

   Эта взрослая игра…

   Эта взрослая игра

   Отшумит, как бестолковая зима…

   И — пошла очень печальная музыка. Просто музыка, без слов.

   А я увидел, что у Юрки блестят глаза. Отвёл взгляд, но недостаточно быстро. И удивился, когда услышал:

— Теперь я точно тебе хочу кое‑что рассказать. Мама уже спит, мы будем говорить долго.

* * *

   Это была самая странная ночь в моей жизни. Ночь в далёком городе, в большом доме, где бодрствовали только мы двое — двое мальчишек. И огромное ночное небо июня. Небо, казавшееся призрачным и странным.

   В такие ночи раскрываются тайны. Увлекательные. И бывает — страшные, но всё равно увлекательные.

   Я полулежал на своей кровати, повыше подоткнув сложенную пополам подушку. А Юрка сидел на подоконнике — открытого окна, которое выходило в сад. Сидел, поставив на колени подбородок, глядел куда‑то в небо. И мне казалось, что он роняет слова, как камешки. Я почти слышал, как они мягко шуршат, падая в траву — или упруго, жёстко щёлкают, отскакивая от других камней.

— Тебе мама ведь говорила, что я мечтаю стать военным? Это правда, хочу. Но не мечтаю. Понимаешь, хотеть — это просто… ну, хотеть. Хотеть, добиваться, идти к цели жизни… А мечтать… — я ожидал, что он скажет «это мечтать», но Юрка сказал: — Мечтать — это хотеть чего‑то необычного. Большого, что ли? Может, даже несбыточного. И интересного… Понимаешь, — повторил он, — понимаешь, Владька… сейчас почти ни в чём нет настоящего смысла. Военные ничего не отвоюют. Путешественники ничего не откроют. Защитники защищают за деньги. Всё равно что бегать по стадиону. Терпеть не могу бегать по стадиону, сколько бы не бежал — никуда не прибежишь, и вокруг всё время одно и тоже… а кажется, что движешься… — он вздохнул. — Нас на Земле семь миллиардов уже. И всё больше и больше делается… а Земля — она ведь не резиновая. Люди живут в каких‑то ящиках, как в ульях. Едят фрукты, которые выращены не в почве, а в воздухе, на подкормках из аэрозоля. Одеваются в синтетику. И даже воздухом всё чаще синтезированным дышат. И всё время что‑то делят, делят, делят… — он вдруг так тоскливо вздохнул, что мне показалось: плачет. Но Юрка не плакал. Он откинулся на край оконной рамы, и я увидел его тёмный чёткий профиль на фоне серебристо–серого неба. Когда‑то, до фотографии, были такие штуки, их даже делали специальные мастера, можно сказать, художники: ножничками из тёмной бумаги вырезали силуэты–профили людей. Юрка был похож на такой силуэт. Только говорящий. — Знаешь, я не верю, что именно так и должно быть. Вот вокруг говорят, что да. Что так и должно. А мне кажется, что это мы в тупик зашли. Не хочу я на пенсию копить, потому что это значит, что надо уже сейчас начинать думать, как буду жить, когда стану старым. Я просто жить хочу. Интересно жить. И карьеру я делать не хочу, и конкурировать ни с кем не хочу, потому что это значит — других затаптывать. Пятьдесят жвачек на сто человек поштучно не поделишь. Никогда. Никак. Остаётся топтать, да? И не ради каких‑то великих целей, а ради своего личного благополучия. Противно. Говоришь им… взрослым… про эти великие цели, а они кривятся: ах, мальчик, ты ещё маленький и глупый, ты не знаешь, сколько крови за эти эфемерные цели пролилось… А за свой огород любого на куски порвут. Это ничего, это так и надо! — в его голосе прорвалась брезгливость. — Святослав, Наполеон или Сталин для них — убийцы. А руководство какой‑нибудь «Вшей Спёр» — успешные креативщики, предмет для зависти и пример для подражания. Хотя людей эти креативщики убили больше любого Наполеона.

   Он плюнул в сад. Звучно, со щелчком, коротко. Как перед казнью или броском в атаку — мне почему‑то так представилось.

— Юр, — тихо, даже робко сказал я, — но ведь все так живут…

   Мне стало самому неприятно от этих слов. Я много раз возмущался тем же, чем Юрка. Но ведь эти слова, как ни крути, были правдой. И к нему она была ближе, чем ко мне. Нет, я никого не затаптывал за жвачку — я её просто жевал. Затаптывала моя… моя мать. Я жевал. А это, наверное, ещё хуже.

— Ты думаешь? — между тем странно спросил Юрка.

   Я честно задумался.

— Ну я не знаю. Может, бомжи какие‑нибудь идейные не так живут. Если такие на самом деле бывают, н ев кино. Или там отшельники в тайге. Но ведь… — я замолчал. Я и сам не знал, что «но ведь…»

— Я думал, ты — как все мажоры, — вдруг сказал Юрка. — Я их много на турслётах видел. Тупой, высокомерный и даже трусливый. Но ты не такой. Я это прошлой ночью понял… — он явно смутился, но я молчал, и Юрка продолжал: — Поэтому я с тобой говорю. И поэтому я тебе кое‑что покажу. А дальше… Дальше ты решишь сам.

— Что… решу? — я смотрел в светящееся небо поверх его головы. Юрка вздохнул:

— Как жить… Я, например, решил. И ни разу пока не пожалел… Понимаешь, Славка. В этом мире мы уже ничего не можем изменить. Они тут вечно будут драться за нефть, потом — за воду, потом — за воздух. Потом — за человеческое мясо, наверное. Где‑нибудь в подземельях. Не знаю. Но они… они… — голос Юрки опять стал вдруг тоскливым. — Они никого не хотят слушать. Даже самих себя. Тем более не послушают нас. Они так хотят, чтобы у нас было счастливое будущее, что не спрашивают — хотим ли мы его. Но если мы ничего не можем изменить здесь — может быть, мы сможем начать заново. Ещё где‑то. Именно мы. Вот мы. Где‑то… где‑то не здесь.

   Он опять замолчал. Превратился в чёрный силуэт. Перестали падать камешки слов…

   …И тут я всё понял.

   И во всё поверил. Сразу.

   Не знаю, как это получилось. Почему получилось. Может быть, когда тебе нет ещё четырнадцати, можно сколько угодно прятаться за иронией и высокомерными словами — но в душе ты всё равно знаешь, что чудеса бывают? В тот момент я не думал об этом. Я — просто — подумал — понял — и — поверил, и эта вспыхнувшая вера каким‑то наитием оформилась в слова — в тихий выдох… но Юрка его услышал. Не мог не услышать, потому что ждал его.

   Я ощутил, как остановилось на миг сердце — а потом забилось быстрыми, частыми рывками. Глядя на плывущий в светлом ночном небе профиль кузена, я негромко спросил, сам не веря своим словам — хотя уже всей душой верил в их смысл:

— Юр. Вы нашли проход на…

   Его голова качнулась — силуэт снова ожил:

— Мы нашли проход на другую планету, Славка.

* * *

— Это было позапрошлым летом. У нас в заводском комплексе тогда жило не меньше трёхсот беспризорников. Толпа. Посёлок целый. Как магнитом их туда со всего края тянули. Их пару раз пытались отлавливать, но бесполезно, ты же видел — там полк нужен, чтобы прочесать. Да они и не доставали никого. То что‑то разгрузят, то погрузят, то рыбой торгуют, то грибами, металл оставшийся сдавали… В общем, мы с ними контачили. Они были нормальные ребята. И о младших заботились, как могли, и девчонок своих в общем‑то не обижали, даже кто постарше и посильней. Наркотики там или напиваться сильно — тоже не было. Правда курили многие и пиво пили… Ну вот. Мы с ними вроде как дружили. Я имею в виду — нашу турсекцию. А потом однажды — зимой — я прибегаю туда на лыжах. Ткнулся — никого. Нигде никого. Только надпись на стене…

— «Мы уходим. Прощайте!!!» — вспомнил я виденную мною на заводе здоровенную надпись. И не ошибся — Юрка кивнул:

— Да… Ну, я погрустил, поудивлялся — куда это они зимой всей компанией рванули? Там в подвалах — ты не был, не залезал? — целый комплекс жилой можно разместить на трёх ярусах, изоляция хорошая, одним поленом на день целую комнату протопить можно… Да и разговора никакого не было у них про то, чтобы уходить! Не собирались даже…и некуда… Я поискал немного ещё, к своим вернулся. Рассказал. Ну, поговорили, а через неделю мы уже вроде бы и забыли про это. И тут я как‑то на базаре в воскресенье… в конце апреля это было… вдруг вижу одного из мальчишек, он у них из вожаков был. Идёт, а с ним — ещё две девчонки, младше и незнакомые. Тащат сумку с барахлом. Я окликнуть сперва хотел… а потом вдруг как кто толкнул — помолчи! Ну, я и пошёл за ними…

— И?!. — почти выкрикнул я. Юрка вдруг рассмеялся — как‑то легко и удивлённо, как человек, узревший доброе чудо:

— И? И через час оказался на Перекатной. Это речка такая, я тогда даже не знал, что её так назвали. Блин, я так перепугался! — он стукнул затылком в раму и снова так же засмеялся — над своим тогдашним страхом, от своего теперешнего счастья. — Вошёл следом за ними в комнату… они там какие‑то щиты отодвинули, большой такой проём появился, они туда, щиты изнутри опять заложили… Ну, я отодвинул, вошёл. Темно. Два шага сделал — и всё. Упал куда‑то, ничего подумать не успел, только затошнило. А потом раз! Стою на речном берегу. И они на меня метров с десяти пялятся, как на призрак.

   Меня вдруг тряхнуло.

— Если ты врёшь… — начал я угрожающе, сам холодея от этой мысли. Юрка отмахнулся:

— Знаю, знаю. Ты вобьёшь мне в язык большой зазубренный гвоздь и медленно выжжешь глаза раскалённым паяльником.

— Нет, — тихо ответил я. — Нет. Просто… разочаруюсь.

   Юрка посмотрел на меня с подоконника и признал без насмешки:

— Да. Это сильно — если в чём‑то разочаровываешься. Но я не вру, Владька.

— А дальше?! — жадно спросил я. Юрка вздохнул:

— Дальше… Дальше было по–разному. Я ещё мелкий был, романтики хотелось, а для них это была не романтика, а жизнь. Понимаешь — жизнь по–настоящему, не как здесь. Как подарок за мучения, за одиночество, за взрослую подлость, за… — он махнул рукой. — Короче — небывалый подарок. Я потихоньку остальных ребят из секции с ними познакомил — Ромку, Нину… ты их видел… Ну и других. Ну, долго рассказывать. В общем, мы стали помогать. Сперва просто помогать, а потом… — он вроде бы смутился. — Потом я как бы в руководство выбился.

— Подожди! — оборвал я его. — А эта планета… ну, какая она?!

— Обычная, — ответил Юрка и сам засмеялся, очевидно, поняв, что это глупо звучит. — Нет, правда обычная. Назвали её Беловодье… это такое место у староверов, счастливая страна. Очень на Землю похожа, растения, животные такие же…

— Как это — такие же?! — изумился я. Юрка развёл руками:

— Да вот так… Ну, не все, но почти все… По крайней мере, там, где мы обосновались. Планета вращается вокруг оси, наклоненной примерно как наша. Океаны глубокие, мы уже пятнадцать километров замерили в одном месте. Материки, кажется, небольшие… как бы… ну… вытянуты, что ли, по меридианам и не вылезают на экватор и за полярные круги. Горных цепей много…[21]

— И климат… — я вспомнил кое‑что из прочитанного. — И климат мягкий?

— Угу, — кивнул Юрка. — Ну вообще‑то в тех местах, где мы обосновались, зима похолодней, лето пожарче, чем у нас, но осадков побольше. Осень длинная, а весна наоборот — какие‑то дни, и всё зелёное… — он, кажется, что‑то вспомнил, потому что ненадолго умолк, улыбаясь в потолок. — Солнце — покрасней, чем у нас и побольше, мягкое такое. Мы его Перуном назвали. Луна — Магура — больше нашей почти вдвое, фиолетовая такая, красивая. По–моему, даже с атмосферой со своей. Приливы из‑за этого сильные, даже в реках и в озёрах есть. Другие звёзды очень крупные, некоторые даже днём можно различить. Мы всё пытались определиться, где эта звезда по отношению к Солнцу, но пока не получилось ничего… Сутки — двадцать шесть часов. Год — 312 дней, пришлось все месяцы пересчитать и сделать по двадцать шесть дней. Суша, вода — это пока не знаем, сколько чего, и сколько материков не знаем… да вообще мало о географии знаем. Так, кусочек. Но воды явно больше намного, чем суши, как и на Земле. Гравитация по ощущению и по опытам такая же, как у нас…

— Юрка–а-а!!! — вдруг заорал я с ужасом, сам от себя не ожидал этого вопля. Где‑то снаружи даже собаки забрехали — по суматошной быстрой эстафете вдоль улицы. — Этого не может быть, так не бывает, ты всё врё–о-ошь!

— Тихо, ты чего вопишь?! — рявкнул он. Мы оба разом умолкли и потом захихикали.

— Я сам не верил, — признался Юрка. — Долго не верил. Думал, что в больнице лежу с головкой бо–бо. Потом — что умер и попал в рай.

— В рай? — уточнил я. Юрка кивнул и после недолгого молчания пояснил:

— Да ты сам увидишь, почему я так подумал.

— Увижу? — снова переспросил я. Юрка удивился:

— А зачем я тебе это рассказал?

— Ты… — голос у меня задрожал. — Ты возьмёшь меня… ты возьмёшь меня…

— Не, не возьму, — отрезал Юрка. — Мне девчонки нравятся.

   - …с собой?! — договорил я наконец, не обратив внимания на подначку. — Когда?!

— Послезавтра, — сказал он, как будто речь шла о самом обычном деле.

   Я тихо взвыл. Но тут же спросил тревожно:

— А плечо?! У тебя же…

— Фигня, — он поморщился. — Мякоть, такие раны не жалеют. Да и мазь на второй повязке… непростая. На Земле такой нет. Фирма инопланетная, без шуток, — и ухмыльнулся.

— Подожди… — я неожиданно разом и прочно связал всё виденное в последнее время вместе. — А кто же… тебя?! Там что — там есть туземцы?!

— Нет, не туземцы… — неохотно отозвался Юрка. — Не знаем мы про туземцев, пока не встречали и не засекали ничего… может, и есть где‑то… Не хотелось бы, если честно… Но это не они.

— «Повелитель мух», как у Голдинга[22]? — понимающе спросил я. Юрка фыркнул (надо же, он тоже читал эту книгу):

— Подотрись ты своим Голдингом… — но тут же сбавил тон. — Всё гораздо лучше и намного хуже… Я тоже сперва думал, что они там ничего не смогут сделать, попереубивают друг друга, и всё — прикинь, какой у них опыт‑то?! А потом оказалось, что ничего подобного. Кстати, они отсюда несколько раз… — Юрка фыркнул. — Они отсюда несколько раз скотину угоняли. Помногу. Это что‑то с чем‑то… скотокрады с другой планеты. Хоррор. Голливуд.

— Не гни в сторону, кузен! — отрезал я сурово. — Кто тебя стрелой пометил, если там всё так радужно и нет туземцев?

— Туземцев нет, а сукины дети есть… всё‑таки, — буркнул Юрка. — По десять–пятнадцать лет в нашем мире пробеспризорничать — не для всех даром проходит… Сейчас, правда, с прошлой осени более–менее нормально… Ну ты сам на месте увидишь.

   Ничего себе — нормально, подумал я. И начал:

— Да что они — совсем одурели, в людей… — но Юрка посмотрел на меня иронично–внимательно, и я не стал продолжать.

   Где‑то в глубине души у меня шевельнулось понимание, что, если так, то там могут и убить. Запросто и по–настоящему.

   Но потом пришла странная мысль, что это не так уж страшно. Мысль была сумасшедшая, но — была. Да и, в конце концов, убить могли и у нас, тут, и почти так же запросто, если подумать как следует. А Юрка говорил дальше:

— Мы летали на юг, к болотам вдоль берега моря. Или, может, это океанский залив. Чёрт его знает, не знаем пока… ты не удивляйся, эти слова я часто буду повторять… Ну и там…

— Летали?! — я, каюсь, позабыл обо всём. — На чём… летали?

— А, да, — Юрка соскочил с подоконника и, включив компьютер, уселся к нему, сделав мне жест, чтобы я подошёл. Я поднялся с кровати и встал позади Юрки, опершись на его здоровое плечо.

   Экран мерцал. Потом появилась заставка — фотография пейзажа, красивого, но обычного пейзажа средней полосы. Однако, я уже понимал, что это снято не здесь. И меня охватила нервная дрожь при мысли, что скоро я тоже смогу всё это увидеть…

— А тётя Лина отпустит? — спохватился я. Юрка удивлённо посмотрел на меня, потом засмеялся, хлопнул себя по лбу:

— А, да. Ты же пока не знаешь… Там со временем какие‑то перекосы. Ребята наши даже таблицу составили — хроносоотношений, чтобы возвращаться в приемлемые сроки. Сложно всё. Запутанно. Я её наизусть не помню, эту таблицу, просто с собой ношу и сверяюсь, если надо. Рассчитаем так, чтобы вернуться через пару дней.

— А взросление? — вдруг горячо заинтересовался я. — Если там просидеть… ну… год, а потом вернуться в тот момент, когда отправлялся? Или там не взрослеют, как в «Пути домой»?![23]

   Юрка поморщился:

— Владька, не знаю я. Не мой профиль. Пока там сидишь — взрослеешь, как обычно, по местному времени. А сюда возвращаешься — вроде бы организм назад откидывает… Кто‑то говорит, что можно там сто лет прожить, а перед смертью сюда, обратно — и опа, опять пацан. А другие наши не верят, говорят, что наоборот — помрёшь всё равно и лучше так не шутить… Владька, мы же там ещё не очень долго, нет данных для реальной проверки…

   Он сердито положил пальцы на клавиатуру. Даже скорей бросил. Видимо, сам был недоволен своим незнанием.

— Юр… — я вздохнул, подвинулся ближе по кровати. — Скажи честно. Почему ты мне это рассказал? Вот так, сразу рассказал? Ну, пусть я не мажор и всё такое прочее. Но у тебя вон друзья есть, как я понял, и чуть ли не организация какая‑то… А меня ты знаешь немногим больше суток. Так странно получается, что ни говори…

— Что же тут странного? — вроде бы удивился он. — Нам нужны люди. Те, кто может помочь. Просто хоть чем‑то…

   Скажу честно — ответ меня не удовлетворил. Но продолжить расспросы я не успел, да и интерес пропал — Юрка как раз быстро, не глядя, набрал какой‑то пароль, и я увидел на покрасневшем экране эмблему — как на Юркиной поясной сумке, странный крест с надписью -

Русский Орден Освоения

— Угу… — Юрка быстро набрал в окошке внизу экрана слово:

ПРОЕКТЫ

— и открыл ещё одну страницу, тем же украшенную рисунком, но ещё с одной надписью:

ЛЕТЯЩИЙ

К

РАССВЕТУ

— Что это? — шёпотом спросил я.

   Вместо ответа Юрка кликнул мышкой на надпись «Летящий к рассвету». И я увидел…

Новое место жительства


Новое место жительства

— Что это? — шёпотом спросил я, не очень понимая, что именно вижу, пытаясь с ходу разобраться в чертеже, но осознавая — что‑то очень важное.

— «Летящий к рассвету», — так же шёпотом ответил Юрка, сам заворожённо глядя в экран. — Дирижабль, флагман нашего воздушного флота.

8. ПОСЛЕДНИЙ ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ

   До самого пробуждения мне снились дирижабли.

   Я заснул уже когда за окнами рассвело совсем — прозрачная ночь плавно перешла в обычное солнечное утро. Не потому, что мы с Юркой заболтались совсем уж до рассвета, а потому что я не мог никак успокоиться. Несколько раз засыпал, но что‑то будто встряхивало меня изнутри, неприятно, даже страшновато, как будто кто‑то тебя хватает и пытается сдёрнуть с кровати… и я просыпался с испугом, пытаясь понять: что именно было сном? Не разговор ли?! Я бы не удивился, окажись это так, потому что наяву такого быть не могло.

   Собственно, с этой мыслью я и проснулся окончательно. С этой мыслью, а ещё — с сожалением. Не злым, а просто грустным, что это был сон. Даже не просто с сожалением — с сожалеющей уверенностью. Так же вот грустно мне было прошлой зимой, сразу после Нового Года, когда мы с матерью вернулись под утро с банкета, я лёг спать и вдруг увидел сон, не похожий ни на что, виденное раньше. В том прошлогоднем сне была Москва, Москва немного другая — вроде бы знакомые улицы, но непохожие на нынешние; зеленее, малолюднее, тише и уютнее… Во сне мы шли по Арбату с каким‑то мальчишкой и мне почему‑то было очень хорошо. Этот мальчишка был мой друг, я просто знал это. Без объяснений, хотя во сне я знал и то, как и где мы познакомились. Я показывал ему Москву (полузнакомую и странную для меня — настоящего, не из сна); потом мы сели в вагон, похожий на каплю, и он взмыл на тонких опорах куда‑то вверх, и оттуда, сверху, открылась панорама города. Мимо окон пролетел большущий плакат; я каким‑то чудом успел заметить, что на нём написано — размашистыми белыми буквами на алом фоне:

БРАТСКИЙ ПРИВЕТ ОТ РЕСПУБЛИК–СЕСТЁР

-

ГОРОДУ–ГЕРОЮ МОСКВЕ,

СТОЛИЦЕ

СОЮЗА СОВЕТСКИХ КОММУНИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК,

В ЕЁ 860–Й ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ !

1147 — 2007

   Я тогда проснулся сразу после этого. И мне было грустно.

   Вот точно так же было и сейчас. Я лежал в постели и думал, что это всё‑таки был хороший сон — про наш ночной разговор с Юркой и про планету Беловодье.

   Жаль.

   Тёти Лины опять не было дома, я это понял сразу. Раньше, когда я был маленьким, мне часто казалось, что учителя уходят на каникулы вместе с учениками — отучились и всё, тоже гуляют. А оказывается, июнь для них — вполне рабочее время… да и у учеников здешних вон какая‑то практика есть… Но, кстати, Юрка был в наличии — он стоял в саду, насвистывал что‑то и ногой, насосом- »лягушкой», накачивал большущую автомобильную камеру, временами пощёлкивая по ней ногтем. Камера убедительно и солидно гудела, но Юрка чем‑то оставался недоволен и качал снова. Это его занятие почему‑то окончательно убедило меня: да, сон.

   Сильно захотелось есть.

— Привет, — сказал я, выходя на верхнюю ступеньку крыльца. Её уже нагрело солнце. Ступенька словно бы утешала меня своим теплом: ну ты что? Ну подумаешь — сон… есть же я, есть лето, есть тепло… а что нет сказки — так ведь ты же знал, что их нет…

— Привет, — кивнул Юрка. — На речку пойдёшь?

— Пошли, — я пожал плечами. — Только я разминку сделаю и поедим, ага?

   Ну что ж — это тоже неплохо. Речка, солнце, лето, тугой баллон… Я никогда не плавал на баллоне, на настоящей автомобильной камере, только видел в фильмах.

   Неплохо… только почему‑то отчётливо зазвучал в моих ушах грустный напев Шевчука — под ломкие стеклянные колокольчики композиции «Осень, мёртвые дожди…»:

   Осень — мёртвые дожди.

   Осень — юные морозы.

   Задубевшие берёзы

   Ковыляют по Руси…

   Осень — пьяная река,

   Затопившая дорогу…

   Осень — смертная тревога

   У живого старика…

   Я тяжеловато поднялся обратно на верхнюю ступеньку. И, в последней безумной надежде, от которой меня пошатнуло, резко обернувшись через плечо, посмотрел на Юрку.

   Он стоял и придерживал баллон рукой — словно большого послушного зверя. На плече белела свежая повязка.

— Это не сон, Владька, — просто и спокойно сказал он. — Это правда.

* * *

   Речка оказалась довольно далеко. Насколько я помнил карту, пляж в Северскстали располагался чуть ли не посреди города, так что подобное пешее путешествие вызвало у меня недоумение. Но я промолчал, всё ещё погружённый в собственные переживания и борющийся с сомнениями, которые то накатывали, то отбегали — как волна на морской берег.

   Юрка — с абсолютным презрением к условностям цивилизации — шагал босиком и соизволил натянуть на плавки только убитые до последней степени шорты, расписанные авторучкой в какие‑то абстрактные геометрические узоры. При этом он ловко катил баллон раненой рукой, то и дело пошлёпывая бойко вращающийся чёрный круг «по макушке», отчего тот весело подпрыгивал с упругим тугим звоном. Я, соответственно, обул кроссовки и влез в бермуды. И в моменты возвращения надежды снова и снова отчаянно завидовал Юрке.

   Мне хотелось пойти босиком.

   Ужасно хотелось.

   Но в почти четырнадцать лет это делать несолидно.

   Впрочем, Юрке на это было, кажется, наплевать — в своём городе он вёл себя, как хотел… и поэтому я тоже ему завидовал. А он вдруг покосился на меня и дурашливо пропел, ничуть не стесняясь того, что мы на улице и кругом какие–никакие, а люди:

— В лесу бывает много происшествий,

   Но мне одно покоя не даёт:

   Сидел в траве кузнечик всем известный,

   Похожий на военный вертолёт.

   Морально был устойчив зелёный наш кузнечик,

   Он матом не ругался и не пил,

   Не трогал он ни блошек, ни козявок, ни овечек,

   И с мухою навозною дружил…[24]

— А дальше? — заинтересовался я. Юрка махнул рукой:

— А, потом… — он снова улыбнулся, стукнул баллон и, глядя куда‑то в сторону, негромко, но отчётливо прочёл на ходу: —

   Скоро мы победим,

   Я верю!

   И мама сварит много

   Вкусного киселя из столярного клея…

   Я недоумённо посмотрел на него. Но Юрка читал, всё так же постукивая баллон по чёрной тугой поверхности:

— Скоро мы победим

   И папа вернётся

   Из пепла Вороньей Горы

   В тельняшке, разорванной на груди -

   Он говорил, что фашисты её боятся!

   Пули её не пробьют, только штык!

   А в огне она не горит!

   А в штыки с моряком

   Никакому фашисту не справиться!

   Бум. Бум. Бум. Постукивал баллон. Мы шли по летней улице. Я слушал.

— Скоро мы победим,

   И с неба

   Больше не будет сыпаться

   На Ленинград

   Ничего,

   Кроме града, дождя или снега!

   Юрка неожиданно посмотрел на меня блестящими, яркими глазами. Его губы шевелились словно бы сами по себе:

— Скоро мы победим

   И будем жить

   В двух комнатах

   С целыми стенами -

   В них будет столько тепла,

   Что можно будет ходить раздетыми…

   И мама не будет топить до утра

   Буржуйку

   Мебелью и газетами…

   А вторая комната

   До потолка

   Будет наполнена хлебом!

   Скоро мы обязательно победим! — Юркин голос коротко прозвенел. Шедший мимо старик оглянулся на нас и долго смотрел вслед.

— Больше всего на свете

   Я и мама хотим

   Победить в сорок третьем!

   Мы постараемся всем двором

   Пережить–победить

   Эту последнюю зиму

   В сорок втором…[25]

— Юр… — я сглотнул. — Зачем ты… это?..

   Мне стало вдруг не по себе.

   Но он не ответил. Он снова смотрел в сторону.

— Ю–ур… — окликнул я его. И он повернулся ко мне — с улыбкой:

— Пришли! — и, пнув баллон, помчался следом…

   …Теперь я понял, почему мы пошли куда‑то «не туда». Очевидно, как и многие сплочённые компании, друзья Юрки имели «собственный» пляж и не очень‑то стремились туда, где много людей. А что на «собственный» пляж далеко ходить — так общение стоит того.

   В общем, крутой переулок — настолько крутой, что верхние его дома были одноэтажными, а нижние — аж в два с половиной этажа, и при этом крыши домов находились на одном уровне — спускался к зарослям вездесущего американского клёна, перед которыми торчал очень ровно прикрученный проволокой к самодельному столбику аккуратный проникновенный плакат, написанный белилами, похоже, на выброшенной некогда полированной столешнице:

ЗА СВАЛКУ МУСОРА

В ЛЮБЫХ ВИДАХ

ПРОСТО

ВЫРВЕМ

РУКИ

   Плакат просто‑таки подкупал искренностью. Во всяком случае, мусора вокруг видно не было, хотя место являлось практически идеальным.

   Между тем баллон, за которым Юрка, похоже, и не стремился успеть, со всей дури вломился в кусты. Я прижмурился, ожидая взрыва, но баллон просто исчез в зелени. Юрка, притормозив, поднял палец:

— Внимание… — по его лицу буквально разливалось выжидательное удовлетворение, губы сами разъезжались. Я с благожелательным удивлением посмотрел на двоюродного братца — и вдруг снова ему позавидовал. Он радовался предстоящей встрече с друзьями — по–настоящему радовался!

   Со кустов, которые надёжно скрыли баллон, неожиданно послышался благожелательный вой, в котором солировал девчоночий голос — уже слегка мне знакомый. Он выводил основную тему: «Ю–ууууу, сюда–а!!!»

— По–шли! — скомандовал Юрка. И побежал вниз, явно намереваясь тоже врезаться в кусты со всей дури. Которой у него было намного больше, чем у баллона.

   Впрочем, оказалось, что там есть тропинка — правда, не очень заметная даже вблизи. По ней мы проскочили через кусты бегом (на одном из деревьев я краем глаза заметил аккуратно прикреплённый человеческий череп (надеюсь, что пластиковый муляж) с надписью чёрным лаком: «ОН БРОСИЛ ТУТ ПИВНУЮ БУТЫЛКУ») и буквально вывалились на узкую полоску пляжа.

   Пляж был маленьким и поэтому сперва показался мне забитым до отказа. Полоска неожиданно чистого песка — только–только лечь в рост, головой к кустам, пятками к воде (или наоборот). Справа, на траве — аккуратно обустроенное кирпичами кострище, над которым, наверное, можно было жарить шашлыки или сосиски. Правда, сейчас там просто горело толстое полешко — как символ. Слева берег приподнимался — и над обрывом на толстом сучке всё того же клёна ритмично покачивалась тарзанка, явно позволявшая легко долететь до противоположного берега. Из‑под того же обрывчика в реку с журчанием сбегал заключённый в обрезок жестяной трубы ручеёк. Вода в самой тихой речке была непрозрачной, но не выглядела грязной.

   Только охватив всё это одним взглядом, я сообразил, что на пляже около десятка мальчишек и девчонок — и все они смотрят на меня. Скорее удивлённо, только синеглазый–золотоволосый Роман махнул рукой вполне дружелюбно, опять как старому знакомому, как тогда вечером в доме — да радостно вскочившая навстречу Юрке с песка Нина смерила меня непонятным взглядом.

— Это Владька, мой двоюродный, — Юрка, уже приобняв девчонку за талию, кивнул на меня. — Я ему всё рассказал.

   Я внутренне напрягся. И действительно — в первую секунду после этого — в лоб, обалдеть! — признания по отдыхающим на песке прошло что‑то вроде волны, неясной и неуловимой, но явственной. Однако, никаких замечаний ни с чьей стороны не последовало. Только невысокий светловолосый мальчишка наморщил лоб, чуть вытянул губы и спросил непонятно:

— А Ян?

— За изыскания отвечаю я, а не Ян, — неожиданно резко ответил Юрка. — И не Ян мне людей ищет.

   От этих слов повеяло чем‑то очень взрослым и серьёзным. Но задавший вопрос мальчишка тут же разрушил это ощущение, широко улыбнувшись и дурашливо подняв руки:

— Я что, я ничего… — он посмотрел на меня из‑под упавшей на глаза чёлки и представился: — Паша. Паша, Зубков.

   Я кивнул, и тут же начали представляться и остальные — то ли соблюдая какой‑то неизвестный мне порядок, то ли просто кто как успевал.

   Довольно трудно описывать реальных людей. Особенно реальных пацанов и девчонок. Выдумывая героев, можно снабжать их шрамами на лице, горящими глубоко посаженными глазами, яркими отличительными признаками типа татуировки или слепоты после ранения… А таких, как мои новые знакомые — сотни в каждом городе. Разных, конечно, но чем‑то похожих, особенно при первом рассмотрении. Поди отличи. И я, конечно, понимал, что сразу всех не запомню. Хотя и старался.

   В компании был ещё один Зубков, Дима — на вид помладше первого, смуглый от природы и темноволосый, но с такими же серыми глазами, как у Паши и вообще чем‑то сильно похожий. Так бывает — «похожие непохожие», вроде всё другое, а ясно, что перед тобой братья.

   Круглолицего и плотного мальчишку помладше меня — с серыми глазами чуть навыкате — звали Максим Саппа (и я узнал, что у Нины–Антонины фамилия тоже Саппа; вот уж совсем не похожи, если они брат и сестра! А фамилия Романа была Буров).

   Около костра сидел, держа на коленях гитару (опять гитара) эдакий красавчик, но не как «скандинавоэльф» Роман, а типично славянский — чуть курносый, с большими серыми глазами, нейтрально–русый, ширококостный, но в то же время подтянутый, пухлогубый. На вид постарше меня. Звали его Коновалов, Саша. Рядом с ним устроилась рыжеватая девчонка со смешливыми светлыми глазами на узком, чуть веснушчатом лице — Аня Редина. Редин был и ещё один — длинный, нескладный парень с острым носом и короткой стрижкой. Тоже совсем непохожий. Может, и не брат никакой, а просто однофамилец.

   Накачанный — не специально, просто такой крепенький — желтоглазый (именно желтоглазый) и длинноволосый, почти как Роман, мальчишка, назвавшийся Вадимом Толубеевым, всё время играл длинным ножом. У него, кстати, я и правда заметил шрам, и неплохой — во всю грудь справа, от ключицы до соска. Мне показалось, что я ему совершенно неинтересен.

   Оля Назарова, третья девчонка в компании, была невысокая толстушка с косой, из‑за своей упитанности явно не комплексовавшая и весёлая.

   Тёмно–русый, круглолицый, как Максим, но высокий и кареглазый — один такой кареглазый в компании — мальчишка, Дима Лукьянов, единственный поднялся и пожал мне руку. Правда, я не ощутил ни в ком недружелюбия. Хуже всего были пожалуй равнодушие Вадима и какая‑то непонятная ирония Антонины. Остальные, похоже, были готовы со мной подружиться.

   Я так почувствовал, а я уже упоминал, что неплохо чувствую людей при первом знакомстве.

   Юрка между тем уже разделся и полез в воду, толкая перед собой баллон с ухитрявшейся царственно на нём возлежать Нинкой — похоже, им нравилось играть в Величественную Госпожу и Влюблённого Слугу. Я, посматривая по сторонам, тоже стащил бермуды, скинул кроссовки и уселся на песок. Никто не спешил со мной заговаривать, но и чужим я себя тоже не ощущал — и внезапно с удивлением понял, что, пожалуй, нашёл друзей.

   Это было странное ощущение.

— Что умеешь? — деловито, но в то же время дружелюбно поинтересовался вдруг Паша, переворачиваясь на живот и глядя на меня.

— Отстаааань от него, Зуб, — протянула веснушчатая Аня. — У нас выходной. Законный. Давайте отдыхать и песни петь.

— Нет, кто как, а я только сейчас от вони отмылась, — заявила толстенькая Оля. — Но всё равно зря Юрка нас отослал, вон как получилось… Ни за что больше в болота не полезу.

— А малярия? — спросил Коновалов. — Малярия как же? Это же такое наслаждение! Поймать анофелеса[26], — он сделал такое реалистичное движение рукой в воздухе, что все засмеялись. — Препарировать его… — он шевельнул пальцами. — Извлечь возбудитель… — он причмокнул, как бы разглядывая что‑то, зажатое в щепотке.

— Смейся–смейся, — беззлобно отмахнулась под общий смех Оля. И повернулась ко мне: — Ты их меньше слушай. Как что, так они ко мне бегут. Зимой… — она устроилась удобнее.

— О не–е-ет!!! — взвыл долговязый Витя.

— Зимой, — невозмутимо продолжала девчонка под общее хихиканье разной степени ехидности и громкости, — гуляю я по центральной площади у ёлки. Согласись, уже само по себе страшно… — я кивнул, хотя не очень понимал, что тут страшного. — Вся в красивой шубе и новогоднем настроении с головы до пят. Ни о чём худом не помышляю, ни–ни. Вдруг появляется эта безумная банда, — она кивнул в сторону неба, — Редиска, Великий и Ужасный, а с ним — Братья Зуб… — чьё‑то хихиканье стало истерическим. — Редиска с треском разрывает на себе всё до тельняшки, на его могучую голую грудь сыплется новогодний снег…

— Не было, — быстро ответил Витя, и я понял, что Редиска — это он. От Редина, ну конечно…

— Было… — в сторону сообщил Зубков–младший. Я не видел его лица, но по голосу было слышно, что он улыбается.

— Предатель, — презрительно и грустно сказал Редин. — Топчите меня и мешайте с грязью… ииииихххх!!! — он улёгся лицом в песок, а Оля продолжала:

— Все трое — в снегу нашего Второго Всенебесного Отечества. Ломятся ко мне по площади так, как будто… — она задумалась, подыскивая сравнение. Все заинтересованно ждали. Потом махнула рукой и пояснила: — Как будто так и надо. Падают передо мной на колени, хватают меня за руки, лобызают их и мои красивые новые сапожки…

— Кхгм… — громко произнёс Паша. Оля быстро посмотрела на него и согласилась:

— Да, Старый Зуб не падал. Он, как всегда, остался стоять во весь свой внушительный рост, могучий и непоколебимый, потому что коленки не гнулись от ужаса… — Паша махнул рукой. — Выясняется, что они притащили сюда роженицу…

— Роженицу?! — не выдержал я. Мир передо мной стремительно разворачивался в многомерное яркое полотно, игравшее всеми красками… и я уже не знал, что с этим делать.

— Роженицу, — кивнула Оля. — Обычное дело, но такая паника поднялась… Короче, когда я до завода добралась, там и без меня родили. Но самое интересное, что там с ней ещё один человек сидел…

— Ну я сидел, — лениво отозвался Коновалов. — Сидел. Пока ты там телепалась в своей красивой шубке по сугробам, я всё и сделал, как надо…

   - …и доложил мне, что вес ребёнка — примерно как «калашников», — победно заключила Оля. — Потом подумал и обстоятельно добавил: «Незаряженный.»

— Погоди, ты врач, что ли? — уточнил я недоверчиво, переждав общий хохот. — Тебе сколько лет‑то?!

— У меня родители врачи, оба, — ответила толстушка. — Мама гинеколог как раз, отец — хирург. Ну я и поднабралась опыта, чуть ли не с рождения… И путём упорного самообразования.

— Я с вами две минуты, и мне всё время кажется, что меня разыгрывают, — признался я неожиданно для самого себя. Никто не стал смеяться или возмущаться, только Роман заметил:

— Это ещё ничего. Юрку мы бить собирались, он со слезами нас уговаривал — пойти с ним и посмотреть, что там и как.

— А у кого‑нибудь, — я оглядел всех, — есть соображения, что это такое на самом деле?

— Ты про переход? — спросил Роман. — Никаких. Какой‑то природный фокус, выверт…

— Но ведь завод же на этом месте сто лет стоял! — потряс я рукой.

— Ну и что? — пожал плечами Роман. — Стоял. Может, только недавно эта дырка образовалась… Беспризорники её случайно нашли. Ян нашёл.

— Второй раз упоминаете, — заметил я. — Кто такой этот Ян?

— Ну, если уж ты к нам присоединился, то Яна ты точно увидишь, — пообещала Аня.

— Юрка сказал, что ты петь умеешь и на гитаре играть, — вдруг как будто очнулся Сашка. Я кивнул, удивившись, когда же мой кузен успел это сообщить. — Бардов уважаешь?

— Бардов, старый металл, советский, из западных — «Manowar», — конспектировал я свои пристрастия.

— Знаешь Цоя, «Последний герой»? — я кивнул. — Это что‑то вроде гимна у нас. не вообще, а именно у нашей команды.

— Доброе утро,

   последний герой!

   Доброе утро -

   тебе и таким, как ты!

   Доброе утро,

   последний герой!

   Здравствуй,

   последний герой…

— прочёл–пропел я. И услышал голос Вадима, не перестававшего играть ножом:

— Вот именно…

   …Весь этот день дотемна мы провели на речке. Купались, играли в водное поло лёгким мячом (правил толком никто не знал, но от этого было только интереснее), играли на гитаре, пели, жарили сосиски, за которыми мои новые знакомые сбегали куда‑то в ларёк. Плавали — по очереди и кучей — на баллоне. Дурачились, шутили — и только когда сумрак начал опускаться на реку, а наверху, над откосом, зажглись огни — засобирались по домам. правда — не очень активно, нехотя. Как бы и собирались, и не спешили… а мобильники то и дело пищали разные мелодии в кучках одежды, перебивая друг друга. Это было смешно — о мальчишках и девчонках, ходящих в иной мир, как в свой двор, беспокоились самые обычные мамы и папы.

   Или это всё‑таки выдумка? Глобальный розыгрыш приезжего лоха?

   Я натянул бермуды, но не спешил обуваться, слушая, как Сашка рассказывает анекдот:

— Сидит, значит, Ворона на дереве в полном альпинистском снаряжении. Вся в карабинах, кошках, с рюкзаком, в клюве, вестимо, сыр…

— Пармезан? — спросила Оля. Сашка покосился на неё и ответил спокойно:

— Пошехонский… Так вот. А тут бежит мимо Лиса: » — Ой, ворона! Какие у тебя крутые карабинчики! Все блестят, переливаются! — а ворона ей: — Умгум… — а лиса: — Ой, ворона! Какие у тебя кошечки из нержавеечки! — А ворона ей: — Умгум… — лиса снова: — Ой, ворона! Какой у тебя рюкзачок кожаный! — а ворона ей опять: — Умгум… — ну, лиса дошла и орёт: — Слышь, ворона! Тут знающие люди говорят, что никакой ты не альпинист, а все прибамбасы для понта на себе тягаешь… — ворона как каркнет: — Фигня–я-я–я!» — Сашка выдержал драматическую паузу и закончил: — Сыр выпал и повис на страховке…

   Я посмеялся, хотя мне было не очень смешно, потому что в этот самый момент позвонила тётя Лина, и Юрка пообещал, что придёт через полчаса, когда проводит Нинку.

— Да вот он, тут, со мной, — закончил Юрка и. показав мне мобильник, сделал губами: «Про тебя спрашивает!» Я кивнул и улыбнулся.

   Хотя и улыбаться не было желания.

   Ни малейшего.

   Сашка с обеими девчонками — Ольгой и Аней — ушёл первым; вместе с ними пошли Димка Лукьянов и Витька Редин. Они уже исчезли в темноте, когда оттуда послышалась гитара и голос Коновалова:

— Глухо лаяли собаки

   В убегающую даль…

   Я явился в чёрном фраке -

   Элегантный, как рояль.

   Вы лежали на диване -

   Двадцати неполных лет…

   Молча я сжимал в кармане

   Леденящий пистолет…

   К нему присоединились другие мальчишки:

— Расположен

   кверху дулом

   Сквозь карман он мог стрелять,

   А я думал,

   я всё думал -

   Убивать? Не убивать?

   Уличный концерт прервал злобный женский визг:

— Ды коды ж вы заткнётись, падддддддонки, сво–ло–та–а-а малолетняя…

— Пэ–э-эрдон, ма–адам, — раздался голос Сашки, а затем — звонкий хохот девчонок, потому что послышалось очень громкое, очень похожее и очень гнусавое подражание саксофону — типа «ууу–ммм–па–ба, уммм–па–ба, па–ба–па…»

   Похоже, оппонентка задохнулась от негодования.

   Юрка тоже слинял (они с Нинкой вместе укатили баллон), но я на него не обиделся. Не со мной же ему целоваться? Пашка с Димкой и Максим тоже ушли вместе. Остались кроме меня Роман и Вадим. Вадим, хотя и полностью оделся, сидел на берегу и бросал в воду камешки. Роман, качая кроссовками в руке, спросил его:

— Пойдёшь?

— Скажи там, что я попозже, — ответил Вадим и махнул рукой — нам обоим: — Пока.

— Пошли, провожу, — кивнул мне Роман. Я хотел было сказать, что ничего не боюсь, но потом сообразил, что он и не имел в виду это — а просто думал, что я не найду дорогу. Я её отлично запомнил, но отказываться не стал.

   Как не стал и обуваться.

   Мы поднялись переулком. Горели редкие фонари окна домов, было не так уж темно, как казалось у речки и довольно многолюдно — на лавочках тут и там сидели компании разных возрастов (от предподросткового до глубоко пенсионного), обсуждавшие насущные проблемы, кто‑то ещё катался на великах. Особого шума слышно не было. Земля оказалась тёплой, я только немного боялся распороть ногу о какие‑нибудь дары цивилизации.

— Ты на Юрку не обижайся, — вдруг сказал Ромка. — У них с Жютиком большая любовь.

— С кем? — не понял я. Ромка негромко засмеялся:

— А, это у Настёны прозвище такое — Жютик… А тут такое дело, сам видишь, мы думали, что он уже вернулся, а его подкараулили…

— Ничего, что он про всё мне рассказал? — не стал я развивать эту тему. Роман усмехнулся — я увидел эту усмешку:

— Если кто‑то среди нас и разбирается в людях с первого взгляда — так это Юрка. А Беловодье — не наша монополия. И не наша колония. Скорее уж это общий подарок. Для всех. И разу уж Юрыч решил, что и для тебя тоже — значит, и для тебя тоже.

— А ты почему в этом участвуешь? — снова задал я вопрос. Роман удивлённо и даже чуть насмешливо посмотрел на меня:

— У нас у всех одна причина… хотя… — он помялся и признался: — Мне ещё и просто интересно. Интересно, что из всего этого получится. Интересно в этом участвовать.

— А шею сломать? — испытующе полюбопытствовал я. Роман рассмеялся:

— Десятки наших ровесников ломают себе шеи каждый день в сто раз более глупо. Вообще бессмысленно. На этом фоне возможность сломать шею за высокие идеалы — почти счастье.

   Мда, подумал я, вот вам и глухая провинция… Как это он — «возможность сломать шею за высокие идеалы — почти счастье». Лихо. Юрка говорил примерно то же самое. И, похоже, вся компания примерно так же и думает.

— А какое у тебя прозвище? — неожиданно (теперь уже для себя самого) спросил я. Но Роман вроде бы и не удивился:

— Милорд.

   Хотите верьте, хотите нет — но чего‑то подобного я ожидал ещё за секунду до ответа.

— Наша школа. И твоя теперь. А напротив — интернат, — сказал Роман, кивая на большие трёхэтажные здание, занимавшие по обеим сторонам почти весь квартал, мимо поворота в который мы проходили. (Кстати, похоже, что сейчас мы шли другим путём, не тем, что вёл меня Юрка.) Обсаженные ровным строем тополей — не пирамидальных огрызков, а настоящих тополей — здания выглядело величественными, и я почему‑то спросил:

— А как раньше город назывался?

— А почему ты решил, что он как‑то назывался? — удивился Роман.

— Так у вас много старых зданий, а название советское — Северсксталь…

— Смешно, но он так и назывался, — ответил Роман. — Хотя построен в середине девятнадцатого века… Было село Северское, а потом, после 1861 года,[27] один предприимчивый крестьянин завод построил. Ну а при советской власти развернули целый комплекс… В гербе города — стальной нож на верте; в верхней части пересечённого французского геральдического щита — герб Перми…

— Верт — это зелёный цвет? — вспомнил я. Роман улыбнулся:

— Ты что, увлекаешься геральдикой?

— Так… Читал кое‑что.

— Да, зелёный… Но «верт» — красивее по–моему… Погоди, я сухариков куплю, — он остановился, кивнул на маленький магазинчик с застеклённым фасадом, над которым горела надпись:

ПЕЙКА

ЕШЬКА

   По периметру вывески шустренько бежали алые огоньки, сама надпись была густо–синей на кислотно–бирюзовом фоне.

— Ага, давай, — я кивнул и прислонился к одному из тополей.

   Роман неспешно отправился к магазину.

   Вечер был таким приятным и тихим, что моё чувство опасности помалкивало, даже когда неподалёку появилась из какого‑то проулочка компания в количестве пяти человек. Тот факт, что они шагали под музыку своих мобильников, включенную на максимум, уже свидетельствовал об их невысоком интеллектуальном уровне. Усугублялось это ощущение бесконечным неизобретательным матом и взрывами нарочито громкого хохота.

   Но я до последнего надеялся, что они пройдут мимо.

   Не прошли.

   Когда они примолкли на секунду, а потом направились в мою сторону, я мысленно тяжело вздохнул, хотя и остался неподвижен. Пять человек. Мои ровесники. Тупые, но крепкие, будущая надежда любой избирательной кампании, так сказать. Даже если из магазина выскочит Роман (а я почему‑то был уверен, что он выскочит) — могут навешать обоим. Запросто.

   Значит, надо не дожидаться начала разговора и быстренько как минимум сделать из пятерых четверых.

   И я приготовился (пожалев, что стою босой) пнуть того, который окажется ближе, в пах, едва раздадутся мантрические слова: «Закурить есть?»

— Закурить… — начал идущий первым. И умолк, потому что Роман (он подошёл за их спинами — я и не заметил) весело и громко сказал:

— Не курит он.

   Они раздались в стороны. Я напрягся, готовясь атаковать. Но Роман стоял на краю тротуара, бросая себе в рот сухарики из пакетика. И широко, приятно улыбался.

— Это что ли это… Буров? — «правофланговый», явно главный в этой компашке, назвал Романа по фамилии — не по прозвищу и не по имени даже — и я отметил это. И ещё я отметил, что в голосе была откровенная растерянность и опаска.

— Угу, — Роман кивнул энергично и щедро протянул «главному» пакетик: — Сухариков хошь? Бери и вали за «клинским».

— Пошли, пацаны, — угрюмо сказал «босс». И они исчезли — молча, быстро и не оглядываясь. Роман проводил их взглядом, по–прежнему улыбаясь.

— Мелкий рогатый скот, — сказал он насмешливо. — Козлы вечерних улиц…

— Ничего себе, — я вздохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. — Это фокус?

— Да так… — он протянул пакетик мне. Я взял несколько штук, энергично захрустел. — Смотри, туман ползёт.

   Я оглянулся туда, куда он показывал.

   Из двух переулков сразу выползал туман. Да нет, не выползал — вываливался клубами. Как будто там стояла и выдувала его сюда сценическая машина. Туман как будто светился, расползался по улице, поднимаясь одновременно всё выше и выше — и в этом движении было что‑то не вполне реальное.

— Красиво, — вырвалось у меня.

— Да, — согласился Роман. Он как будто чего‑то ждал, глядя в туман. И я ждал тоже.

   Туман коснулся наших ног. Всегда кажется, что он холодный, но туман тёплый, как ночная вода летом…

   А потом я увидел девчонку.

   Я не понял, откуда она вышла. (И выходила ли вообще?) Она просто появилась среди туманных неподвижных (и в то же время — неостановимо движущихся куда‑то) клубов и слоёв. Сперва мне показалось, что она — голая. Но потом, приглядевшись, я различил, что на ней какое‑то трико под цвет тумана… и от этого казалось иногда, что она исчезает, тает в воздухе, чтобы через мгновение появиться совсем в другом месте.

   Девчонка танцевала.

   Не знаю, видела ли она нас. (И могла ли она видеть нас вообще?) Во всяком случае, мы ей были явно неинтересны. Она жила тем, что танцевала — медленно, быстрее, медленно, быстрее; плыла с туманом и оставалась на месте, как он…

   … — Кто это? — тихо спросил я, когда танец закончился, и девчонка растаяла среди туманных клубов. Роман словно бы нехотя пожал плечами. Потом сказал:

— Дева Тумана.

— А серьёзно?

— А что, слабо поверить? — усмехнулся он. И добавил серьёзно: — Не знаю я, кто это. Первый раз прошлым летом увидел. Как туман от реки — так она здесь танцует.

— И что, не пытался подойти, познакомиться?! — изумился я. — Она же тебе… — я не договорил. Роман покачал головой:

— Не пытался. Зачем?.. Пошли, нам вон туда. В переулок — и ты дома. Со стороны задней калитки, ты там был? — я кивнул. — Да ты запоминай, запоминай, тебе этим путём часто ходить…

   …Дома была тишина. Тётя Лина явно легла спать, не дожидаясь ни сына, ни племянника. Но меня это почему‑то не обидело и не задело. Чего ей нас ждать, да и беспокоиться особо — чего?

   Я прошёлся по комнатам, отметив, что начинаю ориентироваться в них очень неплохо — похоже, дом меня «принял» и перестал шутить. Везде были разбросаны светлые ночные полосы, квадраты и прямоугольники из окон. Стояла тишина — такая глубокая, что я слышал, как тикают в соседних комнатах часы.

   Я зевнул и потянулся. Неспешно прошёл к себе, проверил почту. Опять та же бодяга, но уже меньше — слава богу, цивилизованный мир начинает про меня забывать… Я написал письмо матери — что ухожу в поход и в ближайшее время буду недоступен для переговоров. Потом посидел, глядя в экран компьютера, отправил письмо, вырубил аппарат и пошёл мыть ноги, всё больше и больше ощущая, что меня с непреодолимой силой клонит в сон, в туман, в непрозрачную спокойную воду лесного озера — тишина, темнота, покой…

9. НА РЕЧКЕ ПЕРЕКАТНОЙ

   Юрка разбудил меня около четырёх — я проспал всего часа четыре. За окнами была тишина (ни единая птичка ещё не чирикала) и густой туманище, липнувший к окнам. Я обалделым рывком сел в постели и уставился на моего двоюродного, выпустившего моё плечо. Похоже, он и не ложился — во всяком случае, одет был точно так же, как во время нашего расставания вечером, губы припухли (нижняя посередине немного кровила), а под глазами было слегка помечено синим.

— Вставай, нам ещё собраться надо, — сказал он и широко, с наслаждением, зевнул. — Я на кухню, а ты давай, давай, приводи себя к бою.

— А… да–да… — я поднялся, качнулся, ухватился рукой за спинку кровати. И как‑то резко, толчком — проснулся, потому что неожиданно и бесповоротно сообразил: ни одна шутка не может быть такой затянувшейся!!!

   У меня запрыгали руки. Из них падали подушка, простыня и вообще всё, к чему я прикасался. Кое‑как я заправил постель и посмотрел на неё со странным чувством. За несколько дней я успел к ней привыкнуть. А что, если я больше никогда?..

   Помотав головой, я отправился на кухню. Юрка, сидя перед открытой дверцей погребка в полу — просто выложенная кирпичами сухая и прохладная ямка — задумчиво смотрел внутрь.

— У меня… — просипел я и кашлянул. Юрка посмотрел на меня задумчиво. — У меня нет ничего. В смысле, снаряжения… я не думал…

— Сейчас найдём, — Юрка встал, потянулся — как я ночью.

— А тётя Лина…

— Да знает она. Я сказал, что уходим дней на десять.

   Я заткнулся. Всё‑таки это было для меня непостижимо. Только что вернулся, теперь уходим ещё дней на десять. В тайгу. Вдвоём. И как будто так и надо.

* * *

   В сарайчике в саду я подобрал себе камуфляж — штаны, куртку, жилет — и рюкзак, потрёпанный, но надёжный. Кроссовки решил оставить свои — одни из привезённых, не менее надёжные. Потом мы неспешно, молча собирали бельё, разные мелочи, одеяла (не спальники, я удивился), фляжки… Юрка посматривал на меня одобрительно — я действовал на автопилоте, недаром всё‑таки столько ходил в походы. Консервы, галеты — всё выглядело на самом деле так, как будто мы отправляемся в поход средней продолжительности.

— Я фотик возьму? — спохватился я. Юрка пожал плечами:

— Да бери… — и добавил: — Нож у тебя хороший, но этого мало. Я возьму свой лук, — я вспомнил грозную самоделку в его комнате, которую видел в первый день. — Ты арбалет.

   Он достал из подвесного шкафа «хортон» — знакомую мне модель английского охотничьего арбалета, дорогущую и мощную, похожую на винтовочный обрез, но не грубый, а изящный, на котором закрепили лук из композитов. Арбалет был противозаконно тюнингован — до уровня уже не охотничьего, а боевого оружия. Потом протянул колчан — в нём было двадцать стрел, коротких, с жёсткими оперениями и — я вытащил и проверил — коваными наконечниками в палец длиной. Это были не стандартные охотничьи стрелы, а ретро–болты, бронебойки.

— Закинь пока чехлом на всякий случай, — Юрка протянул мне пятнистую бесформенную накидку на арбалет.

— Откуда вы деньги берёте? — спросил я, выполняя его приказ. Юрка усмехнулся:

— Помнишь аметист? Уже ушёл. Не за двадцать тысяч, конечно. Всего за семь.

— У вас… у нас в городе есть люди, которые могут так платить? — снова спросил я. Юрка туманно ответил:

— Полезная вещь — Интернет… — и тряхнул рюкзак за лямки.

— А где вы их там добываете? — не отставал я. Юрка покачал головой:

— Не бойся, Самоцветных гор[28] там нет. Вернее — может, и есть. Но это в реках находят. А деньги нам — в этом мире — и правда нужны, — он хмыкнул. — Ты себе и представить не можешь, сколько всего приходится вспоминать заново. Например, кузнечное дело. Ерунда, вроде бы. А поди найди среди беспризорников — кузнеца! Или ветеринарное дело… Вот, держи ещё, — он протянул мне «бобр» и второй такой же привесил себе на пояс, потом достал два топора — на длинных рукоятках, с более тяжёлыми чем обычно, лезвиями другой формы, как из исторического фильма. Под топоры имелись удобные петли.

— Юр, — осторожно спросил я, размещая всё это на поясе (его ощутимо оттянуло), — а как вообще… как вообще об этом узнают? Ну… ваши новенькие?

— Фольклор, — пожал плечами Юрка (и скривился). — Слухи, легенды. Пара страничек в Интернете. Туманные намёки. По–разному… Давай присядем перед дорогой.

   Мы присели на табуреты. Но лишь на пару секунд, символично — Юрка почти сразу огляделся и поднялся.

— Так, ну что? Пошли, пожалуй. Пора.

   Ну что ж, подумал я. Пора, так пора.

* * *

   Туман снаружи так и висел плотным пологом. Улицы казались странно искажёнными и — что ещё более удивительно — нам никто не встретился. До того самого места, где начинался рельсовый путь через пустырь. Здесь туман лежал только в низинках, а над развалинами вдали уже встало солнце.

   И нас ждали.

   Я в целом думал, что так будет, но почему‑то считал, что это окажется Анастасия. Но на рельсе сидел Вадим — он вертел в пальцах нож, как будто так и не расставался с ним со вчерашнего вечера. Похоже, что и он тоже не ложился, хотя одет был не по–пляжному — в камуфляж и сапоги, тонкие, плотно облегавшие ногу. (Юрка тоже обулся в сапоги, и я подумал — может, стоило и себе попросить сапоги, а не влезать в кроссовки?)

— Провожу, — сказал он, поднимаясь и поздоровавшись кивком сразу с нами обоими.

— Проводи, — согласился Юрка.

   Мы пошли через пустырь вместе. Молча и как‑то очень уютно. Мы с Юркой, не сговариваясь, встали на рельсы, Вадим шагал чуть в стороне, лениво поглядывая по сторонам.

   Я шёл и думал, что русские (мы, русские, чуть ли не впервые в жизни выделил я) — всё‑таки странный народ. Мы самые необычные вещи делаем обычно. Вот, например, какое‑нибудь сражение во… во Франции. Красивые слова, лозунги, жесты, исторические фразы…. И у нас. Я читал, поэт Гумилев[29] вспоминал, как он с двумя уланами встретил трёх казаков и они наткнулись на большой немецкий отряд. Никто никаких слов не говорил, ни к чему не призывал. Просто Гумилев с урядником переглянулся и — мне запомнилось! — тот «словно бы нехотя сказал: «Ну, пошли, что ли?» Через минуту от немцев никого не осталось. Кого порубили, кто разбежался… » — Провожу. — Проводи.»

   А что ещё надо‑то?

   Наверное, мой прадед тоже не говорил красивых слов, когда повёл свой танк в бой под Прохоровкой. Не умеем мы, русские, говорить красивые слова. Кто‑то скажет, что жаль. А по–моему, не о чем тут жалеть.

   Думать и жить надо красиво, а не говорить.

   Над речкой, через которую висели рельсы, туман всё ещё лежал плотным одеялом. Я уже почти совсем было собрался спросить насчёт вчерашней девчонки, но внезапно передумал — зачем? Может, это тайна только Романа, которую он почему‑то решил показать только мне…

— Ну, дальше я не пойду, — Вадим остановился, пожал руки — нам обоим. — Всего вам.

— Вы тоже давайте собирайтесь, — Юрка хлопнул его по плечу. — Потихоньку–полегоньку. Мы вернёмся — и сразу опять. Собирайтесь.

— Да мы уж почти готовы… Ты‑то там опять ни во что не влипни… — Вадим поднял руку, явно хотел тоже хлопнуть Юрку по плечу… но, кажется, вспомнил, что тот ранен.

— Владька за мной проследит, — засмеялся Юрка. И, потянувшись от души, кивнул мне: — Ну всё, пошли, чего стоять.

   Мы пошли дальше, к воротам, которые показались мне такими неприятными в прошлый раз. Я обернулся — Вадим стоял на прежнем месте, глядя вслед нам.

— Чего он хмурый такой? — потихоньку спросил я.

— Не выспался, — Юрка сладко зевнул.

— Не сейчас… вообще.

— А с чего ему веселиться? — Юрка оглянулся. — Матери с отцом не помнит, жил на улице до девяти лет. Потом его десантура подобрала, два с лишним года у них воспитанником. А тут тётка его нашла — и к себе. Не отдать нельзя, родня, шум поднялся сразу — ну, ты знаешь, розовые сопли заструились: ребёнок обрёл родной дом… А ему тошно барыжничать. Тётка у него скупщица. Колесит по сёлам, картошку, мясо, лук — всё скупает и перепродаёт. Его тоже пыталась припахать, за этим и брала, бесплатный помощник нужен был — только он её послал… Так и живут, он и дома‑то старается пореже бывать, ждал только, когда четырнадцать исполнится, чтобы паспорт получить и в кадетский корпус от неё. Мы вместе собирались… А сейчас другого ждёт.

   Я не стал переспрашивать — чего.

   Мы долго петляли по переходам, коридорам, подвалам — минут пятнадцать, не меньше. Я так и не понял — то ли и правда не было иного пути, то ли Юрка меня запутывал. Вряд ли, впрочем — у меня хорошее чувство направления, я бы ощутил, если бы мы кружились специально (хотя вопрос — как они тут гоняют скотину и носят габаритные грузы?). Когда мы в очередной раз спустились в подвал, он зажёг фонарь — точнее, химический светильник, палку такую, которую надламываешь — и она с полчаса горит синеватым светом, бледным, но зато незаметным со стороны и вообще достаточно ярким, чтобы разглядеть всё, что нужно.

— Пришли, — Юрка остановился, оборвав мои мысли, перед, как мне показалось, стеной. На самом деле, приглядевшись, я понял, что тут просто заходят друг за друга две параллельных стенки, оставляя между собой широкий проход, незаметный с первого взгляда. Кирпичные стены — ровные, голые, сухие и чистые — были помечены надписями и стрелками, деловитыми и непонятными, явно ещё советского происхождения. На полу лежали рельсы.

— Сюда? — осторожно спросил я, ощутив вдруг, как сильно ослабели ноги и закрутило живот. Юрка кивнул молча. — Значит, правда. Да?

   Он кивнул опять, вытянул вперёд руку со светильником. Коридор между стенами уводил дальше. Ничего необычного, кроме стоящей большой тележки с какими‑то мешками, явно стоявшей тут со времён постройки завода, я не увидел.

— Пошли, — он оглянулся на меня. Глаза Юрки отражали химический свет, и это было страшновато. — Ты не бойся. Шагнёшь, я не знаю, какой раз — и будет… ну… никак будет. Расслабься, потом отдышишься. Просто за мной иди, и всё.

— Я ничего, нормально, — соврал я. И спросил — потому что на самом деле стало интересно, и чтобы сбить напряжение: — Юр, а вы не боитесь, что об этом проходе узнают… ну, разные там органы?

   Юрка удивлённо посмотрел на меня и покачал головой:

— Не–а, — по–детски ответил он. — Это же легенда. Сказка. Выдумка беспризорников про Счастливые Луга. До неё никому нет дела, как никому нет дела до них самих. Ну, может, когда‑то кто‑то и заинтересуется… — мой кузен чуть прищурился, недобро прищурился. — Но мы найдём способ отбить интерес. ИМ всем — в НАШЕМ мире делать нечего. Пусть догнивают здесь.

   Он повернулся и пошёл вперёд. Я почти сразу двинулся следом, стараясь смотреть точно в спину Юрке и ожидая в диком напряжении, когда он — что? Исчезнет мгновенно, постепенно растворится? Как всё это будет?! От напряжённого ожидания меня дёргало и поташнивало. Шаг, другой, третий…

   Чёрт, что это?!.

* * *

   Тяжело дыша, я стоял, согнувшись — голова вниз, руки в колени — и пытался прийти в себя от того дикого, непередаваемого чувства потери себя, которое испытал секунду назад. Юрка, что‑то приговаривая (я не слышал из‑за бурлящей в ушах крови), придерживал меня за плечо и за бок, не давая завалиться вниз физиономией. Собственно, это было первым, что я ощутил и услышал.

   А потом…

   Потом я вдруг понял, как чист воздух, которым я дышу.

   И это было первое ощущение уже этого мира.

   Честное слово, вы можете мне верить, можете не верить, но я именно так и запомнил Беловодье — как непередаваемой чистоты воздух повсюду. Такого я… я не дышал нигде. Ни на одном курорте, ни в одном походе. Наверное, на нашей Земле совсем не осталось такого воздуха.

   В нём не было ничего, кроме… воздуха. Кроме ветра, солнца, травы, деревьев, свежей воды… Ничего из того, чего и не должно быть в воздухе.

   Только воздух.

   Всё ещё всхлипывая горлом, я выпрямился.

   Мы стояли на речном берегу, на мелкой гальке самых разных оттенков — от алого и иссиня–чёрного до белого и золотистого. Широкая, но явно неглубокая речка бежала, подпрыгивая на перекатах белыми бурунами и оживлённо вскрикивая на разные голоса. А вокруг — вокруг безумствовала зелень.

   Стеной стояли деревья, и названий некоторых из них я не знал. Но я различал резные глянцевитые листья дубов, закруглённую листву лип, выпукло–ребристые с острыми зубчиками листья грабов, буки, вязы… а в подлеске — можжевельник, орешник… и — ещё ниже — высоченный раскидистый чёрный папоротник… А над речкой — высоко–высоко — синело — чуть гуще, чем на Земле — небо с еле–еле, но всё‑таки различимыми пятнышками звёзд. В небе плыл орёл. Я не уверен, что это был орёл, но мне хотелось, чтобы это был орёл.

   Только орёл и мог встретить меня в этом мире, в этом воздухе, в этом небе.

   На секунду мне почудилась органная музыка. Честное слово.

— Это Беловодье? — спросил я растерянно и почувствовал, что сейчас расплачусь. Юрка торжественно кивнул:

— Это Беловодье, — и поднял руку. — Вот Перекатная. А нам туда. Идти долго, больше двух дней; переход, сам видишь, не очень удачно расположен…

   Больше двух дней! Мне стало смешно. Больше двух дней — он хотел, чтобы я беспокоился из‑за двух дней похода по этим местам! Они всё‑таки ничего не понимал, бестолочь, он на самом деле не понимал, что подарил мне, он…

   С прорвавшимся хохотом я налетел на Юрку и опрокинул его на рюкзак.

— Пусти! — отбивался он тоже со смехом. — Ай, плечо! Владька, пусти, баран! Ну?!

   Я свалился в сторону и ойкнул — под зад попал какой‑то сучок.

— Привет от новой Родины, — не без ехидства сказал усевшийся рядом Юрка. Меня эти слова неожиданно покоробили, я хмуро покосился на него. Ничего не сказал… но Юрка отреагировал на это «ничего» мгновенно.

— Владька, — он поднял уколовший меня сучок и покрутил в пальцах, — ты, как я понял, большим патриотом никогда не был. Или был?

— Не был! — огрызнулся я. — Я про это вообще не думал! До вот этой секунды!

— То есть, — он опять повертел сучок и запулил его в воду. Я проследил, как он скачет в белопенных бурунчиках, — тебе пофик принципиально, что мы на другой планете, тебе за Россию обидно стало? — я плюнул в сердцах. — И мне обидно, — признался Юрка и вытянул ноги. — Очень. Ты даже не представляешь, как. И что? Ну вот что я могу сделать? Серьёзно, Владька, если ты мне сейчас ткнёшь пальцем даже не в партизанский отряд — хотя бы в политика, который реально хочет «поднять Россию с колен» — я из этого, — он повёл рукой по кругу над головой, — вот инопланетного проекта тут же ухожу и записываюсь в этот отряд или молодёжную секцию к этому политику. Спасать Россию. Владька, я не юморю, не издеваюсь, я тебя серьёзно спрашиваю. У меня отец погиб. До конца верил в Родину. В Россию. И погиб. И не то страшно, что погиб, а… ну так как, Владька?

— Не знаю я таких партизан или политиков, — я отвернулся. — Иди в жопу.

— Не пойду. Вот и я не знаю. Я там ничего не могу. И уже никогда не смогу, даже если в генералы выйду. И ты не можешь ничего. И даже если место своей матери займёшь или вообще возглавишь эту драную СТМ — не сможешь ничего! — он вдруг вскочил и ткнул рукой в гальку — словно пробивал планету насквозь. — Тут есть шанс! Тут! Тут, твою ж так! И Россия будет тут! Тут, где я! Тут я — могу! Тут я — знаю! Они — там — взрослые — не знают — а я — тут — пацан — знаю! Знаю! — он уже орал это, и я даже отполз от кузена на пяти точках, растерянно и даже чуть испуганно глядя на него снизу вверх. — Тупой разговор, — вдруг сказал Юрка, тяжело дыша, и рывком подал мне руку. — Вставай давай.

— Ну ты бешеный, — я поднялся сам, хотя рюкзак меня потянул было назад–вниз. — Зачем так орать‑то?

— Да потому, что ты правильно говоришь, — ответил Юрка, остывая. Поддёрнул лямки рюкзака. — Правильно, просто это кусочек правильности. На самой поверхности. Это самое поганое… Но знаешь, ведь у нас такое было, — он вдруг улыбнулся и почесал нос. — Россия — она как возникла? Никто ничего не захватывал. Просто люди убегали от центральной власти, которая их всяким таким достала — а бороться с нею сил не было. Ну и пробежали весь континент в разных направлениях.

   Я удивлённо улыбнулся. Такая постановка вопроса мне в голову не приходила. А Юрка продолжал:

— А если теперь открылся такой путь — почему бы не рвануть сюда, как пятьсот лет назад на Урал или триста — на Алтай? Раз Стеньки Разина на Дону пока не предвидится? А если появится — то мы ведь и вернуться можем. Как неожиданное подкрепление.

— Точно! — воспрянул я. Ничего конкретного в этот момент я не представлял, но мелькнули мгновенно какие‑то грандиозные картины чего‑то возвышенного, грозного и очень киношного, но в то же время всё‑таки красивого. — Точно, — кивнул я. И огляделся. — Это будет наша база для борьбы… — я смутился своих собственных слов, а ещё больше — мыслей, за ними стоявших, и разом зароившихся планов, но Юрка закончил без насмешки:

   - …за справедливость, чего не договорил?

— Ты что, мысли читаешь? — хмыкнул я. — Ну пошли. Чего ждать‑то теперь?

— Пошли, — согласился Юрка. — Шагай за мной… кузен. На базу для борьбы и построения нового общества на основе беспризорников.

   Я не удержался и хихикнул.

* * *

   На ночёвку мы остановились засветло.

   Весь день шли. Молча почти всё время. Лес был густой, перелесок практически непроходимый, но Юрка выбирал, как видно, давно известный ему путь, вполне чистый, даже удивительно — но вскоре я и сообразил, что мы идём в сущности по дороге. Не то чтобы очень наезженной, но довольно заметной, если приглядеться. Похоже, тут ездили и на телегах или даже машинах…. хотя на машинах — вряд ли. Такой просёлок, заметный… заметный только своим! Может, в этом дело?

— Это ведь дорога, — утвердительно сказал я. Юрка, не поворачиваясь, откликнулся:

— Угу.

— А почему ты сказал, что нам два дня идти до поселений? Возле дороги никто не живёт? По–моему, это было бы… логично.

— Логично, — Юркин рюкзак подпрыгнул. — Потому никто тут и не селится. Чтобы если кто случайно свалится сюда всё‑таки — не сразу понял, что к чему. Да и дорогу тут не сразу найдёшь; скажешь нет?

— Да, — признал я и замолчал опять…

   …Мы шагали с перерывами минут на пятнадцать каждые два часа; в полдень остановились на два часа, перекусили и полежали. Собственно — как полежали? Прилегли — на солнышке, головами в тени кустов на рюкзаках, сняв обувь — и вырубились. Юрка — прямо сразу, едва лёг (он точно не спал ночью). Я с полминуты пялился в небо — без мыслей — а потом Юрка меня растолкал. Спали полтора часа, и ничуть не мешали комары. Юрка сказал между делом, что тут их нет — зато в болотах полно всякой мошки.

   Я настроился, что мы начнём искать место для ночёвки где‑то за час до темноты (кстати, свет тут был всё‑таки немножко не такой, как на Земле — помягче, что ли?). Но до темноты оставалось ещё ого (на Земле — по моим часам — было сейчас всего шесть), а Юрка сказал, останавливаясь:

— Всё, шабаш, ночёвка.

   Ну что ж — ночёвка так ночёвка. Я вообще‑то не особо устал, но хорошо понимал, что сейчас моё положение — положение подчинённого. И не обижался.

   Кстати, место было неплохое. Полянка, вокруг которой стеной стояли дубы — в стороне от дороги, специально не свернёшь — не найдёшь — и с отчётливым кострищем в центре, по сторонам от которого были врыты рогульки для готовки пищи. Прислушавшись, я и ручеёк услышал.

   За кустами оказалась большущая куча явно заранее заготовленного сушняка. Пока я складывал костёр — Юрка приволок толстенный обломок дерева, уже слегка подгнившего, но всё‑таки достаточно сухого. Мы развели огонь — пока что небольшой, просто чтобы подогреть еду и вскипятить чай. И уселись наконец на свёрнутые одеяла, опираясь спинами на рюкзаки.

— Теперь веришь? — спросил Юрка без насмешки.

— Верю безоговорочно, — я кивнул и снова огляделся. — Хотя всё‑таки очень похоже на Землю. Как будто мы в походе где‑нибудь рядом с брошенной деревней… Я был пару раз в таких местах… Э, ты говорил, тут есть и свои растения?

— И растения, и животные, — Юрка проверял свой лук. Он нёс его в чехле со снятой тетивой — на мой взгляд, довольно неосторожно. Подумав, я тоже взялся за арбалет. Но его что проверять? Мне пришла в голову шальная мысль — предложить Юрке посоревноваться в стрельбе. Но он уже отложил лук и, потянувшись в сторону, молча выбрал из кучи хвороста две палки — длиной побольше руки, толщиной в три пальца, не меньше. — Поедим и потренируемся, — это было не предложение, а скорее приказ. Но я ничего и не имел против.

   Ужин слегка притушил чувство необычности — консервы они и есть консервы, чай и есть чай, галеты они и галеты хоть на Земле, хоть на Плутоне… хотя мы гораздо дальше Плутона. Но мир напомнил о себе быстро и довольно пугающе. Я как раз со вкусом доскребал из своей банки остатки гречки с говядиной, когда в воздухе между деревьев поплыл, перекатываясь, стонущий рёв — и Юрка вскочил, хватая топор. Я тоже вскинулся, уронив банку — уже пустую, впрочем.

   Рёв повторился. Юрка стоял в напряжённой позе. Потом перевёл дыхание и опустил топор к ноге:

— Далеко.

— Кто это?! — нервно спросил я.

— Саблезуб, — Юрка снова сел и усмехнулся: — Скотина хитрая, ревёт так, что не сразу поймёшь, где он… Этот далеко. А если бы и пришёл — мы бы вдвоём справились. Фигня.

— Саблезубый тигр?! — я продолжал стоять.

— Ну, не совсем, просто похож, — пояснил Юрка. — Мы и не стали с названием мучиться. А так скорее саблезубый медведь. Некрупный, так, с сенбернара… Вообще‑то я думал, что они отсюда все умотали, война у нас целая была. На них охотиться интересно.

   Я тоже сел. Не скажу, что ко мне вернулось безмятежное настроение вечернего отдыха у костра в походе. Но Юрка без наигрыша вёл себя так, как будто и правда нет никакой опасности.

— Ну что ж, — сказал он, привычно бросая пустую банку в костёр. — Давай начнём учиться.

   Он встал, потянулся и толчком босой ноги подбросил себе в руку одну из выбранных палок. Крутнул её — без выпендрёжа, просто крутнул в ладони. Воздух коротко прогудел.

   Я тоже встал. Юрка опустил свою палку на плечо, а другую протянул мне:

— Бери вот этот дрын и забудь всё о фехтовании на шпагах, что ты видел в кино — а заодно и всё о том, как дерутся самураи в других кино. Всё намного проще и куда эффективнее. Смотри. Вот основная стойка для боя на мечах без щита. Повтори.

   Я послушно повторил…

   …Первый урок дался мне тяжелёнько. Юрка совершенно беспощадно наставил мне синяков, причём когда в первый раз я уронил от боли «меч» — по–моему, вполне естественная реакция на удар по пальцам — кузен треснул меня в плечо, потом — по шее и в бедро — короче, лупил от души, невероятно быстро и ужасно больно, пока я уже в полном отчаянье не изловчился и не подобрал палку. В следующий раз после такого же удара по пальцам я истошно взвыл, совершенно не сдерживаясь, но палку не выпустил.

   Впрочем, Юрку я ни разу достать не сумел. Ни единого разочка. Я уже уяснил, что он боксирует лучше меня, но тут скорость его реакции и движений была феноменальной даже для хорошего боксёра. А самое главное — у боксёров нет в руках такого вот дрына… Когда кузен отступил от меня на шаг–другой–третий и вскинул палку вверх в вытянутой руке — я не сразу понял, что это салют и еле–еле остановил злую атаку, которую как раз начал. Постоял секунду, потом бросил под ноги своё «оружие» и уныло сказал:

— Даааа… и что теперь? Меня тут, получается, любой зашибёт. Рррррромантика!

— Я не любой, — спокойно сказал он, дыша почти нормально, ровно. — Но сражаться ты, конечно, пока не умеешь. Только это поправимо, успокойся… — он аккуратно отставил палку и огляделся: — Ого, стемнело уже… Смотри, вон Магура встаёт!

   Я, всё ещё зло сопя, посмотрел туда, куда он показывал… и неожиданно понял, что это сиреневое прозрачное сияние, которое я замечал краем глаза во время поединка — это свет здешней луны. А ещё через мгновение охнул — в голос, громко. Наверное, впервые в жизни охнул именно так: от изумления и оторопи.

   Огромная, чуть размытая, но в то же время очень яркая и какая‑то лёгкая, она поднималась над вершинами дубов, наполняя всё вокруг… наполняя всё вокруг собой. Темнота сгустилась, а там, где свет Магуры её всё‑таки прорезал — промежь деревьев — тени стали острыми и чёткими. Между теней всё сияло — даже трава, даже паутинки между травинками и тоненькие нити мха на древесных стволах, даже какая‑то мельчайшая пыльца в ночном воздухе.

   Мне вдруг на секунду показалось, что это сияние должно пахнуть. Фиалками… или сиренью. Да. Весенней сиренью. Я даже нос воздухом потянул, и Юрка засмеялся, но совершенно необидно, а потом взял меня за плечо:

— Пошли, руки тебе обработаем.

— Да не надо… — я вяло шевельнулся, не сводя глаз с живого сияния.

— Надо, надо, надо. Иначе завтра ты пальцы согнуть не сможешь, — Юрка бесцеремонно потащил меня за собой.

   Мы уселись у потухшего огня, и Юрка быстро его снова раскочегарил. Я сидел и выворачивал шею, глядя вверх, на луну, пока он быстро, но очень аккуратно мазал мне пальцы каким‑то прохладным составом с густым запахом мёда (не щипало совсем) и натягивал на каждый в отдельности резиновый медицинский напалечник.

— Какая она… красивая, — очччччень оригинально выразился я наконец, уже когда Юрка устроился напротив по другую сторону костра — закутываясь в одеяло на развёрнутой тонкой пенке[30], рюкзак — под головой.

— Ложись спать, — посоветовал он. — Ещё насмотришься.

— Я думал, мы поговорим, — немного обиженно сказал я, неловко раскатывая свою пенку. — Ну… костёр и всё такое… — и смутился. Юрка устроился наконец максимально удобно и улыбнулся — я увидел блеск зубов в свете костра:

— Можно поговорить. Давай, начинай. Но посмотришь, что из этого получится.

   Я поспешно улёгся, тоже покрутился и затих, глядя в сияющее небо. Хотел спросить Юрку… о чём‑то.

   О чём — не помню.

10. Я С Н О П О Л Ь Е

   Последние три часа мы шли по незаметному глазом, но явному для тела, особенно ног, подъёму. Это куда хуже, чем, скажем, очень крутой, но короткий склон. Я промок насквозь, не только майка и камуфляж, но и стенка рюкзака промокла, ноги в кроссовках скользили, а воздуха не хватало, и я поймал себя на том, что часто болезненно зеваю. Да что там — я бы вообще сдох на этом подъёмище, если бы не моя походная закалка.

   Юрка тоже явно устал — время от времени он небрежно смахивал со лба пот ладонью. А точнее — размазывал его, потому что ладонь тоже была мокрой. В сторону летели брызги. Я бы начал на него злиться, скажи он хоть слово типа «ну ещё немного осталось!» или «ты как там?» Но он просто шёл впереди меня.

   Как‑то незаметно позади остался мокрый ельник в тенистой низине, потом — снова обступившие нас на короткое время дубы. Дорога тоже где‑то потерялась. Мы шли редким сосняком. Я таких сосен не видел ни разу в жизни. Они были не просто огромные. Кроны возносились на толстых — в два обхвата! — золотисто–алых, как червонное золото, стволах на высоту не меньше чем десятиэтажки. Подлеска почти не было, землю засыпал слой иголок (и он был скользкий, от чего желание любоваться окружающим слегка угасало). Сосны росли далеко друг от друга и напоминали колонны в храме. В храме, где звучала музыка. Тут, внизу, было тихо, но, наверное, наверху никогда не прекращался ветер, потому что я слышал ровный могучий гул крон и видел, как они раскачиваются.

   Если бы сейчас строили такие храмы — я бы непременно был верующим.

   А сколько в здешних лесах было жизни! Нет, сосняк как раз оказался почти безжизненным, только пару раз я видел на стволах любопытных белок, да три или четыре раза замечал гадюк, стремительно скользивших прочь от нашего пути. Но до этого — я не уставал поражаться обилию и разнообразию живых существ. Все они были непугаными. Это смешило и глупо умиляло. Я подозревал, что и волки, и рыси, и кабаны тут тоже непуганые — а тут уж чему умиляться… Но поди ж ты.

— Смотри, — вдруг сказал Юрка, прервав мои размышления. Он остановился, а я — как заведённый автомат — ещё пару секунд шагал, переставляя ноги, пока не понял, что Юрка стоит перед камнем — высокой бесформенной серой гранитной глыбой, у которой, тем не менее, была гладко срезана обращённая к нам грань. На этой грани белели ровно высеченные и аккуратно залитые пластиком строчки:

Новое место жительства

— Пришли, — сказал Юрка и подбросил на спине рюкзак. — Километр остался. Всё.

   Он посмотрел на меня и с улыбкой подмигнул. Я подмигнул тоже. Мы обошли камень с двух сторон и налегли на этот самый последний километр…

   …Сосны отступили, и последние полкилометра мы шагали по грудь в высокой траве. Здесь дул сильный и ровный тёплый ветер — в лицо, отчего идти было ещё труднее. Горячее небо выглядело серым, размытым. На Земле я бы решил, что сейчас будет гроза, но при здешнем солнце такое небо наоборот предвещало устойчивую жаркую погоду. Стрекотала по сторонам разная мелочь, перепрыгивала с травинки на травинку. А впереди — впереди всё ближе и ближе становилось это самое небо. Только небо. Больше — ничего.

   Я понял, что там обрыв.

   Я догнал Юрку и пошёл рядом. Видно было, что он волнуется, как волнуется человек, который показывает другому что‑то очень дорогое, возможно — даже созданное своими руками. И ждёт: одобрит? Нет? А то и просто посмеётся — обиднее всего… Он то и дело смотрел на меня и быстро отворачивался, словно обжигался. Пот катился по его лицу градом. Но лицо Юрки было решительным. . Совсем не смешно до смешного решительным. На нём просто читалось: «Мне наплевать, что ты скажешь. Это — моё, и если тебе не нравится — можешь убираться!»

   А я… я неожиданно вспомнил. В книге этого не было, но было в фильме, который мне, кстати, нравился меньше книги. И тем не менее, в книге — этого не было. Боромир лежит на спине и говорит склонившемуся над ним Арагорну: «Я бы пошёл за тобой, мой командир. Мой вождь. Мой король…» И умирает с этими словами.

   Мы вышли на обрыв. Навстречу нам летело с тёплым сильным ветром высокое серое небо. А внизу… и вокруг…

— Смотри, — сказал Юрка, поднимая руку. — Смотри, это Яснопольское княжество, Славка.

   Его глаза светились собственным светом, как светятся в темноте настоящие бриллианты. Но я заметил это лишь мельком, потому что передо мной лежала земля, красивее которой я не видел никогда в своей не очень длинной, но всё‑таки насыщенной впечатлениями жизни.

   Ей не было конца, этой земле. Только изо всех сил приглядевшись, можно было различить, что где‑то далеко–далеко на севере и западе синеют невероятно далёкие горы. На востоке — ближе, но всё равно далеко — начиналась нестерпимо отблёскивающая солнцем гладь, как будто там лежала полоса полированного металла.

— Это море? — тихо спросил я. Юрка ответил:

— Океан. Сверкающий океан; за ним мы ещё не бывали.

   Я больше ничего не стал спрашивать. Зачем? Узнаю потом. А пока я не мог оторвать взгляда от Яснополья. Поразительно — я видел перед собой целый мир, не исковерканный и не отравленный человеком… Я сейчас куда лучше понимал чувства и слова Юрки — да. Это был его мир. Только его. отданный ему и зависящий от него и таких, как он. Надежда. И ответственность…

   …Наверное, когда‑то эта гигантская долина, закрытая с двух сторон горами, а с другой — плато, на котором мы стояли — была полностью покрыта лесом. Да и сейчас тут мало что изменилось — куда ни смотри, везде в первую очередь взгляд натыкался на зелёную шкуру — то ровную, то слегка сморщенную скрывающимися под нею холмами. Тут и там я видел реки, а одна — самая большая — разрезала долину пополам и впадала в океан. Пятна лесных озёр казались глядящими в небо глазами.

   Но я видел поднимающиеся тут и там дымки. Я видел просеки и расчищенные места. Я видел в небе несколько планеров!!! Сперва‑то я — так настраивал общий фон — принял их за птиц, но это были планеры или какие‑то очень на них похожие летательные аппараты. В долине жили люди — и, наверное, немало. Просто их число скрадывалось огромностью открывшегося нам пространства. По–моему, долина была размером с какую‑нибудь Бельгию–Данию–Голландию, не меньше.

— Восемь тысяч человек, — сказал Юрка, хоть я его ни о чём не спрашивал, вообще молчал. — Никого старше шестнадцати. Пока. Зато есть почти сто, родившихся уже здесь.

— А как же ранняя беременность? — с трудом нашёл в себе силы сыронизировать я, отрываясь от развернувшейся передо мною картины. — Подростковая незрелость?

— Незрелость бывает в мозгах, — серьёзно ответил Юрка. — А у здешних этим и не пахнет. И никто не называет здесь детей «нежелательными последствиями» или «залётом».

— Если честно, мне кажется, что это сон, — признался я. — Только привыкну, что не сплю — и опять что–такое вижу, как во сне…

— Кстати. Скоро вечереть начнёт, — Юрка поднял голову. — А нам спускаться ещё не меньше часа. Пошли‑ка, вон там начинается тропа.

   Он резко, оглушительно свистнул, и я увидел, как, с цокотом осыпая каменные лавинки, куда‑то в сторону и вниз метнулось по крутому склону небольшое стадо серо–рыжих, похожих на коз животных.

* * *

   Когда мы спустились, то ощущение бескрайнего солнечного пространства исчезло, и я вздохнул разочарованно. Но разочарование оказалось недолгим. Уж очень красиво было вокруг сейчас.

   Тропинка, по которой мы спустились, продолжалась вдоль берега непонятно откуда появившегося тихого ручья. И зелень — понимаете, зелень, к которой я никак не мог привыкнуть, вездесущая, свежая, сочная, как на полотнах некоторых художников…

   Впрочем, теперь я не успел как следует осмотреться. Юрка остановился — встал столбом. На его лице появилось непонятное выражение: странная, почти непредставимая смесь радости, недовольства, осторожности, дружелюбия и насмешки. А через секунду я услышал слитный конский топот.

   Уж этот‑то звук я ни с чем не мог спутать!

   Прямо к нам приближалась кавалькада из дюжины всадников. Какие‑то десять–пятнадцать секунд — и они компактным отрядом появились из‑за деревьев и густых кустов подальше по течению ручья. Отряд скакал прямо к нам, не оставалось сомнений, что не только прямо — но и именно к нам.

   Честно говоря, первым делом я обратил внимание (по привычке лошадника, уже месяц не садившегося в седло) на их коней — разномастных, разных статями, прямо скажем — сбродных, но ухоженных, буквально вылизанных — шедших ровной рысью. Конская сбруя была богато украшена бляшками и вышивкой; под высокими сёдлами стелились длинные чёрные вальтрапы, стремена походили на американские ковбойские — большие «коробки», а не просто дужка с перекладинкой.

   И только разглядев коней и их убранство, я понял другое: всадники тоже очень интересны. Интересней коней, по правде сказать.

   Они скакали вроде бы без строя, но двое явно держались впереди. Один — самым первым, второй — чуть позади. Этот второй держал древко небольшого прямоугольного знамени, упёртое в носок ноги.

   Надо сказать, что знамя выглядело грозно, совсем не шуточно. Но и его я рассматривал недолго.

Новое место жительства

   Всадникам было примерно столько же лет, сколько нам с Юркой. Кто‑то старше, кто‑то младше, кто‑то как раз наш ровесник… Здесь были только мальчишки, хотя и длинноволосые. У некоторых волосы были распущены по плечам, но у большинства — заплетены в две косы за ушами. Около колена слева у каждого был прикреплён небольшой круглый щит со всё той же стилизованной волчьей головой на чёрном фоне. На луке седла — шлем, такой же, как у Юрки на фотографии. На каждом — кожаная броня с нашитыми или приклёпанными бляхами. Руки закрыты кожаными наручьями и перчатками, ноги от ступни до колена — поножами, тоже из кожи. У широкого пояса слева — длинные ножны, справа — ножны покороче. Сзади у седла — топор на длинной рукояти, арбалет и колчан со стрелами. У правого колена — копьё–рогатина. Позади на конском крупе — длинная скатка плаща поверх парной большой сумы.

   И знаете что? Это не выглядело ни съёмками фильма, ни выездом ролевиков. Ролевиков я навидался тучу, как снимают фильмы — тоже видел. Мог сравнить честно и беспристрастно.

   Так вот. Это просто куда‑то ехали люди. Привычно, как всегда.

   Странными были только лица, которые я разглядел, когда они подскакали поближе. Странными именно потому, что лица оказались совершенно обычными физиями, каких полно по вечерам в любой песочнице, разве что очень, до коричневинки, загорелыми. И именно поэтому я напрягся — как будто вошёл в чужой двор и нос к носу столкнулся с вылезшей из песочницы компанией.

   Но Юрка был совершенно спокоен. Он улыбался, а глаза были какими‑то тёплыми, растроганными, что ли?

   Шагах в десяти от нас передний всадник, бросив поводья знаменосцу, ловко — прямо на ходу, перекинув ногу перед собой через седло — соскочил наземь и я увидел, что он тоже улыбается. У него был широкий пухлогубый рот, зеленовато–серые, потемней моих, с прищуром глаза и старый уродливый шрам во весь лоб.

— Ты же только ушёл, — сказал он, сдёргивая высокую перчатку–крагу.

— Я ухожу и я возвращаюсь, — сказал Юрка нейтральным тоном. Они с подошедшим к нам всадником пожали друг другу предплечья… и я подумал немного нервно, что, кажется, отношения между ними — кто бы ни был этот всадник — не очень… но вслед за этим Юрка и этот парень обнялись. Крепко. — Владька, это Ян. Ян Баяндин, полевой князь Яснополья. Ты про него уже слышал. Ян, это Владька, мой двоюродный брат и, наверное, новый помощник.

   Так вот он какой, этот Ян, подумал я, пожимая протянутое мне предплечье. Это было непривычно, но в то же время в этом было что‑то более… ну, более благородное, что ли, чем в обычном рукопожатии. Прищуренные глаза Яна обежали меня всего.

— Ну что ж, — сказал он. — Мы рады гостям. Особенно рады тем, кто не просто живёт тут, а встаёт в наши ряды.

— Э, — вмешался Юрка, тут же развеивая ощущение чего‑то средневекового, возникшее у меня, — он не в твои ряды. Он в мои ряды.

   Ян звонко рассмеялся и, качая головой, махнул рукой — ему подвели коня. Он взлетел в седло, не коснувшись стремян, и крикнул:

— Ну, увидимся! — вскинул ладонь — и кавалькада исчезла за деревьями.

— Глаза сломаешь, — грубовато сказал мне Юрка через полминуты — я зачарованно пялился вслед всадникам, хотя их давно уже скрыла зелень, даже топот копыт стал не слышен. — Влюбился?

— Ты что плетёшь?! — возмутился я. Юрка покачал головой:

— Не понимай это слово так однобоко… Влюбился, конечно. В него нельзя не влюбиться. Но смотри. Опасная любовь…

— Не треплись, объясни, что к чему, раз уж меня назначил себе в помощники! — сердито рыкнул я.

— А что тут долго объяснять? Ян — полевой князь, — Юрка уже бодро шагал по тропинке. — Воин. Воевать тут пока что есть с кем, что впереди — вообще толком не известно. Собственно, он и был тут полным предводителем, когда мы в это влезли. В общем, у нас крепкая дружба и непрерывный конфликт. Между его Думой и нашим Орденом.

— Ещё подробней, — кивнул я. — Я пока ничего не понял. Почти.

   - Jeasas, Mary, Tom, Dick, Jeremy… — пробормотал Юрка по–английски с недовольной гримасой. — Ну Дума. Ну Орден. Названия такие. Красивые. Вместе осваиваем мир вокруг. Только сложилось так, что Ян выстраивает структуру управления, а мы — систему освоения. У тебя по обществознанию что?

— Иди ты в… Карнеги–холл, — посоветовал я кузену и продолжал задумчиво: — Значит, ему нужна власть и подвиги, а вам — знания и приключения. Так?

— Очень точно сформулировано, даже для тупых понятно, — без насмешки ответил Юрка. — Только вот умные люди как раз этого часто не понимают.

   Я как раз хотел спросить — какие формы принимает конфликт. У меня даже зародилось нехорошее ощущение, что арбалетную стрелу Юрка словил… Но в этот момент лес кончился. Мы вышли на опушку — в каком‑то полукилометре от жилищ.

* * *

   Честно говоря, я сильно разочаровался, увидев посёлок.

   Я сперва даже не понял, что это и есть — посёлок. Просто был примерно полутораметровый частокол на такой же высоту валу, а внутри — кольцо из зеленеющих продолговатых холмиков. В кольце — несколько приземистых построек, явно непригодных для жилья. Тут же вяловато крутились два десятка ветряков, типичных ветряных мельниц, как в старину. Неподалёку паслось сбродное стадо — свиньи, коровы, овцы, лошади. Небольшое в общем‑то. Зеленели аккуратно нарезанные прямоугольники огородов, большой ровный квадрат поля. Люди тут и там что‑то делали — немного людей, десятка полтора. Через посёлок вела дорожка — от одних открытых ворот до других, от одного мостика через не очень широкий ров, до другого.

— Землянки? — дошло до меня, что это за холмики, и я не смог удержать разочарования, оно прорвалось в голосе. Юрка покосился на меня:

— Землянки, — охотно ответил он с каким‑то лукавством. И тут же деловито поторопил меня: — Пошли–пошли. Я отдохнуть хочу.

   На воротах нас никто не остановил, хотя над частоколом сидел и весело поглядывал вниз парнишка с арбалетом. Я шёл со странноватым чувством. Когда‑то в старых номерах «Вокруг Света», скачанных из Интернета, я прочитал интересную повесть какого‑то английского писателя «Молодой мир» — о том, как пандемия немотивированных самоубийств уничтожила всех взрослых, остались только дети и подростки. Мне тогда, помнится, было странновато представлять себе такой мир. Вот и сейчас я подсознательно искал среди немногих попадавшихся нам навстречу людей хоть одного взрослого. Конечно, их не было. Но никто из тех, кого я видел, не выглядел растерянным, потерянным или неухоженным. Никто не выглядел — понимаете? — беспризорным. Все были деловиты и дружелюбны — кивки, поднятые руки, короткие приветствия и любопытные взгляды в мою сторону. Одеты поселенцы были в смесь «земного» и явно здешнего — выделанная кожа, грубоватая ткань.

— Ну, нам сюда, — Юрка свернул к одной из землянок и засмеялся: — Сюда–сюда и не мимо, давай иди, Владька! Видишь: нас принимают, уставших с дороги, в глубинах звериных нор…[31]

   …Никогда не надо спешить с выводами, вот что я вам скажу. Вообще по жизни.

   Во–первых, это были не совсем землянки. Котлованы глубиной метра полтора сверху перекрывала поднятая ещё на столько же крыша, так что общая высота жилища была вполне «на уровне». Во–вторых, крыша эта держалась на мощной слеге, подпёртой тремя опорными столбами, врытыми в пол и украшенными замысловатой резьбой, отчего столбы становились похожи на выходящих из‑под земли лосей. (Пол и стены, кстати, состояли из обожжённой глины и были покрыты шкурами, почти сплошным слоем — в виде ковров и драпировок). Как я понял, дальше настилались жерди из лиственницы — плотным шалашом — на которые укладывались пластины бересты, а уж сверху всё это перекрывалось землёй и дёрном прямо с травой, после чего оставалось зеленеть. Между краем «котлована» и «крышей» шли непривычные — длинные и узкие — окна, вызвавшие у меня в первую очередь ассоциации с бойницами. У окон имелись сдвижные ставни, но и застеклены они тоже были.

   Во–вторых, внутри располагались вполне обычные комнаты — три, каждая — по 15–16 «квадратов» площадью. В центре стояла печь, как в деревнях. Точнее — не совсем; не русская знаменитая печища, в которой можно мыться и на которой можно спать всей семьёй, а — как это? — а, голландка. Но тут же я заметил в каждой комнате самодельные электронагреватели из гнутых трубок — и лампочки!!! Да–да, электрические лампочки!

   В третьих, в этих полуземлянках имелись водопровод с электронагревом, ванны и канализация, а так же вытяжные короба вентиляции, простые и вполне эффективные. На кухне отдельно от печки помещался камин для готовки — с вделанным водогрейным котлом, вертелами, подвесами, решёткой для посуды и даже духовкой.

Новое место жительства

   А в четвёртых — на красивых резных дверях не было внешних замков. Засовы изнутри — были. А замков снаружи — нет. Кто головой думает — поймёт, о чём я…

   …Не знаю, откуда они взяли лампочки и металлические трубки. Точнее, подозреваю, что упёрли с того же завода. Лампочку на коленке не сделаешь, как ни старайся, а фабричное производство у них вряд ли налажено… или как? Я уже ни в чём не был уверен… Но стулья, кровати, столы, посуда — были явно местного производства. И в плане (я мысленно представил его) «землянка» выглядела вполне адекватно. Дом, только наполовину под землёй. Я только теперь вспомнил, что и наши предки века до восьмого, и разные там германцы и доблестные викинги жили как раз в таких вот домах — я даже фильмы видел. Довольно просто, дёшево и сердито, как говорится.

   Но вслух я просто ошалело молчал. Мне хотелось покрутить головой, чтобы увидеть хотя бы одного взрослого, который всё это если не сделал, то по крайней мере придумал и научил. Но в доме (землянкой называть это язык не поворачивался), в который мы вошли, оказались только две мелкие — лет по пять — девчонки, спавшие на одной из кроватей в дальней спальне. При нашем появлении они и не подумали проснуться. Юрка, осторожно заглянувший туда, приложил палец к губам, поставил поклажу около дверей, стащил сапоги и поманил меня за собой обратно в соседнюю комнату (зал, как я определил для себя — и не ошибся, так её и называли), над входом в которую скалилась голова какого‑то существа — вроде бы медведя, но со здоровенными, в две ладони, клычищами.

— Разувайся, — прошептал он. Я тоже скинул рюкзак, стащил кроссовки и скривился. Юрка поторопил: — Пошли, пошли, сполоснёмся и всё прочее.

   Именно тогда я увидел душ. Мы прошли через небольшую кухню и оказались в самой обычной ванной комнате. Выложенной кафелем. Крутя вентиль (колонка щёлкнула и начала тихо потрескивать), я растерянно спросил Юрку, швырнувшего под ноги свои носки:

— А как это?

— Интернет. Резьба, клапан. Прокладка, — законспектировал он ответ и пожал плечами. — Подвинься.

   Я подвинулся, но посматривал ошалело. Юрка между тем, насвистывая, полоскался под душем, но как будто прислушивался к происходящему снаружи. Потом, наскоро вытерев голову, перебинтовал заново плечо (огрызнувшись в ответ на предложение помочь) бинтом, вынутым из настенного шкафчика, вышел (я наконец помылся, не хотелось толкаться) и вернулся, неся двое трусов («семейных», иначе не скажешь) и две… ну… накидки, туники, безрукавки, называйте, как хотите — сероватые с алой каймой–узором по подолу чуть ниже колен, большому квадратному вороту и рукавам (ниже локтей, но не намного).

— Походим так?

   Я ничего не имел против, тем более, что одежда оказалась удобной.

   Всё‑таки он явно кого‑то ждал. Даже нервничал, и я занервничал тоже, косясь на дверь то и дело. И через минуту после того, как мы, одевшись, перешли обратно в зал, я понял — кого именно.

   И этого я ожидал меньше всего.

   Мы как раз присели в обтянутые шкурами кресла (мягкие, пружинистые, явно с ремнями–подвеской), и я с интересом посмотрел на стоящие в креплениях вдоль стены копья — несколько штук, разных, от недлинного метательного до мощной рогатины со стопорной перекладиной[32] — когда открылась дверь, на лестнице зашуршали быстрые шаги — и в зал почти вбежала девчонка. Я невольно поднялся, повинуясь какому‑то рефлексу, но на меня она поглядела лишь мельком. Остановившись в дверях, она улыбнулась и сказала:

— Юра…

11. Д О М

   Девчонка была красивой. Стройненькая, в стареньком джинсовом сарафане (наверное, остался с Земли) с новыми, перламутровыми пуговицами, перепоясанном широким витым из кожаных полос ремнём, на котором висели нож и расчёска. На шее — бусы из каких‑то блестящих серых камешков. Волосы с висков и лба подхвачены широкой повязкой с вышивкой, а сзади по–простецки собраны в длинный, почти до поясницы, «хвост» пшеничного цвета. Лицо загорелое, глаза — синие–синие, наверное, они казались особенно синими именно из‑за загара. Босиком. Брови у неё были смешные — почти что буквами Г, надломленные к переносице.

— Юра… — улыбнулась она. Именно так сказала — «Юра», не «Юрка», не «Юран», не ещё как‑то… — А я думала, что ты только через неделю… — она посмотрела на меня, — придёшь. А тут говорят — беги, Юра дома…

— Лен, накорми нас, — сказал Юрка совершенно обыденно, как будто на самом деле пришёл домой, к жене. (И я подумал — а может, правда? А те две девчонки, которые спят… да ну, чушь, это ни в какие ворота по возрасту!) А он хлопнул себя по лбу: — Лен, это Владька, мой двоюродный.

— Здравствуй… — она, кажется, собиралась добавить «…те», запнулась и передумала: — Очень приятно… Я сейчас, одну минуточку… — она заторопилась.

— Помочь? — вызвался я. Девчонка посмотрела удивлённо (Юрка хохотнул) и, прежде чем выйти, быстро коснулась его руки.

   Мы сели. Я, подняв брови, посмотрел на Юрку, но он не торопился ничего объяснять — вытянул ноги, положил на колени одно из копий и сосредоточенно проверял обмотку под пальцы — виток за витком. Я отвернулся и принялся изучать корешки книг на полке — их тут было несколько, а ещё я заметил… стереоцентр.

   Из кухни слышался сдержанный шум. Я покосился туда, и Юрка, не отрываясь от копья, буркнул немного насмешливо:

— Сиди, Лена всё сделает.

— Что, киндер–кирхен–кюхе?[33] — наполовину пошутил я. Юрка с усилием потянул ремень на локоть:

— Реанимируем помалу. Без кирхен.

   Он по–прежнему был какой‑то странно напряжённый. Я подумал, что, похоже, насчёт того, что Настя его девчонка — я всё‑таки ошибся…

   …Не знаю, как Лене удалось так быстро всё устроить, но через пятнадцать минут на низком столе стояли:

   1. большущий дымящийся горшок (в нём оказалась крутая гречневая каша с грибами и какими‑то корешками);

   2. миска маринованного папоротника;

   3. блюдо с большими, почти чёрными по краю, а в середине — нежно–розовыми ломтями мяса (я вспомнил такой же окорок дома — вот откуда Юрка его притащил!);

   4. грубая холстинная салфетка с круглым караваем;

   5. тарелка с нарезанной колбасой, пахнущей можжевельником;

   6. запотевший холодными крупными каплями кувшин, в котором я обнаружил белый квас;

   7. две простеньких алюминиевых вилки.

   Юрка принялся нарезать хлеб — ловкими движениями, не на салфетке, а прижав к груди. Потом взял один ломоть и понюхал. Поймав мой недоумённый взгляд — рассмеялся немного смущённо:

— Не смотри так. Обожаю запах свежего хлеба, самый лучший запах на свете, честно слово… — но хлеб не выпустил.

   Помедлив, я поднёс кусок каравая к носу.

   И понял вдруг, что запах действительно очень приятный. Я бы не смог описать, чем и как он приятен, но… Хлеб был мягкий, пышный, почти нежный. И пахнул на самом деле одуряюще…

   …Пока мы ели (и, надо сказать, очень плотно этим занимались), девчонка не присаживалась — как будто парила вокруг. Я вообще‑то не любитель есть, когда на меня смотрят, но в её движениях было столько искренней радости от того, что мы хорошо едим, что я помалкивал, а потом просто перестал обращать внимание — всё было невероятно вкусно. То ли показалось так после двух дней консервов, но скорее и правда… Только квас мне не понравился, а вот Юрка, обозвав меня дураком, выхлебал за едой три кружки.

   Кажется, Лена собиралась ещё что‑то принести, но Юрка остановил её.

— Подожди, Лен, не суетись, — Юрка поймал девчонку за руку, но у него это получилось не грубо, а нежно, и она остановилась, наклонив голову к плечу. — Отдохни. А лучше… — он улыбнулся, и улыбка его была нежной–нежной, просто смотреть — и то приятно. — Лучше спой нам. Сыграй и спой.

— Хорошо, — тихо сказала она и вышла. Юрка наклонился ко мне:

— Смотри, это стоит увидеть, — шепнул он. Я кивнул и, вытянув ноги, откинулся к стене. Странное чувство пронизывало меня — как будто всё это было когда‑то… вот такой зал, огонь, живой огонь в очаге… мой брат и друг, и его женщина, тихая и гордая, которую он просит спеть для нас… Ощущение было острым и резким. Я неожиданно ощутил себя очень взрослым — и у меня перехватило горло.

   Лена вернулась, неся в руке первые виденные мною в жизни в реале гусли — небольшие, чем‑то похожие на кобуру автоматического пистолета. Села, положила гусли на колени, обтянутые джинсой, и это не выглядело несочетаемым — джинсовый сарафан и гусли на нём.

— Спой про белые сны, — тихо попросил Юрка. И замер, поставив подбородок на кулак руки, локтем упёртой в стол.

   Лена тронула струны — и гусли ответили задумчивым звоном. Таким же задумчивым, как слова, полившиеся следом — как прозрачная струйка лесного ручья…

— Слышишь, опять бесятся вьюги,

   К небу идут следы.

   Ночь напролёт снегом хрустят

   Белые–белые сны.

   Белые сны, бешеный снег…

   Кто их считал — шаги?

   Тихо бредут по белизне,

   Сгорбившись, чудаки.

   Ты не поймёшь. Белые сны -

   Это не просто так.

   Это опять мимо прошло

   Всё, что пришлось тогда…

   Это не бред, это не блажь -

   И никакой беды.

   Просто со мной ночь коротать

   Вздумали белые сны...[34]

   Она замолчала, глядя на серебристые струны под тонкими пальцами. А я поймал взгляд Юрки — он смотрел на девчонку, сжав кулаки под подбородком.

   В его взгляде была упрямая надежда на что‑то, невидимое и непонятное мне, но хорошо различимое и реальное для него.

* * *

   Когда я проснулся, то какое‑то время не мог понять, где нахожусь. Не беспокоился, не дёргался по этому поводу, а лежал и смотрел в потолок, слушая, как снаружи раздаётся какое‑то деревянное ритмичное постукивание. В остальном было тихо.

   Я сел на постели. Прислушался. Нет — в соседней комнате тикали часы. Я на них обратил внимание мельком вчера — с двадцатишестичасовым циферблатом и гирей, как в некоторых деревнях ещё сохранились. Что же… а, вчера накатила усталость, Лена молча постелила мне на низком удобном топчане–диване в зале, а они с Юркой ушли в соседнюю — вторую — спальню, перед кухней. Ушли вдвоём, совершенно естественно и обыденно. Если кто‑то и ходил потом через мою комнату — не помню, не слышал…

   Помедлив, я высунулся по очереди в соседние спальни. Там никого не было. Вообще. Тихо. Прохладно. Убрано–прибрано… Двери открыты настежь. Героически подтянув трусы, я влез в накидку и поднялся наружу.

   Первое, что я увидел — был Юрка. В одних штанах, он колол дрова. Одна из вчерашних девчонок — я не запомнил, кто из них кто — собирала наколотые поленья и складировала их возле сарая, в котором, как я понял, держали скотину и разный инвентарь. Вместе с ней были ещё двое пацанов, тоже лет по 5–6. Работали они дружно, но явно не успевали. Юрка колол дрова, как Николай II[35] — вдохновенно и точно. Ставил толстенный чурбак на плоский приземистый берёзовый пенёк, с коротким «ххык!» взмётывал и опускал массивный колун на длинной — в мою руку — рукояти. Чурбак разлетался; Юрка чуть ли не на лету подхватывал половинки, ставил — «ххык!», ставил — «ххык!» Мелкие восторженно волокли четыре ровненьких полешка в поленницу. По одному — девчонка и пацан похлипче, два — гордо надрываясь — второй пацан. Картина, если честно, с Юркой как‑то не вязалась. Он всё‑таки был тонкокостный, хотя и высокий, и сильный — мальчишка. На его месте должен быть кряжистый бородатый мужичок, который потом обязан был утереть лоб, перекреститься на солнышко и сказать: «Хух, добре поработал! Эй, Матрена, кваску испить!»

— Ну‑ка, Тонька, неси квасу, — сказал Юрка, опуская топор и глядя на солнце. Мальчишки принялись собирать щепки — явно для каких‑то своих нужд. Девчонка рванула к дому — и ойкнула, увидев меня, затормозила на полной скорости.

— Доброе утро, — пискнула она. Я кивнул и, посторонившись, пошёл к Юрке. Мальчишки рассматривали меня тем неприятным неотрывным взглядом, которым маленькие дети умеют смотреть на тех, кто им интересен.

— А, проснулся, — Юрка разминал пальцами плечо. Шрам немного вспух. Я по–прежнему молча кивнул на него, Юрка поморщился: — Фигня. Поколешь?

— Давай, — я принял колун. — Только я никогда не колол.

— Мы все учились понемногу… Сашок, тащи чурбак.

   Мальчишка — тот, который покрепче — притащил и установил обеими руками берёзовый обрубок. Он был в обычной пятнистой майке и джинсовых шортах и — на что я обратил внимание — не замурзанный, ухоженный. Ну, насколько вообще может быть ухоженным пятилетний пацан, болтающийся на улице, похоже, уже довольно долго.

— Во, — сказал он и буквально стрельнул в меня взглядом. Да, он тоже не очень был похож на крестьянского мальчика. Дитя вокзала, расцвётшее теперь на природе, где можно никого не бояться и ни от кого не шарахаться… Я усмехнулся в ответ и грохнул по чурбаку.

   Колун завяз. Юрка хрюкнул в кувшин (Тонька припёрла квас). Мальчишки переглянулись, и тот, что похлипче, сказал рассудительно:

— Не надо так сильно… — он словно бы замялся, Тонька что‑то ему шепнула, — …дядя Владик. Надо чтоб он только прямо шёл, — он показал ладонью, — а там он сам расколет. Он же тяжёлый. Папка так колол, когда мы там жили.

— Ты не помнишь, это я тебе рассказывал, — сказал первый, Сашок (ага, они братья, и не ровесники).

— Помню, — насупился мой советчик. Юрка благожелательно и щедро указал мне на колун, сидящий в чурбаке:

— Корчуй, дядя Владик… А я пока… оооп! — он подхватил Сашка и, неожиданно легко подняв в воздух, посадил его на край крыши сарая. Тот немедленно вцепился в край, завопил от восторга, заболтал ногами.

— Меня! — потребовала Тонька. — Меня, папа Юра–а!!!

   Юрка и её определил туда же, потом — без просьбы — второго пацана и спросил у всех троих:

— Никого на дороге не видно?

— Не–е-е–е!!! — хором отозвались все трое.

   Я, выкорчёвывая (точно сказано) колун, тихо спросил:

— Папа?

— Потом, — шепнул он.

   Со второго раза колун завяз глубже и надёжнее. С крыши раздалось хихиканье — впрочем, вполне деликатное. Впрочем, я не стал обращать внимания — просто раскачал колун, вырвал его и, обрушив в третий раз, рассадил полено надвое. Юрка поставил одну половинку, вторую — но с ними я расправился проще. Юрка одобрительно сообщил:

— Ещё пара месяцев по восемь часов в день — и ты станешь мастером. Гуру поленьев. Йодой колуна.

   Не помню, что я там хотел ответить — кажется, что‑то язвительное. Но тут из‑за землянки (вот ведь, и называть‑то так неудобно!) появилась Лена со второй девчонкой.

— Юра, — сказала она, грустно улыбаясь, — коней привели. Поедете?

— Так, — Юрка вздохнул и кивнул. — Пора. Пошли завтракать и одеваться.

* * *

   Коней привёл мальчишка, одетый совершенно по–старинному, даже без намёков на современность — рубаха, подпоясанная ремнём с большущим ножом, штаны, босиком. Он что‑то сказал Юрке и, пришпорив своего коня пятками (я как раз выходил из землянки), свистнул и исчез в сторону леса.

   Нас вышли провожать — и Лена, и девчонки. Я не хотел на это смотреть — чтобы не смущать Юрку… и ещё — потому что мне было завидно. Вместо этого я отвёл доставшегося мне коня в сторону и принялся вьючить.

   Привычный запах коня, ровное дыхание, пофыркиванье — всё это меня успокаивало. Конь был солидный, ухоженный, под простым — не как вчера, «рыцарским», а «гримсли»[36], и в простой сбруе. На крупе было место, куда оказалось можно приторочить рюкзак. Я несколько раз провёл по шее коня, по боку, потом погладил храп — он реагировал совершенно спокойно. Не скажу, что мне это очень понравилось — конечно, сидеть на нём наверняка так же удобно и спокойно, как в кресле, но вряд ли можно… Я заглянул под брюхо — точно. Мерин. На развод не годится и слишком спокоен. Выносливый, смирный, но не боевой.

— Ну ничего, — я снова погладил коня, на этот раз — между ушей, почесал лоб. — Всё нормально. Ты мне подходишь, у тебя против меня протестов, наверное, тоже не будет…

   Юрка подошёл, ведя своего в поводу. Мы молча уселись в сёдла — я ощутил привычное удовольствие, перенося себя на конскую спину. Уже месяц не сидел в седле!

— Переночуем в Овражке, а завтра утром будем на месте, в Белограде, — сказал Юрка.

— В овражке? — не понял я, подталкивая коня кроссовками (он послушно двинулся вперёд).

— Ну, это поселение такое, — засмеялся Юрка, подстраиваясь рядом. — А Белоград — вроде столицы. Культурный и промышленный центр, так сказать, пятьсот человек населения… — он сделал странное движение в седле. Я спросил:

— А сколько тут всего поселений?

— Мелких — сорок три. По двадцать, человек, по полсотни, по сотне с небольшим… Крупных — четыре. Белоград — столица, капитул и база Ордена, там же — Дубовая, это крепость Яна. Ещё есть порт Сверкающая Гавань. Новик — типа лагеря адаптации для только появившихся. И Зелёный Лагерь — это городок у самых гор на севере, хорошее место. Лучшие лучники и вообще стрелки там…

   Он ещё что‑то говорил. А я вдруг понял, что это было за движение в седле.

   Юрка очень хотел обернуться.

* * *

   Мы довольно долго ехали полями, в которых шли какие‑то работы — я пожалел, что ничего не понимаю в сельском хозяйстве. Нам иногда махали руками — солидно, с чувством собственного достоинства.

— Знаешь… — неуверенно начал я, пытаясь сообразить, как Юрка отнесётся к сказанному. — По–моему они немного играют в этот мир.

— Играют, — неожиданно согласился Юрка. — И не немного… Но представь себя на их месте. У тебя не было ничего. Ни–че–го, — повторил он. — И вдруг — есть сразу целый мир. Так что они играют. Но это очень хорошая игра. И это игра–дело… — он пришпорил коня: — Давай‑ка галопом, а?!

12. B E L L E

   Последние полчаса мы вели коней в поводу, выбирая место у дороги для того, чтобы отдохнуть. Всё не попадалось… Зато довольно часто появлялись люди. Мальчишки и девчонки, одетые в невообразимую смесь земного и здешнего. Двое вообще весело прокатили на великах. Проскочил галопом верховой, вскинувший руку: «Юрыч!» Проехали две солидных телеги, затянутые кожей. В общем, было довольно оживлённо.

— Они на вокзале побирались, — Юрка заговорил — тихо, но сейчас кругом не было ничего и никого, что могло бы заглушить его слова, лишь мягко ступали по земле наши кони, а наших шагов и вовсе не было слышно. — Ленка и её сестрички, Тонька с Катькой. Не на нашем, там, дальше на запад… Я их там увидел. Собственно, я их сюда и привёл. Мне тогда всего двенадцать было, пацан пацаном… дурак полный… А она мне почему‑то поверила. Может, потому что там им всё равно не жизнь была… Ей двенадцать было, им — по четыре, это же казнь, а не жизнь. А если в детдом — их растащили бы обязательно. Семьи никогда в детдомах не сохраняют, негласный приказ есть… Ну и… так получилось. Они тут построились, помогли им, конечно… Стали жить… А потом я сюда как‑то раз пришёл и к ней просто заглянул. Просто заглянул… И остался.

— В смысле? — ошарашено спросил я, отгоняя целую вереницу предосудительных картин, промелькнувших перед мысленным взглядом. — Ты что, с ней…

— Нет, — покачал головой Юрка. — Я вообще, если хочешь знать, ни с кем не «что». Даром что в одной комнате, и ты подумал…

— Ну, я подумал… кстати, и я тоже… — пробормотал я. Юрка поднял брови:

— Ты–и?!

— Ну… да. Разное такое было, а это — нет, ни разу… — я махнул рукой: — Ну и что?

— Ну и я вроде как прописался у неё. Как здесь — обязательно заглядываю. Мелкие её меня папой стали звать. Мне сперва смешно было, неудобно — жуть… — он замолк. Я тихо спросил:

— А сейчас?

   Он поднял глаза. И твёрдо сказал:

— Сейчас — нормально.

— Ну и правильно, — пожал я плечами.

— Да я не об этом, — Юрка показал на большущий дуб в стороне от тропинки. — Давай присядем… Вон хорошее местечко.

   Действительно, попалось подходящее место — полянка, похожая на комнату с плотными зелёными стенками. Мы расседлали коней (я почесал своего мерина над глазами, и он положил голову мне на плечо, прижмурившись), насыпали им в холщовые торбы–намордники овса из сумок и, разувшись, уселись на кем‑то положенных буквой П возле могучих дубовых стволов брёвнышках. Видимо, не мы одни тут «передыхивали». Брёвнышки оказались как бы закреплены большими корнями, выступавшие из земли, и я, присев именно на корень, неожиданно ощутил различимую пульсацию — корень был живой…

   В одной из Юркиных сумок оказались фляжка с квасом, хлеб, мясо, что‑то вроде фруктовой жевательной конфеты — в виде небольших квадратиков, внешне похожих на мармелад. Лена положила ему с собой в дорогу. Я начал было есть, но Юрка вдруг с неожиданным остервенением бросил нож и выругался.

— Понимаешь, — он с настоящим отчаяньем посмотрел на меня, — я не шучу. Я их обеих люблю. Обеих, честное слово, Владька! — он ударил кулаками по земле и откинулся к корням дуба, то ли смеясь, то ли плача. — С какой рядом — ту и… — он стукнул кулаком уже по дубу (тот, конечно, даже не шелохнулся). — А если они вместе… было пару раз… — он криво усмехнулся, помотал головой. — Ой, тогда вообще… А главное — по–моему, они обе об этом догадываются, Владька!!! Точно догадываются!!! — в его голосе прозвучала настоящая паника.

— Я полюбил двоих -

   я не могу без них,

   ни без одной из них

   я не могу…

— пробормотал я.

— Что? — Юрка бешеными глазами уставился на меня.

— Ничего, — я пожал плечами и уже громко сказал — прочёл:

— Как мне быть?! Я лгу в лицо обеим!

   Я говорю одной

   то же, что и другой -

   что я её люблю!

   И я не лгу…

— А… — Юрка обмяк. — «Собор Парижской Богоматери»… Belle… Да. Помню. Пожалуй.

— Мы с тобой знакомы неделю, — сказал я, срывая травинку и вставляя её в зубы. — Почему ты говоришь об этом мне, а не Ромке, например?

— Потому что ты… потому что ты мой брат… — тихо сказал Юрка.

   Я лёг — почти упал — на бок, опершись на локоть. И долго смотрел на Юрку. Он не отводил глаз, и я, опустив голову, сказал:

— Да. Твой брат. Но я ничего не могу тебе посоветовать, честно.

— Да я и не жду совета… — он поднял нож, подбросил его, поймал, не глядя, нехорошо, по–больному, усмехнулся: — Ладно. Я просто рассказал, если уж на то пошло… Понимаешь, Нинка — это воин. Такое редко бывает. Чтобы не какая‑нибудь там Лара Крофт придуманная, дура ротастая. Или там эти феминистки какие‑нибудь, которые считают, что не хуже мужиков всё могут делать, а на самом деле просто мужиков стараются в баб превратить, потому что иначе никак доказать своё равенство не получается… Нет. Она — Воительница. Настоящая. Если она рядом — считай, спина прикрыта… а ведь так не про каждого парня скажешь. А Ленка — это дом. Очаг. С ней всегда спокойно, уютно… Знаешь, Владька… когда отец погиб… — он снова подбросил нож, поймал. — Мама… она тогда была… у неё должен был… — он коротко вздохнул: — Она родила мёртвого… мёртвого ребёнка. Мальчика. Моего брата. Понимаешь, они не только отца убили. Но и моего брата…

   Я молчал. Но, когда он подбросил нож в третий раз — поймал тяжёлый клинок… как раз за секунду до того, как он вонзился бы в колено Юрке — он сам не поднял рук.

   Поймал, порезав пальцы. И протянул оружие Юрке:

— Не надо, — сказал я. — От этого не легче. У тебя есть мать. А у меня…

   Я промолчал, не договорил. Облизнул пальцы. Облизнул снова. Кровь имела привкус железа. Юрка взял нож.

— Поедем дальше, — сказал он.

— Поедем, — согласился я. — Но сперва ты поешь. Да и я ещё пожую.

* * *

   И мы снова ехали. И, казалось, не было разговора на полянке у дороги.

   Но я знал, что не забуду его никогда, этот разговор. Даже если мы об этом больше не заговорим — тоже никогда.

   А Юрка уже говорил о другом. Но тоже об интересных вещах, об очень интересных. Не знаю — может, он отчасти хотел отвлечь себя и меня. Но вещи и правда были интересными…

— Мы уже знаем все ошибки, которые совершило человечество, все тупики… — Юрка сорвал, привстав в стременах, листик, растёр в пальцах, с наслаждением понюхал. — Мы не попадёмся в старые ловушки. Мы, конечно, сопляки, но мы всё учли. Очень постарались всё учесть… Поэтому думаю, что мы пробежим полторы тысячи лет развития человечества за два–три поколения. Например, у нас никогда не будет «грязной» добычи энергии, привычной юридической и финансовой системы… Мы через них просто перешагнём.

— А про сопляков тебе кто сказал? — поинтересовался я. Юрка недовольно покосился из седла:

— А почему ты решил, что мне это кто‑то сказал?

— Да слышно же по голосу, — я усмехнулся. Юрка тоже ответил усмешкой:

— Наш общественник. Я полгода назад всё то, что тебе сейчас излагаю, на уроке обществознания выдал в виде домашнего реферата. Слово за слово, пошёл спор с учит… с преподавателем, — нужно было слышать, как Юрка это слово произнёс. — Ну и в конце я получил бронебойный аргумент, что мы сопляки и не видим, что капитализм единственно верный путь развития человечества.

— И пару? — догадался я.

— Угу, — кивнул Юрка. — Такие не упускают никакой возможности напомнить, что они взрослые и могучие, как хрен бога Имбала у Говарда.

— Кстати, а как же деньги? — мне вдруг стало интересно. — У вас что, полный натурообмен?

— Не, не угадал, — Юрка помотал головой. — Деньги с передержкой. Это Максик Саппа из Интернета скачал. Ну, вернее, сейчас мы правда вообще без денег обходимся, но года через два–три уже будут серьёзно нужны. Будет такая штука… уже эскизы есть… В общем, будут деньги. Только их станут перепечатывать каждый год. Когда год кончается — те, у кого они на руках, сдают их в общак княжества. И получают меньше, чем сдали. Типа как процент, только удерживается.

— Японский городовой! — вырвалось у меня удивлённое восклицание. — Значит — нет процентов на рост, нет ростовщиков, нет смысла копить деньги, а есть смысл поскорее от денег избавиться, чтобы на конец года не прогореть!

— Сечёшь! — Юрка врезал мне по плечу, склонившись с седла. — А как избавиться? На них что‑то покупать, строить, делать! То есть — развивать страну! Нашу страну!

— Могучая мысль, — пробормотал я, увлекаясь всё больше. — Ну а технологии?!

— А тут ещё проще, — гордо сказал Юрка. — Человечество загрязнило планету чем? Сжиганием угля, нефти, мусора разного химического… Мы ничего этого делать не будем. Пока — печи для отопления, электричество — от ветра, кое–где солнечные батареи есть, потом увидишь… Потом — атомные станции, а там доберёмся до термоядерных реакций. У нас на ногах не висит никакая система, понятно? И к тому моменту, когда мы выйдем в космос, нас будет жить на планете максимум сто–сто пятьдесят миллионов. То есть, мы даже ещё и не подойдём к порогу перенаселённости. Дальше смотри. Этот мир более однороден климатически. Я тебе уже говорил. Тут нет тропических и вообще южных болезней, самых страшных — чумы, холеры, африканских лихорадок… Нам не грозят эпидемии. Да и контингент у нас тут почти весь не привитой, беспризорники — значит, у них абсолютно здоровая иммунная система, не ослабленная и не изуродованная вакцинами. Мы прикинули — в здешних семьях будет по 4–6 здоровых детей. Это значит, что уже через двадцать лет тут будет минимум около пятнадцати тысяч «аборигенов», даже не нюхавших всех прелестей Земли типа свинца в грибах и диоксина в воде. Я уж не говорю о наркоте и бухалове! И это я считаю только прирост по нынешнему населению, а ведь и с Земли переселяются постоянно! С массовым образованием будет хуже, я думаю, что у нас лет на пятьдесят идеалом станет просто чтобы все были грамотные и около того… Знаешь, Владька, оказывается на самом деле по–настоящему хорошо учить детей — если не преподавать, а учить — это адски сложная штука. Наука из наук… А может, и не наука никакая, а что‑то типа колдовства или магии. Это я по маме знаю и вижу. Но это мы преодолеем, да и потом — сюда уже все библиотеки перетаскали, и в виде дисков, и как распечатки. Можно сказать, владеем всем культурным и техническим наследием человечества. Да и ребята есть разные… — он явно что‑то не договорил.

— А религия? — спросил я.

— Да не смеши, — отмахнулся Юрка. — Какая религия у беспризорников нашего возраста? Пока об этом и не думает никто, а потом, мне кажется, появится какой‑нибудь языческий культ… Ромка вон очень старается славянских богов реанимировать, может как раз у него и получится. Мне это мало интересно.

— Слушай… — я замялся. — А войны? Понимаешь, это всё‑таки в природе человека… ну, по крайней мере, так говорят…

— В природе, — согласился Юрка неожиданно легко. — Но большие войны всегда возникали там, где народу становилось много, а средства передвижения были примитивными. Вот и приходилось у соседей отнимать землю. А у нас не тот случай. Мы средствами передвижения займёмся в первую очередь. Вот тебе дирижабль, вот вокруг целая планета. Лети и бери земли сколько хочешь и где хочешь. То есть максимум что будет — это такая же фигня, как сейчас. Чьё‑то тупоумное властолюбие, отягощённое просмотром голливудских боевиков. А с этим мы справимся. У нас ведь есть не только холодное оружие. Мы огнемёты делаем и даже ружья — гладкоствольные, правда, по образцу английской «Brown Bess»[37]. Тоже из И–нэта качнули. А скоро начнём делать нарезные.


— А социальная система? — снова вспомнил я школу и уроки обществознания. — Ну, угнетение человека человеком…

— Да нет никакой социальной системы, — ответил Юрка. — Не, правда нет. Зачем она нам? У нас общество свободных людей. Каждый занимается тем, чем хочет — при соблюдении простых условий: он не живёт за чужой счёт, не причиняет другим вреда и готов в случае чего сражаться за наш мир. Если возникает какая‑то проблема — её решают вместе.

— А князь? — вспомнил я Яна. — Он?

— Просто есть несколько человек, которые лучше всего приспособлены именно к чему‑то одному и лучше них никто этого одного не сделает, — пояснил Юрка. Помялся и продолжал: — Я, например, такой. Но я ищу новые места, исследую, составляю карты. А Ян — воюет. С природой… ну и с врагами тоже, куда без этого… Кстати, он на Земле не был никаким беспризорным. Я не знаю точно — кем, но беспризорным не был. Он сюда просто сбежал. Не как мы — а насовсем… Ромка — ну, вроде как духовный идеолог… Но нас таких меньше десятка. Мы называем себя… — он снова замялся. — Мы называем себя Капитул Русского Ордена Освоения[38]. Смешно, да? — почти агрессивно спросил он.

— Нет, — возразил я. — Когда люди что‑то делают — это уже не смешно. Я пока не всё понял, но… Юр… и всё‑таки… — я поболтал рукой в воздухе. — Зачем ты всё‑таки посвятил меня во всё это? Разве у вас мало людей?

— Для того, что я придумал — мало, — сказал Юрка. — Помнишь чертежи «Летящего к рассвету»? — я кивнул. — Это наш самый скоростной дирижабль. Пока. И самый новый. Есть ещё три небольших патрульных и два «грузовика». Но у них намного меньше скорость, и баллоны меньше — у «Летящего…» он в сто двадцать метров длиной и почти тридцать высотой в сечении, верх выложен кремниевыми солнечными батареями, а крейсерская скорость на электромоторах пятьдесят километров в час; может дать и до ста двадцати, но это уже под дизелями.

— Дирижабль… — я покачал головой. — Это же не самолётик бумажный, даже не верится… одну документацию добыть…

— Да ерунда, — неожиданно грустно ответил Юрка. — Наш мир давно превратился в склад никому ненужных сверхдоступных знаний… Я когда информацию по этому дирижаблю искал — нашёл на сайте воздухоплавателелей. Полную информацию. Там счётчик посещений есть, за семь последних дней — сорок два человека. И реклама плавает — такая… с сисями и попочкой… Меня как кто под руку толкнул — я туда зашёл, подтвердил, что мне уже «больше восемнадцати»… а там тоже счётчик. За те же семь дней — за сто тысяч посетителей, Владька… — он встряхнулся. — А вообще да, конечно, было сложно, что и говорить. Уйма труда, уйма материалов, уйма времени, уйма расчётов, это и правда не модельку на столе собрать из готовых деталек… А сколько убеждали, что само строительство нужно, сколько было споров! И всё‑таки мы его построили… Как ты думаешь, зачем?

   У меня перехватило горло от дикого восторга.

— Кругосветное путешествие, — сказал я. Уже зная наверняка, что угадал.

— Точно, — сказал Юрка. — За шесть недель мы облетим Беловодье по экватору. Снимем карты. Вообще… ну… посмотрим на этот мир как следует. Мне нужен экипаж из шестнадцати человек. У меня есть двенадцать, включая меня самого — всё ребята из нашего клуба. Конкурс офигенный, желающих много, но мне не годится любой–каждый…

— Кругосветное путешествие… — повторил я, плохо слушая Юрку. Настоящее путешествие. Такое, о каких я читал. Совсем новые земли, земли, где и правда «не ступала нога человека»… и куда не придёт помощь, как ни нажимай кнопки мобильника. Но меня не пугала эта мысль.

— Ты парапланерист, стрелок, боксёр, самбист, — говорил Юрка. — Я не говорю, что ты смелый парень — трусов тут просто нет, они сюда не попадают. Но ты умеешь много такого, чего большинство тут пока не умеет. Я очень рассчитываю на тебя. Но… — он вздохнул, покусал губу. — В общем, есть примерно один шанс из трёх, что мы не вернёмся. Дирижабль не облётан на дальних. Местность впереди совершенно неизвестная. Накроемся — и ни могилы, ни памятника, ни даже пластикового мешка с номером.

— Я не боюсь, — коротко ответил я. Юрка вздохнул снова:

— Я не о страхе, я же сказал. Просто я хочу, чтобы ты решил, нужно ли это тебе.

   Нужно ли?!

   Я засмеялся. Смешок родился где‑то в горле и вырвался неожиданным звонким бульканьем; Юрка отшатнулся в седле, а я уже хохотал — взахлёб, мотая головой, словно у меня началась истерика. Но нет — это была не истерика. Совсем не истерика.

   Он спрашивает! Он ещё спрашивает! Юрка — полный, абсолютный дурак; он — спрашивает!

   Нужно ли жить?! Он бы ещё про смысл спросил — какой смысл в восходе, никакого! Это просто здорово — когда восходит солнце! Это здорово — когда целый мир — твой! Это здо–ро–во–о!!! Какой же молодец Юрка! Как здорово, что у меня такой брат!!!

   Не в силах справиться с переизбытком чувств, я рывком поводьев подал своего тихо возмутившегося мерина ближе, колено в колено с кузеном, перегнулся с седла, навалился на Юрку с рычанием и почти спихнул с заплясавшего коня.

   Так выражать свои чувства по отношению к нему у меня начинало входить в привычку. И, кажется, ему это нравилось.

13. ОВРАЖЕК

   Мы ехали почти до вечера. Когда конь не развлечение и не спорт, а средство передвижения — это, надо сказать, довольно утомительно… если едешь один или если собеседник неинтересный. Или если неинтересно вокруг.

   Я был не один. Интересней собеседника, чем Юрка, было трудно себе и представить. А уж что было вокруг…

   Нет, собственно, а что такого было вокруг? Обычный лес…

   …на другой планете.

   Понимаете? Не думаю. Но всё‑таки попытайтесь представить.

   Диковатое и странное ощущение. Как будто попал в сказку или просто — сошёл с ума, но от этого не страшно. Впрочем, сумасшедшие, кажется, не знают, что они сумасшедшие… Временами на меня накатывало неверие, даже судороги плечи сводили — ну не может же этого быть! Может, я и правда чокнулся?!

   Я сказал это вслух, когда — около шестнадцати часов по–здешнему — мы остановились возле лесного ручейка, почти речушки. На противоположном берегу высилась изъеденная временем рогатая скала из алого с чёрным камня — в трещинах и расселинах тут и там росли кусты и деревца. Мы расседлали коней, умылись, перекусили, и Юрка завалился в траву, лениво потирая заживающую рану. Я уселся рядом и сказал:

— Не может быть.

— М? — спросил мой двоюродный и рассмеялся. Я тоже улыбнулся — смущённо.

   Мы лениво подремали в траве, а когда постепенно всё гуще алеющее солнце спустилось между скал совсем низко, Юрка встрепенулся:

— Ехать надо, Славка. Давай, давай…

   Мы рысью выбрались на просеку. Я вскинул голову почти испуганно — прямо над нами прошёл яркий планер, различалась даже голова полулежащего на животе парня, он повернулся, блеснув большими круглыми очками, поднял руку; Юрка на скаку сделал то же. Я помахал уже вслед удаляющемуся аппарату и поинтересовался:

— Это что, патрульный?

— Да нет, просто кто‑то летает, патрульные нашими гербами помечены всегда… — Юрка придержал коня. — Ага, приехали почти.

   Мы выбрались к оврагу, края которого были заботливо обсажены сливовыми деревцами — ещё молодыми. На дне оврага бежала речушка; метрах в сорока от того места, где мы выехали, был перекинут лёгкий, но широкий деревянный мост с высокими перилами, а на другой стороне — повыше — виднелись дымки. Я прислушался — гавкала собака — задумчиво так, философски. Юрка замурлыкал, шпоря коня — но в мурлыканье была жестковатость какая‑то:

— В связи с открытием Америки

   Морей прибавилось и нам…

   Из века в век скользим вдоль берега,

   Не приставая к берегам…

   Из века в век скользим по лезвию -

   То над клинком, то над пером… —

   Они ломаются. Железные…

   А мы — живём, живём, живём…[39]

   А я, следуя за ним, вдруг представил, как лет через триста на нашу Землю (что там будет к тому времени, я не знал, но как‑то не верилось в прогресс человечества) опустится космический корабль…

   …Овражек оказался маленьким селением — три дома, обнесённые солидным частоколом, ворота в котором, впрочем, были распахнуты настежь. На воротных столбах торчали большущие черепа — мне лично незнакомые… да я бы и не стремился познакомиться с их обладателями. И из этих распахнутых ворот выскочила не одна, а целых три собаки — здоровенные овчарки, комнатные и декоративные породы тут явно были не в почёте. Следом вышла девчонка и, ещё не отойдя от ворот далеко, свистнула псам — резко, коротко — и они, не добежав до нас, описали послушную ровную дугу и, вернувшись к воротам, сели у ног хозяйки.

— Вечер добрый, Ларка, — Юрка поднял руку приветственно. — Ваши где?

— В поле ночуют, — девчонка, кстати, была одета совершенно по–старинному. — Вечер добрый… А кто с тобой?

— Владислав, мой дворюродный, — Юрка соскочил наземь. Я медлил — если честно, побаивался собак, в седле казалось побезопаснее. — Так ты что, одна совсем?

— Не одна, — девчонка кивнула за плечо. — Юрка… — она помедлила, даже голову на секунду опустила, — …в общем, тут Воронцов.

— Чтоооо?! — Юрка замер на миг, потом быстро перекинул в руку топор. Я услышал его голос — превратившийся в свистящий шёпот: — Воооооороннн?!

— Он в доме, он один и он попросился на ночлег, — Ларка шагнула чуть в сторону — закрывая середину проёма. В движении её была агрессия и в то же время что‑то извиняющееся. — Ты сам нас учил, что…

— Я помню! — отрезал Юрка. — Блин, заехали переночевать… ууу, блин! — он резко оглянулся на меня. — Слезай, чего сидишь?!

— Что случилось‑то? — я соскочил наземь, опасливо поглядывая на собак. Юрка не отвечал — он просто пробежал мимо собак и посторонившейся нехотя девчонки, бросив ей:

— Коней возьми, — а потом мне: — За мной, быстро.

   Я немного ошибся — домов–полуземлянок тут было два, один — очень большой. Третье «здание» оказалось большущим шалашом. Ну как — шалашом? Жердевые стены с оплёткой из прутьев, соломенная крыша… Но стены были сплетены плотно и проконопачены мхом, а крыша уложена, как черепицей. Скорей всего, это был какой‑то загон для скота, сейчас — пустой. Рассмотреть толком не ничего не удалось — Юрка уже рванул на себя дверь большого дома и аж ссыпался вниз по лестнице. Я, всё ещё ничего не понимая и стараясь не отстать, просто соскочил следом — в небольшую комнату вроде коридорчика или прихожей, куда падал электрический свет из открытой двери. В неё мы и вошли. И только теперь я подумал — запоздало — что нужно было взять арбалет. Явно нужно. И Юрка, конечно, думал — был уверен — что я его возьму. А я не взял. Ну нет у меня привычки таскать с собой такое оружие постоянно! А видимо — надо приобретать…

   Рядом с дверью стоял большущий бочонок. Я покосился — там были солёные огурцы. Но они тут же вылетели у меня из головы. И этому была причина…

   …Большое помещение — метров пять на пять, не меньше — освещали висящие под потолком в ряд посередине четыре сильных лампочки «дневного света». Это освещение казалось диковатым, потому что в остальном могло показаться, что мы шагнули в какую‑нибудь корчму из исторического фильма: справа от входа — большая «русская» печь, слева — электроплита для готовки и кран с водой, а так же небольшой столик, на котором — к моему удивлению — стояла небольшая модерновая дровяная печурка с подключенным к ней… ноутбуком. Вдоль стен — широкие лавки, вделанные в стены, посередине — одним концом почти у двери, другим — у дальней стены — длинный широкий стол со скамьями по обеим сторонам. Стол пустовал. Почти.

   За дальним его концом сидел и смотрел на нас через всю комнату мальчишка, одетый в чёрную потёртую кожанку на «молнии».

   Мальчишке было лет пятнадцать — круглолицый, курносый, широкоротый, пухлогубый, русые лёгкие волосы подстрижены в аккуратное «каре». Он сидел за столом, вытянув под него ноги в высоких сапогах с фасонистыми отворотами, опершись спиной на стену и, улыбаясь, глядел на нас через всю комнату. На столе перед ним стояли большое блюдо с нарезанным варёным мясом, мисочка (похоже, с горчицей), кувшин (кажется, с молоком) и початый каравай хлеба.

   А в широко положенных — на стол по бокам ото всей этой простой снеди — руках он держал два пистолета. Таких, как в кино — кремнёвых — направленных на дверь.

— Ю–рррыч… — промурлыкал он, не шевелясь и не сводя с нас взгляда чуть раскосых серых глаз. — Юрыч, я тут их дробью зарядил, троечкой–нулёвочкой[40], так что…

   Если честно, я перепугался. Довольно сильно и стыдно — подался назад и уперся спиной в косяк, за который же и схватился руками. Хорошо ещё, в бочку не сел… Я бы, пожалуй, просто–напросто убежал — но не сообразил, что это вообще можно сделать. Пистолеты выглядели откровенно страшно, их обладатель — как малолетний уголовник. А полиции, которую я презирал, тут не имелось.

   Кстати, если задуматься, то все овеянные романтикой рыцари–мушкетёры–викинги как раз и были в нашем понимании бандитами — жили «по понятиям», чуть что — пускали в ход оружие, и вообще… Другое дело — что понятия — не обязательно дерьмо, как законы — далеко не всегда благо. Но это я подумал уже потом, а в тот момент просто стоял, глядел сразу в два стола разъехавшимися глазами и не смел даже двинуться. По правде сказать, в меня впервые всерьёз целились из чего‑то, что стреляет и убивает. И это оказалось непередаваемо страшно.

   А Юрка…

   Юрка не испугался. Ни на секунду. Он тоже не двигался с места, но голос — лица я не видел — был спокойным и доброжелательным:

— И ты будешь стрелять? Да ну, Ворон, брось. Здесь ты не выстрелишь.

— Такой удачный случай… — жутковато–ласково мурлыкал парень, и я понял какой‑то необмершей частью мозга, сколько в нём ненависти к Юрке. Беспримесной и жестокой. — Как же ты выполз‑то из болот? И даже рукой, гляжу, крутишь… а мы по тебе уже панихиду сплясали…

— Ларку тоже убьёшь? — поинтересовался Юрка снова тем же спокойным голосом, только немного с насмешкой. — Она, кстати, за тебя заступилась. Я‑то хотел с треском войти и поговорить на понятном тебе языке, а тут она с обычаями… Думаю, что тебя она тоже не выпустит, если нас подстрелишь. Серьёзная девочка сформировалась. И собаки у неё серьёзные.

   Секунда. Другая.

   Стволы опустились, коснувшись стола. Потом парень аккуратно по очереди убрал курки со взвода и, положив оружие на стол окончательно, встал и раскинул руки:

— Юрочка, радость моя, какая встреча…

— Пошёл ты… — Юрка, не глядя, запустил руку в бочонок, выудил огурец, с мокрым хрустом раскусил. Протянул половинку мне: — Будешь?

— Он от двери отклеиться не может, — ехидно прокомментировал парень, так и стоявший за столом — только уже, конечно, не с раскинутыми руками. Он опирался о столешницу и глядел на нас. — Познакомь. Это твой новый сожитель? Рыжий, глянь‑ка… экзотичненько как… рыжих у тебя ещё не было, ась?

   Я разозлился. Мгновенно и очень сильно. А когда злишься — не до страха, само собой разумеется. Я промолчал, но, как видно, в глазах и в лице у меня что‑то поменялось, потому что круглолицый Ворон–Воронцов чуть прищурился. И вот тогда я в ответ рассчитанно–спокойно сообщил, видя, что Юрка не спешит меня представлять — он стоял у другого косяка, скрестив руки на груди (я не заметил, когда он успел убрать топор) и улыбался — не менее отвратно, чем Ворон:

— Меня зовут Владислав.

— Очень приятно, а меня Саня, — кивнул мне круглолицый. — Саня Воронцов аз есмь. Здешний нарушитель, потрясатель и низвергатель. Чистое недремлющее Зло. Трансцедентальное. Юрочка обо мне не рассказывал?

— Рассказывал, — соврал я. — Только он тебя несколько иначе отрекомендовал. Как претенциозное дерьмо.

— Корректирую, — подал голос Юрка, который как раз окончательно расправился с огурцом. — Как невыносимо претенциозное дерьмо. Дерьмо со стажем. Дерьмо мамонта–Прародителя.

   Теперь мы улыбались все трое. Прямо радость и сияние… аж лампочки потускнели. Это благолепие прервала появившаяся Ларка — по бокам от неё шли две из трёх овчарок, в руках она несла пластиковый жбан.

— Квас, — прокомментировала она. — Холодный… Саша, убери пистолеты со стола, пожалуйста.

   Самым интересным было то, что в ответ на эту вполне себе идиотскую просьбу «трансцедентальное Зло» вдруг покраснел и правда убрал пистолеты (в петли на поясном ремне), а Юрка перестал улыбаться. А Ларка, поставив жбан на стол, повернулась к нам:

— Вам что принести?

— Ветчинки, Лар, — улыбнулся — уже совершенно иначе, по–доброму — Юрка, подходя и садясь за стол. — Мишкиной, ага? Осталась там ещё?

— Сейчас, — кивнула Ларка. Я между тем тоже подошёл к столу и сел напротив Юрки. Сашка между тем преспокойно вернулся к ужину.

— Кушай на здоровье, не подавись, — предложил я, беря (и сам себе в этом не признаваясь) реванш за страх. Ворон кивнул:

— И вам не обляпаться… Молока налить?

— А оно около тебя не скисло? — уточнил я. Мне хотелось молока, кваса не хотелось, но не просить же у него налить стаканчик… Сашка засмеялся и промолчал. Юрка между тем расстегнул куртку и опять с хорошей улыбкой принял у вошедшей девчонки поднос, на котором лежали полкаравая хлеба и большой кусок нарезанной пластинками ветчины — плотной, белой, наполовину — из полупрозрачного розового мяса, тут и там — в тмине и давленом чесноке. И две кожаные кружки.

— Ешьте на здоровье, — ответила она улыбкой. — Коней ваших я уже поставила, не волнуйтесь, а вам вон там постелю, — она кивнула на лавку справа.

— Ты чудо, Лар, — Юрка изысканно поцеловал ей руку. А я просто сказал «спасибо», но мне она тоже улыбнулась…

   …Пока мы все трое — молча и не глядя друг на друга — ели, Ларка постелила–раскатала длинный — метра четыре — матрас, набитый, кажется, мхом. Сверху расстелила серую и тоже длинную простыню, посередине положила две подушки и принесла два армейских одеяла — синих с чёрными полосами.

— Это вам, — улыбнулась она. — Ну, спокойной ночи, я пойду, устала, а завтра утром уже наши вернутся… — и у самого выхода, обернувшись, попросила: — Не ссорьтесь пожалуйста, мальчики.

   Просьба тоже была какой‑то глупой… но в то же время Юрка ответил спокойно:

— Всё будет нормально… — и, когда Ларка, кивнув и улыбнувшись снова — сразу всем — вышла — спросил Сашку: — Правда ведь, Ворон?

   Тот кивнул — без промедления и вполне искренне.

   А между прочим, Сашка–Ворон ложиться явно не собирался — а собирался уходить. Я, если честно, испытывал облегчение (не хватало ещё ночевать тут с ним в одной комнате!), а вот Юрка следил за ним внимательно и, когда тот с хрустким «вжжик!» застегнул молнию, спросил:

— Не боишься? А ну как Яна повстречаешь — в ночи, так сказать, на узкой дорожке? Тут тебе и… — и Юрка мерзко выругался. — Отвезёт он твою голову в Дубовую и на штырь наденет. И будут птЫчки на тебя серить, а у нас наконец‑то настанет мир и покой.

   Лицо Ворона на миг стало откровенно, по–мальчишески, злым — как у обычного пацана, которого «пугают», которому страшно и который не желает этого показывать. Но потом Сашка хмыкнул и, перекинув на плечи армейский «сидор», выдвинутый из‑за стола, тихо и молча вышел. Чуть слышно скрипнула лестница наверх, негромко стукнула дверь.

— Он коням ничего не сделает? — быстро спросил я, приподнимаясь. Юрка мотнул головой, молча стаскивая сапоги. — Ложимся? — допытывался я. Юрка кивнул. Я понял, что он не в настроении говорить и тоже начал раздеваться.

   Юрка же погасил свет — щёлкнул обычным выключателем — и, запирая дверь, пробормотал вдруг (мне показалось на секунду, что он ко мне обращается, но потом я сообразил, что он про меня, похоже, вообще забыл):

— Неужели пешком пришёл?.. Не может быть…

— А планер? — осмелился подать голос я. — Он не на нём прилетел? Ну, помнишь, мы видели…

— Прилететь он на нём, может, и мог… — Юрка в темноте обо что‑то наконец споткнулся и уселся на лавку. — А вот улететь отсюда — нет. Планеры запускают с катапульт. А это штука немаленькая. У нас их три…

— Или пороховым ускорителем, — напомнил я. — А он как раз не слишком‑то и большой. Сюда прилетел с катапульты, отсюда взлетел с ускорителем, а наверху его отцепил и бросил.

— Ч… а! Чёрт! Точно! — Юрка треснул по лавке кулаком. — Вот уррррод! И Ларка хороша — Мишки нет, она его привечает…

— Юр, — осторожно начал я, улегшись и слушая, как он возится, никак не успокоится, голова к голове со мной, — они кто? Мишка, Ларка, Сашка этот…

— Мишка тут живёт, — неохотно ответил он, кажется, думая о чём‑то своём. — Овец разводит, тут хорошие поляны есть недалеко. Свиней… Ларка — его сестра. С ними ещё парень с девчонкой живут… Ну а кроме овец содержат вот — что‑то типа придорожного трактира. А Сашка — бандит он и есть бандит. Я подозреваю, что он в Ларку просто крепко влюблён. Это даже с гадами бывает.

— Он тебя подстрелил, что ли? — уточнил я.

— Не он лично, но его шестёрки… — буркнул Юрка.

— А почему вы его сюда пропустили‑то? — допытывался я.

— Да никто его не пропускал! — досадливо огрызнулся Юрка и повернулся на лавке так, что она даже скрипнула жалобно. — Он вместе с Яном пришёл, с теми беспризорниками, которые на заводе жили. Обычный был с виду парень. А тут поселился на западе, никто и оглянуться не успел, как он там натуральное крепостное хозяйство отгрохал. Тут тебе и наказания кнутом, и право первой ночи… Его, конечно, вышибли в горы. Но с ним весь мусор ушёл. Мы‑то думали, они там друг друга передавят, как крысята, в первую же зиму. А Сашка их «построил», да ещё как. И войну нам объявил самым натуральным образом… Он умный, смелый, знает много, обаятельным быть может. Ну вот гад человек. По натуре гад, и гордится этим. Может, просто всем на свете мстит так за беспризорность, а может, тоже далеко идущие планы имеет. Только не такие светлые, как мы.

— Ну а чего вы его не ликвидируете? — вырвалось у меня. Юрка устало отозвался:

— Второй Ян нашёлся… Владька, ты когда‑нибудь человека убивал?

— Нееет… — пробормотал я. И притих. Но не выдержал — спросил:

— А ты… убивал?

— Спи ты, я тебя очень прошу! — сорвался Юрка и замолчал наглухо, даже шевелиться перестал.

   Я заткнулся.

   Было очень тихо и очень темно. И почти беззвучно, только в одном из углов что‑то слабенько не то потрескивало, не то постукивало, и от этого звука в темноте мне было неуютно. Я вдруг ощутил себя очень одиноким, очень слабым, беззащитным и беспомощным, а мир вокруг представился мне враждебным и опасным до последней степени. И даже Юрка сделался каким‑то чужим.

   Я не знаю, сколько я так пролежал. Помню, что всё‑таки не спал, когда вздрогнул от голоса Юрки — тоже ничуть не заспанного:

— Ты чего не спишь?

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— По дыханию слышу… Если из‑за стука, то это просто шуршик.

— Какой… шуршик?! — мне за одну лишь секунду чего только не представилось. Юрка в темноте хихикнул:

— Ну… дух местный. Да он не опасный. Ему только раз в год надо девственника или девственницу в жертву приносить… — и вкрадчиво напомнил: — Ты ведь девственник? — но тут же пояснил: — Животное такое, вроде крота, но покрупней и на землеройку больше похоже. Вообще оно чаще всего под камнями живёт, а тут вот угол землянки облюбовало… Нору углубляет. Ларка его прикормила здорово, он мышей хорошо давит в амбаре.

   У меня отлегло от сердца. Но я знал, что испугался, и знал, что Юрка это заметил. И там… когда мы вошли… там он тоже заметил мою трусость. Наверняка заметил. Поэтому я и сказал, глядя в тёмный потолок:

— Юрка… ты знаешь… я, наверное, домой утром вернусь.

— Что такое? — его голос был равнодушным. Я начал объяснять, с каждым словом испытывая всё более и более сильный стыд:

— Вечером… ну вот сейчас… когда он в нас целился… В общем, я передристал до столбняка. Стоял и ждал, когда он пальнёт. Даже убежать не посмел… Так что… так что не гожусь я вам, наверное… — Юрка молчал, я продолжал: — Тут какие‑то особенные ребята нужны… Нет, я тоже думал, что я особенный, а я… Я подумал ещё… вот, я всегда полицию не любил, а на самом деле…

— Что «на самом деле»?! — неожиданно резко спросил Юрка. — Вот я не понимаю. Это как же нужно людей опустить, чтобы они от всякой тухлой мелочи начали за спины «профессионалов» прятаться! А профессионалам не жирно будет? А мелочь не обнаглеет? А люди себя защищать не разучатся? Ты ВОТ ПРО ЭТО думал?! Или тебе психолог нужен, чтобы думать, решать и действовать?! Тогда тебе точно обратно надо бежать — нет тут психологов, не завезли!

— По–моему, Ворон не мелочь… — возразил я, но Юрка меня оборвал:

— Я не о нём. Я вообще. Вот ты спросил — почему мы его не ликвидируем. Ян на каждое совещание Капитула приходит и этот вопрос ставит — и ребром, и наискось, и на попа, и на вид… Мол, давайте устроим большую облаву и задавим наше местное Зло. И пусть вон Пашка Большими Красными Буквами впишет в Главную Летопись про это, блин, великое дело, которое я возглавлю. А мне тошно! — Юрка сел. — Тошно давать согласие на такую облаву! Тошно, что про эту победу в летописи через тысячу лет читать будут! Тошно, что враги сами собой возникают, даже если все одинаково… одинаково несчастные! Тошно старые счёты в новый мир таскать! Ну пойдём мы на эту зачистку! И что?! Одного Сашку убьём?! Так его люди и дали! А там с ним человек пятьдесят, между прочим, девчонки есть, малыши есть! Может, уже и дети есть новорожденные! Всех вырежем?! Ай малацца будем! Ай герои! Как мерить‑то станем — до тележной оси или до палашной рукояти?!

— Да не ори ты на меня! — возмутился я наконец, выйдя из дурного саможалеющего состояния. — Я тебе про себя начал говорить! Что я тут не к месту!

— Потому что испугался? — уточнил Юрка. — Так утешься. Ворон не меньше испугался. И я испугался. И Ларка перепугалась больше всех. Просто ты такое видел впервые, и свой страх скрывать не научился. Пока ещё не научился. Так что ответь мне на один–единственный вопрос, Владька. Ты правда хочешь назад вернуться? Подумай — и…

— Нет, — мрачно ответил я. Это был честный ответ — я был бы не трус, а дурак, если бы хотел, но что теперь про это говорить… — Нечего тут думать. Просто противно быть трусом. А ещё противней знать, что кто‑то это видел.

   Юрка лёг. Хмыкнул. Сказал:

— Знаешь, я где‑то читал… не помню, где… что трусости в первом бою не бывает. Только во втором. Второй бой — страшней всего. Так что не мотай нервы себе и мне — спи. Самое страшное у тебя ещё впереди.

   С минуту я оценивал остолбенело эту утешительную мысль. А потом… потом я заснул.

14. ЖИВОЕ СЕРДЦЕ МИРА

   Когда я открыл глаза — было полутемно, и я думал, что ещё ночь. «Полу…» — потому что Юрка сидел за ноутбуком и что‑то печатал. В печурке, к которой был подключен аппарат, весело горел огонь, на специальной подставке над ним стоял чайник.

   Юрка ощутил мой взгляд и сообщил, не поворачиваясь:

— Вставай, рассветает уже. Если сейчас выедем, то к вечеру, засветло, будем в столице.

   Только теперь до меня дошло, что в помещении нет окон, и снаружи правда может быть уже вполне светло.

— Доброе утро, — сказал я, садясь. — А это что за керогаз из паропанка (1.) ?

   1.Стиль (литературный, культурно–материальный, арт), изображающий или имитирующий мир, в котором развитие человечества пошло «в русле пара».

— Переносная печь–зарядник, — рассеянно ответил Юрка. — Ценная вещь. Мы собираемся производство наладить, а эта пока привозная… Чай будешь?

— Я бы и поесть не отказался, — поднявшись, я подошёл к крану. — Ларка спит?

— Шутишь, уже поднялась… У неё дел по хозяйству полно. Может, уже даже в лесу… Там на столе ещё ветчина осталась, и вообще… — он потёр пальцами глаза и попросил почти жалобно: — Владька, будь другом, там, в сенях, ещё одна кадушка есть, небольшая, с водой — в ней масло плавает. Сделай штук пять бутербродов, я тоже голодный…

   Ну, ветчина, так ветчина, бутерброды, так бутерброды, подумал я, открывая кран, из которого ударила в каменную шероховатую раковину плотная, синеватая, пахнущая землёй струя холодной воды…

   …Когда мы выезжали — нас пришёл проводить только один из псов, да и тот зевал, как сумасшедший — ещё лежал плотный туман. Мостик через речку казался стоящим на плотном белом сугробе. Юрка дремал в седле, и я спросил:

— Ты что, не спал, что ли?

— Глаза режет, — кисло ответил он. — Не люблю ноуты… Спал я, спал, не выспался просто… Смотри, какие!

   Я сперва не понял, о чём или о ком он говорит. Но потом увидел, как впереди — там, где между незнакомых мне деревьев с пурпурного глубокого цвета трещиноватой корой и похожими на взрыв ветвями, густо усеянными почти круглыми листьями, ярко–зелёными сверху и почти черными снизу, туман уже рассеялся — на дорогу вышел коричнево–рыжий зверь, похожий на лося, но с более благородной головой и трёхострыми пиками рогов. Зверь остановился, повернув голову в нашу сторону, а за ним через дорогу проскочили три других, поменьше и без рогов. После этого он сам потряс головой — и бесшумно сгинул в кустах.

— Коронные олени, — сказал Юрка, понукая коня. — Короли леса, можно сказать. Зимой их даже волчьи стаи не трогают.

— У нас таких нет, кажется, — проезжая мимо того места, где звери ушли в зелень, я вгляделся.

— Нету, местные… Вот тоже местное! — Юрка привстал в стременах, ловко сорвал у основания одной из ветвей плотно сжатую большую пястку из пяти продолговатых коричневых орехов, каждый — примерно с мандарин. — Держи, — он отломил две дольки мне, одну кинул через плечо в кусты. — Скорлупу раскусывай, она мягкая… И ешь, что внутри. Вкусно?

— Угу, — желтоватая тугая мякоть напоминала вкусом грушу. — Это что?

— Грушёвник Назаровой… В честь нашей Ольки, она первая его раскушала… Как раз сейчас созревает… Сорвать ещё?

— Я и сам могу, — я точно так же сдёрнул орехи (их снова было пять) и так же поделил.

— Много не рви, а то клизму придётся вкатывать, — предупредил Юрка. — Орехов десять можно съесть, а больше — чревато… Проверено опытом.

— Олькиным? — хихикнул я. Юрка тоже усмехнулся:

— И её… А вообще малыши часто нарываются. Сколько ни тверди… — он ожесточённо потряс головой: — Слушай, давай‑ка галопом поскачем, я хоть проснусь до конца!

   И мы поскакали — с места в карьер…

   …Можно сколько угодно ездить верхом по ипподрому, участвовать в скачках и так далее. Но совсем иное дело — мчаться по лесной дороге верхом и знать, что не будет никаких сигналов, ограничений, команд. Мы неслись колено в колено — ширина дороги позволяла — почти не понукая коней; расскакался даже мой мерин.

   Лес кончился. Мы вихрем пронеслись между двух полей — с каким‑то хлебом и вроде бы картофельного, если я правильно различил — обогнали две телеги, с одной из которых нам вслед восхищённо свистнули, промчались большим садом, где зеленели молоденькие, ещё невысокие яблоньки и росли кусты малины. Потом пролетели околицей ещё одного посёлочка, оставив далеко за бортом двух метнувшихся было вслед собак, перемахнули мостик через мелкий ручей, на берегу которого две девчонки удили рыбу — и опять влетели в лес, нагнав и перегнав группу из трёх велосипедистов, которые буксировали лёгкие тележки с каким‑то грузом. И только когда дорога прошла между двух поднимавшихся в лесу холмов — Юрка первым осадил коня и, похлопав его по шее, позволил перейти на шаг.

— Проснулся? — кивнул я ему, тоже осаживая своего и поджидая кузена. Он кивнул с улыбкой:

— Отлично поскакали… Вот только я теперь опять есть хочу. А, ничего, пообедаем у Маришки.

— Это кто и где? — осведомился я, глядя, как прямо над дорогой, над деревьями, кружит огромный орёл.

— А увидишь. Скоро уже…

   …По правде сказать, при словах «у Маришки» мне представилось что‑то вроде разбойничьего или по крайней мере наёмничьего кабачка из какого‑нибудь кино. Поэтому я был очень удивлён, когда мы после долгого пути через теперь уже совершенно точно картофельные поля (кое–где встречались люди, вроде бы занятые прополкой… или не знаю, чем там) оказались на косогоре. Как видно, эти места никто не раскорчёвывал — я не мог себе представить, как можно было бы такое сделать без серьёзной техники за три неполных года — а просто распахали кусок вклинившейся в лес степи. Слева и справа от нас на гребне вращались лопасти выстроенных в ряд шести больших деревянных ветряков, от которых шли кабели. Внизу косогора как раз опять начинался лес, но там же протекала речка, стоял большой навес — как колхозная полевая столовая из старого фильма — дымила какая‑то городушка, возле которой шуровала небольшая фигурка… а чуть подальше я удивлённо увидел белый с красным крестом флаг над привычной уже дерновой крышей — и немного неуклюже лежащий на крыле ало–белый большой планер с носом, раскрашенным под драконью морду. На его поднятом крыле кто‑то сидел, несолидно свесив ноги. По–моему, даже болтал ими.

— Это и есть маришкин полевой стан, — пояснил Юрка, отпуская поводья. — И, как я вижу, нас уже ждут. Быстро.

   Я не стал переспрашивать — просто позволил мерину идти следом за юркиным конём…

   …Городушка оказалась большой сложной печью. Фигурка возле неё — белобрысой коротко стриженой густоволосой девчонкой в мальчишеской рубахе с закатанными рукавами, шортах и кедах (она нам только махнула рукой и вернулась к делу — в печи что‑то трещало, урчало, клокотало и даже выло). А на крыле планера (он оказался и правда немецким девятиместным двухтонным DFS с размахом крыльев в двадцать два метра — точнее, умело выполненной репликой) сидел и улыбался нам… Димка Лукьянов. Он был в широко расстёгнутой коричневой кожанке на чёрную майку, джинсах, высоких грубых кирзовых сапогах, рядом на крыле лежали жёлтые краги и мягкий шлем с круглыми очками.

— И оно было надо? — уточнил он. — Люди старались, аппарат выдумывали. Потом другие старались, делали… И зачем всё это — кони, подковы… Помогите новые разгонники прицепить и аппарат выкатить, куда надо, раз уж верхом.

— Сейчас, — проворчал Юрка, соскакивая и проверяя спину и холку коня. — Олька с тобой?

   Димка, соскакивая наземь, мотнул головой:

— В фапе. Роды принимали–с.

   На широком офицерском ремне у него висели длинный нож и ещё пара каких‑то чехлов.

— Где–где? — не понял я и переспросил, пожимая протянутую руку. Юрка уже осматривал аппарат с днища и пинал посадочную лыжу. — В каком факе?!

— В фапе. ФАП. Фельдшерский и Акушерский Пункт, — пояснил Димка, махнув в сторону помещения с красным крестом, откуда как раз выбралась толстенькая Оля, досадливо отгоняя, как назойливую муху, счастливо плачущего парня лет 14–15 на голову выше её. Нас она увидела сразу и решительно направилась к Юрке, мне только кивнув. — Злые–с они–с, — пояснил Димка. — Пока летели — весь мозг мне выели. С, — добавил он, подумав.

— Юрий, с этим безобразием пора кончать, — сообщила Оля. Она была в камуфляже, в кроссовках, на боку — здоровенная брезентовая сумка с почти опереточным красным крестом.

— А тут всё нормально, никакого безобразия, — выпрямился Юрка. — Даже амортизаторы растягивать не надо будет. Чистая посадочка.

— Тупишь?! В наглую тупишь?! — взвилась Олька. — Ей едва–едва тринадцать исполнилось, что, обязательно бежать–рожать?! — Юрка посмотрел на неё взглядом «я выше этого»:

— Я тут совершенно ни при чём, Назар. Я на ней не отжимался. Я даже свечку не держал.

— Ты больше всех за увеличение народонаселения ратуешь! Мальчишки, вы что, книжек про средневековье обчитались?! — она и на нас бросила гневный взгляд. Я просто промолчал, с любопытством наблюдая, как разворачиваются события. Димка развёл руками. — Рано это! Рано! До пятнадцати вообще рожать не стоит! Нечего! Глупо! Девочка чуть не умерла, между прочим!

— Лучше готовь персонал, — посоветовал Юрка спокойно. — Ты что, одна все на свете роды примешь, что ли?! — это он уже тоже крикнул, внезапно сорвавшись и сильно покраснев. Начался совершенно безбожный скандал; мы с Димкой под его руководством тем временем легко вытянули конями планер на прямую — в сторону речки носом — и закрепили под крыльями два пороховых разгонника, подключили их к батарее, а потом отправились за стол. Стриженая Маришка как раз поставила на него большущие миски с зелёным борщом, в котором лежали здоровенные кусищи мяса и ненарезанный горячий — только что из печи — круглый хлеб, к которому снизу пристали остатки капустного листа, а ещё — салат из какой‑то уже окончательно неопознаваемой зелени. Казалось, спор Начальников (как ни крути, Юрка и Олька тут были из начальников) её совершенно не колышет. Может, так оно и было.

   Юрка и Олька подошли злые и уселись друг против друга.

— Я ставлю вопрос на капитул, — сказала Олька твёрдо и непререкаемо–сурово булькнула ложкой в миске. — Хватит.

— Ставь, — пожал плечами Юрка — ноздри у него побелели и твёрдо вздрагивали. — Хватит.

— Я не хочу — ты вынуждаешь.

— Ставь, я сказал.

— Ты просто знаешь, что большинство будет за тебя.

— Назар, на капитуле поговорим. Не порть мне аппетит.

— Приятно подавиться.

   Юрка промолчал. Он молчал и когда снова появился тот парень — ОТЕЦ! — благодарить сразу всех за новорождённую дочку. Я, если честно, смотрел на парня с изумлением и даже некоторым недоверием. Олька просто отмахнулась.

— А остальные уже на месте? — спросил Юрка Димку, который знай наворачивал борщ. Тот кивнул, оживился:

— А полетели со мной! Пусто же в салоне! Коней тут оставьте, и…

— Не, спасибо. Мы к вечеру так и так доедем, — отказался Юрка и попросил себе добавки. Пока Маришка наливала, он кивнул Димке: — Когда будете на месте — найди Яна. Скажи, что вчера вечером в Овражке был Ворон. Прилетал на планере… Похоже, эта эрпэшка, которая пропала тогда с Вадькой…

   …Мы как раз отъехали от полевого стана и подобрались к броду через речушку, поздоровавшись с группой пацанов и девчонок (младшим было года по четыре, не больше — их просто–напросто везли старшие на пустой тележке — лёгкой, на велосипедных колёсах; ещё туда были сложены лопаты и тяпки. Уж не знаю, что эти мальки делали «на картошке»…), когда над нашими головами — уже довольно высоко — промелькнул со свистом, выбрасывая два твёрдых копья оранжевого густого пламени, планер. Он ушёл вдаль над лесом — но я ещё увидел, как оторвались и полетели вниз цилиндры выработанных ускорителей.

— Владька, — Юрка окликнул меня. Я повернулся в седле. Юрка выглядел виноватым. — Владька, ты, может, на меня обижаешься, что мы верхом едем… Я даже тебя не спросил… Можно было на месте подождать и на планере лететь, тоже интересно. Но я подумал…

— Правильно подумал, — прервал я его. — А на планерах я ещё полетаю, я думаю.

   Он улыбнулся и пожал мне локоть:

— Остаёшься?

— Или! — важно ответил я, пришпоривая коня.

   Мы сколько‑то проскакали снова галопом, потом Юрка перевёл коня на шаг и выругался тихо. Ответил на мой взгляд:

— Я искупаться в речке хотел. Там, у Маришки. Нет, какое купание…разве дадут! Да и река бы от меня сейчас вскипела запросто.

— И часто у вас так? — осторожно спросил я. Юрка неожиданно улыбнулся:

— Знаешь — очень часто. Да почти по каждому вопросу. Что ни заседание — битва. А ты чего хотел? Проектов много. Ресурсов маловато. Людей не хватает. Вот и бьёмся… Но сегодня Назар мне выдала… — он покачал головой. — Кстати, и у Димки на меня свежий зуб есть. Небольшой, не клык, так себе — но есть.

— Почему? — удивился я.

— А я, когда раненый из болот к проходу летел, планер разбил. Лёгкий, не такой, как этот… — он кивнул неопределённо вверх–в сторону.

— Ты с той стрелой в плече планер поднял и вёл?! — изумился я. Юрка потёр плечо:

— Ну а какие были варианты? — спокойно спросил он. — Остаться там, лечь и помереть?

— Я не знаю, — признался я. — Я бы помер… наверное.

   Юрка весело заржал, снова понукая коня…

   …К реке Почай, на правом берегу которой стоял Белоград, мы подъезжали уже в долгих и немного мрачных здешних сумерках — то ли что‑то не рассчитали, то ли лишку подзадержались на полевом стане. Я, если честно, устал, хотя, конечно, и не думал признаваться в этом. Юрка тоже сутулился в седле и последние два часа молчал.

   Река оказалась широкой, с километр. На том берегу я ещё различал дымки и какие‑то смутные строения, а кое–где и огни — костров и электрические — а вот моста нигде не видел. Впрочем, Юрку это и не смутило, он, встряхнувшись, выпрямился и сообщил:

— Вот и приехали считай. Сейчас паром с той стороны вызовем… короче, через час будем на месте.

— А почему паром, почему мост не сделаете? — заинтересовался я. И догадался: — Обороняться легче?

   Юрка неожиданно смутился.

— Почему–почему… — сердито пробурчал он, глядя в сторону. — Потому что трудно это — мост через такую реку сделать. Мы даже и не знаем, с чего взяться. Думаешь, ты первый такой? Димон вон как‑то взялся книжку читать — «Мостостроение» за 1950 год, самый лучший учебник, в Интернете так все говорят. Два десятка страниц прочитал — и руками развёл. Напряжённые стали, тугая пропитка креозотом… дирижабль построить легче, честное слово! Короче, не по зубам нам такое. Пока не по зубам. Мы прикидывали…

   …Вызывать паром нам не пришлось. Когда мы спустились к берегу по дороге, то оказалось, что его уже как раз вызвали — несмотря на поздний час, парома дожидались несколько человек. Один — парень примерно наших лет — сидел на лавке около врытого в землю широкого стола, возле которого были прислонены друг к другу два велосипеда и тихо говорил с девчонкой примерно своего возраста. Она посматривала на берег, где на причале что‑то там такое важное творили двое мелких мальчишек.

   При нашем появлении девчонка привстала, а мальчишки сыпанули к ней и спрятались за её спину, ухватившись за руки и глядя на нас с отчётливой опаской и настороженностью. Им было где‑то по 5–7 лет, один старше, другой младше. Точно такие же, как у них, глаза — только ещё с долей вызова — были и у девчонки. Все трое молча смотрели, как мы подходим, ведя коней в поводу. А вот парень встал и кивнул, протягивая руку:

— Терве.[41]

— Терве туоло, Симо, — Юрка пожал ему предплечье. Я повторил приветствие, кивнув:

— Владислав.

— Симо, я финн, — пояснил сразу парень. Он был курносый, круглолицый и беловолосый, а в голосе слышался акцент, который ни с чем спутать нельзя. — Катя, это Юрий, — пояснил он девчонке, — он тут один из главных.

   Девчонка кивнула, села, но по–прежнему не сводила с нас глаз. Только подтолкнула мальчишек:

— Идите, играйте. Только в воду не свалитесь.

   Они убежали. Юрка проводил их взглядом, спросил:

— Новенькая, да?

   Девчонка помедлила, потом кивнула:

— Да.

— А это твои братья? Похожи.

— Да, братья.

— Симо тебе рассказал, что сначала будете жить в Новике?

— Да, рассказал.

— Тебе, наверное, трудно с двумя малышами… — и Юрка осекся, потому что девчонка вся вскинулась, напряглась, даже зубы оскалила — я едва не сел мимо лавки.

— Катя, — быстро вмешался Симо. — Ну я же тебе говорил — тут никто не желает тебе зла…

— И это я тоже слышала… — Катя вздохнула, покусала губу. Потом сказала Юрке: — Это… извини меня. Просто когда нас у мамы забирали, то первое, что сказали ей: «Вам, наверное, трудно с двумя малышами…» А в детском доме первым делом: «Тут тебе никто не желает зла…» — она дёрнула ртом. Повторила: — Извини.

— У вас есть мать? — Юрка говорил суховато, деловито. Девчонка оглянулась на причал, где мальчишки уже, кажется, устроили морской бой со щепками вместо кораблей.

— Уже нет. Она… она была сердечница, я ей часто по ночам лекарство подавала… А тут, когда нас забрали… у неё на следующий день был приступ. Сильный. Врачи сказали, она до столика дотянулась, таблетки просыпала и… и всё.

— Почему вас забрали?! — не выдержал я. Девчонка посмотрела на меня. Юрка коротко ответил на её взгляд словами:

— Мой брат, — не прибавляя «двоюродный».

— Сказали — мама больна, для нашей психики опасно рядом с нею находиться, и ей с нами трудно… — еле слышно пояснила Катя. Симо выругался по–фински, отвернулся. — Я хотела убежать… но не к кому стало. И нас всех троих порознь держали, в разных группах, в разных даже корпусах.

— А как же вы убежали? — Юрка говорил очень–очень спокойно. Девчонка полминуты смотрела на него, прежде чем ответить, потом пояснила:

— Тёмку… это младший… его через месяц собрались усыновлять. Там это просто — приезжают, деньги платят и увозят, все бумаги прямо в детском доме делают, какие надо, какие спросят, только плати. Мне не сказали, я случайно узнала, побежала к директорше. Она мне и выдала прямым текстом — благодари, дура, твоего брата скоро в Америку увезут, и на второго уже виды есть, тут, на родине, но семья богатая очень. Я… я разоралась. Ну она мне и сказала сразу: не перестанешь волну гнать, для начала в карцер отправишься, а оттуда в дурдом на месяцок. У них с местной дуркой договорённость, тем на больных платят хорошо, вот детский дом им и поставляет контингент — кто провинился в чём, кого просто так, типа как по списку. Я заткнулась, разревелась, ушла… Пошла к нашему детдомовскому священнику, он нам и помог всем троим выбраться, даже в соседний город отвёз…

— Молодец! — вырвалось у меня. Катька криво усмехнулась:

— Ага, молодец–жеребец. Я ему заплатила… целую ночь ублажала, всю порнуху, которую видела, вспомнила. Короче, мой первый мужик доволен остался… Да там почти все девчонки чуть ли не с первого класса собой торгуют, кто где, на это и внимания не обращают особо… А на ценителей и мальчишки есть. Я вот этого больше всего боялась…

   Мелкие весело вопили и плескались у реки. Река уже стала синевато–чёрной, в ней отражалось алое садящееся солнце, и через его большой блик, дробя и шевеля его, двигался паром — уже близко…

   Я сидел, не шевелясь, окаменев. Финн Симо смотрел на паром блестящими глазами. Потом сказал тихо:

— Я тоже три раза убегал… домой. Меня сами родители обратно отвозили. «Ты пойми, сынок, мы делаем всё, что можем, но надо законно…» Тебе повезло, Кать, я тебе уже говорил. Вас увезли насильно, твоя мать умерла… а мои родители меня предали… и я их…

   Юрка постучал по столу пальцем. Посидел молча. Опять постучал, словно ему нравился звук. Спросил:

— А как про нас узнали?

— Случайно. Мы там ночевали в одном старом доме… там пацаны были, полубеспризорные… ничего ребята… Ну и они рассказали вроде такой сказки вон моим младшим. А я потом подумала с отчаянья…

— Ясно, — Юрка встал, потянулся. — Кать, тут вот какое дело… Пойми и поверь. Когда здесь тебе говорят, что тебе трудно — это значит, что тебе хотят помочь. Не погубить, а помочь. В самом обычном, нормальном… ну… человеческом смысле этого слова. И зла тут ни тебе, ни твоим братишкам никто на самом деле не желает. Естественно, тебе мои слова — просто слова. Но ты сама увидишь, как и что… Братцы, пошли‑ка на паром.

— Владька, возьми коней, — бросил мне Юрка, и я кивнул, по–прежнему не сводя глаз со вставшей девчонки, на которой уже повисли что‑то восторженно рассказывающие малыши. Её история не укладывалась у меня в голове. Я краем уха услышал, впрочем, как финн Симо (как финн‑то сюда попал?! Чего только не бывает на свете…) говорит Юрке:

— Я её из Новика к себе заберу, если согласится.

— Согласится, — ответил Юрка. — Только не торопись ни с чем, горячий финский парень. И про коров ей поменьше грузи. А то она решит, что ты зоофил.

— Заи…л, — незло ответил Симо. — Я финн, а мы не такие гонщики, как вы, русские.

— Гонщик — это ваш Салонен. Учить тебя ещё и учить…

   Они перебрёхивались лениво, потом финн ушёл вперёд, помочь Кате. Я воспользовался этим — спросил Юрку тихо:

— А Симо, он?..

— А у него похожая история… — Юрка вглядывался в паром, который был уже в полусотне метров. — Ему лет десять, что ли, было, когда он на мать донёс, что она его заставляет за завтраком кашу есть, ну, типа, психологическое насилие… Его сразу в детский дом… Он опомнился, конечно… только в Финляндии из этого заведения домой дороги нет. А уж как он о нас узнал и как к нам добрался — я тебе не скажу. Не знаю просто.[42]

   Я хотел поинтересоваться, есть ли тут ещё иностранцы — но мне помешал радостный звонкий крик с парома, далеко разнёсшийся над уже почти ночной рекой:

— Юрка–а!

   Я всмотрелся, а Юрка просто замахал рукой:

— Ни–ин!

   Да, это была она — на самом носу парома. А потом уже и не на носу — парому оставалось метров десять, когда она вскочила на канат и по нему легко, даже не качаясь в стороны, добежала до берега и соскочила наземь:

— Оп! Привет, с прибытием, — и первой поцеловала моего кузена. Они на пару секунд застыли — самозабвенно целуясь и крепко обняв друг друга. Я отвёл глаза и снова посмотрел на них лишь когда Нина засмеялась и сказала:

— Привет, Владька.

— Привет, — я пожал протянутую руку — уже привычно, предплечье. Нина была в камуфляже, лёгких ботинках, на поясе — старый офицерский планшет и «бобр», как у нас с Юркой. — Приятно, когда так встречают…

   Нина рассмеялась и подцепила повод Юркиного коня из моей руки своей — маленькой и сильной.

   Паром качнулся под нами, почти сразу зажурчала ручная лебёдка — ворот крутил какой‑то парнишка. Мы плавно и в то же время довольно быстро отчалили от берега, вплыли в остатки солнца, остывавшего на воде. Я устало навалился руками и грудью на высокий решетчатый бортик и прикрыл глаза.

* * *

   Я проснулся от того, что в лицо мне подул ветерок.

   Проснулся сразу, мгновенно открыл глаза, как будто и не спал, а просто прилёг отдохнуть.

   Одеяло с меня сползло в сторону, и я поёжился — тянувший в проёмы между колоннами утренний воздух был прохладным. Тихо шумели деревья вокруг беседки. Где‑то на краю слуха журчала вода. Кстати, было ещё почти совсем темно, утро только–только начиналось, но я чувствовал себя выспавшимся — наверное, из‑за этой двухчасовой разницы в сутках между Землёй и Беловодьем. Интересно, привыкнуть к этому можно?

   А вчера я так устал, что и дороги сюда толком не запомнил. Только ворота — вроде бы металлические, как мне показалось. Там у нас приняли коней. Кто‑то принял; кто — я не помнил… И ещё вспомнил, как принимал душ вроде бы в самой обычной душевой… один… а потом — потом всё.

   Оказывается, я спал не в комнате, а в беседке. В деревянном круглом павильоне, где островерхую крышу поддерживали деревянные резные колонны, а моя кровать стояла напротив входа, между нею и лесенкой был круглый столик. На нём лежали все мои вещи, рюкзак, ботинки — стояли рядом. Я различал это в предрассветном полумраке. А потом сел.

   Вокруг был лес. Или, может, правильней это было называть уже парком. Беседка была поставлена почти вплотную к какой‑то скале, в которой я увидел закрытую дверь, но влево и вправо от беседки вели ещё тропинки, причём выложенные камнем — плоскими плитками. Теперь я чётко различил звук воды и перегнулся через ограждение беседки — посмотреть. Оказывается, прямо из‑под беседки сбегал ручеёк. Он почти сразу терялся где‑то в камнях, но в самом начале был живой и весёлый.

   Оглядываясь, я начал одеваться. Мне стало как‑то не по себе от одиночества, я всё время оглядывался, оглядывался, даже когда умывался, а потом нацепил на пояс оружие, только топор не взял. Первым делом я торкнулся в дверь в скале — она была напрочно закрыта — и, поторчав возле неё безо всякого смысла, осторожно зашагал вправо по тропинке. В обход скалы.

   Сразу за поворотом оказалась аллея — кто‑то оставил два ряда могучих дубов, между которыми была проложена неширокая тропинка, тоже вымощенная буро–алым и синевато–серым гранитом. Возле входа в аллею горели два светильника — на витых металлических ножках в половину моего роста крепились большие плошки, над которыми колебалось широкое алое пламя, освещавшее столбы слева и справа. Столбы с прибитыми прямоугольными щитами, а на арке, соединявшей их и вырезанной в виде двух соприкасающихся пастями драконов — хорошо знакомый мне крест, различимый в полутьме слабо, но узнаваемый:

Новое место жительства

   А чуть ниже креста отсвечивали алым металлом буквы:

Новое место жительства

   Я вошёл под арку, не опуская головы.

   И понял, что это — кладбище…

   …Странно. Я не думал о том, что тут может быть кладбище. Может быть, потому что подсознательно я всё‑таки считал — тут некому умирать, тут нет стариков. И нет убийц и прочей мерзости. Но это было кладбище. Настоящее, хотя и непохожее на привычные мне. Аллея уходила вдаль под дубами. А меж дубов стояли массивные, но невысокие — едва мне по грудь — валуны серого гранита. Их было довольно много — не меньше двадцати с обеих сторон. И на каждом белели строчки. Фамилия, имя, отчество. Две даты. Между ними — совсем немного лет. Совсем…

   Это было всё, что я успел рассмотреть первым взглядом. А вторым — увидел, что возле одного из валунов, почти рядом со мной, стоит человек. И только с третьего взгляда, когда он поднял голову и посмотрел в мою сторону — только тогда я увидел, что это Юрка.

   Юрка совсем не был похож на себя — земного и даже вчерашнего. Почти до земли падал с правого плеча чёрный с золотой каймой плащ, заколотый на левом плече большой золотой бляхой. На широком поясе с массивной пряжкой — слева — висел длинный клинок в чёрных ножнах. Юрка придерживал его рукоять рукой, затянутой в высокую крагу. Поверх белой с плотной выпуклой вышивкой рубахи был одет жёсткий кожаный колет — чёрный, с тем же зелёным крестом на груди. Синие штаны — немного напущены на сапоги, но не обычные его офицерские, а другие, высокие, до колена, с ремнями вверху голенища и у щиколотки. Короткие волосы Юрки стискивал тонкий серебряный обруч с большим зелёным камнем. Мой кузен был сильно похож на фэнтэзийного персонажа. Нет, не на ролевика, а именно на героя из книги–фэнтэзи.

   Юрка смотрел на меня спокойно и отсутствующе. Как будто даже не очень узнавал. Но, конечно, это было не так, потому что через несколько секунд он улыбнулся и сказал — не повышая голоса, а слова в утреннем воздухе были слышны отлично:

— Хорошо, что ты проснулся. Скоро совет капитула. Ты меня прости, но… — он не договорил, но я понял и кивнул:

— Да ладно, — я подошёл ближе и увидел, что в камень выше белых строчек вделаны металлические пластинки с выгравированными фотографиями. — Я пока погуляю…

— Не ожидал? — спросил Юрка тихо, поймав мой взгляд.

— Не ожидал, — признался я честно. Юрка кивнул:

— Тут, — он указал на камень, возле которого стоял, — лежит Генка Шульга, мой одноклассник и парень из нашего клуба. В Северскстали его искали той осенью почти неделю. И мы искали, хотя знали, где он и что с ним. Он погиб в горах в схватке с ребятами Ворона, топор угодил в голову… А вон там, — Юрка повернул голову, — могила Нины Шаповаленко. Она была на год старше и тоже ходила в клуб. А пропала зимой. И её искали… Правда, там нет её тела. Баркас затёрло льдом, все пошли на дно…

— Значит, и вы… — начал я. Юрка поднял плечо под плащом:

— Конечно, и мы. Это ведь не сказка. Не волшебная страна бессмертных могучих эльфов, не развесёлый слизеринский факультет… много чего «не». Мы не волшебники, мы не носим колдовских амулетов, способных защитить от любой беды. А на опасность идём первыми. Вот и сейчас, — он посмотрел на меня внимательно и спокойно, — я пойду доказывать, что нам надо снова испытать судьбу и рискнуть головой. Удачно, что ты зашёл сюда и увидел это, Владька… Ты, кстати, извини, что тебе в беседке постелили. Суета и неготовность, дел много… Я потом тебя отведу в твою комнату, — он кивнул в сторону скалы, и я понял, что основные помещения там, внутри. Ответил поспешно:

— Да ерунда, я выспался… Только мне что делать‑то?

— А ничего, — Юрка улыбнулся мне, пошёл к выходу из аллеи. — Погуляй по Белограду. Поешь, тут, в городе, хорошо кормят… Осмотрись как следует. А после полудня я тебя сам найду, ну и займёмся нашими общими делами.

— Юр, — я положил руку ему на плечо, — ты уверен, что у тебя на вашем капитуле всё будет нормально? Ты какой‑то… — я не договорил. Юрка хлопнул меня по руке своей ладонью, чуть пожал пальцы, кивнул…

— Уверен, — ответил он. — В главном — всё будет нормально, а мелочи… милые бранятся, сам знаешь.

— Не знаю, — насторожился я. — Это ты о чём?

   Юрка изумлённо смотрел на меня секунду, потом губы его дрогнули, расползлись, он рассмеялся и хлопнул по плечу:

— Это пословица. Милые бранятся — только тешатся, Владька.

* * *

   Белоград вряд ли можно было назвать городом в полном смысле этого слова. Это был большой, широко раскинувшийся и очень зелёный посёлок, веером лучей–улиц расходившийся от скал, в которых и на которых располагались Капитул и, как я понял, здешние мастерские. По крайней мере, когда я отошёл от скал, то стали видны тут и там вырывающиеся наружу струи густого пара и даже дымки.

   Тут и там над Белоградом вращались разнокалиберные ветряки–генераторы, было очень многолюдно — или мне так казалось после почти недели практически полного безлюдья. На меня смотрели с откровенным любопытством, как смотрят, наверное, в сёлах на нового и незнакомого человека — но никто ничего не спрашивал, со мной и не заговаривали. Здесь я увидел, что многие одеты в подобие национального костюма — не классического русского, а, видимо, зарождающегося тут «автономного»: синяя или серая просторная рубашка со шнуровкой до солнечного сплетения, откидным капюшоном, широким рукавом (часто закатанным) и геометрической вышивкой или аппликацией по рукаву, вороту и подолу, чёрные, серые или синие широкие джинсы, лёгкие кожаные туфли на небольшой шнуровке на босу ногу. Эта одежда и обувь явно были местного производства — может даже и ткань. Почти у всех на шеях висели медальоны, рубашки — и у мальчишек, и у девчонок — были перепоясаны кожаными ремнями с большими пряжками, на ремнях крепились солидные ножи, иногда — чехлы с, к моему удивлению, КПК или ещё чем‑то. На девчонках часто оказывались не штаны, а широкие юбки — чуть ниже колена. Многие ходили босиком, особенно те, кто младше.

   На рукавах рубашек тут и там я замечал значки — уже не вышивку, а именно значки, вроде армейских знаков специальностей. Змеи вокруг чаш, молоточки, плуги, колёса, крылья… Это всё что‑то значило, и все эти мальчишки и девчонки всерьёз и нелегко работали. Но всё это не мешало им смеяться, шутить и напевать. Напевали многие — а по Земле я такого за своими ровесниками не помнил, если только их не развезло от пива…

   …По центральной улице — той, что вела к главным воротам и на которую я снова и снова выходил — были проложены рельсы узкоколейки и часто проскакивал ало–золотой позванивающий трамвайчик. На кой он тут нужен, я так и не понял, но в этом смешном маленьком вагончике постоянно кто‑то ехал. Может, правда по спешным делам, может — с грузами, а может — просто для цивилизационного самоутверждения. Иногда попадались велосипедисты, ещё реже — всадники. Но большинство жителей Белограда передвигались пешком и не выглядели слишком уж спешащими. Я пытался прислушиваться к разговорам, ловил обрывки — в основном о каких‑то местных важных делах и почти без мата. Что само по себе тоже поражало не меньше пения.

   Кстати, я осознал это, когда отдыхал на деревянной лавке летней общественной столовой. Такая нашлась, когда я понял, что сильно захотел есть, вспомнил, как Юрка предлагал мне — словно само собой разумеющееся дело — поесть в городе и осторожно спросил у двух мальчишек, шагавших как раз мне навстречу, где это можно сделать и как за это заплатить.

   Выяснилось, что платить ничего не надо, а поесть можно как раз в этой столовой — просто–напросто длинном столе с лавками под навесом, к которому мне подробно и толково объяснили дорогу. Располагалась столовая в красивом месте — открывался, например, полный вид на северо–запад, до самых настоящих гор, на склонах которых ярко блистали какие‑то точки — явно рукотворные, так сказать, расположенные в шахматном порядке в десять (я посчитал) рядов на ширину примерно километра через каждые метров пятьдесят.

   И вот там, на холме, тоже где‑то в километре от городской окраины, я различил крепость. Настоящую крепость. Через широкую луговину туда вела жёлтая прямая полоска дороги.

   Весёлая синеглазая девчонка в белом халате быстро, без напоминаний и окликов, принесла мне поднос с «дежурным обедом» — это оказались миска ухи, гороховое пюре с большущим куском жареного мяса, большой пирог с рыбой и кружка ягодного морса — с незнакомым вкусом. Улыбнулась, уже собираясь уйти, но я задержал её вопросом:

— А что там за крепость, не скажешь?

— Крепость Яна, — тут же отозвалась она. — Дубовая Крепость… Ты что, новенький?

— Ага, — кивнул я, пододвигая миску. — Спасибо!

   Она пожала плечами, улыбнулась снова и убежала — за столом ели довольно много ребят и девчонок, на освободившиеся места почти тут же подсаживались новые и новые. Ели деловито, не торопился, похоже, я один. Звучала и «общая» музыка — незнакомый мне и вроде бы на слух молодой мужик из невидимых колонок по–простецки, но очень искренне пел под гармошку:

   - …те, кто расплатился

   За чужую подлость -

   Уходил под пули: прямо, не сутулясь,

   Превращаясь в слёзы, превращаясь в гордость,

   В синие таблички деревенских улиц…[43]

   Закончив есть, я ещё с минуту посидел, размышляя. Потом решительно поднялся и, выйдя из‑под навеса, зашагал туда, где начиналась полевая дорога…

   …Я добрался до места быстро — дорога оказалась утоптанной до каменной твёрдости, дул лёгкий тёплый ветерок, здешнее солнышко–Перун приятно припекало, я был сыт и полон любопытства и проскочил этот километр минут за пять, не больше.

   Крепость Яна сильно отличалась от Капитула. Видимо, так задумывалось изначально. Ян — или кто там её строил — поступил просто: на северо–западной окраине Белограда, там, где начинались овраги и скальные отроги, выбрал большой высокий и очень крутой холм, я бы сказал, со склонами градусов под 50, не меньше. Скорее всего — с удачно–плоской от природы вершиной, срыть такое вручную — нужно месяц работы круглые сутки и тысячи три сменщиков — и крутыми склонами. Вершину окружил частокол из могучих заострённых дубовых брёвен — метра три высотой — над которым поднимались остроконечные крыши трёх башен, украшенные коваными большими флюгерами в виде бегущих волков. К одностворчатым подъёмным воротам вёл с луговины перед холмом пологий и длинный прочный деревянный помост на опорных столбах, довольно широкий, всадник вполне проедет. Над воротами внушительно развевался уже знакомый мне флаг с крестами и волчьей головой. Волчья голова, как видно, была личным символом Яна.

   Сейчас ворота были открыты — точнее, подняты, там была одна створка, собранная из могучих дубовых плах на стальных скрепах, она поднималась на цепях. Но основное действие разворачивалось внизу, на луговине. Видимо, в самой крепости места было не очень много, и её обитатели тренировались именно тут, снаружи.

   Сейчас тут было человек тридцать, одни мальчишки — по крайней мере, девчонок я не заметил. И, чтобы понять точно, сколько здесь людей, нужно было внимательно присмотреться — они всё время передвигались, причём очень быстро и не только на ногах, но и верхами. Могло показаться, что все ошалели на каких‑то диких каникулах без присмотра взрослых и сейчас просто–напросто носятся туда–сюда в этом ошалении. И только когда я пригляделся на самом деле внимательно, я понял, что вижу тренировку. Тренировку воинов.

   И замер от чернейшей зависти и невольного восхищения.

   Ребята занимались вольтижировкой, преодолевали препятствия на солидно оборудованной самоделковой полосе, тренировались с пиками, клинками, топорами, арбалетами, луками и пистолетами, метали в цель ножи, дротики и топоры, спарринговались врукопашную — и один на один, и двое на двое, и двое на одного… Шум, гам, крики, выстрелы, конское ржание, глухой топот копыт… и смех — вся эта крепкая бодрящая смесь словно бы висела в воздухе над предхолмьем, делая его каким‑то особенным, свежим и приятным.

— Тррра! Сты–сты–сты… уххх ты мой хорошиииий…

— Хоп! Хоп! Хоп!

— Бей — оппа! Опа! Вот так! И так!

— Смотри, точно в центр…

— Теперь давайте двое на двое! Жека, не подпирай столб, не упадёт!

— И–и-и… аххх! И–и-и… аххх!

— Вот так поворачиваешь — смотри, вот так — и он сам из руки вылетает…

   Те, кто сторонится такого — из страха боли, из какого‑то высокомерия, или, как говорится, не дай бог, потому, что кто‑то из взрослых сказал, что это «не креативно», что это «дикарство» или наговорил ещё каких‑то умных слов про «неагрессивность» — просто дураки, которые живут в коробке с ватой и там же помрут. Даже если коробка стоит миллион баксов — это ничего не меняет.

   А те, кто учит мальчишек сторониться — по–моему, настоящие растлители и убийцы. Убийцы душ. Трусливые гады, готовые отрубить пацану ноги и руки из боязни, что он может сломать себе шею.

   Ха. Но тут таких нет. Не завезли, как сказал Юрка про других гадов.

   При мысли об этом мне стало весело, и я решил посмотреть ещё ближе. Никто на меня никакого особого внимания не обращал. Зрители и болельщики то и дело становились участниками тренировки, участники занимали их места… А ещё через миг я заметил Яна.

   Князь, казалось, находится одновременно повсюду — он шутил, подбадривал, показывал, как надо что‑то делать, отвечал на шутки и подколки, смеялся, чокался с кем‑то кружкой… Всё происходящее ничуть не походило на унылые–лишь–бы–отделаться тренировки по обязанности — и на показательно–неистово–освирепелые «месилова» «профессионалов» тоже ничуть не смахивало. Оставалось полное ощущение того, что всем ребятам вокруг просто–напросто доставляет чистейшее удовольствие заниматься тем, чем они занимаются, и они делают это потому же, почему дышат — без этого нельзя жить и этого не замечаешь. Почти отовсюду слышались смех и одобрительные выкрики. Вот они достигли апофигея, так сказать — Ян верхом мчался галопом к двум свежим ростовым мишеням, держа в руках пару длинных, блестящих узорным металлом, пистолетов. Шарахнул гулкий, резкий двойной выстрел, рвануло в стороны клубы синеватого дыма, Ян промчался между мишеней — в тех остались солидные щепастые дыры. Точно в центре «голов». Князь гарцевал в десятке шагов, держа оружие дымящимися стволами вверх, и кто‑то уже собирался повторить сделанное им…

   …А я вдруг сообразил отчётливо, что именно мне всё это напоминает. Год назад у меня был короткий период увлечения мангой. В числе просмотренных лент с глазастыми героями и героинями был 25–серийный «Берсерк», достаточно примитивный и предсказуемый сериал. Но, как ни крути, а Дубовая напоминала мне Банду Ястреба. Все здесь друзья, даже если и соперники, все видят смысл жизнь в схватках и сражениях, все одушевлены идеей, которую дал им горячо любимый командир.

   Милорд Гриффит. Личность из тех, кого искусствоведы и психологи называют «противоречивыми», а проще — тот ещё мерзавец.

   Но Ян ничуть не похож на мерзавца. И Юрка о нём говорит… хотя как раз Юрка говорит о нём сдержанно, хоть и приязненно…

   … — А, Владька! — голос Яна заставил меня вздрогнуть — задумавшись и засмотревшись, я не заметил, как он подошёл ко мне. Мокрый, без рубашки, растираясь полотенцем. — С прибытием! Заглянул‑таки к нам?!

— Я думал, ты на капитуле будешь, — я пожал протянутую руку — предплечье. Ян поднял плечи в искреннем удивлении:

— Зачем? Вопрос кругосветки как таковой меня не интересует. Я заранее «за», а так — это дело не моё. Совершенно… — его глаза обежали меня с ног до головы. — Моё дело — динамит, как говорится! — Ян блеснул белыми зубами, я невольно ответил улыбкой. — Хочешь попробовать тут что‑нибудь? — он кивнул на как ни в чём не бывало занимающихся своими делами ребят. — Со мной? Если твоя возьмёт — подарю меч. Отличный, у нас таких ещё мало. А моя — пойдёшь ко мне в дружину, идёт?

   Я стиснул зубы. Смерил Яна взглядом и ответил весело:

— Нет, с таким закладом не стану. Что мне с мечом делать, я им и пользоваться‑то толком не умею.

   Ян засмеялся, бросил полотенце на плечо и предложил:

— Тогда просто так. Ради удовольствия. Хочешь что‑нибудь?

— А давай поборемся, — предложил я. Хотя ещё секунду назад не собирался этого говорить. Ян шевельнул бровями, а я заметил, что вокруг нас потихоньку начинают собираться побросавшие свои дела дружинники.

— Просто борьба? Без ударов?

— Ну да, — кивнул я. — Кто кого положит. Один раз.

— Идёт, — быстро ответил он и топнул ногой. — Вот тут прямо.

— Идёт, — точно так же ответил я, расстёгивая ремень и скидывая камуфляж, а потом стягивая майку. Кто‑то принял у меня эти вещи. Ян пригнулся, расставив руки:

— Давай, — подбодрил он весело. Глаза у него довольно поблёскивали — предстоящая схватка заранее доставляла ему удовольствие.

   Первую же мою попытку захвата он сбил — и от лёгкого, как могло показаться, шлепка ладони у меня заныло запястье. А в следующий миг я попал в захват двух стремительных стальных манипуляторов — рук Яна. И не полетел наземь только потому, что всё‑таки мои тренеры не даром получали денежки матери.

   В глазах Яна на миг мелькнуло удивление. И я, воспользовавшись этим мигом, крутнулся, выворачиваясь — и швырнул его через себя с поворотом.

— Уйах! — выдохнули все вокруг единым духом. Ян должен был упасть на спину и ещё с полминуты как минимум лежать, пытаясь сообразить, где верх, где низ и вздохнуть нормально. Вместо этого он упал на четвереньки, как кошка, сразу же рванулся вперёд–вверх — но я успел его перехватить и кинуть ещё раз. Но теперь — сам упал сверху, чтобы припечатать его к земле… и каким‑то образом оказался именно что на земле — не на Яне. А он очутился у меня на спине — и я ощутил, как трещат сразу плечо, локоть и запястье.

   Выкинув вперёд левую руку, я собирался ударить по земле, признавая поражение — но вместо этого сам не понял, как и почему попытался схватить противника за волосы. Не поймал, зато рука, кажется, отделилась от тела — уже даже не больно, боль уплыла куда‑то в сторону.

— Сдаёшься? — голос Яна был спокойным. Я ударил головой назад и ещё раз попытался его схватить свободной рукой. Ответом были звёздочки в глазах… и они исчезли только когда я понял, что стою на ногах, а Ян меня поддерживает. Ребята, наблюдавшие за схваткой, расходились, живо её обсуждая — на меня никто не бросил ни единого насмешливого взгляда и не сказал ни одного колкого слова.

— Пусти, — я высвободился, пошевелил рукой. Немного резануло плечо, но боль сразу ушла. — Я что, сказал «сдаюсь»?

— Нет, — Ян улыбнулся и посмотрел на меня внимательно и остро. Его взгляд чем‑то напоминал взгляд Ромки–Маркиза. Но Ромка смотрел так на человека один раз — при первой встрече, оценивая. Ян, похоже, оценивал всех и всегда снова и снова… — Владька, я тебе вот что хочу предложить. Ты не думай, я Юрку уважаю, очень уважаю. И весь Орден. И признаю их заслуги. Но тебе‑то там что? Ты же в первую очередь боец. Я ведь вижу. Не исследователь, не преобразователь, не техник–механик, не экспериментатор — боец. Иди ко мне. Друзья — так мы тут все друзья, и Капитул, кстати, от тебя не отвернётся, если ты ко мне придёшь. Приключения — их у меня для тебя хватит на любой вкус. И всё ощутимо, — он протянул над землёй руку, пошевелил пальцами. — Всё можно взять самому и потрогать руками. Это у меня. Это здесь только у меня, Владька. По рукам?

   Если бы он протянул руку мне — было бы плохо. Но он ждал, что я скажу. Ждал, глядя на меня, но не протягивая руки первым — тогда мне было бы трудней намного.

— Я не люблю повторения пройденного, — тихо сказал я. — Даже если пройденная тема была очень интересной. Я люблю новое. Даже если не всё в нём понимаю. А ты, я думаю, сообразил, о чём я.

   Ян чуть склонил голову к плечу. В глазах его появилось… нет, это была не враждебность, к счастью — сожаление появилось. Он и правда понял мои слова о повторении пройденного.

— Я сообразил… Жаль, — вздохнул он. — Но ты в любой момент можешь передумать… — он отвернулся и крикнул только–только соскочившему с коня мальчишке с гитарой. — Илья, ну‑ка, последнюю!

   Мальчишка, как ни в чём не бывало, перебросил гитару удобней и, ударив по струнам, звонко начал:

— Меня научили в школе

   Закону «моё — не твоё»,

   А когда я всему научился,

   Я понял, что это не все.

   У одних был вкусный завтрак,

   Другие кусали кулак.

   Вот так я впервые усвоил

   Понятие «классовый враг»!..

   Ян, подойдя к нему, подхватил, отбивая такт ногой:

— Я понял, как и откуда

   Противоречья взялись.

   Так и будет всегда, покуда

   Дождь падает сверху вниз…

   Мне подали мои вещи. Одеваясь, я слушал, как поют уже несколько человек:

   … — Напрасно ты будешь стремиться

   Замазать вражду, маляр!

   Здесь нам обоим не поместиться,

   Нам тесен земной шар.

   Что бы ни было, помнить нужно:

   Пока мне жизнь дорога,

   Мне навеки пребудет чуждо

   Дело классового врага.

   Соглашений с ним не приемлю

   Нигде, никогда, никак.

   Дождь падает с неба на землю,

   И ты — мой классовый враг![44]

   И тут я увидел Юрку.

   Наверное, он подошёл уже давно и теперь стоял среди прочих, скрестив руки на груди и глядя на меня. Мой кузен переоделся в камуфляж и выделялся среди остальных — лучше бы оставил прежнюю парадную одежду… Увидев, что я на него гляжу, он улыбнулся и кивнул, но, когда я подошёл, то обнаружил, что у него грустные глаза. Даже чуть красноватые, как будто он… да нет, не может быть! Но я встревожился и первым делом спросил:

— Что случилось, Юр?! Отказали в полёте?! — и сам испугался. Однако Юрка покачал головой — медленно и печально:

— Нет… наоборот… Сперва опять начали сомневаться, а тут ещё Назар влезла… А потом сразу все «за» проголосовали. Решено уже, в начале июля вылетаем на восток. Только знаешь… — он уже шёл в сторону от толпы, и я невольно двигался следом, — …знаешь, лучше бы всё отменили, чем такой ценой убеждать!

   В его голосе прозвучала тоска. И я настойчиво, почти разозлившись, спросил снова:

— Да что случилось‑то?!

— Брэдбери умер, — еле слышно сказал Юрка и отвёл глаза. Мне показалось, что в воздухе что‑то лопнуло — разорвалась невидимая серебряная струна, и теперь её стремительно и упруго скрутившиеся завитки ещё поют, дрожат угасающим прощальным голосом; больше ей никогда не зазвучать… Фамилия показалась мне знакомой, но всё‑таки я не мог вспомнить, кто это и переспросил неуверенно:

— Брэдбери… кто это?

   Юрка ошарашенно, почти зло посмотрел на меня. Моргнул. Тихо выдохнул. Прикрыл глаза и сказал — явно не свои слова, по памяти, то, что в неё врезалось:

— Умер Брэдбери… Электрический пёс выдохнул последнее облачко пара на оконное стекло, перестали светиться оранжевыми огоньками тыквы из осенней страны, никто больше не напишет красоту лилии, мутной заводи, синего неба, сочного яблока в полуденном зное, спокойной истомы и холодного лимонада. Города на Марсе тихо осядут под гнетом лет, марсиане застынут на дне мраморных бассейнов под толщами вод и времени… Тишина, мэтр, тишина без слов.

   Юрка вдруг тихо всхлипнул — и безутешно расплакался. Ошарашенный, я быстро огляделся, неуверенно и осторожно положил руку ему на плечи. Он глотал слёзы и бормотал:

— Несправедливо… как наказание какое‑то… мразь живёт… желудки на ножках, кошельки на колёсиках живут… без смысла, без совести, без мечты — живут, жрут, ржут, срут… а он… а тут… такое тут… Владька, несправедливо, Владька… Как он сказал: «Люди — идиоты. Они сделали кучу глупостей: придумывали костюмы для собак, должность рекламного менеджера и штуки вроде iPhone, не получив взамен ничего, кроме кислого послевкусия. А вот если бы мы развивали науку, осваивали Луну, Марс, Венеру… Кто знает, каким был бы мир тогда?» Кто знает, Владька?! Тишина, тишина без слов…

— Писатель, я вспомнил, — кивнул я, стараясь делать вид, что ничего такого не замечаю. — Мы даже в школе читали что‑то… Но я, если честно, не помню почти…

— Умер… — горько сказал Юрка, мазнув рукой по глазам. — Мы как раз доспорились до крика. Входит Ромка, он только–только прилетел, запоздал, ну и говорит с порога: «Ребята, Брэдбери умер.» Как будто небо рухнуло… Я встал в тишине и говорю: «Надо лететь. Ради его памяти — надо лететь туда, где никто не был!» И разревелся… Я честно не хотел этот аргумент использовать. Я про аргументы и не думал. Так сказалось… ну и все тут же проголосовали за полёт…

— Потом дашь почитать что‑нибудь его? — спросил я скомканно. Юрка кивнул. Опять потёр глаза; я сказал:

— Не три, красные будут.

   Он слабо улыбнулся:

— Я тыщу лет не плакал… Ромка потом ещё рассказывал… он читал на том форуме, где про это было… Я наизусть запомнил, сразу. Писатель есть такой, Верещагин, я кое‑что читал…

— А, знаю такого, мне он нравится, — вставил я. Юрка кивнул:

— Ну вот, и ты про него знаешь… Он там написал, на этом форуме… вот так написал: «Космос потерял актуальность… Рэй Брэдбери потерял актуальность… совесть и честь потеряли актуальность… …во всяком случае — НЕ ДЛЯ МЕНЯ! …Бутылочка с Воздухом Мечты кончилась… Или просто Дуг Сполдинг[45] был уже слишком стар? Или… да идите к чёрту, не умер он!!! НЕ УМЕР!!! Это наш мир потерял актуальность — из него уходят певцы, мечтатели, воины… Остаются корпорации. Да. Но ненадолго. Монстры, загрызшие юную Мечту Человечества, будут повержены новыми певцами, мечтателями и воинами. Они будут золотоглазыми. Они будут знать, что Книги не сжигают. Они вырастут в Гринтаунах, где вино из одуванчиков и рассказы старого полковника… Мы ещё услышим, как в летнем вечере стучат сандалеты бегущего за мороженым в лавочку мальчишки — и от этого звука скорчится, взвоет и распадётся на бессильные лоскутья напыщенная, мнящая себя Великой мразь — Глобальная Тьма, окутавшая наш мир. Может быть, мальчишку будут звать Рэй.» И стихи чьи‑то ещё вставил… — Юрка опять прикрыл глаза и чётко, ясно прочёл без запинки:

— Когда уходит Писатель -

   Безмолвно, в начале лета;

   Когда уходит Писатель -

   Без капельниц и больниц,

   Когда уходит Писатель,

   Пустеет всегда планета:

   Не слышно ни шума сосен,

   Ни пения певчих птиц.

   Ещё ведь совсем недавно

   Все было нормально вроде:

   Нежаркий и в меру пыльный,

   Но все‑таки летний час…

   Но так защемляет сердце,

   Когда Писатель уходит,

   Золотоглазый и смуглый,

   Уходит пешком на Марс.

   Когда уходит Писатель -

   Решительно, без возврата,

   И вкус мятных капель детства

   К гортани присох не вдруг,

   Нам хочется громко крикнуть:

   «Уходишь от нас куда ты?

   Скорей поверни обратно,

   Вернись, пока можно, Дуг!»[46]

   Когда уходит Писатель,

   Пустеет слегка планета.

   Останутся только книги -

   Ведь он уйдёт налегке,

   Останется лучик солнца

   Набравшего силу Лета

   И запах сарсапарели

   На высохшем чердаке…[47]


   Самое красивое, что я встречу в нашем путешествии — я назову именем Рэя Брэдбери, — неожиданно и очень твёрдо закончил мой кузен. — А теперь одевайся‑ка — и пошли, Владька. Витёк хотел показать тебе дирижабль, я тебя провожу в ангар, сдам с рук на руки. Или ты не в настроении?

15. ЖЕЛАНИЕ ПОЛЁТА

   Мы стояли в большой пещере ангара, задрав головы, плечом к плечу — я и Витька Редин. Витька был в рабочем комбинезоне, весь невероятно деловитый, с задранным длинным носом, и полная невозможность этой картины усиливалась тем, что вокруг аппарата сновали, что‑то деловито перетаскивая, люди, которые только что повиновались витькиным распоряжениям — совершенно беспрекословно. Я уже знал, что постройкой дирижабля руководил именно он, даже технаря Димку оттеснил.

— И всё‑таки… — я помедлил. — Всё‑таки, Вить… где тут живут взрослые, которые вам помогают? Признавайся!

   Витька рассмеялся — несолидно захихикал.

— А, тоже оглядываешься? — уточнил он. — Увы, нету никого, кроме нас. Я и сам иногда не очень‑то верю, но вот так оно и есть. В смысле — нету… А хорош, да? Скажи?

   Спорить было, конечно, бессмысленно.

   Дирижабль оказался именно такой, каким я его себе представлял (до этого я в реале дирижаблей не видел ни разу). Длинный, серебристый, с крестом–оперением — два киля и два стабилизатора, отчётливо снабжённых подвижными рулями направления и рулями высоты. Плотно прижатая к «пузу» аппарата слегка угловатая гондола казалась неприлично маленькой по сравнению с баллоном. Неподвижно, но в то же время в какой‑то напряжённой готовности застыли в воздухе две пары винтов по бокам гондолы. С баллона тут и там свисали полусложенные в длинные петли тросы — наверное, примитивная причальная система, если я правильно понял — а четыре из них расчаливали аппарат к крюкам в полу пещеры, вплотную к нему, так, что гондола лежала на камне… Витька между тем довольно наставительным лекторским таким тоном — я бы такого никому не спустил ни за что в каком‑то другом случае, — продолжал:

— «Летящий к рассвету» — жёсткий дирижабль. Внутри — титановые шпангоуты и стрингеры, стальные плетёные расчалки и киль.

— Киль? — с сомнением переспросил я.

— Киль тут — это не то же, что на кораблях, — пояснил Редин. — Так просто коридор называется. Ну понимаешь, коридор внутри корпуса. Там баки со сжиженным газом, с топливом, с маслом, дизельный двигатель, вспомогательный который… Семьсот лошадок, танковый настоящий… Но его будем стараться не запускать, не стоит снова начинать гадить… Электродвигатель там же… А, ну вот. Покрытие — обычная хлопчатка, практически джинса, только очень толстая и прочная. Ну и с пропиткой и с серебряным красителем. Между шпангоутами — двенадцать отдельных газовых баллонов. У каждого свой предохранительный клапан — для подкачки или стравливания газа. В принципе, дирижабль может летать всего на трёх баллонах, только скорость станет очень маленькой, и управляться он будет плохо… Баллоны прорезиненные, заполнены гелием.

   Я присвистнул:

— Гелием?! Где вы его взяли?

— 22 евро за литр сжиженного гелия, — пожал плечами Витька. — Сами пока синтезировать не можем, а вот купить — вполне… Была идея на водороде или на метане лететь, их добыть проще простого, но это уж слишком огнеопасно… Так. Дальше… — Витька почесал нос. — А. В рубке стоит комп с хорошей программой, но он только общий курс поддерживает, должен постоянно дежурить пилот… или хотя бы кто‑то — корректировать текущее положение аппарата. Полностью автоматику можно было поставить, конечно, это не сложно, но чревато, так сказать… Внутри ещё плавающий балласт стоит, чтобы гравитационную стабилизацию проводить… На носу — воооон там — гайдропный арбалет с ручной лебёдкой. Видишь, гайдроп пристёгнут через блоки к мачте снаружи? А можно причаливаться даже в необорудованных местах, хотя лучше, конечно, опять‑таки к родной мачте и с наземной командой… Пошли внутрь, или как?

— Спрашиваешь! — я заторопился даже впереди Витьки.

   На нижний ярус гондолы — в грузовой отсек — мы попали по левому пандусу. Открыты были оба, но грузились в основном справа. Однако почти тут же нам пришлось задержаться — Витьку остановила на меня посмотрев лишь мельком, невысокая стройная девчонка с тёмной короткой стрижкой в комбезе с засученными рукавами. В правой руке она, как пистолет, сжимала включённый КПК:

— Рационов ИРП–Б[48] взято из расчёта на пятьдесят дней полёта на двадцать человек, — начала она без подготовки, но временами сверяясь с экраном, — полторы тонны груза. В НЗ так же пятьдесят двухлитровых бутылок с пресной водой и двести пятьдесят килограмм европейского пеммикана[49]. Это почти три тонны груза. Ещё столько же — обычные продукты, плюс три тонны оборудования, материалов, снаряжения и прочего. На всё прочее чистого подъёмного веса остаётся полторы тонны. Мы — все шестнадцать — весим почти две трети этого остатка.

— Я надеюсь, ты считаешь БЕЗ залитых водных цистерн? — встревоженно спросил Юрка. Девчонка тоже посмотрела на него ошалело, сама ткнулся в экран и вздохнула облегчённо:

— Ты чего меня пугаешь?! Без, конечно. Без.

— Надюха, — Витька вроде бы как опомнился, — а чего ты ко мне с этим?! Я кто? Я — ме–ха–ник. Механик. И всё. Не суперкарго[50]. Посмотри на меня — что общего между мной и суперкарго? Между мной и пеммиканом?!

— Ты первый механик, — уточнила девчонка.

— Да ну и что?! Иди к Милорду, он старпом, и…

— Он вообще не здесь ещё. У него какая‑то мутня в храме. То ли молятся коллективно, то ли бегемота жертву приносят, то ли уже вообще Ктулху вызывают, — сообщила девчонка, но от нас отстала — заорала в люк: — Эй! Эти ящики последними! Что за бестолочи!!!

— Это Надька Гареева, наш повар, — пояснил Витька, таща меня за собой по уже полузагруженному отсеку. — Она не из нашего отряда, беська бывшая. Но готовит отлично просто и деловитая, как кролик на капусте… Вот сюда.

   Мы оказались в недлинном, тускловато освещёном пустом коридоре шириной не больше полутора метров и высотой метра два всего. Кроме той двери из грузового отсека, в которую мы вошли (и ещё одной точно такой же напротив) тут были две двери подальше и одна в дальнем торце.

— Там рубка, — махнул вдаль рукой Витька, — слева–справа — моторные отсеки, а вот, — он повернулся на каблуках, и я увидел люк в полу и крутую тонкую лесенку к люку в потолке, — подъём на вторую палубу… Ты как, рубку хочешь посмотреть, или второй этаж?

— Давай наверх, — решил я. — А можно мою каюту глянуть, или ещё не распределили?

— Да распределили уже, — Витька ловко вдёрнул себя по лесенке и сверху сообщил. — Сразу после капитула… Давай сюда.

   Коридор, в котором мы оказались, был длинней и намного ярче освещён. Наверх — к ещё одному люку — тоже вела лесенка, и я спросил:

— Там киль этот самый?

— Угу… — Витька вдруг спохватился: — Вот чёрт! Владька, мне надо бы туда подскочить… Ты один посмотришь?

— Да не вопрос… — я не успел договорить, а люк над моею головой лязгнул, и я остался один.

   По бокам коридора было по шесть дверей, ещё по одной — в торцах. Насколько я помнил виденный у Юрки в компьютере план, торцовые вели в хвостовой наблюдательный пункт и столовую, а через неё — дальше, в комнату отдыха на носу. Ещё четыре двери ближе к хвосту — туалет, туш, лаборатория и маленький склад. А остальные восемь — каютные.

   Я пошёл по коридору. Пол был голый металлический, хотя и мелко рифлёный, гулкий. Постелили бы чего‑нибудь, а то от каждого движения весь дирижабль будет гудеть… Думаю об этом, я рассматривал каютные двери — одинаковые, но с номерами и табличками…

   Слева — N8. Надежда Гареева, повар и Ольга Назарова, врач.

   Справа — N7. Наталья Вахрушева, фото–видеооператор и Анна Редина, метеоролог.

   Слева — N6. Максим Саппа, радист и Антонина Саппа, первый разведчик. Ого…

   Справа — N5. Павел Зубков, первый пилот и Дмитрий Зубков, второй пилот.

   Слева — N4. Дмитрий Лукьянов, третий механик и Иван Солнцев, четвёртый механик.

   Справа — N3. Виктор Редин, первый механик и Александр Коновалов, второй механик

   Слева — N2. Роман Буров, старший помощник и Вадим Толубеев, геолог. Никогда бы не подумал…

   Справа — N1. Дальше идти некуда, если только меня не поселили в столовой… так… Юрий Скиба, капитан и Владислав Сторожилов… приятно быть первым номером… чего?!. второй разведчик?!

   Я застыл перед дверью, постепенно переваривая факт, что я, видимо, буду подчинённым Антонины. Факт не переваривался. Он возмущал. Я сердито засопел и открыл дверь — она сдвигалась в сторону, как в поездном купе.

   Каюты были просторные — четыре на четыре, комнаты настоящие. Без иллюминаторов, что меня расстроило. Две кровати. Шкаф между ними. Большой рабочий стол, два стула. Умывальник. Ростовое зеркало из полированного металла. Два светильника на гибких трубках над столом, два — над кроватями, один — побольше — на потолке. Над дверью — аппарат связи. На полу — ага, уже хорошо! — резиновый ковёр, пенистый такой, упругий. Казалось даже пустовато. А ещё — странно было думать, что я тут — хозяин. Это ведь не номер отеля, не каюта на теплоходе… Это — дирижабль. Не шутки. Такой, на каких летал (и погиб) Амундсен[51].

   Сказать честно, каюта меня слегка примирила с должностью. Я даже собирался посидеть на кровати, но услышал в коридоре деловитый грохот и выглянул.

   У двери седьмой каюты передвигалась большая коробка на двух ногах. Как раз когда я высунулся в коридор, коробка чуть опустилась, и на меня глянул немного сердитое лицо девчонки, которая немедленно поинтересовалась:

— Не поможешь занести?

   Она была одета в маскуху и сапоги. Позади около ног стояли ещё несколько коробок разной степени громоздкости — вроде бы фотоаппараты и видеокамера.

— Ты Наталья? — спросил я. Удивить не получилось — девчонка приподняла угол рта:

— Табличку видел? — я кивнул. — А ты Владька. Владька Сторожилов, наш второй разведчик. И Юркин двоюродный.

— Тоже табличку видела? — спросил я, подходя ближе.

— Не–а, общий список… И я тебя одного в лицо не знаю, — она смерила меня, уже подошедшего вплотную, взглядом.

   Девчонка была высокая, тонколицая. Глаза — зеленоватые, не такие, как у меня, серовато–зеленоватые, прищуренные. Волосы туго заплетены в недлинную косу. Нос — прямой, маленький. Губы очень красиво изогнутые, брови — вразлёт, как два лука.

   В общем — красивая девчонка.

— Давай затащу, — я подсунул ладони под коробку на её руках, глядя в лицо девчонке поверх плотного жёлтого картона.


1

  Фридрих Ницше (1844–1900), немецкий философ, профессор классической филологии Базельского университета. В сочинениях, написанных в жанре философско–художественной прозы, выступал с критикой современной ему культуры, проповедовал индивидуалистический культ сильной личности, который сочетался у Ницше с романтическим идеалом «человека будущего».

2

  Песня Андрея Земскова.

3

Из песни Светланы Никифоровой (Алькор)

4

  Американский фантаст Роберт Энсон Хайнлайн представляет собой совершенно исключительное явление в западной фантастике 50–х-70–х годов ХХ века. На фоне общего разочарования и пессимизма, царившего в тогдашней западной литературе, Хайнлайн воспевал в своих книгах мужество, воинский и человеческий долг, верность слову и Родине, романтику странствий и открытий, космическую экспансию единого Человечества. Это до смешного сближало его с советскими фантастами — хотя по политическим взглядам Хайнлайн был непримиримым врагом СССР. Популярность Хайнлайна и его влияние на научную фантастику были так велики, что многие считают его лучшим фантастом ХХ столетия. Современные подростки знают его чаще всего по фильмам «Звёздный десант» и «Повелители марионеток», которые сняты по романам писателя

5

Владька называет марки свободно продающихся газобаллонных пистолетов, которые применяются для развлекательной и тренировочной стрельбы. «Корнет» — дешёвая модель отечественного производства, «Аникс» — австрийская фирма, выпускающая гораздо более дорогие и качественные копии боевых пистолетов.

6

  Вопреки распространённому мнению (и в отличие от рыцарей), викинги никогда не носили в бою рогатых шлемов.

7

 ПРОХОРОВКА — посёлок городского типа в Белгородской области. 12 июля 1943 в ходе Курской битвы в районе Прохоровки произошло крупнейшее во 2–й мировой войне встречное танковое сражение (с обеих сторон участвовало до 1200 танков и самоходных орудий), завершившееся поражением наступавшей немецкой танковой группировки.

8

  Славка находится в обычном для любых туристов заблуждении — им кажется, что страна пребывания ограничена отелем и программами гидов. Даже т. н. «экстремальные туристы» видят только то, что им показывают местные власти. На самом деле большинство населения в туристических центрах — таких, как Египет, Турция, Таиланд, Кипр — живёт в бедности, доходящей до ужасающей нищеты, и даже в «развитых странах» год от года люди в массе всё более и более нищают, а богатые становятся богаче. В целом жизнь той же американской или французской глубинки по комфорту и т. д. мало чем отличается от жизни обычного русского городка с населением в 10–100 тыс. чл.

9

На самом деле тут нет ничего странного. Во времена СССР строить многоэтажное жильё рядом с большим заводом не позволили бы сразу несколько организаций.

10

Складной охотничий нож, который включает в себя: а. 14–сантиметровый кинжал; б. пилку по дереву и металлу; в. консервный нож; г. плоскую отвёртку.

11

   Строчка из стихотворения Дж. Р. Киплинга «Контрабандисты» продолжается так: «…не солгут в ответ.»

12

Жаргонное название пакета первой помощи — две плотных подушки из прорезиненной ткани на эластичном бинте–стяжке, позволяющие «запечатывать» раны, как слепые, так и сквозные.

13

Нож, сделанный из цельного куска металла, без накладок на рукояти. Сама рукоять чаще всего представляет собой просто металлическую рамку для облегчения веса

14

Карат — единица массы, применяется в ювелирном деле. Метрический карат — 0,2 г. таким образом, аметист весит порядка 30 г.

15

  Стихи В. Третьякова

16

ДИП ПЁРПЛ — английская рок–группа. Была образована в 1968 в ФРГ. Роджер Гловер — её бас–гитарист.

17

Стихи М. Фейгина

18

«Доктор Пилюлькин» — прозвище С. Лукьяненко с 2008 года по названию его нового Живого Журнала.

19

  В отличии от надуманных «восточных единоборств» с их десятками «сверхэффективных приёмов» боксёры отрабатывают четыре удара: а. панч — прямой удар; б. хук — боковой удар на короткой дистанции; в. свинг — боковой удар на длинной дистанции; г. апперкот — удар снизу вверх. Но при этом устоять на ногах после удара среднего боксёра не сможет ни один «супермен–восточник»

20

Влад Иволгин.

21

Глобальные данные по гипотетической планете Беловодье здесь и далее везде по тексту представлены удручающе безграмотному в таких делах автору А. Ефимовым и ником Vanamingo

22

Английский писатель, Уильям Голдинг, автор мрачного и пессимистичного романа «Повелитель мух». В этой талантливой книге Голдинг изобразил быструю и сокрушительную деградацию группы английских школьников, оказавшихся на необитаемом острове и за какие‑то недели скатившихся до племенной вражды, жертвоприношений и шаманизма. Автор данной книги считает Уильяма Голдинга своим заочным оппонентом и не приемлет его взгляда на жизнь и людей.

23

О. Верещагин. Ч.1. Путь домой. Скажи миру — «нет!» Ч.2. Путь домой. Не остаться одному. ЭКСМО, 2012 г.

24

Стихи В. Третьякова

25

Стихи Интернет–поэта «Аль–Ру».

26

Малярийный комар.

27

В 1861 году император Александр Второй дал крепостным крестьянам личную свободу.

28

Место в книгах из сериала о Волкодаве писательницы Марии Семёновой. В некоторой степени — знаковое; именно там главный герой несколько лет находится в рабстве и формируется, как личность, проникаясь ненавистью к несвободе. А в целом — огромный горный рудник по добыче драгоценных камней.

29

ГУМИЛЕВ Николай Степанович (1886–1921), русский поэт. В 1910–е гг. один из ведущих представителей акмеизма. Для стихов характерна апология «сильного человека» — воина и поэта. Участник Первой мировой, награждён за храбрость Георгиевским крестом. Расстрелян как участник контрреволюционного заговора.

30

Имеется в виду туристский теплоизолирующий коврик из пенополиуритана — в просторечье «пенка».

31

Фраза из песни Ольги Ступиной «Проводник», посвящённой замечательному барду Олегу Медведеву.

32

Рогатина — вовсе не «рогатое копьё». Это славянское оружие для охоты и войны — копьё с недлинным (в рост человека, чуть выше) крепким древком и наконечником–мечом: шириной до ладони и длиной до тридцати сантиметров. Рогатиной можно было не только колоть, но и рубить. Охотничью рогатину легко отличить от боевой: прямо под наконечником в стороны выступают металлические штыри (стопорная перекладина, чека), не позволяющие добраться до охотника «взятому на копьё» лосю, туру, медведю или кабану.

33

Одними из основополагающих жизненных принципов Германской Империи были «шесть Ка»: «Женщинам — дети–церковь–кухня (киндер–кирхен–кюхе), мужчинам — король–война–пушки! (кайзер–криг–каррон)». В настоящее время эти принципы считаются «фашистскими» — их критикуют (точнее — оплёвывают) многочисленные правозащитные, феминистские, гомосексуальные организации и прочая полусумасшедшая и откровенно сумасшедшая дрянь. Отступление от «шести Ка»х (точнее — насильственный увод от них народа) разрушило немецкую семью и превратило немцев в аморфную, поражённую алкоголизмом, наркоманией, трусостью и половыми извращениями массу бесполых вырождающихся потребляйцев.

34

Слова Э. Гончарова

35

Среди немногих по–настоящему увлекавших последнего русского императора дел в самом деле была колка дров.

36

Имеется в виду простое плоское седло из лёгкого дерева и кожи с одной подпругой и покатой задней лукой. «Рыцарские» сёдла были тяжелей, имели очень высокую Т–образную заднюю луку (чтобы поддержать всадника и сохранить его позвоночник при таранном ударе копьём) и довольно высокую — переднюю, да к тому же — две подпруги.

37

«Шатенка Бесс» — так за цвет деревянных частей было прозвано гладкоствольное дульнозарядное ружьё, почти полтора века состоявшее на вооружении английской армии. Оно стреляло круглой пулей.

38

В рыцарских орденах — коллегия руководящих лиц.

39

Стихи Алькор.

40

Дробь «000» («три ноля») по старой русской системе — самая крупная, калибром 5,53 мм, почти картечь.

41

Финское приветствие.

42

Обе ужасных в своей абсурдности истории не выдуманы автором, они на самом деле имели место в РФ и Финляндии — в числе тысяч похожих.

43

И. Растеряев. Про Юру Прищепного.

44

Бертольд Брехт. Песня о классовом враге.

45

Дуглас

46

Дуг Сполдинг — знаковый персонаж Рэя Брэдбери, герой книги «Вино из одуванчиков», добрый, романтичный, любопытный, отзывчивый и умный мальчишка из маленького американского городка Гринтаун. По признанию самого писателя — это в большой степени автобиографический образ.

47

Б. Лавров. 06.06.2012. (На смерть Рэя Брэдбери.)

48

ИРП–Б(индивидуальный рацион питания (боевой))

Вес — 1,5 кг вместе с упаковкой.

— четыре консервные банки

— мясные консервы (свиная тушёнка)

— консервы в виде колбасного фарша

— рисовая каша с говядиной

— рыбные консервы (скумбрия в масле)

— 6 упаковок пресных крекеров

— 2 пакета растворимого чая с сахаром

— 1 пакет концентрата сухого черносмородинного напитка

— 1 пакет растворимого кофе,

— 4 пакета сахара–песка

— 1 упаковка яблочного повидла,

— 1 упаковка томатного соуса

— 1 таблетка поливитаминов

— 3 таблетки «Акватабс» для обеззараживания воды

— 4 таблетки сухого спирта

— консервный нож

— ложка

— спички ветроводоустойчивые

— 3 гигиенических салфетки.

49

Старая пища для походов — изобретённый в незапамятные времена пеммикан (само слово индейское из языка кри) — бывает трёх видов:

— индейский (смесь топлёного жира, кусочков сушёного мяса и соли);

— европейский (смесь высушенного мяса, топлёного жира и сушёной фруктово–ягодной пыли с солью и специями);

— сибирский (смесь топлёного сала, соли и сухарной крошки).

   Пеммикан может храниться в самых тяжёлых условиях годами (подчёркиваю — это не пропаганда, это реально проверенные факты). 200–300 грамм пеммикана в сутки при наличии достаточного количества воды в рационе хватает на то, чтобы поддерживать нормальную работоспособность 2–3 недели, а европейский пеммикан ещё и очень вкусен само по себе. Негативные последствия потребления пеммикана — расстройство желудка и — в случае очень длительного потребления — опасность гастритов и язв. Именно под этим лозунгом он был удалён из армейских и туристических рационов и заменён сублиматами и консервами, содержащиеся в которых активные химические добавки (т. н. Е) разрушают организм в ударные сроки. Такова плата человечества компаниям–производителям за возможность наживаться на огромных поставках консервов и сублиматов… Между тем, люди, ведущие активный образ жизни, делают пеммикан самостоятельно и по сю пору и используют в дальних походах именно его.

50

На кораблях — офицер, отвечающий за груз.

51

АМУНДСЕН Руаль (1872–1928), норвежский полярный путешественник и исследователь. Первым прошёл Северо–Западным проходом на судне «Йоа» от Гренландии к Аляске (1903–06). Руководил экспедицией в Антарктику на судне «Фрам» (1910–12). Первым достиг Южного полюса (14.12.1911). В 1918–20 прошёл вдоль северных берегов Евразии на судне «Мод». В 1926 руководил первым перелётом через Северный полюс на дирижабле «Норвегия». Пропал без вести в Баренцевом море во время поисков итальянской экспедиции У. Нобиле. Но Владька ошибается — в этот полёт Амундсен пошёл на самолёте, а не на дирижабле.


home | my bookshelf | | Новое место жительства |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 29
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу