Book: Перстень Рыболова



Анна Сеничева

Перстень Рыболова

Купить книгу "Перстень Рыболова" Сеничева Анна

Пролог

Лакос

Вечер жил. Он дышал, переливаясь тысячами огней, которые отражались в темнеющей воде. Их сверкающая цепь извивалась вдоль берега, мерцала и мерно покачивалась, вторя движению волн. Ветер доносил из гавани обрывки песен.

Солнце клонилось к закату, и на город ползла тьма.

– Ох, напринимался страху бедный Арвил, как только с ума не сошел! Вся душенька и по сей час в пятках сидит, – бормотал под нос маленький старик, щуря колючие глазки. Острые уши, поросшие седыми волосами, задвигались. – Кто ж знал, что Серен перед смертью такое выкинет! А еще прынц… Такого бы прынца на ярмарке за деньги показывать! – старик надсадно захихикал, тряся сухоньким кулачком. – Мое зеркало разлетелось на осколки от одного его взгляда, дзинь! А потом… – Арвил прихлопнул рот ладонью. – Т-с-с! Не сейчас…

Легкий ветер пронесся в ветвях сосен и затих. Дымка на востоке сгущалась, затягивая горы.

– Зато получил умный, чудненький Арвил за свой страх кой-какую награду, – старик вытянул сжатый кулачок вперед, с изумлением на него уставившись. – Что это у тебя есть, а? Покажи, покажи, Арвил! Э, нет, много будешь знать – скоро состаришься! Ну дай, – заюлил он снова, – хоть одним глазком!

Погримасничав вволю, старик разжал ладонь и двумя пальцами взял с нее перстень – скверный перстенек в кривой оправе с сероватым, точно запыленным, камнем.

– Принцу ведь он теперь ни к чему. Принц умер, а мертвецам украшения зачем? Мое!

Арвил крепко сжал ладонь. Неожиданно он изменился в лице, в глазах мелькнула злоба. Старик лихорадочно ощупал себя, ища, куда бы спрятать перстень, полез под плащ и схватился за кожаный поясок. Тихонько зазвенело – к поясу крепились на цепочках кошелек, чернильница и писчие перья.

– Вот сюда припрячу, попробуй, найди…

Над головой пронзительно, тоскливо закричала чайка. Потянуло холодом.

– Да, я слышу его шаги. Он пришел в Светломорье на вечерней заре. А что, славно мне заплатят за разбитое зеркало? – и старик визгливо засмеялся.

Последний луч солнца блеснул на глади залива и погас. Закат умирал. Город погружался в ночную мглу.

Почти десять лет спустя

Часть первая

Человек зеркал

I

Есть в Светломорье заповедные острова, о которых знают лишь ветры-странники да редкие мореходы.

Острова спрятаны вдали от больших Архипелагов с шумными городами, разбросаны, как бусины, по синему шелку бескрайних морских просторов. Не на каждой карте и разглядишь точку за сотни миль от торговых путей.

Само время, когда-то заглянув сюда, остановилось и пустило корни в каменистую землю, где они накрепко срослись с вековыми соснами. С тех пор жизнь тут не шла, а проплывала, как облака по небу в погожий день. Бури и шторма лихолетий проносились над островком, едва задевая крыльями верхушки деревьев. И только мореходы, что изредка появлялись здесь, приносили слухи один тревожнее другого: о пиратах, которых развелось полно в Светломорье, о мятежах, беспорядках и скором конце света, да много еще о чем…


…Как-то в начале марта, когда холодные дожди ушли далеко на север, а с востока подули теплые ветры, в гавани островка бросил якорь незнакомый корабль.

Стояло то чудное и таинственное время, когда год поворачивает с зимы на весну. В эту пору отмечают Ясные вечерницы – череду старых языческих праздников, которые длятся до первой весенней грозы. Говорят, будто в Вечерницы старое время смыкается с новым, а на границе крутит невидимые вихри, путает и скрещивает людские дороги. Потому и случается то, чему случаться вроде бы и не должно. Время-то ничейное…

Нынче вот был канун дня, который в народе зовут четверг-ветреник. В этот день ветры дорог своих знать не хотят и летают, как вздумается. Звенят повсюду гости с юга и запада, с гор и морей, и тот, кто знает их язык, услышит немало новостей. Но то – привилегия чародеев, а мальчишка по имени Арвельд Сгарди учился совсем другому ремеслу. Преподавали ему искусство не менее древнее, чем колдовское – искусной драки и защиты. Чудного языка он не знал, а потому в шелесте ветвей и свежем дуновении слышалась ему весна, такая же юная, полная сил и надежд, как он сам. Арвельду было семнадцать лет.

Сгарди несся по крутой каменистой тропе, перескакивая через валуны и глубокие расселины, поднимаясь к вершине Горы. Никто за ним не гнался, а несла вперед, как на крыльях, радость от славного весеннего дня. Вот и ушла зима, и, как во всякий год, казалось, ушла навсегда, что больше не будет ни дождей, ни промозглых туманов, особенно тоскливых здесь, на острове, а впереди бесконечное лето…

На вершине он остановился, всей грудью вдохнул крепкого, холодного воздуха и закрыл глаза. Распростер руки, точно хотел обнять все – море, небо, лес, Гору.

– Эге-гей! – закричал он. – Ветры! Слышите вы меня? Тогда летите сюда! Все сюда!

С вершины видна была вся Храмовая гряда – десяток островков, поросших сосновыми и кедровыми лесами, осколков больших земель между Северным и Лафийским архипелагами. Не иначе, когда пращур всех рыболовов наделял детей землями, осталась у него горсть камней, которые и дать кому-то было совестно, так он размахнулся и бросил их в море: бери, кто захочет! Только, по всему видать, никто не позарился. Незавидная была земля: горы, затянутые жесткими коврами хвойных лесов, продуваемые всеми ветрами, на окраине Светломорья. С давних пор звали эти места Шартэн-аэп-Келлах – «пристанище на краю морей».

Место хоть и глухое, а все ж гости с больших земель наведывались: что ни месяц, то стоял в заливе корабль. Иногда местному люду удавалось кой-чего вызнать о гостях, и тогда в рыбачьем поселке пищи для пересудов хватало надолго. То старики-чародеи ходили, порой такого страхолюдного вида, что не приведи бог, то мореходы в плащах чудного покроя и такой ткани, какой в этих краях не водилось. Еще появлялись молчаливые, неприметно одетые люди, с бесшумной поступью и стальными глазами. Раз как-то сын сельского старосты своими глазами видел, как такой чужак мечом снес старое дерево под корень. Это ж какую силищу надо иметь!

Домыслов было много, а точно знали только одно: гости приезжали в монастырь у Кедрового ручья.

Вон виднеются шатровые монастырские крыши. Правду сказать, от самого монастыря осталось только название да память о том, что некогда здесь жил орден. А в то время, о котором ведется рассказ, в Обители Всех Ветров монахов уже и след простыл. Там жил Арвельд и двое его друзей. Мальчишек в деревне знали, но кто они, откуда взялись, никто не задумывался. Так, живут и живут… И уж точно никому бы в голову бы не пришло, что таинственные гости являются на остров из-за них.

Близился вечер. Облака серебристым неводом висели в небе. У берега задремывали рыбачьи лодки. Стлался над изумрудным лесом дымок из печных труб да напевала немудрящий мотив свирель.

Арвельд стоял, словно ожидая ответа на свой призыв, но ветры не торопились. Холодало, ждать ему надоело, и Сгарди махнул рукой. Ну и не надо! Но тут дунул в затылок резкий, ледяной ветерок. Скользнул между деревьев, закружился по вершине маленький смерч, подхватил горсть сухих листьев и швырнул с Горы. Исчез так же быстро, как появился.

А вслед за этим стихло все вокруг. Смолкли птицы. Замерла листва. Даже шепот моря, набегавшего на берег, растаял. Светлый горизонт затянуло дымкой, облака потемнели и опустились ниже, надвинувшись на остров. В тишине пронесся еле слышный звук – то ли шипела змея, то ли шептал кто-то на чужом языке.

Это длилось всего мгновение.

А в следующий миг дымку на горизонте развеяло, небо посветлело, и снова поплыла свирель.

Сгарди поежился – его прохватил озноб, будто снова вернулась зима. Видение появилось и пропало так быстро, что он не успел толком разглядеть. Было это на самом деле или только почудилось?

Мальчик встряхнул головой, отгоняя наваждение, и двинулся по каменистой тропе, что вела к деревушке. Не иначе как Ясные Вечерницы чудят – в эти дни всякое случается. Исчезло куда-то ликование и ожидание чуда, захотелось оказаться в деревне, среди людей.

Тропинка вильнула, и тут из-под ног скользнула черная блестящая лента. Гадюка! Мальчик отскочил в сторону и еле удержался, чуть не полетев с обрыва. Несколько камней сорвались со склона в шумевший в расселине водопад. Сгарди постоял, переводя дыхание. А когда снова поднял голову, то увидел его.

Сначала Арвельд подумал, что это каменная статуя, темная от времени, ветров и дождей – таких истуканов немало разбросано по островку – и лишь потом понял, что перед ним человек.

Чужак стоял поодаль от него, на самом краю. Необыкновенно прямой и стройный, в тяжелых, ровных складках плаща, словно выбитого из черного камня, он стоял и смотрел на море.

Откуда ему здесь взяться… Всего минуту назад Арвельд оставил вершину и мог поклясться, что ни единой живой души окрест не было. Склон весь как на ладони, спрятаться негде. Будто ветром принесло…

Незнакомец повернул голову и встретился с Арвельдом глазами. И снова мальчику показалось, что перед ним статуя: такие мраморные, точеные черты у него были. Даже глаза как смарагды – чистой воды, зеленые и пугающие.

– Добрый вечер, сударь, – начал Сгарди, потому что незнакомец молчал и все смотрел на него. – Ищете кого-то?

– Ищу, – ответил чужак, не спуская с Арвельда глаз-самоцветов. – Монастырь, который назывался Обителью Всех ветров. Он стоял когда-то на одном из этих островов, – незнакомец кивнул на море, – но мне не вспомнить, на каком.

– Монастырь здесь, – сказал Арвельд. – Спуститесь по той тропе, перейдете через ручей, а там ворота видны. Это и есть обитель.

– А как зовутся теперь эти края? – спросил чужак, обводя взглядом залив.

– Храмовая гряда, сударь.

– Храмовая гряда, – припоминая, повторил незнакомец. – Сколько лет, немудрено и забыть. Последний раз я был тут, когда Шартэн-аэп-Келлах еще принадлежал Лафии…

Больше он не спрашивал, и Арвельд, пожав плечами, двинулся своей дорогой. Странный гость пожаловал. Любопытно, к кому из них троих.

В затылок дунул знакомый уже студеный ветер. Сгарди обернулся еще раз взглянуть на чудного незнакомца и замер как вкопанный: на том месте никого не было! Пустой обрыв да кривая сосна вцепилась корнями в огромный валун. А чужака и след простыл. Арвельд плюнул и ускорил шаг, хотя тропа становилась все круче.

Когда Сгарди подходил к деревеньке, встреча на обрыве уже казалось сном, навеянным колдовским вечером, как вдруг он вспомнил, что земли Храмовой гряды и впрямь считались раньше лафийскими. Только было это восемьсот лет тому назад.

II

Нигде ветры не шумят так тревожно и сильно, как в прибрежных соснах. Это оттого, что странствуют они год от года по разным землям, а береговые деревья им – что кораблям гавань. Там их пристань. Вот и ведутся разговоры денно да нощно о делах, что творятся в мире. Только язык тот мудрено понять.

– …а сегодня сцепились двое у переправы в полдень, – Гессен перебирал прошлогоднюю клюкву, вытаскивая листья и мох из корзины, – морской с юга, и горный – с запада. Настоящую бурю на реке устроили.

– Что не поделили? – Флойбек вытащил ягодку.

– А бог знает, я так и не понял. Вроде дорогу. Потом, как разлетелись, я с южанином словцом успел перекинуться. Он сказал, на Юге все покоя нет. Как три года назад междоусобицы начались, конца краю войнам не видать. Такое пожарище раздули…

– Хорошо, наверно, с ветрами говорить, – сказал Флойбек. Ветер трепал его темные волосы и заставлял щурить карие глаза.

– Иногда полезно, хотя много не вызнаешь. Ветры людские дела понимают плохо, больше чувствуют, а каких-то слов в их языке вовсе нет. Ты-то разве их не слышишь? Мореход ведь – должен уметь!

– Нет. Чувствовать – чувствую, предсказывать могу, а язык не слышу. Уши не те, – он улыбнулся.

Гессен отодвинул корзину и взобрался на каменный парапет. Внизу лежал залив, изрезанный скалами. Легкий ветер морщил воду. К востоку торчала на отмели старая башня, на вершине которой росли деревца. А за башней стоял корабль.

– О! Гостя-то видел? – Гессен кивнул на судно.

– Видеть не видел, зато слышал, – Флойбек поднес ладонь к глазам, разглядывая корабль против солнца. – Вся деревня гудит, как улей – любопытно ведь, кого принесло на этот раз. Ты как думаешь?

– Телохранитель Северного короля обещал прибыть, посмотреть, каков у Арвельда удар. Думаю, он и есть. Заодно расскажет, какие на Севере дела.

– Нынче дела везде одинаковы – худые, – ответил Флойбек. – Это мы и без его рассказов знаем. Нет, Гессен, корабль не северный.

– Тогда чей?

– Эх, так слепит, и не разглядеть толком! По обводам вроде как с Востока. Ага, носовая фигура в виде змеи. Вон, посмотри – змея ведь?

Гессен напряг глаза:

– Да, змея. А там принято змей на нос сажать? Никогда раньше не слышал…

– Огромный какой гад – весь в золоте, – рассуждал Флойбек. – Прямо огнем горит. Да, ты прав, редко такие фигуры встречаются, но я пару раз видел. Именно на восточных кораблях, только на каких-то особенных… Вспомню – скажу. Ты подожди тут, я сейчас, одним глазком, – и Флойбек спрыгнул на тропу и понесся вниз.

Тропа звалась Глухариной. Она огибала весь остров несколько раз, то спускаясь к заливу, то поднимаясь к Горе. Здесь она шла вдоль обрыва, где узловатые сосны, кривые от сильных ветров, цеплялись корнями за каменные глыбы. Когда осталась позади башня с граем чаек, шумно вздоривших в расселинах, Флойбек остановился.

С этого места корабль просматривался хорошо. Солнце осталось за утесом, и теперь отчетливо виднелись высокие обводы, раззолоченный змей на носу и зеленоватые паруса. Да, вправду лафиец, он не ошибся.

Сверху с шорохом посыпался мелкий камень. Флойбек поднял голову и на вершине Горы увидел Арвельда.

– Эй, Сгарди! – крикнул Флойбек. – Давай сюда!

Но Арвельд не слышал. А точно ли он? Флойбек знал, что друг часто ходит на Гору: вид оттуда на Храмовую гряду открывался дивный. Старики, правда, говорили, что кроме островов на вершине можно увидеть кое-что другое, отчего и сон может надолго отбить.

– Арвельд, слышишь? – снова завопил Флойбек, размахивая руками.

Да Сгарди это, больше некому. Только будто не один. Мореход взобрался на камень и увидел прямую фигуру в плаще, замершую на самом краю обрыва. Вот безумец, так и сорваться недолго. Арвельд повернулся и двинулся к тропе, ведущей вниз по склону. Флойбек стоял, не шелохнувшись, взгляд его был прикован к черному незнакомцу. Тот сделал шаг и…

Мореход выдохнул, широко раскрыв глаза.

– Ну и дела… – прошептал он. Вершина была пуста, а чужака след простыл. Только дунул с вершины холодный ветер, коснувшись его щеки.


Гессен выбросил сор из корзины, потянулся и встал пройтись. Корабль, стоявший в заливе, его не волновал. Что зря переживать, сейчас примчится мореход и все доложит: кто, откуда да зачем пожаловал. А нет – так старик Лум вечером скажет, он-то первый узнает.

– Новый наставник явился, – Гессен ступил на разбитый парапет, шаг за шагом прошелся по нему, чувствуя, как солнце греет затылок. – Может, и чародей пожаловал. Совсем про меня забыли, учителя тоже…

Порыв ветра качнул кроны сосен. Холодный, студеный ветер, как зимой. Только холод был не морской, а будто могильный, каким веет от камня. Гессен передернул плечами и спрыгнул на землю.

Янтарные отблески плясали на корявом стволе сосны. А в тени ее, притаившись, стоял человек.

Солнечный свет, дробясь в морской ряби, мешал разглядеть пришельца, а отворачиваться от него не хотелось. Мальчик приблизился и увидел, что за человека он принял статую, одну из многих, что стоят на островах Гряды. Замшелый каменный столб, с которого время и морские ветра стесали всякое обличье, только два зеленых камня мутнели там, где были глаза.

– Истукан, – сказал себе Гессен. – Как это мы его раньше не встречали…

Солнце клонилось к морю. И тут яркий луч, прорезав сосновую хвою тонким лезвием, вспыхнул огнем в самоцветах и осветил все лицо. Гессен отшатнулся. Глаза! Живые!

В следующий миг страшные очи снова были тусклыми, грубо ограненными бериллами. Надбровные дуги стерлись, рот обозначался узкой канавкой, а нос и вовсе только угадывался. Но чье тогда лицо он увидел? Странные черты так прочно врезались в память, что мальчик без труда узнал бы их снова.

Не успел Гессен подумать это, как за спиной послышался шорох мокрой гальки, точно кто-то шел к нему. Мальчик резко обернулся. Пусто. Шаги тут же раздались с другой стороны, но теперь они удалялись. Гессен быстро пошел прочь от странной статуи, и нос к носу столкнулся с Флойбеком.

– Что вызнал? – сразу спросил он морехода и осекся. – Да на тебе лица нет!

– На себя посмотри, – фыркнул тот. – Арвельда видел?

– Откуда? Я же тут был.

– Откуда, откуда… – Флойбек прислонился к сосне. – С вершины он шел, и хорошо бы спросить, с кем там встретился. А ты что с лица-то спал?

– Да так, нехорошо. Пойдем, я тебе кое-что покажу.

– Я уже навидался.

– Идем! – Гессен потащил его за рукав. – Сейчас скажешь, видел ты здесь раньше это или нет…



Битый час Гессен водил Флойбека вдоль парапета, приглядываясь к каждой сосне, а все не мог найти странную статую, хотя знал каждую пядь Глухариной тропы. Истукан как сквозь землю провалился.

III

– «…настоящим подтверждаю, что предъявитель сего является моим первым доверенным лицом. Мудрецов Храмовой гряды прошу принять его слова как приняли бы слова Алариха I Ланелита, короля Лафийского архипелага», – старый Лум закончил читать и свернул грамоту. – Узнаю почерк короля, хотя давненько не приходило от него писем. – Наставник поднял глаза на старца, стоявшего над ним. – Позвольте мне выразить… – Лум встретил взгляд зеленых глаз, тяжелый, пристальный, и смутился, растеряв слова почтения. – Я готов выслушать волю короля Алариха.

Они встретились у Кедрового ручья. В быстром потоке ломался и дробился мост, соединявший пологие бережки, осыпанные жухлой прошлогодней листвой. За мостом, в лиственницах, белела часовня. Качались на столбиках лампадки со свечами, огоньки теплились, мерцая в хвойной зелени, и запах горячего воска плыл в прохладном воздухе. От этого мерцания покойно и благостно становилось на душе, но Луму было не до покоя, словно старый знахарь чувствовал, что гость явился к нему не с простым сердцем.

Нений. Нений по прозвищу Любомудр. Имя это звенело по всему Светломорью еще в те времена, когда сам Лум только учился врачевать и читать по звездам. Но последние десять лет мудрец куда-то запропал. Пали слухи, что после гибели Серена он принял затвор и доживал свой век в горах на севере Лафии. Славное имя начало забываться. Стало быть, дела столь серьезны, что Аларих упросил-таки Нения покинуть свой горный приют. «…Моим первым доверенным лицом…» Первым и, пожалуй, уже единственным. Как-то быстро и незаметно перемерли в Светломорье свидетели того времени, когда юный Серен готовился занять престол и так странно сгинул на Лакосе.

Никогда раньше Лум не видел Нения, хотя живо представлял себе его. Теперь Любомудру лет этак за девяносто. Праведник от великих своих дарований богатств не искал, только скромностью и украшался, жил всегда бедно, а в последнее время вовсе пробавлялся чем бог пошлет. Лум покосился на гостя. Что ж, и на старуху бывает проруха…

Поодаль расхаживал величавый, осанистый старик, в горделивом лице которого и сейчас видны были следы редкой красоты. Заходящее солнце скользило сквозь деревья и вспыхивало переливчатыми искрами в драгоценных камнях на его мантии. Белоснежная борода, завитая крупными кольцами, опускалась до пояса. Так вот каков был Нений по прозвищу Любомудр…

– Скоро будет десять лет, как умер Серен, – произнес Лум. Нений чуть склонил гордую голову в знак скорби. – И все это время отец его, Аларих Лафийский, соблюдал обычай, храня престол для нового принца. А теперь, стало быть, он свое решение изменил…

– Время не ждет, – ответил Нений. – Смута в Светломорье не прекращается, а другого владыки все нет. Когда он появится? Звездочеты молчат, и молчать могут бесконечно.

– И это очень странно, – заметил Лум. – Если принц умер, то должен появиться другой. Самый видный астролог нашего времени и вправду не предсказывал рождения нового правителя еще в течение тридцати лет. И это самое меньшее…

– По всему видно, на небесах тоже смутное время, – сдержанно усмехнулся Нений. – Знамений не было, и король Аларих решился. Престол Светлых морей король передает наместнику-местоблюстителю, а три советника будут при нем, как того требуют законы правления.

От изумления Лум на мгновение потерял дар речи.

– Постойте-ка! Верно ли я понял? На престол сядет не принц?

– Нет.

– И советники будут при нем как…

– …помощники, не облеченные властью.

– И Светлыми морями со всеми Архипелагами начнет управлять один-единственный правитель, да еще и оказавшийся на престоле волей другого правителя. Не волей господа Первого рыболова. И этому самому правителю все будет позволено. Так?

– Именно так.

– А король подумал о том, что это может привести к тирании? Когда-то очень давно Архипелаги уговорились на правление трех Советников и принца как раз таки за тем, чтобы не соединять власть в одних руках, – Лум досадливо поморщился. Все это казалось ему непонятным. – Светломорье снова вернется к тому, отчего с таким трудом удалось уйти.

Нений смотрел куда-то поверх Лума, и по его надменному лицу блуждала снисходительная усмешка.

– И кого же Аларих думает посадить наместником? Обычного человека?

– Нет, – коротко ответил Нений. – Меня.

– Ах, вот оно что… – и наставник смолк.

– Я видел здесь троих юношей. Это и есть будущие советники?

– Они самые, – кивнул Лум. – Арвельд Сгарди родился в рыбацком поселке на Северном архипелаге. В семье было пятеро детей, и мы уговорили родителей отдать его нам. Учили телохранители королей. Морехода зовут Флойбек. Мать его умерла при родах, а отец, лафийский лоцман, скончался от морового поветрия. Мальчика забрал дальний родственник, привез сюда, а потом и сам обосновался на Храмовой гряде. У чародеев учился Гессен. О нем мы вовсе ничего не знаем, даже настоящего имени. Еще младенцем его подкинули к дверям монастыря на островке близ Лакоса, монахи и дали ему это имя.

– Судьбы советников часто похожи, – заметил Любомудр. – Должно быть, им исполнилось восемнадцать?

– Семнадцать, а Гессену чуть меньше.

– Надеюсь, юный возраст не станет помехой.

– Не станет, поверьте. Они достойны. – «Если только ты не решишь обойтись без них».

Любомудр кивнул. Кажется, он не ожидал, что беседа окончится так скоро и просто.

– Что ж, тогда смута в Светлых морях скоро подойдет к концу, и на Лакосе появятся новые правители. А с ними придет и новое время.

– Да будет так, – ответил Лум. Он сидел, сгорбившись, и водил глазами по строчкам, начертанным королем, который еще недавно казался ему последним оплотом правды в Светломорье.

В затылок дунул холодный ветер. Наставник зябко поежился и встал, собираясь идти в монастырь. Огляделся.

Нения и след простыл.

IV

От жарившейся рыбы в избушке было горячо и чадно. Флойбек, насвистывая, заворачивал разрубленные бруски в листья папоротника и выкладывал на противень.

– Хороший улов, – сказал он, обернувшись.

– Не жалуемся, – ответил Ревень, лукавый старый добряк, слывший на острове колдуном. – С утра на Белом утесе рыбалил. Думал, вы придете.

– Учеба, – коротко сказал Арвельд. Ревень единственный в поселке был посвящен в тайны монастыря.

Старик с пониманием кивнул и вернулся к починке сети, краем глаза наблюдая за Арвельдом.

– А вы что-то невеселы, сударь мой, – вполголоса обратился он к мальчику. – Случилось чего?

Сгарди взял щепоть крупной сероватой соли и присыпал кусок рыбы.

– Да я сам не понял еще – случилось или нет. Скажи-ка, Ревень, а было ли что-то необычное восемьсот лет назад?

Ревень усмехнулся:

– С чего бы такой вопрос?

– А вот любопытно стало.

Рыбак продолжал класть стежки деревянной иглой.

– Неспроста вы разговор завели, сударь, – помолчав, ответил он. – Как есть неспроста. А было такое, что восемьсот лет назад завязалась в Светломорье такая же примерно кутерьма, как нынче.

– Смутное время? – спросил Арвельд.

– Да, смутное, только звали его по-другому. Скверный был век, тяжелый…

– Тоже междуцарствие?

– Междуцарствие. И длилось не десять лет, а всего-то года два. Затем Элезис Лакосский на трон сел, потомок первого принца Светломорья. Много ему выпало трудов, но правитель был сильный. – Ревень перекусил нитку. – В молодости, еще с женой-покойницей, довелось мне побывать на Лакосе, в махоньком городишке, где родился на свет принц. Там, в доме Совета старейшин, висит его парсуна, портрет по-нашему. Глаза серые, как небо перед грозой, грива огненная, кольцами. Еще старая кровь в нем текла, не людская. Нраву был сурового, крут на расправу, и всякую кривду насквозь видел. Хотя, говорят, понапрасну никого не обижал…

Арвельд внимательно слушал, держа в одной руке раковину с солью, в другой кусок рыбины.

– Ты про смутное время говорил. Отчего оно началось?

– А разно говорят. Летописцам ежели верить, так это короли поссорились: кто-то кого-то убил, али обворовал… А давным-давно, еще я был такой, как вы, запомнил, что старые люди говорили. Будто в это время границы между мирами стираются. Оттого все мешается в Светлых морях и в людских душах, – старик отложил сеть и уставился слезящимися глазами в окно, на тлеющий закат ранней весны. – Появляются силы старых эпох, которым в нашем мире делать нечего, а они все приходят, ищут здесь свою долю. Кого-то из них давно позабыли. Других помнят только староверы вроде меня, – он задумался, сжав губы. – У Асфеллотов, к слову сказать, еще живо предание об их пращуре, так он из той породы. Демон, который якобы заложил душу, чтобы спасти свой народ, и время от времени возвращается ее вернуть. Зовут они этого духа человеком зеркал или как-то так…

Огонь с треском взметнулся, лизнув верх камелька. Арвельд вздрогнул.

– Ревень, – произнес он, наклонившись к старику. – Кто это такой? Как выглядел?

– Бог миловал, ни разу не видал, – усмехнулся старик. – Да и кто знает – есть ли он на самом деле…

– Хорошо, не видел, так ведь слышал! Может, что еще припомнишь? Асфеллоты – колдуны не из последних, не могут они верить в то, чего нет и никогда не было!

Ревень смотрел на него выцветшими старческими глазами и все медлил с ответом.

– Зря вы разговор этот завели, сударь, – тихо сказал наконец рыбак, – да еще на ночь глядя. Пустой он. Старые восточные поверья – как корни тамошних кедров: узловатые, темные и крепкие. И никто не знает, из какой глуби они растут.

…К ночи Арвельд вышел на берег. После натопленной, пропахшей рыбой избушки море остро дохнуло ему в лицо прохладой и солью. Светился над Горой месяц, окутанный радужным сиянием. Глухо рокотал прибой да взлаивали в поселке собаки. Самая обычная была ночь, только все тревожнее становилось у Арвельда на сердце, будто кто чужой ходил за ним и выжидал.

В мокром песке под ногами тускло блеснуло. Мальчик нагнулся и подобрал мелкую серебряную монету.

Странная какая монетка: гладкая, без всяких знаков подданства. Арвельд потер ее, счищая песок, перевернул и увидел, что это не монета, а медальон: на другой стороне извивалась змейка из темно-зеленого камня. Цепочка потерялась, зато ушко в порядке. «Как раз шнурок пролезет», – мелькнуло у мальчика. Арвельд был не охотник до вещей, которые выбрасывает прибой, – много ли удачи приносят дары погибших кораблей? – но медальон вдруг почувствовал своим, точно для него здесь и положили.

Вернувшись в хибарку, Арвельд пробрался на лежанку и вытащил из кармана находку, чтобы разглядеть получше.

Угли догорали, затухая. Внезапно огонь вспыхнул в последний раз, и по змейке пробежал яркий зеленый сполох. Она словно моргнула. От неожиданности Сгарди чуть не выронил медальон, но в следующий миг змейка снова была мутно-зеленой, непрозрачной, и больше не подавала признаков жизни. «Показалось», – Арвельд сжал медальон.

– Чего разглядываешь? – спросил мореход.

– А… вот, нашел, – Сгарди нащупал в кармане ракушку, завалявшуюся еще с прошлого лета, и показал Флойбеку. Тот фыркнул.

– Находка завидная, – пробормотал он, засыпая. – Теперь ты у нас богач, Сгарди…

Арвельд покраснел. Зачем он солгал? У них никогда не было тайн друг от друга. Никаких. «А с чего я должен оправдываться?» – буркнул он про себя и убрал медальон.

Сгарди не видел, как змейка начала разгораться. Снова полыхнул огненный сполох, потом еще один… Цвет от мутно-зеленого изменился до ярко-изумрудного, камень словно ожил. Засыпая, Арвельд почувствовал, что карман нагрелся, но не придал этому никакого значения…

…И привиделся ему в ту ночь странный сон.

Снилось, будто брел он по краю обрыва, а у самых ног курился туман. Сизая дымка плыла, отделяясь от земли, из нее выступали не то скалы, не то башни, и скоро стало видно, что внизу, как в огромной чаше, лежал город.

Был он огромен: волны тумана уходили вдаль, впадая в серое море, и вершины затопленных башен поднимались даже из пасмурных вод. Шпили обугленными иглами вспарывали призрачную хмарь. На горизонте, где море смыкалось с небом, посверкивали зарницы, только грома слышно не было.

Прибой дышал, как спящий исполин, а из глубины города, вторя ему, поднимались шорохи, вздохи – тяжкие, зловещие. То ли гуляли сквозняки по древним улицам, то ли кто-то стонал там.

Никогда раньше Арвельд здесь не был, но отчего-то сразу понял, где находится, и от догадки у него захватило дух.

Одному Рыболову ведомо, сколько таких городов спрятано в горах Лафии – городов-мертвецов, городов-кладбищ, покинутых, опечатанных вечностью, выродившихся не одну тысячу лет назад. То были останки старой эпохи, навечно замершие в мгновении своей смерти – не живущие, но и не умершие до конца. Из всех Асфалин был самым большим. О нем Сгарди слышал от Флойбека, который родился на восточных островах.

Мальчик толкнул ногой камень, и он, сорвавшись с горной кручи, плавно полетел вниз, разорвав туман. Здесь все было тягучим, долгим – время в Асфалине превратилось в один вечный, нескончаемый миг. «О-о-ох…» – донеслось из чаши, всколыхнув тишину. Дымка разошлась, и взгляду открылись следы ужасающего бедствия – огромная черная трещина пересекала город с севера на юг. На Сгарди повеяло могильным холодом.

Рядом с Арвельдом шел давешний незнакомец. Теперь на нем был серый плащ, точно выбитый из мрамора. И двигался он не как человек, а будто скользил по краю пропасти.

– В ваших краях меня называют Нением, – говорил он. – Зови и ты. Настоящее мое имя ничего тебе не скажет.

Они брели по краю обрыва, и сизая дымка подползала к самым ногам. А внизу двигались синеватые тени и все слышались жуткие вздохи.

– Спустимся вниз, – произнес Нений, – и я покажу тебе свой город…

Он скользнул с горной кручи – серый плащ взметнулся за его спиной, как чудовищные крылья. Арвельд последовал за ним, и волны тумана подхватили его.

… Город был очень стар. Срок его на земле давно вышел, он умер, и на его месте начал жить лес. И росли в том странном лесу деревья-исполины, такие огромные, будто их питали какие-то неведомые соки. Сосны и кедры выпирали прямо из домов и башен, вершины торчали из крыш, корни разламывали плиты на древних улицах, проникая в самый камень и превращая его в мелкое крошево. Деревья росли и по краям разлома, их обнаженные мохнатые корни торчали из пропасти. Издали казалось, что землю разорвали, как ткань, и древесными нитями она пыталась залечить шрам.

При их появлении все замерло. Стоны смолкли. Город-лес разглядывал их, решая, кто и зачем вторгся в его пределы. Нений замер.

– Мой город! – произнес он. – Величайшее чудо мира! Мы оба были молоды и полны сил, а теперь ты мертв, а от меня осталась одна тень…

Из глубины леса, из самого мертвого сердца исторгся вздох, похожий на завывание ветра, и снова все наполнилось стоном. Город был насквозь мертвый, но память наполняла его. То стонали воспоминания. И точно вторили голосу Нения: «А помнишь? Помнишь?» Образы кружились, сменяя один другого, восставали из небытия и исчезали.

– Я очень стар и потерял счет векам, проведенным здесь. Умерли все… Весь народ. Уцелел я один. Один! Как страшно… – Нений закрыл глаза.

Плиты устилала палая листва. Там, где они проходили, ее сдувало ветром от плаща, и обнажался черный, блестящий камень, точно политый ртутью.

– Взгляни на эту башню! – поодаль стоял круглый каменный столб, двуглавая вершина которого исчезала в тумане. – В ней обитал мой дальний родич, великий колдун, который отравил однажды целое море. Народ островов вымер, а их земли перешли к Асфалину.

– Посмотри туда! Это сокровищница моего Города. Когда пять тысяч лет назад мы истребили северный народ, даже она не смогла вместить завоеванных богатств. А та колонна? Она из чистого серебра. В нее замуровали скелет последнего князя. Раньше колонна стояла на холме и видна была с каждого корабля, подходившего к Асфалину. Горела на закате чудным факелом, как памятник могуществу моего города…

Дорога из черного плитняка поднималась к горбатому мосту, темневшему в тумане, словно выгнутая спина неведомого животного. По руслу высохшей реки ветер с шелестом гнал бурые листья. Белесая дымка отнимала очертания у домов и деревьев, искажала звуки, клубилась и плыла, а в ней все пробегало что-то, появлялись и исчезали синеватые тени, и все стенал, вздыхал кто-то неприкаянный.

– В тот мост замурован зодчий, построивший его, – сказал Нений. – Тогда верили, что постройка будет стоять века. И стоит, как видишь.

Неожиданно рядом с ними прозвучал голос – серый, как все вокруг, бесцветный, лишенный всякого выражения. Голос произнес несколько слов на чужом языке и смолк.

– Мой прадед, – сказал Нений. – Великий воитель! Когда народ, обитавший в здешних горах, поднял мятеж против Асфалина, прадед стер его с лица земли. Их гробницы разобрали по камням и перевезли сюда. Вот они!



Над улицами темной громадой нависало что-то многоглавое и ребристое, уходившее вершинами в туманную серь.

– Ни одного камня не осталось от тех гробниц, из них возведен этот замок! На костях его и заложили. Был обычай – если исчезнут с земли гробницы и кости, исчезнет народ. Навсегда. Даже памяти о нем не останется. – Нений, прищурив глаза, любовался тяжелым черным исполином. – Я был совсем молод тогда…

Асфалин раскрывался перед ними, как анфилада пустынных каменных залов. Мертвенная дымка рассеивалась, открывая то арку, оплетенную голыми стеблями плюща, то огромные ворота, то башню, то дворец. Нений помнил каждый камень. А там, где память его истончалась, подсказывал Город. И любая тень, мелькнувшая в тумане, развалина, почерневшая рука статуи, выступавшая из тумана, хранила память о неслыханном зле. Смерть, кругом была одна смерть… Сколько крови выпил этот город…


Флойбек проснулся под утро оттого, что порывом ветра настежь распахнуло окно. Ставня, дребезжа, билась о стену, и в хибарку влетали холодные брызги. Мальчик выбрался из-под покрывала и, стуча зубами от холода, затворил окно. Постоял, прислушиваясь к дыханию моря, и снова улегся, потеснив Сгарди.

Из-под ставен сочился бледный свет нарождающегося утра. И в этом неверном свете тускло поблескивали белки открытых глаз Арвельда, устремленных в потолок.

– Ты-то что не спишь? – тихо спросил Флойбек. Сгарди не отвечал. – Эй, будет шутки шутить, – он легонько потряс Арвельда.

– Чего раскричался? – прошептал с лавки Гессен. – Всех перебудишь!

– А тебе лишь бы дрыхнуть! – тоже шепотом отрезал Флойбек. – Глянул бы, что делается!

Гессен повернулся на своей лавке, посмотрел на них.

– Арвельд…

– А вдруг он…

Гессен прижал жилку на шее.

– Нет, жив, сердце бьется. Погоди, не трогай, только хуже сделаешь. – Гессен присел на край лежанки. – Сейчас увидим…


На краю Леса, где колоколом било-звучало море, срослись дуб и башня. Дряхлая башня осела оплывшей свечой. Черный камень, осклизлый от вечных туманов, источен был окнами-дуплами, забранными ржавой паутиной решеток. Желудь фонаря висел над дверным проемом на длинных цепях.

– Мы пришли, – Нений проплыл под кружевными воротами башни. – Здесь хранилось величайшее сокровище Города. Бесценное сокровище. Оно и доныне тут, только мне не достать… – голос Нения становился похож на тот, что слышался у моста – бесцветный, неживой. – Страшная гроза пронеслась когда-то в этих краях, жуткая гроза, о которой сложили легенды. Одна молния копьем ударила сюда, пробив земную кору. А через несколько дней из трещины начала сочиться вода. Черная и тяжелая…

– Это была кровь! – изумленно воскликнул Арвельд. – Кровь земли! И башня закрыла трещину?

Нений рассмеялся сухим, дробным смехом, похожим на стук камней.

– Закрыла трещину! Закрыла трещину! – он скользнул к дверному проему, из которого несло погребом, и воздел руки к небу, нараспев повторяя что-то на своем языке. Серый плащ светился в дымке. – Мы были бессмертны! Великий Асфалин, непобедимый Асфалин! Величайшее чудо мира!

– Бессмертны… – эхом повторил Арвельд. – Бессмертны… Вы пили ее! Пили земную кровь!

Прибой оглушил его. Закачались деревья-исполины, ветви сомкнулись, закрыв зыбкий свет, что сочился сквозь туман. Сухой воздух комом встал в горле – теперь он казался пропитанным ядовитыми испарениями почвы. Она столько выпила крови, оттого и рожала эти громадные стволы, выпиравшие из нее и душившие сородичей, как душили других жители Города. Так вот она, разгадка Асфалина, его бесценное сокровище!

Стоны и вздохи в дымке усилились, и в этом хоре уже можно было различить отдельные голоса. Один из них становился все громче.

– Арвельд! Арвельд! – звал он.

Сгарди очнулся. Перед ним стоял Нений.

– Иди за мной… За мной… – его плащ, развеваясь, поплыл вперед.

Задняя стена башни была разрушена, и перед остатками стены лежала груда камней. Источник засыпало в год Великой беды, когда под Асфалином разверзлась земля.

– Я возвращался к этому месту, когда был живым: искал остатки своего народа. И всякий раз находил только смерть…

Он скользнул вокруг каменного кургана, и тут Арвельд заметил, как изменился его страшный спутник. Нений съежился, и серый плащ колыхался так, будто под ним была пустота. Лицо старилось на глазах, стягивалось и усыхало. Теперь на Арвельда смотрела посмертная восковая маска, только самоцветы в ее глазницах полыхали зеленым огнем.

– Взгляни, что открылось мне, – шипел он. – Гляди! Гляди! Я дождался!

Сгарди проследил за рукой Нения и увидел, как из трещины в каменной глыбе сочились черные капли. От них поднимался пар и рассеивался туман. Пахло жженым. Муторная тоска легла Арвельду на сердце, он с трудом оторвал глаза и посмотрел на Нения.

– Ты зачем меня сюда привел? – спросил он. – Для чего я тебе?

Нений вздрогнул, пустой плащ его колыхнулся.

– Убери камни, – прошептал он, указывая на груду, из которой сочилась земная кровь. – Освободи источник.

– Сам не можешь? – бросил Арвельд.

Он видел перед собой уродливого старика с темным лицом, изрезанным морщинами, точно кора древнего дерева. Нений в исступлении припал грудью к кургану, его паучье лицо дрожало от чудовищного усилия, он тянулся дрожащими пальцами, похожими на обломанные сучья, к источнику, обещавшему новую жизнь. Вечную.

Арвельд смотрел, борясь с омерзением, и ждал ответа. Но Нений молчал, он только шипел, царапая ногтями камень и не оставляя на нем следов.

И вдруг Сгарди понял. Нений был бестелесным, от него остался только дух. Дух, который привел живого человека к источнику.

– Освободи-и-и… – пронеслось у Арвельда в голове. – Напейся… сам… Дай жизнь моему Городу…

Сгарди выпрямился и обвел взглядом развалины в клочьях тумана. Сам Асфалин тянул к нему скрюченные пальцы. Вся сила земная текла у его ног, совсем близко… Какая огромная, чудовищная власть! Возродится великий Город, равных которому не было и не будет в Светлых морях. И Нений не забудет той великой услуги. Хотя…Что ему тогда будет Нений?

Арвельд запрокинул голову и посмотрел вверх, где плыла и клубилась призрачная хмарь. Туман скрывал от проклятого Города небо. Там летают птицы, провеивают ветры, сменяют друг друга закаты и рассветы… Пройдет не один век, быть может, тысяча лет, прежде чем Асфалин залечит рану и в нем снова появятся люди. Этот город назовут по-другому, а старое имя его навсегда сотрется из памяти. Никогда ему не быть величайшим чудом мира, но в нем не будут пить кровь. Ничью.

Мальчик одним движением выбил из башни осколок камня, ступил ногой на курган и плотно заткнул осколком трещину. Потом начал горстями брать землю, забивая ею трещины.

– Нет больше твоего источника! – приговаривал он. – Нет больше твоей силы!

Нений смотрел на Арвельда безумными глазами: близость вожделенного источника затмила ему разум. Вдруг его глаза расширились. Он захрипел и бросился вперед, что есть силы карабкаясь к Арвельду.

– Ничего ты не понял, – устало сказал Сгарди. – Проклят в веках твой город, земля его стерла. И посильнее тебя нашлись…

Не успел он вымолвить этих слов, как свет померк, голоса смолкли, а Город растаял в тумане.


Когда в окне забрезжил розоватый свет, Арвельд глубоко вздохнул. Веки его сомкнулись, теперь он спал обычным сном.

– Отошло, – прошептал Гессен. – Все, Флойбек, досыпай, теперь уже ничего… – он встал и ощупью, хотя уже светлело, добрался до стола, нашел глиняный кувшин и приник к нему.

– Что это было? – спросил мореход.

Гессен, не отрываясь от воды, покачал головой. Напившись, поставил кувшин на место и уставился под ноги. Как-то на ярмарке он видел, как плетут золотое кружево ювелиры. Берут крохотный слиток, плавят его и тянут нить. Нить получается длинная, тонкая, не рвется, и все тянется и тянется, хотя, казалось бы, куда уж… А что же он про это вспомнил?

Такая же нить тянулась в сознании Арвельда. Истончалась, но не рвалась. «Где-то ходила ночью его душа, – подумал Гессен. – Надо бы спросить, что ему снилось…»

V

Флойбек так и не смог заснуть. То было жестко лежать, то становилось жарко, и он сбрасывал колючее шерстяное покрывало. Но тут же подступал холодок, пробиравший до костей, и он опять закутывался с головой. В углу, на своей лежанке, громко сопел Ревень. Наконец мальчик встал, оделся, и вышел из избушки.

Серое море туманилось, выкатывая на песок мелкие волны. Флойбек брел по кромке берега, глядя, как наливается перламутром горизонт на востоке.

На заре чувства его обострялись. Он ощущал, как билось огромное сердце морей, с каждым ударом выталкивая волны на берега Архипелагов, и его сердце вторило этому биению. Дыхание прибоя было его дыханием. На мгновение что-то содрогнулось в бесконечной глубине, и послышалось далекое эхо… Это на севере зарождался шторм.

Шумели далекие гавани. Накатывали приливы. Облака спешили дорогами своих ветров. Шли корабли. Те, что проходили ближе к Храмовой гряде, виделись тенями, хотя были за десятки миль, где обычный человек их не разглядел бы. Но Флойбек и не был обычным человеком. Он был мореходом.

Однако сегодня утром ему застило глаза. Взгляд его был взглядом смертного, и перед ним расстилалась только туманная даль, спокойная и пустынная даль северного моря.

С берега в Гору поднималась лестница, из щербленных ступеней которой торчали узкие стрелки травинок. В чашах на перилах тлели уголья, наполняя воздух сладким древесным запахом.

Флойбек облокотился о перила, ковыряя угольки. На закопченном дне чаши тускло блеснуло. Мальчик разобрал сучки и вытащил из золы серебряный медальон размером с монетку.

– Ого… – мореход подкинул его, перевернул и увидел на другой стороне змейку, выложенную темно-зеленым камнем. Флойбек подцепил пальцами горстку золы, потер серебряный кругляшок. Медальон ярко сверкнул, а сама змейка будто зажглась изнутри. Мальчик сунул находку в карман и, насвистывая, пошел дальше.

Утро разгоралось, и белесый туман над морем таял. Надо бы сходить до башни, еще раз взглянуть на корабль – стоит ли еще там? Вечером так и не удалось вызнать, кто это был – может быть, сегодня получится.

Он шел, трогая шершавые стволы сосен, как вдруг вверху, на лестнице, мелькнуло что-то темное. Мальчик встрепенулся, но тень уже скрылась за поворотом. Это было как наитие: темный плащ, тот самый, который взметнулся и исчез вчера над обрывом Горы. Флойбек ускорил шаги, догнал его на тропе и бесшумно пошел следом, так близко, что мог видеть расшитый воротник плаща и слышать звон серебряных подвесок.

Никогда Флойбек не думал, что Глухариная тропа такая длинная. Каждый камень в лесу был знаком – весь остров он мог обойти с закрытыми глазами. По всем приметам здесь были верховья Кедрового ручья, за которыми тропа поворачивала вниз, а она все забирала в гору.

У россыпи валунов незнакомец обернулся, и Флойбек застыл на месте.

По виду это был обычный человек, узловатый и жилистый. Резкие черты сильно врезаны в худощавое лицо. Глубоко посаженные зеленые глаза смотрели спокойно, и Флойбек заговорил:

– Доброе утро, сударь.

Незнакомец молчал долго, будто не слышал. Потом глянул вверх.

Флойбек поймал его взгляд и осекся: небо над головой наполнялось закатными красками. Но он и удивиться не успел, как незнакомец ответил:

– Добрый вечер. Ты вчера торопился ко мне, но так и не успел. Так?

– Да, сударь, – произнес Флойбек.

– Тогда сейчас самое время. Тебя зовут…

– Флойбек.

– Нений, – он кивнул на тропу, приглашая его за собой, и двинулся вперед.

Тропа все шла и шла вверх. Давно должен был начаться рыбачий поселок, но впереди все были прямые стволы сосен. Не чувствовалось и признака человечьего жилья, ни петушиного пения или собачьего лая. Не тянуло дымом. Все сосны и сосны, и безмолвие кругом.

Тут Флойбек увидел под ногами черный плитняк, которого на Глухариной тропе отродясь не было. Вот мелькнуло за деревьями вечернее небо, расступились корабельные сосны…

Горный склон полого сходил к морю и весь был взрыт трещинами, словно по земле прошелся огромный плуг. Из трещин торчали руины башен, узорчатых стен, крыш. Обломки домов усеивали берег и уходили далеко в море, будто город спустился к воде и по колено встал в ней.

Над городом-утопленником чужими, невиданными красками полыхал закат. Гудел колокол на покосившейся колокольне, хотя звонница была пуста. Звук уныло, тягуче стлался над водной гладью.

– Вот мы снова здесь, – молвил Нений, глядя на башни. В его голосе слышалось благоговение. Флойбек не понял, о чем он говорил – никогда раньше он не видел этого места. – Что это, по-твоему?

– Не иначе, как Асфалин. Какой долгий закат…

– Долгий, – повторил Нений. – С тех пор, как я дал за свой Город великий заклад, боги сменили гнев на милость, туманы порой рассеиваются, и становится видна заря…

Флойбек вгляделся в облачные горы, стоявшие над башнями, и понял, что такого странного, пугающего таили в себе небеса. Ему в глаза смотрела сама вечность. Бесконечный закат какого-то длинного дня, который умирал без права возродиться наутро. Нет, не закат дня – закат мира… Гнетущая тоска стонала в звуке колокола, от которого сжималось сердце.

– Уйдем отсюда, – произнес Флойбек.

– Погоди, еще не время… Ты не видел главного.

Разбитые, вывернутые ступени мраморной лестницы вели к воде. У самой кромки Флойбек остановился.

– Боишься, – проговорил Нений. – А я не так думал о тебе.

Мальчик зло глянул в спину Нению, нагнал его, а потом, не колеблясь, ступил в воду.

Странное дело – вода была прозрачная, но не мокрая, а походила на невесомую дымку. Словно прозрачный туман коснулся щиколоток, колен, и сомкнулся над головой.

Под водой город продолжался. Землетрясения, вспахавшие склоны, изуродовали его лицо, но не стерли величия. Древние улицы расходились в темные глубины призрачного моря, и в них снова и снова звучала бесконечная история рода властелинов, пивших земную кровь.

Дорога из черного плитняка поднималась к горбатому мосту, темневшему в дымке. Дальше она упиралась в площадь, разбитую ударом невиданной силы. За площадью начиналась пропасть.

А на самом краю стояла большая серебряная чаша, до краев наполненная чем-то зеленым, мерцающим. Флойбек подошел ближе и глаз его различил огромные изумруды. Самоцветы переливались, словно дыша, ловили малейшие проблески заката в сумерках и горели дивными огнями. Они единственные были живы среди вечной смерти Города.

– В разрушенных городах много тайн и сокровищ, но главные покоятся здесь, – молвил Нений.

Флойбек с трудом оторвал взгляд от манящего света.

– Так пусть покоятся себе дальше…

– Скоро явятся сюда непрошенные гости, – проговорил Нений. – Народ твоей эпохи зарится на богатства погибших городов. Моих городов.

– Я слышал про них, – с трудом сказал Флойбек. То ли волны, то ли чей-то шепот отдавался в его голове, давя на сознание. – Люди умирают от них. Плохой смертью…

– Умирают, – подтвердил Нений. – А их души забирает себе город как дань за похищенное. Что-то достается и мне.

– Люди слабы, – Флойбеку все тяжелее становилось говорить. – А ты… Тебе зачем это? – он поднял голову. – Ты ведь не зря меня сюда привел!

Нений простер руку к чаше.

– Бери что хочешь, – шелестел он. – Для тебя свободно от проклятий. Все лежит у твоих ног, только возьми.

Серебряная чаша тянула к себе с безумной силой, струила волшебный свет. Даже выморочный город тускнел перед ним. Шепоты в голове усиливались, заволакивая мысли. Флойбек качнулся навстречу сокровищам Города, прямо к краю пропасти.

«Не трогай! – взорвалось в нем. – Сгинешь!»

Скоро, скоро явятся сюда гости. Люди слабы, они ничего не знают… А Нений все стоял и выжидал.

Флойбек пересилил себя, обернулся к Нению, и отшатнулся прочь, отрезвев: его спутник съежился, расшитый плащ колыхался так, точно под ним была пустота. Живое прежде лицо состарилось, иссохло, только зеленые глаза горели, как самоцветы вечно умирающего города.

Так вот какое будущее предлагал ему Нений…

Флойбек сделал глубокий вдох и с силой столкнул чашу в обрыв. Она медленно скользнула вниз, полетела, ударясь о каменные выступы. Драгоценные зеленые слезы рассыпались, исчезая в кромешном мраке. Нений упал на колени перед обрывом, вцепился сучковатыми пальцами в обломки плит и яростно зашипел во мглу.

– Проклято, здесь все проклято, – тяжело дыша, сказал Флойбек. – Каждый камень… – договорить он не успел. Шепот призрачных волн усилился в его голове, нарастая, и так же быстро смолк, а вслед за ним растаял затонувший город.


Флойбек очнулся на ветхих ступенях лестницы, весь окоченевший от утреннего холода. Солнце взошло и плоским серебряным блюдом висело над берегами Храмовой гряды. В кустах сонно перекликались воробьи. Туманило.

В горле было сухо, точно он глотнул мертвого, застоявшегося воздуха и не мог выдохнуть. Флойбек встал, еле передвигая ногами, дотащился до Кедрового ручья и, набирая воду в горсти, стал с жадностью пить. Ему полегчало, но тут навалилась слабость. Он свернулся клубком прямо на земле и провалился в забытье.

А когда проснулся, солнце уже стояло высоко в небе. Проснулся с ощущением мимолетного путаного сна – вроде снилось что-то, да не вспомнить никак. И затопленный город, и Нений начисто стерлись из памяти. А медальон остался в кармане.

VI

– Неужели не помнишь? Ничего? – спросил Гессен.

Арвельд коротко мотнул головой.

– Маячит что-то… Лес и, кажется груда камней. А как пытаюсь припомнить, так и это пропадает.

– Камни-то какие? Валуны или мелкий щебень?

– Не помню, говорю же.

– Лес хвойный? Лиственный? – Арвельд пожал плечами. – Да, из этого немного выжмешь. Ладно, оставим на потом твою загадку, только не нравится она мне. Расходимся?

Сгарди кивнул ему и свернул на тропинку к монастырю.

Оставшись один, Гессен сбавил шаг – за Арвельдом всегда приходилось почти бежать – и побрел вперед, потирая ладонью подбородок.

Где-то рядом заслышался тонкий писк. Гессен остановился, прислушался и сошел с тропы. Пищал птенец, выпавший из гнезда. Мальчик взял его в руки и поискал глазами гнездо. Косматый ком из прутьев висел невысоко над землей. Гессен сунул притихшего птенца за пазуху и полез наверх.

Под ним треснула ветка, и комочек, пища, завозился под одеждой.

– Тихо ты, – пробормотал Гессен. – В другой раз падать не будешь.

В гнезде среди пестрой скорлупы лежали цветное стеклышко, рыболовный крючок, осколок эмали… Тут в куче травинок что-то поймало солнечный луч и зажгло его росистой звездой. Гессен нащупал тонкую нить, потянул ее, и из вороха прутьев, звякнув, вывалился круглый серебряный медальон величиной с мелкую монету. Белый кружочек лег ему в ладонь, припечатав холодком.

В середине медальона свернулась змейка темно-зеленого непрозрачного камня, похожая на мелкого червяка.

– Ты гляди, какая штука, – удивленно сказал Гессен. Он пошарил в кармане, извлек оттуда блестящую стеклянную бусину и положил ее в гнездо. – Обмен, понимаешь? – спросил он недовольно пищавшего птенца и с этими словами спустился вниз.

За деревьями зазвенел Кедровый ручей. Гессен двинулся по течению, ногами разбрасывая листья, усыпавшие бережки. Он перекладывал свою находку из одной руки в другую, чувствуя, как острые края впивались в ладонь. Медальон приятно удивил его: он любил тайны. Странно, откуда бы ему здесь взяться – сорока не улетит далеко, значит, медальон потерян кем-то на островке.

Мальчик разжал ладонь. Каменная змейка так знакомо свернулась на белеющем серебре! Какой-то тайный смысл заключала она в себе, не то чей-то древний герб, не то символ…

Прохладный ветерок выхватил у него из-под ног горсть листьев и разбросал в ручье. Гессен остановился, глядя, как они кружатся и скользят между камней, пристают к мосту. Где-то видел он эту змейку… Точно видел. Причем совсем недавно кто-то напомнил о ней. Мысль вертелась в голове, дразнила, трогала сознание своей важностью и тут же пряталась, как улитка, чуть коснись ее рожек.

Посвежевший воздух подернулся запахом горячего воска – у часовни жгли свечи. Гессен пересек мост. Каменный домик чисто белел в зелени лиственниц, посверкивая жестяным шпилем. При часовне жил старый увечный монах, последний из тех, кто еще помнил орден. В это время он обычно обходил часовню, позвякивая ключами, сжигал увядшие цветы и ветки, опрыскивал углы заговоренной водой, чистил подставки для свечей. Но сейчас привычного бренчания не было слышно.

У входа в часовню стоял кто-то чужой. Деревья мешали разглядеть его, Гессен видел только зеленое одеяние. Солнце то пряталось, то показывалось краем из-за туч, и по платью незнакомца пробегала огнистая волна – сияли самоцветы на тонком плаще.

Гессен подкрался ближе. Теперь стали видны борода и седые волосы, которые крупными, точно коваными из серебра кольцами спускались до пояса. Старик неспешно прогуливался вокруг часовни.

Никогда не видел Гессен платья, расшитого так дорого. Раз только появился на Храмовой гряде старый друг Лума, целитель из Северных морей. Знатный лекарь учил мальчика «отколдовывать» чужие заклятия и заговаривать воду. Большой охотник был до украшений… Не он ли это снова? Старик обернулся, и Гессен встретил пристальный немигающий взгляд.

И тут его резануло жгучей болью по глазам… Они заслезились, как от сильного ветра, все вокруг искривилось, полезло в стороны. В тот же миг остро ужалила отгадка: ученик чародея понял, кто стоит перед ним. Увидел. Ладонь потянулась к серебряному кругляшу.

Но будущий чародей Светломорья опоздал. Он упустил миг, и зрение вернулось к нему раньше, чем он успел схватить медальон. А человечьи глаза слепы…

Гессен сморгнул. Резь исчезла, и он забыл. Мальчик смотрел на чужого старика в богатой мантии, но чувствовал только любопытство.

Гессен поклонился, незнакомец вернул поклон.

– День добрый, ученик, – сказал он.

– Здравствуйте, сударь.

– Ты знаешь, где там лежат свечи? – старик кивнул на часовню. – Хотел поставить, да не у кого спросить. А я тут не хозяин, копаться не стану.

– Сейчас, – Гессен взялся за кольцо и потянул на себя дубовую дверь.

После яркого солнца часовня казалась погруженной во мрак. Свет шел из трех оконниц, повисая в воздухе голубоватыми полосами. Сильно и густо пахло хвоей: сосновые ветки устилали беленый пол и стояли в кадках с водой.

Гессен снял со стены ключи и открыл деревянный ящик под скамьей, где хранились огниво, щетки, склянки с маслом. Там же были и свечи.

А на скамье лежало зеркальце. Старое зеркало – матовое поблекшее стекло было покрыто сетью трещин, серебряная оправа в жемчугах потемнела. И странной какой-то формы, неправильной.

Мальчик не удержался и заглянул в него. Зеркало послушно отразило правильное, светлое лицо с настороженными глазами. Отразило и… в глубине его что-то моргнуло. Еле видная волна всколыхнулась и прошла под тусклой гладью.

Гессен еле успел положить зеркальце на место, как услышал шаги. Старик стоял в дверях часовни, высокий, темный, и тут у Гессена захолонуло сердце, будто он опять увидел того каменного истукана с жуткими глазами-камнями. От изумрудов мантии плясали на полу крохотные зеленые сполохи.

– Вот, сударь, – сказал мальчик. – А… это зеркало ваше?

– Мое, – старик взял тонкие желтые свечки, глянул на Гессена, точно все понял, и вышел из часовни.

Оставшись один, Гессен присел на краешек скамьи. Зеркальце таинственно мерцало рядом, словно разлитая лужица, и неудержимо тянуло к себе. Старое зеркало старого чародея.

Чужое. Нельзя. А зачем старик оставил его, ведь понял, что у Гессена на уме! Не хотел бы, чтоб трогали, так надо было забрать! Гессен осторожно взял зеркальце, положил на раскрытую ладонь. Снова всмотрелся в него.

Блеклая гладь отражала беленый потолок. Треск свечей смолк, они прогорели, из подсвечников шли сизые дымки. В часовне было тихо.

«Нет, молчит», – подумал Гессен, хотел было вернуть зеркальце на место, но тут зеркальная глубина замутилась. Матовая гладь пошла кругами, будто Гессен держал в руках чашу, а в ней плескалась вода. Плескалась все сильнее, еще чуть-чуть – и хлынет через край. Но вода не хлынула, а начала успокаиваться, круги разошлись, но потолок часовни в зеркале не отразился, а появилась полутемная комнатка, заставленная разной рухлядью.

Гессен пригнулся ниже, не веря глазам. Да, каморка. На стенах висят холсты, пыльные и засиженные мухами. Единственное окошко загромождено ларцами и сундуками почти доверху, и свет падает узкой полосой на ковер, тоже старый, истертый.

В комнатенке стоял… Это лицо Гессен часто видел на портретах и не мог обознаться. Принц Серен. Странно, что ему здесь делать?

Вокруг принца крутился маленький старик. Был он колдун, как понял Гессен, но колдун не по рождению, а выученик чародея. Старик суетился и дергал себя за поясок, на котором болталась всякая мелочь: кошелек, чернильница, гребень и какие-то монетки.

Серен оглядывал каморку, водя глазами по стенам, и неожиданно встретился взглядом с Гессеном. «Зеркало, – мелькнуло у мальчика, – там висит зеркало. Я смотрю из него, а он видит свое отражение…»

Старик поймал взгляд принца, угодливо закивал и подвел гостя прямо к зеркалу. У Гессена сердце сжалось от предчувствия страшного, непоправимого: он видел, как за спиной Серена колдун силился сдержать глумливую улыбку, которая так и лезла из него.

Принц вгляделся в глаза своему отражению, смотрел долго, удивленно, не сводя глаз. И тут что-то содрогнулось в темной глубине зеркала. По нему пошли трещины, все быстрее разбегаясь по всей поверхности черной паутиной.

Серен отшатнулся, а в следующий миг Гессен увидел, что его лицо начало меняться. Кожа посерела и сморщилась, будто принц старел на глазах. Глаза померкли, округлились… От ужаса у Гессена выступил пот.

– Боже, боже, откуда? – шептал он, не отрывая глаз от страшной каморки.

Зеркало в комнатенке разбилось вдребезги, словно от сильного удара изнутри. Стены заходили ходуном, пол каморки полетел прямо на Гессена. Мальчик выронил зеркальце и лишился чувств.

Очнулся Гессен оттого, что кто-то трепал его за плечо.

– Вставай, вставай, жив? – над ним гундосил Литварь, монах, глядевший за часовней.

– А? – мальчик оторвал голову от скамьи.

– Вставай, – повторил тот. – Плохо тебе?

– Я здесь… долго? – Гессен протер глаза.

– Почем знаю, пришел, а тут ты лежишь лицом в скамейку, – бурчал монах. – Думаю, поди, плохо стало…

Он продолжал бухтеть под нос, обходя часовню с веником, а Гессен все не мог прийти в себя. Шарил по скамейке, но зеркальца не было.

– А старик где?

– Какой еще старик? Не было тут никакого старика, – отвечал Литварь, – окромя меня.

– Приходил свечу зажечь, – терпеливо продолжал Гессен. – Высокий такой старик, в зеленой мантии!

– Не было никакого старика, – повторил монах. – Я пришел, а тут ты лежишь, лицом в скамейку… – и снова зашуршал веником.

Голова шла кругом, а сердце стучало и подпрыгивало. На мгновение даже показалось, что оно выскользнуло наружу и теперь горячо колотилось о грудь. Чувство было таким сильным, что Гессен невольно ощупал себя: пальцы схватили что-то маленькое и раскаленное. В ладони лежал медальон, тот самый – Гессен и сам не заметил, как надел его на шею. Зеленая змейка дрожала и переливалась огнистыми зелеными волнами. Мальчик резким движением сунул на свет. Но змейка тут же померкла, точно по мановению руки. Гессен продолжал держать руку под оконницей, но странный медальон молчал.

– Если худо, так я водой побрызгаю, – снова раздалось над ухом. – Холодненькой водой, а то свалишься где в лесу… Лежал с чего-то лицом в скамейку…

Гессен махнул рукой и вышел из часовни. От яркого света он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что солнце уже перешло за полдень. Подсвечники были пустые, вычищенные. У Литваря бесполезно спрашивать, когда он огарки убирал, опять за свое примется…

Неужели и впрямь никакого старика не было? А сам Гессен не выспался, присел в часовне на скамью, задремал, да и привиделось. Но он так ясно ощущал в руках это зеркало, ладони еще помнили холодок серебряной оправы. А ведь зеркальце было осколком того, что разбилось в каморке – вот откуда его странный вид!

Что-то хрустнуло под ногами. Гессен нагнулся и подобрал маленький перламутровый шарик.

Это была жемчужина, выпавшая из серебряной зеркальной оправы.

* * *

Внизу, в кромешной тьме, вздыхало море, а над головой глухо шумели сосны. Столько лет накатывал на берег прибой и раскачивались вершины сосен, что звуки эти, казалось, корнями вросли в Храмовую гряду и успели здесь состариться. Но теперь от этого шума было неспокойно, и бередила душу тревога.

По склонам Горы зажигались огоньки. Арвельд, не отрываясь, смотрел на них. И, может статься, сегодня видит их в последний раз. Спину припекало: это Гессен развел костерок в каменной чаше, чтобы согреться. Ночь была даже теплой для конца марта, но весь вечер его отчего-то бил озноб.

Это было их тайное место. Площадка, вымощенная каменными плитами, скрытая соснами. Частенько собирались они здесь, в их «тайном зале», болтали о делах земных, морских и чародейских. А теперь вот стояли молча и думали каждый о своем. Им нечего было сказать друг другу, словно что-то пролегло между ними и развело дороги.

Сгарди обернулся. Гессен неподвижно сидел, обняв колени, и глядел в огонь. Арвельду случалось видеть его в такой позе, но то были минуты вдохновения, когда лицо Гессена лучилось. Тогда он порой покачивался, ловя в воздухе какую-то чудную мелодию, которую напевало море, потом бегло записывал ее. И следующим утром напевала новую песню его свирель. Теперь же чародей сидел, точно придавленный к земле.

Поодаль прислонился к сосне Флойбек, скрестив руки на груди, точно закрываясь от кого-то, и блуждал мыслями бесконечно далеко от Храмовой гряды. В его обычно непослушных, дерзких глазах появилось отрешенное выражение.

– Мы уходим завтра? – спросил Арвельд. Он и так это знал, но хотел нарушить тишину. – Значит, решено?

– Завтра, – Флойбек шевельнулся, и под его ногами захрустел песок. – Вон корабль идет…

– Где?

– Поздно уже, – невпопад ответил Гессен. – А ты ведь хотел отсюда уйти… – и они снова замолчали.

– Сдается мне, мы сюда больше не вернемся, – через силу произнес Арвельд. Мысли засыпали, не успев родиться. Флойбек равнодушно пожал плечами.

– Вернемся. И еще не раз, – ответил Гессен. – На то оно и Пристанище на краю морей. Но прежними не вернемся. Воздух тяжелый – слишком много в нем предвестий. Скоро что-то случится…

– Тебе… видение было? – спросил Арвельд, начиная отходить от сна.

– Было. Скоро выйдут все сроки, и все якоря будут сорваны. Туманы рассеются, но я не вижу, что они откроют. Что-то с нами будет…

Сгарди сел рядом, глядя в огонь. Подошел Флойбек, тоже опустился на каменные плиты.

– Помните клятву, которую мы придумали тогда? – спросил Арвельд. – Присягу Советников?

– Я помню, – ответил мореход. В глазах его появилось знакомое выражение. – Как же это… Что бы ни случилось в Светлых морях, сколько бы воды не утекло…

– …сколько бы раз месяц не стал луной, – продолжил Гессен, – и хоть разрушатся горы…

– …а мы останемся прежними. И будем верны себе. Гессен с Лакоса, Флойбек с Лафии и Арвельд с Севера. Во имя Светлых морей и покровителя нашего, принца Серена.

– Клятва дана на Храмовой гряде, концом марта, в четверг-ветреник. Призываю все ветра в свидетели!

Сосны встрепенулись и шумно вздохнули в вышине. Клятва была принята. Языки пламени взметнулись вверх, под порывом ветра, заколебались, готовые погаснуть.

– Огонь не умрет, – сказал Гессен. И костер, послушавшись, спустился в каменную чашу и весело затрещал сухими сучьями.

Трое друзей сидели вокруг него, и слушали шепот моря. Ночь перестала быть враждебной. Она была полна надежд.

Потом они узнают, что нет ничего крепче клятвы, принесенной в полночь на краю Светломорья.

…На заре трое друзей простились с Храмовой грядой. Корабль шел на Лафийский архипелаг.


Через день после этого разразилась гроза, первая в этом году.

За всю свою жизнь, а прожил он немало, старый Лум не мог припомнить такой бури. Какие зарницы чертили небо! Будто все силы, что есть в природе, развернули в небесах побоище и полосовали друг друга огненными мечами. Поутру даже странно было видеть, что небо уцелело. Но все же оно никуда не делось, и из-за горизонта всходило чистое, умытое солнце, теперь уже по-настоящему весеннее. Ясные Вечерницы отошли.

За ночь к берегу бурей прибило что-то. Лум приставил ладонь к глазам, защищаясь от солнца. Волны поймали добычу и с глухим стуком колотили о прибрежные валуны. Никак лодка? Наставник спустился ниже.

И впрямь лодка. Теперь уж на ней далеко не уплывешь. Суденышко и так ветхое, да еще гроза потрудилась на славу. Сито, а не лодка.

Помолиться бы за того, кому лодчонка стала последним прибежищем этой ночью. Негодное дело – отправляться на тот свет посреди ночи, в штормящем море, так, чтобы никто потом и знать не знал, что сталось.

Развернувшись к берегу, наставник заметил край темной ткани, торчавший из-за угла там, где лестница делала поворот. Лум пошел вперед, поскрипывая галькой.

За поворотом, скорчившись, сидел старик. Темная рванина, в которую превратилась одежда, насквозь промокла и пахла водорослями. В прорехах торчали тощие ключицы. Серые спутанные волосы падали на лицо.

Лум осторожно взял лежавшую руку и понял, что она сломана. Ну, да и это полбеды, если жив. Под мокрой ледяной кожей слабо билась жилка. Сидевший чуть шевельнулся. Прозрачные веки задрожали и приоткрылись.

– Идти сможете? – спросил наставник.

– Смогу, – неожиданно приятным, совсем не старческим голосом произнес незнакомец.

Здоровой рукой он отбросил с лица мокрые космы, и брови Лума изумленно поползли вверх. Первый раз видел он старика с такими нежными, светлыми чертами. Морщины не изрезали его лица, а покрыли его мелкой, еле видной сетью, лучиками разбегаясь от голубых глаз. И то была не выцветшая, слезящаяся голубизна, какая бывает у дряхлых, а чистая, лазурная, словно небесная высь.

– Куда я попал?

– На острова Храмовой гряды, – ответил Лум.

– Значит, Первый рыболов не оставил меня, – продолжал старик. – А я уж думал – вы его посланник по мою душу…

– Нет, таким званием он меня не сподобил, – произнес Лум. – У вас рука сломана.

– Понял, как же… Уж в костях-то я толк знаю, особенно в своих.

– Вставайте, – старик здоровой рукой оперся о плечо Лума и тяжело поднялся. Был он легкий, будто весь высохший.

– Как вас угораздило?

– Вот уж точно – угораздило! – кивнул старик, ковыляя. – Мне, в мои годы, да по морям ходить! Так ведь дело такое было, что никак не отказать…

– В бурю попали?

– Эх, что там буря! Бог бы миловал… Пираты. Шли, поди, за нами от самой гавани, нечистое племя, – странник сокрушенно покачал головой. – Еле уцелел. И ведь суденышко было не торговое, брать нечего. Да что мне деньги-то! Письмо украли, – теперь он разговаривал сам с собой. – А как мне без письма быть? Кто на слово поверит? Я ведь даже имя свое подтвердить не могу.

– Отчего не поверить? – с расстановкой спросил Лум. – На Храмовой гряде всегда все на доверии только и стояло… – он говорил медленно, прислушиваясь к тревожным мыслям, которые вдруг полезли в голову. Защемило сердце, захолонуло сознанием ошибки, непредвиденной и непоправимой. – Так кто вы такой?

Старик приостановился отдышаться. Седые волосы начали подсыхать и прозрачной кисеей свисали по обе стороны худого, изможденного лица, но глаза смотрели все так же светло и чисто.

– Нений мое имя, – просто ответил он. – Людской молвой Любомудр.


VII.


Не счесть в Светломорье морских путей. Один Рыболов знает, сколько их.

Потайными пробираются корабли королей и их посланников. Идут закрытыми проливами, огибают одним им ведомые острова, бросают якоря в укромных гаванях.

Рыболовные фелюги пасутся торными прибрежными тропами.

Размытыми, пространными дорогами – от святыни к святыне – идут суда пилигримов.

Хищные пиратские корабли рыщут по Светломорью как хотят.

А больше всего дорог проложено купцами. Синие шелковые нити опутали карты Светломорья, а на них нанизаны, как жемчужины, большие и малые торговые города.

У берегов Лафийского архипелага все пути сходятся. Так что морская карта Лафии похожа на скорлупку грецкого ореха: так густо пролегли здесь переплетения линий. И так же густо переплелись судьбы людские.


– Эй, Сгарди, лови!

Арвельд поймал брошенное яблоко.

– Кислые, ну да ничего, после такой бури в самый раз, – заметил Флойбек. – Думал, даже меня наизнанку вывернет, до сих пор дурно. А ты ничего, молодец.

– Гессен-то как?

– А что ему сделается? Он только на вид хилый. Спит, десятый сон видит. А мне вот не спалось, – мореход положил голову на сложенные руки и уставился на утреннее море. Над розовой гладью плыл прозрачный туман. В небе таял бледный серпик месяца. – Буря-то наверняка по Храмовой гряде прошлась. Островок наш цел, как думаешь?

Оба замолчали.

Корабль шел на юго-восток. Прошло четыре дня, как осталось позади Пристанище на краю морей и началось само Светломорье. Все это время они были наверху, беседовали, убивали часы. Арвельд приглядывался то к Нению, то к кораблю, и все раздумывал, куда и зачем они направляются. Очевидно, обучение их подошло к концу, но что будет дальше – никто не говорил.

За эти дни Сгарди заметно похудел и осунулся: он плохо спал. Странные сны, подобные тому, какой он видел на Храмовой гряде, приходили каждую ночь. Сгарди видел их ясно, пугающе отчетливо, а, проснувшись, мигом забывал. Память не оставляла ни малейшей зацепки, словно во сне он шел по невидимой нити, которая рвалась с его пробуждением. И все сильнее ощущал в себе перемены.

Исчезло состояние безмятежности, обычное в монастыре. Потом начали появляться в голове какие-то мысли, чужие, что ли… Бывало, думаешь о чем-то своем, как вдруг вольется в этот поток посторонний голос, произнесет несколько слов, понятных, но будто не связанных друг с другом, и смолкнет. Жизнь на Храмовой гряде начала забываться, точно подергивалась туманцем, который постепенно сгущался. И вот уже годы обучения, старые наставники виделись как в дымке, отрывками. Чтобы удержать их в памяти, Сгарди взял за правило каждый вечер вспоминать какой-нибудь день из прошлой жизни в самых мелочах. Но и это давалось все трудней. Зато невесть откуда начали приходить картины с чужих берегов, как если бы Арвельд смотрел чужими глазами. Мало-помалу картины складывались, соединялись одна с другой, точно кусочки смальты, и Сгарди стал понимать, что творится в Светломорье…

Всю работу на «Востоке» делали человека три-четыре, смуглых до черноты, тощих, гибких и безмолвных. Даже между собой объяснялись они знаками, будто немые.

– Флойбек, глянь-ка!

Мореход встрепенулся.

– Чего?

– Вон там, видишь? Да левее, не туда смотришь!

Из воды торчала колонна с обломанными краями, а на ней сидел каменный коршун с серебряным клювом. В опаловых глазах мерцал восход, драгоценные белые зрачки смотрели хищно и жутко.

Вскоре оказалось, что коршун – диковина не единственная. Слева от него вздымался тонкий золоченый шпиль. Его игла прошла так близко от борта, что Арвельд поежился. И тут же взгляд уперся в торчащую из волн руку. Пальцы складывались в неизвестный знак, а на безымянном пальце мерцал перстень с лиловым камнем. Сгарди из чистого любопытства попытался повторить знак, но, странное дело – он казался простым, а пальцам не хватало гибкости. Флойбек шлепнул его по руке.

– Не надо, – сказал он. – Не знаешь, что это показывает, чего повторять-то?

Среди команды «Востока» диковинки не прошли незамеченными. Темнокожие молчуны заметались по палубе, стали перекрикиваться гортанными голосами, очень похожими на орлиный клекот, на сильно искаженном восточном наречии.

– А вон назад посмотри, – сказал Флойбек.

Сгарди обернулся. По правому борту мерцала верхушка фиала из розового камня, оплетенная серебряным вьюном. На вершине ветви сплетались в тонкую фигурку, тянувшую длинные руки к солнцу. Фигурка походила на женщину, но имела три ноги. У Арвельда помутилось в глазах. Что-то такое он уже видел… Когда-то давно, в прошлой жизни. Так же поднимались из моря шпили и башни, выступали из тумана чужие мысли и воспоминания…

– Арвельд, очнись! – Флойбек тряхнул его за плечо. – Заснул?

– Я… Нет… почудилось. – Сгарди с силой тер лоб.

– Почудилось…Края здесь такие – оттого и чудится, – Флойбек догрызал яблоко. Он ничему особенно не удивлялся, потому что вырос в этих краях. – Это лафийское мелководье. До берега близко. Архипелаг когда-то был единым островом, потом раскололся весь. Сначала Южно-Лафийская гряда отстала, затем, говорят, и Храмовая. Много городов под воду ушло, над ними мы сейчас и идем, – Флойбек вгляделся в таявший утренний туман. – Когда-то это был входом в город!

Из дымки, среди дремлющего моря, поднимались две башни, соединенные тонким сводом. Были они еще далеко, но даже отсюда поражали величиной. «Восток» шел к ним.

Ходить по лафийскому мелководью всегда было делом опасным, того и гляди натолкнешься на башню или пропорешь днище о подводный шпиль. Местные течения закручивались в улицах города, снося суда с небольшой осадкой. А под Лафардской аркой глубина была порядочная, и вода спокойная. Самый надежный фарватер на подходе к острову.

– Надежный, но, как ты понимаешь, не единственный, – Флойбек принялся за второе яблоко. – Места знать надо. За приличную мзду корабли водят и быстрее, и удобнее, чем через арку. Это ведь сейчас пусто, а с конца весны целый флот на рейде стоит, – мореход бросил огрызок в воду. – Только хорошие лоцманы наперечет. Мало сам город знать, надо осадку учитывать, и время суток, да много еще чего… И мелководье меняется – башни оседают, течения смывают-намывают островки, – мальчик помолчал. – В гавани рассказывали – тишком, конечно, – что кое-кто водит на стоянки пиратские корабли.

– За деньги?

– И да, и нет. Сейчас в Светломорье и пиратов-то обычных не осталось, ну, тех, что сами по себе. Все либо данники Черного Асфеллота, либо у него под началом…

– Король-то куда смотрит?

– Тут видишь какое дело… Когда Аларих был в… в силе, – он запнулся, потому что хотел сказать «в уме», – все было ого-го как строго. Лоцманских цех был, и попробуй еще попади туда… За дном следили. Единые сборы брали. А нынче-то жулья всякого развелось – сколько кораблей загубили, подумать страшно. А король… Король умом ослабел. Не до кораблей ему сейчас. Да и вообще не до чего.

Арвельд проводил взглядом чашу, из которой пил воду ящер с алмазными глазами. Точнее, глаз был один, на месте другого зияла черная впадина.

– На каждой статуе камней полно, а все почти нетронутые. Хотя рукой дотянуться можно. Неужели охотников нет?

– Охотников полно, дураков мало. Воровали здесь когда-то, да… Потом замечать стали, что все, кто хоть что-то взял, скверно кончали, в самый короткий срок. Кто без вести пропал, кто умом повредился, кто головой вниз со скалы кинулся… Много слухов ходило, потихоньку перестали сюда за добычей ходить, – Флойбек повеселел и продолжил: – Я когда с Ревенем тут жил, обитал на Старых верфях чудак один, Мирчей звали. Мирча Наутек. Вечно был он битый и в долгах, все от кого-то спасался, и всегда его кто-то искал, чтобы вздуть. Брался корабли водить по мелководью, и каждый на мель сажал. А подводный город знал, как свои пять пальцев, даже карты составлял, только в судах не разбирался. И мелководье его не трогало! Сколько шуток сыграло с другими, а этот все облазил и хоть бы разок поранился! Ныряльщик был хоть куда, пока здоровье позволяло. Да только не моряк… – Флойбек улыбнулся по-доброму. – Где-то он сейчас, жив ли…


Когда корабль миновал арку, туман истаял. Подводные предместья остались позади, и морская гладь запестрела островами, на которых выстроили дома уже нынешние обитатели Светломорья. «Восток» обогнул изрезанный клочок суши, где из-за кедров торчал серый особняк с черными карнизами – в нем заседало правление корабельного цеха. На другом острове поблескивала на солнце зеленая башенка таможни.

На невидимой колокольне пробудился колокол, и поплыл надтреснутый звон, отражаясь от воды, разнося эхо по островкам. Корабль обогнул остров с ближним маяком, а за ним рукой подать было до самой Лафии.

Столичная гавань уже не спала, но пока потягивалась спросонья. Даже чайки в небе вскрикивали коротко, лениво, точно нехотя.

Покачивались на волнах эрейские торговые каракки, убрав паруса и свесив флаги с яркими солнцами – королевским гербом. Застыли иссиня-серебристые северные пинассы. У мыса стоял красный с золотом галеон Южного архипелага, высокомерный, осанистый. Больше тамошних кораблей не было видно. Да и немудрено – такие дела творятся на Юге, не до торговли. С Лакоса и вовсе никого.

В глубине гавани с натужным шипением отбивали время куранты. На сторожевой башне трижды ударила колотушка – ночная стража была окончена.

«Восток» причалил, меднокожие заметались по палубе, разматывая канат. Тут Арвельд подтолкнул Флойбека локтем: на палубе показался Любомудр.

Нений двинулся к сходням скользящим бесшумным шагом. На этот раз одет он был неприметно – что-то мешковатое, не то серое, не то коричневое. Сошел вниз, будто слетел, и был таков. Арвельд приподнялся, выглядывая Нения на берегу, но его уже и след простыл, будто растворился в воздухе.

– А Любомудр-то погулять вздумал, – произнес Флойбек. – Знать бы, какие такие дела его в такую рань погнали…

Они обменялись понимающими взглядами.

– Давай-ка тоже на берег, – негромко продолжил мореход. – Посмотрим, что здесь к чему.

– Постой минутку. Спущусь вниз, Гессену скажу, чтобы не волновался.

– Только быстро…

Уйти им, странное дело, никто не помешал. Один матрос обернулся вслед, но и движения остановить не сделал.


VIII.


Под ногами хрустел белый ракушечник плит гавани. Арвельд с Флойбеком прошли ворота, над которыми высилась башня с часами. Над головой громко заскрипел, поворачиваясь, жестяной флюгер-кораблик.

– Вот я и снова здесь, – Флойбек вздохнул полной грудью. – Хоть денек провести в Лафии! Такого города во всем Светломорье еще поискать. Куда пойдем?

– Куда посоветуешь?

– Я бы прямо на лафийский торг отправился. Нынче вторник? Вторник. Привозной день на приморском рынке. Можно в парк сходить, к Андорским высотам – на королевский дворец посмотреть, хоть издали…

Проулок от башни вывел на круглую площадь с фонтаном. Вода журчала в уступах пожелтевших раковин, гулко отдавалась в тишине улочек.

– Погоди-ка, – Флойбек приостановился, роясь в карманах. – Дай, пуговицу сюда брошу. На счастье, чтоб не последний раз мы тут побывали…

– В фонтан монеты бросают.

– Ты смотри здесь такого не скажи! Край торговый, деньгами кидаться не привыкли. Во, нашел… Надо вон в ту раковину попасть, между двумя камнями.

Арвельд взял пуговку, подкинул на ладони и метнул. Костяной кругляшек упал ровно на волнистое донце раковины. Сгарди усмехнулся, и тут же, на бортике фонтана, увидел выдолбленную надпись. Подошел ближе.

«Смерть королю Алариху».

– Посмотри…

Флойбек глянул.

– Давай-ка отсюда, Сгарди, – он схватил его за руку и потащил в переулок.

– Кто это сделал? – удивленно спросил Арвельд.

– Да уж не портовые бродяги, им-то король ничего плохого не сделал… Ладно, забудем.

Утро разгоралось над черепичными крышами старого города. Влажный холодный булыжник сверкал под ногами, с цветов на балконах осыпалась роса, падая за шиворот. Они неторопливо шли, смеясь и болтая, по приморским улочкам: Глухой и Проездной рыбной, Доброго улова, Дырявой сети, Моряцких вдов…

На улицах становилось люднее, хлопали ставни, распахивались окна, лязгали замки, скрипели телеги. Запахло горячим хлебом.

Народу попадалось все больше – их обгоняли торговки с огромными корзинами, садками, тележками, лоточники, рыбаки и рассыльные. Все спешили на Приморский рынок.

Скоро впереди показался и он сам.

* * *

– Ну и пахнет здесь, – шипел Арвельд, когда они пробирались мимо лотков и телег.

– Здесь рыбой торгуют, а не духами, – отрезал Флойбек.

– В жизни не пойду в рыбаки…

– Кто бы тебя туда еще взял! Не забывай, между прочим, Господь наш тоже рыболов был!

– Так то бог, ему все можно… Пуговицу оторвали!

– Смотри, как бы руку не оторвали, а то и голову. Хотя что тебе голова! Добро бы хоть раз пригодилась. Хорошо еще, кошельков нет – следить не надо…

Рынок одурманивал запахами. В огромных чанах кипели в пряном бульоне мидии. Продавцы наваливали в тарелки горы темно-синих раковин. Тут же стояли жаровни с углями, от которых чадно несло рыбой. Из тени полосатых навесов выглядывали бочки с лимонной водой и квасами, а раскрытые двери подвальчиков обдавали горячим запахом сладкого теста и миндаля.

Флойбек тащил Арвельда за руку.

– Так… Вон там славная была когда-то харчевня, может, и нынче стоит. А в том переулке воры собирались. Продавали краденое, камни из подводного города сбывали. Старик мой чуть уши мне не оборвал, как узнал, что я здесь бываю. Видишь, перцы красные в бочке? Их попробуешь, день потом есть не сможешь – весь язык сожжешь…

– Осторожно, телегу не задень.

– Да, вижу.

Тут Арвельд стал замечать, что люди вокруг не путем суетливы и растеряны. Торговля шла не бойко, хоть рынок шумел, словно потревоженный улей. Все переговаривались о чем-то, опасливо поглядывая вглубь торга. Краем уха он ловил слова, которыми перебрасывались торговцы: «Когда появилось? Да болтают – ночью! Ночью не было, брешут! Утром, пока рынок пустой стоял! Кто сделал-то? Поймали? Да поймаешь, где тут!»

Они, толкаясь, пробрались сквозь толпу к самой середке площади. Гул взволнованных голосов становился громче. Тут Флойбек встал как вкопанный.

Арвельд глянул ему через плечо.

Посреди площади стояла статуя редкого «морского» камня – белого с голубыми прожилками, изображавшая правящего короля. Аларих протягивал руку ладонью вверх, без оружия – так ваяли монархов, которые не вели войн. О том, что это был именно король, говорила золотая корона на голове. Сама голова валялась тут же, у подножия посеребренного постамента. Складки одежды ниспадали, забрызганные чем-то ярко-красным, будто кровью.

Флойбек остолбенело смотрел на изувеченную статую, не веря глазам. Кто-то потеснил их, встав рядом. Сгарди скосил глаза и увидел человека в бедной одежде, сутулого и до того худого, что непонятно, в чем душа держалась. Всклоченные пшеничные волосы торчали в разные стороны. И был-то он не стар, а точно изношен сверх всякой меры. Но тяготы не коснулись его души, и с веснушчатого лица смотрели добрые глаза. Внезапно он всхлипнул, точно решившись на что-то, и рванулся к статуе. Флойбек изумленно выдохнул и прижал руку к губам. На человека он смотрел так, точно пытался узнать, но не мог.

Незнакомец кинулся к постаменту, с усилием подобрал голову.

– Люди добрые! – заговорил он. – Это что ж делается в Лафии! Что ни день, то статуи калечат! А стража-то молчит, хоть бы кого поймали! А почему? А все знают, почему!

На площади стало тихо. Только слышно было, как где-то в лошадиной сбруе позвякивали медные колечки.

– Потому что в страже они-то всем и заправляют! Асфеллоты! Младшего погубили, теперь и до старшего добираются… – по толпе пробежал гул. И тут же, со стороны улицы, заслышались крики, перекрывшие шум:

– Дорогу! Дорогу страже короля Алариха! А ну, расступись! Эй!

Толпа отхлынула и стремительно начала редеть. Флойбек первым пришел в себя и толкнул Арвельда.

Они кинулись через площадь, подальше от злополучной статуи. Народ тоже бросился врассыпную – как видно, никому не хотелось столкнуться с городской стражей, ни правому, ни виноватому. Друзья добежали до какого-то дома и собирались было нырнуть в переулок, но тут Арвельд обернулся и заметил, как сцапали несчастного правдолюбца. Сгарди остановился так резко, что Флойбек едва не налетел на него.

– Стой!

– Куда стой! – возмутился мореход, не выпуская его рукава.

– Нам не туда.

– А куда?! Обратно на площадь?

Арвельд, прижавшись к дому, следил, как ремесленника, или кем он там был, потащили под арку.

– Видишь тот простенок? Вон, штукатурка облуплена…

– Вижу… Да объясни толком, что случилось-то!

– Оттуда дорогу сумеешь найти, если свернем?

Мореход, прищурившись, смотрел на Арвельда.

– Ты чего задумал, Сгарди? А?

– Сам догадаешься?

Флойбек смерил глазами расстояние до переулка, опять поглядел на друга, потом обреченно вздохнул.

– Дурень ты, каких поискать, – протянул он. – И я с тобой вместе. Пошли…


IX.


Приморский рынок был сердцем гаванских улиц. Сначала появился он, а потом вокруг него понастроили харчевен, пивных, мастерских и складов. Об удобстве и красоте заботились при этом меньше всего, а потому от площади разбегались даже не улицы, а их мелкие собратья – проулки, переулки, закоулки и простенки.

Стражники притащили бедняка в «каменный двор» – обычный для Лафии тупичок, где сходились глухие стены, оплетенные стеблями плюща. Дворик украшали несколько туй и клумба, выложенная цветным щебнем. С одной стороны в стену была вделана решетка. Арвельд присел перед ней, Флойбек опустился рядом.

– Здравствуй, любезный, – послышался мелодичный голос. – Что ты выкинул на этот раз? Опять мутил толпу своими бреднями? А, Мирча?

Флойбек вдруг хлопнул себя по лбу, точно вспомнив что-то.

– Мирча! – отчаянно прошептал он. – Мирча Наутек! То-то я смотрел, что лицо знакомое…

Арвельд шикнул на него.

– Я говорил то же, что и обычно, – ответил Мирча. – И не сказал ничего лживого или дурного, сударь, – говорил он негромко, но без тени страха.

– Это я сам решу. Повтори-ка, что молол.

Наутек молчал, переминаясь с ноги на ногу. В дворике повисла недобрая тишина.

– Так я жду.

Один из стражников – тощий, с едким, сухим лицом – услужливо склонился к нему и забормотал. В его словах слышалось «площадь… статуя… про Асфеллотов…»

Тишину резануло, как ножом:

– Да ты опять поносил мой род! – говоривший вскочил, оказавшись на целую голову ниже горе-лоцмана. Арвельд, сколько мог, вытянул шею.

Это был светловолосый, стройный, хоть и маленький ростом, и на диво красивый человек. Хотя… Человек ли? Сгарди силился и не мог понять, что же странного в нем было. А между тем острое, разительное отличие от прочих людей, даже стоявших там же стражников, бросалось в глаза. Точно какая-то отметина, недоступная глазу. Гессен бы понял, в чем дело, но Арвельду было невдомек, что он впервые видел настоящего Асфеллота.

– Мешал наше имя с грязью на рынке, среди черни!

– Черни… Это обычные люди, господин Лоран, не хуже других. Правда, вы к ним не принадлежите… разумеется… – Мирча криво улыбнулся – так, как если бы хотел удержаться от усмешки, да не смог.

Оскорбительный намек не ускользнул от Асфеллота. Он изменился в лице и молниеносно, без размаха, ткнул Мирчу пониже груди. Наутек согнулся в три погибели, схватившись за живот, и захрипел. Арвельд услышал, как коротко выдохнул рядом Флойбек, и закусил губу. Удар этот он знал, самому не раз так доставалось, а потому хорошо представлял, каково было бедняге.

– Послушай-ка, что я тебе скажу. – Асфеллот взял его за подбородок, благо теперь мог дотянуться. – Не первый раз тебя ловят на том, что ты разносишь сплетни о том, чего знать не можешь. Тебе это зачем, а, Наутек? – Лоран впился немигающими зелеными глазами ему в лицо. – Или ты свечу держал над Сереном, когда тот подыхал? Это раз. Если жизнь твоя никчемная тебе дорога, Асфеллотов не трогай, ни делом, ни разговорами. Это два, – с этими словами Лоран согнул пальцы и костяшками скользяще врезал лоцману по скуле. Голова Мирчи дернулась, но он не проронил ни звука. – Занимайся своим грошовым ремеслом, а дела престолов оставь – не твоего ума это дело. – Асфеллот выпрямился во весь свой невеликий рост, и его кулак вошел лоцману между ребер. Лоран брезгливо глянул на Мирчу, который, скрючившись, стоял на земле на коленях, и обратился к старшему из охраны. – Сведите в Штормовой бастион, пусть посидит денька два.

Стражники подхватили Мирчу под мышки и поволокли из дворика. Лоцман сжимал зубы, но молчал. Лоран проводил их настороженным взглядом, потом подозвал к себе тощего.

– Мимо Старых верфей пойдете? – осведомился Асфеллот.

Тот кивнул.

– Дорога вдоль обрыва, там есть ненадежное место. Где третьего дня Хромой из твоего отряда чуть не сорвался, – Лоран постукивал носком ботфорта о цветной щебень.

– Знаю, сударь.

– Сбросьте его оттуда. Да на камни, чтобы наверняка разбился, а то ведь выплывет, поганец… Недоумок вечно где-то пропадает, скоро его не хватятся. А мне эта ходячая зараза давно поперек горла… Все понял? Выполняй.

Оставшись один, Лоран в задумчивости прошелся по дворику, потирая кулак, который ушиб о тощие ребра Мирчи. Каждое движение его исполнено было легкости, изящества, но снова выдавало в нем что-то чужое. Грация его не походила ни на человеческую, ни на животную, а приходилась сродни той, с которой скользит между камней змея или парит в толще воды саламандра. Будто во всем теле не было ни единой кости.

– Мирча Наутек… – пробормотал он. – Мирча Дурачок… Вот с тобой и покончено.

Улочка от каменного двора вилась к Старым верфям в глубокой тени, так что мальчишек, крадущихся по пятам, стража не заметит, если даже кто из них догадается оглянуться. Но нет, им это и в голову не придет. Они тут боги, сразу видно. До Арвельда с Флойбеком долетал грубый хохот и ругательства.

– Ты понял, что он сказал? – прошептал Сгарди. – Какой-то бастион…

– Штормовой. Арвельд, до него рукой подать, успеем ли? Если ничего не путаю, Кривая дорога, ну, та, что мимо обрыва, через две улицы начнется…

– Ладно. Двигайся за мной, только поодаль, понял? Близко не подходи!

– А ты?!

– Близко не подходи, я сказал!

Арвельд ускорил шаг и быстро нагнал отряд. Он хорошо видел всех – двое стражников тащили Мирчу, который то и дело сплевывал кровь, один, тощий и цепкий, похожий на рысь, шагал впереди. Этот поопасней будет. Но если другие вовремя не оклемаются, то обойдется. Продолжая жаться к стене, Сгарди обошел их и остановился перед поворотом, сделав вид, что задумался, куда идти. Первый стражник поравнялся с ним, и тут Арвельд отступил на шаг назад, толкнув его.

– Куда прешь, щенок, глаза разуй! – рявкнул тот и занес уже руку для подзатыльника, но запястье сжало в тиски, ноги подкосились, и Сгарди только успел заметить его удивленное лицо, когда тот хлопнулся на булыжник.

Второго Арвельд свалил ударом в подбородок. Третий наконец догадался выпустить лоцмана, выхватил кинжал и, ощерившись, двинулся на Сгарди. Это был здоровенный увалень, сильный, как бык, но тяжелый и неповоротливый.

Гляди, как схватился за кинжал – точно за мотыгу. Мастера так клинок не держат, да и маловат он для него, выбрать по руке не сумел. Или даже не пытался. Видно, что пользуется им нечасто, предпочитая кулак. Проще и надежнее.

Верзила глядел на Арвельда, пытаясь угадать, кто стоял перед ним. Сопляк свалил двоих без труда, а теперь и до него пытается добраться… Он сделал пару выпадов, гибельных для любого человека, для Арвельда же тяжеловатых и неуклюжих. На мгновение осталась неприкрытой грудь, и Сгарди быстрым движением коснулся точки пониже ключицы. Стражник коротко всхрипнул, схватившись за горло. Глаза выкатились, но это, Арвельд знал, больше от страха и неожиданности. Приступ удушья продлится от силы минуты полторы, надо успеть!

Флойбек уже поднял Мирчу, который меньше всех понимал, что происходит. Он оторопело смотрел на стражников. Двое из них валялись, будто сметенные ураганом, а третий стоял на коленях и хрипел, держась за горло, точно кто-то стягивал на его шее удавку.

– Бегом, бегом, – приговаривал Флойбек. – Идти-то сможешь, Мирча?

– А?

Арвельд сам подхватил его и потащил за угол.

– Шевелитесь, сударь, – с натугой произнес он. – Я не смогу бежать с вами на шее!

– Идти?! – дошло до Мирчи. – А, могу! Пустите!

– Так-то лучше!

Вместе с даром речи к лоцману вернулась и сообразительность.

– Вас куда понесло? – воскликнул он, озираясь. – Так мы снова на площадь выберемся! Вон в ту сторону, эй!

– А там что? – обернувшись к мореходу, спросил Арвельд.

– Старые верфи, – ответил тот. Они бежали, переходя на шаг. Мирча поминутно хватался за живот: видно, бить Асфеллот умел. – Сущие трущобы, даже я их толком не знаю…

– Вот, а я что говорю! – обрадовался Наутек. – Туда нам и надо!

Перед ними мелькали запутанные крученые улицы, и Арвельд уже потерял счет поворотам.

Наконец Мирча припал к стене, держась за ребра и дыша, как выброшенная на берег рыба.

– Все, не могу больше, – просипел он. – Да и пришли, кажется…

Флойбек прислушался.

– Будто бы оторвались… Никого не слышу.

– Да кто сюда доберется? – Наутек осел на землю. – Ох, ты боже мой… Будто желудок в спину вбил, проклятый Асфеллот…

– Вроде вода где-то журчит, – заметил Арвельд.

– А гляньте-ка за угол, – ответил Мирча, – там фонтанчик…

Сгарди зашел за угол, идя на звук, и уткнулся в заросли колючего кустарника. Арвельд раздвинул шипастые ветки и заметил нишу в стене – из тени смотрела пожелтевшая каменная маска старика с гривой волос и отбитым носом. Изо рта каменной головы в замшелую чашу вялой струйкой бежала вода.

Приковылял Мирча, зачерпнул воды и ополоснул лицо.

– Ф-фу… – с облегчением прошептал он. – Гляди-ка, опять жив остался… – лоцман поднял глаза и уже осмысленным взглядом посмотрел на них. – Кого мне благодарить за это?

– Первого Рыболова, – ответил Сгарди, присев перед ним. – И его вот, – он кивнул на Флойбека, – за то, что вовремя на площади оказались. Тут болит? – Арвельд тронул ребра. Мирча скривился. – А здесь? – его рука поползла по солнечному сплетению. – Вот так сильнее?

Наутек помедлил с ответом.

– Нет, там хуже было.

– А если я отпущу руку?

– Тогда… тогда вроде не чувствую.

– Повезло, – Сгарди поднялся. – Ребра не сломаны, и внутренности целы. Недели через две пройдет.

– Не иначе, как передо мной ученик лекаря, – предположил Мирча. – Угадал?

Арвельд усмехнулся.

– Не совсем…

Флойбек тем временем обошел дом. Под стенами разрослась крапива, из нее выглядывала то богатая лепнина, то резной карниз. В окнах острыми кольями торчали осколки витражей. Что за диво… Кому это пришло в голову возвести в таком месте особняк?

Дом был выстроен на совесть, даже теперь смотрел крепко и основательно, вот только вид имел какой-то окаянный, выморочный, какой имеют дома «с дурной историей», чьи хозяева нехорошо кончили свой век.

– Любопытные здесь трущобы, – заметил мореход, описав круг и вернувшись к нише с фонтаном.

– Дом хитрый, – согласился лоцман. – Но он на Старых верфях один такой. Хозяин лет пять как помер, и теперь тут живет Мирча Наутек. А потому пожалуйте в гости!

Наутек отряхнулся и прошел влево, где заросли крапивы казались вовсе непролазными. Он продрался, ругая на чем свет стоит «злой сорняк», нащупал в глубине жгучего леса медное кольцо и потянул на себя. Деревянная дверь громко, тягуче заскрипела.

– Ну будет, будет голосить, – пробормотал Мирча. Он обернулся, поманив друзей в сырую темень. – Милости прошу!


X.


Лоцман был обычный вольнолюбивый бедняк, каких много в Лафии.

Горя он хлебнул на своем веку достаточно, но мало кто мог припомнить, чтобы Мирча Наутек унывал или жаловался на судьбу. Жизнь не возносила его, зато швырять наземь любила. А он, как любой чудак, упавший в яму, вставал, удивлялся, как это его угораздило, на ровном-то месте, и, как ни в чем не бывало, продолжал путь. Во всех делах Мирче безнадежно, до обидного глупо не везло. Торговал ли он на рынке чужим товаром, держал ли свою лавку, водил корабли через лафийское мелководье, или занимался еще каким ремеслом – везде будто злая и умелая рука настраивала каверзы одна хуже другой: горели лавчонки, лошади сметали прилавки и копытами давили товар, про корабли и говорить нечего. После историй на мелководье Мирча и обзавелся знаменитым прозвищем, иначе его уже не звали.

В последнее время Наутек начал было снова подниматься, но и тут вмешался непутевый его жребий: он умудрился перейти дорогу тем, кому в Лафии простой народ старался вовсе на глаза не попадаться…

– Кто это был? – спросил Флойбек. – Там, в каменном дворе?

Мирча помедлил с ответом.

– Лоран Ласси, – неохотно сказал он наконец. – Возглавляет гаванскую стражу… Асфеллот, как вы поняли.

– Чем ты ему не угодил?

– Я вырос в Лафии и знаю ее, как свои пять пальцев. Живу на этих улицах и много чего вижу и слышу такого, чего не следует видеть и слышать. Да и язык за зубами держать не умею.

…Внутри дом оказался не таким сырым и мрачным, каким виделся снаружи, хотя ветхость и разруха давно стали его хозяевами. Особняк разворовали, утащив все, что могло стоить хоть какие-то деньги. Полы прогнили, проросли травой, лестница обвалилась, по углам свалена была ломаная мебель и груды черепков. Сам Мирча обжил только одну комнатку, собрав в нее все, что не успели растащить или разломать незваные гости – два стула с гнутыми ножками, шкаф без ящиков и колченогий стол, заваленный холстами. Холсты были расписаны старыми лафийскими живописцами, а на обратной стороне Наутек рисовал свои карты.

– Хоромы, конечно, не бог весть какие, а все ж не под открытым небом ночевать, – Мирча возился, выкладывая снедь: затвердевший копченый сыр «с дымком», каравай ржаного хлеба и бутыль лимонной воды.

– Не страшно здесь одному? – Флойбек водил глазами по разломанным потолочным балкам.

Наутек с гулким звуком вытащил пробку.

– Нынче в Лафии везде страшно, – ответил он. – Время такое. Только соображать надо, кого бояться. Те, что в каменном дворе, будут пострашнее старых стен и разбитых окон, – он разлил воду по двум чашкам, себе налил в треснувшую миску.

– Да я про другое говорю, – Флойбек потянулся к сыру, – прежние хозяева не навещают? Дом-то, по всему видать, нечистый. Кто в нем раньше жил?

– А, вот вы о чем… – Мирча уселся на полу, скрестив ноги. – Этот особняк выстроил лет тридцать назад торговец один родом с этих улиц. Они, говаривал, счастливые, не желаю отсюда съезжать. Тут родился, тут разбогател, тут и… Эх! – Наутек махнул рукой. – Жаль человека, ни за грош пропал, а все из-за жадности. Был он моих примерно лет, или чуть постарше, не особенно богатый, не слишком удачливый – так, ни то ни се. Жил себе потихоньку, торговал разной мелочью, как вдруг, – Мирча отломил себе от каравая, – привалило ему богатство, да такое, что все вокруг диву дались. Ниоткуда свалилось, прямо на голову. Враз купил себе два корабля, третий приглядывал. Дом выстроил, этакую хоромину. Там, где лачуги стоят – вон в окне видать, белье сушится – лимонный сад разбил, кедры хотел сажать, да они тут не прижились. Ну и чудить стал, понятное дело. Из фонтана вино пустил, улицу павлиньими перьями выкладывал… Но вот что странно, – Мирча помолчал, жуя, – болтливый он был, а как разговор про его деньги заходил, слова было не вытянуть! Сколько бы бутылок ни опорожнил, сразу замолкал. Тут и последний дурак смекнул, что дело поганое. Ходили там слухи, домыслы всякие. Кто болтал, что напоил какого-то шкипера и обыграл его, кто говорил, что наследство получил или что с пиратами стакнулся… Правды в этом, надо сказать, ни на столечко не было, – Наутек показал ноготь на мизинце, – а тем временем дом начал многим глаза мозолить. Предлагали продать особняк, но Богатей наотрез отказался. И однажды исчез. То ли ночью за углом ему нож под ребро вогнали, то ли стража по чьему наущению сцапала, вот как меня, этого никто не скажет…

– Выходит, из-за особняка человека сгубили? – спросил Сгарди. – Что ж не живут?

– Да вроде привидение его тут видели. Только вранье это, – Наутек поскреб подбородок, заросший жесткой щетиной. – Нет здесь никаких привидений – живу ведь. И не в доме дело, – Мирча помолчал. – Как раз в то время и начали подводный город разворовывать. Богатей одним из первых был. Через те сокровища и богатство свое обрел. Через них и сгинул. Тогда ведь не знали еще, чем все это обернуться может.

– Почему ты так думаешь? – спросил Флойбек.

– Догадываюсь кой по чему, – Мирча, крякнув, наклонился, разгреб на полу солому, поскреб лоб, точно припоминая. Вытащил половицы. – Гляньте!

Мореход подошел к трещине, присел, да так и замер у края. Арвельд привстал, вытянул шею, сколько мог.

Под полом устроен был тайник.

Солнце в этот миг затянуло облаком, и каморка окунулась в тень. А когда яркий луч вырвался из-за тучи и пополз по полу, в полумраке нищей каморки, наполненной духом ветхости и несбывшихся надежд, вспыхнул волшебный зеленый огонь…

Тайничок наполнен был изумрудами.

Самоцветы лежали горкой. По ним пробегали сполохи цвета молодой листвы, прокатывались зеленоватые с просинью волны. Над горкой стоял столб воздуха, пронизанного солнцем, и казалось, что это курится драгоценный дым, ложась зеленоватым отсветом на потолок.

– Таких по всему дому много устроено, – хриплый голос Мирчи нарушил очарованную тишину, повисшую в каморке. – Этот еще не самый большой. Какие-то до меня разобрали, кое-что я разрыл…

– И что ты с ними сделал? – мореход оторвал глаза от сказочного огня. Взгляд его скользнул по ободранным стенам убогого жилья.

– Вернул городу.

– Что? – Флойбек широко раскрыл глаза: – Да неужели…

Мирча грустно усмехнулся.

– Да, сударь. Прямо в море. Вы, верно, смотрите и мыслите: дурень-то, сколько деньжищ сгубил! На них жить да жить припеваючи! – он вздохнул, глядя на камни, сверкавшие в гнилом полу. – Богатея эти сокровища на тот свет сослали, а за ним и другие отправились: Рух Кривой свой корабль на подводный шпиль посадил, Салазар Лисий Нос с обрыва сорвался да прямо на флюгер угодил, что из воды торчал, так его навылет и пропороло… Лилан Остромысл, когда нырял за новым кладом, застрял между статуями и захлебнулся. Много их было. Кого-то я знал, – Мирча обхватил голову руками. – Пропали люди, пропали, ни за грош сгинули…

Флойбек, перебирая камни, отдернул руку и невольным движением вытер об одежду, словно стирая невидимую грязь. Но взгляд его все равно прикован был к изумрудам, неотвратимо, чарующе зовущим.

Арвельд тоже глядел на самоцветы, но спокойно, задумчиво.

Мирчу камни не занимали вовсе. Проклятые сокровища давно потеряли власть над его душой – для него они были одной из загадок подводного города. Зато взгляд лоцмана все чаще обращался на Сгарди. Наконец Мирча решился.

– Поправьте меня, сударь, если я ошибся, – начал он. – У вас серые глаза. Значит, вы родом с Лакоса или, скорее, с доброго старого Севера, – Арвельд кивнул. – И вы не можете быть в родстве с этими гадюками. Я говорю об Асфеллотах.

– Мои родители рыбаки, – ответил Сгарди, – или были рыбаки, если уже прибрал их господь. Мне далеко до королевского рода.

– Неужто, по-вашему, простые люди, которые честно добывают свой хлеб, хуже разодетых убийц? Нет, сударь, у вас доброе сердце. Но тогда откуда взялось вот это? – и он указал на медальон со змейкой, который выскользнул из-под рубашки Сгарди и сейчас болтался, ловя свет изумрудов.

Мальчик почувствовал, как его лицо заливает краска, и быстрым, вороватым движением спрятал медальон.

– Нашел.

– Нашел? – переспросил Мирча. – Такую вещь не найдешь просто так, потому что ее не теряют. Может быть, кто-то постарался, чтобы она попала к вам в руки?

Арвельд молчал. Вдруг ему в голову пришла простая мысль.

– Вам знаком Нений Любомудр?

Золотой луч снова пробежал по каморке, коснувшись лица Мирчи, и отразился в его глазах. Наутек улыбнулся.

– Кто не знает мудреца с гор! – ответил он. – В детстве он избавил меня от падучей болезни, – луч скрылся. – Правда, прошел слух, что он погиб в морях. Недели три тому…

– Да нет, нет же! – горячо прошептал Арвельд. – Нений жив! Я видел его, сам! – Наутек удивленно и недоверчиво поднял брови. – Любомудр здоров, полон сил и… – тут Сгарди поймал взгляд лоцмана, осекся, и до него с поразительной ясностью дошло, что они говорят о разных людях.

– Полон сил? – с нажимом повторил Наутек. – Меня водили к нему, когда я был младше вас, сударь, и уже тогда Нений был стариком. У Любомудра не тело поддерживало душу, как у всех прочих людей, а наоборот. – Мирча подпер подбородок рукой. Взгляд его потяжелел, у рта резко обозначились морщины. – Как много лжи сейчас в Светломорье… Все смешалось в морях и в людских душах, – Арвельд поднял глаза – слова эти, однажды услышанные, тревожным эхом отозвались в памяти. – Берегите себя. И не слишком доверяйте глазам.

– Чему же тогда?

– Сердцу – оно не обманет. – Наутек глядел в гнилые половицы, будто в воду.

Но Арвельд поймет это гораздо позже…


Пора было собираться. Мирча вывел гостей через парадный вход, заросший крапивой.

– Что ты ее не повыдергиваешь? – бурчал Флойбек, потирая обожженные руки.

– Так ведь сразу поймут, что в доме кто-то живет, – рассудительно ответил Наутек. – А мне это нужно? Прав я или нет?

– Прав, прав, – отозвался мореход. – Скажи, как теперь отсюда выйти?

Наутек приставил ладонь к лицу, заслоняясь от солнца, которое теперь, в полдень, палило вовсю.

– А очень просто, – он подвел их к фонтану. – Видите, желобок торчит? – Мирча показал на еле видную канавку, уходившую от ниши. – Это сток. Идите прямо по нему, никуда не сворачивая, он приведет вас к Тенистому – канал такой. Пойдете по течению – окажетесь на площади, против течения – на Озерах. Но туда идти я вам не советую. Не советую, судари, – повторил Мирча.

На том и распрощались. Арвельд с Флойбеком пошли вдоль желобка, Наутек остался у своего дома. Отойдя, Сгарди обернулся. Лоцман по-прежнему смотрел им вслед – худой и нескладный, в бедной одежонке, взъерошенный, как воробей.

У Арвельда дернуло сердце. «А встретимся ли еще?» – вдруг подумалось ему. Он махнул рукой, и Наутек ответил ему.


XI.


Канавка исчезала перед чугунными перилами Тенистого. В зеленоватой воде стояли опрокинутые башни старой Лафии. Под замшелым мостом крякали утки.

– Тут что по течению, что против, – заметил Флойбек, глядя в темную глубину, где что-то бродило и шевелилось. – Будто пруд заросший, – они стояли, опираясь о перила, и глазели по сторонам.

– Да вот же оно, – Арвельд проводил глазами жухлый лист, медленно скользивший по болотной глади.

– Тогда за ним, – Флойбек оттолкнулся от моста. – Пошли, Сгарди.

Но Арвельд продолжал стоять у перил, будто не услышав.

Течение вяло тащило сонную воду к широкой улице. Там, за домами, шумело и волновалось море большого торгового города: дробно стучали копыта, высекая искры, скрипели тележные колеса, кричали разносчики, зазывалы, гомонил торговый и ремесленный люд. Из харчевен несло жареным мясом, кислой капустой и прочим съестным.

А с другой стороны веяло тишиной и безлюдьем.

Верховья Тенистого уходили за поворот, в глубину улицы, укрытой лиственницами. У поворота застыла статуя в человеческий рост, облитая иссиня-зеленой патиной. Арвельд смотрел на нее и чувствовал, как холодок ползет по спине. Существо, похожее на женщину с чрезмерно длинными руками, закутанное в просторную одежду. Из-под струящихся складок виднелась третья нога. Опять оно… Странное создание застыло у поворота, поправляя рукав. Поза была такой непринужденной, будто существо вот-вот разгладит складку и двинется своей дорогой.

– Флойбек, – вполголоса позвал Арвельд. – Что такое Озера?

– Асфеллоты там селятся, – ответил мореход. – С давних пор. И мы там, Сгарди, ничего не забыли. Слышал, что Наутек сказал? Он не советовал туда идти.

– Так разве мы пойдем? – с нетерпением спросил Арвельд. Чужеродное существо тянуло к себе, словно обещая, что там, за поворотом, появятся штуки подиковинней. – Одним глазком глянуть. Чего бояться? Улица не купленная!

– Не купленная – так-то оно так… Куда тащишь? – Арвельд уже схватил его за рукав. – Сгарди! Чувствовало мое сердце, не надо было тебя дальше гавани вести!

Но было уже поздно. Они шли против течения, забыв совет Мирчи, и скоро шум базарной улицы отстал, потерялся за домами.

За поворотом улица забирала в гору. Город поднимался ярусами, лиственницы сменились невысокими кедрами. Особняки карабкались вверх, выглядывая из-за хвойной зелени гранеными башнями, цветной черепицей и арками, оплетенными диким виноградом. Вместе с улицей поднимался наверх и канал. Но, странное дело, течение в нем все также было едва различимо. Наоборот, ближе к истоку, Тенистый все больше зарастал кувшинками. Их желтые прошлогодние листья лежали на мутной глади, как блины.

Где-то визгливо прокричал павлин. Сверху звучали переборы арфы. И только. Тишь стояла такая, словно все вымерло.

– Пойдем назад, Сгарди, – сказал Флойбек. – Неуютное место.

– Да подожди! Канал длинный?

– Откуда мне знать? В жизни тут не был.

– Дойдем до конца и назад повернем. Видишь, мельчает – вот и дно видать. Глянем только, где он начинается…

– Дался тебе этот Тенистый…

Канал сужался, сквозь мутную воду виднелись камни на дне. Потом гальку затянуло песком. Через несколько шагов канавка, в которую превратился Тенистый, потерялась в густых зарослях.

– Все, пришли, – ворчливо сказал Флойбек. – Пора назад. Слышал?

Арвельда запустил руки в колючие ветки, ища что-то.

– Флойбек, да тут решетка! Решетка за кустами! – Сгарди, держась за чугунные прутья, прошел немного и споткнулся о камень, едва не упав.

Валун врос в землю, выпирая из травы одним боком, весь покрытый мхом – лишь в середине торчала проплешина, на которой лафийской вязью были вырезаны два слова.

– «Спящий редан», – прочитал Флойбек и присвистнул. – Знаешь, Сгарди, что такое реданы? Ну, куда тебе… Домовладения на островах. Ставят их только Асфеллоты, да самые зажиточные. А коли самые зажиточные, так и самые… неуживчивые, что ли. Это у них в породе заведено.

Арвельд и сам чувствовал, что надо поворачивать назад, пока не поздно. Место смотрелось вполне мирным, но чем-то чужим от него даже не веяло, а прямо дышало в лицо. Но Сгарди уже понимал, что никакая сила не прогонит его отсюда, прежде чем он заглянет за ограду и увидит, чьи владения отметил камень.

– Арвельд, кто-то смотрит… – вполголоса произнес Флойбек.

Сгарди обернулся, но мореход уже сам вздохнул с облегчением: за человека он принял статую. Под лимонным деревом стояла бронзовая фигура, закутанная до самых глаз в плащ, вытянув вперед руку. Длинные тонкие пальцы показывали тот же знак, который они видели нынче утром над морем.

Арвельд точно против воли снова запустил руки в заросли, нащупывая решетку. И в этот миг явственно ощутил прореху в прутьях. Здесь был вход во владение «Спящий редан».


…В Лафии множество каналов. Широких и узких, длинных и коротких, глубоких и мелких. Лафийцы любовно кличут их «водяными улочками», вычищают, одевают камнем и узорными перилами. Знатные люди по весне устраивает катания с прятками под мостами, горожане попроще катаются на лодках не от праздности и веселья, а быстроты ради.

Тенистый канал, однако, любовью не пользовался. Извилистый, сильно заросший и капризный – дно его было тайной даже для старых лодочников. То на глубоком месте невесть откуда выскакивала мель, то острый камень. Низовья Тенистого у рынка были завалены мусором, а в верховья не ходили. Мало кто и знал, где начинается «текучая лужа».

Мирча Наутек и подобные ему любители дворов, улиц и развалин пробовали дойти до истока Тенистого из любопытства. Но, увидев, в какой конец Лафии уходит канал, поворачивали назад, находя дальнейшие поиски небезопасными. Кто-то пустил слух, что Тенистый вытекает из болота, где проложены сгнившие мостки, и смотреть там нечего. Этим остальные и удовольствовались. Мирча хоть не заходил дальше других, но слышал об истоках Тенистого от людей знающих и потому предостерегал двух друзей от прогулки вверх по течению.

Он представлял себе, откуда берет начало «текучая лужа». Истоки ее лежали в озере Спящего редана.


XII.


Реданы строились на Лафии испокон веку.

С востока обычай разнесли по всему Светломорью, так что укромные островные дома можно увидеть на любом архипелаге. Но островов на всех не хватает, и по времени строгая традиция начала забываться. Теперь даже старейшие ветви бывших королей смотрят на это сквозь пальцы и часто селятся на ровной земле.

Озеро, на котором стояло владение Спящий редан, называлось Ковш.

Было оно круглое, вровень с берегами налитое зеленоватыми водами, такими тихими, неподвижными, словно не воды это были, а продолжение берегов.

Над погруженной в дрему гладью носились стрекозы. Они касались прозрачными крыльями зеркальной поверхности, не оставляя на ней кругов.

А из спящего озера поднимался, словно видение, редан о двух граненых башнях, оплетенный сетью узорных решеток. Стрельчатые окна и шатровая крыша стояли, перевернутые, в недвижной воде, там же застыли витые облака. Казалось, редан парит в полуденном мареве и вот-вот растает – коснись только рукой.

Между тем он стоял прочно, основательно, уже не первый век, не меняя ни хозяев, ни уклада.

Двери Спящего редана, или, как еще называли, Редана-на-Ковше, открывались редко, да и то – не распахивались, а легонько приоткрывались, для того, чтобы выпустить в свет очередную каверзу, на которые Асфеллоты были великие мастера.

Однако сегодня с острова на берег перекинут был мост, а значит, хозяин ждал гостей. Так оно и оказалось.

Еще с вечера Элам Ласси расхаживал по дому, с головой погрузившись в свои думы, глубокие и мутные, как воды Ковша.

Ходил он неторопливо, степенно, потому что к старости разжирел, обрюзг и страдал одышкой.

В молодости чародей был красив, как все Асфеллоты, но быстро отцвел, завял и теперь напоминал перезревший, начавший подгнивать плод, истекающий ядовитым соком. Еще недавно он двигался быстро, порывисто, так что от его плаща разлетался сквозняк. Этот сквозняк, да дробное цоканье острых каблуков помнили все дворы Светломорья, потому что они предшествовали очередной заворохе, которую расхлебать потом стоило многих сил. Злобный, коварный нрав его вошел в поговорку.

Однако ж, история была давняя, а между тем время шло к назначенному сроку. Старый Змей сошел вниз, к двери – он знал, что тот, кого ожидали, явится точно вовремя. Так бывало всегда.

На пороге зала встал, словно сплотившись из воздуха, тот, кого на Храмовой гряде называли Нением Любомудром. Впрочем, пора уже перестать называть его так. Гость, явившийся в этот день в Спящий редан, имел не больше прав на это имя, чем сам Элам Ласси.

– Добро пожаловать в мой дом, Амальфея, – старый Змей поклонился, прижав руку к сердцу.

– Я рад встрече, – величавый старик, в таком же образе, каким был на Храмовой гряде, переступил порог.

В точеном лице его угадывались черты Элама Ласси, но не точно, а будто передавая общий смысл. Старый Змей тащил на всем облике отпечаток прожитых лет и страстей, поедавших изнутри, иными словами, был живым. А гость, казалось, не жил, не старился, а так и появился на свет. Он был вне времени.

– Мы одни?

– Разумеется. Нынче утром я услал вон всех слуг.

– Иначе тебя примут за сумасшедшего, – бесстрастно отметил гость. – Старый Змей тронулся умом – вот как скажут. Он разговаривает сам с собой, задает себе вопросы и сам же на них отвечает. Ведь такие слухи ходят про короля Алариха?

Элам Ласси отвел глаза. Гость начинал тяжелый разговор, но этого стоило ожидать. Змей открыл шкафчик, достал зеленую бутыль, оплетенную золотой нитью, и налил в бокалы крепкого лафийского травника. По комнате поплыл пряный хвойный дух. Со стороны, Элам знал, так оно и выглядело: колдун заседал в своих покоях в одиночестве, но перед двумя бокалами, из которых второй был никому не нужен. Но почтение к гостю было сильнее, и Змей хотел отдать дань уважения.

Амальфея оценил этот жест.

– Я безмерно сожалею, что не могу разделить с тобой трапезу въяве, и, видит бог, не знаю тому причины, – начал колдун. – Скоро уж десять лет, как ты существуешь в таком обличье, а ведь время твое давно пришло…

– Да, только между тем я именно существую, как нахлебник, подъедающий с чужого стола! Кормлюсь от силы живых людей, привязываюсь к ним, точно низшая сущность. Я зависим.

– И все же сила твоя возросла неизмеримо.

– Она растет подобно страху, покуда есть те, кто боится и верит. И всякую минуту может меня покинуть, либо я снова вернусь в мир, который оставил. А тебе известно, чем это кончится.

Старый Змей задумчиво кивнул.

– Ты потянешь за собой души, которые забрал. И многие ослабеют, а то и сойдут с ума…

– По-другому не выйдет. Встречи со мной даются тяжело, я знаю. Историю Ланна ты знаешь – теперь он одержим приступами безумия… И я тому причиной.

– Ланн всегда страдал черной меланхолией, я знал его еще ребенком. Возможно, поэтому он и видит тебя лучше всех, – Змей осушил бокал с травником. – Что до меня, то я прекрасно понимаю, кем ты являешься на самом деле, однако же, до сих пор не помешался.

– Да, здравомыслию твоему можно позавидовать! Ты ведь не допускаешь до меня своего единственного сына.

Глаза Элама увлажнились.

– Ведь ты колдун, а он простой смертный, – продолжал Амальфея. – Успокойся, Змей, ты прав. Я не желаю зла никому из Асфеллотов, вы дух от духа моего. Рано или поздно все встанет на свои места, и я сторицей возверну каждому все, что взял. А теперь мне нужна помощь.

Амальфея прошелся по комнате. Змей видел, как легкие занавеси на окне качнуло, точно сквозняком, а его руки коснулся еле ощутимый холодок. Уж это-то ему не почудилось. Сила Амальфеи и впрямь нарастала – теперь его можно было чувствовать кожей, а по временам ощущать, как уплотнялся и потрескивал в комнате воздух.

– В Светломорье у меня есть враг. Ему известно, кто я такой, и чем больше я пытаюсь войти в этот мир, тем сильнее он меня отгоняет.

Змей усмехнулся.

– Да кому тягаться с тобой?

– Не знаю. Странное ощущение – будто наблюдает кто за мной чье-то око, смотрит и смотрит, приглядывает. А пытаюсь вглядеться в него, мне слепит глаза, – бокал едва видно дрогнул – это Амальфея ударил по столу рукой. – И вот сейчас оно совсем рядом, на Лафии. На подходе к островам я ощутил его так явственно, словно кто-то смотрел на меня в упор.

В комнате воцарилась тишина. Элам сидел в кресле, помешивая в бокале пахучий травник и глядя в окно, за которым шевелились ветви ив, одетых серебристой листвой. Поблескивала зеленая гладь сонного озера, жившего своей таинственной, темной жизнью. И такие же темные, глубокие мысли тенями бродили в голове старого Змея.

– Око, око… – повторял Асфеллот. – Человеческое?

– Стал бы я тогда думать!

– Тогда кто-то из старой эпохи?

Амальфея размышлял мгновение.

– Из моего мира я таких не знаю. А здешние земли – мои, тут не должно быть врагов.

– Если эта сила не твоего мира, то нашего, не иначе, – проговорил Змей. – И кого-то я могу знать, – он щелкнул пальцами, – только бы мне поймать это ощущение.

Амальфея провел рукой по лицу, потом положил ладонь на стол. Старый Змей коснулся этого места, и в его пальцах воздух сгустился в серый холодный круг. Сердце забилось быстрее, как всякий раз, когда Асфеллот чувствовал прикосновение демона.

Теперь Змей держал медальон в ладони, ощущая, как тот холодит кожу. Он не согревался. Никогда. Змейка неподвижно лежала, закованная в серебро, и молчала. Время потекло медленно, тягуче, а потом и вовсе остановилось… Вдруг в мертвой глубине дрогнуло что-то. Будто удар сердца. И вот по ней волной пронесся яркий изумрудный сполох, выпукло очертив каждую чешуйку. Потом еще… И еще… Змейка вспыхивала зеленым светом, сначала прерывисто, затем ровнее, удар за ударом. Когда огненные сполохи слились с биением его сердца, Элам Ласси закрыл глаза.

Перед ним встало зеркало, холодное, прозрачное, не имевшее границ. Он протянул к нему руки, и стекло втянуло его в себя, сомкнувшись за спиной. В зазеркалье кружил бешеный водоворот людей, городов, событий, но не таких, какими бывают они в жизни, а призрачных, растворенных в воде. Все здесь было видно насквозь, и все покровы с людских душ были сорваны… Над этим водоворотом высились черные вершины затопленных башен.

Когда Элам Ласси первый раз коснулся Амальфеи, бездонный колодезь едва не свел с ума. Поток бросал и швырял, и Змей метался в лабиринте чужих отражений, ища дороги. Но теперь, спустя годы, чародей входил в зеркальное море, зная, что хочет там увидеть, и выведывал все тайны. Сколько душ пленил Амальфея, и все они лежали перед ним как на ладони!

В том мире не существовало времени. Потому Элам Ласси с трудом приходил в себя, соображая, сколько просидел вот так – минуту, час или целый день. Но то самое чувство он поймал – Амальфея указал ему, где искать.

Воздух в комнате искрил и клубился, Змею даже казалось, что проскакивали напротив него зеленые сполохи, но это, он сам понимал, только мерещилось. Старик шевельнулся и начал заваливаться набок. Амальфея вскинул руку, сухо щелкнув пальцами:

– Очнись, Змей!

Чародей вздрогнул и коротко выдохнул.

– Видел?

– Да… Я понял.

Элам Ласси сидел, тяжело привалившись к спинке кресла, и держался рукой за сердце. На виске его вздрагивала жилка, уходившая в седые волосы.

– Староват я стал для таких забав… – сипло прошептал Змей. Его пальцы с длинными перламутровыми ногтями, обхватившие ножку бокала, дрожали. – Послушай, Амальфея… Мне попались три бледных пятна. Они светились поодаль от всех прочих, то вспыхивали, то меркли…

– Будущие советники Светломорья.

Элам Ласси весь подался вперед.

– А почему так слабо?

Амальфея покачал головой.

– Я плохо вижу их души. Много сил надо приложить. Больше, чем я думал.

– Но для тебя нет невозможного, – молвил Змей. – А теперь поговорим об этом твоем оке… Я понял, что это.

Демон сощурил глаза-смарагды.

– Правители Светломорья носят на безымянном пальце… перстень. Перстень Рыболова – так его называют. Передается от одного принца к другому века, – Элам говорил медленно, короткими предложениями, роняя слова. – То ли оберег от колдовства, то ли символ единства архипелагов в Светло…морье… Была легенда, что это око самого Первого рыболова, которое он отдал богам – спасти свой народ. Остался слепой и сорвался… в пропасть… – Змей налил травника, опрокинул в себя полный бокал и перевел дыхание, после чего заговорил ровнее.

– Кто его уже разберет, столетия прошли. Лет двадцать назад случилось мне перстенек видеть, еще у прошлого принца… Ничего особенного, тонкая оправа, даже вроде не золотая, и большой голубоватый камень.

Элам встал с места, чтобы поразмять ноги и разогнать кровь. Опасно все-таки было отпустить всех, запоздало подумал он. Случись что, и помочь некому будет…

– А ведь знаешь, что я тебя не оставлю, – прозвучал в ответ на его мысли голос Амальфеи. – Пока я рядом, твое сердце не остановится.

– Прости, – сказал Змей. – Иногда я все же боюсь того, что выше моего понимания… – он обошел стул, где сидел Амальфея, стараясь не коснуться демона. В прошлый раз, когда его рука ненароком прошла сквозь Амальфею, на полдня онемели пальцы.

– Не тебе объяснять, что я мастер определять свойства вещей, но тут и мне любопытно стало, что за диковина. Какая-то сила за ним стоит, но природу ее разгадать не берусь. Сродни силе первородной, неразбавленной – огня, воды или земли. Никогда не слышал, чтобы перстень хоть как-то себя проявлял. – Змей пощипывал завитую седую бородку. – Доподлинно известно, что когда почил старый принц, реликвию передали Серену. В королевском дворце портрет есть, где он с перстнем писан, в семнадцать лет, еще до твоего прихода. И когда это произошло, перстень был при нем. А в том, что принц умер, я уверен. Нет, перстень покоится на дне морском, либо в брюхе какой-нибудь рыбы… Неужели так сильно тревожит?

– Прямой угрозы будто нет, – помедлив, ответил Амальфея. – Пока. Однако на моей памяти бывало, что подобные вещи столетиями молчали…

Элам хотел сказать что-то, но вдруг встрепенулся, напрягая слух.

– Разреши, я встречу его… Наконец-то пришел!


XIII.


Пираты в Светлых морях водились всегда, чего уж греха таить. Охотников за чужим добром хватает и на сухопутных дорогах, и на морских. Однако в последнее время разбойников появилось слишком много.

Морская торговля стала делом не то что рисковым, а опасным, и в одиночку ходили промеж архипелагами либо сумасшедшие, либо отчаянные смельчаки, либо пилигримы, у которых, известно, брать нечего, кроме жизни, а человеческая жизнь в Светломорье за последние пять-шесть лет заметно упала в цене. Зато товары вздорожали втрое – суда сбивались в караваны, нанимали охрану и поспевали всюду с большим опозданием.

Глаз сторонний, но внимательный мог бы заметить такую странность: бесчинствовали на морских дорогах не абы как, а со смыслом, будто заранее зная, где какое судно брать. Так исчезли бесследно корабли с золотом, серебром, драгоценными тканями, а уж сколько захвачено было посланников с королевскими тайнами, и не счесть… Казалось бы – а бумаги-то кому нужны? Стало быть, и на них находились покупатели, да такие, что за ценой не стояли.

Нынче уже не сказать точно, когда это началось. Наверно, как и всякая большая завороха, началось тихо и незаметно. А если точно, то тогда, когда в Светломорье впервые произнесли имя Сен-Леви, которого теперь знали больше под прозвищем Черного Асфеллота. Происходил он из старой, выдохшейся и почти забытой семьи, принадлежавшей к западному дому Асфеллотов. Какой-то злой рок устроил так, чтобы эта иссохшая ветвь выбросила молодой сильный побег, в одночасье задушивший все Светломорье. И теперь имя этого неуловимого, «заговоренного» пирата не сходило с уст.

Молва приписывала ему жестокие и отчаянные дела. Говорили, что он поклялся разорить Эрейского короля и купить его королевство, что захваченные корабли нужны ему для того, чтобы устроить из них остров, и что якобы этот остров уже виден где-то у Северного архипелага. Болтали о его морском дворце, в стены которого замурованы все награбленные сокровища, и что Черный Асфеллот, мол, тогда только остановится, когда стены сравняются по высоте с самыми высокими горами в Светломорье. Шуршали даже слухи, что никакого Сен-Леви и вовсе не было – возможно ли поспеть везде одному? – а вместо него моталось по морям множество шаек, нанятых враждующими купцами, либо вельможами, которые вечно между собой дерутся и что-то делят.

Все эти досужие разговоры и яйца выеденного не стоили для того, кто только что переступил порог Спящего редана и теперь торопливо расшнуровывал плащ.

– Здесь? – тихо спросил он. Ласси кивнул. – Как я рад видеть тебя, Змей, в добром здравии. Говорили, будто ты совсем плох.

– Постой, я еще схороню всех, кто болтает такое, – высокомерно ответил старик. – Нет, мой мальчик, я пока не только ползаю, но и кусаюсь.

– Верю, – гость избавился от плаща и бросил его на кресло.

Каждое движение говорило о том, что он в этом доме свой. Сквозь стрельчатое окно ворвался солнечный луч, повис в воздухе золотистой кисеей и выхватил из тени всю фигуру Черного Асфеллота. Старый Ласси даже отступил назад, залюбовавшись родичем.

Сен-Леви был молод. Худощавый и изящный, как большинство Асфеллотов, он обманчиво казался хрупким. Простая черная одежда, без всяких украшений, сидела на нем как влитая. Черты лица полностью вписывались в старинные Асфеллотские каноны – прямой нос и большие зеленые глаза совершенного оттенка выдавали чистую кровь. Смотрели они с каким-то непонятным выражением, то ли задумчивым, то ли кротким. С такого лица можно было писать портреты, и единственным, что его портило, был короткий шрам в углу рта, походивший на легкую улыбку. Откуда он взялся, Сен-Леви не говорил никому.

Пират переглянулся с Эламом, поймал его одобрительный взгляд и вошел в зал. Замер на пороге, ожидая, пока Амальфея заметит его.

Демон сидел на подлокотнике кресла, сжав рукой подбородок. Величавый старец исчез, растворившись в воздухе, и на его месте был тот самый мореход, с которым встретился на Храмовой гряде Флойбек. Сен-Леви чуть шевельнулся, и Амальфея поднял голову. Мгновение они смотрели друг на друга, затем Сен-Леви приблизился неслышными шагами и опустился на одно колено. Амальфея простер над ним узкую жилистую ладонь, скрестив пальцы все тем же непонятным способом.

– Встань, – разрешил он.

Асфеллот грациозно поднялся и сел перед ним.

– Хорош, нечего сказать, – бесстрастно заметил демон. – С годами ты все больше походишь на своего прадеда, каким я его помню. Не повтори только ошибок, которые он совершил. С него-то и началось падение вашей семьи. Впрочем, до умерших мне дела нет. Я тебя позвал для другого, – демон умолк на мгновение. – Время приходит, Сен-Леви.

Глаза Асфеллота блеснули.

– Советники?

– Я забрал их с Храмовой гряды. Но меня не хватит на то, чтобы довести корабль на Лакос. За те несколько дней, что судно шло с Храмовой гряды, силы иссякли. Мне нужен кто-то, чтобы добраться до Архипелага. Это сделаешь ты.

Сен-Леви склонил голову.

– У тебя есть два дня, чтобы закончить дела на Лафии. Потом отправишься со мной. Здесь хватит людей, чтобы удержать Архипелаг?

– Змееныш не так слаб духом, как ты думаешь. Но если бы ему помогли… – Амальфея чуть заметно усмехнулся, но не ответил, и Сен-Леви продолжил: – Король Аларих выживает из ума, это известно. И его внезапная кончина никого не удивит, ведь так? А в короткий миг междуцарствия власть так легко переходит из одних рук в другие…

– Какие изысканные намеки. А ты не думал, что у меня есть причины не соваться к королю слишком близко?

Асфеллот опустил глаза.

– Прошу прощения… Но если король умрет, переворот пройдет легко и быстро… Лафия первая встанет на твою сторону, – Сен-Леви искоса взглянул на демона, увидел, что тот размышляет, и, понизив голос, произнес: – Вмешайся…

Амальфея погрузился в раздумья. Было у него средство и против лафийского монарха, обычное средство, которым подсекло уже несколько династий. Об этом средстве его сейчас и просили.

Пока что демон только мутил сознание короля, не решаясь проникнуть в саму душу и ударить изнутри. Аларих стоял перед его чарами крепче, чем остальные, потому что знал, откуда взялся Амальфея, и не боялся.

Аларих был Ланелит, и корни этого рода уходили глубоко, в тех жилах тоже текла кровь с примесью чужой эпохи. Сунуться туда, внутрь – что можно там увидеть? Династии покровительствовали существа, с которыми Амальфея встречался давным-давно, еще в бытность свою живым существом, и воспоминания не хотелось даже извлекать из тайников сознания.

Черный Асфеллот ждал.

Наконец сухая жилистая ладонь взяла руку Сен-Леви и оставила в ней холодный кулон. Пират осторожно, точно ядовитую змею, спрятал его.

– Благодарю за помощь. Я обещаю, что Лоран пустит его в ход, только если других средств не останется…

– Благодарить будешь, когда Змееныш пойдет за гробом старого короля. Теперь скажи, сколько твоих кораблей ходит сейчас по Светломорью.

– Их десять.

– Неплохо, дитя мое. Хотя слава твоя сильно преувеличена, как я посмотрю. Что будет, если корабли зайдут на Лакос и откроют огонь?

– Сравняют город с землей.

Демон наклонился к нему.

– Тогда слушай…


XIV.


– Красота какая… – прошептал Арвельд. – Да только ради этого стоило здесь оказаться! Что скажешь, Флойбек, а?

– Диво, спору нет, – так же тихо отозвался мореход. – Настоящий Асфеллотский редан, такие даже в Лафии наперечет…

Они засели в прибрежном ивняке, спрятавшись за корявыми ветвями, начавшими покрываться серебристой листвой. Деревья росли близко к воде, зеленая гладь подступала к ногам. У берега еще светило дно, выстланное водорослями, а чуть дальше озеро обрывалось в непроглядную глубь.

– Змею видишь? – Спросил Флойбек.

– Где?!

– Да не живую. Вон, на шпиле, – мореход показал на змею, обвившую золотую спицу у основания. – Значит, дом принадлежит Асфеллоту королевских кровей, – Флойбек помолчал. – Оказаться бы сейчас там да послушать, какие разговоры ведутся в этом редане…

Тут Арвельд краем глаза заметил, как в стороне от них мельтешит что-то темное. Он осторожно повернул голову: в шаге от них скакала по земле иссиня-зеленая птица с переливчатым хвостом, усыпанным голубыми «глазками». Вот нашла в земле что-то. Потрогала лапой, схватила в клюв. Арвельд вгляделся в ее находку и вздрогнул. Да ведь это же… Рука метнулась к шее. Так оно и есть! Птица сцапала серебряный медальон с разорванным кожаным шнурком и вспорхнула на ветку.

Сгарди бесшумно, чтобы не спугнуть, подобрался ближе. Но его намерение было разгадано – птица вильнула хвостом и перескочила наверх. Юркая воровка уставилась на мальчика, словно понимая, чего тот хочет, и ехидно прищурила янтарный глаз. Застрекотала и перепорхнула еще выше.

– Потерял что? – спросил Флойбек, не узнавая друга – Арвельд был точно сам не свой.

– А? Да так, вещицу одну… Мелочь, а все равно жаль. Как бы хвостатую эту теперь приманить?

– Приманишь ее, как же. Это огневка-пеструха, нахалка известная. На рынках от нее спасу нет – тащит все подряд…

Птица тем временем разглядела их самым тщательным образом, сначала одним желтым глазом, затем другим. Решив, что делать здесь больше нечего, она стрелой взмыла в воздух, только сверкнули синие искорки на хвосте. Однако далеко воровка не полетела, а устроилась в деревцах на острове. Ветви задрожали: птица прятала добычу.

Арвельд все ощупывал шею, точно не веря, что медальон пропал. Отчего-то стало вдруг тоскливо, будто он потерял старинную, дорогую сердцу вещь. За это время Сгарди привык к змейке, даже стал считать ее своим оберегом. Так нежданно-негаданно пришла она в руки, как приходят только самые счастливые талисманы, разве не так? И потерял, да так глупо! Будет теперь его змейка валяться в гнезде среди всякого хламья, а то кто другой найдет… От этой мысли Арвельд вскипел. Мгновение он стоял, затем сказал Флойбеку:

– Подожди здесь. Я мигом, одна нога здесь, другая там.

– Куда пошел, Сгарди? На остров?! – возмутился мореход. – Забыл, чьи владения? Или я ослеп и где-то торчит вывеска «Милости прошу»? Да брось ты эту мелочь, не стоит она твоей головы!

– Мне нужно, Флойбек. Очень. Авось не убьют.

Мореход смотрел на Арвельда, как на сумасшедшего, потом махнул рукой.

Вдвоем они прокрались к мосту, не выходя из ивняка.

Мост был под стать редану – с диковинкой. Со стороны казался сплетенным из гибких прутьев лозняка, и только вблизи становилось видно, что стебли не живые, а кованые. Арвельд колебался мгновение, так сильно было ощущение, что мост заколдован и исчезнет, едва только ступит на него чужая нога.

В два шага они пересекли мост и оказались на том берегу, где разрослись ивы и старые кусты сирени. На их счастье, окна зала, где велась беседа, выходили на другую сторону.

Арвельд осмотрелся, ища, где укрылась воровка. Ага! В кустах висело неопрятное гнездо, из которого торчали во все стороны прутья и клочья мха. Оттуда высунулась иссиня-зеленая головка. Пеструха увидела Арвельда, беспокойно заклекотала. Знает кошка, чье мясо съела, подумал Сгарди. Он метнулся к ней, но птица, спасая свою находку, вылетела из гнезда.

Пеструха вспорхнула над кустом сирени, миг, и… Серебряный кружок выскользнул из клюва и булькнул в озеро. Сонные воды даже не колыхнулись, а будто втянули его в себя.

Сгарди остолбенел. Он вдруг внутренним зрением увидел, как медальон камнем пошел вниз, к самому дну, если только оно в Ковше было. Пропал, теперь уж совсем пропал… Как пришел, так и ушел.

В доме послышались шаги. Флойбек схватил Сгарди за шиворот и потащил под кусты. Едва они успели спрятаться, в редане распахнулась дверь. Коротко и тонко звякнул колокольчик у притолоки, и на крыльце показались двое.

Как ни сильно было чувство осторожности, Арвельд вытянул шею, рискуя выдать себя, чтобы узнать, что за люди обитали в таком жилище.

Три ступени крыльца, спрятанные в зарослях ползучих кустов, едва слышно скрипнули под легкими шагами. По ним спустился человек, с ног до головы одетый в черное, на ходу натягивая перчатки. Хотя… Спустился? Нет, в человеческом языке нет названия такой походке. От грациозных движений каждой складкой волновалась тяжелая материя плаща. И снова эта странность, уже подмеченная в ком-то, притягивающая и отвращающая сразу, словно в теле незнакомца не было ни единой кости.

Этот был статный, выше среднего роста. Светло-каштановые волосы рассыпались по плечам, играя на солнце, как ореховое дерево. Вот она какова, Асфеллотская порода…

Арвельд уперся подбородком в неудобно согнутые колени. Ноги затекли, но он не замечал этого.

Сен-Леви почтительно склонился перед тем, что стоял позади него. Этот был не так хорош, но все та же печать рода прямо-таки выпирала. Обрюзгший старик с величавым лицом простер руку над своим гостем, благословляя его.

– Ступай, дитя мое. Спящий редан – сила Асфеллотов – всегда рад тебе.

Пират выпрямился и легко ступил на мост.

Элам Ласси проводил его горделивым взглядом из-под седых бровей. Дождавшись, когда родич достигнет другого берега Ковша, он повел рукой и забормотал под нос.

Мост помутнел, очертания его поплыли в воздухе, а спустя миг плетеное чудо растаяло. Только сверкающий песок осыпался в недвижные воды Ковша.

Старец развернулся и скрылся в редане, хлопнув дверью.

Когда шаги в глубине дома стихли, двое друзей вздохнули спокойно.

– Прогулялись! – выразительно сказал Флойбек. Он уселся на землю, растирая затекшие ноги. – Ай да Спящий редан! Ты смотри-ка, Наутек прав оказался! А мы, два бездельника… – у него на языке так и вертелось ехидное замечание, но мореход промолчал, ядовито глядя на Сгарди.

– Ладно, будет. Сам знаю, что виноват.

Оба без слов уставились на очарованное озеро.

Ковш лежал перед ними, блестя зеленой водой, а под ней шевелилось, переплеталось, бродило что-то. От одного взгляда на эту воду по спине ползли мурашки, хотя погода разгулялась и теплынь стояла почти летняя. А другой дороги с острова, кроме как вплавь, не было.

– Полезли, – сказал Арвельд.

– В озеро? – упавшим голосом спросил Флойбек.

– Нет, в дом! Куда ж еще-то?

– Ага, злишься, – заметил мореход. – Злишься, потому что и самому страшно…

Арвельд присел у воды и тронул ее рукой. Из глубины не показалось ничье жуткое рыло, не высунулась когтистая лапа или осклизлое щупальце. Обычная вода, мокрая, как любая другая, только слишком уж медленно ходила она под рукой.

Они вошли в Ковш.

После второго шага дно ушло из-под ног, и воды сомкнулись над головой. Озеро погрузило их в тягучий зеленый сумрак, а в этом сумраке не то колыхались водоросли, не то скользили чьи-то тени. Чужие, неприкаянные… И снова зазвучали в ушах Арвельда вздохи и стоны, как в том городе, который он видел во сне когда-то давно, в прошлой жизни…

Ковш потянул в глубину, вниз, во тьму, к теням. Сгарди судорожно рванулся наверх, к свету, и вдруг почувствовал под ногами землю, а сразу вслед за этим оба вынырнули на воздух.

* * *

Они стояли по колено в пруду, зеленом от тины и ряски. Пруд напоминал озеро Спящего редана, но словно уменьшенное в сто раз. Из пруда поднималась на фигурной ножке чаша из старого мрамора, пожелтевшего и увитого трещинами. Фонтан.

Чашу до краев наполняла вода, но не болотная, а чистая, очень прозрачная и будто тяжелая на вид. На ней застыли лепестки желтых роз.

Вокруг стоял тенистый парк, запущенный, но красивый. Если бы не фонтан и не дорожки, усыпанные мелким песком, можно было принять его за лес. Солнечные лучи скользили сквозь вершины кедров, вспыхивали огоньками в каплях дождя на траве. Тянущая тревога исчезала, растворяясь под сводами старых великанов. И дышалось легко – хорошее было место, доброе. Другие здесь были хозяева, не чета тем, что обитали в Спящем редане.

Флойбек снял с ушей водоросли и переступил разбитый бортик фонтана. Он, щурясь, огляделся вокруг и вдруг замер.

– Арвельд… Арвельд, слышишь? Туда посмотри…

Невдалеке от фонтана на каменном постаменте стоял то ли петух, то ли павлин с ягодой в клюве. Арвельд сперва не понял, с чего Флойбек так разволновался, а потом его точно обожгло. Фазан, держащий вишню в клюве. Это был герб нынешнего королевского дома Лафии – Ланелитов.

– Не иначе, как мы попали в королевский парк, – изумленно сказал Флойбек. – Но как? Это уж мне совсем непонятно…

Они двинулись наугад по ближайшей тропинке, усеянной раковинами улиток. Хрустел под ногами мокрый песок.

Дальше от Фонтана парк уже не напоминал лес – в глубине мелькали статуи, беседки, скамьи, садовые руины. Попадались и озерца, но не такие как Ковш, а живые. Громко трещали лягушки.

Вот на дорогу вышел павлин. Высокомерно глянул, тряхнул драгоценным венчиком на куриной голове и отправился дальше, волоча за собой златотканый хвост.

Тропинка вильнула и вывела к граненой башне, сложенной из грубого темно-красного камня. Увеличь ее в сотню раз – точь-в-точь была бы крепостная башня от замка. Подобные садовые украшения в ту пору снова начали входить в моду. Эта отделана была особенно богато – кружевные решетки на окнах, водосточная труба и флажок-флюгер сверкали золотом. А над входом вилась надпись:

Павильон «Арсенал».


XV.


Внутри Арсенал своим убранством повторял идею зодчего. На стенах, обитых сафьяновыми шпалерами с золотым тиснением, развешано было оружие, все старинной работы.

Даже безделушки в Арсенале носили все тот же оттенок – латунные чернильницы, приборы для письма, статуэтки украшали кровавые гранаты и сумеречные аметисты. Громоздкая мебель, тускло блестя инкрустациями, почти не оставляла места.

Среди тяжелого великолепия светлым пятном выделялась фигура пожилого человека в дымчато-голубом. Седые волосы легкими волнами рассыпались по сутулым плечам. Он крутил в руках крышку от чернильницы, задумчиво глядя перед собой. Арвельд посмотрел на него, и сразу пришла на память голова изувеченной статуи, которую держал в руках на площади Мирча Наутек. Перед ними сидел король Аларих.

– Выходи, что прячешься, – негромко произнес вдруг король. – Я все равно тебя увидел.

Сгарди переглянулся с Флойбеком. Но Аларих глядел в угол. Раздался негромкий шорох, и из-за тяжелого секретера показался…

– Это и вправду я, – послышался знакомый голос. – Я снова пришел тебя навестить, мой король.

– И для чего ты явился в этот раз?

– Прошли слухи, что вы все еще живы. Я пришел убедиться, что это так.

– И умирать не собираюсь, – спокойно ответил Аларих. – Зря пришел. Напугать меня не выйдет, сам знаешь. Жаль только, что мне никто не верит.

– Это верно. Все считают, что государь Лафии сошел с ума и ловит отражение своего сына. Я сам это слышал, славный король. А что, правду говорят, что нынешней ночью осквернили вашу статую? Ей, говорят, отсекли голову, – Амальфея зацокал языком. – Это надо же, какое несчастье. Ничего, приставят новую. Новую голову всегда можно приставить к короне.

– Я найду на тебя управу, – все так же спокойно произнес Аларих. – Против любой напасти есть средство. Дознаюсь, откуда тебя принесло…

– А все просто, славный король. Ваш сын умер и оставил меня наследником. Не грустите, монарх, скоро вы отправитесь к нему!

Аларих сжал крышку чернильницы и, вскочив, запустил ею в демона. Но Амальфея растаял в воздухе, только звучало эхо: «Умер! Умер!»

Король упал в кресло, уронил голову на сложенные руки и глухо застонал. Сжал руками виски, вполголоса повторяя имя Серена, прося кого-то пощадить его. У дверей раздались тихие шаги. Аларих поднял голову и вздохнул с облегчением, увидев в дверях Арсенала невысокого светловолосого человека.

Лоран. Лоран Ласси. Странно, но его появление короля успокоило.

– Как ты напугал меня! Я уж думал, что он вернулся…

– Кто? – спросил Асфеллот, взглядом обводя пустой зал.

– Неважно.

– Мой бедный король, – прошептал Лоран. – Вам снова чудится…

Убедившись, что Аларих не смотрит на него, Асфеллот прошел к секретеру, у которого стоял Амальфея, и вытащил из кармана крохотную черную шкатулку. Открыл ее и бесшумно задвинул в дальний угол, за пыльные статуэтки. Спустя мгновение полилась нежная, едва слышная музыка. Лоран приблизился к королю.

– У вас тени под глазами, – тихо произнес он. – Вы опять плохо спали нынче ночью.

– Да, Лоран. Этой, как и прошлой, как и позапрошлой, как и буду, знаю, спать сегодня. – Аларих посмотрел на него. – Как ты похож на Расина… Ему лет столько же, сколько и тебе. И я так давно его не видел.

Лоран отвел взгляд и внутренне скривился – сравнение с королевским племянником, о котором часто говорил Аларих, его раздражало.

– Неужели его светлость ни разу вас не навестил?

– Как можно осуждать его? Тамошний престол всегда был не из легких, и у Расина дел невпроворот. Но… я писал ему. Надеюсь, он откликнется и приедет.

«Старый дурак! Только этого еще не хватало!»

– Когда, ваше величество?

– Может статься, скоро. Боюсь, не доживу.

«Ах, хорошо бы! Да только ты, чего доброго, еще меня похоронить успеешь…»

– Вы пили лекарства?

– Нет, мой мальчик. От них раскалывается голова, и тянет в сон.

– Вы губите себя.

– Тихо! – король прижал палец к губам. – Тихо, Лоран! – Аларих поднял голову, прислушиваясь к чему-то. Тонкая мелодия плыла по залу. – Ты слышишь?

– Слышу – что?

– Музыку, – Аларих, подняв брови, смотрел на него, и в его взгляде светилась надежда. Теперь он впрямь напоминал безумца. – Музыку. Я узнаю ее – любимая песня Серена. Она звучит, звучит, только совсем тихо. Нет, теперь меня никто не обманет! Это «Речная струна». – Аларих озирался по сторонам, ища источник, который бы уверил его, что на этот раз музыка настоящая. – Лоран! Неужели не слышишь?

Асфеллот опустил глаза, притворяясь смущенным.

– Ваше величество… Здесь только мы с вами.

– Слышишь?

– Нет. Здесь тихо.

Аларих встал, бестолково оглядываясь вокруг себя. Он двинулся в одну сторону, в другую. Асфеллот, напрягшись, следил, не подошел бы он к шкафу, но тут музыка стихла – у шкатулки кончился завод. Лоран подавил вздох облегчения. Король замер, прислушиваясь.

– Мой король…

Аларих обернулся.

– Мне нужно поговорить с вами. – Лоран приблизился к нему. – Я не знаю, что делать.

– Что такое?

– Сегодня мы поймали одного из грабителей со Старых верфей.

– Так, так, говори!

– Он едва не проломил голову одному из моих людей, а мы не могли ничего сделать. Его схватили на месте преступления, но он бежал, а если бы… – он заставил себя говорить медленнее, словно сдерживаясь. – А если бы у меня было…

– Ах, ты опять об этом, – Аларих досадливо поморщился. – Я не хочу даже слушать!

– Но, ваше величество!

– Нет! Знаю! Ты опять просишь полной власти над городом! – король махнул рукой. – Нет, мой мальчик, твое желание невыполнимо. Пока я хозяин в Лафии, творить суд ты не будешь.

– Но разве вы можете за всем уследить! – почти крикнул Лоран, начиная выходить из себя. – Город огромен! А Леккаду где успеть?! Он ведь уже…

– Стар, ты хочешь сказать? – Аларих выпрямился. Лоран закусил язык.

– Не молод, – глядя в пол, произнес он в ответ.

– Не молод, ты прав. Мой первый помощник – глава охраны уже много лет. Я доверяю ему во всем. Ну? – Аларих властно смотрел на него, овладев собой. – Я жду.

– Прошу прощения, – выдавил из себя Асфеллот.

– Вот так, Лоран. Помни, с кем говоришь. Это все, зачем ты хотел меня видеть?

Асфеллот кивнул.

– Тогда иди. Твоему королю нужен покой.

Лоран поклонился и направился к дверям. Выйдя из Арсенала, он остановился, ища взглядом, на чем бы сорвать злость. Затем быстро двинулся по ближайшей тропе, сбивая носком ботфорта цветы. Выждав немного, следом за ним направились двое друзей.

Подумать было о чем.

Часть вторая

Лафия бунташная

I

Днем пришло письмо из Лафии:

«Здравствуй, дорогой племянник! – читал Расин прямой, немного старомодный почерк короля Алариха. – Я обращаюсь к тебе именно так, потому что вправду желаю, чтобы его светлость князь Расин Ланелит здравствовал: не так много нас осталось в Светломорье.

Пошел восьмой год, как мы расстались. Я уже почти забыл, как выглядит мой племянник, да и ты навряд ли меня узнаешь. Твой дядя сильно постарел и мало похож на того короля Алариха, которого знал ты в детстве.

Должно быть, и ты изменился. Если бы я только смог тебя увидеть, знаю, многие хвори отступили бы. Надеюсь, ты не откажешь мне в этой просьбе. Как знать, может, это будет последний раз, когда мы с тобой встретимся…»

Письмо выскользнуло из рук. Расин сидел у окна, глядя на широкую долину Люмиона. Река вздыбилась, потемнела. Над Пятью колокольнями стояли тяжелые, налитые тучи, тревожно озаренные по краям солнцем. Неспокойно и грустно было на сердце.

И впрямь восьмой год… Неужели так скоро…

Они с королем вели переписку, но все урывками, по случаю. Каждый год собирался Расин съездить на родину, и всякий раз срочные дела оставляли его в Люмийском анклаве то на месяц, то на полгода. Сколько же всего пронеслось?

Смута, два неурожайных года, и долги, долги… Глухая нищета стояла в княжестве после старого правления. Последние мятежники сбивались в разбойные шайки и озорничали по лесам, народ теребили – совсем спасу не было. Жаловались окраины, прося защиты от притеснений Эрейского королевства. Ненасытная эта утроба иногда отходила от праздников и шумного безделья, вспоминала о былом величии и в голос заявляла о своих якобы правах на люмийский трон. Нынче королевство опять заегозило, чувствуя, что время в Светлых морях настало темное, и высшей справедливости искать было не у кого. Чувствовал это и Расин. По всему видать, не за горами новая война, быть может, пострашнее всех предыдущих…

В ту неспокойную пору Архипелаги друг другом интересовались мало: своих забот хватало. Но слухи о том, что король Аларих помешался, все же бродили, долетая даже до Люмийского анклава. Письма дяди, спокойные и сдержанные, сомневаться в его здравомыслии не позволяли, и все, что творилось в Светломорье, понимал он верно. Но теперь Расину сделалось не по себе. Припомнились и сплетни о странностях короля, и разговоры о беспорядках в Лафии, и то, как скоропостижно, а главное, загадочно ушли из жизни многие венценосные особы Светлых морей. Неужели это начало?..

– Как знать, может, это будет последний раз, когда мы с тобой встретимся, – повторил Расин. – Когда мы с тобой встретимся…

Он поднялся из-за стола и теперь стоя смотрел, как сгущались за окном грозовые облака. Сережка из горного хрусталя вспыхивала слезой, ловя солнечные лучи. В минуты раздумий, как сейчас, Расин теребил и дергал ее.

Кто-то взял его за руку.

– Сейчас ухо себе порвете, ваша светлость.

Князь обернулся.

– А, вы, Леронт…

– Вот почему вас не было за обедом, – Леронт поднял с пола лист бумаги и перевернул. – Из Лафии?

– Именно так.

– И что пишет ваш дядя?

– Да все то же. На востоке неспокойно, Светлые моря уже не те, и вообще, раньше и трава была зеленее, и солнце жарче… – князь улыбнулся. – Я пойду, прогуляюсь.

– Колдун утром говорил, что гроза будет.

– Вот и хорошо – землю смочит. А вы Лэма найдите. Вечером, часов в восемь, посидеть нужно. Разговор будет, – и он вышел из покоев.

Тучи пролились дождем над Пятью колокольнями.

Это была первая гроза в этом году, с оглушительным громом и ясными зарницами. В посвежевшем воздухе стоял запах молодой травы, сырой земли и медовый дух, что разливается после сильных гроз. Ребятня с визгом высыпала на улочки, чтобы повозиться в глине, возводя крепости и замки.

Расин улыбался, глядя на них, и приветливо кивал горожанам, снимавшим шапки. Когда-то и он так же лепил города из песка, представляя себя то королем, то воителем. И как все просто было в том песчаном городе! Если бы в жизни было хотя бы вполовину так же хорошо и понятно…

Князь стегнул коня и повернул в сторону зубчатой стены Государева леса.


Огоньки свечей теплились в граненом хрустале, брызгали разноцветными искрами. Светились золотые звездочки на корешках книг в сафьяновых переплетах. Сгущались за окном сумерки ранней весны. Пять колоколен отходили ко сну, а Расин все не возвращался.

Леронт встал задернуть бархатные гардины. Над зубцами крепостной стены, на сине-зеленом небе светился рожок месяца. Рядом с ним одиноко дрожала хрустальная звезда.

– Сквозь памяти глубокие туманы, – негромко начал граф, глядя на нее, – идя на зов стареющей луны… А вы помните, как дальше?

– Ищу я гавань в позабытых странах, – раздался сверху приятный голос, еле уловимо растягивавший слова на южный манер, – на вечных берегах моей весны. Знаете, кто писал?

– Князь Расин, кто же еще. Стихи почти десятилетней давности…

Послышался шелест ломких страниц, глухой стук книги, которую ставили на полку, и снова прозвучал южный акцент:

– А почему вы их вспомнили?

– Слезайте оттуда, Фиу, расшибетесь ненароком.

– Иду. Подержите-ка.

Леронт обернулся. Рядом с ним, на развернутой стремянке, стоял Фиу Лэм и вытаскивал фолиант с верхнего стеллажа, морщась от пыли. Граф принял тяжеленный том, и чародей спустился, подобрав полы мантии. Был он худощав, миловиден, а из-за вьющихся светлых волос и черного одеяния с белым воротником походил на молодую монахиню.

– Благодарю, – Лэм забрал свою пудовую находку и устроился в кресле.

Леронт откупорил бутыль «Люмийского истока» и разлил вино по бокалам. Напольные часы в деревянном футляре со звоном пробили восемь.

– Вы ведь так и не ответили. Я говорю про стихи Расина.

– Мне кажется, нам скоро предстоит путешествие в «гавань в позабытых странах», на родину его светлости. Нынче днем он получил письмо от короля Алариха, был сам не свой.

– Догадка верна, но в ту самую гавань вы не попадете, будьте уверены. Расин писал не просто про Лафию, а именно про город, где он жил когда-то. Там, «на вечных берегах весны» и остался Серен, который теперь никогда не постареет. На траурных портретах не стареют…

– Как я понял, король совсем плох, – продолжал граф. – Говорят, впадает в слабоумие, и по временам страдает приступами меланхолии.

– Да слышал я эту сплетню, – по лицу Лэма прошло брезгливое выражение. – Еще у себя на родине, на Юге, слышал. Там при дворе это привычный разговор, как о погоде обмолвиться. Но никого из тех, кто болтал, не могу назвать людьми достойными. – Фиу закрыл глаза и через мгновение открыл их. В его зрачках ярко горели две свечи.

Леронт покачал бокал, разглядывая в рубиновом напитке тонкую взвесь.

– И надолго едем, как думаете?

– Там видно будет. Если все хорошо, то к лету вернемся.

– А если нет?

– Ну, тогда за удачу. – Лэм взял бокал и протянул Леронту. Звякнул хрусталь.

– За удачу… – эхом повторил чародей и по-кошачьи прищурился, глядя на огонь.

II

Через три недели после этого разговора Расин уже был в Лафии.

Апрельский дождь пролился над городом до последней капли, и снова отразилась в морях безоблачная высь. Солнце клонилось к закату. Когда угасающее светило коснулось башен Лафардской арки, Расин шевельнулся, отпустил мокрые перила и двинулся дальше. Славный вечерок выдался, безмятежный, как вода залива в штиль.

Лестница с чугунными перилами начиналась у подножия Андорских высот и вела к воротам королевского парка. Между лестничными маршами в двадцать ступеней открывались смотровые площадки, обращенные в разные концы города.

Россыпью золотых огней лежала гавань. Вдоль нее берег облепили домишки Старых верфей с веселой и неунывающей беднотой, где все – Расин это знал – было настоящим: и горе, и радости, и городские легенды. С другой стороны растеклось море зелени, темное в сумерках, в котором посверкивают шпили Асфеллотских особняков. Золотые спицы ловят закатные блики, словно перемигиваясь. Вон гомонит, суетится в своих извилистых улочках Лафия торговая, ремесленная, оканчивая полный забот день…

Расин встал на верхней площадке и обвел взглядом город, чувствуя, как защипало в горле.

– Вот я и вернулся, – тихо сказал он. – А ты все такая же, как была…

Пальцы коснулись витого узора на перилах. Князь не глянул на него, без того знал, что это было. Лестницу строили давно, до смены династий, и остался кое-где герб старого правящего рода – скрещенные ветви лимонного дерева, в которых извивался серебряный змей.

Асфеллоты.

Уже триста лет не правят они на Востоке, их свергли за жестокость и мятежи против Лакоса, но изжить память о них вряд ли удастся. На всем здесь стоит их тяжелая печать, даже само слово «Лафия» – Асфеллотское. «Лимонный сад»…

Холодное скользкое серебро на ощупь казалось змеиной чешуей. Расин брезгливо убрал руки с перил, и тут же в спину уперся пристальный взгляд. Взгляд не враждебный, но князь по привычке обернулся так быстро, что любой на месте Леккада Селезня отпрянул бы. А глава королевской стражи и не моргнул: стреляная был птица. Абы кто правой рукой Алариха двадцать лет не продержится. При виде его отлегло от сердца: старый лафиец почти не изменился. Только серебра в бороде прибыло.

Селезень стоял перед князем на коротких кривых ногах, такой же, как и восемь лет назад, бодрый, кряжистый, заросший сиво-седым волосом. Стоял, засунув большие пальцы под ремень, и смотрел на князя снизу вверх. Смотрел долго, удивленно, а под конец одобрительно кивнул.

– Приветствую, Расин, – хрипловатым голосом выговорил он. – Вот и привелось свидеться, хвала Рыболову. Как вас нынче величать, не знаю даже, – он кашлянул, скрывая смущение.

– Величают «его светлостью», а тебе можно, как раньше, – в тон ему ответил князь. – Король Аларих извещен о моем приезде?

– Он ждет в Арсенале. Вы, небось, забыли уже, где это?

– Башня-семерик неподалеку от Фонтана. Помню. Нет, провожать не надо.

– Погодите малость, – Леккад остановил князя. Взял Расина за пуговицу, потянув на себя, как делал всегда, желая, чтобы его выслушали внимательно. Дремучие брови сошлись над переносицей. – Уважьте просьбу. Дядя ваш нехорош…

– Я наслышан, – коротко ответил Расин.

– Это видеть надо. Он, видите ли… гм… некрасиво выходит…

– Говори уже как есть.

– Отношения все выясняет с привидением Серена, царствие ему небесное. Сам не раз слышал. Сначала-то король признавал, что с ним вроде не все гладко, к лекарям обращался. Теперь бросил это дело. А вы потише, Расин, старое не вспоминайте, спрашивайте поменьше…

– …уйдите побыстрее, да и вообще, сели бы на корабль и отправились бы назад, – раздражаясь, закончил князь. – Прости, Леккад, я устал с дороги. Благодарю за совет, – Расин отнял пуговицу и направился в парк.

Селезень долго смотрел ему вслед, пока Расин не скрылся за деревьями.

…Хвойный запах кедров мешался со старыми воспоминаниями и кружил голову, как «Люмийский исток» доброй выдержки – мягко, звеняще. Расин шел самой глушью, не торопясь, растягивая радость встречи.

В глубине парка куковала кукушка. Нежный и тоскливый голос далеко разносился вокруг. Дробно застучал дятел.

Повеяло прохладой. Расин знал, что сейчас деревья разойдутся, и покажется Фонтан, заросший листьями белокрыльника. Когда-то стояла здесь часовня, где был погребен король из прежней династии. Вроде грозой его убило… Часовню давным-давно разобрали за ветхостью, а Фонтан оставили. Он доживал свой век безо всякого пригляда – нынешние обитатели Ла-Монеды его не жаловали. В пожелтевшей чаше скапливалась вода – всегда холодная, как лед. А на поверхности появлялись иногда лепестки желтых роз. Расин еще ребенком знал об этой странности. Откуда они брались, было загадкой: желтые розы в королевском парке не разводили.

Между деревьями мелькнул светлый мрамор Фонтана. А рядом с ним стоял, склонив голову, кто-то чужой. Был он хрупкий и невеликого роста, больше издалека не углядишь. В руках незнакомец держал желтую розу. Осторожно взял цветок, сжав в ладони, поднес руку к воде, и на холодную гладь скользнули лепестки, как поминальные лодки. Постоял еще c минуту, поднял голову и встретился глазами с Расином.

«Это еще что за новости», – с неприятным удивлением подумал князь.

«Кого это принесло на ночь глядя», – мелькнуло у Лорана.

Его светлости было не с руки задерживаться, и он двинулся дальше. Асфеллот проводил князя подозрительным взглядом. Тонкая бровь дернулась от неприятного предчувствия.

Вечер сгущался, и к Арсеналу подступала тьма. Расин, увидев издали светящиеся стрельчатые окна, остановился, чтобы унять сердце. Десять лет назад эта семиугольная башня из грубого камня казалась ему осколком настоящей крепости и внушала страх перед царственным родственником, который имел обыкновение решать здесь важные дела. Теперь же эта садовая башенка с крохотными зубцами так хрупко смотрелась под огромными деревьями, что хотелось взять ее в ладони.

Князь, замедлив шаги, подходил к раскрытой двери. Галька, усыпавшая дорожку, шуршала под ногами, ветки задевали по лицу, и все казалось – кто-то крадется сзади. В парке такое бывало, Расин не обратил внимания. Вот он остановился на пороге, глядя на старого короля, сидевшего за столом. А на столе, как и прежде, лежали бумаги. В строжайшем порядке. Расин, глядя на них, уже мог понять, где письма провинций Лафии, где приказы, где казначейские бумаги, а где переписка с посланниками.

Расин все стоял, не решаясь переступить порог, и смотрел на дядю. А король брал одно письмо, откладывал, хватался за другое, и снова оно ложилось на место. В этот вечер дела не шли. Тут Аларих поднял голову. Тяжело поднялся, только скрипнуло в тишине старое кресло.

– Расин… Ты!

…Лоран вздрогнул. Королевский племянник! «Так скоро!» – прошептал Асфеллот, растеряв на мгновение всю спесь. Он прокрался сюда вслед за Расином, движимый внезапно привязавшимся чувством тревоги. Его шаги и слышал князь. Теперь Лоран стоял в тени, прижавшись к стене. Сколько же времени прошло с того разговора – день, два? Какой же поганый ветер принес сюда этого князька?

Стой, Змееныш, приказал себе Лоран. Еще увидим, чего он стоит, может, жидок на расправу окажется, послабее Алариха, с сомнением подумал Асфеллот, вспомнив взгляд его светлости. Ладно, там видно будет.

Асфеллот окольными тропами добрался до королевского дворца. В королевской башне его знали, а потому не спросили, зачем явился. Лоран взлетел наверх и в мгновение ока оказался у покоев Алариха. Резким движением сдернул с пояса связку ключей, нашел нужный и сунул в замочную скважину.

Войдя в королевские покои, Лоран плотно закрыл дверь и прислонился к ней, обводя взглядом комнату. В следующий миг он оказался у шкафчика, проворно выдвинул все ящики. Нигде не было того, что он искал. За шкафчиком последовали ящики стола, секретер. Бумаги, книги, письменные приборы…

«Да где же он их прячет? Поди, и сам уже забыл, старый дурак…»

Асфеллот обыскал все, и уже собирался уйти ни с чем, как вдруг поднял глаза и встретился взглядом со своим отражением в зеркале.

Зеркало было старинное, в оправе из черненого серебра, осыпанной гранатами. А на подзеркальнике рядком выстроились пузырьки, флаконы, склянки с лекарствами. Дурманы, пустырники, сонные пионы – все, чем снабжали короля лекари, которых нашел сам Лоран Ласси.

Змееныш улыбнулся своему отражению, подошел к зеркалу и сгреб все, внимательно оглядев, чтобы на подставке не осталось и следа.

– Ищите теперь, ваша светлость, – ядовито сказал он. – Может, чего и найдете.

III

– … и сразу за пограничным островом попали в шторм. По-моему, меня до сих пор качает, – Расин улыбался. От волнения он все не мог усесться, и мерил шагами Арсенал. Пол в нем был сделан как шахматная доска, в черно-золотую клетку. – Что смешного, дядя?

– Ты вышагиваешь только по светлым плитам, как делал в детстве.

Расин посмотрел под ноги.

– Да, правда. А шкипером нашего корабля – вот совпадение! – оказался Рельт Остролист, сын Рэнона. Того стражника, который меня ребенком спас, когда я чуть со скалы не слетел. Он еще служит?

Тень прошла по лицу Алариха. Король не ответил.

– Служит? – повторил Расин, думая, что дядя не расслышал.

– Его убили за неделю до твоего приезда, – стараясь казаться ровным, ответил король. – Между Старыми верфями и Приморским рынком. Тело нашли на мелководье. Он… был бы тебе рад.

Расин помолчал, приходя в себя от этой новости.

– Убийц нашли?

– Где их найдешь на Старых верфях…

– Так у него на Старых верфях врагов не было, – Расин тряхнул головой. – Остролиста там уважали, он из той же бедноты вышел, и жена его рыбачка… Нет, тут другое. А случалось еще, что стражей убивали?

– Тяжелый разговор заводишь, Расин. Не об этом я хотел говорить сегодня.

– Так случалось или нет?

– Случается. За последний месяц не стало троих.

«Селезень умом, что ли, тронулся, – с возрастающим возмущением подумал Расин. – Ведь не водилось за ним такого раньше!» А вслух спросил:

– И что Леккад?

– У него под началом дворцовая и городская охрана. Приморье отдано помощнику, Лорану Ласси.

– Имя-то какое… Будто на старом языке. Постой, а он часом не… – Расин прикусил язык, не желая высказывать свою мысль.

– Да, похоже, что Асфеллотских корней. Лишний раз не говорит, но и за тайну не держит. Ну, вот ты уже и вскипел! А ведь и в глаза его не видал, – упрекнул Аларих.

– И большого желания на то не имею, хотя, видно, придется.

– А вот Леккад говорил, что дело свое он знает.

– Оно и видно. Граф Леронт дело свое знает, зато у меня в Пяти колокольнях стражника пальцем тронуть не посмеют.

Дела… Беседа нравилась Расину все меньше. Похоже, будет им с Леронтом отдых – на целый год вперед.

Среди бумаг стоял узкогорлый флакон из бледно-голубого стекла, с остатками темного настоя на дне. В похожие склянки разливали бальзамы. Князь взял его, вытащил пробку и принюхался.

– Положи на место, тебе рано голову лечить, – сказал Аларих.

– Как пустырником отдает… – Расин наклонил флакон. Темный настой тягуче пополз к горлышку. – Это от чего?

Не дожидаясь ответа, он спрятал флакон в карман. Лэм посмотрит, что за варево.

– Успокоительное. Облегчает засыпание, отгоняет дурные сны.

– Раньше ты как-то без этого обходился. Любомудр готовил?

Король невесело усмехнулся.

– Когда это раньше – лет десять назад? Твой дядя стареет, Расин, ты собрался это исправить? Что до Нения, то мы виделись редко – он живет на севере. Месяц назад я отправил Любомудра с письмом на Храмовую гряду… Пока о нем ни слуху ни духу. Не придет вестей до конца недели – отправлю корабль.

– Письма с Края морей идут долго, – заметил князь. – Возможно, поводов для тревоги нет. Пока – нет. Что думаешь по поводу Советников?

– Они приближаются к совершеннолетию, – ответил Аларих, – скоро смогут править самостоятельно. Я, как местоблюститель престола Светломорья, принадлежавшего сыну, готов благословить их на правление. Когда они с Нением прибудут сюда, возможно, тебе придется сопровождать их на Лакос. Это не входило в твои планы, я понимаю, но…

– При чем здесь мои планы, дядя Аларих…

В беседе прошел еще час. Расин касался то одного, то другого – династические смуты на Севере, распри вольных городов на Юге, дела морские – обо всем Аларих был осведомлен и на все имелись у него суждения. Князь начал успокаиваться. «Не так все и плохо, – думал он, не упуская ни одного жеста или слова короля, – а досужие языки везде найдутся…»

– Я тебя заболтал, а ты с дороги, – спохватился Аларих. – Будет день – будут разговоры. Пойдем.

– Бывало, ты и ночевал в Арсенале, – сказал Расин. – Нарушишь обычай ради дорогого гостя?

– Теперь я здесь не ночую, – отозвался король. – Когда я один, он чаще приходит.

– Кто это «он»?

– Непрошеный гость с того света, – совершенно спокойно произнес Аларих. – Помнишь проклятие зеркала, которое висело над Сереном? Оказывается, правда. Сначала я слышал только голос. Потом начал видеть его во сне. Года два назад он повадился ходить в виде образа, почти плотского. Как будто он с каждым годом… овеществляется, что ли… Либо остатки разума уходят из моей головы.

– Как это выглядит? – глядя ему в лицо, спросил Расин.

– Как еще может выглядеть отражение Серена? Примерно так же, как и сам Серен. Только… – Аларих помедлил, подбирая слова. – Я вижу его внутренним взором, как пришедшего с той стороны зеркала, точнее сказать не могу. Пока он появлялся в виде образа, был одинаков с лица. Стали появляться краски – пошли различия. У принца синие глаза – у этого зеленые; Серен был светловолосым, как ты – у этого волосы темные. И черты те же, да наоборот. И внутри… наоборот, если понимаешь, о чем я.

– И как он ведет себя, что говорит?

– Что может говорить зеркальное отражение? Кривляется да грозится сесть на место Серена. Просто гадостное видение, которое не может нанести вреда… Закончим. Мне противен этот разговор.

– Как скажешь, – Расин подошел к королю, тот оперся о его руку, и они направились к выходу. – Комнату мою, надеюсь, найду в целости?

– А то. После тебя, дорогой племянник, там полгода разбирали тайники с ракушками и рыбьими костями. Нашли засушенного краба. А когда затопили камин, там грохнуло так, что едва не снесло дверь.

– Да, я тогда стащил что-то у ювелира, в камин и спрятал. Ювелир-то наш жив?

– Жив, куда он денется, племянник…

IV

Ночь обняла Лафию. Загасила огни.

Из-за окоема показалась ладья месяца, поплыла по облачным волнам мимо звезд-маяков. Над горой месяц остановился, словно встав на мель, и глянул на приумолкший город.

Князю не спалось. До полуночи он бродил закоулками Ла-Монеды, дальними галереями, где пахло терпкими восточными духами и смотрели со стен иконописные лики королей прошлого. Здесь зыбкий, сомнительный лунный свет и особое, жившее в стенах дворца эхо выбрасывали странные шутки: в самый глухой час в лабиринтах коридоров порой слышались шелест одежд и мелодичные голоса Асфеллотских правителей.

Но Расин еще в детстве знал, что они и вправду являлись по ночам. Их приносили на крыльях сумерки. Всколыхнутся ли кроны кедров, прошуршит дождь по крышам или чайки закричат особенно жалобным, душу сжимающим криком – и повеет ледяной прохладой от призрачных плащей. Расин чувствовал на себе невидимые взгляды, и тогда ночная роса казалась ему алмазами на их платьях.

Потом князь вышел в залитый лунным светом парк. Тени стлались под ногами, шевелились, переплетаясь между собой, и все вокруг казалось таким же мгновенным, изменчивым и неверным.

В лицо подул свежий ветер-полуночник. И снова показался из-за деревьев старый Фонтан. Молочной белизной светились во мраке его раковины, ртутью в них лежала вода. Холодная, тяжелая…

Как часто в детстве Расин на спор бегал сюда один! И всякий раз боялся, так боялся, что сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах. А однажды пришел сюда с Сереном, и страха как не бывало. Будто ночь посветлела тогда… Сколько лет назад? Двенадцать? Да, двенадцать…

Впереди была целая жизнь. И они бросали на ветер это даровое богатство, а ему все конца краю не было, и каждый прожитый день казался лучше прежнего.

Вечерами они забирались на самую высокую башню дворца и смотрели, как тают в дымке хребты Архипелага, как зажигается в гавани сверкающая цепь огней. Расин думал тогда, что жизнь их не переменится, они будут жить вечно и никогда не умрут.

А потом Серен сгинул… Золото обернулось песком, ветер развеял его, унес в Светлые моря, откуда никому и ничему нет возврата. Тяжело, как тяжело, словно в склепе!

Впереди забрезжил свет. Расин сначала глазам не поверил, а когда сообразил, куда забрел, то едва удержался, чтобы не побежать навстречу. Смертная тоска схлынула, как волна прибоя.

Огонек светил в окошке садового домика, где с нынешнего вечера обретался новый жилец. Фиу Лэм не спал. Видно, читал свои тайные книги и варил зелья.

Подходя к домику, князь услышал голос чародея, беседовавший с кем-то. «Кто это у него в гостях?» – подумал Расин.

– Вы, ваша светлость? – откликнулся на стук Фиу. – Милости прошу!

Расин вошел.

– Как раз вовремя, – кивнул чародей. На горелке в углу кипело и булькало. Пахло тмином.

Лэм, судя по всему, уже обжился. Еще с утра не знали, что вечером тут останутся на ночлег, поэтому запах ветхости не до конца выветрился из стен. Но древнее барахло выволокли прочь, тюфяки просушили, пол и сундуки застелили ткаными коврами, и в домике воцарился тот дух, который всегда сопровождал Фиу – спокойствия и отшельничества, полного тайн.

Лэм и впрямь был не один: в колченогом кресле развалился огромный серый кот.

– Колдун, как и я, – сказал Фиу. – Из местных, пришел свести знакомство. – Чародей изъяснялся в своей обычной манере, так что было непонятно, шутил он или говорил всерьез. – А на вас лица нет, точно привидение повстречали.

– Да тут их полно, – ответил Расин, устроившись напротив кота.

– Забавно – мне ни одного не попалось. Что ваш дядя?

– Мы недолго с ним говорили… – начал было князь, но, наткнувшись на пытливый взгляд, махнул рукой. – Плохо, Фиу.

– Выходит, правду люди говорят?

Кот потянулся и сладко зевнул. Расин мрачно поглядел на него.

– Кажется, да.

Лэм загасил огонек горелки. Сняв кастрюльку, разлил дымящийся напиток по чашкам из пожелтевшего фарфора.

– И как проявляется его… болезнь? Он говорил с кем-то невидимым?

– Нет.

– Уже хорошо. Вы пейте прямо так, остынет – станет невкусным. Так что же? – чародей повозился в кресле, располагаясь поудобнее. – Может быть, король бросался вещами? Кричал чужим голосом?

Князь покачал головой.

– Тогда что?

– Фиу, он видит зеркальное отражение принца. Часто видит. Оно навещает дядю, изводит разговорами о смерти Серена, – Расин говорил через силу, – рассказывает о том, когда умрет король. Еще Аларих уверен… – он запнулся.

– Договаривайте, – велел Фиу, глядя поверх золотого ободка чашки.

– Дядя уверял, что отражение постепенно превращается в живого человека.

Минуту в комнате стояла тишина, только чуть слышно урчал кот.

– Отражение, – задумчиво повторил чародей. – Отражение в зеркале… Какая странная фантазия! А почему он решил, что это именно отражение?

– Видите ли, Фиу, – неохотно сказал князь. – Это наше больное место. Темная семейная тайна. На Серена зарок был положен – до семнадцати лет в зеркало не смотреть. Даже не то, чтобы не смотреть… В глаза своему отражению не всматриваться. Будто бы выйдет оно из зеркала и живого затянет на тот свет. Отчего, почему так – я не знаю.

– Кто знаком с подробностями? – спросил Фиу.

– Нений Любомудр. Он-то и велел все зеркала убрать из дворца подальше. Но Любомудра сейчас не спросишь: старик пропал без вести.

– Да, этот зря болтать не станет, – Фиу отпил из чашки. – А вы ведь раньше об этом не говорили.

– Мало радости рассказывать, да и повода не было. Понимаете, Аларих очень любил Серена, только совесть его точила, что Лафии выпала такая честь – посадить принца на престол Светломорья – а принц родился, как бы так сказать…

– Порченый, – договорил Фиу. – Уж меня можете не стесняться, ваша светлость, – он раздраженно дернул бровью, – только, можно подумать, Серен напросился явиться на свет в какой-то определенный день и заполучить такой подарок! Когда, кстати, он родился?

– Двадцать пятого апреля.

– День как день, – пожал плечами Лэм. – Вы по какому летоисчислению назвали?

– По общему, разумеется.

– А если… если по другим считать? – Фиу, не дожидаясь ответа, начал загибать пальцы: – По староэрейскому – двадцать пятое мая, по северному – одиннадцатое, кажется, ноября, по древнелафийскому… – он помолчал, считая, – тридцатое мая. А в какой час он родился?

– Ближе к полуночи.

– Тридцатое мая, ближе к полуночи, и еще пять часов. Но тогда тридцать первое. Ваша светлость, так это же…

– Последний день мая, – Расин удивленно посмотрел на Лэма, – неужели Самхат?

– Он самый, – кивнул Фиу. – Великий Асфеллотский праздник.

– День их прошлого воцарения на Лафии, кажется.

– Не совсем. Просто все важные дела Асфеллоты на Самхат намечают, верят, что тогда удача будет сопутствовать. На самом-то деле корни праздника древнее, – Лэм сделал еще глоток. – Я слышал, это их первый день на земле, от него Асфеллоты и отсчитывают историю. Любопытно как: день рождения Серена по их летоисчислению приходится прямо на Самхат.

Князь допил отвар и поставил чашку:

– Что, по-вашему, это должно обозначать?

– Пока не знаю. Может статься, чистая случайность. – Лэм помолчал и вдруг спросил: – Кстати, насчет зеркал… Асфеллоты ведь их всегда с собой носят, вы замечали?

– Их многие носят, – возразил Расин. – Что до этого племени, то у них склонность к самолюбованию и вовсе границ не знает…

Князь замолчал, чувствуя, как клонит в сон. Он закрыл глаза, думая, что посидит так минутку и уйдет. Но дремота тут же сморила его.

– Вот и ладно, – сказал чародей. – Спите на здоровье, нечего впотьмах шататься, если тут привидений полно, – он задумался. – Конечно, если есть день в году, то кто-то должен в этот день родиться. Так что с этой стороны и впрямь случайность. Но ведь Серен, как ни крути, родился не простым человеком. Еще заклятие это откуда-то взялось! Отражение выйдет из зеркала… И зеркала они не зря с собой носят, это у них вроде оберега с давних пор… Ты как думаешь? – но кот закутался в хвост и более не склонен был к беседе. – Да, пора спать. Утро вечера мудренее. Надо бы узнать, что ж такого случилось в Самхат, что на свете завелась такая пакость, как Асфеллоты. – Фиу встал и задул свечи.

Когда огоньки погасли, ночь за окнами чуть посветлела. Пол застелила серебряная тканина лунного света, и на ней долго еще рисовался силуэт чародея, который смотрел на небо и вполголоса разговаривал сам с собой.

V

Наутро князь проснулся от стука в дверь. Он заспанно огляделся, не сразу поняв, где находится. Косые солнечные лучи кисейной занавесью висели посреди комнатки, в них застыли пылинки. Вокруг громоздились мозаичные столики, секретеры и кресла с потертой обивкой, а на них лежали сумки и тюки, еще не разобранные с дороги.

Самого хозяина уже и след простыл, кота тоже. «Кот, – подумал Расин, глянув на кресло с клочками серой шерсти, – тут вчера кот лежал, Лэм с ним разговаривал». Он улыбнулся, припоминая вчерашний вечер.

Стук повторился.

– Эй, Фиу! – послышался снаружи голос Леронта. – Расин не у вас?

– У меня, – откликнулся князь. – Проходите.

Граф вошел, с любопытством оглядывая диковинную обстановку.

– Доброе утро. Вот где наш колдун себе гнездо свил, – заметил он. – Его любовь к старью переходит все границы. Неужели ему во дворце места не нашлось?

– На то он и Фиу, – ответил Расин, потягиваясь. – Я предлагал, он сам сюда попросился. Во дворце, мол, суета, все путаются под ногами и мешают думать.

– А где он сам?

– Видимо, отправился по своим колдовским делам. Вы завтракали?

– Нет, вас ждал.

– Что ж, тогда идем.

Расин встал и тут же вспомнил давешний разговор про Асфеллота, близкого к королю. «Вот сейчас и увидим, что за птица», – решил князь.

Вопреки ожиданиям, чужих за утренним столом не было. Завтракали вчетвером с королем и Леккадом. Прислуживал старый Кассель, помнивший живыми еще родителей нынешнего короля. А этот заметно сдал, с грустью заметил князь, глядя на исхудавшее лицо и седые кудри слуги.

– Послушайте, – тихо обратился Расин к Леронту. – У меня к вам просьба будет: вы после завтрака наведайтесь в гавань, гляньте свежим глазом, что к чему. Может, чего любопытного насмотрите. – Тот кивнул.

После завтрака Расин с Селезнем спустились в город.

– Вечером дядя обмолвился о каком-то Асфеллоте, – невзначай сказал Расин, – которому ты будто бы доверяешь как себе. Познакомил бы.

– Здесь-то его величество лишку хватил, – ответил Селезень. – Не родился еще такой человек, кому бы я как себе верил. А ежели Асфеллот, так это король про Лорана говорил.

– Давно он в охране?

– Уж лет пять. Годок назад я его в гавани старшим поставил, так он махом порядок навел, даже Старые верфи поутихли, а там всегда неспокойно было. Хвалю.

– По мне, так на Старых верфях делать нечего, – пожал плечами Расин, – тамошний народ свободу любит, но край знает. А кто твоего Лорана в стражу привел? Ручались за него?

– Сам пришел. Так и служит верой и правдой.

Расин при этих словах усмехнулся.

– А не показалось странным, что Асфеллот попросился на королевскую службу? Ланелиты им всегда костью в горле сидели, а тут – «верой и правдой».

– Он не королю служит, а родному городу, – назидательно ответил Селезень. – И нечего меня в сомнения вводить, ваша светлость.

От лестницы расходились улицы в разные концы города. Из них улица Цехов была самой широкой и нарядной: тут обитали казначеи, цеховые старшины и прочее ремесленное начальство. Ножницы, сапоги, кренделя и прочие знаки мастеров торчали повсюду: покачивались над дверями, свисали с балконов, флюгерами вертелись на крышах.

Через поворот улица вывела на площадь, посреди которой торчал черный, словно обугленный, чумной столб. Серебряные цифры обозначали год, когда моровое поветрие скосило четверть столицы. С одной стороны площадь опоясывал Мраморный дом, где размещалась Лафийская палата мер и весов, с другой вился узор ограды монастырского сада. Оттуда сладко пахло калачами, которые выпекали каждое утро на продажу монахи.

На площади дневная стража сменяла ночную, собирались на доклад десятники. Расин, встав за спиной у Селезня, внимательно их разглядывал. Народ был неприятный – наглые, откормленные рожи, иначе сказать трудно.

– Цвет защитников столицы? – спросил Расин.

Леккад ровно кивнул.

– И что, люди им доверяют свои беды и просят помощи?

– Для этого, ваша светлость, монастыри придуманы и прочие премудрости, – строго ответил Селезень. – А стража как раз для другого.

– Этот Лоран? – князь указал глазами на стоявшего поодаль молодца в наряде городской стражи.

– Нет.

– Вон тот?

– Да покажу, покажу я, успокойтесь бога ради! – одернул его Селезень. – Дался вам этот Ласси! Не в добрый час помянул король Аларих!

«Про Асфеллотов мне хоть когда помяни, все не в добрый час будет», – подумал Расин.

Но показывать не пришлось. Князь узнал сам, а узнав, удивился, как мог сразу не понять. Лоран стоял в той же позе, что и вчера, у Фонтана, только заложив руки за спину, и выслушивал стражника. Ростом он был тому чуть выше пояса, но глядел свысока.

Заметив Селезня, Асфеллот оставил стража и легким шагом двинулся к Леккаду.

– Доброе утро, – Лоран отвесил чуть заметный поклон и уставился на Расина.

– Приветствую, – ответил князь.

– Вы прибыли вчера, ваша светлость? Как прошло путешествие?

– Слава богу, без приключений.

– В таком случае, вам повезло, – заметил Лоран. – По морям ходить нынче опасно, судя по слухам.

– Не было бы опаснее в городе, сударь. Это тоже судя по слухам.

– Мы с Леккадом позаботимся о надлежащей охране высокой особы, ваша светлость, уж будьте уверены.

– Только на вас и уповаю.

– Желаю приятного пребывания в Лафии, князь. – Лоран еще раз поклонился. «Провалиться бы тебе».

– Благодарю, господин Ласси. – Расин вернул поклон. «Змея Асфеллотская».

Лоран направился к своему отряду. Дневная стража заступила на пост.

Селезень, который принял обмен любезностями за чистую монету и остался весьма доволен встречей, взял Расина под руку.

– Вот сейчас бы и чарку за знакомство, – сказал он. – Самое время.

– Успеется. А где бы ты посоветовал?

– Я все там же столуюсь – на Проездной рыбной улице, против часовни. Лоран больше в «Золоченый вертел» захаживает.

«Неплохо для стражника», – мелькнуло у Расина.

Они миновали Мраморный дом, и вышли под арку на улицу Доброго улова, где над каждой дверью вырезаны или нарисованы были фигурки рыб. Князь, разглядывая морских окуней, камсу, белуг, палтусов, вспоминал, кто жил в этих домах, спрашивал, Леккад рассказывал.

С Доброго улова вышли на Гаванский спуск, густо заросший лиственницами и старыми кустами сирени. Откуда-то донеслись мелодичные, тонкие удары часов, вслед за тем еле слышно полилась старинная мелодия лафийского морского гимна.

– Гильдейская торговая школа, – вполголоса сказал Расин.

– Что? – переспросил Леккад, оторвавшись от своего рассказа.

– Часы бьют на башне гильдейской школы, – повторил князь. – И фальшивят немного, как раньше. Так и не настроили… Что сейчас в том доме?

– Да купцов учат, как и прежде.

– Зайдем, Леккад.

Башенка часов с розеткой и разноцветным циферблатом выступала из зелени сада. Над ней весело полоскался флаг городской торговой гильдии.

В школе, которой лет было за сотню, преподавали основы навигации, ведение счетов, историю, наречия и нравы краев Светломорья. Почетными гостями были здесь при жизни родители Расина, служившие посланниками, и сын частенько лазил на задворках особняка, играя во «взятие корабля пиратами». Хотя играть запрещалось: от школы было рукой подать до Мальтиада – тайной гавани, куда вставали на якорь особые корабли. В саду рос великанище вяз, на котором Расин когда-то вырезал свое имя, присовокупив к нему разные титулы, правдивые и вымышленные.

Все это князь вспомнил так ясно, будто только вчера сидел под вязом и ковырял шершавую кору. И так же сильно захотелось зайти в тот сад – глянуть, жив ли еще старый исполин.

– Постой, Леккад, я сейчас, одна нога здесь, другая там, – сказал Расин и шагнул на тропку, выползавшую из кустов.

К его радости, здесь почти ничего не изменилось. Особняк подновили, выкрасив в новый цвет, и освежили мозаичное панно над входом, изображавшее карту Архипелагов. За садом по-прежнему не следили, и ему это шло на пользу – разросся, прямо целый лес. Старый вяз стоял там же. Расин глянул на него и застыл.

Под деревом сидел на корточках человек в одежде стражника – синяя куртка, из разрезов которой торчала серая ткань, и закрывал плащом лежавшее на земле тело. Из-под плаща виднелись те же цвета городской стражи.

Князь шевельнулся. Под ногой хрустнул сучок, и стражник вскинул голову.

– Кто такой? – грозно спросил он.

Расин приблизился, не сводя взгляда с мертвого.

– Что случилось?

– Что бы ни случилось, разберемся без вас, сударь, идите своей дорогой!

– Не хотите говорить мне, скажете Леккаду. А я послушаю.

Стражник изменился в лице, но тут же резво вскочил – к ним торопливо, продираясь через кусты, шел сам Селезень. Встав около, он засунул большие пальцы под ремень и засопел.

– Дали, – обратился он к стражнику. – Рассказывай.

Услышав старинное имя, Расин впервые внимательно посмотрел на того, к кому Селезень обратился. Так и есть – тоже Асфеллот, хотя не такой заметный, как Лоран.

– Не из моего отряда, – начал Дали. – Из ночного десятка, час назад его у гавани встретил. Спросил – почему здесь, он ответил, что на Гаванском спуске встреча назначена. Вроде кому-то деньги собирался вернуть. Потом я крик услышал, прибежал – все, – стражник кивнул на тело. – Я послал за Лораном, чтобы доложить.

– Пусть откроет плащ и покажет рану, – так, чтобы слышал только Селезень, сказал князь.

– Я знаю, что делать, Расин!

– Сейчас же.

Леккад, багровея, повернулся к Расину и схватил его за пуговицу.

– Ваша светлость, подмогу ценю, но без советов как-то раньше обходился! – свистящим шепотом сказал он. – Я своим доверять привык, и прошу… прошу…

– Не вмешиваться не в свое дело, так?

– Именно!

– Я учту, Леккад, – краем глаза князь заметил, как шевельнулись кусты у стены, и тут же в траве ярко сверкнуло. Дали поднял с земли кинжал, какие носила стража. Клинок был чистым.

«Его здесь не было, – пронеслось в голове Расина. – Не было, трава невысокая, затеряться негде, я бы увидел…»

– Дождешься Ласси – передай, чтобы вечером был у меня. – Дали кивнул. – Извините, Расин, но я вас сопровождать не смогу.

Князь кивнул и двинулся вон из сада.

Выйдя снова на Гаванский спуск, он постоял на улочке, успокаиваясь. Строго говоря, Леккад прав, упрекать Селезня не в чем – князь бы первый дал от ворот поворот всякому, кто позволил бы себе сунуть нос в его дела. А пока Расин ничего определенного сказать не мог.

«Неужели мне глаза застит, – неожиданно подумал он, – и я врагов ищу на пустом месте… Но до чего же гадко все это…»

«В каких-то делах чувства – плохой советчик, – часто повторял Фиу Лэм. – А вот чутье – во всех делах хороший». Только как отличить одно от другого, чародей не говорил. Видимо, считал это вполне очевидным.

А ведь у стражника на поясе болтались пустые ножны… И клинка рядом не было.


Кинжал, который поднял Дали, и вправду был не его. Свой он вытащил из-под плаща, которым укрыл тело. Клинок был в крови по самую рукоять.

– Ты все слышал? – коротко спросил стражник, обернувшись к кустам.

За кустами, на ступенях дровяного сарая сидел Лоран. Он потер подбородок и кивнул. Встал и подошел к приятелю.

– Еле развязались, – сказал он. – Что вы с ним не поделили?

– Новичок. Сунулся в Мальтиад, – Ласси вздрогнул, – а ты сам знаешь, чей корабль там стоит.

– Он увидел?

– Там бы только слепой не увидел. А приказа на стоянку в гавани не было. Он и ринулся Селезню докладывать, я едва уговорил повременить. – Дали вытер свой клинок о траву. – Кто это был, со стариком?

– Королевский племянничек, будь неладен. Принесло на нашу голову.

Дали удивленно поднял голову.

– То-то я смотрю, лицо знакомое! Будто Серен-покойник. И зачем пожаловал?

– Видимо, тоска заела по родным берегам. Гм… А ведь он твои пустые ножны увидел, Дали. И Селезню что-то на ухо сказал – видно, рану велел посмотреть. Твои люди далеко?

Второй Асфеллот кивнул головой в сторону Мальтиада.

– Через минуту должны быть.

– Давай-ка бегом двоих в городской одежде. Княжич вроде в сторону Приморского рынка пошел, пока будет по Гаванскому спуску бродить, они догнать успеют. – У Дали округлились глаза. – Чего вылупился? Нет, пока только следом походят, поглядят, что делал, куда ходил, с кем. Вечером расскажешь. Все понял? Исполняй.

VI

Дали разделался со стражником бесшумно и умело, потому был уверен, что свидетелей не будет. Однако он ошибся. Все происшедшее под старым вязом видел один-единственный человек, который накануне вечером забрался на чердак особняка покопаться в рухляди, и остался там ночевать. Он видел все, от начала до конца, из крохотного окошка. Потом с не меньшим вниманием и тревогой наблюдал продолжение. Взгляд его с отвращением перебежал с одного Асфеллота на другого, метнулся мимо Селезня и остановился на Расине. Пришелец рассматривал князя с возраставшим удивлением, затем отодвинулся от оконца и в раздумье присел на краешек поломанного стула. Вдруг он вскочил, точно его подбросило, и кинулся к черному ходу, которым попал на чердак.

…Расин стоял перед гончарной палаткой на Гаванском спуске, где рядами расставлены были горшки, крынки и плошки, а сам краем глаза наблюдал за нищим, который тряс на углу своей кружкой для подаяний.

«Если он и сейчас поплетется за мной, значит – не показалось, – думал князь. – Упитанный какой нищеброд, у меня бы живо работать отправился…»

Он отошел от палатки, спустился в погребок, где торговали вялеными фруктами и орехами – старый погребок, знакомый еще с детства. Там, на его памяти, был второй ход, весьма удобный для побегов от воспитателей.

Ход и вправду остался, им Расин и вышел на другую сторону улицы. Там прислонился к стене, не сводя глаз с подозрительного нищего.

Тот терпеливо стоял на малолюдной улочке, не обращая внимания на прохожих, звенел медью в кружке, а когда князь, как ему показалось, уж слишком задержался, приблизился к погребку и глянул в оконце. Расин усмехнулся.

Бросив воробьям горсть орехов, он осмотрелся, взобрался по карнизу на плоскую крышу сарайчика; оттуда спрыгнул на задний двор, вспугнув кур. Через низкую калитку вышел на Глухую рыбную улицу, откуда с Гаванского спуска прямым путем поворотов пять, да и был таков.

Слежку Расин распознал сразу, но решил, что к нему прицепилось обычное гаванское жулье, приметившее нового человека, да еще одетого на чужеземный манер. На Лорана и не подумал.

Задумавшись, Расин несколько раз сворачивал в тупички, которых по улице было много – на то она и звалась Глухой рыбной – наконец, вышел к Приморскому рынку, и на маленькой площади против Моряцкой часовни снова увидел своего попрошайку. Тот о чем-то трещал с разносчиком мелкого товара. Это, надо думать, второй. Князь оглядел обоих и пошел своей дорогой.

На рыночных рядах разносчик нагнал князя, и дальше толкался от него шагах в двух, что даже в сутолоке было заметно. Расин разозлился. За полчаса он облазил лавок двадцать, да все в таких местах, что с лотком еле протиснуться можно было, раза два прошелся разносчику по ногам – великодушно простите, сударь! – в обжорном ряду пролил на него горячий бульон, потом незаметно дернул завязки лотка, отчего тот пополз вниз, а весь мелочный товар раскатился по мостовой.

За последними телегами рынка открылся переулок с ободранными домишками и деревцами на крышах, где на веревках сушилось латаное белье. В конце переулка блеснула ослепительно синяя полоса моря.

Расин остановился, прищурившись от серебряной ряби. Свежий ветер ударил в лицо, над головой что-то качнулось и ржаво заскрипело. Князь поднял глаза. «Мокий-брадобрей, – красовалось на жестяной вывеске. – Пиявки». Расин перечитал надпись, украдкой глянул через плечо на разносчика, который снова маячил за спиной, и спустился в лавку.

После солнечного дня лавка показалась подземельем. Свет в пиявочное царство проникал из двух оконцев под самым потолком. В сумраке стоял тот запах, про который говорят, что он глаза ест: пахло то ли нашатырем, то ли кошками. В углу висело кривое зеркало, вдоль стен прибиты были покосившиеся полки, завешенные линялой тканью.

Правду сказать, желающие побриться, освежиться и отворить кровь в лавку толпой не стояли. Был там один Мокий.

Брадобрей стоял спиной к дверям, упершись коленом в стул, и точил огромные ножницы. Расин, глянув на его бычью шею, рыжие волосы и фартук, прошитый красными нитками, понял, что перед ним «рыдварь»: так насмешливо, подражая их говору, называли жители столицы выходцев из гористых поселков, особенно тех, что шли в лекари и брадобреи.

Князь вытащил монету и постучал ею по столу.

– Денек добрый.

– И тебе того, коли не шутишь, – пробасил в ответ Мокий, даже не обернувшись.

– Дело у меня, – князь, убедившись в своей догадке, перешел на говорок, перенятый еще в детстве у Селезня, которого он любил передразнивать.

Мокий глянул через плечо на безбородого Расина, оценил, что много тут не заработаешь, и собрался было вернуться к ножницам, но тут приметил хорошую одежду князя.

– Волосы подровнять? – спросил он.

– Подровнять, да не свои, – ответил Расин. – Брату бы моему бороду сбрить.

– А где брат-то?

– У дверей стоит.

– Так чего нейдет? Или безногий?

– Боится, вот и нейдет. Ему десяти лет отроду деревенский цирюльник полщеки отхватил, с тех пор сам только бороду и стрижет. Знаю их, говорит, лодырей проклятых, лишь бы деньги задарма брать, – Мокий недовольно свел брови, – а назавтра смотрины, хоть бы чуть его облагородить. Как есть пугало. – Расин подошел к брадобрею и доверительно склонился к его уху: – Только ты сразу хватай, прямо как зайдет, а то ведь опять убежит.

– Не извольте беспокоиться, – пообещал Мокий. – Тащите сюда братца.

Расин выскочил из лавки.

Соглядатай стоял на углу, торгуясь со старушкой, продававшей каленые орехи.

– Почтенный! – воскликнул Расин. – Да, вы! Уделите минутку!

Разносчик прищурился и отошел от торговки.

– Вы местный? – спросил князь. – Лафиец?

– Чего надо вашей милости?

– Да сущую мелочь! Присмотрел в лавке кое-что, а как называется – забыл! – Расин в досаде хлопнул себя ладонью по лбу. – Напрочь вылетело! Случится же такое! – он бросил на лоток мелкую монетку.

– Беде грех не помочь, – осклабился разносчик и последовал за князем.

Расин, ступив во владения брадобрея, схватил помощника за шиворот и крикнул Мокию:

– Господин брадобрей! Пожалуйте!

Мокий сцапал добычу и притянул к себе.

– Да, бороденка-то поганенькая, сразу видно, сам стрижет. Ну, ничего, сейчас подправим! – он крепко ухватил «брата» за бороду, как вдруг та отлетела от подбородка и осталась у него в руке. Разносчик, не удержавшись, свалился на пол. Посыпались банки.

– Чего творишь, деревня?! – завопил он.

– Куда ж ты на посуду завалился, свинья! – возмутился в ответ Мокий. – Ты посмотри, все стекло мне побил! И бороденку свою козью забирай, я еще не начал, а уж брить нечего!

Князь не стал дожидаться, чем дело кончится, и в мгновение ока взлетел по щербатым ступенькам. Перед ним тянулся переулок, откуда начинались Старые верфи – старинные приморские улицы, где можно было мигом затеряться без следа.

VII

Старые верфи вовсе не изменились. Их узенькие улочки, заставленные цветочными горшками, перетянутые веревками с бельем, весело карабкались вверх и сбегали вниз по взгоркам. В просветах между домами вставала литая синяя полоса моря с корабельными мачтами. Пахло копченой рыбой, где-то скворчала яичница. С крыш, хлопая крыльями, срывались голуби. На карнизах и ступенях чинно сидели коты.

За Расином из окошка наблюдал дед, должно быть, местный старожил. Наблюдал долго, потом осторожно окликнул:

– Шударь не из городшкой штражи?

Князь поднял голову:

– Нет, что ты, моряк, – так звали себя жители Старых верфей. – Я сам по себе. А что, не рады здесь городской страже?

– Ишшо бы рады! – с сердцем ответствовал дед. – Душегубы проклятые! Тьфу! А ты гуляй шебе, моряк, коли хороший человек, – и старичок исчез из окна.

Расин двинулся дальше, перешагивая через горшки с геранью. Следом увязался чей-то ручной баклан – тут всякую живность прикармливали. Князь свернул наугад и оказался в переулочке, заваленном рваными рыбачьими сетями. И тут за легкими шажками птицы он различил человеческие шаги, будто кто-то шел босиком. За ним. Расин повернул голову, но тут же за спиной раздался умоляющий голос:

– Не оборачивайтесь, сударь, богом прошу! Клянусь, я вам плохого не сделаю! – говоривший был молод. Кроме того, взволнован и, кажется, сам боялся князя до смерти.

– Кто вы? – спросил Расин.

– Бедняк, сударь, житель Старых верфей. Мое имя ничего вам не скажет!

– Тогда почему бы не обернуться?

Говоривший помялся.

– Нет, сударь, так оно надежнее. Кто знает, а ну как мне это боком выйдет… Хотя, кажется, не большие-то вы друзья с Лораном Ласси.

– Угадали.

– Тогда выслушайте меня! Держались бы от него подальше, сударь! Добра от Асфеллотов не жди. Парнишку-то у гильдейской школы зарезал Дали, а, поди, на жителей Старых верфей свалили!

Расина точно кипятком ошпарило.

– Вы видели?!

– Да, видел! Своими собственными глазами! Думаю, заметил он чего не надо, вот и поплатился. И Остролиста, другого стражника, тоже Асфеллоты прибили, это я уже от других слышал. Рэнона хватили камнем по голове и сбросили в море, а незадолго до того он крепко поссорился с Лораном.

– Погодите… Из-за чего?

– Точно не знаю, но, думаю, из-за гаваней. Здесь все, сударь, из-за гаваней. В потайных местах целый флот можно укрыть, шутка ли! Там иногда яблоку негде упасть.

– Что за корабли заходят?

Голос незнакомца упал до шепота.

– Пираты, сударь…

– Вы уверены? – Расин попытался повернуть голову, чтобы хоть уголком глаза разглядеть таинственного советчика, но тот заметил:

– Не оборачивайтесь, иначе убегу!

– Хорошо, продолжайте.

– Старые верфи об этом давно знают. Частенько сам Черный Асфеллот наведывается, прямо по городу шастает! Наши рыбаки его раньше-то встречали, кой-кто в лицо знает, да и кораблик заприметили. Нынче зимой наши одно судно пожгли, так на следующий день шести домов не досчитались. Лоран скоро все Верфи изведет, здешний люд ему поперек горла…

– Кто сейчас капитан гавани?

– Да все тот же – Фереш Ракоци.

– Что с ним сталось? – поразился князь. – Он же был честный старик!

– Будешь тут честным, когда дочь с зятем убили, а внук, по слухам, пропал без вести.

Расин слушал и чувствовал, как кровь заливает ему лицо.

– Есть ли среди стражи те, кто верен королю?

– Стало быть, кто не Асфеллоты. И кто появился не раньше трех лет назад, их Гусак подобрал самолично.

– Гусак? – переспросил князь. – Селезень, что ли?

– Он самый. Старый хрыч королю предан, только умом не вышел. Остролист посмекалистей был, то и Лорана ненавидел. Чувствовал, что тот неспроста в стражу-то заявился, – человек помолчал. – Можно еще долго говорить, но главное я сказал… Вы сможете хоть что-то передать королю? Он вас послушает?

– Дядя? Надеюсь.

– Как это дядя? – удивился незнакомец. – Вы кто ж будете, сударь?

– Расин. Расин Ланелит.

Невидимый собеседник охнул.

– Младший принц! Благослови боже…

– Стойте!

– Прощайте, прощайте, ваша милость! Удачи вам и будьте осторожны! – Расин услышал быстрый топот босых ног по булыжнику. Он обернулся.

– Да постойте вы! Я еще…

Но увидел только мелькнувшую за поворотом серую рубаху. Лоцман подводного города удрал наутек, в очередной раз оправдав свое прозвище.

– Я дорогу назад хотел спросить…


Фиу Лэм в то утро проснулся рано. Он не стал беспокоить князя, разбудил кота и в его сопровождении покинул садовый домик.

Солнце золотило верхушки кедров, ослепительно вспыхивая сквозь просветы в кронах. Роса дрожала и переливалась разноцветными огнями. Белые космы тумана уползали прочь, прячась под мостами.

Кот, фыркая, обходил места, где было совсем свежо. Около одному ему известного логова он мяукнул, обещая вечером прийти опять, и скрылся.

В городе Лэм позавтракал, потом бродил по незнакомым улицам, долго бродил, расспрашивал, наконец, в безымянном переулке, таком узком, что двое еле могли разойтись, нашел то, что обычно искал в любом городе.

Переулочек наполнен был лавками и погребками, в которых продавали все, что душе угодно. Оговоримся сразу – душе чародейской. Простой люд не совался. Торговали порошками, зельями и книгами со всех краев Светломорья. Обитали здесь и особые ростовщики, сбывавшие драгоценности, чья цена была тем ниже, чем более сомнительную историю они имели. Никто бы не поручился, что, прикупив здесь кольцо или браслет, нельзя было потащить за собой чужую беду, проклятие или того хуже.

Лэм заглянул наудачу в дверь без вывески. Слабо звякнул колокольчик на красном шнурке – должно быть, глубокий старик, как и все здешние обитатели. Фиу попал в лавку старьевщика.

На все лады тикали часы, пахло пылью и старыми духами. Рухлядь тут была не самого высокого разбора – это чародей понял сразу. На полках тускло блестели флаконы, шкатулки без крышек, дешевые латунные кольца с выбитыми камнями и прочий хлам. Фиу огляделся. Глазу остановиться было не на чем, но тут шевельнулось чутье колдуна.

Чародей шаг за шагом прошелся вдоль полок, обследуя каждую вещицу. Нет, тщетно… Лэм озадаченно поскреб в затылке и снова вернулся к началу, не желая уходить без разгадки.

Вот прислонилась к стене стопка старых холстов. Первый из них – сильно испорченный, изрезанный ножом портрет дамы в голубом платье фасона полувековой давности. Лэм коснулся холста. Кажется, художник был влюблен в оригинал. И потом кромсал картину ножом с отчаянием безумца. Столько занятных историй хранят старые портреты, но вряд ли сейчас ему нужна хоть одна из них.

Шкатулка с обитыми медью углами. Фиу взял ее и сразу поставил назад, опасаясь прибрать чужое. Во втором дне шкатулки лежало когда-то письмо, из-за которого немало пролили крови и слез.

Над шкатулкой висел веер, украшенный стеклярусом – вещица вовсе пустая. Лэм, едва удостоив его взглядом, прошел дальше и остановился. На гвозде висел кожаный поясок. Занятная штука, хотя Лэму случалось видеть богаче и затейливее. Поясок старый, истертый, а к нему крепились крохотная чернильница, перышко, моток серых ниток с воткнутой иголкой и зеркальце. Пояс на тонкую талию, но не женский, и наводил на мысль о мелочности обладателя.

Фиу смотрел на поясок и мучительно вспоминал, на ком мог его видеть. «Скаредный, маленького роста, худой и вечно в серой одежде, иначе с чего бы ему таскать нитки такого мышиного цвета… А вот и перетершаяся завязка».

Чародей приподнял за цепочку зеркало – маленькое, круглое, чуть больше монетки. Сзади гравировка, но уже стерлась. Кстати, именно про такие зеркальца и зашел вчера разговор. А в самом пояске, кажется, зашито что-то… Фиу обернулся и поймал на себе взгляд хозяина. Старьевщик следил за ним, застыв над счетами и зажав в руке лупу.

– Давно он у вас? – осведомился Фиу, кивнув на поясок.

– Третий день, – хмуро ответил тот. – Внучка на улице нашла. Да тогда же ногу вывихнула, лежит теперь.

Старьевщик сердито глянул на поясок и снова склонился над счетами, ожесточенно щелкая костяшками.

– Сколько возьмете? – продолжал Фиу. Он ожидал, что торговец заломит несусветную цену, но тот махнул рукой и бросил:

– За четверть дуката отдам. Добра от него не жди…

Чародей, не глядя, вынул из кошелька горсть мелочи и положил на стол:

– Без сдачи. Все с собой беру, и хорошее, и плохое. А девочка ваша завтра утром встанет.

Торговец изумленно воззрился на молодого посетителя.

– А вы, сударь, простите… из…

– Он самый. В расчете?

– В расчете, – еще не до конца придя в себя, ответил старьевщик.

– Тогда прощайте, – Лэм сложил пояс в сумку и вышел из лавки.

VIII

Оставим пока Фиу Лэма разбираться со своей покупкой, которая, наперед скажем, изрядную роль сыграет во всей истории, а Расину предоставим самому выбираться из трущоб.

Граф Леронт в это утро отправился в гавань.

«Лафисс», на котором они прибыли в Лафию, был приписан к тамошнему порту, а владел им молодой шкипер Рельт Остролист. Увидев его имя в судовой роли, Леронт не удержался от улыбки.

– Какая фамилия!

– Да это скорее прозвище, – ответил Рельт, – там, откуда я родом, их раздают обеими руками. Старые верфи – самое лучшее место в мире! Будем в Лафии, свожу вас туда…

Нынешним утром Леронт нашел корабль без труда, а рядом с ним, на пристани, увидел и самого Рельта – он говорил с краснорожим толстяком в одежде городской стражи. Разговор шел на местном наречии, и Леронт понимал через слово. Ясно было только, что недалеко до ссоры.

Кто-то с корабля окликнул Рельта.

– Подожди! – крикнул моряк.

Стражник поймал миг и улизнул. Рельт зло посмотрел ему вслед, выругался и повернулся к Леронту. У него было приятное лицо, загорелое, осыпанное веснушками, и серые глаза.

– А, это вы, господин люмиец, – без особой радости поздоровался он, хотя еще вчера вечером сам звал Леронта.

– Если вам не до меня, так я…

– Да что вы! Вовсе не из-за вас, – он протянул Леронту горячую ладонь. – Нынче утром я получил скверное известие. Очень скверное. Но вы здесь ни при чем, – он помолчал немного, улыбнулся через силу. – Пройдемся?


– Как его светлость? – спрашивал Рельт, когда они пробирались по запруженным народом улицам от гавани.

– Неплохо. Уже восьмой год, настоящим люмийцем стал. Только от вашего выговора все никак избавиться не может.

– Да, это у лафийцев на всю жизнь. Расин ведь отца моего хорошо знал… Постойте-ка, – Рельт приостановился, оглядываясь. – Чуть не прошли. Нам сюда, – он толкнул тяжелую деревянную дверь под вывеской, на которой красовалась черная лиса. От порога вниз вел десяток ступеней.

– Самый стоящий кабачок во всей Лафии, – пояснил Остролист. – Вы голодны? Нет? Тогда, по крайности, составьте мне компанию. Осторожно, здесь ступень разбита.

Едва они ступили под низкий потолок, над столами прошел сдержанный шепоток, повторивший имя Остролиста. Все головы, как по команде, повернулись к ним. Леронт решил поначалу, что он тому причиной – в таких местах народ собирается больше свойский и чужаков не жалуют, но Рельт только невесело усмехнулся. Все тут уже знали…

За стойкой возвышалась, словно башня маяка, дородная женщина в синем платье с черной вдовьей каймой.

– А, вернулся, морячок! – добродушно прогудела она, завидев Рельта.

– День добрый, матушка Таифа, – ответил капитан. – Покормишь?

– Как не покормить, дружок! Вон, истаскался весь, в чем только душа держится. Садись, садись, вон и место твое свободно.

Они устроились за столом в углу. Рельт сидел, барабаня пальцами по изрезанному ножом дереву, а Леронт не спускал глаз с его расстроенного лица.

– Послушайте, Остролист, – начал он. – Если не хотите, можете не отвечать. Что за скверное известие вы получили?

Рельт мгновение молчал, собираясь с мыслями.

– Пока я был в море, убили отца, – он разом будто состарился лет на двадцать. – И провалиться мне, если не знаю, по чьей указке это было сделано…

Хромой слуга приволок деревянный поднос, на котором стояли две кружки лафийской браги и тарелка с бараниной.

– Ну, будьте здоровы, господин люмиец! – они чокнулись тяжеленными кружками, и брага плеснула на стол. Остролист выпил залпом и на мгновение закрыл руками глаза.

Они сидели с полчаса, беседуя о всякой всячине. Рельт расспрашивал о князе Расине, о том, как живется ему в Люмийском анклаве, потом разговор перешел на самого Леронта, затем перекинулся на Остролиста. Тут наверху послышался шум, и в зал ворвался растрепанный человек в холщовой рубахе и штанах, подпоясанных веревкой. На нем был передник, какие носят подмастерья. Беглец метнулся к стойке Таифы и перемахнул через нее. Хозяйка ничуть не удивилась такой прыти, будто так и положено. Таифа нажала рычаг, и шкаф бесшумно отошел в сторону, открыв зиявший темнотой проем. Беглец юркнул туда, и хозяйка вернула шкаф на место, точно закрыла за очередным гостем дверь.

– Кто это был? – спросил граф.

– Почем я знаю, – пожал плечами Рельт. – Очередной бедолага, за которым гонится городская стража. Штука обычная, – он мрачно задумался. – Это надо же, чтобы я, сын Рэнона Остролиста, верой и правдой служившего королю, да говорю такое! – на лестнице забряцало, загремело вперемешку с ругательствами. – А вот и они!

Мгновение спустя в таверну с грохотом ввалились двое стражников. Они замерли у сводчатой арки, шаря взглядами по залу. Правду сказать, при их появлении никто и не встрепенулся, но Леронт явственно почувствовал, как вокруг повисло напряжение. Он взглянул на Рельта. Молодой капитан сидел, привалившись к стене, и тяжело, исподлобья смотрел на новоявленных гостей. Светлые глаза его наливались кровью.

Стражники, стол за столом, обошли таверну, внимательно приглядываясь к каждому.

Подмастерья уже и след простыл, но уходить ни с чем стража не торопилась. Около пьянчужки, перепачканного углем и мирно сопевшего на бочонке, они остановились. Один из них толкнул его, так что нищий слетел со своего насеста.

– Эй, старуха! – гаркнул первый. – Старуха, тебе говорю! Ты заведение держишь?

– Я, – с достоинством ответила Таифа. Она выпрямилась за стойкой, уперев руки в бока. – Чего надо?

– Забегал сюда подмастерье?

– А ко мне каждую минуту забегают, – молвила хозяйка, протирая стойку. – И подмастерья, и грузчики, и матросы. Всех не упомнишь.

– Плети отведаешь, мигом вспомнишь, – грубо сказал второй. – А, старая кляча?

– Прикуси язык, с женщиной говоришь, – негромко, но внятно произнес Рельт.

– Верно, – послышался голос из закопченных сводчатых недр. Ему тут же вторили другие, и таверна наполнилась ропотом.

Стражник обернулся.

– Что сказал? – переспросил он.

– Я сказал – сбавь ход, на мель сядешь, – так же спокойно ответил Остролист. – А то и пробоину получишь. – Он сидел, по-прежнему облокотившись о стену, и гонял перед собой глиняную кружку из руки в руку. – В чужие воды зашел, так и веди себя по-людски.

– Встань, голь кабацкая, когда говоришь с человеком короля, – процедил стражник и, приблизившись вплотную к Рельту, уперся ногой в стул, будто готовясь выбить его из-под моряка.

– Людей короля я здесь не вижу, – бросил Остролист. – А Лоран Ласси не дозрел еще, чтобы капитаны стояли навытяжку перед его прихвостнями!

Верзила опешил, Рельт не стал ждать и крепко, без замаха, пнул стражника под колено. Тот охнул, как показалось Леронту, преувеличенно сильно и согнулся. Одной рукой он вцепился в свое колено, а другая метнулась к кожаному голенищу. Но тут же рухнул, как подкошенный, на каменный пол. Граф, стоявший позади него, бросил на стол остатки тяжелой глиняной кружки.

– Зачем уж так-то? – спросил Рельт.

Леронт носком ботфорта подцепил и вытащил клинок широкого ножа. Бледный свет из оконца хищно блеснул на клинке. Остролист кивнул.

В это время осмелевшие завсегдатаи, галдя, теснили в угол второго стражника. Таифа за стойкой выкрикивала что-то насчет того места, откуда берутся такие защитнички, как вдруг весь гул перекрыл властный окрик:

– Перестать!

Ропот смолк. Кабацкие мятежники оставили стража, чтобы поглядеть, кто пришел, и в зале воцарилась тишина. Из-под арки выступил статный человек. Он оперся о стену, брезгливо смахнув паутину, и обвел глазами притихший люд.

Граф дернул Рельта за край куртки и вопросительно поднял бровь.

– Дали, – коротко сообщил Остролист. – Десятник городской стражи. Не в добрый час мы сюда попали, господин люмиец.

Асфеллот шагнул под сводчатый потолок, а за ним уже гулко стучали по лестнице тяжелые сапоги. Судя по звуку, целый отряд. Дали, словно расчищая себе путь ледяным взглядом, прошел прямо к тому месту, где без чувств лежал стражник, залитый остатками браги.

Мельком глянув на Рельта – видимо, встречались раньше – Дали недобро смерил графа глазами.

– Кто таков? – бросил он.

– Не трогай его, Асфеллот, – вмешался Рельт. Он кивнул на стражника. – Это я молодца твоего уложил. Да не насмерть – такую башку и ядром не пробьешь.

– Лжет, – сказал Леронт. – Моя работа.

– Будь по-вашему, – пожал плечами Дали и щелкнул пальцами, обращаясь к своим людям. – Взять обоих.

От входа уже торопились двое стражников.

Тут угольщик, спавший на бочке, встрепенулся, ощупью нашел на столе бутылку и, запрокинув голову, разинул рот. По стенке порожней бутыли вяло проползла одинокая капля и шлепнулась пьянчужке на нос. Угольщик уткнулся в бутылку осовелым глазом и потряс посудину.

– И-эх, судьба-злодейка! – вымолвил он и, размахнувшись, не глядя, метнул в сторону. А через мгновение снова спал непробудным сном.

Бутылка задела плечо Дали. Он резко обернулся и, на свою беду, наступил на хвост хозяйскому коту, спавшему у стены. Гнусавому воплю зверя вторил раскат за стойкой:

– Убийцы! Окорока бьют, Окорока моего! Да что же смотрите, люди добрые?! – и Таифа, схватив первое, что оказалось под рукой, ловко запустила в стражников.

На этот раз Дали увернулся не так удачно. Глиняная кружка, ударившись о стену в дюйме от его головы, разлетелась вдребезги, осыпав градом осколков. Стражники, увидев своего десятника с рассеченным в кровь виском, кинулись к нему, но тут же попали под огонь вилок, кружек и тарелок. Кто-то пустил им навстречу бочонок, и тот с грохотом свалил первого с ног.

Асфеллот вытер кровь и резким ударом свернул скулу на сторону шкиперу, имевшему неосторожность оказаться рядом. Тот полетел головой прямо на острый выступ в стене, но Леронт вцепился в его воротник и удержал на ногах. От неожиданной тяжести граф и сам покачнулся, и тут что-то обожгло ему бок.

Рельт отшвырнул кого-то ногой, кинувшись к Леронту.

– Эй, эй, чего затеяли, господин люмиец! – встревожился он. – Да пустите вы его, вцепились, как вор в чужой кошель! – Остролист вырвал бедного шкипера из сведенных пальцев Леронта, усадил на стул, как куль с мукой, и обернулся к графу.

Внезапно какая-то сила сжала его плечо и поволокла прочь. Рельт изловчился, глянув назад, и увидел большую ладонь с серебряным кольцом на безымянном пальце.

– А вам, ребятки, лучше убраться подобру-поздорову, – Таифа могучей дланью держала каждого за шиворот, и вела к стойке. – Остальные разберутся, кого схватят, того отпустят, рыба здесь мелкая. А ты у них на особом счету, по отцовой-то памяти…

– Матушка Таифа, – пробовал вывернуться Рельт. – А, матушка…

– Давай, давай, Остролист!

Перед Леронтом открылся черный проход. Таифа крепко ткнула промеж лопаток. Граф удержался бы на ногах, кабы не Рельт. Остролиста выпроводили следом, и люмиец кубарем покатился вниз, считая ступени.

– А что за честь мою вступились – благодарствую! – пророкотал сверху бас хозяйки, отраженный эхом. – Давно за старуху Таифу такой славной драки не было!

IX

– Встаньте с моей руки, Рельт.

– А, это ваша… Простите, – Остролист поднялся, а за ним встал и Леронт, держась за бок. – Тьфу ты, темно, хоть глаз выколи!

– Вы здесь раньше бывали? – граф ощупал холодные стены.

– Нет, бог миловал. Да что страшного, не мы первые, не мы последние. Славно отблагодарил я матушку Таифу за обед! – из-под ног с писком метнулась крыса. – Ого, вот из кого она отбивные лепит!

– Ваше остроумие делает вам честь, – буркнул Леронт.

Потайной ход из «Черной лисы» через кривые ступеньки, падения и ругань вывел к расселине, заросшей колючими кустами.

– Что-то такое я себе и представлял, – заметил Рельт, просовываясь через обломанные края трещины. – Идете, господин люмиец?

Леронт выбрался, щурясь на яркое полуденное солнце. Прямо перед ними высились развалины, заросшие черемухой. На веревке, натянутой меж двух деревьев, сушилось белье, а к уцелевшей стене был прислонен ржавый якорь.

– Покажите рану, – приказал Рельт.

– Ничего любопытного, Остролист, – Леронт, морщась, вытащил набухшую от крови рубашку из-под пояса. – Неглубоко задели.

– Все равно перевязать бы надо, не палец порезали, – Рельт огляделся вокруг. – Глянь-ка, а мы с Таифой, оказывается, соседи!


На углу улицы Цехов и Кривоезжего переулка притаилось заведение «Золоченый вертел», так хитро устроенное, что человеку стороннему его нипочем не найти.

В красивом доме, купленном когда-то у королевского казначея за цену баснословную, бывали купцы торговой сотни, главы ремесленных цехов, а подчас не гнушались заглядывать даже посланники. Кушанья подавали отменные, обхождение дворянскому под стать – прислуга делу училась в лучших домах. Однако местечко не без греха: кто бы здесь ни сидел, когда часы на башенке Мраморного дворца били второй вечерний звон (восемь часов по-нашему), посетители до единого покидали «Золоченый вертел», и парадный вход закрывался до утра.

Зато черные двери с Кривоезжего переулка открывались в эту пору часто, впуская новых гостей. Были гости большей частью зеленоглазы, а многие днем красовались в одежде городской стражи. Добрым людям ход сюда был заказан: с недавнего времени «Золоченый вертел» облюбовали десятники Лорана Ласси. Бывало, и сам он заглядывал, как вот нынче. Асфеллот явился в сопровождении двух родичей и, едва кивнув хозяину, поднялся наверх. Случись кому последовать за ним, да незамеченным притаиться у двери, можно было подслушать любопытный разговор…


…Лоран выхватил из ножен кинжал и метнул, не целясь. Клинок со свистом рассек воздух, точно серебряный шершень, и впился в черный круг мишени. Ласси посмотрел на дрожавшую рукоять, потянулся за вторым.

– Вторым ходом ушел, говоришь?

Дали коротко кивнул. Свежий шрам на его виске дернулся.

– А с другим что?

– Сцепился с брадобреем из какого-то подвала на рынке.

Ласси подошел к мишени и вытащил клинок.

– Как во всю эту историю затесался брадобрей?

– Князь твой натравил.

Из угла послышался легкий смешок.

– Такой же мой, как и твой! – грубо ответил Лоран. – Ну и ротозеев ты набрал, Дали. Пришлый лафиец вокруг пальца обвел! Ага, вижу, что это еще не все! Добивай.

– В «Черной лисе» устроили драку.

– А, вот где тебе досталось. Зачинщиков изловили?

– Нет.

– Вовсе прекрасно. – Лоран повернулся к нему и рявкнул: – В лицо хоть кого-нибудь увидел, прежде чем по лбу получил?!

Асфеллот криво усмехнулся.

– Один – сынок твоего приятеля Остролиста, а второго я видел первый раз. На лицо будто эреец. Очень похож.

– Ха! Ищи иглу в стогу сена! Здесь подданных его эрейского величества полно обретается, – проворчал Лоран. – На то и большой город. Какая, ты сказал, харчевня? «Черная лиса»? – уже спокойнее переспросил он. – Старуха Таифа держит, шкиперская вдова?

– Она самая.

– Проклятая баба! – выругался Ласси. – Руки опростаю от пришлых князьков, доберусь и до ее притона. Если все, то ступай. Ну что еще?

Дали сделал успокаивающий жест, и полез в карман. Лоран подозрительно следил за родичем, и удивленно приподнял бровь, когда тот вытащил за длинную цепь золотой медальон.

– Это Косой подобрал в брадобреевой лавке.

Ласси клинком подцепил цепь и положил себе на ладонь. Пропустил сквозь пальцы – она со звоном скользнула ручьистой струей, сплетенной из тончайших золотых нитей. Одно звено было разорвано.

Створку медальона покрывала филигрань в виде цветов и листьев, да такая искусная, что каждая прожилка на листе смотрела как живая. Лоран, рассматривая медальон, случайно повернул его под углом, и цветы сошлись в единый рисунок – ключ, вокруг которого заворачивалась узкая лента. Герб княжества Люмийский анклав.

Лоран брезгливо, как дохлую мышь, швырнул украшение на стол.

– У цирюльни подобрали? – спросил он. – Стало быть, его светлость потерял. Ну и что прикажешь мне с этим делать?

– Твоя воля, Лоран, – пожал плечами родич. – Мне он без надобности.

– Ступай, – махнул рукой Ласси.

Дали отвесил поклон сидевшему в углу:

– Удачного пути, – получил в ответ кивок, и вышел.

Лоран посмотрел ему вслед, потом перевел глаза на драгоценную находку.

– Расплавить бы это добро, да слить его светлости за шиворот, – мстительно сказал он.

– Брось, Змееныш, вещь чудная, – раздался мелодичный голос из угла. – Узнаю эрейских мастеров с их «живой филигранью». Лет двадцать назад такие еще делали, а нынче разучились.

Из угла поднялся Сен-Леви собственной персоной. Подошел к столу, взял медальон, перебирая плетеные звенья цепи.

– Что тебе с ним делать, говоришь? Я предлагаю тебе просто вернуть его князю.

– И вправду! – издевательским тоном откликнулся Лоран, вытаскивая из деревянной доски второй клинок. – Как это я, скудоумный, сам не догадался.

Черный Асфеллот, обойдя комнату, остановился позади Лорана.

– Хочешь извести его светлость? – прямо спросил он.

Ласси глянул через плечо. В лице Сен-Леви не было и тени насмешки.

– Что ты предлагаешь?

– Не так давно тебе передали подарок для старого короля. Он пока при тебе? – Лоран кивнул, прозревая. – Вот и отдай князю Расину. Остатками силы добьем Алариха, если после смерти племянника короля еще нужно будет добивать, – Сен-Леви протянул ему медальон. На его ладони в черной перчатке медальон лежал, словно в бархате ювелирного футляра. – Поэтому я предлагаю тебе. Просто вернуть князю. Его вещь.

Лоран потащил к себе цепь, перехватил медальон.

– Эрейский замок. Нажми на заднюю створку, – сказал Сен-Леви. Он сел, откинув голову на подголовник, и наблюдал за родичем.

Медальон с легким звоном раскрылся. Лоран полез в карман и вытащил оттуда тускло-серебряный кругляшок размером с мелкую монету.

– Будто здесь и был, – тихо сказал он, сам удивляясь.

– Завтра к вечеру Расин сгорит как свеча, – спокойно заметил Сен-Леви, – на тебя никто и не подумает. Как удачно, что он потерял именно это. С кольцом или перстнем не вышло бы…

Ласси еще наслаждался красотой их замысла, но последние слова заставили оторваться от медальона.

– Перстень? А почему ты сказал именно про перстень?

– Да так, припомнилась старая история, на днях был о ней разговор… Самхат десятилетней давности.

– Когда погиб Серен Ланелит.

– Да. Только нечистое тогда вышло дело, и чем оно закончилось, никто не знает. Был уговор, что тело передадут на мой корабль, но когда мы явились на Лакос, все было кончено, а мертвого Серена, как говорят, сбросили с Прибойного вала, где под городом самые сильные течения. А ведь на руке принца был перстень рыболова… Был или нет? А если да, то покоится он на дне или кто-то его снял? – Сен-Леви помолчал немного и вдруг спросил: – А тот знахарь жив еще? Кажется, Арвилом звали.

– Да что ему сделается – пасется в городе, старый юродивый. Он не покинет Лафии без дозволения отца, а тот его не выпустит.

– А ведь помешался-то он именно после смерти принца, – Сен-Леви щелкнул пальцами у виска. На безымянном пальце сверкнула рубиновая капля в черненом серебре. – Заговариваться стал. И мы до сих пор не знаем, что же его так напугало… Ладно! – Черный Асфеллот хлопнул руками по столу и решительно встал. – Что воду варить – вода и будет. До скорого, любезный родич.

Х

В парке темнело, и Лэм встал поискать свечей. В сундуке с разным добром, оставшимся от прежних хозяев, нашлись медная лампа и бутыль с маслом.

– Ты глянь-ка, может, оно и лучше, – заметил Фиу, оглядывая находку. – Как ты думаешь, а? – кот уже сидел в кресле, умываясь. – Попробуем… – Лэм взял со стола ветошь и принялся стирать с лампы пыль.

Фиу возился с лампой довольно долго, наконец, дрожащий золотистый свет озарил комнату. По стенам заплясали тени.

Чародей вытащил из сумки утреннюю покупку и рассмотрел ее хорошенько. Теперь поясок выглядел совсем уж старым и облезлым – все прорехи напоказ. Зашит был неумело и на скорую руку. Фиу осторожно подпорол края, шилом вытащил нитки, стараясь не порвать ни одной. Из дыры звякнули и раскатились по столу монеты – мелочь серебром и медью. Но в самом пояске еще оставалось что-то тяжелое. Лэм нетерпеливо встряхнул его, и на стол выпал перстень.

Был он старый, некрасивый и, по всему видать, дешевый. Кривая оправа то ли из латуни, то ли из олова держала мутный, плохо ограненный камень.

– Вот так штука, – Лэм взял перстень и поднес к свету.

На оправе не было ни клейма, ни пробы, будто сработал подмастерье. А сам перстень показался Лэму совершенно пустым: он не хранил и следа бывшего владельца, будто долгое время к нему даже не прикасались. Вещь молчала: то ли не хотела с ним говорить, то ли сказать ей было нечего. Чародей примерил перстень, но тот, странное дело, не приходился впору ни на один палец – на безымянный был мал, а с мизинца норовил слететь.

Битый час провозился Лэм с находкой: крутил ее так и этак, разглядывал под лупой, окунал в заговоренную воду, грел на огне, но все выходило одно: неумелая поделка, которой грош цена, да и той никто не даст.

В дверь постучали.

– К вам можно, Фиу? – раздался голос князя Расина.

– Покорнейше прошу, ваша светлость.

Расин скрипнул дверью и приветственно махнул каким-то письмом.

– Добрый вечер, князь. Какие новости?

– А вы догадайтесь, – Расин уселся в кресло напротив дремавшего кота, как вдруг тот поднял голову, уставился на князя и зашипел.

Князь протянул руку, чтобы погладить его, но кот не на шутку обеспокоился. Он выгнулся дугой, вздыбив дымчатую шерсть на загривке, и воинственно распушил хвост. Желтые глаза пожирали что-то невидимое на груди Расина.

– А как же гостеприимство? – Фиу почесал кота за ухом. Тот забрался Лэму за спину, высунул недовольную морду и все шипел, словно котелок на огне, из которого выкипела вся вода. – Граф Леронт опять попал в историю?

Князь улыбнулся.

– Вы правы, Фиу, как всегда. Чары?

– Да какие там чары. Странно, что вы за столько лет не узнали его хорошенько. – Лэм подкрутил фитилек у лампы.

– Они с Рельтом ввязались в драку в таверне неподалеку от гавани. Хм… Граф погостит у Остролиста денька два, а по возвращении готов рассказать много любопытного о Лафии… Лафии… – Расин напряг глаза в полумраке. – Что это за слово, Фиу?

– Где?

– Вот, последняя строчка. Что-то в глазах темнеет.

– «Бунташная», – ответил чародей.

– Это надо же, – князь задумался. – Верно как сказано! Лафия бунташная… Да, старики у нас так говорят про смутные времена. – Князь откинулся на спинку кресла, вытянув ноги, и кивнул на поясок, разложенный на столе. – А это у вас откуда?

– В лавке старьевщика побывал.

– Обновку себе выбрали? – улыбнулся Расин.

– Можно и так. Посмотрите-ка внимательно. Что скажете?

Князь пригляделся.

– Работали что-то такое одно время на Северном архипелаге. Будто монастырского дела. Сам поясок простой, – князь побренчал чернильницей, – все это уже потом навесили: цепочки разные и пришиты кое-как. Лет больше десяти, красная цена – пять грошей по нашему счету. Где вы говорите, его нашли, у старьевщика? Там ему и место.

– Незнакомая вещица, а, ваша светлость? – спросил чародей.

– У меня не такая хорошая память на мелочи, как у вас. Может статься, и встречал на ком-то, да сейчас не припомню. В пояске был? – Расин взял перстень.

– Верно.

– Да уж, каков тайник, таковы и драгоценности, – Расин покрутил в руках перстень и небрежно подбросил на ладони. Огонек лампы дрогнул, и на миг вдруг полыхнуло радужным сполохом в размытых гранях камня. Князь поймал перстень, едва не выронив его от неожиданности, и крепко сжал в ладони. – Вы заметили, Фиу?

– Что заметил? – чародей оторвал голову от пояска и взглянул на Расина.

Князь держал перстень и смотрел на него, силясь вспомнить что-то.

– Будто я видел его… Когда-то, очень давно. Вот только на ком? – перстень жидко блестел в неярком свете мутным камнем, такой же невзрачный, как мгновение назад. Расин осторожно положил его на стол, по-прежнему не сводя взгляда. – Если вспомню, непременно скажу, Фиу.

В распахнутые окна лился вечерний воздух. Свежело, и в домике становилось прохладно. Лэм встал закрыть ставни, но Расин удержал его.

– Не надо, Фиу, – князь, путаясь в пуговках, расстегивал шитый серебром воротник. Пальцы подрагивали. – Душно что-то…

Лэм прошелся по комнате и мимоходом зашел князю за спину: воротник и волосы у Расина на затылке намокли от пота, на висках тоже блестели крупные капли. Чародей простер ладонь над его головой. Замер, точно прислушиваясь к чему-то, нахмурился. В парке громко заухала сова. Расин вздрогнул, и Фиу еле успел отдернуть ладонь. Пальцы обдало жаром – нездоровым, лихорадочным.

– Ваша светлость… – начал чародей, но князь порывисто вскочил.

– Со мной все хорошо, – отрывисто сказал он, хотя Лэм еще ни о чем не спросил.

– Разумеется, – мягко ответил Фиу. – Вы присядьте.

Князь стоял, вцепившись в спинку кресла.

– Я пойду.

– Погодите…

– Нет. Пора. До завтра, Фиу, – и Расин вышел из домика.

Когда за князем захлопнулась дверь, чародей прокрался к окну, следя за ним взглядом. Расину нездоровилось. Устал или переволновался? Нет, не то… Кот жалобно мяукнул и потерся о его ногу.

* * *

Ночь принесла мрак на своих крыльях.

Тьма, везде тьма, она объяла все вокруг, нет от нее спасенья. Горят свечи, воск льется с их мокрых тел, как пот, сверкает в пламени. Но Расин знает, что свечи – пособники мрака, они заодно с ним. Так пляшет и кривляется обманный огонь, так ломаются тени на стенах, чтобы темнота казалась еще сильнее. А зачем эта тьма? Она кого-то скрывает в углах… Прячет от глаз.

Расин, еле держась на ногах, обошел комнату. И в темном углу, там, где сгущалась самая мгла, увидел его.

Из мрака смотрело на него лицо. Одно только лицо, бледное, безо всякого выражения, словно маска, и не понять даже, живое оно или выбито из белого мрамора. А из глазниц смотрят на Расина два изумруда, спокойных и пронзительных. Не то живые, не то мертвые…

Князь кинулся на него и упал с постели. Он заснул, а это лицо приснилось ему. Расин повел вокруг воспаленным взглядом. Боже, как душно… Он, пошатываясь, сделал пару шагов на непослушных ногах.

Из окна лился лунный свет. И в нем неподвижно белело в углу комнаты мертвое мраморное лицо с зелеными глазами, на дне которых будто горели две свечи.

– Ты! – Расин вскинулся от собственного крика и сел на постели. Опять сон… Неужто бывают такие живые сны?

Пот градинами лежал на груди. Расин протянул руку к кувшину с водой. Дрожащие пальцы шарили по гладкой поверхности стола. Где же он? Князь приподнялся на локтях, ища глазами сосуд, и снова из угла на него смотрели, не мигая, два зеленых прозрачных камня. Расин отвернулся, силясь усмирить бешено колотившееся сердце, но в другом углу опять наткнулся на мертвенный взгляд.

– Нет, не надо… Уйди! Прочь, прочь!

Он шептал и просыпался от своего шепота. Сон мешался с явью, давил горячий бред. Уставшие глаза слезились, но стоило их закрыть, как в углу вставало белое лицо с зелеными глазами.

Только под утро, когда посветлела тьма, Расина сковал тяжелый сон.

XI

– Худо спал, оттого и не вышел, – тряся седыми кудрями, проскрипел Кассель, когда Лэм справился, почему его светлости нет за завтраком.

– А к себе принести не велел? – спросил Фиу.

Слуга снова потряс пегой куделью.

– Благодарю, – и Кассель удалился, волоча ногу.

«Да что же случилось?» – чародей припомнил вчерашнее ощущение горячечного жара, которое обожгло ему руку. Если до обеда князь не встанет, плохо дело. Фиу нащупал в кармане мешочек с перстнем. Надо бы поискать золотых дел мастера, да чтобы не из болтливых…

Королевского ювелира Фиу застал за работой.

– Бог в помощь, сударь, – учтиво поздоровался чародей.

– Благодарствую, – кивнул мастер. – С чем пожаловали?

– Взгляните-ка, – Лэм вытащил перстень из мешочка. – Какова ему цена?

Ювелир мельком взглянул на перстень.

– Полдуката, камень входит в цену.

– Что это за камень?

– Горный хрусталь, и не самый лучший. Скверная поделка.

– А возможно, что когда-то эта вещь стоила очень дорого? – спросил Фиу. – Лет пять назад или около того?

– Вряд ли. Дайте взглянуть, чье хоть клеймо на нем стоит, может, что дельное скажу.

Лэм протянул ему перстень, а сам отошел к окну, чтобы не стоять у мастера за спиной. Когда через минуту чародей обернулся, ювелир по-прежнему стоял, держа перстень в руке и не сводя с него глаз.

– Откуда он у вас? – изменившимся голосом спросил мастер.

– Купил вчера поясок в лавке старьевщика. – Фиу подошел ближе. – В нем и зашит был. А мне любопытно стало, зачем такую безделицу прятать.

– Безделицу… – повторил ювелир. – Больше-то никому не показывали?

– Только Расину.

– И не признал он? – мастер говорил тихо, оглядывая перстень со всех сторон. – Да и мудрено признать… Таким его мало кто видал-то.

– О чем вы?

Ювелир пожевал губами, словно решаясь, говорить или не стоит.

– Это, ваша милость, перстень Рыболова. – Фиу Лэм обомлел. – Единственный в Светломорье, тот самый, который нашивал принц Серен, упокой, Господи, его светлую душу… Нет, сударь, я не ошибся, нечего на меня глядеть будто на сумасшедшего.

– Да почему же Расин не узнал? – воскликнул Фиу. – Ведь должен был помнить! – чародей скомкал в руках бархатный мешочек. – Столько лет его брат носил!

– Да не вините вы королевского племянника! – откликнулся ювелир. – Говорю же – мудрено признать.

– Так вы же признали!

– Э, сударь… – мастер присел, опершись рукой о колено. Перстень он положил на стол. – Я тогда старшим подмастерьем был при королевском ювелире, лет двенадцать назад. И так запал мне в душу этот перстень! Оправа тончайшая, камню и держаться не за что. А сияет так, будто сам Первый рыболов одним глазком смотрит и улыбается. Раз я осмелел и выпросил его у принца, чтобы разглядеть поближе. Серен с пальца снял, я глядь – а он вон какой. Смотреть не на что! Принц его надел, и камень загорелся, как звезда с неба! Говорят ведь, что это глаз самого Первого рыболова, отданный принцам Светломорья. Я-то не верил всерьез никогда, а тут поверил… Он это, сударь. Я потому и спросил, откуда взяли.

Чародей встрепенулся, ловя ускользающую догадку.

– Серен его на Лакос с собой увез? В семнадцать лет?

– Знамо дело, – сумрачно кивнул ювелир.

– И когда Серен сгинул, перстень исчез вместе с ним… – Фиу встал в амбразуре окна, глядя на пасмурное небо. Теперь он шепотом говорил сам с собой. – Исчез, а теперь вот объявился, через десять лет. Что же, это принца поясок? – Лэм встряхнул головой. Нет, пояс он видел на ком-то другом.

Значит, кто-то завладел перстнем. Снял у Серена с пальца, когда принц уже был мертв. Или обладатель пояса случайно подобрал где-то перстенек, и знать не знает, какое сокровище ему досталось? Чародей глянул через плечо. Перстень лежал на столе, тусклый, невзрачный, мимо пройдешь – не взглянешь. Нет, знал, точно знал, с чьего пальца снят. Лэм поднял глаза на ювелира.

– А можете вы, сударь, сделать как две капли воды похожий?

Мастер пожал плечами.

– Отчего не сделать – работа немудреная. За день управлюсь.

– Благодарю, – ответил Лэм.

День выдался хмурым. Небо с самого утра заволокло рваными серыми облаками. Они бежали на крыльях штормового ветра лазутчиками из грозовой крепости, мрачным призраком вставшей на западе.

Неспокойное море выкатывало на берега шумные валы. Чайки носились над ними, сверкая белой изнанкой крыльев.

Город опустел, как по мановению руки – лишь изредка кое-где хлопали ставни. Ветер гнал жухлые прошлогодние листья, которые выметал из травы, морщил воду в протоках. Широкий черный воротник хлопал у Лэма за спиной.

Фиу брел вдоль Тенистого канала. У круглой башни он набрал горсть камней и принялся бросать их вниз, глядя, как по воде расходятся круги. С каждым камнем он загадывал загадку и считал, сколько их уже вышло за короткий срок. Набиралось порядочно. И ни на одну ответа пока не находилось.

«Ну и дела, Фиу Лэм, – вполголоса пробормотал чародей, бросив последний камень и отряхнув руки. – Нагряну-ка я в мою лавку, вдруг да объявился хозяин пояска…»

Едва успел он вымолвить эти слова, как из-за башни послышался визгливый голос, напоминающий торговок Приморского рынка. Чародей поднял голову, прислушиваясь, но слов было не понять. Голос надтреснуто бранился, обвиняя кого-то и суля всевозможные кары. Чуть брюзгливый поток иссяк, ему ответил другой голос, молодой и приятный. Сварливый ремесленник честит помощника, сперва подумалось Лэму. Но тут же он понял, что ошибся: второй голос не мог принадлежать мальчишке, и звучал уж никак не оправдываясь, скорее, презрительно.

Кто другой на месте Лэма прошел бы мимо, но Фиу, мгновение поразмыслив, подобрал полы плаща и спустился по лестнице к зарослям терновника, окружавшим башню. Голоса зазвучали отчетливей.

– Старый сумасшедший, повторяю еще раз: я ничего у тебя не брал! – говоривший начинал злиться, и его голос странным образом искажался, становясь похожим на шипение. – Мне гоняться за твоими ношеными тряпками?! Походи за нищими – может, кто из них не побрезговал да прихватил!

– Змееныш! Змееныш ты и есть – гадюка Асфеллотская!

– Не кричи, голос сорвешь. Чего доброго, начнешь тогда плеваться.

«Боже мой! – мелькнуло у Лэма. – Да ведь это Арвил!»

Перед глазами встал маленький старикашка с ушами, поросшими сивым волосом, и на редкость сварливым нравом. С ним Фиу довелось свести знакомство в детстве: когда-то Арвил «ходил в ключах» у его почтенного деда, помогая вести хозяйство целительской общины, да набирался навыков лекарства. Кончилось Арвилово казначейство скоро и досадно: он крепко повздорил со своим наставником и покинул его, хорошенько перед тем обобрав. «Не успел крупных бед натворить, и то ладно», – вздыхал тогда Альвиус Лэм, подсчитывая убытки.

…В глубине дворика послышался визг.

– Уймись, тебя не душат, – на улочку что-то глухо плюхнулось, как мешок с отрубями. – Будь скромнее, Арвил, в твоем возрасте украшаться более нечем. А начнешь болтать – без языка останешься. Прощай.

По булыжнику зазвенели, удаляясь, серебряные подковки каблуков. Лэм осторожно выглянул, и тут же заметил знакомую кособокую фигурку, облаченную в серый лапсердак.

Арвил стоял посреди пустого двора, грозил вслед кому-то сухоньким кулачком и сыпал отборной площадной бранью, мешая проклятия на разных языках. Наконец он остановился передохнуть. Нагнулся, поднял скомканный колпак, валявшийся под ногами, и нахлобучил на плешь.

– Вспомнишь меня еще, нелюдь, – пообещал он напоследок. – Все вспомнишь, да поздно будет, Лоран-Змееныш…

Лэм отошел от стены, взобрался по лесенке к перилам. Через минуту из-за башни показался старик. Несмотря на прохладную погоду, сморщенное личико было красным – видно, заставил-таки недавний собеседник поволноваться. Путь Арвила лежал мимо того места, где стоял Фиу. Лэм краем глаза следил за старым знакомцем и чувствовал, как в ушах у него звенит: на поясе Арвила повязана была какая-то веревка. Старик проковылял в шаге от Лэма, задев его плечом.

– Встрял тут, монах, – злобно буркнул он.

Чародей за ответом в карман не полез:

– Совсем уже распоясались, сударь!

Через пару шагов шарканье стихло – до Арвила дошел смысл слов. Лэм поднял голову, встретился со стариком глазами и понял, что угадал.

– Никак ты? – подозрительно спросил Арвил.

– Никак узнал? – в тон ему ответил Фиу.

– Деда хорошо помню, вот и тебя узнал.

Лэм ничего не спрашивал, но старик медлил уходить, видно, почуяв что-то. Он встал поодаль и смачно плюнул в воду.

– У кого нынче в ключах ходишь? – не выдержав, едко спросил Фиу.

– Не твоего ума дело. Я, может, сам себе хозяин.

– Рад за тебя, – Лэм оттолкнулся от моста. – Пойду, пожалуй.

– Стой, щенок! – сварливо взвизгнул Арвил. – Я тебя не отпускал!

– А я, может, сам себе хозяин! – бросил в ответ Фиу Лэм.

Старик быстрыми шагами нагнал его. От напряжения лицо Арвила вспотело еще больше, и он стащил мятый колпак, обнажив лысину с венчиком сивых волос.

– Разговор есть, – крякнул он, высморкавшись в колпак и снова надев на голову.

– Не наговорился еще? – Фиу кивнул в сторону башни.

– Подслушивал, – заключил Арвил. – Много вызнал-то? А, много? – Фиу передернул плечами. – Куда понесся, у меня ноги старые, больные, хожу с трудом, слышишь, ты?! Будто мне за тобой, щенком, угнаться!

– Да разве я тебя звал? – почти искренне удивился Лэм.

– Звать не звал, твоя правда, – пыхтя и еле поспевая, ответил Арвил. – Только, сдается мне, долгонько ты меня тут караулил. Чего-то надо тебе от бедняги Арвила… Зачем про пояс сказал, а?

– Так, к слову пришлось. Штаны у тебя и впрямь еле держатся. Видать, не балует тебя твой хозяин, – Фиу чуть заметно улыбнулся.

– Смейся, смейся, дуралей, – грубо отрезал Арвил. – Дела у меня славно идут, однако я не так глуп, чтоб кричать о том. Так к чему про пояс помянул?

Лэм остановился на углу, делая вид, что рассматривает товар в окне лавки. Арвил встал рядом, раздраженно следя за ним.

– Поясок я на днях купил, – негромко сказал Фиу. – Старый, правда, и маловат, да в хозяйстве сгодится.

Арвил побагровел. Глаза-булавки впились в Лэма.

– А на поясок навешаны побрякушки всякие – гребешок, чернильница, зеркальце, – как ни в чем не бывало продолжал чародей. – Так, грош цена всему. Раздам по отдельности. В самом пояске зашито что-то. Руки пока не дошли распороть да глянуть, что там. Наверняка барахло какое, а все ж любопытно. – Фиу отошел от окошка, посмотрел еще раз, и двинулся дальше. Арвил, клокоча, тронулся за ним.

– И с чего ты взял, что он мой? – дрожа от ярости, спросил он.

– Так разве я сказал, что твой? – простодушно сказал Фиу. – А ведь всяко пригодился бы подпоясаться. Как думаешь?

– Может, и пригодился бы. За сколько сторговать хочешь?

– Да вот не решил пока. Денег я за него дал – кот наплакал, так что медью брать мне без надобности. Зато дельным словом взял бы.

– Каким еще дельным словом? – скрипнул Арвил. – Что это значит?

– А то значит, что есть у меня кой-какие вопросы. И если найдется тот, у кого на них есть ответы, за ценой дело не станет.

– Дешево купил – дороговато продаешь.

– А ты походи по рынку, поторгуйся, может, где дешевле сыщешь.

Фиу снова ускорил шаг, но Арвил вцепился в его плащ.

– С-стой, грязный торгаш! Послушай, Лэм, то, что зашито в поясе, тебе даром не надо, понял? Не сумеешь примениться, без пользы выйдет!

Лэм вырвал плащ у него из рук.

– А если кто другой заплатит? – с расстановкой спросил он. – Как мыслишь, Арвил, сторгую или нет?

– Правду говорят, что в тебе кровей намешано, как в дворняге, – прошипел Арвил. – И Лэмов, и Гэльсов-знахарей, которые чернее ночи. Чувствую – их кровушка играет!

От этих слов что-то бесшумно взорвалось у Лэма в голове. Чародей отшатнулся и ринулся прочь. Арвил пытался бежать за ним, кричал, но Фиу не слышал. В ушах оглушительно звенело на все лады. Редкие прохожие оборачивались вслед молодому человеку, похожему на монаха, что стремительным шагом, не гожим его виду, проносился мимо.

В переулке у Круглой площади он начал приходить в себя – опустился на ступеньки какого-то дома, сложил руки на коленях и глубоко вздохнул.

– Ну и дурак ты, Фиу Лэм, – прошептал он себе. – На кого обиду спустил – на старого вора! Ладно бы почтенный колдун оскорбил, а то…

В стороне переговаривались несколько голосов. Лэм, переваривая обиду, не сразу и понял, что странного в них было, а потом узнал древнелафийский язык. Наречие это на простых улицах звучало редко. Вот окликнули кого-то, и Фиу вздрогнул, услышав имя «Лоран». Лоран-Змееныш, так называл кого-то Арвил! Чародей поднял голову.

Под ближайшей аркой стояли двое, облаченные в цвета городской стражи, да только простым стражникам до них было как до небес. Светловолосые, стройные, изящные – только Фиу тем не удивишь. У себя на родине он вдоволь на таких насмотрелся, чтобы не узнать Асфеллотов.

Один из них, поменьше ростом, скользнул по Лэму зелеными глазами и, заметив внимательный взгляд Фиу, небрежно бросил:

– Я не подаю, – и отвернулся.

XII

Ветер усиливался, закручиваясь в узких улочках. Из гавани доносило водяную пыль. Жестяные вывески над дверями лавок и харчевен раскачивались с жалобным скрипом, готовые слететь с петель.

Фиу вернулся во дворец, так и не поняв, удачно прогулялся или нет. По крайности, ничего не потерял…

Говорят, у короля Алариха славная библиотека. «Пойду посмотрю», – решил Лэм и свернул в южное крыло Ла-Монеды.

Коридор привел в фамильную галерею владельцев дворца.

Знаменитая шпалерная развеска, где висели портреты всех королей, когда-либо правивших Лафийским архипелагом: по левую руку, снизу – все Асфеллоты, по правую, выше – Ланелиты. Фиу шел, поглядывая то на высокомерные лики зеленоглазых властителей, то на открытые, синеокие лица выходцев из Люмийского княжества, спокойно взиравших на свергнутых тиранов.

Последним справа был портрет молодого человека, похожего на князя Расина. Позади виднелись мачты кораблей. Свежим ветром трепало льняные волосы. Казалось, он вскочил на борт судна и стремительно обернулся, чтобы послать уходящему берегу последний привет. А затем отправиться в плавание, из которого уже не вернется. Это был Серен Ланелит.

Напротив портрета сидел кто-то в одежде Расина.

Осанка еще принадлежала князю, а все остальное девалось куда-то… Лэм подошел, неслышно ступая по ковру, и холодок скользнул по спине. Странный незнакомец поднял на Фиу слезящиеся бесцветные глаза и через силу улыбнулся. От болезненной гримасы сухая кожа натянулась на скулах.

– День добрый, Фиу, – чуть слышно проговорил он, закашлялся и поднес ко рту платок, отер кровь.

У Лэма потемнело в глазах.

– Ваша светлость…

– Знаю, неважно выгляжу, – сипло ответил Расин. – Съел что-то вчера за ужином… Отвык от здешней пищи… Ничего… Пройдет…

Князь оперся о подлокотник кресла и тяжело поднялся. Лэм кинулся поддержать, но Расин вяло отстранил его. Фиу остановившимся взглядом проводил костлявую пясть. Серебряный перстень с бирюзой скользил на иссохшем пальце.

– Отвык от здешней пищи, – шепотом повторил Лэм, глядя вслед Расину, еле передвигавшему ноги. – Что ж это делается… Ведь еще вчера все было хорошо…

Чародей ринулся по галерее к выходу, на ходу вспоминая, что взял с собой из лекарств.

От волнения Лэм почти бежал, и едва не полетел на пол, зацепившись краем одежды о какой-то крюк. Тонкая ткань с легким треском разошлась. Фиу приостановился и сорвал клочок с золотой птичьей лапки, украшавшей ножки стола. А когда поднял голову, поймал на себе пристальный взгляд того самого стражника.

Лоран стоял, облокотившись о постамент статуи, и смотрел на Лэма. Он узнал монаха, сидевшего на ступеньках дома, и теперь гадал, что ему понадобилось в королевском дворце. «Неужто князя отпевать? – екнуло у него. – Уже?»

– Эй, вы, – облизнув губы, сказал Ласси. – Позади, на полке, кувшин стоит. Не сочтите за трудность принести. Что-то в горле пересохло.

Фиу приблизился, волоча разорванную полу мантии. Когда их разделял один шаг, он вынул из кармана и бросил на столик перед Лораном узкогорлый голубой флакон, наполненный темной жидкостью. Склянка звякнула о мраморную столешницу, покатилась, дребезжа серебряным ободком, и замерла на самом краю.

– Полынный настой на дурмане, – спокойно вымолвил чародей. – Не угодно ли? Отбивает аппетит, клонит в сон и портит зрение. Славное снадобье.

Асфеллот поднял глаза. Мысль еще силилась свести воедино флакон с лекарством Алариха и странного незнакомца, точно выросшего из-под земли, а змеиное чутье уже шептало в уши, что его корабль дал течь. Лоран внимательно, с головы до ног оглядел чужака, но не увидел ни смирения в глазах, ни монашеского вервия на поясе. И со всей ясностью понял, что ошибся. Перед ним стоял чародей.

За окнами громыхнул раскат грома. Вслед за ним хлестко ударили первые капли дождя.


К вечеру Расину стало совсем худо. Он лежал, глядя, как сгущаются за окном сумерки. Тьма, везде тьма, нет у нее ни конца, ни краю… Боже, как душно. Воздух отравлен духотой и мраком, его свернули в полотнище и повесили в комнате, будто занавесь. Вот она колышется, эта занавесь, там крадутся. Что им нужно? Воды, воды… Расин, судорожно цепляясь за покрывало, за край стола, сполз на пол. Неужели он не сможет даже дотянуться до кувшина? Рука плетью повисла вдоль тела, словно из нее вытянули все мышцы. Вот, сейчас, еще немного, он соберется с силами и поднимется на ноги. Еще чуть-чуть… Князь упал на ковер и больше не вставал.

XIII

– Погодка-то, погодка какова, а, господин люмиец? – Рельт замер, прислушиваясь. Гром обрушил молот на крышу так, что задрожали стены. – Славно гуляет нынче морской царь… Что приуныли? Царапины своей испугались? – капитан присел рядом. – Пустяки.

Леронт усмехнулся и перекусил нитку, которой зашивал рубашку.

– Сердце не на месте, Рельт. С Расином неладно, – последние слова потонули в раскате грома.

– Да будет вам… – Остролист напрягся и замолчал, приложив палец к губам. Граф вопросительно глянул на него. Рельт поднялся и прошел к выходу. В тишине скрипнула дверь.

Капитан выскользнул наружу, пытаясь углядеть что-то в шуршащей завесе дождя. Сквозь нее теплились освещенные окна соседних домишек, в робком свете жидко блестели булыжники мостовой. Дождь искажал звуки и прятал цвета.

Рельт притаился, слившись со стеной, и сразу заметил, как шевельнулась под окном тень.

– Сейчас увидим, кого нелегкая принесла, – Остролист, не отходя от стены, двинулся к чужаку. Через мгновение крепкий моряцкий кулак вцепился незнакомцу в воротник. – Забыли здесь чего, сударь? – хмуро спросил Рельт.

Тот дернулся, пытаясь вывернуться, да не тут-то было.

– А… я… от дождя прячусь… – едва слышно пролепетал человек. – Дурного не подумайте…

Остролисту голос показался знакомым. Рельт развернул чужака лицом к скудному свету, плюнул с досады и разжал кулак. Бедняга, не удержавшись, плюхнулся прямо в лужу.

– Наутек, ты, что ли? – капитан, опять за шиворот, поднял его на ноги.

– О-остролист? – изумился Мирча, оправившись от испуга. – А я только мимоходом, сейчас пойду своей дорогой… Не выдай…

– Будет тебе, мимоходом, – буркнул Рельт, втолкнув горе-лоцмана в дом. – Прости, приятель, обругал тебя почем зря.

– Да я не в обиде. Наслышан уже про «Черную лисицу».

– От кого опять прячешься, бедовая твоя голова?

– От дождя, говорю же, – шмыгнул носом Наутек, забравшись в угол и стаскивая мокрую куртку.

– А то я тебя первый день знаю, – улыбнулся Рельт.

– Иду себе из харчевни, вдруг – как ахнет! Громы, молнии, льет как из ведра, страх божий! Гляжу – халупа стоит, вот, думаю, спрячусь… А тут ты.

– Халупа, – усмехнулся Рельт. – Ишь, разборчивая какая пошла в Лафии беднота… Да, знакомьтесь-ка! Господин Леронт, сотник городской стражи, – лоцман поперхнулся и закашлялся. Капитан расхохотался своей шутке. – А это – Мирча Наутек, самый богатый бедняк на всем побережье. Про него говорят, что бросает драгоценности в море мешками… Да будет тебе выжимать, – Рельт отобрал куртку, повесил на спинку стула и развернул его к огню. – Что ты там бормотал про «не выдайте»? В какую историю опять влетел?

– Ох, скверная история, с какой стороны ни глянь, – Мирча придвинулся к очагу и вытянул озябшие руки. – Только в кои-то веки не я попал. – Он снова хлюпнул носом, утер выскользнувшую каплю. – Рыжика помнишь?

– Внука Ракоци, капитана порта? – переспросил Рельт. – Помню мальчишку, как же. Только он будто заболел, или старик его услал куда-то к родне. Давненько про него не слыхал.

Наутек покосился на Леронта.

– Можно, – коротко сказал Рельт.

Мирча весь подобрался, сложив руки на коленях и наморщив брови.

– Так вот. Вовсе он не заболел и обретается тут, в городе. Нынче днем зашел я на рынок, там знакомый попросил жене в лавку грамотку снести… Бумажку-то я снес, а на обратном пути через «пьяную вершу» решил скосить. Глядь – мне навстречу два молодца, рожи такие, прямо лиходейские, глаза злющие, и на местных не похожи. Я – под арку шмыг, спрятался. Не заметили. А потом думаю, куда это их нелегкая несет? Пошел следом, и вот куда они меня привели…


Дверь отошла с легким скрипом, и на пол легла узкая полоса света.

– Расин, – негромко позвал Фиу Лэм. – Вы здесь?

По окну струилась вода, глухо шумело в водосточных трубах, капли ударяли в подоконник. Темно. Лэм прошел в комнату и замер у двери, стараясь расслышать дыхание Расина.

– Ваша светлость…

На полу лежало что-то, будто тюк с тканью. Фиу присел, протянул руку, его пальцы почувствовали колючие нити серебряного шитья, пуговки – ряд граненых шариков, измазанных чем-то теплым и липким… Расин!

Лэм перевернул князя на спину и втащил на кровать. В сумраке белели свечи. Фиу обошел столик, короткими щелчками зажигая их, и через несколько мгновений комната осветилась дрожащими огоньками. Светлое пятно озарило постель со смятым покрывалом, а на нем лежали мощи, обтянутые желто-восковой кожей. От тела тонко, еле ощутимо, сочилась теплая струйка жизни, похожая на вялый ручеек, вот-вот готовый иссякнуть. Чародей рванул тонкий батист рубашки, коснулся впалой груди. Нет, ничего. Провел ниже, до живота. И здесь пусто. Загадочная хворь засела в другом месте. Вот только где?

Шею Расина опутала плетеная золотая цепь, перекрученная и завязанная узлом – князь в судорогах комкал ее. В звеньях застряли светлые волосы. Лэм потянул за цепь и вытащил золотой медальон, мокрый от пота. Червонный овал, будто сам по себе, скользнул из его пальцев, с гулким стуком упав Расину на грудь. Князь дернулся, захрипев – в уголке рта показалась струйка крови. Лэм приподнял его голову и стащил украшение, чтобы не путалось под руками.

В тот же миг, только медальон, звякнув, упал на пол, Расина подбросило. По высохшему телу прошла, крутя, резкая судорога. Князь закашлялся, отхаркивая кровь, и Фиу, схватив его за плечи, наклонил над полом, чтобы тот не захлебнулся.

Кровавый поток иссяк, и Расин уронил голову на подушку, хватая ртом воздух. Князь приходил в себя. Он с усилием поднял прозрачные веки. Глаза в темных впадинах наливались знакомой синевой. Расин шевельнул бескровными губами. Лэм склонился к нему.

– Что?

– Я видел… Я его видел, Фиу… – и потерял сознание.

Лэм присел на край, поправляя сбитое покрывало.

– Выходит, не дурак ваш дядя, – произнес он. – И не чудится ему, – Лэм тронул остывающий от лихорадочного жара лоб Расина. – Кажется, и впрямь отпустило. Только с чего бы?

Фиу встал и прошелся по комнате. Странно, никаких сущностей здесь он не чувствовал. Но кого тогда видел Расин? Или бредил?

Свечи оплывали, роняя на стол белые капли. Их огоньки дрожали в темной луже на полу. Там же лежал брошенный медальон. Створка, изукрашенная чудным рисунком, приковала взгляд Лэма и все не отпускала. Чародей склонился над полом, рассматривая медальон. За окном сверкнула зарница, выхватив из мрака уголок старого сада, глухо зарокотало вдалеке. И такая же зарница полыхнула в голове Лэма, на миг ослепив.

Он схватил медальон за обрывок цепи и попытался открыть, но золотые створки будто срослись намертво. Лэм выдвинул ящик стола. На глаза попался нож для резки конвертов. Фиу сунул лезвие между створок и с силой повернул. Медальон раскрылся, словно раковина, и чародей, оцепенев, замер над ним.

В медальоне лежал тусклый серебристый кулон размером с мелкую монету. А в самой середине его… Лэм сначала принял это за живое – так искусно сделана была змейка и так жарко она горела, полыхая всеми оттенками зеленого огня. Внутри нее билось невидимое сердце, с каждым ударом выталкивая изумрудный сполох чудовищной силы – от него змея озарялась, раскалялась добела и снова гасла. Лэм не помнил, сколько времени смотрел на нее, и тут увидел, как удары замедляются, становятся глуше, будто змеиное сердце слабело. Фиу перевел взгляд на князя, спавшего усталым, измученным сном. Изумрудное нутро вцепилось в сердце Расина, оно и билось в каменной змее. В тот миг, когда разлетелись звенья цепи медальона, змея лишилась своей жертвы. Замирало биение странного существа, сидевшего в глубине серебристой монетки.

Чародей, поддев ножом тонкую нить, поднял кулон над пламенем свечи. Лазурная капля дрогнула. А змейка вспыхнула и начала тускнеть, с каждым мигом все быстрее. Зеленые молнии пробегали по ней криво, ломано, точно тварь содрогалась в предсмертных корчах. Кулон бледнел все больше, а в золотистом облаке над свечой вставала тень змеи такого же рисунка. Видение дергалось, извивалось, пытаясь вырваться из светлого круга, чувствуя, как из него по капле выдавливают жизнь.

Когда змейка в кулоне замерла, утратив всякий цвет, тень в воздухе подернулась дымкой, вздрогнула в последний раз. Исчезла. Зеленоватый отсвет мгновение держался над свечой, но вот истаял и он.

Лэм бросил на стол серый кругляшок, добрел до окна и растворил настежь.

В душные покои ворвалась лунная ночная свежесть. Пахнуло соленым запахом моря, терпко-смолистым – кедровой хвои, и еще чем-то неуловимым. Будто кисловатым. Лимонная цедра… В мокром парке визгливо закричал павлин.

Дождь кончился, только где-то в предместьях еще рокотало – глухо, еле слышно. Гроза уходила на север, за Лафийский хребет. На темном небе, среди облачков, легких, как пух, сиял юный месяц. Из окна виднелся край гавани, мерцавшей огнями. Лэм прислушался и различил где-то робкий звук флейты, которому отвечали переборы струн. Под старинную мелодию вздыхал старый парк. Кедры шелестели, бормоча, что давно уж не видали такого бесчинства, которое разразилось нынче над их головами. «Разве бывало подобное в прежние добрые времена?» – шептали они, как все старики.

– Да уж, времена настали, – тихо сказал чародей. – Одна буря кончилась – другая начинается… – Фиу Лэм прислонился к раме окна и задремал.

XIV

Лафия отходила от грозы. Как в лесу после бури выползает на свет божий мелкий лесной народ, радуясь свежести и затишью – улитки, жуки, комары, так и на приморские улочки выбрался разношерстный люд, по преимуществу тоже мелкий. За углом горланил песню очнувшийся пьяница, шатались подгулявшие моряки, воровато сновали в коленчатых переулках темные тени, под замшелыми мостами горели костры – бедняки вроде Мирчи затевали поздний ужин.

Между Старыми верфями и рынком залегало одно из древнейших мест Лафии, прозванное «пьяной вершей» – густо переплетенный лабиринт кабаков, харчевен и съестных лавок самого низкого пошиба, в который честному народу даже при свете дня соваться не стоило. «Вершей» назвали местечко оттого, что забрести туда было куда как легко, а вот выбраться – поди-ка ты! Из милосердия улочки «верши» были устроены так, чтобы любой пьянчужка по пути из кабака домой мог держаться руками за обе стены. Кабацким завсегдатаям улицы были по нраву, зато трезвому-то каково по таким ходить… На то у содержателей харчевен и кабаков ответ всегда готов: свой пройдет, а чужому незачем. Вот и весь сказ.

Рельт поскользнулся, чуть не упав, но Леронт ухватил его за локоть.

– Осторожнее, руку вывернете, – зашипел Остролист. – Впрочем, спасибо. Так что, Наутек, дорогу-то помнишь?

Они кружили по каменным коридорам в ночной темноте уже битый час, сворачивая, как казалось, наугад, то в одно темное колено, то в другое. Пару раз Наутек тыкался в тупики, бормотал извинения и шел назад, кивая на просьбы Рельта собраться с мыслями.

– Да какая уж тут дорога, – ответил Мирча. – Сам будто не видишь? Погодите, осмотрюсь, – Наутек приостановился, водя глазами по сторонам. Что уж он там выглядывал, Леронту было решительно непонятно – узкая до невозможности улочка вела прямо, кое-где зияя темными дырами поворотов в другие проулки, которые все до единого казались одинаковыми. – А, понял. Вон фонарь торчит, от него через пару шагов свернуть налево. Да!

Однако через пару шагов свернуть налево не удалось: там тянулась все та же глухая стена. Зато виднелся поворот направо.

– Не перепутали? – спросил граф.

– Кажись, нет. – Наутек поскреб затылок, точно подгоняя мысли.

– Вернемся-ка назад, – велел Рельт. – Осмотришься получше.

Когда троица вернулась на прежнее место, оказалось, что за фонарь Мирча принял столб водосточной трубы, оторванный от дома и прислоненный к стене.

– Гляди-ка ты, – удивился Наутек. – Этой штуковины я точно не помню.

– Ясно, – буркнул Остролист. – Давай-ка, следопыт, веди нас к началу, оттуда пойдем заново. Да внимательней по сторонам гляди. – Он, не дожидаясь ответа, двинулся вперед, но, не слыша за собой шагов, оглянулся. Мирча стоял посреди улочки, точнее, заняв собой все ее пространство. На лице его была написана глубокая мысль. – Что? – спросил Рельт, почуяв недоброе.

Леронт, догадавшись, прыснул в кулак.

– Да я и рад бы к самому, так сказать, истоку… – смущенно вымолвил Наутек. – Только… Мне бы самому кто показал…

– Ах, ты… – начал Рельт и, не выдержав, расхохотался в голос. – Гляньте-ка на него! И впрямь лоцман! – он согнулся втрое. – Завел нас прямиком нечистому в кишки! Славная прогулка вышла, а, господин люмиец!

Когда они насмеялись вдоволь, граф вздохнул и уставился наверх. По обе стороны тянулись две стены, белые в свете месяца. С одного конца торчал поворот невесть куда, с другой – тупик. Над головой сияло звездами умытое, свежее ночное небо, а под ногами бугрился выщербленный, усыпанный мусором булыжник. Из углов несло помоями.

– Сударь Наутек, – граф повернулся к Мирче. – Когда вы говорили про мальчика, упомянули, что откуда-то торчал шпиль церкви. Мне не показалось?

– Да это и не церковь вовсе, – ответил польщенный «сударем» Наутек. – Часовенка. Трех Святителей на взгорке. А шпиль – да, виден. Плохо, правда.

– Сверху его можно заметить? Попробуйте, ночь видная!

– Попробовать-то можно, только как?

– Мы подсадим, – Леронт указал на верх стены. – Оглядитесь по сторонам, может, увидите.

– Будто я кот, по стенам-то лазить, – пробормотал Мирча, смерив глазами высоту. – Упаду еще…

– Мысль хорошая, – кивнул Рельт. – Давай, давай, Наутек, ты нас сюда завел, тебе и выводить. Держись хорошенько, ну!

Лоцман осторожно взобрался на стену, вцепился обеими руками в неровные края и неуклюже закинул одну ногу.

– Свалюсь, ей-богу, свалюсь, – приговаривал он. – На вашей совести грех будет…

– Свалишься – подберем, – ответил снизу Рельт.

– Шутник ты, – Мирча наконец утвердился на узкой стене, сидя на корточках и держась обеими руками за края.

– Кому это взбрело на ум строить тут часовню? – спросил Леронт. – Кощунство какое-то – прямо среди кабаков…

– Так ведь когда ее закладывали, кабаков и в помине не было, – ответил Рельт. – Рыболовы, предки наши, к этим берегам только пристали, и на месте нынешней Лафии было их поселенье. Три Святителя на взгорке… Что-то слышал я про эту церковь. Вроде молнией в нее угодило, пожар разгорелся. После она и начала хиреть, потом и вовсе обветшала. Пытались под склад приспособить, а что там теперь – одному Рыболову ведомо. Эй, Наутек, – негромко крикнул он. – Что видишь?

– Отсюда – ничего, – ответил Мирча. Он по-лягушачьи повернулся на другую сторону. – Сейчас, погодите-ка, тут крыша рядом, весь вид закрыла… Зато по ней можно пробраться…

– Смотри там, осторожно.

– Вот тут как раз удобно, есть за что зацепиться. – Голос Мирчи стих, видно, он обходил крышу кругом. Но через минуту снова раздались медленные шуршащие шаги. – Пусто, судари! Нигде не видно.

– Да хорошо ли посмотрел? – начиная раздражаться, спросил Остролист. – Вправду нигде не видать?

– Будто я слепой, – чуть не плача, ответил Наутек. – Лезь сам, если не веришь!

– И полезу, – огрызнулся Рельт.

Он подпрыгнул, схватившись руками за край стены, подтянулся и забросил себя на край. Вслед за ним взобрался Леронт.

Темная островерхая крыша на четыре ската стояла вплотную к стене. В середке возвышались два деревянных столба с резными навершиями, соединенные поперечным брусом. Сама крыша была странная: с высоко загнутыми углами. На побережье все дома строились фасадом к морю, этот же смотрел на горизонт одним углом, а три других обращены были в три конца света. Все это с удивлением подметил Леронт, пока Остролист и Мирча, переругиваясь, ползали по крыше.

С такой невеликой, вроде бы, высоты, хорошо просматривались Старые верфи и окрестные места. Во все концы уходили латаные черепичные крыши, жидко блестевшие под звездным небом, упирались в гавань, расцвеченную огнями. В другой стороне вздымалась громада Андорских высот, сбрызнутая блестками фонарей. Ближе к вершине светился королевский дворец. Граф присел на крышу, разглядывая ночной город. Снова нахлынули тревожные мысли о Расине.

– Что сидим-то, господин люмиец? – возмутился Рельт. – Знаю, что вы нездешний, церковь нашу в глаза не видели, и помощи от вас мало. Так пошарили бы хоть ради приличия! – он не на шутку разозлился. – Не видать этой церкви, хоть глаз коли!

– Еще бы вы ее увидели, – усмехнулся граф и постучал рукой по тесовой крыше. – Вот же она! – капитан уставился на него, а Леронт продолжал: – Углы высоко загнуты – под ними были статуи. Та, что обращена к морю – Первый рыболов, три другие – ваши Святители. Когда мы шли сюда, дорога сначала шла ровно, потом чуть поднималась. Глядите, вид отсюда какой! Вот он, взгорок, только сразу не заметить. А там, – граф обернулся и указал на два резных столба с брусом, – там колокол висел, пока не сняли. Надо думать, их Наутек и принял за шпиль. Смотрел-то он сбоку, когда одного из-за другого не видно, – Леронт потер лоб. – А так они выглядят только с двух сторон. Одна – с которой мы пришли, а другая вон, – граф махнул рукой в противоположную сторону.

Рельт внимательно оглядел все, о чем говорил Леронт, затем кивнул.

– А как поняли-то?

– В моем имении такая же стоит. Их по всему Светломорью много поставлено было, только нынче все развалились.

– Говорю же, что нет ее, – донеслось бормотание Мирчи. – Фу ты, ну ты, как в воду канула! А у меня глаза, как у… у орла, увидел бы!

– Да есть она, – бросил через плечо Рельт.

– Где?!

– Под ногами у тебя, орел…

XV

Мирча, пятясь, считал шаги, пока не уперся спиной в стену. Осторожно, точно не веря себе, ощупал ее, повернулся и оглядел дом.

– О! Здесь, – он обернулся и шепотом прокричал: – Здесь, точно говорю! Вон кусок кровли отбит – это я еще днем приметил. – Наутек поднялся на цыпочки и показал на резной столб, который с его места и впрямь смотрелся, как шпиль. – Да, все верно.

В темноте дом напоминал сгорбленного нищего, притулившегося у стены с плошкой для подаяний. Под треснувшим водосточным желобом стояла переполненная кадка. В кадку капало, и отражения звезд в черной воде дробились и кривлялись. Ставни были наглухо закрыты, на двери висел ржавый замок.

– Похоже, даже крысы бросили эту посудину, – заметил Рельт. – Наутек, а точно ли сюда заходили те двое?

– Точно сюда.

– Скверно. А если Рыжика уже переправили в другое место?

Наутек бормотаньем выразил надежду, что это не так.

Леронт прошел вдоль облупленной стены. Склад, что ли, или амбар… На жилой дом непохоже. В один этаж, оконца мелкие, печной трубы не видно. Граф по-кошачьи ловко и бесшумно взобрался на крышу. Под ногами треснула черепица, осколок слетел вниз. Снизу толком было не понять, каких размеров дом – с двух сторон примыкали стены проулков – отсюда стало видно, что невелик.

Крыша на два ската была мокрая, кое-как латаная и вся в прорехах, словно решето. Стоило сделать шаг, как она пошла ходуном. Одного человека не выдержит, под двоими – уж точно провалится. Ладно…

Леронт спрыгнул вниз, до смерти перепугав Мирчу. А тут еще на рыночной площади колокол ударил час ночи. Гулкий звук эхом прокатился по безлюдным улицам и замер в закоулках Пьяной верши.

– Все же там кто-то есть, – тихо сказал Рельт. – Через ставни свет виден. А дверь крепкая, я пробовал.

– Зато крыша гнилая, – ответил Леронт, отряхнув капли, упавшие с водостока. – Проломить можно. Если мальчик там, охранять его будут самое больше двое – троим в этом сарае просто не развернуться.

Остролист кивнул, обдумывая его слова.

– Эй, судари, – шепотом позвал Мирча. – Гляньте-ка сюда получше…

Он приподнял замок, и стало видно, что тот висит только на одной дверной петле.

– Для отвода глаз прицепили, заразы, – сообщил Наутек. – Чтоб мимо шли и думали, что там пусто…

Рельт плюнул.

– Молодец Мирча, я-то впотьмах и не разглядел.

– А ты поди еще додумайся до такого. Мне бы и в голову не пришло.

– Слушай, Наутек. Мы сейчас туда, – Остролист кивнул на крышу, – ты жди. Услышишь свист, стучись в дверь.

– И что сказать? – спросил Наутек.

– Да уж придумай что-нибудь. Твое дело – отвлечь того, кто откроет, хоть на полминуты. Дальше сами сообразим. Понял?

– Погодите, – вмешался Леронт. – Надо сразу решить, где мы спрячем мальчика, если все пройдет гладко. Вытащить – еще полдела, а куда подадимся с ним ночью? Тогда решать будет некогда.

– Он живет с дедом. Дом старика Ракоци в гавани, Рыжик объяснит.

– Если еще говорить в состоянии, – заметил граф. – Кстати, как звать юношу? А то все Рыжик да Рыжик.

– Орест. Орест Ракоци, – ответил Рельт и добавил: – Только все равно он Рыжик.


Оставшись один, Мирча подобрал на мостовой увесистую порожнюю бутылку и держал ее за горлышко, словно за эфес, не очень понимая, на что она ему. Но не стоять же с пустыми руками, раз довелось выйти на такое опасное дело…

С крыши посыпалась черепица, тут же донесся тихий свист. Набравшись духу, Наутек шагнул к двери и, что было силы, забарабанил.

На удивление, дверь приотворилась почти сразу, но услышал Мирча совсем не то, что мог ожидать.

– По башке себе так постучи, дурень. Принес? – хрипло спросили из щели.

– Принес, – неуверенно ответил Наутек, смутно понимая, что его приняли за кого-то другого. – Вот, ночью не найти, сам знаешь… Долго искал…

– Потому что сразу к Вепрю надо было идти, баран безрогий. Только за смертью и посылать, – дверь открылась, и на Мирчу уставилась знакомая разбойничья рожа старого контрабандиста, скупо освещенная из глубины дома. – П-погоди… Да ты кто…

Мирча мигом сообразил, что продолжать разговор нет никакого резона. И то, что если этот проклятый ворюга его узнает, в будущем жизнь может сильно осложниться. Наутек тонко завопил и, размахнувшись, отчаянно врезал бутылкой по лбу стоявшего перед ним.

Тот не шевельнулся… и Мирча с ужасом подумал, что промахнулся, разбив бутылку о дверной косяк. Но тут же с неимоверным облегчением выдохнул – да нет, зря напугался! Его собеседник мешком рухнул наземь, но почему-то с таким грохотом, точно обвалились стены дома.

Наутек перевел дыхание и, сгорая от любопытства, сунул нос в домишко.

К его изумлению, там не оказалось крыши. Вместо нее зиял пролом. Света двух закопченных фонарей едва хватало, чтобы увидеть, какой в этом сарае царил ужасающий разгром. Из развалин внятно донеслись непотребные слова, на что из угла тихо спросили:

– Рельт, ничего себе не сломали?

– Кажется… Вроде, жив остался…

– Да я уже понял. Вставайте, некогда отдыхать.

– Кто еще здесь?

– Один лежит у меня под ногами. Судя по вывернутой шее, вставать не собирается. Удачно мы прыгнули… А, вон и другой у входа. Рыжика нет.

– Здесь я! – донесся из-под обломков сдавленный голос.

Леронт кинулся к развалу, отбросил ногой поленья, рогожи и вытащил из-под обломков худенького подростка.

– Не задело? – спросил он, подняв на ноги Рыжика.

– На мизинец мимо пролетели, – запинаясь, ответил Орест. Запавшие глаза блестели, он еще не до конца понимал, в чем дело. – Вы кто такие?

– Мимо проходили и зашли привет передать от деда, – прошипел Рельт, оттаскивая от входа оглушенного.

– Вы меня выручать пришли? – затравленно спросил Рыжик.

– Что с рукой? – перебил Леронт, увидев окровавленную кисть.

– Это мне пальцы сломали… Так вы…

– Да за вами, сударь! Идти сможете?

Рыжик с жаром кивнул.

– Эй, в доме! – подал голос Наутек. – Я так понял, они кого-то за выпивкой отправили, и времени уже порядочно прошло! С минуты на минуту заявятся!

– Пойдемте, пожалуйста! – отчаянно прошептал Орест. – Заклинаю, судари, иначе я тут помру! Разговор был, чтобы меня в другое место переправлять, может быть, нынче ночью!

«Надо и впрямь уносить ноги, пока он еще может идти», – мелькнуло у Леронта. Он схватил Рыжика за перевязанную руку, но тот взвыл от боли, выдернув ладонь.

– Прошу прощения, Орест! – и вся четверка спешно покинула теперь уже ни на что не годный домишко.

XVI

– …а у меня на этой руке пальцы переломаны, – пояснил Рыжик, когда они шли по тем же (или уже совсем другим?) коленчатым улочкам. Впереди шагал Наутек, причем главным его правилом была мысль, что «должны же эти проклятые кишки хоть куда-нибудь вывести». Позади него шел Рыжик, опираясь на Леронта, а замыкал шествие Рельт.

– Эти постарались? – хмуро спросил Леронт.

– Не, другие, до них.

– Что им от тебя было надо?

Орест помедлил с ответом.

– Я… письма деду писал. Что делать, а чего нет. Какие корабли пускать, какие не досматривать, куда их на якорь ставить, ну и… прочее. А как упрямился, так они мне пальцы и того… Сами видели, – он поднял изувеченную руку.

– А почему на правой? – Леронт словно со стороны услышал свой голос.

– Так я левша, – Рыжик застенчиво улыбнулся. – Чтобы писать мог…

Леронт крепко обнял его за плечи.

– Что писал-то, все помнишь? – тихо спросил он.

Орест закусил губу и кивнул.

– Повторить смог бы? Сам понимаешь, дед наверно, все письма сжег.

– Смог бы, сударь. А дед… Бог свидетель, дед ни в чем не виноват! Если все это вскроется и деда обвинят, он умрет от позора! – зашептал мальчик. – Он сорок пять лет служил, еще старой королеве, матери Алариха, и никогда, слышите, ни разу…

– Эй, вы, впереди, тихо! – понизив голос, сказал Рельт.

Все застыли на месте. Леронт тут же различил где-то вдали крики, ржание лошадей, цокот копыт, и среди этого один властный голос, отдающий приказания. За улицами, перегороженными множеством стен, трудно было понять, насколько далеко от них голоса, но у всех мелькнула одна и та же мысль.

– А вот и погоня… – сглотнув, вымолвил Мирча.

– Да уж, не заставили ждать, – заметил граф. – Сколько времени прошло, как мы ушли оттуда?

Рельт глянул на небо и ответил:

– Четверть часа. Если учесть, как мы двигаемся, то прошли мы, господа, всего ничего.

– Это все я виноват, – отчаянно прошептал Рыжик. – Но я не могу идти быстрее!

– Брось, – сказал Леронт. – Когда ты ел в последний раз?

– Вчера, кажется. Да какая там еда – только чтобы не помер!

Они пробирались по грязным простенкам, то замедляя шаг, то ускоряя, потеряв счет поворотам, и скоро графу уже казалось, что они вечно бродят по этому дурному месту. Но вот Мирча оглянулся и радостно прошептал, что «вон тот лабаз он, ей-богу, помнит».

– Да? – без особой надежды переспросил Леронт.

– Истинная правда, сударь! – с восторгом подтвердил Наутек. Должно быть, ему и самому надоело рыскать в помойных закоулках. – Провалиться мне на этом месте! Сейчас будет поворот на… налево, да, и мы выйдем к Приморскому рынку!

Леронт устало подумал, что вот-вот Мирча скажет, будто надо, пожалуй, разок свернуть, только б еще припомнить – куда. Пара едких слов сзади подсказали, что в сомнениях он не одинок. Но каково же было удивление, когда сразу за поворотом показалась площадь, посреди которой стояли пустые лотки с навесами.

Наутек бросил победный взгляд на Остролиста, имевшего дерзость в нем усомниться, и собирался сказать, что он-то эти места получше кого другого знает, но не успел. С соседней улицы послышался цокот копыт, бряцание, и на площадь, откуда ни возьмись, вылетел всадник. Леронт запоздало сообразил, что они, все четверо, очень кстати застыли посреди площади, удачно освещены луной и являют собой славную мишень. Всадник замер, вглядываясь в них, потом оглушительно свистнул два раза, подав кому-то знак.

– Сюда! – рявкнул он. – Эй, кто там, живо сюда!

– Леронт, спасайте Рыжика! – шепнул Рельт. – Мы их уведем! Ну же!

Граф не заставил себя просить дважды и потащил Ореста в ближайший переулок. Всадник, угадав его намерение, двинулся им навстречу, но Рельт, нагнувшись, подхватил с мостовой булыжник и метнул. Лошадь испуганно шарахнулась в сторону, и вершник, взорвавшись руганью, едва не вылетел из седла. В одно мгновение он попал в полосу света, и Рельту в глаза бросились цвета городской стражи.

– Давай за мной! – крикнул Остролист, метнувшись в другую сторону, и Мирча, не чуя под собой ног, понесся за ним.

Леронт с Рыжиком нырнули в простенок между двумя харчевнями, затем снова в какой-то проулок, а там граф заметил телегу с сеном, прислоненную к стене.

– Сюда! – он рывком затащил Рыжика под нее и спрятался сам. – Так, Орест… – мальчик часто дышал, точно выброшенная на берег рыба. – Дом твой где? Найти сможешь?

– Дом… – прошептал Рыжик. – На острове… – он махнул рукой куда-то, где, по его соображению, находилось море.

– Где? – Леронт от неожиданности поперхнулся. – На каком на острове?! Остролист говорил, где-то в гавани!

– Фью! – Рыжик даже присвистнул. – Тот дом дед еще в прошлом годе продал! Накладно такую хоромину держать, да и к чему она нам двоим-то… Мы на старый маяк переехали, где нынче таможня. От пристани полмили по мелководью…

– Вот те раз, – буркнул Леронт. Он задумался на мгновение. Рыжик с надеждой смотрел на него. – Хорошо. Пойдем.

– Куда?

– Во дворец, – коротко сказал граф.

– О, сударь! Разве можно? – перепугался Орест. – Кто нас туда пустит, да еще ночью?

– Пустят, увидишь. – Леронт огляделся. – Только бы добраться. Дорогу найдешь? Я здесь второй день.

Орест решительно кивнул.

– Найду.

– Тогда идем. Эх, лошадь бы нам… – они выбрались из-под телеги.

Видно было, что дорога уходила от «пьяной верши» и Старых верфей. Вскоре окрестности Рыбного рынка тоже отошли. Беглецы выбрались на улицу Фонарщиков, украшенную знаками ремесла – диковинными светильниками – и впереди мокро блеснуло. Ряд огоньков покачивался на цепных перилах моста, а на столбе фонаря висела дощечка с надписью «Малый шкиперский канал». У моста, сонно поводя веслами, дремала в лодке груда тряпья.

– Будто кто меня услышал, – сказал граф и негромко окликнул: – Эй, вы, милейший! Да, в лодке, – он, поддерживая Рыжика, спустился к воде. – Нам до Андорских высот, только быстро.

– До тудова прямо не получится, – пробормотал лодочник. – Токмо до Кривой протоки. Дальше тама не проехать… – он зевнул.

– Это так? – тихо спросил Леронт.

– Кажется, да, – шепнул Рыжик. – Но это ладно, сударь. Кривая протока идет через улицу Цехов, там лестница на холм, где дворец. Я дойду.

Леронт спрыгнул в лодку и подхватил Рыжика.

– Вы там не очень-то скачите… Принесла нелегкая посреди ночи…

– Поехали.

Лодочник, стряхнув с себя сон, прищурился на гостей. Странная парочка, если подумать. У мальчишки-оборванца в карманах, поди, гуляют все ветра Светломорья. С этого много не возьмешь. А брат, или кем он ему приходится… Крысиные глазки мигом углядели и хорошую ткань, и тонкую золотую цепь под воротником.

– Один золотой дукат, сударь! Эй, слышали?

– Я понял.

– И деньгу вперед пожалуйте. Понял он…

Граф бросил монету:

– Только быстрее.

Лодочник, бормоча про молодежь, которая стыд забыла, всю ночь гуляет, а потом еще чего-то хочет, начал выгребать на середину канала. Когда лодка скользнула по темной воде, Леронт впервые вздохнул спокойно. Увидев, что Рыжик дрожит от ночного холода, как осиновый лист, Леронт стащил с себя куртку и надел на Ореста. Мальчик не стал отпираться и благодарно кивнул.

В лунном свете блестели решетки и шпили на домах – здесь уже шли особняки, сады и церкви, «чистые» улицы, где жил пристойный народ, который ночами не шатался, так что нежелательных встреч можно было не опасаться. Лодочник, наконец-то замолчав, вел свою скорлупку, сворачивая из одного канала в другой, проходя под замшелыми мостами. Рыжик клевал носом, а Леронт, успокоившись, оглядывал дома, когда до них донесся цокот копыт и голоса, громкие в безмолвных улицах.

– Придержи-ка, – сказал он лодочнику, когда они проплывали под мостом.

Лодочник заворчал, но повиновался. Как раз вовремя. В глубине спящей улицы зазвенели подковы, выбивая искры, зазвучал низкий, шипящий древнелафийский, из которого Леронт не понял ни слова, но сам голос показался знакомым. Человек выехал на мост и перешел на общее наречие.

– Нашли? – отрывисто бросил он кому-то. – Как нет?! К Старым верфям?! Ищи теперь их! – от окрика они пригнулись. – А другие двое? А? – услышав ответ, всадник разразился бранью, развернул коня, и подковы зазвенели по другой улице. – Шкуру спущу! – донесся крик уже издалека.

Леронт улыбнулся. Утекли-таки Остролист и Мирча Наутек!

– Ищут кого-то… – тихонько забормотал лодочник. – Гляди-ка, середь ночи ищут двоих-то. Может, натворили чего… – он уставился на Леронта и осклабился. В темноте моста блеснули желтоватые зубы.

– Дальше, – приказал Леронт.

– А кого бы им искать? – хитро скалился прощелыга. – Провалиться мне на этом месте, ежели не знаю.

Леронт наклонился вперед.

– Я неясно сказал?

– Прибавьте, господин хороший, тогда и поедем, – зловеще ответил лодочник. – Гоните-ка столько же! А коли не согласны, милости прошу вон и топайте пешком до своей Кривой протоки!

– Ладно, по рукам, – неожиданно легко согласился граф. Рыжик умоляюще глянул на него.

– Сударь, он же вас обдерет, как липку, – горячо зашептал он. – Да вся лодка столько не…

– Тихо! – шикнул Леронт. – Погоди, сейчас найду.

– Да уж пошарьте хорошенько, от вас не убудет, – кивнул лодочник, наблюдая за Леронтом. – Чую, там еще много чего… – он осекся, испуганно замолчав и выкатив глаза.

– Много чего, ты прав, – сказал Леронт, вывернув руку лодочника. Тонкое лезвие клинка упиралось тому в кадык. – Но мы вроде сразу расплатились. Или нет? – в горло остро и холодно кольнуло. – Извини, поволновался за ночь. Рука дрожит.

– Д-да, да, уберите, богом молю, – судорожно пробормотал лодочник. – Уж и пошутить нельзя…

– Сразу бы так, – спокойно ответил Леронт, не отводя руку. – Бери весла. – Он сел, крепко взял лодочника за колено и приставил клинок к его голени. – В один удар калекой сделаю – всю жизнь хромать будешь. Понял? – тот затряс головой.

Наконец лодчонка ткнулась носом в каменную набережную.

– К-кривая протока, – дрожащим голосом произнес лодочник.

– Орест, глянь, – велел граф.

Рыжик привстал, оглядывая улицы. Ему казалось, что весь околоток сейчас сбежится на громовые удары его сердца. Оно едва не выпрыгнуло из груди, когда неподалеку с натужным шипением пробили часы.

– Чумной столб, – доложил Рыжик. – Значит, правда на месте.

– Да довез, довез, убивцы, – сквозь зубы процедил лодочник.

– Места знакомые? – не слушая, спросил Леронт. – Дорогу найдешь?

– Еще как, сударь!

Только они с Рыжиком перебрались на улицу, лодочник отчалил и, выехав на середину канала, откуда его было уже не достать, резким тонким голосом завопил:

– А-а-а, грабят, люди добрые! Пожар! Грабя-а-ат! Стража, стража, на помощь! Ворье, грабители!

– Падаль, – Леронт плюнул ему вслед. – Идти можешь, Орест?

Мальчик кивнул, боязливо оглянувшись.

– Сейчас сюда сбегутся все, кому не лень, – с отчаянием сказал он.

– Надеюсь, всем окажется лень, – ответил граф. – Идем, дружок.

Они двинулись по улице Цехов, прижимаясь ближе к домам и стараясь держаться мест, куда не доходил свет месяца и фонарей. Скоро улица пошла на подъем и вывела к лестнице на Андорские высоты. Рыжик заковылял к фонтанчику у перил, зачерпнул воды и с жадностью выпил. Ополоснул лицо.

– Какой я грязный, – пожаловался он. – Кажется, сто лет не мылся…

Леронт потрепал его по плечу. Орест подставил под бившую струю искалеченную руку и зажмурился.

– Я вот думаю… – сказал он, вытащив ладонь. – Пальцы срастутся или нет? Жалко руку-то…

– Есть у меня колдун знакомый, – ответил Леронт. – Он тебе и голову с шеей срастит.

Орест улыбнулся. Занималась заря, и в бледном свете стали отчетливо видны его веснушки. Мальчик присел на перила, но Леронт не дал даже передохнуть.

– Идем, идем, Орест, – торопил он. – Отдыхать после будешь.

Когда позади осталось несколько маршей лестницы, они начали шутить, уже забыв об опасностях ночи. Рыжик веселился вовсю, жадно разглядывая родной город, словно видел в первый раз.

– Глядите, вон мы откуда добрались, – он показал на узкую серую полоску вдоль моря. – Далеко ведь, да? А те двое, сударь, они как?

Леронт усмехнулся.

– Ушли, – ответил он. – Не тот народ, чтобы попасться…

– Доброе утро, господа! – от звука мелодичного голоса Леронт вздрогнул.

Граф резко обернулся и подавил вздох облегчения. Позади них стоял, опершись о перила, один-единственный человек, который вдобавок оказался хрупок и мал ростом. Странно, почему голос показался знакомым – в Лафии Леронт его определенно не встречал.

Угадав их испуг, незнакомец улыбнулся и развел пустыми руками. Тонкие и изящные, под стать всей фигуре, пясти были затянуты в перчатки из серебристо-зеленой кожи и почему-то внушали отвращение, словно принадлежали змее или жабе.

– Господин Ласси? – не веря своим глазам, спросил Рыжик.

Лоран поклонился.

– Я, юный господин Ракоци, – почтительно ответил он. – Ваш дед с ног сбился в поисках, а вы по ночам гуляете. – Рыжик молчал, глядя исподлобья. – Асфеллот протянул мальчику кожаную пясть. – Идемте, Орест, я вас провожу.

Рыжик вцепился здоровой рукой в Леронта.

– Благодарю, сударь, – ответил за мальчика граф. – Но мы уж как-нибудь сами. Юноша под моей защитой, и я за него отвечаю. Сам и сдам на руки родственнику.

– Разумеется, господа! – Лоран кивнул. – Тогда я хотя бы покажу дорогу.

– Дорогу мы знаем, – кто бы он ни был, этот господин Ласси, что-то уж слишком любезен.

– И куда вы собрались? – холодно спросил Асфеллот.

– Туда, – Леронт кивнул наверх. – Простите за невежливость, ночь нам выдалась беспокойная.

– В королевский дворец? – переспросил Лоран. – Помилуйте, такая рань, там сейчас все спят, никто не станет вами заниматься.

– Его светлость станет, – отрезал граф.

– И князю Расину не до вас, милейшие, – Лоран подавил злорадные нотки в голосе. – Не знаю, пережил ли он нынешнюю ночь.

– Лжете! – тихо сказал Леронт.

– Ха! – Лоран наконец убрал свои змеиные руки за спину, – Идите себе, – он повернулся и начал спускаться, бросив на ходу: – До встречи, таинственный спаситель.

– Это еще что за птица? – спросил граф.

– Сударь, вы и впрямь второй день здесь, – удивился Рыжик. – Это же Лоран Ласси, начальник приморской стражи.

– Странно как, – пожал плечами граф. – Ни разу его не видел, а голос точно знакомый.

– А еще кого из стражи видали?

– Гм… Кажется, Рельт назвал его Дали.

– Тогда понятно. Это же Асфеллоты, у них голоса похожи. Дед говорил, их связки по-особому устроены, не как у людей. Потому и на языке своем шипячем только они хорошо и говорят. А еще… А! – Рыжик коротко вскрикнул, рванувшись вперед, и тут же упал. В спине у него торчала костяная рукоять тонкого клинка.


Фиу Лэм очнулся от стука в дверь. Он так и дремал стоя, привалившись к оконной раме. В окне брезжила заря.

– Ваша светлость… – послышался голос за дверью. – Вы там, ваша светлость?

Чародей, протирая глаза, открыл дверь.

– Доброе утро. Что нужно?

– Как хорошо, что вы здесь, сударь! Явился ваш друг…

– Леронт?

– Да. А с ним какой-то юный господин. Ранен, весь в крови, так что я посмел обеспокоить…

– Так. Так… – сказал Фиу, собираясь с мыслями. От разорванного, тревожного сна ломило виски и резало глаза. – Есть из прислуги кто-нибудь, годный в сиделки? Немедля сюда, и глаз не спускать с его светлости. Кровь с пола замыть, а больше ничего не трогать.

Слуга поспешно кивнул.

– Передайте, что я сию минуту спущусь. – Фиу зачерпнул воды из кувшина и ополоснул лицо.

XVII

Два дня, что Расин восстанавливал силы после той страшной ночи, выдались самыми спокойными за весь прошедший год. Вот уж точно – не было бы счастья, да несчастье помогло. Одно плохо: скука стояла смертная, хоть давись. Сиделка, добрая старушка, которую он помнил с детства, без устали пересказывала сплетни про кастелянш, кружевниц и поваров. Расин кивал, но думал о своем. Особенно тревожила история с Рыжиком.

Разнообразили скуку только записки от друзей, которые передавали через слуг: старушка под угрозой своей немилости запретила ходить к «бедному дитятке». Расин улыбался, читая размашистые, беглые каракули Леронта. Он и записки крапал на чем попало. Зато Фиу отправлял ноты о событиях в городе по всем правилам дипломатической переписки, складывал их восьмиугольниками и для пущей важности ставил оттиск своего перстня. Писалось все тайнописью, изобретенной как-то под бутылку «Люмийского истока» шутки ради. Правду сказать, это «новокняжеское наречие», как они прозвали тарабарскую грамоту, не раз их выручало. Теперь князя забавляло разбирать тайнопись – хоть какое-то развлечение.

На третий день, когда Расин смог сам пройтись от кровати до окна, слуга передал ему рваный клочок бумаги. Записка была, как ни странно, от Лэма, и содержала только два слова: «Рыжик очнулся».


В тот полдень Орест Ракоци пришел в себя и теперь лежал, оглядывая просторные покои, залитые солнцем. Нет, положительно он никогда не бывал здесь. Орест перевел глаза на потолок, изучая лепнину. По краям вились листья плюща, складываясь в изящную потолочную розетку, изображавшую фазана с вишней в клюве. «Боже ты мой!» – хотел воскликнуть Рыжик, внезапно вспомнив все недавние события и поняв, где очутился. Но вместо того, чтобы воскликнуть, еле слышно засипел. Орест закусил губу, озадачившись.

На сипение из угла поднялся человек, которого Рыжик сначала не заметил, – он сидел в тени и сам был облачен в черный наряд. Видимо, монах: известно, что его величество благоволит обители Морских заступников. Оттуда, верно, и сидельца взяли. Орест попытался улыбнуться ему – вот мол я, жив-здоров, не стоит беспокоиться… Но монаха не обмануть было кислой гримасой, которая вместо этого вышла: он, похоже, все знал лучше Рыжика.

Незнакомец черкнул что-то на клочке бумаги, передал слуге и присел на край кровати, глядя на Ореста. Под этим взглядом Рыжик смутился – будто странный монах разом прочел мысли, сидевшие у него в голове. Хотя мыслей, правду сказать, было всего ничего.

На монахе ладно сидела ряса с зубчатым белым воротником. Светлые волосы сияли под солнцем, падавшим из окна, а на тонком лице выделялись глаза необычного оттенка, напоминавшего аметист.

– Добрый день, – Рыжик не сразу понял, что ему сказали – незнакомец на южный манер чуть растягивал слова и смягчал согласные. – Рад видеть вас в добром здравии, господин Ракоци. За голос не беспокойтесь, дня через два вернется. Тогда и расскажете обо всем, что приключилось. Вам плохо? Воды?

Орест лихорадочно искал глазами что-то. Его взгляд уперся в прибор для письма, стоявший на столе, и Рыжик умоляюще посмотрел на чародея. Фиу подал его Оресту. Тот по привычке протянул было левую руку, увидел, что она перевязана, взял правой. Пальцы отказывались слушаться, и вместо того, чтобы строчить на бумаге всю историю, вяло вздрагивали. Орест застонал от досады – из горла вырвалось чуть слышное клокотание. Собрав силы, Рыжик коснулся бумаги и дрожащей рукой старательно вывел что-то, похожее на короткий завиток. Тут перо вывалилось из пальцев, и Орест потерял сознание.

Фиу коснулся его лба – нет, просто слабость. Рыжик разволновался, но опасности не было. Лэм взял в руки рисунок.

Локон? Или виноградная лоза. Начальная буква имени? Чародей повертел лист и так, и сяк, но ничего не прояснилось.

Скрипнула дверь, Фиу обернулся.

– Идете на поправку, – заметил он Расину. – Но вставать не стоило.

– Как Орест? – присев в кресло, осведомился князь.

– Чуть похуже вашего, но тоже поправляется. Вон, рисовать взялся.

– Покажите. Что, говорить не может? Даже шепотом?

Лэм покачал головой.

Гадая и раздумывая, они проговорили около часа. Когда часы ударили два, слуга внес серебряный столовый прибор. Лэм кивком отпустил его и стал разливать горячий душистый напиток по чашкам. Расин наблюдал за ним, теребя хрустальную сережку.

– Я спросить хотел, Фиу, – сказал он наконец. – Мы так и не коснулись главного.

Чародей кивнул.

– Что произошло той ночью, не так ли?

– Именно.

Лэм сел, подобрав полы мантии.

– Тогда и у меня к вам вопрос. Очнувшись, вы сказали одну фразу: «Я его видел». Речь, как я понимаю, шла о том же существе, что навещает короля Алариха.

Расин, не отвечая, смотрел в чашку.

– Так. Этого я и боялся, – Лэм отставил прибор. – Зря я дал вам тогда заснуть. Пожалел.

– Я не то, чтобы забыл… Мне казалось, что я был в бреду. Потом будто все зараз прояснилось…

– Он ушел из вашей головы, вот и все. Теперь не догонишь. Досадно – эта нить могла бы к чему-то привести. Хорошо, оставим. А вот ваш княжеский медальон – вы не теряли?

Расин не подал виду, что слова Лэма его удивили.

– Дайте-ка подумать…

– В то утро он был на вас?

– Как всегда. Но тогда – да, я вернулся из города и на пороге комнаты нашел его. С разорванной цепью. Незадолго до того, как направился к вам. Значит, перед выходом в город я его обронил. Или нет… – Расин потер лоб, хмурясь. – Погодите! У гильдейской школы, где мы наткнулись на убитого стражника…

– На кого? – изумленно переспросил Фиу.

– А, я не рассказывал. Потом, потом…

– Ну и город…

– И не говорите, Фиу. Так вот, там, в саду, я подошел к нему… – Расин встал, прошелся по комнате, вспоминая самые мелочи того дня. – Десятник сидел вот так… Я склонился над телом, медальон качнулся, цепь еще ярко так сверкнула на солнце, на миг просто ослепила. – Расин поднял голову. – Да, в городе медальон был со мной.

– Ювелиру носили в починку? Уже здесь, когда увидели, что цепь разорвана?

– Нет, решил сделать это потом. Сколол звенья булавкой, и… Надел.

– Ясно, можете не продолжать. Медальон вы потеряли, либо его украли и подкинули назад с подарком. – Лэм выдвинул ящичек и бросил на стол тускло-серый кулон размером с мелкую монетку. – Гляньте-ка.

Князь взял серую монетку, холодную, как лед.

– На что глядеть?

Чародей посмотрел и с досадой поджал губы. На месте темно-зеленой змейки была впадина, точно от выпавшего камня. Чешуйки отслоились и рассыпались, теперь и не понять, как она выглядела.

Лэм взял лист бумаги, нетерпеливо макнул перо в чернильницу и на ходу стал объяснять:

– Змейка. Инкрустация из темно-зеленого камня, прямо посередине. Когда я достал ее из медальона, она как живая металась, сполохами. Цвет… похож на ярко-изумрудный, только сильнее, – Лэм набросал змейку так, как он ее помнил. Перечеркнул. Нарисовал еще раз, точнее. – Вот, посмотрите.

Расин склонился над рисунком, смотрел и почему-то молчал. До Лэма начало доходить… Он перевернул лист – это был тот самый, на котором вывел свой завиток Рыжик. Сложил две половины.

Узор змейки один в один повторял короткий изгиб, который нарисовал Орест. Чародей и князь уставились друг на друга. Внезапная, острая мысль скользнула у обоих, и не мысль даже, а мимолетное ее предчувствие. Но было еще слишком рано, чтобы конец нити выскользнул из запутанного клубка – очень уж далеко он был запрятан.

– Вам нехорошо, ваша светлость?

– А? – князь вздрогнул, и тут же почувствовал, как на лбу выступил пот. – Да, Фиу, скверно.

– Еще бы! – Лэм обеспокоился. – Ступайте-ка к себе, хуже бы не стало! Я провожу.

– Не стоит. За мной еще небольшое дело. – И Расин вышел.

Ему и вправду было худо: еле держался на ногах. Лэм прав, надо вернуться к себе и лечь, но перед этим сделать кое-что. Расин, держась за стены, шел к боковой лестнице. Леккад Селезень сегодня во дворце, отдыхает после ночи. Есть к нему разговор…

Никогда еще Ла-Монеда не казалась Расину такой огромной и запутанной. Боже, почему нет Рэнона Остролиста! Перед глазами Расина встал стражник со Старых верфей, сероглазый, прямой и резкий, который за словом в карман не лез, только и дело знал получше всякого. Он бы все обладил так, что комар носа не подточит, а Селезень сейчас начнет спрашивать, зачем и к чему… Мальчишке нужна охрана? Да еще надежная? Почему это он, Леккад, должен молчать, когда он-де верой и правдой служил старому королю, когда о Расине и помину не было… Князь, еще не найдя Селезня, уже чувствовал досаду.

Расин остановился передохнуть. Присесть? Нет, вставать не захочется. Князь оперся рукой о столик.

А на столике лежали ножны от кинжала. Зеленые топазы на них мерцали, точно лукавые глаза, скрывавшие чужой секрет. В их обрамлении застыл овальный медальон из цветной эмали. А на нем извивался в ветвях лимонного дерева серебряный змей. Короткий завиток, тот самый…

Это было так просто, что верилось с трудом. Ведь поистине надо быть слепцом, чтобы не заметить того, что бьет в глаза! Он, Расин Ланелит, который вырос в Лафии и с детства знал Асфеллотский герб едва ли не лучше, чем свой собственный…

Кто-то смотрел на него. Князь обернулся и встретился глазами с Лораном Ласси.

– Это же вы… – одними губами произнес Расин.

Асфеллот приподнял бровь, не расслышав. На лице его застыла улыбка, словно маска. Они молча глядели друг на друга, но каждый уже знал, что карты его раскрыты, разложены на столе, и дело лишь за тем, кто первым сделает ход.

– Кажется, от вашей хвори не осталось и следа, – нарушил молчание Лоран.

– Вашими молитвами, – ответил князь.

Асфеллот поклонился, взял со стола ножны. Расин сжал перила и начал подниматься по лестнице, но, пройдя пару степеней, оглянулся. Лоран по-прежнему смотрел на него немигающим змеиным взглядом.

Часть третья

Паломник

I

Давным-давно правил Светлыми морями сын Северного короля Альмер Мореплаватель. Прославился он тем, что извел в Архипелагах всех пиратов до единого.

В его пору ощерилось Светломорье «Альмеровыми зубами» – так прозвали мрачные башни, вросшие в утесы и скалы. Посмотришь – и оторопь берет: впрямь будто черный клык торчит прямо из моря. В башни бросали изловленные пиратские шайки на вечное заточение. Одним в наказание, другим – в устрашение. Надежнее тюрьму трудно представить. Принц во всеуслышание провозглашал, что дарует пожизненно свободу тому, кто выберется из его «зубов». Только не слышали, чтобы за обещанной наградой явились.

Лютые были времена, а Альмер еще лютее.

Через такие дела в святые не попадешь, только моряки его главным заступником считают, первому молятся. Да и как тут не молиться, когда в то правление и десяток лет после ходили по морям спокойно и торговцы, и богомольцы, и державные посланники. Надолго отучил непотребства чинить.

У одной из таких башен, нынче заброшенной, на вечерней заре проходил уже знакомый корабль.

Высокая скала, поросшая мхом с южной стороны, и голая, бесприютная – с северной, пестрела чайками, гнездившимися в глубоких расселинах. Их крики разносились над морем, как вопли плакальщиц на похоронах. Пищи им тут, правда, было немного. Уже лет сто в крепость никого не бросали, и она стояла, одичавшая от голода и одиночества, как памятник человеческой жадности и злобе.

Солнце клонилось к горизонту, и на небо широко ложились закатные полосы: светло-зеленая, розоватая, лилово-золотая, а восток уже был темен. Островами теснились у кромки моря облачные горы. И посреди этой красоты угрюмо торчал оскаленный клык.

Арвельд глядел на него с палубы, и в сердце ему закрадывалась тревога. «Завтра, – вдруг подумал он, – непременно что-то случится. Завтра утром…»

…Нынче днем «Восток» миновал небольшой остров с остатками крепостных стен и колокольней на вершине горы.

Флойбек проводил взглядом остров и положил голову на поручни.

– Иския, – тихо сказал он. – Пограничные воды. Завтра будем на Лакосе.

– Как? Уже?

– А мы под таким ветром идем, Арвельд, каких в природе не водится, да еще в этих широтах и в это время года. Я же чувствую. Странно, что раньше не пришли. Сбежать удастся, как думаешь? – после недолгого молчания спросил он.

– За борт перемахнуть всегда можно, была бы земля рядом. Посреди моря далеко не уплывешь. Карту представляешь себе?

– На заре увидим Лакос, там на юго-востоке тянутся необжитые земли. С полудня, начнется Велебит-Нагорный, еще какая-то мелкая гавань, к самой столице ближе к вечеру подойдем, а то и к ночи. Там-то получше будет – все большой город, затеряться в суматохе легче. – Флойбек оторвал голову от поручней: – Что у тебя с лицом? Ты… передумал?

– Нет. Но мы ведь так ничего и не узнали…

– Не узнали – что? – глаза Флойбека сузились. – Мы на корабле Черного Асфеллота, вора и убийцы, этого тебе мало? Что ты собрался узнавать дальше?

– А Нений?

– Гессен сказал, что это всего лишь призрак, ничего он нам не сделает!

– Гессен сказал, что это сущность, и он сам до конца не понял, какая.

Флойбек передернул плечами. Ему этот довод не казался убедительным.

Синие вершины Искии, окутанные туманом, таяли за кормой, только висела над белесой дымкой башенка колокольни. Мысли, одна тревожнее другой, теснились в голове. Если им все же удастся задуманное, то на Лакосе можно просить укрытия у лафийского посланника – он, подданный короля Алариха, в помощи не откажет. А там… Там посмотрим.

…«Восток» полным ходом шел дальше, а морской зуб, казалось, все бежал за ним, напоминая о себе, все торчал за кормой. «Завтра, завтра, завтра…» – непрерывно билось в голове Арвельда. С этой мыслью он уснул.

Спалось ему беспокойно, тревожно. То чудился мрачный клык, торчавший из предзакатного моря, который рос, как живой, рос, пока вершина его не исчезала в небе, то возвращалось видение черных шпилей, пронзавших серую хмарь. Сгарди мучился всю ночь, просыпаясь в холодном поту и глядя воспаленными глазами на небо – он так и лег спать на палубе.

Уже под утро привиделся кошмар: буреломный, сумрачный лес, по которому метался Нений – точь-в-точь такой, каким Сгарди помнил его в том городе, в плаще, выбитом из серого мрамора, с вековым лицом старого демона. Любомудр искал Арвельда.

Изумрудные глаза сверкали на мертвом лице, но не видели Сгарди. Зрячий – Нений был слеп. Он кидался наугад, ожидая, что Арвельд выдаст себя неосторожным движением. И это было страшнее всего.

Сгарди затаился, но затаился и Любомудр: встал на месте, вытянув вперед руки с длинными ногтями. Он ловил тепло живого существа – чужая душа тянула его к себе. И вот Нений почуял Арвельда и пошел прямо на него. Тот отпрянул, метнулся в сторону, но демон взял след. И вдруг из-за дерева выскользнул кто-то… Сгарди увидел абрис, исходивший золотым сиянием. Светлый незнакомец сбросил с себя плащ, такой же солнечный, и накрыл им Арвельда. «Под защитой», – шепнуло существо, и Нений потерял мальчика. И никто, кроме Сгарди и чудного духа, не знал об этом.

«Уже скоро», – произнес кто-то у Арвельда в голове, и он проснулся.

II

Хмурый, предрассветный час. Небо белесым кисейным пологом висело над туманным морем. Еле слышно скрипели снасти, редко и сонно вскрикивали невидимые чайки.

Сгарди перевернулся на другой бок, притянув колени к подбородку и обхватив их руками. Все равно не то… Покрывало совсем отсырело, и мальчик продрог под тонкой тканью. О сне теперь и думать было нечего.

Арвельд встал, потягиваясь, прошлепал босыми ногами по палубе к бочке из-под солонины. Зевнув, зачерпнул ледяной воды и умылся. А когда продрал глаза и огляделся по сторонам, то увидел, что по левому борту выступала из тумана вытянутая, сильно изрезанная береговая линия. Это была уже не Иския, и не другие островки Архипелага.

Лакос…

Значит, сегодня.

Скоро небо начало розоветь. Всходило солнце, крались по воде золотые лучи. А когда туман рассеялся, и рассвет встал в полнеба, Лакос раскрыл перед кораблем свои причудливые берега. Облачные хребты висели над его вершинами. Лежали вокруг островки, поросшие соснами.

«Восток» обогнул мыс, за которым открылся глубокий залив. И тут же Арвельд увидел мачты и убранные паруса другого корабля. Стройный зеленый галеас стоял в тени утеса.

На темных бортах играли блики от воды, тускло светились золоченые порты пушек, и отчетливо была видна носовая фигура – змей с зелеными камнями в глазницах. Он высунул из тени плоскую голову, точно прислушиваясь к чему-то. А когда «Восток» встал рядом, стало видно, что горная бухта уходила вглубь, и там стояло еще судно – с хорошей осадкой и такой же носовой фигурой. У этого змей был желтоглазым, с разинутой пастью и длинным чешуйчатым хвостом, вырезанным по борту.

Понять, чьи корабли стояли в бухте, труда не составило, а, значит, положение гораздо хуже, чем они думали… Какие планы строил Сен-Леви, это одному ему известно, но для них троих хорошего не предвидится.

Краем глаза Сгарди заметил что-то темное слева и напрягся, почувствовав, кто подошел. На поручни опустилась рука в черной перчатке с гранатовым перстнем – левая рука всегда была в перчатке, потому что Сен-Леви изуродовало ее ожогом, это Арвельд уже знал.

– Какие красавцы, – сказал Асфеллот, щурясь против солнца. – Я не видел их месяца три… Сегодня-завтра будут еще двое. А потом…

Сгарди повернул голову.

– Потом? – переспросил он.

– Хочешь, чтобы я посвятил тебя в свои планы? – усмехнулся Сен-Леви. – А с чего бы?

Арвельд не ответил.

– Мы простоим на якоре еще дня два – будет непогода, если мы пойдем дальше, суда разобьет о скалы. Места непростые. Переждем шторм и двинемся к Лакосу. Но сбежать в любом случае не удастся, – бесстрастно закончил Сен-Леви.

Сгарди в лицо словно плеснули в лицо чем-то холодным.

– Сбежать? – спокойно переспросил он. – О чем вы? Куда?

Асфеллот усмехнулся.

– Вчера, сударь, на этом самом месте, вы называли меня убийцей и сговаривались дать деру с гостеприимного корабля в первой же гавани, куда я брошу якорь. И нисколько не подумали, что меня это может расстроить. Правда, что вы трое собрались делать в чужом городе без гроша денег и верительных писем, мне неясно. – Шрам в углу его рта дернулся. – Сами-то об этом подумали?

«Нас никто не слышал… – пронеслось в голове Арвельда. – Никого не было рядом! Не может же он читать мысли!»

– Я не читаю мысли, – словно в ответ сказал Сен-Леви. – А вот Амальфее это искусство доступно. Через него и я узнал.

– Где..? – коротко спросил Сгарди, чуя недоброе.

Сен-Леви, по-прежнему бесстрастный, прислонился к мачте, засунув за пояс изуродованную руку.

– Мне нет смысла перевезти через море ценный груз, чтобы выкинуть за борт в конце пути, ты понимаешь это сам. С ваших голов не упадет ни один волос, пока есть в вас необходимость. Какая – решать будет Амальфея. Сейчас твои заговорщики заперты в каюте. Туда же отправишься и ты.

Руки Арвельда сжали поручни так, что побелели пальцы.

– Только тронь, – тихо сказал он.

– Мне незачем. – Асфеллот махнул рукой, и на Арвельда, откуда ни возьмись, двинулись двое меднокожих.

Вихрь взметнулся у Арвельда в голове. Двое там, в каюте… Но сейчас их не выручить… Пиратские корабли… На Город… Есть еще четыре дня…

Сен-Леви, поняв, метнулся вперед, но было поздно: Сгарди молниеносно перемахнул через борт и с головой ушел под воду.

Резкий, точно вороний грай, крик разнесся далеко кругом, отражаясь от тихого моря. Ему вторил гортанный клекот меднокожих, заметавшихся по палубе. Сен-Леви отдавал приказы шипящим голосом, и двое тут же прыгнули за борт, другие рассеялись по палубе, следя за водой.

Асфеллот думал, что Сгарди, поплывет прямиком к берегу, вынырнет посреди пути и тем неминуемо себя обнаружит. Кругом были скалы да огромные гранитные валуны – незамеченным не выбраться.

Но Арвельд к берегу не поплыл. Он ушел вниз, на глубину, к каменным корням утеса, под которым стоял «Восток». Там, в тени, глаза Сгарди приметили еле видную расселину в камне.

Трещина оказалась маловата – Арвельд едва втиснулся и теперь держался на воде, которая доходила до подбородка. Головой он касался каменного свода. С трудом повернувшись, Сгарди увидел, что трещина не заканчивалась здесь, а вилась дальше, в каменное нутро утеса. Это был путь, хоть и неизвестно, куда выведет.

Сгарди посмотрел на корабль, откуда отчетливо долетали крики. Славная там завязалась суматоха… Меднокожие прыгали с палубы, без шума и плеска уходили под воду и так долго сидели там, что Сгарди диву давался. Будто и не люди. Пядь за пядью они обшаривали дно, следили за берегом, прекращать, по всему видно, не думали, да и куда им спешить! Не они сидят по самую шею в холодной воде под сводом, который того и гляди обвалится. Тут что-то в темной глубине коснулось его ноги. Мальчик дернул коленом и ушибся о камень.

Арвельд начал забираться вглубь утеса.

Свет позади стал меркнуть, только переливались на сводах блики от воды. Что-то струилось по стенам, капало, шептало, каждый звук гулко отражался в каменной утробе, даже дыхание свое слышать было жутко. И тут он явственно разглядел, что расселина начала сужаться.

Еще немного – и вытянутые руки уперлись в камень. Все. Дальше хода не было. И назад – тоже.

Арвельд закрыл глаза и начал глубоко вдыхать – выдыхать, разогревая грудь, как кузнечные мехи. Потом набрал полные легкие воздуха и нырнул в темную глубину.

…– До сих пор не нашли, – тихо сказал Флойбек, ловя каждый звук на палубе. – Хотя пловцы справные, доложу тебе… Не хуже моего ныряют. А если утонул? Как думаешь?

Гессен сотворил охранный знак.

– Нет. Он спасется… Я знаю.

III

Давным-давно каменный палец у самого основания раскололо надвое, соленые волны размыли трещину, проложив подводный путь к берегу. Арвельд плыл и плыл этим коридором, но своды все тянулись. Осколок горы далеко пустил свои каменные корневища.

Грудь начинала гореть, и Сгарди чувствовал, как сердце глухо колотилось в висках. Арвельд плыл отчаянными рывками, понимая, что еще немного – и дальше он не сможет. Назад пути уже нет, воздуха не хватит. Кровь шумела в ушах, а грудь готова была вот-вот разорваться, как вдруг толщу воды перед ним пронизал светло-зеленый столп света. Сгарди из последних сил рванулся вперед и сквозь воду разглядел небо над головой.

Пучина вытолкнула его из тьмы, точно поняв, что этой жертвой ее обнесли. Через мгновение Арвельд вынырнул из озерца, запрятанного в каменных глыбах. Он судорожно схватил ртом воздух. Сердце начало успокаиваться. Глотка горела от морской воды. Арвельд подтянулся на руках и выбрался из каменного колодца, расцарапав локти с коленями. Ушиб на ноге саднило.

Сгарди стянул одежду и выжал, осматриваясь по сторонам. Он еще не верил до конца, что проклятый корабль и морская глубь остались позади.

От утеса шла песчаная полоса, усеянная валунами, затем берег поднимался, и почти сразу начинался лес.

– Ну, бывай, – сказал себе Арвельд и, пригибаясь, бесшумной рысью припустил к чаще.


Земли, населенные рыболовами, на юге Лакоса протянулись вдоль берегов. Это Поморье. Там города и поселенья, а дальше начинается лес, который зовут жители Архипелага зовут Окоем. Эти места тоже освоены – полно на Окоеме деревнюшек, городков и монастырей.

А дальше, за рекой Синий пояс, Окоем превращается в непроходимые дебри, куда людям путь заповедовал еще Первый рыболов. Говорили, что живет там старый народ, не плохой и не хороший, а сам по себе, который вовсе не хочет знать гостей. Тех, кто вопреки запрету, туда совались, на этом свете больше никогда не видели.

Арвельд слышал об этом не раз, но до Окоема далеко, а до Пояс-реки и вовсе дни пути. Идти на запад, держаться берега, вот и вся премудрость.

Совсем ободняло, распогодилось.

Ясное море было за деревьями и над деревьями – там плыли витые ладейки облаков. В прозрачном подлеске, наполненном солнцем, что-то на все лады пело, щебетало и щелкало, радуясь славному деньку. В вышине шумно вздыхали сосновые кроны.

Сами сосны были охватные, корабельные – старые добрые деревья Храмовой гряды перед ними глядели бы сущими заморышами. Могучие корневища располосовали землю под ногами, и когда дорога поднималась наверх или спускалась под уклон, по ним можно было шагать, как по ступеням. Дороги, правда, никакой и не было: шел Сгарди куда глаза глядят, стараясь не терять из виду морской берег.

Чисто и звонко зажурчало под соснами, и Арвельд вышел к ручью-студенцу, бежавшему по каменному ложу. Над бережками зеленым дымком повис ковер заячьей капусты. Арвельд набрал нежных листочков, сполоснул в ручье и сжевал. Промыл ссадины.

Лакос… До него Сгарди отмерил три дня пешим ходом, хотя понимал, что дорога может занять и больше времени. Зная эти места, получилось бы дойти быстрее, но сейчас в чащу лучше не лезть. Чем питаться в лесу, Арвельда не заботило – прокормится, этому-то научили.

Сгарди сорвал лист лопуха, свернул, как показывал Ревень, закрепил мелкими прутьями; самодельную фляжку наполнил водой и двинулся в путь.

Земля ног не трудит – пусть и без троп, а идти ходко. Так шел Арвельд лесом с раннего утра до самого вечера, без остановок и привалов, не замедляя шага. А когда лесные тени начали удлиняться, заметил, что деревья редеют.

Нога попала на что-то твердое, и Арвельд, глянув вниз, увидел каменную плитку. Что это – уже окрестности Велебита? Да нет, рано еще… И места глухие.

Плитняк уводил чуть в сторону, туда, где сквозь поредевшие деревья лился вечерний свет. Сгарди осмотрелся, запоминая место, и свернул на каменную дорожку.

Из травы встали два ряда кованых подсвечников, соединенные цепями. Вели они к лесному алтарю – в середине поляны высились четыре арки, соединенные кружевной крышей. В арочном шатре стоял черный шандал для трех свечей.

Солнце опускалось, скользя лучами сквозь дебри, и вот закатное золото зажглось на тонких нитях паутины. Еще миг – и озарило весь алтарь.

Арвельд присел на кованую скамью, затем, повинуясь внезапному порыву, опустился на колени.

Тишина леса, надвигающийся вечер, одиночество, чужой край, неизвестность надвинулись на него. Нынче утром он пустился в путь, который может оказаться не по плечу, только свернуть нельзя. И остановиться нельзя. И назад дороги нет.

– Господи, я оставил друзей… – едва слышно, одними губами произнес он. – В трудную минуту оставил… Сохрани, а я выручу… – и Сгарди начал «Пастыря» – путевую молитву.

Когда последние слова замерли, Арвельд продолжал стоять на коленях, приходя в себя. Пора было идти дальше. Скоро захолодает, надо найти место для ночлега и развести огонь.

Тут только Сгарди заметил то, что должно было броситься в глаза сразу. Дорожка и алтарь были расчищены, прошлогодние листья и хвоя выметены. Чья-то рука вытащила траву даже из каменных трещин. Значит, кто-то обитает поблизости, либо место зачаровано.

Ни одно, ни другое Арвельда не прельщало, особенно на ночь-то глядя, а потому, глянув на алтарь последний раз, он встал и повернулся назад… И еле сдержал крик.

Шагах в пяти, на замшелой плите сидел незнакомец в латаных-перелатаных лохмотьях.

И были у незнакомца перепончатые лапы и лягушачья голова с круглыми выпуклыми глазами. Глаза эти в упор смотрели на Сгарди.

IV

От снадобий, которыми чародей потчевал Рыжика, горело во рту так, словно он облизал раскаленную сковородку и запил перцовой настойкой. Орест вытирал слезы и сипло ругался, однако шел на поправку. Голос еле возвращался – слов пока было не разобрать. Когда в один прекрасный день Орест жестами и сипением выказал желание попасть на воздух, Лэм передоверил его королевским лекарям (из тех, которых отобрал сам), а себя посчитал в полном праве наконец-таки отоспаться.

Пока в садовом домике кипел отвар, Фиу вспоминал какую-то недавнюю встречу и все не мог вспомнить. Часы на столе вызвонили старинную мелодию. Лэм пожал плечами, выпил чашку и крепко заснул.

Проснулся чародей к вечеру. В голове было свежо и пусто, словно оттуда вымели весь сор, скопившийся за последние дни. Фиу лежал, глядя, как солнечные лучи ложились у кровати, будто золоченый половик, а потом расслышал за неплотно притворенной дверью бормотание.

«Садовник, – Фиу перевернулся на другой бок. – Куртины обходит…».

Но садовник все бормотал и бормотал под дверью знакомым голосом, не думая уходить. Лэм привстал, бросил взгляд в окно, и с него слетел всякий сон.

На высоком крыльце сидел щуплый человечек, блестя плешью на заходящем солнце. Сивые волосы венчиком торчали вокруг ушей. Арвил! Лэм хлопнул себя по лбу, наконец вспомнив всю историю.

Старик поскреб за ухом.

– Встал, лежебок? – крикнул он, заслышав шорох в домике.

– Встал, – ответил Фиу.

– Добрые люди ночью спят, а ты днем завалился, будто кот какой. Видать, сильно солнца не любишь. Это в тебе родня твоя… – Арвил осекся и взглянул на Лэма исподлобья.

– С чем пришел? – спросил Фиу.

– Не с чем, а зачем, – буркнул Арвил. – За имуществом за своим я пришел! За иму-щест-вом!

Чародей открыл дверь.

– Как узнал, где меня искать?

– Велика премудрость! – сварливо ответил Арвил. – Нынче в городе только и разговоров, что про вас троих. Особливо Асфеллоты недовольны…

Лэм усмехнулся, ставя воду на огонь.

– Приятель ваш, болтают, с каким-то матросом стакнулся, вдвоем они в кабаке вусмерть напились и с десяток стражников ухлопали. А как понял, чего с пьяных глаз натворил, так мигом к княжичу вашему под крыло дунул. Да тот, не будь глупец, хворым сказался, чтобы от ответа уйти…

Фиу только сейчас понял, о чем толкует старик, и громко расхохотался. Арвил смолк и насупился.

– Что зубы-то скалишь? – возмутился он. – Смешно дураку, что нос на боку! Я вот от себя тоже добавил, что один из этой троицы старика нищего обобрал да по миру пустил. Имени, правда, называть не стал, чтобы деда не срамить – за то и спасибо скажи!

– К седым волосам всю совесть прожил, какая и была, – сказал Фиу. Он разлил вскипевшую воду в чашки и бросил туда горсть сушеных цветков.

– Отрава? – съязвил старик. Принюхался и шумно отхлебнул половину. – Сойдет. Так что, засвербело в сердце-то? Отдашь уворованное?

– Не уворованное, а честно купленное, и не задаром, а в промен. О цене условились. – Лэм смотрел, как в чашке распускаются пахучие лепестки. – Или забыл уже?

– Помню, – пробурчал Арвил. – Только сперва товар покажи! Вокруг пальца обведешь – с тебя станется.

– Всех по себе равняешь, – Лэм встал, отомкнул сундук с окованными медью углами, и вытащил кожаную полоску с поднизями. При виде пояска Арвил встрепенулся, едва не выронив чашку. Фиу побренчал довесками на цепочках.

– Эй, чего трясешь-то! – старик выбрался из-за стола и засеменил к Лэму. – Содержимое цело? Не распорол пояс? Дай-ка проверю!

Он хотел вырвать поясок из рук Фиу, но тот проворно убрал его.

– Будет с тебя и моего слова, – отрезал Лэм. – В нашем семействе к тебе доверия нет, господин казначей!

– В каком это в вашем семействе, у Гэльсов, что ли, – буркнул Арвил и мрачнее тучи уселся на место.

В домике воцарилось молчание, только где-то под потолком жужжала муха. Часы на столе натужно зашипели, и из-под крышки полилась старинная мелодия. Арвил прислушался, глазки его оглядели часы.

А глянуть стоило – на камне сидела девушка с серебряным кувшином. Валун оплели побеги вьюна из эмали. Вьюн цвел розовыми цветами на месте цифр, а между ними двигались черные витые стрелки, похожие на трещины, пересекавшие камень.

Правду сказать, часы в простом садовом домике были не к месту – дороговаты. Видно, Арвил подумал то же самое, потому что спросил:

– Знаешь, чего они тут? Забыл вот, как называется эта мелодия – что-то речное. То ли «волна», то ли «песня». Что, князь твой не рассказывал?

– Он не слышал, – ответил Фиу, пристально глядя на Арвила. – Их вчера только починили.

– При жизни Серена часы и музыкальные шкатулки были настроены на нее, а после его смерти это добро убрали подальше от ушей Алариха. – Арвил засопел, разглядывая осадок на дне чашки. – Так что ты там болтал про вопросы-ответы?

Лэм вытащил из книги потухший серый кулон.

– Что бы это могло быть, как думаешь?

Арвил изменился в лице, но тотчас спохватился и напустил на себя равнодушный вид.

– Откуда мне знать? На помойке где подобрал, теперь мне в нос тычешь.

– Понятно, – протянул Фиу. – Ну, будь здоров, Арвил, больше тебя не держу. Не сошлись мы в цене.

– Да ты белены объелся, что ли? – вознегодовал старик. – Почему мне должно быть это известно? Посуди сам…

– Справедливо, – заметил чародей. – Но в тот день я слышал, как ты говорил с человеком, которого назвал Лоран-Змееныш. Имя Асфеллотское, а судя по прозвищу, в роду он не последний человек, во всяком случае, на Лафии. Значит, какие-то общие дела с Асфеллотами у тебя имеются. К твоему поясу привешено зеркальце, – старик только открыл рот, но Лэм продолжал: – какие носят Асфеллоты как оберег. Ты держишь их веру, хотя не относишься к роду, а это явление, доложу тебе, весьма редкое. Можешь возразить, если есть что. – И Лэм взялся за чашку.

– Хочешь знать, какие у меня с ними дела? – спросил Арвил.

– Это мне безразлично. Впрочем, если по ходу разговора я пойму, что они касаются князя Расина, придется рассказать. – Глаза старика воровато метнулись с кругляша на заветный сундук. – А начнешь лгать или увиливать – выставлю вон. Второй раз можешь не приходить.

Арвил скривился.

– Злой ты и черствый, Фиу Лэм. Одно слово – ведьмак.

– Это изрекает человек, который обворовал целителя, даром лечившего бедных. Про твои связи с Асфеллотами и не говорю.

– Обворовал! С вас, блаженных, много ли возьмешь? – Арвил поскреб нос, раздумывая. – Зеркало… Мне его отец Змееныша дал, старый колдун. Лет десять назад, с тех пор и ношу. Хотя надобности в нем уже нет.

– Почему?

– Асфеллоты верят, что через зеркало на них пращур смотрит, который с той стороны сидит. – При словах «с той стороны» Лэм поднял глаза, вспомнив, как об этом же рассказывал Расин. – А нынче-то пращур сам по земле ходит и своими глазами смотрит.

– Так вот кто является королю Алариху…

– Он и есть. В старую эпоху в этих краях, где нынче Лафийский архипелаг, другой народ жил. Что за народ был – не знаю, однако, по потомкам судя, хорошего мало. Еще до прихода рыболовов стряслась Великая беда – кажись, землетрясение. Да такое, что от него не только горы посыпались, но и еще что-то… Старый Змей какую-то основу поминал…

– Первооснова, – кивнул Фиу Лэм. – Чародейская защита места.

– Во-во, так и говорил. Сам город между мирами размазало, а племя и вовсе с лица земли стерло. Уцелел из них один только тамошний правитель, по имени Амальфея. То есть как уцелел – и его также разнесло, в оба места разом.

Лэм подумал, что ослышался.

– Погоди – так он живой в развалинах остался или в первооснову ушел?

– Я ж тебе говорю – в оба места разом.

Чародей на миг дара речи лишился.

– Этого быть не может, – неуверенно сказал он.

– Значится, все же бывает, – с важностью ответил Арвил. Из того, что втолковывал ему когда-то старый Змей, он ничего не понял, запомнив все, как есть. Зато теперь ему льстило, что получилось озадачить Лэма, которого он втайне побаивался.

– И как он жил на два мира?

– Я-то почем знаю, свечку, что ли, держал. Жил и жил себе. Потом, видать, надоело. Вроде душу заложил и живым быть перестал.

– Умер как человек, – поправил Лэм задумчиво. – Осталась только тень от него в первооснове… В такой же тени от его города. Что это дало?

– Народ вернул, – Арвил поковырялся в чашке пальцем. – Еще плесни, в горле пересохло. Кхм… Ну, в том виде, каким раньше было, племя не вернулось, а появилось, как бы сказать… вырожденное, что ли…

– Асфеллоты, – сказал Фиу.

– Они самые.

– Так вот откуда пошло Самхат праздновать. Ну да, разумеется, великое дело… Но если пращур душу заложил, подразумевается, что ее можно выкупить. И тогда… – чародей встал, прошелся от двери до окна, держа чашку с остывшим отваром. – Что же тогда будет? Да, появится живой Амальфея, но как он сольется с тем, что остался в первооснове, и станет таким, каким был… – вдруг Лэм замер.

Змейка… Проводник. Она тащит к себе чужие силы. Король Аларих говорил, что его гость овеществляется – сколько жизней уволок Амальфея в свой мир за все время?

– Да нет, не сходится, – сказал Лэм. – Все не так.

Арвил, думая, что чародей ему не поверил, насупил брови.

– Чего-чего не так-то?

– Серен в тот день родился, демон твой его место занять мог. Потому на принца зарок положен был – до семнадцати лет в зеркала не смотреть, чтобы Амальфея с ним глазами не встретился. Так что же случилось-то с ним? В зеркало он смотрел или нет?

– Смотрел, конечно! – брякнул старик.

– А ты откуда знаешь? – прикрикнул чародей.

Арвил вжался в кресло, поняв, что чуть себя не выдал.

– Змей сказал, – выдавил он.

– Допустим. А дальше?

– Дальше… помер, вестимо.

– Тогда почему Амальфея живым не стал?

– Ты, бездельник, еще поговори, поговори на ночь глядя! – взвизгнул Арвил. – Тебе его привидением мало?

– Неужели не понимаешь? – спросил Лэм.

– И понимать не хочу! Тьфу на вас всех с вашими тайнами, чуть было заикой не стал, когда…

– Что?

Старик прищурился на загадочный взгляд Фиу.

– Чего глаза-то на меня вылупил? Свечку я, что ли, держал? – завизжал он. – Да я обо всем услышал, как и прочие – молву сплетней разбавили да слухом подкрепили! Ишь, бельма выпучил…

Фиу перевел взгляд в окно.

– Будет, успокойся.

– Какое успокойся! Пояс отдавай! – Арвил стукнул сухоньким кулачком по столу. – Все я тебе рассказал, что знаю, плати теперь!

Лэм достал из сундука пояс и отдал Арвилу. Тот тщательно ощупал, подвязался, недовольно бормоча, прошел к двери. На самом крыльце он встал и, усмехнувшись, сказал:

– Кабы знал ты, что здесь спрятано! Понял бы, как продешевил, Фиу Лэм! Эх ты, простофиля! – с этими словами Арвил слетел с крыльца и дал деру, да так шустро, словно Фиу вправду бы кинулся его догонять.

Лэм усмехнулся, глядя, как серый лапсердак мелькает в зелени деревьев.

– Кабы ты знал, что там спрятано, – негромко ответил он. – Но что же все-таки случилось… тогда…

В садовом домике снова поплыли переливы часовой мелодии, но теперь они казались связанными с теми событиями десятилетней давности, отчего обретали таинственное, потустороннее звучание, будто сами хранили в себе часть тайны.


…Второй вечерний звон пробил на башне Морских заступников, эхом разнесся между улицей Цехов и Кривоезжим переулком, где нынче вечером было особенно людно.

С гор на Лафию наползал туман. Город темнел. Над черепичными крышами зажглись первые звезды, тонко засветил на зеленом небе месяц. Из-за деревьев монастырского сада он лукаво выглядывал одним рогом, точно усмехаясь. Лорану это напомнило постоянную легкую полуулыбку Сен-Леви, и он встряхнулся от мрачных мыслей. Рядом сел верный Дали.

– Звал меня? – коротко спросил он.

Ласси кивнул, но долго молчал.

– Слушай, любезный родич, – наконец начал он. – Время наше здесь вышло. Чуть раньше, нежели я рассчитывал… В эту минуту кто-то из Ракоци уже треплет языком, если не сам щенок, то дед. А там и за другие нитки потянут. Во дворец не возвращайся. – На его скулах крутнулись желваки. – Ковеллин Хромец останется на Лафии, лихой у него народец, дорогого стоит. Присмотрит, чтобы лишнего не случилось. А ты и Альтена со своими людьми отправитесь со мной на Лакос. – Дали прикрыл глаза и склонил красивую голову в знак согласия. – Корабли помнишь? Отходят завтра на заре. Ждать никого не будем, а если кто опоздает, пусть ступает к Ковеллину, и здесь дело найдется. Все, Дали…

Лоран крепко сжал его руку, встал и, ни на кого не глядя, покинул «Золоченый вертел».

V

Подул ветер, колыхнув серые лохмотья, коснулся лица Арвельда, и тот понял, что ему не мерещится. Жуткий незнакомец вправду сидел перед ним.

– Что встал-то? – спросил вдруг лесной житель. – Хотел идти – так иди. Не держу. – Голос был хрипловатый, но вполне человеческий. – Что бормотал-то?

– «Пастыря», – овладев собой, ответил Арвельд.

– Странствуешь?

– Святым местам поклоняюсь. Обет у меня – пешим ходом до Великого Лакоса.

– Паломник, значит, как и я, – кивнуло существо. – Только глупый у тебя обет, и сам ты, погляжу, не больно-то умен. Гляди-ка, двинулся в путь – ни котомки, ни еды, ни одежи толковой, будто на прогулку вышел! И половины пути не пройдешь. Много будет святыням проку от такого поклоненья.

– Меня, может, заступники небесные охранят, – опешив, брякнул Арвельд.

Существо с прищурило круглый глаз.

– А то заступникам небесным больше дела нет, как за всякими олухами бдеть, – пробурчало оно. – Врун ты, ни единому слову не верю. Пилигрим тоже нашелся… И в лесах ты не святыням кланяешься – здесь их раз-два и обчелся, да про них кто и знал – давно забыли. Скрываешься ты здесь. Ну, да я не доносчик.

На Арвельда словно ушат воды опрокинули.

– С чего это?

– Одежда на тебе для дальнего пути неудобная. Не с тем надето было, чтобы много ходить. Вон уже репьи торчат и колючками порвано, значит, еще сегодня никуда идти не собирался, а в дорогу пустился второпях. И вымок где-то хорошо, хоть погода ясная. А это вот, – он кивнул на ссадины, – откуда? А? Сбежал ты, чужеземец, с какого-то корабля и сильно, видать, назад не хочешь.

– Твоя правда, – помедлив, признал Сгарди. – Раскусил.

– Раскусил! Тоже мне – следопыт. Куриная голова…

Незнакомец говорил спокойно, без насмешки, но Арвельду слова показались обидными. Страх от этого прошел окончательно, и Сгарди уселся рядом на другую плиту.

– Сам-то кто будешь?

– Местный житель, – скромно ответило лесное диво. – Паломником зовут.

– Знаешь, сколько до Лакоса идти? – прямо спросил Сгарди.

– Тебе – месяца полтора, куриная ты голова.

– Да что заладил одно и то же! Не хочешь говорить – не надо. – Арвельд решительно встал.

Паломник рассматривал Сгарди, что-то соображая про себя, наконец, смилостивился.

– С утра бродишь? Ел?

Арвельд непонимающе глянул на него.

– Голодный, небось? – переспросил Паломник. Сгарди почувствовал, как краснеет: он и думать забыл о голоде, но сейчас живот подвело основательно. Паломник кивнул, стряхнул с лохмотьев осыпавшиеся листья и поднялся. – Идем, чужестранец. Сильно ты меня не объешь, а если с голоду среди чащи свалишься, так на мне же грех будет…

Сгарди двинулся за ним, сначала чуть поодаль, но сразу ускорил шаг, чтобы не отстать – так быстро шел Паломник. Ловко и бесшумно, словно сучки, кусты и ветви сами расступались перед ним. Арвельд же хрустел, как кабан, хоть всегда гордился умением двигаться тихо. Пару раз Паломник даже обернулся, и Сгарди показалось, что он улыбается.

Лесное святилище осталось позади, скрылось за деревьями, и снова начался дремучий лес. Шли по нему, правда, всего ничего – скоро Паломник остановился перед исполинской сосной, поваленной бурей.

– Здесь я и живу, – сказал он.

«Под деревом?» – хотел спросить Сгарди, но тут заметил в чаще взгорок, поросший травой. Паломник шагнул через поваленное дерево, откинул траву, оказавшуюся искусно сплетенным пологом из веток-прутьев, и Арвельд увидел дверцу.

– Присаживайся, странник, – Паломник указал на дерево. – Вечерять будем…

Он скрылся в землянке, закопошился там, зашуршал, будто мышь в припасах, и вышел, неся связку кореньев и котелок.

– Огниво брось. Вон, позади тебя.

Арвельд, не желая сидеть без дела, сам высек искру и привесил посудину над занявшимся костерком.

– Чистый какой котелок, – заметил он.

– А ты думал…

Паломник раскрошил коренья в закипевшую воду. Из котелка повалил пар, да такой душистый, что Арвельд невольно сглотнул. Паломник глянул на него, и лягушачий рот снова разошелся в улыбке.

– Почисти, раз уж помогать взялся, – он дал Сгарди луковицу, а сам принялся помешивать варево.

Скоро похлебка была готова, и Паломник разлил ее в две деревянные кружки.

– Ну, благословясь, – сказал он, потянув носом. – Смотри, не обожгись…

Густой суп напомнил уху, которой старик Ревень потчевал троих друзей на острове. Вкусное тепло побежало по жилам, и Арвельд сжал руками кружку, грея ладони.

– Чего задумался? – спросил Паломник. – Ужин не хорош?

– Ужин хоть куда. Тебя хоть в келари…

– Куда-куда? – переспросил Паломник.

– В келари. Это люди такие, которые…

– Да уж знаю! При монастырях стряпают и припасами ведают. – Арвельд удивленно посмотрел на него. – А чего вдруг сразу в келари? Послушник, что ли, будешь?

– Послушание не принял, но при монастыре воспитывался, – ответил Сгарди. – Вот и знаю.

Паломник отложил кружку.

– Так ты и вправду по святым местам ходишь? А я-то…

– Да прав ты был, я ведь сразу сказал.

– Дела… Выходит, из монастыря сбег или назад в монастырь идешь?

– Из монастыря не бегал, а назад возвращаться больно далеко.

– А где обитель-то? – помолчав, спросил Паломник.

– На Краю морей.

Костер вдруг зашипел, повалив сизым дымом: это Паломникова кружка с варевом опрокинулась, плеснув в огонь. Тот поднял ее и молчком поставил на бревно. Сгарди даже подумать не мог, что Паломник верно понял слова насчет «края морей», а потому молчание его истолковал по-своему.

– Послушай-ка, – твердо сказал он. – Если ты думаешь, будто я обманул, украл или еще…

– Что ты! – задумчиво ответил тот. – Украл, скажешь тоже! Нет на тебе никакого греха.

– Откуда такая вера? – Арвельд отхлебнул из кружки. – Незнакомцу-то?

– Не первый день живу, всякого народа навидался.

Вечер сгущался. Темнота оседала на землю, и вот она обняла все, оставив крохотный пятачок вокруг костра. Выпала роса. Зажглась на небе первая звезда, далеко просветила.

Пламя трещало, поедая сухие ветки, а лес оживал: в глубине его шептало, вздыхало, кралось и выглядывало из-за деревьев, ждало чего-то… Тени хоронились в чащобе, прятались до поры до времени. Скрипели корни, будто старые деревья пытались вылезти из земли. Тревожно заухала сова.

«Погулял бы я здесь», – подумал Сгарди.

– Как, по-твоему, – нарушил молчание Паломник. – Что это было там, где мы повстречались?

– Святилище, – ответил Сгарди. – Лесной алтарь Первого рыболова.

– Алтарь, но других богов. Их почитают те, кто живет за Окоемом, – Паломник задрал голову и глянул на небо. – Нынче славная ночь, можно огоньки затеплить. Я бы показал тебе, как это делается. А не хочешь, останься тут.

– Отчего же? – Арвельд встал.

Паломник кивнул, снова скрылся в своей землянке и вышел с фонарем. Затушил костер, оставив один уголек и сунув в фонарь. Ночь сразу же придвинулась вплотную, но все вокруг посветлело, озаренное небесными огнями. Рукав молочно-звездной протоки разлился над самой землянкой, в лиловом воздухе отчетливо проступили тени.

– Ишь, вызвездило, – молвил Паломник, еще раз глянув на небо. – Вёдро завтра будет… – Он посмотрел на тонкую одежду Арвельда, вошел в избушку и вынес оттуда плащ. – Возьми, застудишься.

Они двинулись ночным лесом.

– Как звать-то тебя? – дорогой спросил Паломник.

– Арвельд. Арвельд Сгарди.

– С Севера родом?

– Оттуда.

Вот деревья расступились, открыв поляну, залитую серебряным сиянием. При луне покинутое капище смотрело таинственно и одиноко. Паломник прошел по мощеной тропинке, кладя в чаши кусочки свечей и зажигая их. Через несколько мгновений по поляне рассыпались мерцающие капли огоньков. Над святилищем поплыл золотистый отсвет, и тут послышался едва уловимый звон, будто далеко звучали сотни тончайших колокольчиков.

В алтаре Паломник затеплил три свечи. От арки поднялись три золотых дымка, сплетаясь куделью в невесомый туман, в котором искрились звезды.

Арвельд сел на землю, Паломник опустился рядом. Так они сидели, слушая поющий воздух и любуясь золотым сиянием, плывшим над поляной.

– А ты сам бывал за Окоемом?

– Бывал, – помедлив, ответил Паломник. – И не раз… – он замолчал и больше не проронил ни слова.

Свечи угасали, а с ними становился и тише неведомо откуда исходивший звон.

– Будет, – решительно сказал Паломник. – Идем. Надо же им одним побыть.

…В землянке Паломник зажег свечу, и Сгарди с удивлением осмотрелся. Внутри жилище оказалось гораздо просторнее, чем можно было думать, а уж чистота везде какая! Гладко оструганные доски, покрывавшие пол, стены и потолок, были изукрашены резьбой. Камелек в углу заставлен фигурками из кости и дерева.

– Слушай, Паломник, – Арвельд присел на скамью. – Разговор у меня к тебе…

– Поздновато будет разговаривать, – заметил Паломник, возясь у двери. – Завтра целый день, – он обернулся и увидел, что Арвельда сморил сон.

Паломник уселся перед ним за стол, снял нагар со свечи. Подпер лапами лягушачью голову и долго смотрел на правильное, чистое лицо Арвельда. Сгарди спал беспокойно, дергаясь и роняя что-то бессвязное. Паломник поднял плащ, соскользнувший на пол, накинул на Арвельда, и мальчик затих, словно отступило прочь что-то дурное, давившее.

– Свалился ты на мою голову, Арвельд Сгарди, – задумчиво вымолвил Паломник. – Будто я тебя звал? И что мне теперь с тобой делать… – он прикрыл лапами круглые глаза и тяжело вздохнул.

Было уже далеко за полночь, а он все сидел. И долго еще сидел, свеча догореть успела.

VI

Проснулся Арвельд рано. Сон отступил легко, не заставляя зевать и тереть глаза. Сгарди лежал, водя глазами по резному потолку. До чего хорошо спалось в эту ночь – ни качки, ни воплей чаек, ни тревоги, холодным камнем лежавшей на сердце с того дня, как «Восток» вышел из вод Лафии.

Через распахнутое окошко травянисто пахло лесом и тянуло костром. Чаща наполнялась переливчатыми трелями, а кто-то скрипучим голосом выводил песенку, звеня ложкой о стенки котелка.

Арвельд приподнялся на локтях, вслушиваясь, и засмеялся. Песенка смолкла, и скрипучий голос спросил:

– Что, не нравится, как я пою? Еще тебя не слышали.

Сгарди потянулся и заложил руки за голову.

– Да и я не певец. Рань такая – шести часов еще нет, а ты уже на ногах.

– Мы привыкшие. Вставай завтракать, пока не остыло.

При дневном свете стало видно, что полянка вокруг выровнена и расчищена, очаг обнесен камнями. На ветках висели кормушки – сейчас в них шумно копошились воробьи, а на одном из деревьев был прилажен деревянный разрисованный круг.

– Мишень? – Арвельд кивнул на него.

– Да, бросаю помаленьку. Охотой живу, по-другому нельзя.

Сгарди вспомнились вчерашние слова про следопыта «куриную голову», и ему захотелось блеснуть перед новым знакомцем.

– Дай, я попробую. Нож есть?

– Слева от тебя в ведерке.

Арвельд повернулся, взял один, подбросил на ладони, примериваясь, и красиво, почти без замаха, метнул. Охряной круг на щитке был нарисован кривовато, но видно было, что клинок встал прямо посреди.

Задумка удалась – Сгарди краем глаза видел, как Паломник, держа тарелку в перепончатой руке, уставился на деревянный круг. Ага, и сказать нечего! То-то же…

– Можно и точнее, – с равнодушным видом сказал Арвельд. Только он повернулся, как сразу услышал глухой стук о дерево. Сгарди глянул и чуть кружку не выронил – в рукояти брошенного им ножа уже торчал другой. Во второй руке Паломник по-прежнему держал тарелку.

– Можно и точнее, – согласился он и вернулся к еде.

Речь вернулась к Арвельду через несколько минут, но хвастаться больше не хотелось.

– Я еще вчера спросить хотел, – начал он, – ты откуда про обительское житье наслышан?

– Да уж наслышан. У Лакоса монастырь стоит, на излучине Салагура. Это река такая, недалеко от Города. Как совсем тяжелые времена наступают, я туда трудником ухожу на месяц-другой. Там, к слову сказать, и прозвищем своим обзавелся…

– А настоящее имя твое как? – спросил Арвельд.

– Сперва я в обители посохи тесал, – будто не услышав, продолжал Паломник. – В келарне помогал, за больными ходил, строенья поправлял, всякую работу делал… Потом случаем прознал тамошний настоятель, что я грамоте обучен, так посадил книги переписывать.

– У самого Лакоса, говоришь, – повторил Сгарди. – А когда снова в те края подашься?

– Может, и скоро, – ответил Паломник. – Может, и нет. Не ближний свет, да и не с руки.

«Рассказать? – мелькнуло у Арвельда. – Хотя, ему-то какое до всего этого дело…» Паломник вдруг поднялся со своего бревна, прислушиваясь, и сделал Арвельду знак уйти в землянку.

– Случилось что? – спросил мальчик.

– После! В дом иди и спрячься, чтоб тебя не видно и не слышно было! – тихо проговорил Паломник. – Понял? Иди, говорю!

Сгарди скользнул к землянке, нырнул за покрывало и притаился. Снаружи было тихо. Но тут раздался свирепый вороний грай, захлопало крыльями, и хриплый, резкий голос каркнул:

– Эй, ты! Глаза-то разуй!

– Я у себя дома, – ответил кому-то Паломник. – Могу и не разувать. А тебя чего сюда занесло?

– Не твое дело, – сварливо каркнул кто-то. – Я поисками занят.

– Поисками займешься, когда перья тебе повыдергаю и по ветру пущу. В который раз уже вокруг моей землянки носом крутишь. Сейчас что забыл?

В щель между шкурами Арвельд увидел, что перед Паломником скакал крупный ворон. Птица вытащила что-то из котелка, шустро проглотила и навострилась к порогу, но Паломник ногой вернул ворона на место.

– Так чего забыл-то?

Тот продолжал озираться кругом, блестя черными бусинками глаз.

– Чужой нар-род на глаза не попадался, Паломник? – у Арвельда екнуло.

– Я на Старом броде два дня был, вчера только вернулся. Может, кто и шастал. Не видал – не знаю. Землянку мою не трогали.

– Ты посматр-р-ривай!

– Больно надо. Будто своих дел нет… – Паломник сгреб посуду, незаметно спрятав вторую тарелку. – Кого ищешь-то?

– Мальчишку ищу. Пошел с кор-рабля гулять, потер-рялся!

– С корабля? Опять в заливе кто-то стоит? – переспросил Паломник. Ворон каркнул. – Так в тех краях искали бы… А ты вон куда залетел.

Гость обскакал кругом кострище, сунул клюв в котелок.

– Там его нету, – заметил Паломник. – А чего помогать взялся, чернокрылый? Хорошо посулили?

– А непр-р-ростые люди пр-росили! Не откажешь!

– Это что за непростые люди в наших местах объявились?

Птица глянула хитрым глазом.

– Подсобишь – узнаешь. А нет – так и знать незачем! Смотр-ри! – каркнул ворон, взлетел и унесся в чащу.

Паломник, стоя перед очагом, в задумчивости скреб подбородок. «Надо бы убираться, пока на чужую голову беду не навел», – глядя на него, подумал Сгарди и выбрался из землянки.

– Так что за непростые люди сюда пожаловали? – снова спросил Паломник, теперь уже обращаясь к Арвельду.

Об Асфеллотах он уж точно слыхом не слыхивал, подумал Сгарди, да и про пиратов, живя в лесу, не много узнаешь, поэтому Арвельд сказал как мог понятнее:

– Морские разбойники.

Никакого удивления, вопреки ожиданиям, Паломник не выказал, зато его слова поставили Сгарди в тупик.

– Пираты тут не диво. Места дикие, кого только не приносит. Так и стал этот, – он кивнул в сторону улетевшего гостя, – ради воровской шайки крылья трепать. Для кого попало стараться не будет. Он сказал – «непростые».

– В двух словах не объяснишь, – ответил Арвельд.

– Вот что, Арвельд Сгарди. Если тебе помощь моя нужна, а тебе, чую, крепко она нужна, говори все как есть. Кто таков и от кого по лесам бегаешь. Чтоб я сам знал, во что ввязался. Согласен?

– Согласен, – кивнул Арвельд. – А ты обещай, что каждому моему слову поверишь.

– Я с тобой еду и кров делил, – резко ответил Паломник. – На Окоеме обычая такого нет – абы с кем из одного котла есть. Других клятв с меня не требуй.

Сгарди опустил глаза.

– Прости, осерчал зря, – Паломник опустился на бревно. – Зла не держи. Так что, расскажешь?

Арвельд сел рядом. Взял прутик, начал чертить перед собой на земле, раздумывая, с чего начать. Паломник терпеливо ждал.

– Родился я на Севере, – проговорил наконец Сгарди. – Родителей почти не помню, только рыбацкая деревня вспоминается и привоз в каком-то городке. А всю жизнь провел на Храмовой гряде – острова такие между Лафийским и Северным архипелагами. Далеко, но, может, слышал? Их еще зовут Пристанищем на краю морей, – Паломник поджал губы, – Там монастырь стоит – Обитель всех ветров…

VII

Утром следующего дня к землянке снова подлетел ворон, утвердился на бревне перед входом и оглядел взгорок. Холм был завален листьями и сучьями. Ламор Кривой знал Паломника не первый год, и плетеным пологом его было не обмануть. Странно, однако: землянка заперта, значится, угрюмца спозаранку уже где-то носит. Куда бы деваться этому бирюку? Ворон каркнул, взлетел и скрылся в лесной чаще, окутанной утренним туманом.

А Паломник с Арвельдом уже были далеко. Они поднялись до рассвета, позавтракали и тронулись в путь.

Жемчужная пелена ходила между деревьями, а верхушки, обрызганные восходным золотом, горели в вышине. Заливался жаворонок.

– Все собрал? – спросил Паломник.

– Нищему собраться – только подпоясаться, – улыбнулся в ответ Арвельд.

– Да я про еду.

– Собрал, Паломник, куда я денусь…

Паломник затушил очаг, запер землянку и набросил плетеный полог. Жилище мигом превратилось в неприметный лесной взгорок.

– Помогай нам Первый рыболов! – сказал Паломник, вскинув котомку на плечо. – Идем, Арвельд.

Скоро они затерялись в лесу. Там, в Лакосской чащобе, много стежек-дорожек сплелось, свилось в один путь. А вел он к реке Синий пояс, которая заповедной межой текла по границам Окоема…


Шли путники скорым шагом, без остановок и привалов. Хоть утро и поманило обещанием погожего денька, а между тем наползли откуда ни возьмись тучи, заволокли полнеба, начал накрапывать дождь. Вдали грохотнуло. Паломник поглядывал наверх, торопя Арвельда. Сгарди едва поспевал за ним. Вот мелькнуло между деревьев что-то темное, и они вышли к разваленному домишке с проломанной крышей. Не успели забраться под ветхий кров, как полило так, что лесная чаща исчезла за шуршащей стеной.

– Здесь в конце весны частенько такие ливни, – отряхивая лохмотья, заметил Паломник. – Это только отголосок бури, сама она на море бушует.

– Сен-Леви говорил, что их непогода дня на два задержит…

– Да, нам на руку. – Паломник вздохнул, озабоченно глядя в дождь. – Только как бы не вышел из берегов-то…

– Кто? – спросил Сгарди.

– Синий пояс.

Арвельд оторопел.

– Так мы идем к Синему поясу? – изумленно переспросил он. – А можно ли, Паломник?

– Можно. Только за Окоем заходить не след, так мы и не будем. Видишь ли, те, кто живут в глубине Лакоса, Асфеллотов не любят пуще, чем смертных. Сильно повздорили с их племенем в старые времена. Так что туда Асфеллоту твоему путь заказан.

– Вовсе он не мой, – пробурчал Арвельд, нахохлившись, как мокрый воробей.

Дождь кончился внезапно, как и начался, будто разом вылилась вся вода. Следом за ливнем разошлись тучи, открыв ясное, предвечернее уже небо. Паломник сунул нос из домика, огляделся, махнул Арвельду рукой.

Снова лес, бескрайний лакосский лес, еще выше и гуще. Скрипели деревья. Шептали дыбучие мхи. Узловатые корни переползали дорогу, будто цепкие старческие пальцы.

Где-то раздалось едва слышное журчание, и вот они вышли на бережок чистого мелкого ручья. Паломник сразу успокоился, замедлил шаг. Ручеек, звеня, прыгал по каменистому ложу, веселился, а с ним светло и радостно становилось на душе. Арвельд шел, озираясь по сторонам, чтобы не пропустить то место, где закончится Окоем и начнутся заповедные края. Синий пояс представлялся то величавой широкой рекой, то свирепым горным потоком, беснующимся в ущельях. Но река все медлила появиться, и Арвельду стало невмоготу.

– Паломник, – окликнул наконец он. – Где Пояс-то твой?

– На мне, где ж ему быть, – обернулся тот.

– Шутник тоже нашелся! Я про Синий пояс говорю, – не унимался Сгарди.

– Да уж второй час по берегу идем!

– Ручей?! – Арвельд даже остановился, но Паломник тут же поторопил его.

– Многоликая река, – сказал он. – Все время меняется…

Берега становились круче, ручеек раздался вширь, налился яркой синевой и беспокойно кипел. Потянуло дымом, запахом жилья. Вдалеке гудела самодельная гуделка.

– Каменный погост, – пояснил Паломник на вопросительный взгляд Арвельда. – Деревенька. Наша, человечья, последняя у Окоема.

Там, где течение усиливалось, стиснутое узкими берегами, Синий пояс вертел колесо водяной мельницы. Лопасти шумели, сверкая радужными брызгами на заходящем солнце. На крыльце домика сидела девчушка в цветастом платьице, обхватив руками коленки, смотрела на бурливую воду и что-то напевала. Когда путники приблизились, она подняла глаза, с любопытством глянула на Сгарди, и взгляд ее остановился на Паломнике.

«Сейчас поднимет визг, вся округа сбежится», – подумал Арвельд. Но девочка, вспыхнув, вскочила на ноги и убежала в дом. Чуть погодя в дверях показался хозяин – дородный мельник со всклоченными волосами. Он встал, вытирая руки о фартук, и приветливо кивнул Паломнику.

– Мир путникам, – прогудел он.

– Мир дому, – ответил Паломник.

– Куда путь держишь, старина?

– Да все туда же, на Салагур. Вон, послушника веду, – он кивнул на Арвельда. – Просил дорогу показать.

Мельник оглядел крепкого паренька, совсем на монаха не похожего, но лишних вопросов задавать не стал – понял, видно, что не к чему.

– Оставайтесь на ночлег, все равно следующую ночь в лесу коротать.

– Благодарствую, Йохар, – кивнул Паломник. – Который раз выручаешь.

– Пустое. Я тебе всегда рад, сам знаешь…

VIII

Паломник отужинал и вышел на крыльцо поглядеть на вечерний лес. Сгарди остался в доме. Они долго сидели с мельником за столом, беседовали, и скоро разговор сам собой повернулся на Паломника.

– Кто таков будет, и откуда взялся, не ведаю. Жил, как птица небесная, чем бог пошлет. Болтают, на той стороне бывал, – Йохар кивнул в сторону реки. – И даже подолгу там живал, как свой. Я, признаться, думаю, оттуда он и родом, больно уж с нашим братом, лицом несхож. С людьми, то есть, – мельник неловко кашлянул. – Ко мне батраком нанимался, когда работы невпроворот бывало. Работник справный, лишнего ни разу не взял, молчалив – золото прямо. Дочка моя крепко к нему привязалась. Прямо чудное дело! Смотрит порой на него и глаз не сводит. Я, говорит, отец, оторваться от него не могу – славный! Ей-богу, так и говорила! – Йохар развел руками: – Чудное дело, да… Она, видите ли, сударь, у меня с детства падучей страдала, оттого вроде как блажная. А когда Паломник стал в дом являться, припадки сперва реже стали, а потом и вовсе пропали. Говорил он вроде, что на Салагуре его лекари тамошние кой-чему обучили. Только все равно странно! – мельник набил трубку и закурил.

…Ночевали на сеновале. Арвельд начал уже дремать, когда расслышал сквозь сон голоса. Он, вздрогнув, открыл глаза: у входа сидел, завернувшись в свои лохмотья, Паломник, а рядом с ним сидела мельникова дочка.

– Поздно, пичужка, – говорил Паломник. – Шла бы себе спать. Чего полуночничаешь?

– Скучно. На Салагур идешь?

– Туда. Чего тебе из монастыря принести? Мед в сотах будешь есть?

– Не надо мне ничего. Сам приходи.

– Таких подарков – на грош пучок в базарный день…

– Зря ты так. А гляди, ночь какая видная. Звездами так и сыпет, будто горохом. Чудо!

– Там, откуда я родом, говорят, что это у Первого рыболова карман порвался и мелочь просыпалась.

– Вот бессовестный!

– А кто хоть одну монетку такую подберет, – развеселился Паломник, – у того ввек деньгам переводу не будет. Я найду – тебе отдам. Ты с таким приданым, пичужка, выйдешь замуж за любого принца!

Девочка взяла Паломника за руку и что-то тихо ему сказала.

– Перестань, – изменившимся голосом сказал он.

– А что, неправда?

– Завела разговор на ночь глядя… Иди спать, пичужка.

Сквозь дрему до Арвельда еще долго долетали обрывки беседы, звенящий голосок девочки и скрипучий – Паломника. Потом мальчик крепко уснул.


В лесной чащобе, в двух шагах, вдруг захохотало, заухало, да так мерзко, что Сен-Леви с отвращением передернул плечами. Поганый хохот перекатился в ветвях над головой и стих.

– Ночной пересмешник, – раздался хриплый голос Ламора. – Пустая тварь…

Ламор Кривой перелетал с ветки на ветку, ведя по ночному лесу троих – Сен-Леви и двоих Асфеллотов с его корабля. Вскоре деревья расступились перед ними, открыв ту самую поляну, где пережидали ливень Арвельд с Паломником. На залитой месяцем проплешине давешний покосившийся дом смотрелся глухим столетним стариком, не с добра усевшимся посреди леса.

– Мерзкое место, – тихо молвил Сен-Леви, морщась и оглядывая поляну.

– Так это… – каркнул, словно кашлянул, ворон. – Окоем-то близенько.

За спиной пирата перекатился тревожный шепоток. Сен-Леви сверкнул в темноте зелеными глазами.

– Ок-коем? – прошипел он. – Ты куда нас привел, гаденыш?

Ворон перескочил на пень.

– Как куда привел? По бирючьему следу веду, как обещался. А угрюмец с мальчишкой мимо этого самого места шли, уж я-то его повадки знаю! Поди, от дождя прятались нынче днем. Ежели так, то завтра нагоним.

– Другой путь есть? – мрачно спросил Сен-Леви, глядя в ночь. Близость границ Окоема и Синий пояс, звеневший где-то вблизи, нагоняли на него и двух других Асфеллотов тревогу.

Злорадство скрыть Ламору удалось плохо. Ба, чума Светломорья, однако и на вас управа есть! А вот я вас в Синем поясе искупаю! И ворон хихикнул, не слишком громко, впрочем. Хотя нет… Нет, близок локоток, да не укусишь.

– Другой путь? – переспросил он почтительно. – Здесь весь лес – другой путь. Он идет в город, на Салагур, а туда можно по-всякому добираться, хоть чащей, хоть Синим поясом, хоть другими речонками. Только мы с ними разминемся, а в городе всяко улизнут. Видно, бирюк догадался, кто за ними увязался, вот и крадется себе вдоль Пояса. Хитра лиса… – Ламор искоса глянул на Асфеллотов.

– Хватит! – бросил Сен-Леви. – Есть в этой глуши постоялый двор, странноприимный дом, или что там еще…

– На Каменном погосте, – каркнул ворон.

Пират резким движением схватил его – тот заплескал крыльями, хрипло закаркал.

– Шутки шутить вздумал? – прошипел Асфеллот. – На каком еще погосте?!

– Кар-р! Дер-ревня, деревня такая! Каменный погост! – Ламор вырвался из его рук, не переставая пронзительно каркать. «Совсем, видать, проняло с беспокойства, что так-то бросается», – мелькнуло у него. Он пригладил перья и повел своих спутников дальше.

IX

Следующим днем, чуть свет, Арвельд и Паломник распрощались с мельницей и отправились своей дорогой. Сгарди несколько раз оглянулся: Йохар махнул рукой, ушел к себе, а дочка долго еще стояла в дверях в своем цветастом платье и глядела им вслед.

Выше по течению вокруг Синего пояса залегала обширная, топкая местность прозваньем Дряхлая гать. Без нужды идти этими местами не стоило, потому Паломник с Арвельдом пошли околицей Погоста.

Деревенек таких полно на границах Окоема. Десятка по два-три дворов, обнесенных тыном, которые выросли на остатках поселений тех, что сейчас жили за Синим поясом. Оттого встречаются чудные дома, отголоски чужих наречий, что некогда тут звучали, диковинные верования и обычаи. Народ незлобивый, спокойный и ко всякому привык. А среди поселян рождаются порой сероглазые дети с огненной гривой и даром предвиденья, каким был Элезис Лакосский, принц Светломорья.

В деревне пропели петухи. Слышался сонный говор, дребезжала цепь колодца, топили печи. Солнце блестело на тесовых крышах.

У самого тына, где начиналось деревенское кладбище, притаился маленький человечек, сухонький и сморщенный, с длиннющим носом, напоминавшим вороний клюв. Человечек был крив, возрасту неопределенного. Арвельд задержался у колодца, умываясь, а Паломник ждал у резных столбов тына. Вдруг из-за одного раздался хрипловатый надтреснутый голос:

– Гляди-ка ты, кто идет! – Паломник, вздрогнув, обернулся. – Вот уж кого не чаял тут увидеть! Куда путь держишь, а?

– Иду далеко, отсель не видать, – недружелюбно ответил тот. – И тебя не спрашиваю, чего тут расселся, у людей на дороге-то.

– Хороша дорога через кладбище! – хохотнул носатый. – Но мне чего скрывать – пришел старой могилке поклониться, – он прищурил свой единственный глаз.

– Кланяйся да будь здоров, – кивнул Паломник и направился к колодцу.

Обернувшись, он увидал, как человечек проворно перелез через тын, и скрылся в деревенском проулке.

– Плохо дело, – буркнул Паломник.

– Кто это был? – спросил Арвельд. – Голос будто знакомый.

– Ворона помнишь? Ламор Кривой. Он и есть.

– Шутишь, – недоверчиво сказал Сгарди. – Погоди… Неужели оборотень?

– Вроде того. Окоем ведь, тут всякие попадаются, – Паломник досадливо сморщил лягушачье лицо. – Таки выследил, прощелыга!

– Как думаешь, он один?

– Одному ему тут делать нечего. Его на Погосте знают и не любят. Гоняли не раз. Вот что, Арвельд… – начал Паломник решительно, но, не договорив, нахмурился.

– Через болота? – спросил Сгарди. Тот кивнул в ответ. – А Ламор тем путем не пойдет, как думаешь?

– Что же он, совсем без царя в голове, – проворчал Паломник. Арвельду эти слова отчего-то сильно не понравились.


– Странное дело, будто сам воздух топкий, – говорил Сгарди немного погодя, когда они продирались сквозь заросли папоротников. Из-под ног прыснули лягушки, скакнули в мох.

– А тут не только реку заболотило, сами границы Окоема размыло. Тем и опасно – с пути собьешься, до скончания века плутать будешь между землями.

– Потому и не суются?

– Гм… И поэтому тоже.

В лицо дохнуло сыростью и гнилью, но не лесной, а будто из погреба. Паломник развел ветви колючего куста, на котором качались прошлогодние ягоды – багрово-черные, волчьи – и Дряхлая гать предстала во всей красе. Сколько хватало глаз, расстилалась вокруг слепая трясина. Болото курилось густым туманом, точно на Дряхлую гать село облако. Черные острия-вершины елей торчали из белесых волн. С ветвей лоскутьями свисал серый мох.

– Слушай меня, Арвельд, – отрывисто говорил Паломник. – Как в туман войдем, что бы ни случилось, не оборачивайся. Про себя всех святых поминай, которые при жизни странствовали. В стоячую воду не смотри – хорошего не увидишь. Как почувствуешь, что голову вниз тянет, изо всех сил напрягись и на небо глянь. Мигом полегчает, особенно если синий кусочек явится. Когда мимо самой гати пойдем, брось в болото что-нибудь – пуговицу, лоскут, что не жалко!

– Это еще зачем?

– Увидишь.

В тумане мелькнула тень и снова исчезла. Путники ступили на болота, двигаясь по мшистым кочкам. Между холмиками, торчавшими из топи, стояла черная вода. Болото окутывала мертвая тишь: не слышно было ни кваканья лягушек, ни хлопанья крыльев. Едва они вошли в туман, Арвельд почуял неладное: будто кто двигался за ними. Сгарди явственно чувствовал шаги за спиной и еле слышное дыхание. Паломник велел не оглядываться – видать, знал, что говорил. Мальчик напряг слух. Кто-то ступал за ними по мху. Да, шел. Болотное чудище? Леший, другой какой хозяин здешних мест? Каков он? А вдруг этот кто-то того лишь и ждет, что Арвельд обернется? Любопытство снедало, страх стучал в висках, а пуще того стыдно было за свой страх. Сгарди начал поворачивать голову.

– Куда? – шепотом рявкнул на него Паломник. Он поравнялся с ним и теперь шел не впереди, а рядом. – Велено было – назад не смотреть! – он протянул Арвельду конец пояска. – Держись.

– Что я тебе, телок мокроносый? – сердито ответил Сгарди, но Паломник глянул на него так, что он почел за лучшее замолчать и взяться за протянутый поясок.

Что-то бродило в тумане. Теперь это окружало их со всех сторон.

– Глянь! Глянь, Паломник!

– А?

– Вон там, под елью!

Под черным шатром ветвей плясал синий огонек, разгоняя туман.

– Кому-то спокойно не спится, – тихо сказал Паломник. Его слова словило эхо, так жутко и причудливо исказив, что Сгарди поежился. Будто кто-то рядом повторил их, глумливо и глухо.

Вскоре из туманных волн выплыла сама гать – полусгнившие деревянные мостки поверх топких кочек. Паломник приостановился.

– Стой, Арвельд! Гатью идти нельзя – в провал угодишь.

Они начали пробираться окольными путями – кочками, корягами, корневищами черных елей. Из стоячей воды вставало что-то – балки, доски, будто остовы порушенных домов. Все было осклизлое, идти приходилось еле-еле, на четвереньках проползать под ветвями сосен, цепляясь за стволы и корневища. Разок пробрались мимо другого синего огонька. Он выплясывал как живой, мерцая всеми переливами голубой лазури, будто окрашенный медным купоросом. Холодом от него веяло ледяным. Арвельд вдруг почувствовал, что не может сдвинуться с места.

– Паломник, – тихо сказал он. Огонек качнулся. – Меня кто-то держит…

Тот замер.

– Быть не может. Наверняка за ветку зацепился. Остановись. Так. А теперь чуть назад… Освободился?

– К-кажется, да. Да, коряга. Фу-ты, аж нехорошо стало!

– Бывает. Главное, в руках себя держать. Давай дальше.

Мостки Дряхлой гати лежали всех в двух шагах. Деревянные доски, какие никакие, а опора! По ним идти можно было, а не ползти!

– Чего гатью-то не идем? – не стерпев, спросил Арвельд.

– Жить хочешь? – буркнул Паломник. – Оттого и не идем…

А топь все тянулась и тянулась, без конца-краю. Скоро Сгарди казалось, что они целый день ползком пробираются по скользкой грязи, между узловатых корней, в холодном гнилом тумане. И тут он увидел провал… Между искореженных мостков гати зияла черная лужа, огромная, будто туда, в трясину, свалилось что-то большое и тяжелое. Провал был так велик, что обойти его нечего и думать. Сгарди замер. Стоячая вода здесь растеклась зеркальной гладью, туман над ней таял. Глаза Арвельда против его воли метнулись в темную глубь и…

Внизу лежал город.

Город под темной водой. Вечная тьма стояла над ним, тьма сотен веков. Там жили. Стучали по сумрачным каменным улицам призрачные подковы, колеса, звучали призрачные голоса, сочились сыростью мрачные сады, звучали похоронные колокола. Арвельд не видел людей, но почувствовал вдруг, как сотни глаз обратились на него. Они ждали от него чего-то… Его самого. Замерли шаги, стихли разговоры, растаял колокольный звон. Протянулись к нему невидимые руки. Голова у Сгарди опустела и закружилась, а потом наполнилась тем самым звоном. Город позвал его. Арвельд качнулся навстречу темной глубине, как вдруг что-то крепко схватило его за ворот.

– На небо! На небо посмотри, Арвельд! – донесся из другого мира резкий хрипловатый голос. Похоронный звон, наполнявший голову, разорвался и померк. Отзвуки погребальных колоколов растаяли. Морок спал.

Арвельд встряхнул головой, глубоко вздохнул.

– Спасибо, – только и сказал он.

– Гляди, – указал Паломник на провал.

С той стороны, откуда они явились, двигался обоз. То был богатый купеческий обоз, которых много ездит по дорогам Светломорских земель, оставляя глубокие тележные колеи. Кони, встряхивая гривой, тащили повозки, груженые товаром. Только этот обоз шел в полной тишине.

Вот первые телеги дошли до провала в гати. Кони вздрогнули, встали на дыбы – Арвельд будто услышал ржание обезумевших от ужаса животных – и телега медленно начала погружаться в самую топь. Купцы метались, цепляясь за мостки, судорожно пытаясь выбраться, но трясина засасывала всех. Вскоре обоз ушел под черную воду. Какое-то время на ее поверхности еще лопались пузыри, но потом и они исчезли.

Путники стояли неподвижно. Арвельд мертвой хваткой сжимал поясок, спина была в испарине. Паломник дернул его за руку.

– Идем, – хрипло выговорил он. – Нечего тут стоять…

Снова пошла гнилая, туманная топь. Время будто замедлялось, наконец Сгарди стало казаться, что здесь, на болотах, оно вовсе исчезло. И когда кочки под ногами стали попадаться чаще, он даже глазам не поверил. Земля становилась тверже, туман мало-помалу рассеивался.

На гать Паломник по-прежнему не сворачивал, хотя трясина заканчивалась. И вскоре Сгарди понял, почему.

У самого края мостков, между двумя взгорками воткнулась уродливая избенка из почерневших бревен, с покосившейся крышей. Изба сильно осела, одним концом сползла в воду. Убого и ветхо было жилище, однако при виде его не жалость брала: изба смотрела злобным сморщенным колдуном, который уже давно сам толком не жил и другим житья не давал.

На крыльце навалена была груда тряпья, грязного, потерявшего всякий цвет. Поверх тряпья торчало гнездо, свитое из нечистой соломы. Арвельд пригляделся: из гнезда смотрели два круглых выпуклых глаза. Белесоватые бельма безо всякого выражения следили за двумя чужаками, пробиравшимися по болоту. Потом Сгарди различил в гнезде бороду и сбившиеся волосы. Из-под тряпья торчали морщинистые руки с длиннющими желтыми ногтями. Существо неподвижно сидело на крыльце убогого жилища, все смотрело и смотрело на них своими белыми глазами. И могло сидеть так целую вечность.

Паломник мельком глянул на белоглазого сидельца, тут же отвел взгляд и продолжал шагать вперед. Шли они быстрее и увереннее – болото кончалось. Туманные волны расходились, таяли, кругом торчали моховые кочки.

Когда миновали гать, Арвельд не выдержал и обернулся. Существо все так же сидело, не моргая и не шевелясь, и глядело им вслед.

Издалека донеслась звонкая лягушачья песня, и снова вернулись в мир все звуки. Ветер шевельнулся в еловых лапах – темно-зеленых, бархатных. Сонно забормотала река в зарослях осоки. Когда унылая топь исчезла из виду, Паломник остановился, глубоко вздохнул и отвесил лесу глубокий поклон.

– Выбрались, – только и сказал он.

X

Болотистая низина с ельником осталась позади, и вокруг снова встали стройные корабельные сосны. Синий пояс неторопливо тек в крутых обсыпчатых берегах, из которых выпирали мохнатые корни. Под одной пещеркой из корней устроили привал.

– Благодать! – Паломник расчистил стойбище от веток, пока Арвельд отмывался в реке от болотной грязи. – Был бы я монах-пещерник, тут бы и обосновался…

Сгарди глянул через плечо.

– Да ты совсем не измазался! – удивленно заметил он.

– А мне это незачем, – усмехнулся тот. – Тебя-то разве тому не учили?

– Чему? – спросил Арвельд, оттирая рукава.

– По грязи лазить так, чтобы следов не оставалось. Ни на грязи, ни на себе. Это ж часть воинского ремесла. – Паломник раскрыл суму, выкладывая снедь. – Как нынче дела обстоят, не знаю, а раньше так бывало: если поросенком выйдешь, высекут, потом каждый божий день в тех местах лазить заставят, хоть до самой смерти, покуда легче ветра ступать не научишься. Про то, что одежду сам стирать будешь, я и не говорю.

Арвельд с любопытством обернулся.

– Ты-то откуда знаешь?

Паломник буркнул что-то и снова уткнулся в суму. Сгарди сел рядом.

– А что за диво сидело там, у избы?

– Хозяин болот, – ответил Паломник, с хрустом откусив луковицу. – Под таким именем его знают в окрестностях. Лет ему не одна сотня.

– Как он глядел тогда, – Арвельд поежился. – Будто выжидал!

– Именно выжидал, – кивнул Паломник. – Он за межой смотрит, и вся жизнь его – сидеть и караулить странников, вроде вот нас с тобой, которых угораздило в Дряхлую гать сунуться. Первым не нападет – закона такого нет. А попробуй-ка только зазеваться да в трясину соскользнуть! Не выпустит.

– А город? – спросил Сгарди.

– Ага, таки не удержался и глянул, – Паломник раскрошил хлеб и бросил воробьям, с чириканьем прыгавшим под ногами. – Скарна. Кажется, так его зовут. Красивый был городок, долгие века стоял на Синем поясе… Прокляли его, за что – уж и не знаю. Река разлилась и затопила его со всеми домами, церквями и народом, да только сама захлебнулась: неспроста болотина такая легла! Сам Окоем здесь размыло, теперь, поди, навеки. Слышал я от них, – Паломник мотнул головой на ту сторону Синего пояса, – будто Первый рыболов и владыка той стороны хотели эти земли разделить. Только никто не польстился на такое богатство. Шутка ли – проклятый город… Вечного покоя Скарна тоже не захотела, жители ее приладились и под водой жить. Одно плохо – живут уж тысячу лет, время их останавливается, густеет. А когда падает в болото новая душа, город оживает… Оттого и придумали вещи в топь кидать, вроде как обманывать, чтобы не так к себе тянули. Тот обоз – последний раз, когда люди туда попадали. Видно, хорошо гать их запомнила! Вечно бога молить буду, что выбрались…

– Твоя правда, – Сгарди задумался. – Долго еще до города, Паломник?

– Завтра к вечеру выйдем на Салагур, – ответил тот. – Если ничего не случится. Эх, оказаться бы там прямо сейчас! – Паломник вытащил суму и отряхнул плащ. – Отдохнул? Давай-ка вперед!

XI

А в этот самый миг в стольном городе Лакосе кое-кто не прочь был бы оказаться от него подальше. Кто близко не знал того важного господина, вряд ли понял бы, почему.

Как Фереш Ракоци ведал всеми гаванями Лафии – большими и малыми, открытыми и тайными, так и Асель Ванцера по прозвищу Лунь исправлял должность капитана гаваней Лакоса, а пост был непростой: торговых судов сюда заходило немного, зато посольских побольше, чем на любой другой Архипелаг. Господин Ванцера также занимал должность начальника таможни и главы лоцманского цеха, проще говоря, был здесь царь и бог.

Лунем прозвали его за густое серебро седины, хищный профиль и тяжелый нрав. Врагов у него было хоть отбавляй, но всех Ванцера умудрился пережить. Господин он был весьма состоятельный: ему принадлежало два дома на взморье, три корабля и много чего еще.

Старик Ракоци, после смерти дочери и зятя живший очень скромно, огромную долю своих доходов жертвовавший вдовам и сиротам погибших моряков, диву бы дался, увидев всю эту роскошь. Ясно было, что сударь Лунь не устоял против соблазнов последнего времени и наловчился удить рыбку в сильно замутившихся водах Светлых морей. Ему подобных расплодилось много, но не в главной гавани Архипелагов.

Однако не так давно Асель Ванцера начал задумываться, не слишком ли глубоко увяз в таинственных делах, и не слишком ли далеко завела его жадность.

На Лакос перевозили запретные товары? Возможно. На Лакосе прятались пираты? А вы бы поглядели, судари мои, что творится на Лафии! Нет, этим никого не удивишь. На это Ванцера глядел сквозь пальцы, добро платили ему полновесным золотом. Но во всем, что творилось вокруг, он начинал чувствовать единый замысел. Лунь гнал от себя пакостные мысли. «К тому времени, как все вскроется, – подумывал он, – я буду далеко. С тем, что удалось скопить, проживу безбедно на каком-нибудь островке ближе к Югу…» А в том, что нечто должно вскрыться, Ванцера не сомневался.

Было за полдень, Лунь отдохнул после обеда и теперь сидел за бумагами в кабинете Кормчего дома. Окна этого маленького дворца смотрели на аллею фонтанов и Морской собор, а гостиная захватывала и Башню рыболова.

Раздался негромкий стук, и в кабинет вошел молодой человек в темном сюртуке с пуговицами-якорьками.

– Чего надо, Ламио? – спросил Ванцера, не поднимая головы.

– К вам Кассий Авелард, сударь.

Лунь скрипнул зубами.

– Скажи, что меня нет.

– Он велел передать, что видел вас у себя, – спокойно ответил Ламио. «Что я болен», – хотел было сказать Лунь, но молодой человек так же невозмутимо прибавил: – И что вы в добром здравии.

– Один пожаловал или с братцем?

– Один.

– И на том благодарствую. Ладно, не выгонять же его, в самом деле, – Ламио вскинул глаза, в которых отчетливо мелькнуло: «Попробовал бы ты, как же!», и кивнул. – А сам ступай в гавань. Расчетные книги проверишь. Иди зови.

Звать, однако, не пришлось. Дверь распахнулась, и на пороге появился Кассий собственной персоной. Ламио бесшумно вышел из кабинета. Гость, не спрашивая разрешения, ногой подвинул кресло и сел. «Не слишком ли много стали позволять себе господа Асфеллоты?» – Лунь недовольно глянул на Кассия, но смолчал.

– Новый лакей? – кивнув в сторону двери, спросил Кассий.

Лунь криво усмехнулся.

– Помощник. Секретарь, счетовод, распорядитель по хозяйству и прочее. Толковый паренек, хоть и при монастыре вырос.

– Не болтлив?

– А ему много знать и не положено.

Кассий Авелард склонил красивую голову.

– Разумно, сударь. А у меня к вам, знаете ли, дело…

…Тем временем Ламио, спустившись вниз, проворно обошел лестницу и подошел к камину.

Камин этот разобрали полгода назад и все не могли дождаться печника. А сейчас, с приходом весны, дело это, надо думать, затянется надолго. Через разобранный дымоход слышно было каждое слово, произнесенное в кабинете.

Ламио обнаружил это полезное свойство совершенно случайно, когда спускался с лестницы, держа в руках расчетные книги и, по своему обыкновению, проверяя их на ходу. Внезапно углядев какую-то ошибку, он застыл на месте, и до него четко, хоть и тихо, донесся весь разговор. В тот день в Кормчий дом впервые пожаловал Кассий, Асфеллот с соболиными бровями, точно прорисованными углем. Лунь и его гость, без сомнения, встречались и раньше, но не в городе. С тех самых пор Ламио частенько видел в Кормчем доме этого гостя, и всякий раз его удивляла странность его поведения. Слегка надменный, но любезный, иногда он вел себя столь резко и вызывающе, что казалось – это два разных человека. Однажды все разъяснилось, когда Ламио увидал Кассия вместе с братом-близнецом.

Ламио, по старой привычке, умел видеть все, при этом оставаясь незаметным – сегодня Кассий столкнулся с ним впервые. Асель Ванцера поразился бы, узнав, сколько знает о нем и его делах помощник – скромный паренек, воспитанный где-то при монастыре.

«Лакей» прижался к стене и затаил дыхание, ловя каждое слово…

– А мне снова понадобились ваши услуги, – обезоруживающе улыбаясь, говорил Кассий.

– Что на сей раз? – неприветливо осведомился Лунь. – Имейте в виду, в городе неспокойно. И во многом из-за господ Асфеллотов.

– Какой же вы градоначальник, если не можете навести порядок? – усмехнулся Кассий. – Ладно, даю слово, что скоро господа Асфеллоты перестанут вам надоедать. Я надеюсь, бухта Соколиная гора сейчас пустует?

– Да будет вам известно, любезный, – язвительно ответил Ванцера, – что бухта Соколиная гора предназначена для личного флота принца Светломорья и его советников, – он беспомощно развел руками. – И хотел бы, да не могу.

– Да будет вам известно, милейший, – в тон ему заметил Кассий, – что принц Светломорья, как давно умерший, ни в каком флоте не нуждается. Я заметил, что такая чудная потайная гавань пропадает зря. А я попрошу ее ровно на… – он помедлил. – Пять дней. Да, пять.

– Не могу, сударь, – сухо сказал Ванцера. – Закон.

– Ваша слабость к законам мне известна, – в голосе Асфеллота явственно послышался смешок. – Полторы цены.

– Сударь! В моем доме!

Что-то брякнуло, и до Ламио донесся приглушенный вскрик.

– Вы с ума сошли! – воскликнул Ванцера. – Как… Как вы меня напугали!

– Только не думайте, что я промахнулся, – ровно произнес Кассий. – Ваш вид оскорбленной добродетели мне претит. Две цены, и это мое последнее слово, милостивый государь.

Лунь пробормотал что-то.

– А теперь еще одна просьба. От нее, надо сказать, и ваша участь зависит. – Кассий зашелестел бумагой. – Последите для меня корабли из Лафии. Дня через три, быть может, раньше, в гавань пожалует судно, думаю, это будет «Лафисс». На его борту господа, которых мне на Лакосе видеть нежелательно. Вам, кстати, тоже, позже вы это поймете и мне же скажете спасибо. Они могут явиться под чужими именами. Я вам их хорошенько опишу – персоны занятные, не узнать нельзя. Одного есть даже портрет. Взгляните-ка.

– Так… Гм. Остролист? Рельт Остролист? – Ламио встрепенулся. – Шкипер с Лафии, он, что ли? Помню, одно время частенько появлялся. А эти кто? – Ванцера забормотал себе под нос. – Подданный Южного архипелага, неопределенного сословия…

– Не посланник и не дворянин. Проживает в разных местах, иногда в Люмийском княжестве. Сомневаюсь, что на родине его хватятся.

– Граф, люмийский подданный… Гм. Будь по-вашему. – Ванцера замолчал, и Ламио живо представил себе, как Лунь, склонившись над бумагами, шевелит тонкими губами. – А эт-то еще что?! – вдруг взорвался он. – Это что?

– Где? – вытянув шею, осведомился Асфеллот.

– Вот это вот, сударь, здесь! Не слишком ли?

– Ах, его светлость князь Расин, – Кассий откинулся на спинку кресла. – Пустяки.

– Кому, может статься, и пустяки, а мне вот как! – Ванцера провел у себя по горлу ребром ладони. – Королевская кровь! Люмийский князь Алариху Лафийскому родной племянник! Да я камнем со своего места слечу, и хорошо еще, если…

– Фью, да будет вам, – насмешливо прервал Асфеллот. – Будто старик Аларих все бросит и кинется племяннику на выручку. Он сам еле ходит. Да и как, по-вашему, король обо всем узнает?

– Так и узнает! – буркнул Ванцера. – Если я им от ворот поворот дам, у меня спросят, по какому праву. И что я отвечу?

– Разве я говорил, что вы должны их не пустить? – спросил Кассий. – Я сказал, что их присутствие на Лакосе для меня крайне нежелательно. Впустите гостей, но сразу дайте знать мне. Вот и все, что от вас требуется, милейший. Из-за чего вы подняли такой шум?

В кабинете повисла тишина. Ванцера смотрел на своего гостя, и Ламио словно вживую увидел, как вытягивается его худое желчное лицо.

– С-сударь… – кашлянул он наконец. – Верно ли я вас понял?

– Судя по вашим глазам, вернее некуда, – невозмутимо кивнул Кассий. – Поименованные господа сойдут на пристань Лакоса и назад, боюсь, не вернутся. А вы дадите мне знать, когда они прибудут. Ясно вам? Вот и славно. Теперь обговорим все хорошенько.

Кассий покинул Луня через три четверти часа, когда на колокольнях Морского собора били первый вечерний звон. Сразу вслед за этим Ванцера кликнул секретаря. Ламио проворно взбежал к нему:

– Вы звали, сударь?

– Звал, – Лунь недовольно дергал воротник. – Распорядись там насчет вина с корицей, сам знаешь. Мне что-то дурно.

Ламио скользнул глазами по кабинету Ванцеры, ища следы пребывания недавнего гостя, и взгляд его уперся в кресло, где сидел Лунь.

То было роскошное кресло, «мой трон», как говаривал Ванцера. Сидя в нем, капитан на целую голову возвышался над собеседником. Из зеленого бархата выступал массивный подголовник: две кабаньи морды, смотревшие каждая в свою сторону, с агатовыми глазами и белыми клыками. Одна из голов была изуродована, точно в нее с размаху метнули чем-то острым, и попали прямо в глаз. Черная бусина вылетела из глазницы, а морда была расщеплена на лучины.

– Ну что встал, как невеста на смотринах? – раздраженно спросил Ванцера. – Или я неясно сказал?

– Прошу прощения, сударь! – Ламио кинулся к двери.

Когда он исчез, Лунь еще долго сидел, злобно шипя себе под нос и, сам того не замечая, царапал чем-то дубовую столешницу.

– Проклятый Асфеллот, чтоб ему сквозь землю провалиться! Возомнили себя бог весть чем! – Ванцера наконец-то заметил, чем корежит стол, и в бешенстве отшвырнул искалеченный нож для резки конвертов, тот самый, что воткнулся в дюйме от его головы, пущенный рукой Кассия.


Наскоро сделав, что было приказано, Ламио стрелой вылетел из Кормчего дома и понесся к гавани.

Рельт. Рельт Остролист! «Во что на этот раз он влетел?» – спрашивал себя Ламио. Увел выгодное дело у какого-нибудь торговца, которому покровительствует Асфеллот? Или снова помог кому бежать? Да нет, что-то здесь не то…

– Слишком мелко для Кассия… – вслух произнес Ламио. Проходившая мимо торговка косо глянула на него, и молодой человек, прикусив язык, перешел на другую сторону улицы.

Потом ему припомнился весь разговор Луня со своим гостем. Не сколько сам Рельт ему не угодил, сколько те, кто будут с ним. От волнения все вылетело у Ламио из головы, крутилось только имя люмийского правителя. Князь Расин. Высоко, однако, замахнулись Кассий с братцем.

– А зачем, собственно, я в это лезу? – вполголоса пробормотал Ламио. – Кассий Асфеллот – человек непростой, Расин и вовсе князь, кто их знает, чего они не поделили… Да кто я такой буду-то? Ха, птица высокого полета – секретарь и прислуга капитана порта! – вдруг он встал на месте как вкопанный. А как же Остролист?

…Развеселая тогда вышла история, два года назад.

Ламио до сих пор с содроганием вспоминал тот блестящий пир в Кормчем доме. Чудное празднество задал Асель Ванцера в честь совершеннолетия единственного сына. Парадная зала горела сотней свечей, а в полночь ожидалась огненная потеха, какой давно не видали на Лакосе. До нее оставались считанные минуты, гости шуршали платьями, смеялись и переговаривались, высыпав на площадь перед Морским собором, где в звездном свете искрились фонтаны.

А в это самое время в одном из покоев Кормчего дома метался Ламио. На полу растекалась темная лужа крови, в которой лежал не кто иной, как молодой Ванцера. Подле него, вытирая ладони, стоял молодой человек, похожий на Ламио большими серыми глазами, но с ярко-рыжими волосами, крупными кольцами падавшими на плечи. Ламио он приходился сводным братом.

– Успокойся и не кричи, – тихо сказал брат Ламио. – Услышат.

– Да ты хоть понял, что сделал? – отчаянным шепотом спросил Ламио. – Ты же убил, и кого… Аселя Ванцеры сына, боже ты мой! Да он не переживет! За что ему, честнейший человек…

– У твоего честнейшего человека пираты в доме веселятся, – резко ответил тот. – Сына вон его друзья…

Ламио вздрогнул и бросился на брата, замахнувшись. Рыжий молниеносно увернулся, перехватив его запястье.

– Врешь! – задохнулся Ламио. – Ни единому слову не верю!

– А тот Асфеллот со шрамом, он, по-твоему, кто? Весь вечер около Кассия зубы скалил?

– Эрейский посланник! – борясь со слезами, шипел Ламио.

– Так пойди да спроси своего эрейского посланника, кто ему такое клеймо поставил! Я бы и сам поглядел, как изворачиваться начнет. А еще лучше так сделай, – Ланцель снял с безымянного пальца перстень с огромным аметистом. Грани самоцвета ослепительно вспыхнули в пламени свечей. – Сен-Леви, как его увидит, небось позеленеет. Этим перстнем ему пощечину залепил наш отец. Камнем внутрь носил, вот отметину и оставил, – Ланцель надел перстень на палец и откинул со лба рыжие кудри.

Ламио сполз по стене вниз.

– Он тебя видел? – еле слышно спросил он.

– Сен-Леви? Видел.

– Узнал?

– А то… Видит бог, Ламио, не хотел я всего этого. Только моя-то участь решена была в тот самый миг, как Асфеллот уставился на меня и понял, кто перед ним. Едва я свернул в коридор, меня встретил этот…

– Один?

– Один. Никто больше не видел. Он стоял и поигрывал, – Ланцель кивнул на кинжал, торчавший из груди Ванцеры. – Прости, Ламио, я его не трогал. А то, что он не знал, на кого пошел, так моей вины нет. – Ланцель устало закрыл глаза. – Как же далеко пустил корни Асфеллотский заговор! Везде у них свой народец… А ты делай со мной что хочешь, дружок. Отпираться не стану.

…То, что произошло после, Ламио вспоминалось как в дурном сне. Ванцере было не до нового писаря, которого он тогда толком и не знал, а сын его затерялся в толпе. Брат ночью, в самый глухой час бежал из города в монастырь на Салагуре, чей настоятель приходился обоим приемным отцом. Встретив беглеца, Златоуст вопросов лишних задавать не стал, скрыл.

Тело нашли наутро, и вот тогда-то у господина Ванцеры и появилось прозвище Лунь: побелел в один час. Награда за голову убийцы была назначена поднебесная. Для братьев настало тяжкое время. Прятаться в монастыре долго не будешь, тем более что постриг Ланцель принять отказался еще давно. Надо было уходить с Лакоса, уходить во что бы то ни стало! Но как?

Несчастный Ламио осунулся, потемнел лицом, работа из рук валилась, ночью сон не шел. Не будь Ванцера так погружен в свое горе, он бы приметил, что с секретарем творится неладное.

В гавани у Ламио не было еще таких обширных знакомств, как нынче. Тогда он кое-кого знал в лицо, но то был народ мелкий, пара шкиперов, старый лоцман не у дел. Днями и вечерами Ламио с дрожащими руками бродил по гавани, заглядывая в лицо всем и каждому, пытаясь угадать, кто их них возьмется вывезти из гавани человека, не зная его имени, когда отовсюду кричали о такой награде. Поймут ведь сразу! И денег больших у Ламио не было…

Неожиданно удача улыбнулась братьям. Секретарь прослышал о моряке с Лафии, который не убоится никого, лишь бы досадить Аселю Ванцере, чей сын в пьяной драке зарезал его штурмана. Ланцеля спас Рельт Остролист. Белым днем его судно вышло из главной гавани перед самым носом у Ванцеры.

С тех пор прошло два года…

Долг платежом красен, как говорят. Особенно такой.

XII

Первыми на подходе к гавани «Лафисс» встретят лоцманы. Даже если судно не выбросит флаг о приглашении, те напросятся сами. Там уже дело за малым. Секретарь знал, что едва судно Остролиста минует острова на подходе к гавани, в гавань поступит условный знак, и Рельта будут ждать.

Ламио даже взмок. Как же быть?

Перед ним, как на ладони, лежала Лакосская гавань. Светло-голубая вода, подернутая легкой рябью, качала корабли, кое-где зажигались огни. Среди залива высилась Саир-Ду, старая башня маяка, дальше торчали островки. Пара черных точек – корабли на рейде ожидают лоцманов. Лоцманы… Нет, среди них помощи искать не стоит – сдадут Ванцере за милую душу, не сколько из-за денег, сколько со страху. Все равно ведь всесильный Лунь дознается, кто приказ нарушил. Среди лоцманов не было таких, кто мог его ослушаться… Или были?

Вспомнился Ламио старик на покое, бывший капитан, что водил когда-то суда к гавани, а нынче жил на Ключ-острове. О нем все и думать забыли, только Ламио и помнил. Хорошо старик помог ему, когда он едва начинал свою службу писарем у Ванцеры, частенько подсказывал, что да как.

Ламио сунул руки в карманы, огляделся, соображая, как быстрее добраться до нужного места, и побежал по лестнице к кораблям.

* * *

Остаток дня Арвельд с Паломником шли без привалов. Синий Пояс, пропустив через Дряхлую гать, успокоился и больше не шутил – река спокойно текла в ровных берегах. Все походило на обычный лес, только деревья становились все выше и, как казалось, древнее. Под самый вечер сосны пошли такой высоты, что от одного взгляда кружилась голова. И журчание Синего пояса странным образом становилось похожим на шепот голосов. Иногда сходство становилось таким сильным, что Сгарди начинал оглядываться – не прячется ли кто за деревьями.

– Чего головой вертишь? – спросил Паломник.

– Будто говорит кто, – сказал Арвельд. – Слышишь?

Паломник только усмехнулся.

Когда совсем свечерело, деревья поредели, и Синий пояс влился в круглое озеро. Сосны стеной обступили его, отражаясь в воде, точно в зеркале.

– Тут и заночуем, – Паломник сбросил котомку на землю, и присел на корневище, торчавшее из земли.

Вскоре на берегу озера закурился прозрачный дымок. Трапезничали на закате, когда в светло-голубой воде уже светились первые звезды.

Над озером сгущались сумерки, и Арвельд кожей чувствовал, как опускаются на землю таинственные чары, точно кто-то ворожил совсем рядом. Только страха не было и в помине. Такого покоя Сгарди не помнил с того времени, как покинул Храмовую гряду. Он расстелил на земле плащ, поближе к костру, и улегся, заложив руки за голову.

– Никто нас в этих краях не найдет?

– Смотря кто, – ответил тот.

Сгарди, уже задремав, открыл глаза.

– Ламору и Асфеллотам сюда не добраться. Тут мы на самой границе, а здешний народ чужих ох как не любит, чародеев особенно. Волшебство у них свое, наше здесь силы не имеет.

– Их можно увидеть?

– Навряд ли, – ответил Паломник. Он сидел, уперев подбородок в колени, и смотрел на озеро. – Услышать – да, можно.

Паломник извлек самодельную свирель, осмотрел ее и заиграл. Мотив был простой, но такой чистоты и прелести, что казалось – он звучит над озером сам по себе.

Арвельд, слушая, смотрел в небо.

– Красиво, – тихо сказал он, когда свирель смолкла. – Сам сочинил?

Паломник лег и подложил котомку под голову.

– Нет, это «Речная струна». Старая песенка, ей лет не одна сотня. Давай спать… Если ничего в пути не стрясется, ночевать будем уже на Салагуре.


Стемнело. Где-то в лесу тенькала синица, и все звучали журчащие голоса. Незаметно на Арвельда сошла дремота, полусон-полуявь, когда толком не понимаешь, спишь или нет. И тут совсем близко позвали кого-то. Таинственные голоса тихо, звеняще на все лады повторяли имя, которое он слышал столько раз…

Озеро подернулось жемчужным туманом. На синем небе засветил золотистый месяц, дорожка от него легла на озерную гладь. В тумане вершины сосен казались островерхими башнями, или то и вправду были башни… Звезды отразились в воде, и скоро все озеро дрожало и переливалось мерцающими огнями. А на берегу стоял тот, кого звали на ночную встречу голоса с того края Окоема. Его Арвельд и видел тогда во сне, в последнюю ночь на корабле. Ключ ко всем тайнам сверкнул перед глазами и погас.

Арвельд вздрогнул во сне и очнулся. Приподнялся, оглядываясь. Кругом была глухая ночь. Ухала в лесу сова. По озеру пробегала рябь: в воде отражалась ущербная луна и редкие звезды. У прогоревшего кострища, закутавшись в свой ношеный плащ, спал Паломник.

Сгарди уронил голову на руки и заснул настоящим усталым сном, с мыслью, что упустил единственное, что надо было понять.

XIII

Пока завтракали, туман над озером истаял. Арвельд залил водой кострище, путники собрали скарб и двинулись дальше.

Опять начался сосновый лес. Сначала шагали вдоль Синего пояса, но вскоре река ушла в сторону, потом затерялась в чаще, только журчание долго еще долетало вслед.

– Скоро и Окоем кончится, – говорил Паломник. – Там обжитые края начнутся, Поморье. Эх, вроде оно и хорошо, да только не очень. Достать нас легче будет…

Поворачивало на полдень, когда они вышли к каменному мосту в три арки, высокому, узкому и без перил. Мост соединял обрывистые берега глубокого оврага, на дне которого блестела заросшая осокой речонка. У моста стоял камень со скошенным верхом, похожий на стол.

– Погоди-ка… – Паломник полез в суму и вытащил кусок каравая, которым угостил еще мельник. Хлеб он положил на камень, на видное место. – Это Голодный мост, – добавил он в ответ на взгляд Арвельда. – Некоторые называют его мост Сагаджи. По-моему, так вернее.

– А еду кому оставил?

Паломник загадочно улыбнулся.

– Может статься, мы его увидим. Если захочет показаться.

– Сколько же здесь тайн? – спросил Сгарди.

– И за сто лет не узнать, Арвельд…

На узком мосту идти можно было только друг за другом. Паломник пошел первый, Сгарди двинулся за ним, глядя под ноги, чтобы не сверзиться в реку.

Едва ступили на мост, как Арвельд услышал в лесной чаще топот копыт, который приближался, становясь все слышнее. Сгарди ускорил шаг и увидел, как у моста взметнуло вихрь палой листвы. Мгновение спустя по камню цокнули подковы.

– Паломник!

– Иди спокойно, Арвельд, он не тронет.

Цокот приближался. Сгарди затаил дыхание, готовясь, что его собьет с ног, но подковы, прозвенев совсем рядом, оказались вдруг впереди. Точно невидимый конь прошел сквозь них!

Когда они ступили на другой берег, Арвельд не утерпел и оглянулся. В глаза ему бросился пустой камень. Хлеб исчез! И по-прежнему никого, ни у моста, ни в чаще.

Солнце стояло уже высоко, легким, радостным золотом пронизав лес. И в этом застывшем золоте Арвельд на один лишь миг увидел его целиком. Конь был белоснежный, в жемчужный отлив, с голубой гривой. Сверкнула, ослепив, серебряная сбруя. Конь переступил точеными ногами, вышел из полотна солнечного света и снова исчез, только донеслось из леса еле слышное ржание.

– Видел? – спросил Паломник. – Это и есть Сагаджи. С незапамятных времен тут ходит, все хозяина своего ищет.

– А кто хозяин?

– Кабы знать! Думаю, кто-то с того края, видишь, его здесь толком даже не увидать. Вернее всего, сгинул его всадник.

– Вот кому хлеб оставляют…

– Да. Но тут дело даже не в еде… – Паломник задумался. – В мыслях, что ли. Он ведь не столько снедью, сколько добротой кормится. Все голову ломаю, как бы помочь ему, а что тут придумаешь! Эх… Пойдем, что ли, чего стоять-то попусту.

XIV

Ламор втянул ноздрями воздух.

– Были здесь не далее как полчаса назад, – он прищурился, оглядываясь кругом, и вдруг приметил что-то. – О! Глядите-ка, – Кривой просеменил к мосту, ткнув пальцем в большой круглый камень.

Сен-Леви подошел к нему. На камне со скошенным верхом, напоминавшем столешницу, белели несколько хлебных крошек. Асфеллот взял одну и растер между пальцев.

– Свежие.

– Говорю же, были! Что ж я, совсем дурень!

– Дурень не дурень, а третий день водишь по этому проклятому месту, все обещаньями кормишь, – отрезал Сен-Леви. – Когда только кончится эта проклятая чаща! – он зло оглядел лес.

За эти дни Асфеллоты порядком ослабели. Их мало что могло напугать или обессилить, но близость Окоема, вдоль которого они шли, угнетала так, что подчас дышать становилось тяжело. Когда в Каменном погосте Ламор повстречал Паломника, кривой оборотень мигом смекнул, что бирюк подался на гнилые болота.

– Путь знаешь? – спросил тогда Сен-Леви, выслушав Ламора.

– Куды? – прикинулся тот дурачком.

– Через гать через твою, как ее зовут – Старая?

– Дряхлая. Гм. Нет, сударь, не знаю.

Сен-Леви сгреб его воротник, и Кривой почувствовал железные пальцы на свой шее. Ламор совсем близко от себя увидел короткий шрам в углу рта, будто прочерченный чем-то острым, с рваными краями. «Отчего бы такой мог остаться?» – внезапно подумал он, а потом взгляд его уперся в зеленоватые глаза, задумчивые и кроткие. Ламор вспомнил, кто стоит перед ним, и разум его замутился со страху.

– Путь знаешь? – повторил Сен-Леви.

– Р-редко в тех краях бываю… Только слыхал чуть-чуть…

– Веди.

– Смилуйтесь, сударь! – взмолился Ламор. – Живыми ведь потом не выберемся!

Сен-Леви встряхнул его, вроде и не сильно, но Ламор услышал, как хрустнули позвонки.

– Ты про потом не думай, про сейчас помысли. Другого проводника сыщем, а вот тебе другую голову не приставят. Веди, заморыш! – Асфеллот бросил его оземь, и оборотень отполз.

«Заведу в гать и брошу, – решил он, скрипнув зубами. – Авось дорогу найду, пусть их выбираются, как знают!»

Однако бросать не пришлось. Чем ближе подходили к гати, тем тошнее становилось. Муторный страх камнем лежал в животе. И такая тоска наваливалась, что так бы и умер в этом лесу. Тошно было…. Паломнику с Арвельдом на Дряхлой гати пришлось несладко, да и Ламор плевался, но все же они были люди. Разлитый болотиной на краю Синий пояс мертвой границей лег, не пуская к себе Асфеллотское племя.

Сен-Леви шагал, не показывая виду, но двое других сдавали. Лица заливала бледность, зеленоватая, словно от морской болезни, которой ни один из них сроду не страдал, а глаз таких у здоровых людей не бывает. Изумруды в них померкли и отдавали болотом. Ламор все подмечал и нарочно шел потихоньку, останавливаясь на каждом шагу, будто проверяя дорогу – ему и самому соваться в Дряхлую гать радости было мало. Стоял подолгу, вглядываясь в сизый туман, плывший над болотом, а краем глаза все смотрел, живы ли еще его подопечные.

Когда шагнули в самый туман, один из Асфеллотов упал, как подкошенный.

Сен-Леви вытащил из-за пояса флягу, влил несколько капель тому в рот и что-то произнес на своем змеином языке. На его лбу выступили крупные градины пота.

– Жив, сердечный? – с плохо скрытой радостью спросил Ламор.

– Сознание потерял.

– Эк его, бедного, скрутило… – участливо прошептал Ламор. – А ведь мы только-только вошли. Гать-то – она далеко еще!

Второй Асфеллот, облизнув губы, тихо проговорил несколько слов. Наречия их Кривой не разумел, но умоляющий тон понял хорошо. Сен-Леви поднял голову, глянул на Ламора так, что тот вздрогнул: Асфеллот точно мысли прочел. Смотрел миг, будто раздумывал – прибить или нет, потом коротко выплюнул:

– Веди назад!

…Нынче Синий пояс остался позади, Окоем превращался в Поморье, страх уходил, и силы Асфеллотов росли.

– Дальше через мост?

– Ага. Только, сударь, прежде чем через мост идти, сюда вот положено еду класть, – Ламор постучал по камню. – Таков здешний обычай…

– Вот ты его и блюди, – холодно ответил Сен-Леви и легко двинулся по мосту. За ним последовали оба Асфеллота.

Ламор поплелся следом, недовольно бурча. Про обычай оставлять еду на Голодном мосту он слыхал давно и следовал ему свято, оттого что знал: пустых обычаев на Окоеме не водилось. Нынче же в карманах у него ветер гулял, и класть было нечего.

Асфеллоты прибавили шагу, бодро переговариваясь на шипящем языке. Однако не успели они пройти и половины, как сзади послышался топот копыт. Звук нарастал. Сен-Леви, услышав, оглянулся и увидел, как Ламор замер в недоумении. Тем временем невидимый конь выскочил на мост, и в мгновение ока всех расшвыряло в стороны, точно из чащи вырвался вихрь.

Асфеллоты сорвались вниз, Ламор каким-то чудом зацепился за разбитый камень и теперь висел, слушая неистовые проклятья, доносившиеся из болотной жижи.

«А надо было слушать, – подумал он, неуклюже карабкаясь наверх. – Моя б воля, валялись бы там…» А, выбравшись на мост, подобострастно крикнул:

– Судари! Вон там обойдите, вон там, где заросли, ага… Там грязи-то поменьше…

XV

День клонился к вечеру, когда Паломник начал беспокоиться. Он надвинул капюшон и шел, принюхиваясь к воздуху, то и дело останавливался, вслушиваясь в лесную чащу. Беспокойство передалось Арвельду.

– Что случилось? – наконец спросил он. – Паломник, боишься чего?

– Быстрей бы выйти, – невпопад ответил тот.

Они прошли еще немного, когда Паломник вдруг наклонился, подхватил с земли что-то и протянул Арвельду крепкую суковатую палку.

– Возьми, пригодится.

Палка удобно легла в ладонь – лучше и пожелать было нельзя. Даже сучки здесь словно кто срезал.

– А ты как же?

– У меня есть чем, – ответил Паломник. – Пойдем-ка в ельник, там тень гуще. Долгонько мы по лесу ходили! Как бы не пришлось еще одну ночь тут коротать!

– Не придется, – прозвучал вдруг властный низкий голос.

Сгарди с Паломником застыли на месте, озирая лес: никого не было видно вокруг.

– Драться сможешь? – шепнул Паломник. Арвельд спокойно кивнул.

– Много их, как думаешь? – так же тихо спросил он.

– Слышу четверых, но один тщедушен и слаб, не опасен. Двое других бойцы хоть куда. Спиной ко мне встань, вот так.

– А третий? – вставил Арвельд.

Паломник не ответил, только глаза его сузились.

– Ктой-то там говорит? – хрипло крикнул он в чащу. – Чудеса какие: никого нет, а голоса доносятся! Вышло бы, диво лесное, показалось!

Ни один сучок не треснул, когда из-за темной ели вышел Сен-Леви. Он внимательно оглядел обоих и неторопливо промолвил:

– Вы, почтенный, – Асфеллот дернул подбородком в сторону Паломника, – убирайтесь-ка, пока живы. Нам нужен только ваш спутник.

Паломник сделал вид, что утирает нос и, хромая, приблизился на шаг к Асфеллоту. Сен-Леви так и стоял, не меняя позы. По его губам змеилась презрительная усмешка.

– Послушайте, ваша милость, – Паломник робко прокашлялся и поклонился. – Мы ведь идем своей дорогой, никому худа не делаем. Зачем вам этот юноша?

– Я сказал: убирайтесь, – с расстановкой ответил Сен-Леви. – Третьего раза не будет.

Паломник подобрался еще на шаг, снова отвесил поклон – низкий, до самой земли. Арвельд, не спускавший с него глаз, заметил, что он зачерпнул рукой что-то.

– Идем своей дорогой, никому худа не делаем, – повторил он. – Пустите, ваша милость.

Сен-Леви вытащил из-под плаща рапиру вороненой стали. По клинку шла черненая Асфеллотская вязь. Паломник вдруг сбросил капюшон, и пират отшатнулся от неожиданности – ему показалось, что лицо незнакомца обезображено какой-то болезнью. Паломник метнул ему в глаза горсть земли с хвоей, которую успел подобрать. Другой рукой он выбил рапиру из рук Сен-Леви и отбросил ее ногой далеко в сторону.

Асфеллот крикнул что-то на своем языке, коротко и резко, и тут же с двух сторон выступили его родичи. Одного из них Арвельд тут же сбил с ног, в это время второй замахнулся, чтобы оглушить. Сгарди вовремя увернулся, и удар пришелся плашмя. От такой силы у мальчика из глаз посыпались искры. Он скользнул наземь, схватил Асфеллота за ногу и перекинул через себя, вывернув тому лодыжку.

В это время из-за ели показался Ламор Кривой. Он, выкатив глаза, следил за дракой, стараясь, чтобы ему не попало. В руках оборотень держал сеть. Улучив момент, когда Сгарди повернулся к нему спиной, Ламор набросил ее на мальчика. А первый Асфеллот, уже поднявшись, заломил ему руки и прижал коленом к земле.

Паломник, не дав Сен-Леви проморгаться, рванул пряжку его пояса и в мгновение ока затянул вокруг дерева. Сам одним прыжком оказался около Асфеллота выхватил кинжал и кинулся на врага, метя прямо в глаза. Тот отпрянул, и Паломник рывком поднял Арвельда на ноги, резанул сеть.

Неслись со всех ног – только мелькали вокруг буреломы. Сгарди уже думал, что с дороги они сбились окончательно, когда Паломник перешел на быстрый шаг.

– Поди сюда, – он забрался в глубину лещины. – Слышишь чего?

Сгарди затаил дыхание, прислушиваясь, но вокруг было тихо.

– И я ничего не слышу, – кивнул Паломник. – Стало быть, отстали, – он отер пот. – Я тому Асфеллоту знаешь, что сделал? Помочи разрезал, на которых штаны держатся.

Арвельд, сообразив, фыркнул.

– Их брат, Асфеллоты, насмешек сильно не любят. Ничего, переживет. Дай-ка, гляну, все ли цело, – Паломник ощупал себя и вытащил из-под лохмотьев обрывок черного шнурка, на котором чудом удержалась медная монетка.

– Наше счастье, Арвельд! – Паломник бережно потер ее, счищая землю.

– Это не из тех, что у Первого рыболова из кармана сыпались?

Паломник хрюкнул.

– Нет, на эту не разгуляешься. Лет десять назад семечек стакан еще можно было купить, сейчас и того не дадут. Не знаю даже, в ходу ли они теперь.

– Дай посмотреть. Совсем стерлась… Цехин?

– Эх, не быть тебе менялой, куриная голова, – Паломник припрятал свою монетку.

– Опять за свое взялся! А я бы поел, между прочим.

– На тебя не напасешься, проглот. В монастыре повечеряем…

Арвельд долго еще вспоминал, где видел такую монету – и вправду была похожа на южный цехин, только поменьше. Потом только вспомнил – золотец, четверть дуката. На Приморском рынке он такую видел, в Лафии.


Вечерело. Темнел лес, вытягивались тени, а вокруг шла все такая же глухомань. Окоему конца-края не было видно. Арвельд давно порывался спросить, не сбились ли они с дороги, но Паломник шагал без устали, молча, глядя вперед с такой мрачной решимостью, что Сгарди всякий раз осекался на полуслове. Когда с ближайшей сосны сорвался глухарь и пролетел над самой тропой, Паломник шарахнулся в сторону.

– Фу ты ну ты, – только и произнес он. – Думал, снова кривого оборотня принесло…

В тот же миг долетел издалека гулкий звук, приглушенный лесом. Путники застыли на месте, но вокруг снова воцарилась тишина.

– Неужто показалось? – прошептал Паломник. – Ты ведь тоже слышал, Арвельд? – Сгарди кивнул.

Они стояли не шелохнувшись, затаив дыхание, но лес молчал. Паломник уже махнул рукой, но тут звук повторился снова. Потом еще и еще, все с такими же долгими, изматывающими промежутками, когда казалось – звук смолк и больше не повторится. Так прозвучало восемь ударов…

– Восемь… – круглые лягушачьи глаза Паломника заблестели. Он глянул на небо. – Это же на Салагуре к вечерне благовестят! Провалиться мне, коли не так!

Они ускорили шаги, будто невидимая обитель, поманив колоколами, исчезнет от малейшего промедления. Вскоре чаща поредела, и вот блеснуло сквозь деревья речное зеркало, озаренное вечерним солнцем. Ветер принес далекий крик чаек. А когда светило коснулось горизонта, путники вышли на каменистый речной берег.

Старик Салагур величаво нес воды к морю.

Река здесь разлилась широко и привольно. А в излучине ее, с трех сторон окруженный водой, стоял монастырь.

Часть четвертая

Партия в шахматы на Лакосе

I

На закате «Лафисс» подошел к Лакосскому внешнему рейду.

Рельт сидел в каюте над картой, когда сверху подал голос старший помощник:

– Капитан! Лоцман на борт!

– Какой недотепа вывесил лоцманский флаг? – буркнул Рельт, не отрываясь от карты, и крикнул в ответ: – Угости его чаркой да спровадь! Нам лоцманы без надобности, сами здешние места знаем…

Сверху долетели обрывки фраз – помощник переговаривался с гостем, затем Рельта снова побеспокоили:

– Говорит, сам капитан нужен. Дело у него до тебя!

Остролист ругнулся и полез наверх. Лакос – это тебе не Восток, тут берега проще, а лоцманов столько же, вот и рвут работу друг у друга. Рельт высунулся и оглядел гостя. Прибывший до того был странен, что Остролист вылез на палубу.

Расставив ноги, на палубе стоял кряжистый старик в потертой куртке со стеклянными пуговицами, из-под которой торчал широкий красный пояс. Такие куртки и пояса здешние лоцманы носили лет двадцать назад. Старик важно отвесил поклон и сказал:

– Милости просим на Лакос, коли с добром идете, – приветствие тоже было древнее.

– С добром идем, – помедлив, ответил Рельт.

– Родственник ваш велел кланяться да сказать пару слов, – продолжал лоцман и со значением добавил: – Наедине.

– Родственник? – переспросил Остролист. – Нет, отец, что-то путаешь. У меня здесь родни нет.

– А ну как есть – подумайте хорошенько. По братской-то линии.

– По какой?! – Рельт начал раздражаться на непрошеного гостя с его выспренним слогом и старомодным поясом, но тут солнце, заходившее у него за спиной, ярким золотом зажгло шпиль на берегу. Капитан узнал иглу Кормчего дома и осекся на полуслове. – Неужели Ламио?

Старик степенно наклонил голову.

– Сойдем вниз, побеседуем, – совсем по-другому сказал Рельт.


«Письмо сожги, – буквы так и скакали, словно секретарь писал второпях. – В гавань тебе хода нет. Хочешь знать почему – спроси своих спутников, что они задолжали Асфеллоту по имени Кассий. Какие-то три имени он назвал, помню только тебя и князя Расина Ланелита. Если очень нужно попасть на Лакос, иди кружным путем, встанешь на якорь в устье Салагура, у монастыря, там стоянка хорошая. Настоятелю скажи – от меня, он примет. Старик, передавший письмо, покажет путь. Л.

Князь дочитал письмо и поднес его к огоньку свечи. Края бумаги тут же занялись, потемнели, письмо съежилось, только долго виднелось слово «Кассий».

– Вы, кажется, его знаете, Фиу? – Расин повернулся к чародею.

– Встречались на родине, ваша светлость.

– Кто этот Ламио? – князь стряхнул пепел со стола.

– Секретарь капитана гавани. Было у нас с ним дело года два назад, – неохотно ответил Рельт. – Тогда я ему помог, что и говорить… – Остролист нахмурился и глянул в окно. – Салагур… Салагур-Прилучный. Слышал, что там на реке встать можно, только не бывал. Проводишь, отец? – спросил он лоцмана.

Старик посопел и важно ответил:

– Проводить-то могу, только бы умения у тебя достало, – и, звякнув пуговицами, встал из-за стола. – Так и быть, снимайся с якоря!

II

Сверкающее ожерелье гавани блеснуло и скрылось за громадой мыса Вальсар. Вдали затихал вечерний благовест Морского собора.

Солнце село, только бледно алела полоса на горизонте, как зарево далекого пожара. На островках теплились огни, протягивая дрожащие стежки по морской глади.

– Тут возьми правее, – хриплый голос старика нарушил тишину. Рельт послушался. Вальсарский мыс надвинулся на корабль, словно собираясь раздавить.

Князь запрокинул голову, разглядывая горную кручу, проплывавшую над самыми мачтами «Лафисса».

– Не спится, ваша светлость? – через плечо спросил Остролист. – Уж полночь скоро.

Будто услышав его, в невидимой деревушке на острове заголосил петух, ему откликнулся другой, уже далеко.

– На душе неспокойно, Рельт.

– Еще бы…

– Скоро ваш монастырь?

– Бог даст, к ранешнему утру поспеем, – сурово ответил лоцман. – А вы, сударь, и вправду шли бы спать да не мельтешили на палубе понапрасну! Сейчас такие места пойдут, только успевай в оба смотреть. Глубь, Старый перекат, Горный очаг…

– Очаг? – переспросил Рельт. – Там ведь дворец когда-то был.

– Был да всплыл, – вздохнул старик. – Нынче в нем токмо летучие мыши обретаются. А проход как был опасный из-за тамошних лестниц, так и остался.

Тут мачта черкнула о камень, и Рельт дернулся, будто его обожгло. В тот же миг Вальсар отошел в сторону, открыв глубокое ночное небо. Вдалеке зазвучала свирель. Робкий, тоскливый напев плыл, отражаясь от водной глади. Князь оперся о поручни и уставился в глубину.

– И в воду не смотрите, сударь, – тут же откликнулся всевидящий старикан. – Ишшо за борт сверзитесь, вылавливай потом! Не первый случай… А ты куда колесо крутишь? – накинулся он на Рельта.

– Так там камень торчит! – возмутился капитан.

– Пусть себе торчит! Иди прямо, говорю! Он плоский, путь рядом лежит. Смотри-ка, чего удумал!

Рельт скрипнул зубами и повернул штурвал. Черный камень скользнул так близко, что можно было тронуть рукой, но «Лафисс» миновал его и шел дальше. Остролист проводил взглядом торчавший из воды черный зуб, но лоцман шикнул, чтобы смотрел себе под нос.

Тишина вдруг содрогнулась от грохнувшей пушки. Мощное эхо прокатилось по горным уступам и замерло в дальних предместьях. Рельт покачал головой, прислушиваясь.

– Странное дело! – заметил он. – Будто бы не в городе громыхнуло, а где-то поблизости.

– Так ведь и впрямь поблизости, – кивнул старик. – Эко диво… С чего бы из пушки-то палить? Будь мы в гавани, я б решил, что из городской темницы кто сбежал! – он свел брови и добавил: – Чудно, а все не к добру…

Горная круча, скользившая вплотную по правому борту «Лафисса», неожиданно раскололась надвое, от неба до воды, открыв узкий – на один корабль – проход. На широком уступе скалы примостился заброшенный домик, видно, смотрительский. Между скал плескалась угольно-черная вода, скупо отражавшая свет звезд. А в самой бухте, точно призраки, стояли корабли.

Расин вытянулся вперед, не веря своим глазам.

– Куда полезли-то! – возмущению старика не было предела. – Сказано же!

– Да погодите вы! – отмахнулся Расин. – Вон, вон туда гляньте. Видно?

Старик, недоверчиво бурча, подошел и уставился туда, куда показывал князь.

– Глядитко-ты, – удивленно сказал он. – Корабли стоят…

– А что за бухта? – спросил князь.

– Соколиная гора, – сказал лоцман. – Гавань принца Светломорья.

– А чьи суда? Кто ставить разрешил?

– Да разрешить-то может капитан, Лунь Ванцера, больше некому. А вот кого он сюда допустил… – лоцман покачал головой.

Издалека послышалось журчание, точно звенели ручьи.

«Лафисс» обогнул Белый утес, и перед ним выросли Водяные ворота – узкий проход меж двух скал. С каменных уступов струились водопады, сверкая в лунном свете. Водяная пыль серебряным пологом висела над проливом.

А из-за Водяных ворот величаво выплывал Горный очаг. Издали смотрелся он горой, изрезанной уступами и ущельями, а вблизи из каменного рисунка отчетливо проступал старинный дворец, вырубленный в скале.

– Нынче в нем токмо летучие мыши обретаются, – печально повторил лоцман.

Древнее обиталище правителей Лакоса, разрушенное и забытое, глядело в ночь ослепшими окнами. С террас дворца каскадами сбегали к морю узкие лестницы.

– Здесь, – лоцман ткнул пальцем в каменные спуски, – вплотную к берегу подходи и трави якорь.

– Да ты с ума сошел, отец? – вскинулся Рельт. – Где я тебе второй корабль возьму? Не успеешь подойти, все днище пропорешь!

– Иди, куда говорю! – рявкнул старик. – Я по этим берегам хожу больше, чем ты лет живешь! Тут раньше как раз корабли и вставали, стоянка хорошая. А вот ежели вперед сунешься, так на мель и сядешь, отлив нынче! Становись на якорь и жди прилива, верно говорю.

Остролист, нахмурившись, смолк и повернул штурвал. Теперь корабль шел, почти касаясь бортами камней. Скользили осколки статуй и стены, покрытые резьбой. Старик бормотал себе под нос, загибая пальцы.

– Здесь! Часок постоим, а там с Божьей помощью можно и дальше.

Князь бесшумно прошелся вдоль борта. Горный очаг в сиянии звезд высился над «Лафиссом», как в былые времена, когда к пристаням дворца подходили корабли. Шумели вдали водопады Водяных ворот, словно две сияющие створки.

– Странное чувство, – сказал князь. – Будто кто за нами наблюдает.

– Скверно стоим, – кивнул Рельт. – Оттуда, – он кивнул на скалы, – мы как на ладони.

– Нет, будто само место высматривает, – Расин скользил взглядом по статуям. Дышал звездный свет, зыбкий, обманчивый, и мало-помалу начинало блазнить. Вот двое каменных юношей сидят на ступенях, один лежит на руках другого. Князь мог бы поклясться, что кто-то из них шевельнулся. Только Расин хотел отвернуться, боясь, как бы морок не завладел им окончательно, но тут статуя подняла голову и уставилась на корабль.

– Почудилось, – прошептал князь, обернулся и увидел, что Рельт остановившимися глазами смотрит туда же.

– Рельт, вы видите? Или я с ума сошел?

Остролист мгновение наблюдал за берегом, кусая побелевшие губы. Статуя встала с места, слабо взмахнула рукой.

– Шлюпку на воду! – скомандовал Остролист. – Живо!

III

Лэм давно уже не спал, будто ждал чего-то, и когда гостей доставили на борт, его даже будить не пришлось.

– Добро пожаловать, – сказал он, зажигая свечи.

– Благодарю, – негромко ответил юноша. Второй был без сознания.

Расин переводил взгляд с одного на другого, пытаясь понять, откуда они взялись и кем были. У того, что лежал на диване, бледно-восковое, точно у покойника, лицо светилось в полумраке. Глубокие тени синели под глазами, на заострившемся подбородке темнела ямка. Мальчик походил на бездомного, который заснул на холодной улице, да так и не проснулся.

Лэм взял в руки свечу и склонился над лежавшим. Смотрел долго, пристально, хотя непонятно, что высматривал. Поднес свечу к лицу мальчика так, чтобы осветить его снизу, и, наконец, разглядел то, что пытался.

– Как зовут? – спросил Фиу.

– Флойбек, – коротко ответил юноша. – А это Гессен. – Он глянул на лежавшего. – Мы братья, сударь, наши родители умерли, а…

– Давай-ка договоримся наперед, – прервал его Лэм. – Не хочешь про себя говорить – не надо, но обманывать даже не пытайся. Сколько дней он голодал?

– Пять, – ответил Флойбек. – Что вы так его разглядывали?

– Отметину кой-какую на лице увидел. Сначала думал, показалось, – Лэм достал из стола флакон с выпуклым клеймом, вынул пробку, смочил пальцы и провел по вискам у Гессена. – Глядь – у тебя такая же. Не пойму только, что она означает. – В каюте едко запахло полынью. – Подними-ка рукав.

Флойбек молча закатал рукав. Пониже локтя багровела рана с нездорово вспухшими краями.

– Садись, – велел Фиу. – Друг твой скоро очнется, а я займусь-ка твоей рукой. Похоже, осколок засел. Терпи, больно будет.

Издалека снова грохнул звук пушечного залпа, затем другой. Фиу вопросительно посмотрел на Флойбека.

– С чего это палят, как думаешь?

Мальчик дерзко улыбнулся. Та самая невидимая «отметина», которую заметил чародей, у Гессена шла от подбородка к скулам, а у него от висков к бровям.

– Кого-то ищут, сударь. Но нам ведь до этого нет никакого дела, так?


Тишину резанул крик, перешедший в глухой стон. Рельт вздрогнул и поежился.

– Ваш чародей врачует?

Расин кивнул.

Созвездия поворачивались, уходили за горизонт и тонули в море. Вода прибывала, накрывая торчавшие из воды скалы.

– Прилив, – сказал старик. – Подымай якорь…

Много звезд осыпалось в море за ночь, и мало-помалу оно начинало светлеть. А когда небо стало бледно-голубым в розовых мазках зари, горы к востоку от «Лафисса» разомкнулись, открыв широкое устье реки. Свежело. От воды поднимался туман. А над ним рассветным видением вставали башни старого монастыря.

Когда корабль встал на якорь, в обители гулко ударили к заутрене.

IV

Обитель Салагура-Прилучного считала уже пятый век с тех пор, как первый монах выкопал землянку на берегу Старик-реки. Монастырь строился, перестраивался, терял и вновь получал земли, и лишь незадолго до Смутных времен принял тот вид, в котором обретается и доныне.

Над рекой прочно стояла крепостная стена с зубцами в виде «ласточкиных хвостов» и глухими угольными башнями. Таких башен было четыре, со стороны городской дороги стояла проездная, резная и нарядная. Надвратная церковь горела на солнце серебряным куполом. А за стеной вокруг монастырских прудов разросся целый городок с домками-кельями, часовнями и службами. Там и нашли пристанище двое путников с Окоема.

В обитель они явились прошлым вечером, усталые и оголодавшие, отужинали в келарне, потом долго сидели в отведенной келье, беседовали, глядели на море.

– Какое сегодня число? – спросил вдруг Паломник, встрепенувшись.

Арвельд помолчал, считая.

– Тридцатое апреля, кажется. Да, тридцатое.

– Стало быть, три дня…

– Что ты считаешь?

– Да так…

Он завернулся в плащ и задумался. Арвельд подождал, затем растянулся на тюфяке, подложив руку под голову. Тело сковала истома; слабость, загнанная в самые дальние уголки, мигом расползлась по рукам и ногам. Незаметно его сморил сон, и Сгарди забылся.

А Паломник все сидел. Свеча, чадившая в глиняной плошке, придавала чудное выражение его и без того странному лицу. Наконец Паломник задул огарок. Небо за окном посветлело. Лег на стену отблеск заката, в нем скользили легкие тени облаков. Глухо рокотал прибой.

«Через три дня, – повторял Паломник. – Будет десять лет… Ровно десять лет».

* * *

С заутрени Паломник уже сидел за работой: книги переписывал. Скрипело гусиное перо по желтой бумаге. Солнце жарко сверкало на медной чернильнице и склянках с киноварью и охряной краской. На подставку Паломник водрузил пудовую книгу в сафьянном переплете. Писана она была по-старинному, «золотым уставом» – буквицы и узорочье по краю листа так и горели.

Свою латаную-перелатанную одежду Паломник сложил на край кровати, а сам облачен был, как и Сгарди, в рясу послушника, и кабы не лягушачье лицо, всем своим видом напоминал монаха-летописца.

– Восемь пробьет, к настоятелю пойдем, – сказал он, не отрываясь от книги. – О деле поговорим, заодно узнаем, что в Городе слышно.

– А как главу Города найти, ты знаешь? – Сгарди перекусил нитку, которой зашивал рукав. – Нам прямиком к нему дорога.

– В Кормчем доме, это в гавани. Воля твоя, Арвельд, только я бы до разговора с настоятелем ни к какому главе не ходил, – неожиданно ответил Паломник.

– Это еще почему?

– Почему? – Паломник поскреб пером за ухом. – А ты на себя глянь, оборванец. Верительные грамоты твои где? Посланники где? Ишь, вышел месяц из-за туч… Я бы тебя и на порог не пустил. Не к простому человеку идешь. Кроме того… – Паломник хотел добавить что-то про градоначальника, но передумал. – Поручиться должны, что ты тот и есть, за кого себя выдаешь.

Арвельд помолчал, застегивая рясу.

– Тогда к лафийскому послу. Здесь выжидать все равно нечего.

– Этот – да, он может знать, каков ты из себя, раз вел с королем переписку относительно вас троих… – Сгарди, не поняв, поднял голову и уставился на Паломника, но тот, поймав его взгляд, пожал плечами: – так оно обычно делается.

Раздался короткий стук в дверь. Паломник встал открыть.

– Ты смотри-ка, на ловца и зверь бежит, – заметил он, выслушав монаха и прикрыв за ним дверь. – Настоятель к себе зовет.

– Обоих? – вскинув голову, спросил Сгарди. Он подумал, что тому вдруг стало известно, какой гость пожаловал в обитель.

– Нет, только меня. Хотя пойдем вместе, сразу обо всем и поговорим…

V

«Лафисс» встал на стоянку под обрывом, который венчала монастырская стена. А через четверть часа к настоятелю пожаловал гость.

Молодой человек, светловолосый и приятного вида, с безукоризненной вежливостью принес извинения за самовольство и попросил временного пристанища, сославшись на общего знакомого. Когда Златоуст мимоходом спросил, что же помешало явиться на Лакос по-людски, гость, слегка смешавшись, пояснил, что виной тому старый спор о наследстве, которое он несколько лет назад не поделил с господином Ванцерой, и из-за которого капитан, видимо, имеет на него зуб.

– Будь по-вашему, – выслушав, кивнул настоятель.

– Так я могу рассчитывать на помощь обители?

– Можете, сударь.

– Благодарю, – гость поклонился, и на солнце ярко сверкнула хрустальная сережка. Кажется, он чувствовал шаткость своего положения и сам понимал, что его хлипкая история мало кого убедит, а потому считал нужным добавить что-нибудь лестное. – Какая картина… Это вы рисуете?

Златоуст, не поняв, о чем речь, обернулся и глянул на холст без рамы, висевший на стене, точно впервые увидел. А был это вид из узенького окна кельи – на море и угловую башню. На карнизе башни, в трещине, рос кустик резеды, а в небе над крышей застыло перистое облако, схваченное вечерним солнцем. Картина была незамысловатая, но веселая, радостная. Будто тот, кто смотрел из окна, чему-то улыбался.

– Э, нет, сударь, меня господь не сподобил. Наш послушник рисует. Я раз увидел, как он углем на стене воробьев изобразил, так они как живые вышли. – Настоятель вдруг усмехнулся. – А дайте-ка я вам его наброски покажу.

Незаметно было, что гостю сильно хотелось посмотреть, но попробуй, откажи после оказанного гостеприимства… Молодой человек учтиво склонил голову.

Златоуст достал с книжной полки деревянный короб.

– Вот… Снова вид из окна, в другую сторону, дорога за ворота, лес… – Гость кивал, скользя взглядом по рисункам. Чайки уселись на крыше часовни, монахи набирают воду из колодца, стрекозы над монастырским прудом – все просто и безыскусно. – Я велел ему переписать несколько фамильных портретов с королевских альманахов, пусть у нас будет своя небольшая галерея… Посмотрите-ка, сударь. Этот, по-моему, особенно удачно вышел.

Нить разговора, и без того натянутая, резко оборвалась. Оба молча смотрели на портрет, который Златоуст достал из короба – настоятель ждал, что скажет гость, а тот, видимо, не знал, куда деваться.

Наконец Златоуст спокойно спросил:

– А ты думал, Расин – тебя не узнают?

– Так и думал, – честно ответил князь, приходя в себя. – Я ведь особа в Светломорье не такая известная… Неужели сразу поняли?

– Сперва-то решил, что показалось – просто лицом схож. А когда шрам на виске разглядел, тогда уж и узнал. – Князь непонимающе взглянул на него, и Златоуст пояснил: – Я Любомудра племянник, и на Лафии не раз бывал, тебя ребенком видел. Ты-то меня не помнишь. Да уж, дивное утро для нас обоих…

Расин, закусив губу, чувствовал, как краснеет. Чтобы скрыть неловкость, он отвернулся, будто рассматривая рисунок у окна, ближе к свету, а незаметно для себя и вправду увлекся.

На портрете ему было лет пятнадцать. Он сидел в огромном кресле, опираясь о книгу, положенную переплетом вверх на подлокотник, и мечтательно смотрел в окно. Окна на портрете не было, да и саму обстановку набросали кое-как, отдельными штрихами, но Расин помнил, как сидел именно так, напротив окна – стрельчатого, под самый потолок… Оно выходило на город. Портрет казался незаконченным, но черты лица смотрелись так, словно художник трудился над ними часами.

– Ну, ваша светлость, что не поделили с господином Ванцерой? – спросил настоятель. – Неспроста ведь такой путь выбрали…

…После короткого разговора настоятель вышел за дверь и послал за сидельцем.

– Очень плохи твои спутники? – обернувшись от двери, спросил он Расина.

– Им бы дня два не вставать, сил набраться, а там сами на поправку пойдут.

– Не беспокойся. Приглядят за ними, есть кому.

Расин приоткрыл окно. Раннее солнце золотило излучину Салагура, и князь закрыл уставшие от ночного бдения глаза, чувствуя, как ветерок обвевает лицо.

– Благодать у вас тут…

– Так оставался бы.

– Рано еще. Грехов поднакоплю, приду – чего вас зря теснить.

Дверь еле слышно скрипнула.

– Входи, входи, – пригласил кого-то настоятель. Расин глянул через плечо.

В келью вошел невысокий худой инок в темно-синей рясе с охровым кантом. Поклонился и встал у дверей. Лицо закрывал низко надвинутый капюшон. Видно, это и был Златоустов сиделец.

– А ты ступай и ни о чем не тревожься, – обратился к Расину настоятель.

Тот кивнул, отвернулся от окна и встретился взглядом с монахом.

Из-под надвинутого капюшона инока блестели глаза. Необыкновенно большие и круглые, будто даже не человеческие, они смотрели прямо на Расина. В келье стало тихо, только слышно было, как всплескивает речная волна, набегая на галечный берег.

Расин, сам того не замечая, подался вперед, пытаясь разглядеть лицо монаха. Но тот отступил назад, в тень, и теперь даже глаз его не было видно.

Долго, протяжно вскрикнула чайка, разорвав тишину.

– Ступай, ступай, – повторил Златоуст. Князь вышел, еще раз посмотрев на монаха.

– Доброе утро, Паломник, – сказал настоятель, когда за Расином закрылась дверь. – А знаешь, что за гость пожаловал? – он кивнул вслед князю.

Паломник низко пригнул голову и ответил чуть слышно:

– Не ведаю.

Златоуст улыбнулся.

– И вправду, откуда? Гостям помощь нужна, так что попрошу я тебя вот о чем…

Расин спускался по крутым истертым ступеням лестницы. Перед глазами все стоял тот набросок, в котором так удивительно была схвачена каждая черта… Настоятель сказал, кто-то из монахов умеет рисовать. Рисует с фамильных портретов… Князь приостановился, перебирая в памяти портреты, которые с него писали – не так много их и было. Обычные позы, в которых рисуют титулованных особ – полуоборот, сидя, стоя, спина прямая, подбородок поднят, волосы зачесаны. По-другому не принято. Так и разрешили кому-то из придворных живописцев малевать младшего принца лентяем, который развалился в кресле и думать забыл про учебу…

– Да нет, что же это, – прошептал князь.

Рисовали не с портрета – его и быть не могло – а по памяти. И рисовал тот, кто знал самого Расина, наблюдал эту позу, выражение лица… Нет, Златоуст не все сказал. Князь повернулся на ступенях, чтобы вернуться к настоятелю, но тут дверь распахнулась, и через порог шагнул тот самый монах.

Расин вскинул голову и застыл на месте.

Паломник потянулся за капюшоном, чтобы натянуть его на голову, но от волнения не нашел и опустил руку. Прислонился к стене. Свет из оконниц падал прямо на него, жестоко, неумолимо обнажая каждую черту лягушачьего лица. Князя взяла оторопь. Он смотрел, не отводя взгляда, и видел те самые большие, круглые, и вправду нечеловеческие глаза.

– Кто вы? – тихо спросил Расин.

Странный монах стоял, не отвечая, и тоже смотрел на князя. Наконец он поднес руку к губам и опрометью кинулся мимо. Расин остался один.

…Арвельд изнывал от нетерпения, когда Паломник вдруг ворвался в келью и захлопнул дверь.

– Что случилось? – вскинулся Сгарди.

Паломник перевел дыхание.

– Друзья твои нашлись, Арвельд!

VI

Гессен спал беспокойно. Муторный, тяжелый сон мучил его. Мальчик метался, вздрагивал, потом начинал бормотать. Паломник прислушался к его бреду, встал со своего места и склонился над Гессеном: тот говорил на старом, мертвом языке, почти забытом в Светломорье. Дернулся во сне, стал тереть шею, будто пытаясь скинуть невидимую удавку, и на ворот его упал кулон на тонкой нити.

Паломник приподнял серебряный круг, разглядывая змейку.

Солнце в этот миг затянуло рваным облаком, и келью накрыла тень. А змейка переливалась и сверкала, точно сама по себе, разбрасывая ослепительные мелкие радуги. Зеленоватый сполох трепетал на щеке Гессена.

Глухой, тревожный шепот прошел в старых вишнях за окном.

– Я слышу твое дыхание… – вдруг тихо, но внятно сказал Гессен чужим голосом. – Чувствую, как бьется твое сердце…

По лицу Паломника прошла судорога. Он сжал змейку, сорвал с серебряной нити и швырнул на стол.

– Уже нет, – ответил он кому-то и сел на постель Гессена.

Мальчик успокоился. Под светлой кожей разошлись напряженные мускулы лица, черты разгладились. Он раскинул руки и глубоко вздохнул во сне.

Мысли Паломника были тяжелее. Понять, чьим голосом говорил Гессен, труда не составило, а это значит, что скоро их найдут. Очень скоро… Скверно.

Очнулся Гессен к обеду. Уставился в беленый потолок, щурясь от яркого света и соображая, где находится и как мог сюда попасть. События прошлого дня и нынешней ночи осели где-то глубоко в памяти, словно давний сон, мерещился только берег ночного моря и холод камней Горного очага, на ступенях которого они с Флойбеком прятались от погони.

В открытое окно ворвался ветерок, пахнуло речным илом. Донеслось стройное пение.

«Монастырь», – мальчик облегченно вздохнул. Повернул голову, оглядывая келью, тут же на миг зажмурился – ему показалось, что он еще спит.

У окна за столом сидел молодой послушник, одетый в синюю рясу с охровым кантом, но крепкий, совсем не похожий на монаха. Светлые волосы рассыпались по плечам и сверкали на солнце. Он сидел, замерев в очень знакомой позе, и словно ждал чего-то. Услышав шорох, повернул голову. Гессен встретился глазами с Арвельдом.

– А, проснулся наконец… – сказал, улыбаясь, Сгарди. – Я уж думал, вторые сутки собрался спать…

VII

Ламио едва успел позавтракать, как дверь приоткрылась, и в кабинет просунулась хитрая рожа привратника.

– Дама, – с таинственным видом сообщил он.

– Скажи, что Ванцера принимает только после двух, – ответил Ламио.

– Так она к вам!

– Как ко мне? – удивился молодой человек.

– Да говорит, встреча ей назначена.

Секретарь пожал плечами. Никому он встреч не назначал, уж запомнил бы. Дама…

– Так мне что ж, звать или как? – снова спросил привратник.

– Зови! – кивнул Ламио. – Разберемся…

Лукавое лицо слуги исчезло. «Теперь раззвонит по всей округе, что секретарь Ванцеры свидания назначает в Кормчем доме, – с досадой подумал молодой человек, – или что похуже брякнет…»

Ламио набросил сюртук, подумав, застегнул его на все пуговицы.

Дверь отворилась, и в кабинет вошла гостья. Небольшого роста, стройная, насколько Ламио мог судить: дама была с ног до головы закутана в черный, будто траурный, плащ. Словно подтверждая его догадку, гостья прижимала к глазам платок. Похоже, вдова или дочь погибшего моряка явилась за помощью – такие визиты нередки в Кормчем доме. Ламио придвинул стул.

Гостья кивнула, не отрывая платка, присела на край стула.

– Приветствую, сударыня, – начал секретарь. – Не говорю «добрый день», потому что для вас, он, видно, не такой добрый. Не всех в этот дом приводит радость, что поделаешь… Может быть, воды?

– Благодарю, но после нынешней ночи хотелось бы чего-нибудь покрепче, – гостья откинула капюшон.

– С-сударыня… – секретарь, оторопев, уставился на короткие волосы и резкий разлет бровей над синими глазами, и тут до него дошло, что никакая это не «сударыня», а совсем наоборот. – Вы кто такой? – побледнев, вскричал он. Первой мыслью было, что вездесущий Кассий прислал убийц по его душу.

– Успокойтесь, – сказал гость. – Куда девалось ваше гостеприимство? Да, я не бедная вдова, но и мне нужна помощь. Я от капитана Остролиста.

Ламио скрестил руки на груди и прищурился.

– С чего бы мне вам верить? – уперся он, пытаясь скрыть, что разволновался не на шутку.

Гость откинулся на спинку, расшнуровывая воротник плаща. В левом ухе ярко сверкнула хрустальная слеза.

– Капитан Остролист передает привет и справляется о здоровье вашего брата. Ему, кажется, пришлось спешно покинуть здешние края года два назад, и Рельт тому посодействовал. Я верно излагаю?

– Как называется корабль Рельта?

– «Лафисс». Вашими стараниями он стоит у монастыря.

Секретарь продолжал недоверчиво смотреть на посетителя.

– Откуда стало известно о моей просьбе?

– Записку передал старик-лоцман, – терпеливо продолжал гость. Под его глазами лежали усталые темноватые тени, но смотрел он весело и дерзко. – Рельт прочитал ее и сжег, как вы просили. – Ламио сухо кивнул. – В ней упомянуто имя Расина Ланелита, а мне, знаете ли, его участь небезразлична. Князь Расин перед вами.

Секретарь изменился в лице, опустил руки.

– Ваша светлость! Вы…

– Окажите милость, сядьте.

Ламио с облегчением опустился в кресло.

– Как вы добрались?

– Хорошо, лоцман помог, – Расин снял перчатки и положил перед собой. – Расскажите, что случилось. Неспроста же вы погнали нас в такую даль…

– Я прознал кое-что, – секретарь чуть покраснел, – совершенно случайно. Кассий Авелард из Асфеллотов частый гость в Кормчем доме, и не далее как позавчера он явился сюда с просьбой… – и Ламио в двух словах изложил услышанный разговор.

Расин слушал не перебивая. Когда секретарь закончил, он спросил:

– Так капитан точно знал, кто будет на корабле?

– В этом нет никаких сомнений, ваша светлость.

– И что же, совершенно спокойно воспринял такую просьбу?

– Ну… не то чтобы как нечто само собой разумеющееся, врать не буду.

– Однако на уговоры поддался.

– Как видите. – Секретарь посмотрел на усталое лицо Расина и спросил: – Вина?

– Не откажусь.

Ламио открыл ящичек и вытащил зеленую бутыль «Старой гавани». Откупорил, и по комнате разлился горьковатый травный запах. Секретарь наполнил крохотный бокал Расину, подумал и плеснул себе.

– Я его не оправдываю, ваша светлость, не думайте. Он мздоимец, каких еще поискать. Но обстоятельства таковы, что Лафия далеко, Люмийский анклав еще дальше, а Асфеллоты – вот они, прямо под носом, как здесь говорят, доплюнуть можно.

– И как далеко зашла дружба господина Ванцеры и господ Асфеллотов? – спросил князь.

– Так далеко, что я затрудняюсь сказать, где заканчивается власть капитана и начинается власть Асфеллотов. Полгода назад еще понятно было, а нынче – вряд ли.

– Ясно… Кто стоит в Соколиной горе?

– А, вы видели, когда проходили там ночью… Да все они же. Чьи именно корабли, не знаю, но эту гавань требовал Кассий и готов был выложить за нее любые деньги, уж больно место хорошее. Не удивлюсь, если сам… – Ламио не договорил и красноречиво глянул на Расина.

Князь кивнул, постукивая пальцами по столу. Кажется, он даже не удивился. Минуту стояла тишина.

– Простите мое любопытство, – снова заговорил Ламио. – Если Кассий настолько не хотел вас видеть, то вы явились… ну, не как частное лицо. Так?

– Так. У меня приказ об особых полномочиях, подписанный королем Аларихом. – Секретарь изумленно привстал. – И с ним я рассчитывал открыто явиться к капитану.

– То-то у него радости было бы… – Ламио усмехнулся, представив эту сцену. – Увы, король Лафии редко вспоминал, что как местоблюститель престола имеет здесь кое-какие права. Не было бы слишком поздно.

– Где в Городе размещена Лакосская гвардия?

Ламио кашлянул, уставившись в бокал.

– Я говорю про охрану принца Светломорья, – думая, что секретарь не понял вопроса, пояснил князь. – Личную.

Тот выразительно посмотрел поверх бокала.

– Да я понял, о чем вы. Теперь, надо думать, рассеяна по Архипелагам. Ее распустили лет пять тому назад.

– Что?!

Секретарь показал на дверь и приложил палец к губам.

– Тише. Да, распустили. Приказом господина Ванцеры, – продолжал он. – Принц… гм… его нет, а кто в таком случае должен гвардию содержать, нигде не сказано. Пока был старый градоначальник, расходы несла казна Города, а Лунь-то решил, что накладно будет. А вы на нее рассчитывали?

Расин, не ответив, махом осушил бокал, поднялся с места и заходил по кабинету, растирая уставшие глаза. Рассчитывал ли он на нее? Рассчитывал ли он на Лакосскую гвардию? Да шутка сказать – сотня вооруженных людей, едва ли не лучших в Светломорье! Потому-то князь и явился сюда на одном корабле, не взяв никого из Лафии, чтобы не тратить на сборы лишнего времени… И не хотелось забирать людей у короля Алариха, которому, как казалось Расину, в мятежной столице они были нужнее. Там же, на Востоке, остался и Леронт. Вспомнив об этом, князь скривился от досады. Нежданная встреча на рейде, корабли у Соколиной горы, чудные вести в Кормчем доме, куда еще вчера он предполагал явиться с визитом… Все представало в новом свете, и его затея, продуманная и выверенная, на глазах оборачивалась совершенно немыслимой авантюрой с открытой концовкой.

Внешне он оставался спокойным, но Ламио, слушая, как постукивают каблуки, чувствовал, что если вставит еще хоть слово, князь его просто убьет.

– Ну и дела… – вполголоса произнес Расин, остановившись перед окном. – Я знал, что еду не за хорошими новостями, но вы, сударь, сумели удивить…

– Простите, – только и ответил секретарь.

– За что? – Расин невесело усмехнулся.

Они сидели еще три четверти часа, и «Старая гавань» обмелела еще на четыре бокала, когда князь наконец разузнал все, что хотел.

Внизу, в передней, со звоном начали бить часы. Одиннадцать раз. Тут же понеслись гулкие удары с улицы, с курантов Рыбачьей башни на углу Морских заступников. Секретарь встал.

– Ваша светлость, мне нужно в гавань. Если Ванцера увидит, что я еще здесь, начнутся расспросы.

Князь кивнул, нагнулся над стулом, разбирая шнурки брошенного плаща. Ламио наблюдал за каждым его движением, словно ему было жаль расставаться с утренним гостем. Когда Расин поднял голову, солнце светило ему прямо в лицо, и весь он был пронизан этим солнцем – и ясные глаза, и светлые волосы, и слепящая хрустальная сережка.

– Мне следовало сказать это сразу, – князь взял его за руку, и Ламио крепко сжал маленькую твердую ладонь. – Я глубоко признателен вам за помощь. Но думаю, мы видимся не в последний раз.

– Я надеюсь, – искренне ответил Ламио.

– Тогда до встречи.

Расин завернулся в свой плащ и выскользнул из дверей. Ламио проследил, как гость спустился по лестнице, и уже через минуту ему казалось, что эта ранняя встреча ему просто приснилась.

Когда князь приблизился к самой двери, снаружи ему послышался шум и голоса. Расин встал в уголке, чтобы не попадаться на глаза, как и подобало скромной просительнице. Звякнул замок, и на порог, пятясь, вступил привратник, любезно кивая и бормоча. За ним шли двое, вполголоса переговариваясь низкими мелодичными голосами. Князь услышал знакомые слова, но не сразу понял, на каком языке шел разговор. И тут похолодел: гости говорили на древнем лафийском.

Полы плащей с легким шуршанием волочились за ними, как змеиные хвосты. Вот один из них повернулся так, что виден стал точеный профиль, и Расин узнал близнецов с Южного архипелага. Вот принесла нелегкая! Надо бы ноги уносить из этого вражеского стана.

Перед тем, как выйти, князь еще раз обернулся, глянув на Асфеллота, и выскользнул из Кормчего дома.

VIII

Кассий, на ходу расстегивая плащ, поднимался по лестнице, когда снизу заторопился привратник:

– Сударь, э, ваша милость! Платочек обронили! – Асфеллот повернулся, глянув на протянутый платок.

– Это не мой. Видимо, принадлежит той, гм… А, впрочем, дай взглянуть.

Кассий взял протянутый платок. Странно: дама, казалось, бедна была, как церковная мышь, а вещица из тонкого батиста. От платка шел легкий, еле уловимый запах духов, дорогих, но не женских. Надо бы спросить, кто навестил в это утро господина Ванцеру… Кассий, помахивая платком, двинулся дальше. На втором этаже, у кабинета Луня, он остановился и коротко постучал в дверь.

– Явился-таки, бездельник! – Кассий даже отскочить не успел, как тяжелая створка мореного дуба распахнулась и хватила его по носу.

Ванцера замер на пороге.

– Вы?! В такую рань, господи, да еще не сказав!

– Доброе утро, сударь, – с холодной злостью ответствовал Асфеллот, ощупывая нос. – Любезность ваша не знает границ.

– Так ведь я думал, что это секретарь, уж давно его зову, а вы у двери встали, будто…

– Может быть, вы предложите войти? – раздраженно спросил Асфеллот.

– Ах, да, прошу, прошу. Нос не сломан?

Кассий промокнул кровь платком, который все еще держал в руке.

– На ваше счастье – нет, – отрезал он. Нос вспухал, наливаясь горячей болью. «Мерзавец!» – все более злясь, подумал Асфеллот.

Он взял кувшин с водой, развернул платок и застыл на месте. С клочка батиста смотрел вытканный золотом ключ, а под ним красовался такой знакомый вензель…

Лунь вскинулся, перепугавшись: кувшин, выпав из рук Кассия, разлетелся вдребезги.

– Простите, – бросил Кассий, комкая мокрый платок, и отвернулся к окну.

Что же это такое? Асфеллот, выгнув бровь, смотрел на утреннюю гавань, пока Ванцера носился за прислугой. Кассий видел этот вензель не раз, и герб в виде ключа тоже. И то и другое принадлежало люмийскому княжескому дому.

Значит ли это, что его светлость был здесь? Как давно и к кому он приходил? Догонять бесполезно – всяко ушел. Спросить Ванцеру? Так Лунь и сказал. Гм… Кассий спустился в переднюю. Брат, проводив его, ушел по своим делам.

Асфеллот склонился над дремавшим привратником, тронув его за плечо. Тот открыл глаза и мигом вскочил, увидев перед собой гостя. Кассий поднес палец к губам, потянулся к поясу и выудил золотой. Слуга оживился.

– Скажи-ка, милейший, ты эту даму, – Асфеллот кивком указал на дверь, – раньше здесь встречал?

– Нет, сударь, не встречал. Первый раз приходила…

Кассий кивнул.

– Лицо заметил? Узнать сможешь?

– Э, какое заметил! Закутанная была вся до бровей, одни глаза торчали.

– Какого цвета? Синие?

– Откуда мне знать! Что я, под капюшон ей смотреть буду? Сдалась она мне!

– Гостья приходила к капитану? – продолжал Кассий, немигающими глазами глядя на привратника.

Тот скорчил плутоватую рожу и доверительно склонился к Асфеллоту.

– К молодому секретарю! – Кассий изумленно щелкнул пальцами:

– Не врешь?

– А вот провалиться мне на этом месте! – выпучив глаза, горячо зашептал прощелыга. – Только никакая это не дама, – он, подмигнув, осклабился.

Асфеллот уперся в него глазами так, что тому на миг стало не по себе. Однако золотой, припрятанный в кармане, подогрел сердце.

– Не дама, девица незамужняя! Я по одежде понял! – под видом страшнейшего секрета поведал привратник. – Тайно явилась, да еще к молодому секретарю, чуете, зачем? Ох, сударь Ванцера узнает, или ее родня, достанется бесстыдникам на орехи! – привратник затрясся от смеха, не замечая, как тень досады пробежала по лицу гостя. – Только я знаете, что смекаю? – слуга осмелел, схватил Кассия за локоть и зашептал: – Это не иначе как жена его скрытая! Точно говорю! Его Ванцера со службы вышибет, коли узнает! Он ему строжайше запретил шашни крутить, дом-то хороший, а то на весь город слава пойдет! Я давно заприметил, что наглец этот… – Кассий высвободил локоть.

– Довольно, милейший! Тебе бы не в дверях сидеть, а на месте сударя Ванцеры! Если дама еще явится, посмотришь, какова из себя.

Привратник сощурился. Он не сводил глаз с Кассия, ожидая звонкой добавки к его словам, но Асфеллот и так уверен был, что переплатил. Услышанное стоило самое большее десятка палок от хозяев, если те себя уважали. Но откуда же взялся платок с княжеским вензелем? С неба свалился? И значит ли это, что его светлость исхитрился пройти незамеченным на Лакос?

Увидев, что Кассий поднялся на второй этаж, Ламио высунулся из-за угла. Все это время он стоял, ни жив ни мертв, боясь даже дыханием выдать себя. Секретарь спустился сюда, чтобы проверить, благополучно ли покинул Кормчий дом князь Расин. Потом услышал звон разбитого стекла у Ванцеры, а сразу за этим спустился Асфеллот. Теперь Ламио возносил небу хвалу за то, что так своевременно схоронился и услышал все до единого слова.

– Подлая дрянь, – прошептал бедный секретарь. – Когда-нибудь я до тебя д-доберусь и язык вырву! Запомнишь, как чужое имя трепать… Впрочем, нынче мне впору в ноги тебе упасть! – Ламио поскреб в затылке. – Значит, любовница? А, будь по-вашему, лишь бы Асфеллот поверил! – он замолк и прислушался.

Через открытое окно донеслись колокола Морского собора.

IX

Лакос был наполнен предчувствиями.

Со дня на день ждали чего-то. Тайны ползли по городу, плодились домыслы. Слухи набегали с прибоем – невнятные, противоречивые. Корабли со всех концов морей приносили вести о том, что где-то в Архипелагах разгорелся новый пожар. Из гавани новости взлетали к площади Чайки, выплескивались на улицу Старых ветров, в тамошние кабачки и харчевни, а там уж неслись по всему городу, от Маячного вала до северных предместий. Особенно часто говорили, что близится конец Смутному времени и в Светломорье грядет новая власть.

Вспыхивали беспорядки в гавани, на приморских улицах. Недовольные порядками Ванцеры забрасывали Кормчий дом письмами о бесправии горожан и засилье Асфеллотов на Лакосе.

Эти-то слова, сказанные за соседним столом, и заставили очнуться молодого человека, который дремал в дальнем углу зала, положив голову на руки. Он открыл глаза, словно бы и не спал, чуть потянулся, незаметно оглядываясь по сторонам, и тут же кивнул кому-то.

– Вечер добрый. Слава богу, я уже беспокоиться начал.

– Добрый, ваша светлость, – ответил Остролист, усаживаясь напротив. – Только я бы на вашем месте тут не спал – народ разный ходит, так и жди, что карманы обчистят, а вы на нищего-то мало похожи.

– Пусть чистят – что надо, уже заплачено. Вы ели, Рельт?

– Нет, с вами повечеряю.

Расин жестом позвал слугу.

– Есть тут отрава местная, «синий стяг» называется, – заметил Остролист. – На чем ее только настаивают – вроде и крепости небольшой, не сильнее пива, а пробирает до печенок. Если глаза слипаются, так самое то, до следующего вечера не заснуть.

Расин показал два глиняных стаканчика, чуть больше наперстка.

– Понял. Как день прошел?

– Удачно. Все, что хотел – сделал, да еще старых приятелей повстречал, да не одного и не двоих, – он усмехнулся, – они, правда, меня не заметили, на том и спасибо.

За соседним столом громко щелкали костяшки домино.

– А, зеленоглазые друзья с родины…

– Если бы только оттуда! Я ведь их по одежде узнаю и по повадкам, да и внешне они разнятся, хоть и родичи. Много их здесь, Рельт, просто в глаза бросаются, со всех концов Светломорья. – Расин подавил досаду в голосе. – Эх, Леронта мне не хватает…

– А я вообще не понимаю, на кой вы его на Лафии оставили. Будто Селезень один не справится.

– Видел я, как он справляется. Ничего, бог даст, свидимся.

– А у меня новость для вас. Встретил я в городе нашего старика, случайно наткнулся. Он, как меня увидал, таинственный такой вид принял, бочком подошел и разговор завел. Так мол и так, время нынче ох какое опасное, надежные люди дозарезу нужны, и, если понадобятся еще его услуги, то знаете, как сыскать. – Рельт повернулся к слуге.

– И? – нетерпеливо спросил Расин.

– Погодите, я думаю. Баранину или рыбу? Судака с луком на углях тут славно готовят… Вам что взять? – Рельт лукаво прищурился.

– То же, что и себе возьмете! Ну? Что он хотел?

Остролист наклонился ближе.

– А рыбаки его знакомые с островов вернулись, так сказали, что на подходе к первой гряде лафийские корабли видели. И не торговые.

Расин, выдохнув, привалился к спинке. На лбу у него выступил пот.

– Сколько?

– Четыре. Пушек по девяносто каждый – один из рыбарей в молодости на таком служил, знает. Видать, вам горячий привет от дяди.

– Первая гряда, это… это остров Галар…

– Галар и еще островная мелочь, за ним Дальний и Ближний кордоны, потом Ключ-остров. Там уже начинается внешний рейд, на котором они проторчат полдня. Всего около суток времени. И то, если никто или ничто их не остановит.

– И все-таки… Вот за это можно и выпить!

– Отчего бы нет!

Слуга приволок скворчащую чугунную сковороду с рыбой, забросанной кольцами репчатого лука и морковной стружкой, начал расставлять тарелки.

Рельт повернулся, снимая с подноса кружки, и задержал взгляд.

– Гляньте-ка потихоньку, – сказал он Расину. – Вон, сморчок какой-то у стойки глазами шарит. Не по нашу ли душу…

Князь чуть повернул голову, увидел, о ком говорит Остролист, и усмехнулся.

– А, так это нам сейчас наиважнейший человек. Привратник из Кормчего дома, наши бумаги принес. Стало быть, дело сделано. – Расин бросил на стол кошель и встал. – Заберите договор, а это ему за труды.

– Деньги-то хоть на местные поменяли? – кольнул Рельт.

Расин прошел под лестницу, чтобы его не заметили. Встав в тени за шкафом, где поблескивали пузатые бутыли, он внимательно наблюдал за привратником, слушая, не сболтнет ли чего про Кормчий дом. Но тот долго и нудно возился с застежками, распаковывая кожаный футляр, бурчал, что, мол, делает превеликое одолжение, бегая по чужим делам. Наконец стал выкладывать бумаги, разбирая по складам названия и сверяя все по описи.

– Корабельное свидетельство… Одно. На двух листах. Бумага гербовая для судовой роли…

– Можете себе забрать, я не просил.

– Приложено, значится, надо. Четыре раза по дукату…

«Вот ведь жулье, – раздражаясь, думал Остролист. – Нарочно свою всунул, чтобы побольше содрать!»

– Договор. Три листа. Поглядите, поглядите, все ли подписи на месте. Сшито на три дырки, и сургуч с позолотой.

– Сошел бы и обычный.

Расин, глядя на него, веселился вовсю.

– Расписка в получении денег, заверена капитаном Лакосской гавани собственноручно, с приложением печати.

– Сердечно благодарен, – сухо ответил Рельт. Ему хотелось, чтобы слуга поскорее убрался – еще заявится кто из знакомых моряков, полезет здороваться и назовет по имени. – Примите за труды.

Привратник перебрал в ладонях награду.

– Эх, сударь, такой кораблик купили, а всего-то пять монеток, – кротко заметил он.

– Да разве ж это корабль? Корыто. Сколько денег еще вложить, а откуда взять – ума не приложу. – В тон ему ответил Остролист.

– А это чей плащик такой красивый? – вдруг спросил слуга, увидев княжеский плащ, брошенный на спинку стула.

– Мой.

– Да вам как будто маловат будет. – Он с любопытством пощупал черную ткань в синий отлив и серебряные застежки с перламутром.

– Впору был, да я на ваших хлебах отъелся, – нелюбезно ответил Рельт.

– Ну, подавай вам бог и дальше всяческого благополучия, – покивал привратник. – Сами-то, сударь, откуда будете?

– С Юга.

– А то выговор вроде восточный.

– Мать оттуда родом.

– Ладно, ежели во мне надобности больше нет, так пойду по делам. Низко кланяюсь.

Расин дождался, пока привратник, виляя между столами, выбрался из кабачка. Когда колокольчик над входной дверью звякнул, князь подошел к Рельту.

– Торгаша из вас не выйдет, имейте ввиду, – заметил он, принимаясь за ужин.

– Не больно-то и хотелось. Так, – Остролист пробежал глазами корабельное свидетельство. – «Золотая чайка». Восемь лет… Киль… водоизмещение… – Лицо Рельта стало серьезным. Он вытащил из сумки измятую карту побережья, развернул и нашел узкое горло Соколиной горы. Сравнил глубину. – Должен подойти.

– Найдете его у Южного волнореза. Команда ваша вся на Салагуре?

– Нет, кое-кто здесь, в городе. Больше мне и не надо. Тогда ближе к полуночи выйдем.

Расин чуть заметно повел плечами.

– Выходите сейчас, Рельт, до заката.

– К чему такая спешка? Куда они ночью-то денутся, там же отлив…

– Я помню. И все же – сейчас. Всякое может быть.

– Как скажете, ваша светлость.

– А я к лафийскому посланнику, потом в Кормчий дом заскочу, кое-кого навестить. Удачи.

– Вам того же.

Они пожали руки, и Расин вышел.

Под вечер, когда возвращался народ из гавани, улица Морских заступников особенно оживлялась. Распахивались двери кабачков и подвалов, закрытых днем, накрывались столы под навесами среди акаций. Торговцы, шумно болтая, зажигали светильники, в глубине улиц распевали песни на разных языках, и далеко разносился чадный запах камбалы, жарившейся на углях.

Слуга Кормчего дома в это время предавался любимому занятию: разгуливал по окрестным улицам, благо прием у хозяина заканчивался, и все дела были переделаны, навещал кумушек-торговок, лузгал семечки да собирал сплетни, или, как говорил Ванцера, «ходил ноги вытягивать, проклятый дармоед».

На углу Морских заступников и улицы Старых ветров, в кабачке, тренькали на мандолине. Приятный голос напевал старинную серенаду, до того дивно выводил, почти не фальшивя, что привратник заслушался. Рядом благоухала сирень, в кармане звякало честно заработанное серебро, и можно было чувствовать себя хозяином жизни.

Из кабачка напротив кто-то вышел, постоял на крыльце, набросил на голову капюшон и, не оглядываясь, направился к закоулкам Старых ветров.

Привратнику до него и дела не было, но тут бросился в глаза знакомый плащ. Черный в синий отлив, с серебряным шитьем и застежками, тот самый, который он сегодня уже видел, да не где-нибудь, а в Кормчем доме. А потом на спинке стула. Так, так! Длинный нос уже чуял запах жареного. Понятно, что между появлением этого плаща у молодого секретаря, настойчивыми вопросами гостя-Асфеллота и встречей с покупщиком «корыта», что-то да имелось. Какая-то таинственная связь… В голове всплыло утреннее слово «дама».

Возможно, секретарь купил корабль, чтобы, обчистив Кормчий дом, бежать со своей тайной женой, а для этого наняли эту разбойную рожу, который даже медяка не накинул, сразу видать отъявленного негодяя… А может, хотят убить господина Ванцеру, или Кассия, о чем тот подозревает… Смелее, мой друг!

«Ну, сопляк, будет тебе от капитана за такие-то связи… – отважный слуга прокрался сквозь кусты, следя взглядом подозрительную незнакомку. – Ага, дальше по харчевням пошла, ну-ну, на Старых ветрах приличным людям в такое время делать нечего!»

Дома улицы Старых ветров шли вдоль гавани. Отсюда слышно было, как вздыхало вечернее море, и шумели в городском парке сосны. За памятником погибшим морякам улица вильнула. Девица исчезла за поворотом.

Привратник высунул нос из-за водосточного желоба, водя глазами. Улочка была пуста. По левую руку до площади Чайки шли стены, увитые плющом, впереди улица спускалась вниз. Нахалка как сквозь землю провалилась.

Слуга вышел, сделал шаг, но тут же запнулся о подножку и рухнул на мостовую. Его схватили за воротник и подняли на ноги. Привратник икнул.

– К-кто это? – чуть живой от страха пробормотал он. – Что вам нужно?

– Странный вопрос, – прозвучал сзади спокойный голос. – Следите и не знаете, за кем.

– Да разве я… Ай! – в затылок холодно кольнуло лезвие.

– Кто велел? Ваш хозяин, Ванцера? – тихо продолжал голос.

– Нет, вовсе нет, су… – и слуга осекся, не зная, как сказать – «сударь» или «сударыня». – Вовсе нет!

– И советую мне не врать, иначе рискуете остаться без ушей. – Сильная рука выкрутила воротник. – Я жду.

– К… Кассий! Он вас в Кормчем доме увидел!

– И какое имя назвал?

– Да никакого, слово даю, никакого! Только велел, ежели еще увижу, проследить…

Голос мгновение молчал.

– Что ж, передайте ему поклон, и скажите, что следить раньше надо было! – И привратника толкнули за угол. Когда он, кряхтя, поднялся с мостовой, таинственного незнакомца и след простыл.


Кассия привратник сыскал шустро, у «Корабела» на Прибойном валу, куда в последнее время зачастили Асфеллоты. На втором этаже Кассий сидел за столом в обществе своего сородича.

– Сударь, а сударь, – зашептал слуга. – Вести есть!

Второй Асфеллот, с гладко зачесанными светлыми волосами, небрежно глянул на привратника, встал и отошел к окну. Ростом он был совсем невеличек.

– Ну? – лениво спросил Кассий. – С чем явился?

– Я девицу эту видел! – брызгая слюной, доложил привратник. – Снова видел, ох, грехи мои!

Кассий изящным движением облокотился о стол, закинув ногу на ногу. Видимо, уже забыл свою утреннюю просьбу и мало был расположен к серьезной беседе.

– Что, опять встречалась твоя очаровательница с молодым секретарем? – насмешливо спросил он. – Ай-яй-яй, какой кошмар… – Асфеллот осушил бокал. – Поди доложи Ванцере, что творится в его доме.

– Это не девица, сударь…

– А, старая история! Значит, все-таки дама.

– Да какая там дама! – простонал слуга. – Самый настоящий мужик!

Улыбка сползла с лица Кассия.

– Что? – трезвея, переспросил он.

– Мужчина, говорю! Он это в Кормчий дом нынче утром под видом девицы наведывался!

С Асфеллота мигом слетел весь хмель.

– Обознаться не мог?

– Куда уж, плащ больно приметный, – ответил привратник. – У меня на одежду глаз наметанный, десять лет в дверях стою, в таком-то доме!

– Приметный, – процедил Асфеллот, хрустнув пальцами. Изумруд в перстне брызнул зеленым светом. – Приметный… Лицо-то хоть на этот раз увидел?

– Да какое там – я ж спиной к нему стоял! Он сзади подкрался да прям ножик промеж лопаток упер, аж душенька в печенки ушла! И голос злобный такой…

– Молодой или старый голос? – перебил Кассий.

– Молодой, – подумав, доложил привратник. – И выговор правильный, только вроде… вроде на восточный похож.

Асфеллот, стоявший у окна, обернулся.

– Расин, – тихо сказал он.

– Ась? – оттопырил ухо привратник.

Кассий шикнул на сородича и махнул слуге.

– Продолжай.

– Так вот, упер он мне ножик в спину и злобно так говорит: иди, говорит, отсюда, а то на куски покрошу и собакам выкину… – от немигающего взгляда Кассия пересохло в горле. Привратник облизнул пересохшие губы.

– А как он оказался у тебя за спиной? – неожиданно спросил Асфеллот. – Ты ведь за ним шел.

– Да ведь… Откуда же мне знать, сударь!

– Лжешь, поганец! – Кассий прищурил змеиные глаза. – Я тебя насквозь вижу. Он понял, с чего ты увязался за ним следом, и оказался проворнее. Про кого ты ему сказал?

– Да как вы, сударь! Богом клянусь, никого не выдал!

– Он что-нибудь ответил?

– Как же, ответил… Сказал, как это… что лучше следить надо было, вот.

У Асфеллота было такое лицо, словно в него с размаху плеснули водой. Его родич прислонился к стене и не спускал глаз с привратника, а тот уж и сам не рад был, что явился в это гадючье гнездо. И, главное, деньги-то не бог весть какие… Язык неимоверно чесался помянуть, что плащ был причастен к спешной покупке корабля, так ведь эти двое примутся вытрясать все подробности, а то еще прибьют со злости или как ненужного свидетеля… Слышали уже про такие случаи, как же. А ну их всех, пусть разбираются сами…

– Еще что? – спросил Кассий.

– Как что? Все…

– По глазам вижу – лжешь. Еще что?

– Я ж его на Старых ветрах упустил. Верьте, сударь, куда-то туда пошел!

– Гляди у меня. – Асфеллот вытащил монету и швырнул привратнику. Тот поймал на лету, поклонился и попятился к дверям, но Кассий остановил:

– Если вдруг увидишь его, кидайся к стражам, какие рядом окажутся. Кричи, что он вор, убийца, да все что хочешь плети, главное, чтобы схватили. Я в ответе. За ценой не постою. – И Кассий откинулся на спинку кресла, стукнув перстнем по столу. – Ступай.

Только за привратником закрылась дверь, второй Асфеллот оперся ладонями о стол, посмотрел на Кассия и злорадно произнес:

– Лучше следить надо было! От меня бы не ушел. Проклятая горячка, свалила на целую неделю…

– Большой беды не сделает, Лоран.

– Надеюсь. От него всего ожидать можно. Неизвестно еще, с кем явился и что у него на уме. Где же ухитрился спрятаться наш маленький князь…

– А я знаю, кто подскажет, – недобро усмехнулся Кассий. Он вдруг напрягся, прислушиваясь к чему-то в глубине себя, и закрыл глаза. – Подожди…

Ласси сел напротив него:

– Амальфея?

– Да. Он слепнет – какая-то сила витает вокруг. Пращур видел советников, одного из них. Монастырь… – его веки болезненно дернулись. – Плескалась река, пели… монахи. Монастырь в устье реки здесь, на Лакосе, – Кассий открыл глаза и начал расстегивать воротник – было трудно дышать. – А здесь только один монастырь, в устье, другого нет. Постой… Ты помнишь, Сен-Леви рассказывал о встрече с каким-то уродом в лесах? Который вел Арвельда в город?

– Помню.

– Кто-то ему говорил, это существо нашло приют в монастыре. В том самом или другом? – Кассий бледнел на глазах. – Где спрятался князь, ты спрашиваешь? Как прошел в гавань? А он не заходил в гавань, нет… Но был в Кормчем доме не далее как сегодня утром… Это же… Толковый паренек, хоть и при монастыре вырос…

– Кассий, ты бредишь, – Лоран поднимался из-за стола.

– Помоги мне, Амальфея, – шептал, задыхаясь, Асфеллот. – Они же все близко, только руку протянуть!

Хрустальный бокал со звоном разлетелся на осколки, скинутый рукой Кассия. Лоран кинулся к родичу, схватил его, чувствуя, как колотится сердце. Свидание с Амальфеей не прошло бесследно – у Кассия начался жестокий припадок.

– Кто-нибудь, сюда! – закричал Ласси.

…Когда солнце зашло, была закрыта Лакосская гавань.

X

Арвельд раскрошил слойку на подоконнике, и тут же стайка воробьев с чириканьем растащила хлеб. Догорала заря над старым садом. Пели вечерню в часовне.

Темнело, но свечей не зажигали – в полумраке легче думалось. Разговор шел часа три кряду – Лэм выспрашивал, Гессен рассказывал, что знал. Два чародея, постарше и помладше, в словах сходились легко. Арвельд больше молчал, изредка вставляя свое. Всплывали и вставали на места части мозаики, изображавшей большую змею с зелеными глазами, которая раскинула кольца над Светломорьем. Лишь нескольких осколков до сих пор не хватало, и на их месте зияли дыры.

Лэм вспомнил тень, стоявшую в круге свечей той грозовой ночью – ощущение было таким сильным, словно в воздухе запахло паленой змеиной шкурой, что он закашлялся. Взял со стола кружку с водой.

– Загадки… – сипло проговорил он. – Загадки во тьме… Что-то выходит на свет, а что-то по-прежнему во мраке. Или мы смотрим не с той стороны… И не видим. – Он закрыл глаза, растирая ладонями веки.

– Неужели он все-таки призрак? – спросил Арвельд. – И живет только в наших головах?

– Сущность, – ответил Лэм, не открывая глаз. – Так вернее. А живет он сразу в двух мирах. Город, который ты видел во сне и вправду существует. Асфалин – это развалины, частью затопленные, в горах на западе Лафии, где-то на Закатной дуге, кажется. А то место, где ты был с Амальфеей – это как… как слепок города, тонкая первооснова. Хотя как сказать, какой из них и более настоящий.

– Первый раз я увидел его на Горе, там, в обители Всех ветров. А потом уже не видел без той самой змейки… Почему?

– Никаких поверий с этой самой Горой не было связано?

– Да говаривали что-то, теперь плохо помню.

– Видимо, место силы. Бывают такие места, где ткань мира истончается. Храмовая гряда – вся такая, не зря же Советники именно там и живут…

Арвельд бросил еще кусок хлеба за окно.

– Не могу понять, никак понять не могу, – чародей тер усталые глаза, – почему он между мирами висит уже столько лет, и все воплотится не может… Что его держит… Ведь держит что-то! Здесь бы и поймать это «что-то», назад бы в два счета загнали… Как же быть… Как же быть!

Сгарди встал за спиной, положил руку ему на плечо.

– Шли бы спать, – утро вечера мудренее. Ничего мы сейчас не придумаем, зря только изведемся. Поздно уже…

На дворе и в глубине сада загорались огоньки. Повис в прозрачных сумерках купол часовни, освещенный снизу. В вышине, на темном уже небе, прочертила падающая звезда. Арвельд неожиданно улыбнулся.

– Наше счастье, – сказал он, – вон, у Первого рыболова мелочь из кармана посыпалась.

Лэм шутки не понял, раздраженно передернул плечами.

– Терпеть не могу эту дурацкую пословицу… От Расина услышал? Давненько он ее не вспоминал.

– Нет, от Паломника. Так на Лакосе говорят.

– Да на Лакосе сроду такого присловья не было. Оно и родиться-то могло только в краю торговцев, которые любую примету на деньги сводят.

– А с каких пор край торговцев у нас на Западе? Вроде Лафию так зовут.

– Она и есть.

– Тогда при чем тут князь Расин? – Арвельд присел на низкий подоконник.

– Его светлость оттуда родом, хоть и княжит в западных пределах. И в нем Лафия так глубоко засела, что до сих пор выговор проскальзывает. А тамошние поверья и подавно не вывести.

Лэм глянул задумчиво, приподняв бровь. Случайно сказанные слова вклинились в ход его мыслей и повернули их совсем в другое русло.

– Паломник… А это тот, с кем ты в монастырь пришел? Любопытно знать, что его загнало в здешние леса, с Востока-то… Если он и впрямь оттуда. Сам Паломник об этом не говорил?

– Куда там! Даже имени настоящего не назвал.

– А лет ему сколько?

Арвельд пожал плечами.

– Да, скрытный у тебя друг… И что у него с лицом, ты тоже не знаешь.

Тут Сгарди почувствовал, что краснеет – в словах Лэма ему почудилось что-то обидное, хотя ничего особенного чародей не сказал.

– Странно, что вы заметили, – сердито ответил он. – Паломник и капюшона не снимает, из кельи его лишний раз не выманить…

Фиу щелкнул пальцами, прервав его.

– Мне под капюшон заглядывать нужды нет, кое-что и так видно. Я твоего Паломника видел мельком, могу ошибаться, но у него не лицо будто, а обличье – чародеи так говорят, когда человек видом изменился.

– С его слов, он всегда таким был.

– А с моих слов – спутник твой не так прост, каким кажется. Я с таким лицом в Светлых морях ни одну живую душу не встречал, хоть и повидал их немало.

Лэм поднялся с места, не выпуская кружку из рук, прошел по келье от стены до стены. Его простая черная мантия, похожая на монастырскую рясу, с шорохом задевала лавки.

– У Первого рыболова мелочь из кармана посыпалась, – в глубоком раздумье повторил чародей. – А посмотрим, может, что дельного и наберем. – Он поднял голову. – Расскажи про своего приятеля. С чего начать? Да с того самого дня, как его встретил.

Сгарди мгновение молчал, припоминая тот вечер в лесу. Что он мог рассказать про Паломника… Охотник, рыбачит, иногда ходит в монастырь, в деревушку на Окоеме, лесом живет. Кажется, больше нечего. Много ли узнаешь о человеке в три дня, особенно если он слова лишнего не скажет?

Но чародей, похоже, так не думал. Поминутно он перебивал Арвельда вопросами, извинялся, что сбил, и тут же снова спрашивал. Причем мысли его Сгарди вовсе понять не мог, что к чему. Все про какие-то мелочи… А Лэма эта игра в вопросы увлекла так, что он напрочь забыл, для чего, собственно, они тут собрались. А ведь еще полчаса назад Фиу едва знал о самом существовании богомольца из лесов.

– Какой рукой нож бросил? Ты же сказал – тарелка у него в другой руке была. Значит, левой? А как бросал? При тебе бывало, что он быстро говорить начинал? И как речь менялась? Велел тебе за пояс держаться, когда через болото шли… А ты заметил, как пояс повязан был? Ага, через пряжку, ну да, лафийский узел. У капитана Остролиста увидишь – сравни. Асфеллотов по лицу узнает? На свирели играл… Напеть можешь?

Здесь Арвельд споткнулся.

– Не силен. Но он эту песенку еще раньше напевал, в первое утро… И ведь название сказал. Как же… «Речная волна».

– Как? – чародей весь подался вперед. – Речная… что? Волна? Может, струна?

– Струна, – удивленно ответил Сгарди. – Да, так. Он сказал, что ей лет не одна сотня…

– А именно четыре века, если хочешь знать, и родом она как раз из Люмийского княжества. Прости, опять перебил. Продолжай.

Но продолжать не удавалось, потому что Лэм от волнения становился сам не свой. А когда Сгарди помянул про монетку, которую Паломник носил на шее, чародей просто взорвался.

– Лафийский золотец! Десятилетней давности! – глиняная кружка вдребезги разлетелась о стену. – Для чего она ему здесь? На что?! Много он тут купит? А ведь у самого сердца носит, потерять боится!

– Да в чем дело-то? – крикнул Арвельд, тоже начиная раздражаться. Он все еще не понимал. И немудрено.

Извилистые ходы мыслей и воспоминаний, которыми чародей шел к своей ослепительной догадке, были ясны только ему одному, въяве наблюдавшему князя Расина. А сама догадка пригвоздила Лэма к месту, на миг лишив дара речи.

– В какой келье… его искать? – спросил Фиу, наконец придя в себя.

– В Свиточной башне. Наверху…

Лэм, кивнув, прошел к выходу. Под его ногами хрустнули глиняные осколки.


Дверь кельи под самой крышей Свиточной башни не была заперта. Лэм заглянул в пустую келью, потом вошел.

Поздний закат из окна, как полог, надвое делил комнатку. От порога стояла тень, а на место Паломника ложился мягкий золотистый отсвет.

В изголовье постели лежала одежда. Темно-серая ткань сильно полиняла и вытерлась, остались пятна от травы – живя в лесах, за вещами трудно уследить. Но даже сейчас заметно, какое доброе полотно. Лэм не удержался и отогнул край сложенного плаща. Так и есть – строчка ювелирная, сразу видно хорошего портного. На Расина не хуже шьют. Пальцы кольнуло остатками серебряной нити.

– Вы что-то забыли здесь, сударь? – послышался хрипловатый голос.

Фиу обернулся.

– Добрый вечер, брат Паломник. Прошу извинить мое вторжение…

– Ради бога, – не слишком дружелюбно ответил Паломник и прошел к столу.

– Мы гости настоятеля монастыря. Вы, наверное, слышали.

– Я рад служить гостям настоятеля.

Лэм кивнул на раскрытую книгу и перо с чернильницей:

– Вы владеете старыми языками?

– Откуда? Переписывать – большого ума не надо, сударь.

– Значит, не владеете… Странно, мне послышался в вашем голосе акцент, правда, очень легкий, с которым говорят далеко от Лакоса, – на это Паломник ничего не ответил, и Лэм продолжал: – Надо же, подлинник. А переписывать с оригинала доверяют немногим.

– Не слышал, – Паломник сел за стол, придвинул книгу и письменный прибор, всем видом показывая, что должен работать.

Фиу не спешил уходить. Он стоял рядом, не спуская глаз с перепончатых ладоней Паломника, на которые тот натягивал рукава синей рясы.

– История и право власти Светлых морей, – заметил Фиу, глянув на разворот страницы. – Какое совпадение… Представьте себе, я совершенно случайно стал обладателем одной вещи… реликвии, которая имеет прямое отношение и к тому, и к другому.

– Тогда это, безусловно, очень важно для вас, – плохо очиненное перо скрипнуло по бумаге. – Но я не понимаю, какое дело может быть до этого бедному монаху.

– Думаю, дело все же есть. – С этими словами чародей вытащил из кармана и положил на стол тусклый перстень с серым, точно запыленным, камнем.

Паломник сидел против окна, и в закатном свете Фиу увидел, как изменилось его лицо. На миг даже показалось, что через лягушачье обличье сейчас проглянет другой лик… Но в следующее мгновение Паломник поднял круглые глаза. Смотрел он совершенно бесстрастно.

– Это что?

– А вы, стало быть, не знаете.

– Стало быть, нет, сударь. И снова спрашиваю, зачем вы сюда явились.

– Хочу поговорить с вами. О вас.

– А я не расположен говорить о себе ни с вами, ни с кем бы то ни было. – Паломник снова взялся за перо.

– Прошу извинить за беспокойство, – еле сдерживаясь, ответил Фиу Лэм. – Я понял свою ошибку. Зря явился сюда сам – мне следовало попросить об этом князя Расина.

С этими словами чародей двинулся к двери. У порога он обернулся в последний раз. Паломник сидел, уронив голову на руки.

– Стойте, – глухо сказал он. – Кем вы приходитесь Расину?

– Старый друг.

– Его светлости весьма повезло с друзьями, нечего сказать… – устало заметил Паломник.

– Это правда, – просто ответил чародей. – Мне можно сесть?

Его собеседник глянул через плечо, и впервые улыбнулся.

– Вы просите разрешения? У меня? А если я скажу – нет?

– Я не двинусь с этого места, даже если вам будет угодно говорить до утра, – в голосе Лэма не было и тени насмешки. – Но тогда мне придется не спать вторую ночь подряд.

Паломник пристально смотрел на него, словно проверяя, всерьез ли тот говорит.

– Что ж… Будь по-вашему, сударь.


Закат ушел за море. Старый город отходил ко сну в звездных сумерках, серебряные тканины ложились на площадях и крышах. Пробили куранты Рыбачьей башни, как били каждый раз, возвещая время покоя и отдыха. Отзвенела вечерня в Морском соборе, стихли колокола на Салагуре. «Золотая чайка» давно вышла из гавани и теперь скользила по знакомому пути, уже изведанному вчерашней ночью.

Погасли огни в Кормчем доме. Верный слуга, побрякав ключами и оглядев замки, повалился на свою лежанку, чтобы проспать до самого утра. Каким-то оно будет?

XI

Уходила «Золотая чайка» в тот же час, что и вчера. Но не успели отзвучать колокола Морского собора, как вдруг глухо ухнула пушка. Трижды. Рельт крепко выругался, поняв, что произошло. А Расин-то как в воду глядел, что сразу погнал. Куковали бы сейчас…

– Вчера чуть было на камни не сели, – сказал моряк у Остролиста за спиной. – А нас опять туда несет.

– Поговори еще под руку, – отрезал Рельт.

– Да я что… С погодой хоть повезло, и то…

Остролист глянул на него так, что тот отошел подальше.

Путь намертво отложился у Рельта в голове, хотя шел он по нему один-единственный раз – сказались годы на лафийском мелководье. Сейчас Остролист примеривался к ходу чужого судна, держа на первую звезду, горевшую над Вальсаром. Мыс проплыл над головой так же, как и вчера, когда едва не снес мачту.

Помощник зашуршал картой.

– Дно песчаное, – заметил он. – И мелкий камень.

– Я видел.

– Худо держать будет.

– Знаю!

По левому борту скользили огни, горевшие на островах. Три острова. Два вроде одинаковых, на третьем скала с двумя домками и часовней. Редко вскрикивали чайки. Когда островки ушли за корму, снова проплыл черный камень, похожий на торчавший из воды зуб. Отсюда уже долетал шум водопада за Белым утесом.

Что-то справа отразило свет звезд, Рельт поднял голову и увидел на скале громадную птицу с распростертыми крыльями и изогнутым клювом. Это был сокол. Каменный сокол, вырезанный в горе, которого он не заметил прошлой ночью.

Старый полуразваленный смотрительский домик торчал на месте, почти сползая со скалы. «Золотая чайка» прошла, едва не коснувшись его мачтой. Задень его – так вылетит стая чаек, которые могли гнездиться здесь, и поднимет крик.

За поворотом начинался узкий извилистый фарватер Соколиной горы.

– Бросить лот, – тихо сказал Остролист помощнику. – Двоих – в шлюпку. Посмотрят, нет ли охраны.

То ли от тревоги, то ли от ночной прохлады он поежился. И тут же явственно почувствовал, как ветер вправду свежеет. Накаркали…

– Крепчает, – произнес помощник.

– Ничего, уже близко.

– Может, якорь ни к чему?

– Фарватер видел? – Рельт кивнул на карту. – Тут течением в три минуты снесет, только зря судно загубим. Грот убрать. К постановке на якорь!

«Золотая чайка» подходила по ветру к фарватеру Соколиной горы, теряя ход.

– Ну, держись теперь, – вполголоса сказал он себе. – Отдать якорь!

– Четыре глубины, – ответил помощник.

– Пять.

Остролист, полуобернувшись, не сводил глаз с каменного крыла сокола, торчавшего за горой. Крыло уходило за гору – корабль сносило. Если еще немного, то…

– Якорь на дне!

Остролист сжал зубы.

– Все шлюпки на воду. Ты со мной в трюм, остальные уходят.

Через минуту в трюме раздался глухой стук топоров. В пробоину хлынула вода, и скоро «Золотая чайка» стала тяжело оседать вниз.

Рельт, запрыгнув в шлюпку, вытирал мокрый лоб и смотрел, как корабль уходил на дно.

– Прощай, – тихо сказал он. И добавил уже в голос: – Ходу! Сейчас – на острова, утром видно будет!

* * *

Ночка выдалась та еще. Шатались под окнами, горланили на соседней улице, а раз в гавани так бабахнуло, что Лунь, подскочив, уселся на постели и долго смотрел в окно осовелыми глазами. Утро тоже не задалось.

Каждый день в один и тот же час Ванцеру будил секретарь, подавал ему чистое платье, а внизу уже ждал завтрак. Нынче же утром Лунь открыл глаза, глянул в окно и понял, что проспал. Вставал он рано, когда заря только брезжила сквозь шелковые занавески, а сейчас горела на крыше соседнего дома. Стало быть, солнце уже встало. «Вот паршивец Ламио», – подумал Ванцера и привстал на локтях.

Но проснулся Лунь не просто так, его разбудили. Снизу неслись истошные вопли привратника.

– Куда идете, а! – вопил слуга. – Нельзя туда, я ж вам сказал!

– Что там творится? – Ванцера соскочил с постели, накинул халат и зашлепал к двери. – Опять пускает кого попало, дармоед…

Привратнику в это утро выпало немалое потрясение. Хозяйский секретарь, странное дело, еще не вставал, хотя пора бы уже проснуться. Часы пробили восемь, когда снаружи дважды стукнуло дверное кольцо. Слуга, кряхтя, встал и раскрыл забранное решеткой окошко.

– Чего надо? – неприветливо спросил он, оглядывая посетителя. Вид у того был непредставительный: молод, мал ростом, без брюха и бороды, сразу видно, не торговой сотни. А таких с лестницы спускать положено. – Его милость не принимают.

– Меня примет, – ответил гость. Голос показался привратнику знакомым.

– Господин капитан еще спят. Сказано вам, идите вон!

– Я принес письмо, которое господин Ванцера очень ждет.

– Ждет-то ждет, да больно рука у него спросонья тяжелая, – привратник откинул решетку с окошка и просунул ладонь:

– Дайте-ка сюда, я передам.

– В собственные руки, – ответил гость.

– Ну так извольте прийти к обеду!

Гость молча достал золотой и показал слуге. Тот изобразил на лице муки сомнения и начал ковырять замок. Но едва лишь дверь скрипнула, открываясь, гость ногой распахнул ее, вошел в переднюю, и привратник, к ужасу своему увидел, что тот не один. За ним следовали двое, по виду – сущие душегубы.

– Эй, вы куда? – завопил он. – Стойте, нельзя!

Гость, не обращая внимания на крики, стремительно прошел к лестнице.

Привратник схватил его за полу плаща и дернул на себя.

– Куда идете, а! Нельзя туда, я ж вам сказал!

Гость, стоя ступенью выше, обернулся. В утреннем свете ослепительно вспыхнула сережка, и тут слуга вспомнил, где слышал этот голос.

– Вижу, что узнали, – усмехнулся князь. – Тогда слушайте. Всем, кто явится, через двери будете говорить, что господин Ванцера заболел и не принимает. Секретарь по делам в гавани, когда вернется – неизвестно. Все. А прибавите что от себя или записку кому передадите, – Расин взял привратника за воротник и, глядя в глаза, докончил: – я вам язык отрежу. Уж поверьте. – И князь через две ступеньки взбежал наверх.

Лунь, запахнув халат, выглянул в коридор.

– Ну что там? – недовольно спросил он.

Но тут его втолкнули обратно, да так сильно, что Ванцера, свалившись, едва не опрокинул стул. Хлопнула дверь, и капитан увидел перед собой незнакомца, который прошел в его покои, как к себе домой.

– Доброе утро, господин капитан, – спокойно сказал гость.

– Вы кто? – оправившись от изумления, рявкнул Ванцера. – По какому праву вы врываетесь в чужой дом… В Кормчий дом! Да вы знаете…

Незнакомец ослабил завязки плаща. Темная материя с легким шорохом разошлась, и взгляду Луня открылась пара клинков.

– Где моя охрана? – спросил Ванцера, начиная понимать, что дело принимает скверный оборот.

– Вы очень догадливы, – ответил гость, не меняя тона. – Охраны и вправду нет.

– Я повторяю свой вопрос, – высокомерно молвил Ванцера, подобрав полы халата. – Кто вы такой и почему позволили себе ворваться в Кормчий дом?

Гость усмехнулся.

– А вы поройтесь в памяти, господин капитан. Вашими стараниями меня должны были выдать на верную смерть, и вот я пришел узнать, не мучает ли вас совесть, и не хотите ли загладить свою вину.

Ванцера облизнул пересохшие губы. Нет, незнакомца он никогда раньше не встречал – точно бы запомнил. Алмазная сережка раздражающе сверкала в левом ухе, что-то Лунь слышал про такие, не то капитаны их носят, не то купцы какой-то сотни. Старых обычаев полно в Светломорье, кто их разберет…

– Объяснитесь, сударь. Я вас в первый раз вижу!

Расин подвинул кресло и сел.

– Не припомню, чтобы приглашал вас сесть, – гневно сказал Лунь.

– Как видите, я сделал это без вашего приглашения. А вы бы оделись, господин капитан, разговоры нам предстоят долгие. Возможно, раньше вечера я отсюда не уйду.

Лунь в ярости схватил одежду и скинул халат.

– Чего вы хотите? Денег? Ха, грабить Кормчий дом среди бела дня! Вот до чего еще никто не додумался, никогда! Может быть, сударь вздумает меня пытать? А? – Ванцера трясущимися пальцами застегивал пуговицы, а гость бесстрастно наблюдал за ним. Сел он прямо у шкафа с книгами, где был устроен потайной ход из Кормчего дома, теперь не подобраться. – Что ж, посмотрим, посмотрим… Не думаю, чтобы эта затея удалась, уж во всяком случае, она будет дорого вам стоить… – капитан набросил сюртук, вытянул руку, расправляя манжеты.

Хрустнули крепко накрахмаленные кружева, и Лунь выхватил что-то из них. Промахнуться с двух шагов было делом трудным, но собеседник и глазом не моргнул, когда клинок свистнул мимо его виска и вонзился в резную панель.

Гость молча вытащил золоченый кортик с рукоятью, обвитой змейкой. Подкинул его, будто играя. Клинок сверкнул, перевернувшись, и ушел в стол по самую рукоять. Ванцера затравленно глянул на змейку, поднял глаза и тут вспомнил, кто носит сережки в виде граненых капель, и не алмазных, а из горного хрусталя. Люмийцы. Но тогда перед ним…

– Князь… Расин Ланелит? – сипло спросил Лунь.

– Он самый.

– А как вы смогли… – по лицу гостя скользнула тонкая улыбка, и Ванцера прикусил язык. – Но, ваша светлость, право слово… Так странно появились в моем доме… Неужто бы вас не пустили!

– Мне известно ваше гостеприимство, сударь. Ну, раз мне здесь рады, небольшое одолжение моей княжеской светлости вас не затруднит.

– Все, что угодно! – Лунь отвесил любезный поклон, в душе пожелав князю провалиться сквозь землю. Как он умудрился попасть на рейд незамеченным? Кассий, надо думать, этого тоже не поймет, а что там промеж ними творится, одному богу известно! Самому Ванцере от их склок, понятно, радости мало. – Чем могу быть полезен?

– Вчера вечером дан приказ закрыть проходной рейд. Могу я узнать, зачем?

– Из соображений безопасности, ваша светлость. Мне… гм, мне стало известно, что в окрестностях Лакосской гавани видели пиратские суда.

– Да что вы!

– Представьте себе, ваша светлость, – недовольно ответил Ванцера, который сквозь напускное удивление Расина явственно расслышал издевку.

– И что, действует на пиратов приказ не заходить в гавань? – едко продолжил князь и сам себе ответил: – Ну, разумеется, да, раз они пошли в обход и встали в Соколиной горе.

Ванцера сел.

– Что? – не поняв, переспросил он.

Расин перегнулся через стол:

– Ах, сударь не расслышал? Так я повторю – у вас под боком стоит пиратская эскадра, которой хватит снести половину Города! Собственно, затем они и явились. Вы продали Соколиную гору и дали лоцмана, который провел туда корабли.

– Ни единому слову не верю! – напыщенно заявил Ванцера, про себя лихорадочно соображая, могло ли это быть правдой. – Вы… вы, простите меня, забываетесь, ваша светлость, если смеете возводить подобные обвине…

– Хватит! – от удара подпрыгнул стол, и на ковер посыпались бумаги. – Сейчас вы, господин капитан, станете исправлять последствия своей жадности. По доброй воле станете. Во-первых, откроете внешний рейд.

Ванцера ощерился.

– А если я не захочу?..

– То я найду способ заставить. Во-вторых, выпишете приказы на арест лиц, объявленных к поимке на Лафийском архипелаге и ныне обретающихся здесь. С этого и начнем. Где гербовая бумага?

– В рабочем кабинете!

– Тогда поднимайтесь-ка и проследуем в ваш рабочий кабинет, сударь. – Расин встал, распахнул дверь. Ванцера, метнув глазами молнию, гордо вышел из спальни.

Проходя мимо лестницы, он бросил взгляд на привратника, томящегося под дверью, и заметил край чужой одежды. Гостей, по меньшей мере, двое. Допустим, с первым Ванцера справится, со вторым поможет слуга… Хотя, дармоед, похоже, основательно перетрусил, помощник из него, как из собачьего хвоста сито. Тут Лунь вспомнил, кем именно был один из гостей, и скривился. Мало того, что придется поднять руку на владетельную особу, так весьма сомнительно, останется ли рука при этом целой. Крепкий толчок, полученный при входе от Расина, не вязался с маленьким ростом и тонким сложением, да и оружие князь носил уж точно не для красоты. Впрочем, если подумать хорошенько, это Ванцере самому на руку. Куда денешься, когда приказ отдан таким человеком, да еще подкреплен силой…

– Вы о чем-то задумались, господин капитан?

– Н-нет.

– А мне показалось, ищете способ спровадить гостей. – Расин жестом пригласил хозяина войти.

В кабинете под пристальным взглядом князя Лунь поковырялся в ящиках стола и извлек гербовую бумагу, письменный прибор и печати.

– Смиренно слушаю приказания его светлости, – язвительно сказал он.

– Открыть проход в гавань. Суда, приписанные к Лафии, не досматривать. Оказывать всяческое содействие, буде таковое понадобится. Лоцмана давать без промедления, в первую очередь. – Ванцера хмыкнул, но повиновался. Расин подождал, пока из-под пера Луня выйдут нужные слова, вытащил лист, сам поставил оттиск печати на размашистую подпись Ванцеры и продолжил:

– Далее, вы обращаетесь с просьбой к капитанам кораблей о защите Города.

– А вот это, простите, ваша светлость, превышение моих прав, – Лунь отбросил перо. – Не могу!

– Еще как можете.

– Это устаревшее правило, на Лакосе оно давно не применяется, милостивый государь!

– Я вырос на море, господин капитан. Правило старое, да, и неписанное, но все же оно есть. И вы, как капитан гавани, объявите о возможном нападении на Город и попросите встать на защиту. У вас отсохла рука, сударь? – резко закончил Расин. – Мне писать самому?

– Надеюсь, последствия этого поступка вам понятны! – Ванцера побагровел.

– Понятнее, чем были вам, когда вы когда раздавали гавани направо и налево. – Расин встал у окна, наблюдая одновременно за капитаном и за улицей перед Кормчим домом. – Далее. К немедленному аресту объявляются следующие лица…

– Основания?..

– Как государственные преступники, признанные таковыми приказом короля Алариха.

– А господин капитан может взглянуть на сей приказ? – Ванцера попытался придать своему голосу самый издевательский тон, но Расин, не меняясь в лице, совершенно спокойно ответил:

– Нет, с вас будет и моего слова. Итак, к немедленному аресту объявляются следующие лица. Кассий Авелард. Лоран Ласси… – Лунь только кряхтел, выводя имена своих недавних гостей. Расин, заметив, усмехнулся. – Вам, кажется, эти господа знакомы?

– Помилуйте, откуда! Может, и видал, в моем доме многие бывают…

– Вот и прекрасно. Я боялся, что именно эта просьба поставит вас в неудобное положение. Дружеские отношения, совместные дела, и вдруг – государственные преступники, сами понимаете… Осторожнее, вы сделали ошибку. Кажется, задумались.

А задумался Ванцера главным образом о том, почему корабль Расина по пути на Лакос не налетел на скалы где-нибудь у Искии. Капитан поставил точку, чуть не проткнув пером бумагу, и глянул на князя исподлобья.

– Пропуск в Арсенал, приказ об особых полномочиях, и…

– Что еще угодно вашей светлости?

Расин собрал в стопку подписанные бумаги.

– Я бы выпил бокальчик чего-нибудь покрепче. Распорядитесь, уж будьте так любезны…

XI

Привратник маялся у дверей, со страхом поглядывая на двоих, охранявших дом. Посетителей, на его счастье, было немного, народ все больше неважный, которые легко уходили, не задавая вопросов. Два раза через дверь передавались распоряжения Ванцеры, о содержании которых привратник мог только догадываться. Он терзался мыслями, куда подевались два сторожа, которые обычно торчали у крыльца, и почему не было слышно хозяйского секретаря. Говорили, что Ламио в городе, но что ж он тогда, ночью сюда не являлся, что ли! А ведь вечером привратник его видел, точно видел… Правда, в его комнате было необыкновенно тихо, а ведь тот всегда до полуночи шуршал бумагами, щелкал на счетах, ходил туда-сюда, свечи жег. Да, странно… Привратник наморщил лоб, будто вспоминая что-то, но тут снаружи дважды ударил дверной молоток – решительно, нетерпеливо. Слуга вздрогнул, а один из «гостей» тут же скользнул в угол, встав рядом с привратником.

Тот дрожащими руками приоткрыл окошко. За дверью стоял Кассий. Смуглое лицо его заливала матовая белизна, которую еще больше подчеркивал глухой черный воротник. Под глазами лежали темные тени.

«Это ж надо было вчера так надраться», – мелькнуло у привратника.

– Дверь, – коротко приказал Асфеллот.

– Не могу, не велено, – с некоторым злорадством ответил слуга. За дверью было куда безопаснее, чем вчера у «Корабела».

– А господин Ванцера знает, кто пришел? – холодно осведомился Кассий.

– Хозяину неможется, он никого и не принимает, – ответил слуга.

– Секретарь у себя?

– В гавань ушел, по делам.

Привратник хотел было закрыть окошко, чтобы не искушать стоявшего рядом человека, но что-то в лице Кассия заставило помедлить. Асфеллот еле слышно произнес:

– Если что-то не так, скажи «идите своей дорогой, сударь».

– Идите своей дорогой, сударь! – выкрикнул привратник и захлопнул окошко.

Асфеллот постоял перед закрытой дверью, держась за витое кольцо. Затем прошел к ограде парка и встал у колонны, следя за Кормчим домом.

Из-за деревьев зазвенели колокола церквушки. Шумно переговариваясь, прошли торговки с корзинами, пробежал мальчишка, размахивая деревянным корабликом, за ним с лаем помчалась собака. Кормчий дом не подавал признаков жизни, словно был необитаем. А между тем именно он был повинен в том, что творилось в Городе с самого утра.

В тот день в начале десятого утра Кассий зашел к «Корабелу» и устроился на втором этаже, откуда видна была Лакосская гавань – красивейшая в Светломорье. Город спускался к побережью зеленью своих садов и белыми ступенями лестниц, и продолжался островками, разбросанными по заливу. Сверху эти осколки Города смотрелись задумкой зодчего, украсившего Лакос с суши и с моря. С востока в залив вдавался мыс Вальсар с двуглавой сторожевой башней. По линии Вальсара и начинался внешний рейд. И нынче утром он был весьма оживлен, как, впрочем, всегда. Это Кассий заметил, бросив случайный взгляд в окно.

Минуту он сидел, не понимая, что происходит, и не ошибся ли он. Из оцепенения вывела хозяйка, подошедшая с кувшином. Асфеллот легонько взял ее за локоть.

– Задержитесь, сударыня, – попросил он. – Такая красивая и расторопная дама, я полагаю, лучше всех знает, что творится в Городе.

Хозяйка ответила ему улыбкой.

– А гавань открыта?

– С рассвета, милостивый государь.

– И кем же?

– Капитаном, сударь, кем же еще! – с удивлением произнесла женщина. – Неужто кроме него кто распорядится! Самоуправцев нет.

– Да, да, верно, – нетерпеливо ответил Кассий. – А почему он это сделал?

– Вроде бы надобность отпала. Хотя какая там может быть надобность – господин Ванцера чудит, а нам, торговцам, прямой убыток. С девяти часов уж два корабля встали на якорь, лафийцы. Самого короля.

Асфеллот скользнул глазами по водной глади, будто мог различить эти суда среди других.

– Следовательно, все спокойно и прекрасно. Так?

– Прекрасно, да не совсем. Видите синий стяг? Вон, на башне с часами полощется.

– Это что-то означает?

– Да вроде как тревога. В последний раз такой стяг на моей памяти лет пятнадцать назад висел, когда на Севере война была. Значит, неспроста вывесили-то. – Асфеллот внимательно смотрел на нее, ожидая продолжения. – Прошел слух, что где-то в окрестностях видели пиратов…

– Да не может быть! – вырвалось у Кассия.

– Вот то и мой благоверный сказал. – Она покачала головой и взяла кувшин со стола. – Только все равно неспроста вывесили. Сударь простит, мне надо идти.

Выйдя в Город и спустившись к берегу, Кассий понял, что правда была похуже. На улицах не только знали о пиратах, но даже говорили, где они, а кое-кто приблизительно называл даже число. Не звучало только имя Сен-Леви, и на том спасибо… Надо бы поторопиться в Арсенал.

В том, что гости из Лафии и впрямь стояли на якоре у Восточного волнореза, Кассий воочию убедился сам, как и в том, что корабли, судя по гербам, принадлежали к флоту короля Алариха и на торговые суденышки не походили нисколько. Нужда пролить свет на такие странные обстоятельства и привела Кассия к порогу Кормчего дома, дальше которого его возмутительным образом не пустили.

…Через четверть часа после того, как Кассий занял свой пост у колонны, куранты на Рыбачьей башне пробили двенадцать. Тут к Кормчему дому подлетел какой-то молодой оборванец, по виду – матрос. Этот уж точно долго здесь не задержится. Но дверь, странное дело, распахнулась, и моряк скрылся в особняке.

XII

Два последних дня выдались богатыми на события даже для стольного города. Гавань то открывали, то закрывали, ночью шли драки – до резни доходило, утром над побережьем подняли синий стяг, а часа в два пополудни заполыхал Кормчий дом. Мигом сбежалась толпа, замелькали ведра с водой. Дверь распахнулась, из особняка вылетели привратник и кухарка. Больше никто не показывался.

Кассий стоял, исподлобья глядя на пылающий дом, и так поглощен был ожиданием, что не заметил, как кто-то дергал его за рукав.

– Сударь, оглохли, никак? – Асфеллот, вздрогнув, обернулся. Позади него чумазый бродяга протягивал клочок бумаги.

– Вам записку велено передать, – хлюпнув носом, доложил он.

– От кого? – спросил Асфеллот.

– А я почем знаю! – бродяга вытер нос. – Велели да и велели, ползолотого дали…

Неужели Лоран?

Не слушая его, Кассий брезгливо взял клочок, расчеркнутый чернилами, которыми торгуют на каждом углу разносчики мелкого товара:

«Зря вы подожгли Кормчий дом – меня там уже нет.

С наилучшими пожеланиями, Расин Ланелит».

Кассий в ярости скомкал и отшвырнул записку, разразившись ругательствами на своем языке. Тут к нему взъерошенным петухом подлетел Ванцера:

– Ваших рук дело?! Ваших! Да тушите же быстрее, злодей проклятый, вам это просто так не пройдет! – клокотал он, тряся Асфеллота за воротник.

– Успокойтесь, много не сгорело! – рыкнул Кассий, пытаясь высвободить шею. Но Лунь вцепился в него бешеной хваткой: когда дело касалось его имущества, силы Ванцеры утраивались. Наконец Асфеллот отшвырнул капитана.

– Как вы выбрались? – спросил он, поправляя ворот.

– Не ваше дело! – огрызнулся Лунь. – Вы навели на меня этого полоумного, он меня едва не прикончил!

– Вы не про его светлость, часом?

– Ха, представьте себе!

– Так я и понял, что это он, – спокойный тон, каким Кассий произнес это, окончательно вывел Ванцеру из себя. – И как же вы спаслись?

– У меня все продумано, не то, что у вас, безголовых, – полным яда голосом ответил Лунь. Асфеллот, приподняв бровь, внимательно смотрел на него. – Чего уставились, как баран на новые ворота? Сами знаете, каков пост занимаю, дурак я, что ли, мышеловку в своем доме устраивать!

– Ах, так у вас там потайной ход? – спросил Кассий.

– Был потайной, теперь каждая собака знает, – отрезал Ванцера.

– А его светлость вышел тем же ходом? Гм…

– А вы, милостивый государь, сейчас объясните мне, что здесь устроили, сию же минуту! Какие-то пираты, какие-то тайны, а я, первое лицо в Городе, узнаю обо всем последним! Слышите, вы!

– Еще чего, – ответил Асфеллот.

И, оттолкнув орущего Ванцеру, Кассий покинул площадь перед Кормчим домом. С улицы Морских заступников он свернул к Чайке, намереваясь встретиться с родичами. Однако, едва он прошел арку, за которой виднелся столб с серебряной фигурой птицы, то налетел на двух стражников.

– Дайте пройти, – уже не скрывая раздражения, бросил Кассий.

– Господин Авелард?

– Приятно, что меня узнают на улицах. Я спешу, уважаемые.

Стражник полез за пазуху и выудил свежий приказ, на котором от спешки смазались чернила. Кассий пробежал бумагу глазами и чуть не лишился языка от такой наглости – это был приказ о его аресте, собственноручно подписанный капитаном гавани.

XIII

С полудня события на Лакосе стремительно набирали обороты. Синий стяг, который полоскался в гавани, понаделал немало разговоров. Услышанное Кассием скоро стало достоянием всего Города, и через час уже говорили, что какой-то отважный моряк ночью затопил у Соколиной горы суденышко, прямо на фарватере, так что нынче десять кораблей были заперты в гавани. Передавали даже невесть откуда взявшиеся подробности.

Правда, что затевали нежданные гости – готовился ли большой набег на Город или куда еще – об этом пока только строили догадки. Что намеревается делать с пиратским флотом градоначальник, чудесным способом избавленный от беды, тоже было неизвестно. Сам капитан, едва не сгоревший нынешним утром, ни о каких пиратах слышать, понятное дело, не хотел. Не было ему до них никакого дела, тем более, что опасность, как говорят, уже миновала. Теперь Лунь проклинал Расина с Кассием вместе взятых, и лихорадочно подсчитывал убытки, отчего зверел на глазах. О происходящем в Городе он узнавал от своего привратника, который боялся показаться лишний раз на глаза.

– А пираты-то, говорят, и впрямь есть… – бормотал слуга.

– Чихать я на них хотел! Синий стяг в гавани все еще висит?

– А как же… Никто не снимал.

– Вот и пусть себе висит. Сами пусть себя защищают, им же первым надо. Где Ламио?

– Не могу знать… Не показывался с вечера.

– Явится – вон вышвырну!

– Так… ваша милость… Пираты же!

– И что теперь?!

– Они ведь из гавани-то уйти могут. Не на кораблях, так пешком – берега-то с другой стороны пологие!

Лунь застыл на месте, только сейчас осознав, о чем толковал ему слуга. Да, пираты… Пираты на Лакосе. Что-то ведь такое говорил этот сумасшедший, его светлость… Мысли зароились в голове, и уже через минуту Лунь соображал, что вся эта история может обернуться весьма и весьма скверно. Если в Соколиной горе и вправду пиратские корабли, то они войдут в Город. Сколько их – пять, десять? Какое оружие? Кто осмелился? И с чего вдруг? Соколиная гора…

– Соколиная гора, – прошептал Лунь. – Так ведь Кассий…

Да, Кассий просил ее дня три тому назад. А потом сказал, что скоро они перестанут беспокоить капитана своими просьбами. Кассий Асфеллот. И очень может быть, что гавань он просил для другого Асфеллота. А другим сейчас вполне может быть…

Лунь в изнеможении опустился на ступеньку лестницы, припоминая все последние события.

– Где князь? – слабо спросил он.

– Какой еще князь? – не понял привратник.

– Да который тут был… Это молодой Ланелит, короля Алариха племянник… Что глаза вылупил? Он и есть. А король местоблюститель здешнего престола, по сыну-то. Ох ты, господи, все одно к одному!

– Так ведь это его господин Кассий выслеживал!

– Ты откуда знаешь? А, впрочем, все равно. Надо бы ему передать…

– Что, ваша милость?

Вчера вечером Ламио сунул ему на подпись какое-то указание – Ванцера бегло прочитал его и разругал секретаря в пух и прах, что опять лезет не в свое дело. Ламио, запинаясь, объяснил, что в четвертом отряде, который должен наутро заступить на стражу в Арсенал, не хватает людей – троих, кажется… Надо бы заменить вторым отрядом. Когда Лунь спросил, почему поздно доложили, секретарь не нашелся, что ответить. Ванцера тогда подумал, что щенок в своей рассеянности позабыл про все, теперь боится кары. Указание он из важности велел оставить у себя, да и сам вопрос показался ему пустяковым – кому он там нужен, этот Арсенал, уже столько лет… Бумагу Лунь все-таки подписал, только передать секретарю забыл. Что там Ламио сдалось в этом отряде? Несли бы стражу как есть…

Так нет ведь, неспроста. Ванцера, перебирая седые волосы, стал припоминать, кто служил в отряде. По именам он их не знал, больно нужно было, это секретаря забота, а вот на лицо припомнил. Второй отряд… Самый старый, сплошь из «упертых ослов», который был набран еще при предшественнике Луня, прежнем градоначальнике. А четвертый отряд… Там трое Асфеллотов. Да, попадались на глаза, да Ванцера значения не придавал. Когда их набирали, никому дела до того не было. Зато теперь… Теперь этот самый отряд несет стражу, да не где-нибудь, а…

– Что передать-то, ваша милость?

– Да чтобы в Арсенал не ходил… На воротах болтаться будет, как пить дать…

XIV

Зубчатая стена, вросшая от старости в землю, поднималась горными уступами от восточного берега Города на главную его высоту – Арсенальную гору. Некогда стояла здесь главная цитадель легендарной крепости Старых ветров, отрогами которой были Вальсар, гора Парус и сооружения Прибойного вала. От имени крепости и пошло название торговой и ремесленной улицы, застроенной домами купцов и мастеров цехов, служивших на здешних верфях и оружейных складах.

Улица забирала вверх, потом сменилась известняковой лестницей, а оттуда вывела к площади с часами, на циферблате которых золотом была выложена роза ветров. Здесь начинался сам форт Арсенал.

На воротах Расин предъявил пропуск и приказ об особых полномочиях. Вопреки ожиданиям, никаких вопросов бумаги не вызвали, словно чужестранные гости здесь были делом обычным.

– Где я могу найти начальника отряда? – спросил Расин, пока часовой разглядывал подпись капитана гавани.

– В башне Рыболова. Наверх, оттуда через площадь, там увидите крышу с зеленой черепицей, – стражник поклонился и отдал князю его приказ.

Ворота за Расином закрылись, и князь ступил под сводчатые арки Арсенала.

Внутри форт походил на маленький городок с узкими улочками и площадями, высеченный из сине-белого камня. За последние две сотни лет, что в Светломорье не велось войн, Арсенал изменился. Рядом с глухими крепостными башнями появились тонкие, резные и сквозные башенки с флюгерами. В закоулках глухо рокотал прибой.

Через два поворота стены раскололо сверху донизу, и перед Расином открылась круглая площадь с мозаичными плитами цвета морской волны. Слева высились Арсенальный маяк и колокольня.

Островерхая башня с зеленой черепицей и шпилем стояла на самом краю, стоило только пересечь площадь. Но не успел князь сделать и шагу, как в его плечо вцепились чьи-то руки и потащили назад.

Сил своих, как видимо, нападавший не рассчитал, а потому уже через мгновение полетел на землю.

– Да вы что, с ума сошли, что ли! – зашипел Ламио, растирая нос. – Так и убить недолго!

Расин, охнув, поднял его на ноги.

– Господин секретарь! Вы-то как тут оказались?

– Тише. Так же, как и вы – через ворота. Вот теперь бы еще назад выбраться, – Ламио вытер пот со лба. На нем лица не было. – Ф-фу, еле успел…

– А, вы снова с дурными новостями, – произнес Расин. – Угадал?

– Одна точно не обрадует, насчет второй не знаю, – секретарь отряхнулся. – В гавани стоят корабли с гербом короля Алариха. Причалили часа два назад. Вам что-то о них известно?

Князь, сам не свой, схватил Ламио за плечи, тот едва успел вывернуться.

– Э, не трогайте меня! Послушайте, что дальше скажу!

– Ну?

Тут в тишине и безмолвии площади оглушительно лязгнуло железо. Секретарь снова сцапал Расина за плечи и поволок в нишу стены.

– Да спрячьтесь вы, на самом виду ведь встали! – отчаянно зашептал он.

Глухо стукнуло по дереву двери бронзовое кольцо, и из башни вышел стражник. Расин вытянул шею, не поверив глазам – да, это был часовой с ворот. Дверь за ним захлопнулась, снова лязгнул засов. Человек быстрым шагом пересек площадь и скрылся в закоулках форта.

Князь молча проводил его взглядом и посмотрел Ламио в лицо, ожидая, что тот скажет.

– Поняли, зачем он приходил? – негромко спросил секретарь. – Да, вот именно. Доложить о вашем приходе.

Еще раньше, чем Ламио договорил, Расин уже знал, в чем дело.

– Отряд все же не сменили… Так?

– Увы. Приказ Ванцера подписал, но, видимо, передать забыл. Я и сам-то узнал случайно, когда двоих из гвардии в Городе повстречал…

Расин тер подбородок, соображая, что делать.

– Прекрасно… А что там, – он кивнул в сторону башен, – с пушками?

– Хорошо там с пушками, ваша светлость. В гавани все в щепы разнесут, ваши корабли первыми. От Города тоже много не останется, – Ламио поскреб затылок. – Вальсар – уже нет, угла не хватит.

– Острова достанут? – спросил князь.

– Ключ-остров – да… Погодите, я понял, о чем вы. Дальше Лоцманский берег и Ближний кордон. Кордон… Есть там местечко, которое с Арсенала не достать, а сам форт виден.

– А теперь скажите мне, что туда сможет встать корабль!

– Да корабль-то встанет, и не один, – Ламио чуть помолчал, восстанавливая в памяти линию берегов. – Только надо знать дальность орудий и осадку, тогда можно точно говорить.

– Да если бы я сам знал, – пробормотал Расин. Он молчал еще полминуты, потом спросил: – Отсюда один выход?

– Три. Арсенальные ворота, которыми вы зашли, потом ворота у часовни, и есть еще старый ход, на Прибойный вал. Почти калитка…

– Ее-то мне и надо, – все еще размышляя, ответил князь. – Тогда так. Вдвоем нам не выйти – пропадем. Вы вернетесь через свои Арсенальные ворота, а мне расскажете, как эту калитку у Прибойного вала найти. Очень может быть, что там меня пока не ждут. Дальше. Когда выйдете, бегите прямиком в гавань. Кабачок у часовни знаете, «Под колоколом», кажется?

– «Под колокольней», – поправил секретарь. – Знаю.

– Найдете там Остролиста. Если ничего не стряслось, должен там ждать, – Расин говорил внятно и быстро. – С Рельтом доберетесь до наших кораблей. До любого. И, благословясь, попробуйте отвести их на Кордон. Прошу об этом на случай, если сам отсюда не выйду.

Ламио слушал и сам себе не верил. Скажи ему кто неделю назад, что он, скромный, незаметный и расторопный секретарь капитана гавани, будет заниматься такими делами…

– Очнитесь, сударь, – мягко сказал Расин, понимая, о чем тот думает. – Вы поняли? Повторите.

– Я… сделаю, ваша светлость. Обещаю.

– Как мне идти?

Секретарь оглянулся.

– Башня с жестяным флажком. Держите прямо на нее, здесь близко. От нее направо увидите арку с узорным карнизом, в виде волны. Через нее и прямо в простенок. По правую руку у вас будет старая желтая стена. Там на спуск выйдете прямо к воротцам.

– Башня, арка, простенок, – запоминая, повторил Расин. Он сжал плечо Ламио. – Тогда вперед. Удачи!

– Удачи, – вполголоса повторил секретарь. – Не помешает…

Князь, убрав руку, повернулся и зашагал к башне. Через мгновение он уже скрылся за поворотом.


В Арсенале было тихо и безлюдно, Расину попались на глаза только двое часовых и ремесленник, который, ни на кого не глядя, спешил в сторону Старых ветров. Из кузницы неподалеку раздавались удары, да вскрикивали чайки.

До места князь дошел даже быстрее, чем думал. Простенок вывел его к дворику с липами и покосившейся башенкой смотрителя. Узкие полукруглые воротца из чугунного кружева торчали в стене, а за ними тянулся обрывистый берег. Только у ворот было что-то слишком людно – Расин, еще издали заметив человек пять вместо положенных двоих часовых, бесшумно подобрался ближе и опустился за старую пушку, торчавшую у стены.

Тревога, кажется, оказалась напрасной – собрались не из-за него. Из обрывков разговора Расин понял, что в форт привели арестованного и должны были сдать с рук на руки начальнику отряда. За ним послали.

Времени терять было нечего.

Князь скорым шагом прошел к часовым и протянул свой приказ.

– Быстрее, сударь, я спешу, – негромко сказал он стражнику. – Господин Ванцера уже заждался.

– Минуту, ваша милость, – ответил тот. – Что хоть творится нынче в Городе, господин капитан как взбесился.

– И не говорите, мой друг. Самому бы понять, с чего гоняют.

Расин, внешне бесстрастный, изнывал от нетерпения. Чтобы не выдать себя, он повернулся в сторону и тут же встретился глазами с… Кассием.

«Боже ты мой!» – князь отвел в сторону взгляд. Лицом к лицу они никогда раньше не встречались, одет Расин, был, как всегда, очень просто, и рассчитывал, что Асфеллот не поймет, кто стоит перед ним.

Кассий и не понял. Князь услышал его спокойный голос, когда он сказал кому-то:

– А, наконец-то. Представь себе, меня арестовали. По приказу господина Луня.

– Да что ты? – раздался внезапно такой знакомый голос, что у Расина мороз прошел по коже, прежде чем он узнал говорящего. – А вы, ваша светлость, торопитесь уйти, даже не повидавшись?

Князь повернулся. Перед ним собственной персоной стоял Лоран Ласси.

Та-а-к…

Лоран, видимо, хотел новостью удивить родича, и не прогадал. Кассий в первый миг уставился на Расина такими глазами, что случай упустить было никак нельзя. Князь молниеносно схватил его за плечо и швырнул на Лорана. Ласси был ниже ростом, и удержаться на ногах не смог. Туда же Расин отправил и часового, который, первым опомнившись, кинулся на него.

Ворота были заперты, на другое Расин и не рассчитывал. Он вскочил на ствол пушки, стоявшей рядом, подпрыгнул и ухватился за чугунный виток от ворот на краю стены. Подтянулся на руках, ударом ноги спихнув повисшего на нем стражника, и уже почти забрался наверх, как вдруг проржавевшее украшение вместе с куском дерева с треском выползло из стены. Расину не хватило доли мгновения…

Лорану досталось и здесь – Расин свалился прямо на него, едва не свернув ему шею. Еще бы чуть-чуть, и одним Асфеллотом стало бы меньше. Хотя, как знать, может быть, тогда и одним князем стало бы меньше, если бы Расина тут же прикончил разъяренный Кассий со стражниками, который теперь оттаскивал от него озверевшего Лорана. Все это промелькнуло у Расина в голове, когда его рывком подняли на ноги и потащили в закоулки Арсенала.

XV

Паломник закрыл дверь и звякнул ключами в замке.

– Ну что же, круг правителей, – негромкий голос его в тишине прозвучал гулко, – занимайте престолы…

Зал был под самой крышей Межевой башни. Выходил он на теневую сторону, и, хоть стоял ясный полдень, здесь держался полумрак. Свет шел через круглые оконницы под сводчатым потолком и повисал голубоватым дымком. Пахло сухими травами и книжной пылью.

– Будто до нас сюда никто и не входил, – заметил Гессен, смахивая паутину со стены.

– Мало кого пускают, – ответил Паломник и протянул Сгарди огниво. – Зажги свечи.

Стены зала были занавешены легким пологом, сквозь который проступали очертания статуй. Складки ткани спускались на постаменты и ложились на пол. Но когда Гессен протянул руку, то вместо невесомой ткани коснулся камня.

– Вот это да… Как вырезаны… А кто это?

– А это первые правители Светломорья. Никто ведь не знает, как они выглядели, потому и ваяли так – будто через покрывало. – Он помолчал, роясь в мешочке. – А теперь все честно расскажут, если сегодня плохо спали и ели.

Флойбек, разглядывавший остатки фрески на стене, обернулся.

– Это еще зачем?

– Затем, что в чувство потом приводить будет некогда, – Паломник ответил спокойно, но у Арвельда по спине прошел легкий холодок от его слов.

Из мешочка Паломник вытряхнул склянки с нюхательными солями, которые насобирал Фиу Лэм. На флаконах виднелись беглые пометки чародея, сделанные второпях: «слабое», «крепкое» и «на крайний случай».

Зажженные свечи расставили на столе по кругу. Огоньков почти не было видно, только плавился над ними воздух. Дрожащие струйки сплетались со светло-голубыми лучами из оконниц, и казалось, что дымок вьется до самого потолка. Запахло теплым воском. Арвельд с Флойбеком собрали по углам тяжелые резные стулья и расставили вокруг стола.

Когда все было готово, Паломник достал из кармана маленький сверток и бережно, словно боясь разбить, опустил на стол. Постоял немного, глядя на него. Затем развернул.

На платке лежал серый, невзрачный перстень с мутным камнем в кривой оправе.

– Это он и есть? – чуть слышно спросил Гессен, подойдя ближе.

– Он и есть.

Арвельд перевел взгляд с перстня на перепончатые лягушачьи ладони Паломника. Тот встретился с ним глазами, и Сгарди, точно поняв его, вытащил из-за пояса нож. Протянул ему.

Паломник, сжав губы, разрезал перепонки на правой ладони и прикрыл ее другой рукой. В зале повисла тишина, какая бывает только в соборе… А когда Паломник убрал руку, затрещали свечи.

Огромный яркий камень переливался на его пальце – не то алмаз, не то опал – искрящийся, светлый, похожий на осколок солнца. У Арвельда екнуло сердце. Такое чувство он испытывал один лишь раз, лет десять назад, когда однажды вечером под проливным дождем поднимался в горы к могиле одного святого, и, встав перед ней, внезапно увидел на небе радугу…

Паломник сел, трое советников в благоговейном молчании опустились на стулья следом за ним и сомкнули руки. Медленно потекли минуты.

Арвельд не знал, что должно произойти – никто не рассказывал, как это бывает. Да и бывает у всех по-разному. Время все шло, свечи горели, ничего не менялось… Сгарди, глядя, как поднимаются к потолку теплые струйки воздуха, следил их глазами, как вдруг заметил, что бронзовый светильник над столом дернулся, будто расплываясь. Арвельд моргнул, думая, что ему показалось, но тут зал вокруг пошел волнами. Глаза закрывались, по телу расползалась слабость, оцепенение, похожее на сон.

– Голова кружится, – словно услышав его, тихо сказал Флойбек.

– Это пройдет, – ответил Гессен. Веки его дернулись. – Уже проходит…

Через мгновение все схлынуло, прояснилась голова, а вслед за этим начали обостряться чувства. Арвельд слышал, как колышет ветер ветви деревьев за стенами башни, как дышит прибой, как ходят и переговариваются на монастырском дворе. И тут пришло зрение… Внутреннее зрение, во все четыре стороны сразу, как будто перед ним лежали Светлые моря, а его сознание было растворено в них…

– Все видят? – услышал Арвельд глубокий, звучный голос, и даже не понял сразу, кто это говорит. А говорил Паломник.

– Я чувствую течения, – откликнулся Флойбек. – Словно плыву вместе с ними. И шторма… Мне кажется… если я захочу, то смогу остановить любой… – он замолчал, удивленно переводя взгляд с Арвельда на Гессена. – Я смогу!

Постепенно все видения сливались в одно. Взгляду и слуху открывались морские глубины, течения, моря и ветра, стихии, биение людских сердец – все, что было в Светлых морях. И все можно было ощутить, изменить, повернуть вспять… На миг Арвельд потерял самообладание и тронул осколок горы, лежавший над морем. Огромный камень качнулся.

– Перестань, – услышал Сгарди Паломника.

– Это я?.. – еле слышно спросил Сгарди.

– Ты. И если не перестанешь, устроишь обвал.

Тут только Арвельд понял, что никто из них не говорил вслух. Они слышали друг друга – без слов. Круг замкнулся.

– Это и есть Соколиная гора? Хорошо он встал, в самый раз.

– Я не вижу людей на кораблях… А, вот они, идут сюда, прямо к монастырю.

– Встретим.

– Они идут мимо реки. Можно было выпустить воду из берегов, но там деревня…

– Стойте, сюда они еще нескоро дойдут. А что там на горе, в Городе? Крепость?

– Это форт. Арсенал.

– Он откроет огонь по Городу. – Сгарди рассматривал крепость, снова и снова ощущая исходивший жар. – Еще немного – и откроет огонь…

– Тогда начнем… – и Паломник откинулся на спинку стула, растирая ладонь с ослепительно горевшим перстнем.

* * *

Куранты на площади мелодично пробили час дня. Над Арсеналом стоял ленивый полдень.

Расин стоял, облокотившись о зубцы стены и устало, но спокойно смотрел, как в синем небе парила одинокая чайка. Кассия, стоявшего поодаль, птица не занимала, а вот князь, напротив – весьма. Асфеллот разглядывал Расина с нескрываемым любопытством, и наконец, заметил:

– Надо же, думал, вы старше. Я ведь столько про вас слышал, ваша светлость…

Чайка, сверкнув белым крылом, ушла за башни Прибойного вала. Расин отвернулся от моря.

– Неудивительно, – пожимая плечами, ответил он. – Насколько я помню, язык у вашего родича длинный.

Лоран бросил через плечо:

– Какой бы ни был, сегодня еще будет на месте. А вот за ваш, дражайший князь, ручаться не стану.

– Нет, не только от Лорана, – не обратив внимания на последние слова, ответил Кассий. – Те, кто живут на Западе, по соседству с вами, рассказывали удивительные вещи. Будто бы на люмийском князе, по слухам, лежит какая-то невиданная защита, и что умрете вы только своей смертью. Ваш чародей поспособствовал?

– Нет, это еще задолго до него, – в тон ему ответил князь.

– И что же – правда?

– Но ведь вы оба уже пытались, – сказал Расин. – И, кажется, не вышло.

Кассий улыбнулся. Беззлобно, даже с сожалением.

– А знаете, затея с монастырем была неплоха, да и в Кормчем доме вы нас опередили. Что до Соколиной горы, то Сен-Леви приносит вам особенную благодарность. Только все ваше, гм… приключение с самого начала было обречено. Надо думать, Сен-Леви уже взял монастырь на реке. – Расин внимательно смотрел на него, пытаясь понять, говорил ли Кассий правду. – Сам я против вас ничего не имею, но игра эта, увы, осталась не за вами…

– Увидим.

– Разумеется. И увидим, и услышим, когда Арсенал откроет канонаду по мирному Городу, украшенному синим стягом.

Тут Расин изменился в лице. Он выпрямился, убрал руку со стены, и, бледнея на глазах, уставился куда-то Кассию за спину. Это движение Асфеллот отнес к неподдельному страху от услышанного. Ему показалось даже, что Расина охватил озноб – хотя нет, сейчас Кассий и сам почувствовал, как жаркий полдень неожиданно дохнул прохладой с моря.

– Что же вы не спрашиваете о самом главном, ваша светлость?

Князь перевел остановившийся взгляд на Кассия.

– И о чем же?

– Да о вашем ближайшем будущем, о чем же еще… Необыкновенная легенда так меня поразила, что я предлагаю вам проверить ее на месте, прямо здесь! Отсюда, с Прибойного вала, вы шагнете в море навстречу своей судьбе. И если останетесь живы, то – слово Асфеллота – с Лакоса вас отпустят с миром. Так что, – Кассий грациозно обернулся, описав рукой круг, но внезапно остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. И тут он увидел…

Над Арсеналом вздымалась чудовищная волна.

XVI

Вода со стороны Прибойного вала подступала к крепостной стене.

По-прежнему стоял вокруг безмятежный, сонный полдень – ни дуновения ветерка, ни облака – а над морем держалась водная громада.

Расин смотрел на нее, не понимая, в чем дело – страха не было. Вот-вот обрушится эта стена прямо на площадь, смывая все на пути, заливая каждый угол Арсенала, а страха перед ней не было. Воздух свежел, морская прохлада становилась все крепче, на мозаичные плиты темными крапинами сыпалась водяная пыль.

Пятясь от стены, Расин обернулся.

Отсюда, с высокой площади, виднелись северные предместья Лакоса и далекое устье Салагура. Лежали у взгорья обительские башни, а над ними явственно стоял полусвет… Монастырь накрыло сетью золотых огней, которая колыхалась и вздрагивала, будто над обителью поднимали мерцающий шатер.

Из оцепенения Расина вывел яростный, смешанный с ужасом, крик Лорана:

– Откуда это? Кассий, откуда?!

Со всех сторон слышались топот ног и вскрики. Через зубцы стены перехлестнули волны и с шумом разлились по площади. Расин, выдохнув, метнулся в закоулки Арсенала.

Когда он мчался по лестницам и перепрыгивал ступени, в голове его бешеным вихрем пронеслась мысль о том, что Кассий увидел-таки, что хотел – князь снова уцелел. И Асфеллота можно ловить на слове…

Вот только кого благодарить за это?

…Город бурлил. Звенел воздух от церковных колоколов, по улицам, внезапно ставшим тесными от народа, приходилось проталкиваться. С якорей спешно снимались корабли, уходя в море. Кто-то из горожан бежал за Город, спасаясь от ожившей стихии. Что творилось, не знала ни одна живая душа, одни кричали про конец света, другие сперва тихо, потом все громче повторяли слово «знамение».

Самые отчаянные сломя голову неслись на Арсенальную гору или отправлялись на лодках к Прибойному валу, чтобы своими глазами увидеть неимоверную волну, стоявшую перед его стенами. Ломились на башни, с которых виден был весь Город. Кто-то направлялся к Салагуру, чтобы воочию узреть золотой шатер, сиявший над главной святыней Лакоса. Ждали новых чудес. Нашлись и те, кто рассказывал, как играл такой же полусвет, когда венчался на правление прошлый круг советников. И хоть нынче знамению взяться было неоткуда, а ведь взялось же оно откуда-то!

А через час небо над Лакосом начало темнеть.

По-прежнему не было ни облака, только меркла небесная синева, и тускнело солнце. Залив подернулся свинцовой серью. Поднялся ветер.

На востоке сгущалась дымка, затягивая горы.

К Салагурскому монастырю ползла мгла.


…Это было как удушье. Горло перехватило так, будто Арвельд вдохнул сухого, ядовитого воздуха, и теперь не мог выдохнуть.

Через мгновение приступ миновал, но в этот миг все изменилось. Исчезло чувство полета. Светлые моря перед ним распадались на куски. Он смотрел словно через туман, и хмарь все сгущалась. Арвельд тер глаза, не понимая, что ему застит взгляд не снаружи, а внутри. Он с трудом поднял веки и увидел вокруг себя полутемный зал и съежившиеся свечные огарки на столе…

– Я не удержу больше, – тихо сказал кто-то рядом. Вслух сказал. Руки Арвельда коснулась мокрая, в испарине, ладонь Флойбека. – Она опадает… Волна опадает…

– Медленно, – откликнулся Паломник. – Там люди, на лодках.

Гессен сидел, положив голову на руку. Вторая рука, лежавшая на столе, заметно подрагивала.

– Что случилось? – хрипло спросил Сгарди и закашлялся. – Куда… все делось?

Паломник сжал его руку, чтобы тот замолчал. Когда они с Флойбеком спустили волну с Арсенала, мореход в изнеможении привалился к спинке стула.

– Я его чувствую, – произнес Гессен. – Он идет.

Арвельд непроизвольно коснулся шеи. В памяти всплыл сон, где лежал в горах мертвый город, весь пронизанный таким же безжизненным, отравленным воздухом.

– Он же бесплотный, – сказал Сгарди. – Он живет только в наших головах. Его же нет!

– Здесь столько Асфеллотов, – утомленно говорил Гессен, словно бредил. – И каждый несет его в себе. Я ни разу не ощущал его так… так близко, словно живого человека. Он почти перешагнул через себя. Он уже почти живой.

Щеки коснулось сухое дуновение – то ли догорела последняя свеча, пахнув жженным, то ли снова накатило видение из ночного кошмара. Сгарди посмотрел на Паломника – тот вытащил что-то из своего мешочка и теперь сидел, крутя это пальцами и мрачно глядя перед собой.

Арвельд глазам своим не поверил.

В руках Паломника был серый кружок с мелкую монетку. Тот самый. Ненавистный. Только вчера Паломник стащил его у Гессена с шеи, и зачем-то не выбросил. Не избавился от него, как следовало бы. Взял с собой.

Сгарди еще не знал, что он задумал, но понимал, что этот путь – крайний. И свернуть с него будет некуда. Арвельд потянулся рукой к Паломнику, но тот отстранил его покалеченной ладонью, на которой горел перстень. Взял в левую руку серый холодный кругляш, сжал его и закрыл глаза.

Арвельд не видел, но чувствовал, как начала загораться темная змейка. Пробегали по ней ярко-зеленые сполохи, и трепетала изумрудная чешуя.

Незаметно на Паломника сошла дремота. Мысли замедлились, а потом и вовсе растаяли. Келья наполнилась белесым туманом, в котором исчезли стены. Но шум моря не смолкал, только становился тише… глубже…

XVII

Древний город лежал у древнего моря. Тысячелетний прибой накатывал на бездыханные берега.

Паломник шел по мертвым улицам, чувствуя, как сквозняки задевают его по лицу, и слышал шепот воспоминаний. Они вздыхали и стенали, то тише, то дальше. Город раскрывался своими громадными арками, пустыми башнями, разбитыми статуями, оплетенными высохшим плющом.

Улица из черного плитняка привела на площадь, лежавшую перед морем. Площадь окаймляли чугунные шары с цепями, а посреди был фонтан – трехногое существо держало кувшин, из которого когда-то текла вода. В треснувших плитах торчали колючие стебли.

На площади Паломник встал, вглядываясь в мутное море, из которого поднимались черные шпили затопленных башен. Где-то далеко, у скалы, отрогом горы вставшей на западе города, клубился дымный закат. Вечный закат вечного города.

На призрачном море нарождался шторм невиданной силы. Бродили, закручиваясь в башнях, буруны, с шорохом рассыпая пену. Далекий горизонт, полускрытый туманом, чертили синие зарницы.

– Где-то здесь, – тихо сказал Паломник. Он огляделся, и в нескольких шагах от себя увидел Амальфею.

Демон стоял на краю площади, за которой отвесно падал обрыв, и тянул руки к морю. Подчиняясь его движениям, вздымались и опадали волны, от которых дрожало все вокруг.

Паломник подошел к нему, схватил за серый плащ и, что было силы, отшвырнул от края.

Амальфея перекатился и, лежа на боку, смотрел на незваного гостя. Серый плащ его разметался по серым плитам так, словно под ним была пустота.

– Явился, – безо всякого выражения сказал демон.

– Как видишь.

– Я тебя сюда не звал.

– Как и я тебя – к себе, – Паломник подошел ближе. – Убирайся. Все равно тебе там жизни не будет.

Демон приподнялся, разглядывая Паломника горящими зелеными глазами.

– Пока ты жив – не будет, – согласился он. Слова, будто камни, дробно раскатывались по разбитым плитам. – Где ты прятался десять лет?

– Не твое дело.

– А, за Окоемом прятался… То-то я тебя не видал…

Амальфея пополз обратно к краю площади, где перекатывались призрачные волны. Море, чуть успокоившись, снова взметнуло хмарь. Паломник заступил демону дорогу. Мутная бездна глубоко дышала, как спящий исполин, и в ее глубине закручивался чудовищный смерч.


Фиу Лэм стоял на галерее крепостной стены рядом с настоятелем. Отсюда видно было, как суетились на монастырском дворе, запирая ворота, тащили лестницы и жгли костры, кипятили чаны с водой. А еще дальше, холмистым трактом со стороны моря шли к монастырю вереницы людей.

– Сколько их? – спросил Златоуст.

– Если со всех кораблей, должно быть около восьмисот, – ответил чародей. – Братии в обители сколько?

– Чуть меньше сотни.

Лэм поджал губы. Накликали они беду на свою и чужую головы… Горячо будет. Златоуст, впрочем, понимал все не хуже его. Золотистый шатер, поднятый Советниками, неумолимо опадал. Фиу кожей ощущал, как колеблются и пробегают в небе над монастырем сполохи, тают зачарованные нити. Чародей пытался вплести в эту тонкую ткань свои силы, но только даром утомился и после третьего раза оставил попытки – спаянная защита, поставленная кругом правителей, отторгала чужое.

Краем глаза Лэм увидел в небе что-то, зашел за арку и вгляделся в облака.

– Вы видите? – спросил он. – Там, за горой…

– Да, темнеет. Будто гроза идет.

– Гроза идет, – вполголоса повторил Лэм. – Против ветра…

Чародей протер глаза и понял, что ему не мерещится. В небе темнело, но то не была темнота перед бурей – там закручивался невидимый вихрь от земли до самых облаков, а темнеющее небо всего лишь было его краями. Из расселин скал целыми стаями поднимались чайки и неслись прочь. Их раскидывало в разные стороны. Фиу слышал пронзительные крики – никогда раньше он не слышал, чтобы чайки кричали так. Вдруг чародей попятился.

– Что с вами? – Златоуст взял его под локоть.

– Н-ничего, – произнес чародей.

– Я спущусь вниз, на двор. Вы тоже здесь не стойте.

– Да…

Лэм глаз не мог оторвать от того, что двигалось на монастырь. Границы смерча расплывались, и вот уже море и горы виднелись словно через мутное стекло – это невиданная сила закручивала и пространство, еще немного, и оно начнет рваться. Что и откуда пойдет через эти дыры, предсказать было невозможно…

Чародей сжал ладонями виски и закрыл глаза. Когда-то, один-единственный раз видел он нечто похожее, в первый год свой в Люмийском княжестве. Только та сущность была послабее, а здесь питали ее сотни душ, нет, тысячи. Лэм с закрытыми глазами повернулся в сторону вихря, пытаясь разглядеть внутренним взором и увидеть, можно ли его остановить или хотя бы задержать…

Перед его взглядом на одно короткое мгновение промелькнуло в вихре видение серого призрачного города на краю туманной бездны, и Лэм, поняв, куда его несет, метнулся назад. В следующий миг чародей как подкошенный рухнул на каменный пол.


Гессен, шатаясь, поднялся со стула и оперся о стол. Несколько мгновений он молча переводил взгляд с Арвельда на Паломника.

– Что творится? – тихо спросил он.

– Я не знаю, – ответил Сгарди.

Гессен обошел стол и встал рядом. С трудом, опираясь о ручки, встал со своего места Флойбек.

Паломник не двигался. Раскрытые глаза его смотрели в потолок. Правая рука с мерцающим перстнем плетью, безвольно свешивалась вниз, а левая, на столе, была сжата мертвой хваткой.

– Что у него в руке? – шипящим голосом спросил Гессен. – Что он взял?

Сгарди молча глянул на него, и тот все понял.

– А почему… почему в левой руке? Он что, левша?

– Да.

– А перстень на правой остался? – Гессен посмотрел на Сгарди страшными глазами. – Он ведь туда безо всякой защиты пошел, один, ясно?

Арвельд вздрогнул и, схватив левую руку, принялся с силой разгибать скрюченные пальцы. Первое, что он увидел, разжав одеревеневшую ладонь, была ярко-зеленая змейка, которая билась в изумрудных сполохах. Сгарди схватил тяжелое неподвижное правое запястье и соединил ладони, крепко сжав в своих. Камень полыхнул белым огнем, и Арвельд почувствовал, как по телу Паломника прошла судорога. Флойбек положил руки ему на плечи.


Далеко в белесой морской хмари снова полыхнула синяя зарница, особенно яркая, словно какой-то знак. Глаза Амальфеи вспыхнули, на миг осветив лицо жутким зеленоватым отсветом, и он, рывком поднявшись, кинулся на Паломника, повалил на камни и сжал его шею иссохшими, но твердыми, будто каменными, пальцами.

Паломник отбросил демона, но тот с воем схватил его запястье и потащил к обрыву, за которым бесновалось призрачное море. Они повисли на разбитых плитах, на самом краю. От туманной бездны несло холодом, заволакивало глаза и мысли. Сознание гасло, только светились и горели в сумерках два зеленых огня…

Но тут белесый туман, бродивший вокруг, разорвало, разметало в клочья. Над площадью повис искрящийся полусвет. Стоны и шепоты вздохнули разом в одном порыве и оборвались. Замерло эхо мертвого города.

Паломник, еще не понимая, что творится, сел на колени, озираясь. Свет вокруг разливался и становился все ярче. Амальфея, пытаясь защититься от него скрюченными руками, полз прочь, дряхлел и словно засыхал на глазах. Клочья тумана, словно руки, цеплялись за Паломника, но, касаясь его, тут же съеживались и таяли. Сам он поднялся с холодных камней площади, чувствуя, как колотится сердце.

Волны опадали. Густая хмарь, бродившая в бездне, начала светлеть. В мутной дали, одна за другой, оседали башни, которые за тысячи лет не могло подточить море. С глухим стуком упали на плиты обломки статуи, державшей кувшин, сами плиты крошились на глазах. На краю обрыва лежал серый плащ, под которым была пустота. А через минуту уже и он казался только сгустком тумана.

Когда Паломник сошел с площади и шаг за шагом, почти без сил, двинулся прочь. Там, где он ступал, появлялись трещины. С гулом рушились где-то арки, обваливались стены. Мертвый город уходил в небытие. А вместе с ним уходил туда и сам Паломник. Он знал, как прийти в город. Но не знал, как вернуться назад.


Гессен метнулся от оконниц.

– Он исчезает! Он уходит, слышите! Слышите!

Арвельд разжал ладони Паломника. Змея гасла, вздрагивая зелеными корчами, а вместе с ней тускнел и перстень. Сгарди страшными глазами смотрел, как из змеи уходила жизнь и вдруг, сам не понимая зачем, выхватил ее из руки Паломника.

Успел. Змейка ослепительно полыхнула в последний раз и прямо у него в пальцах рассыпалась в прах, треснул и со звоном упал на пол пустой медальон… Серая зола разлетелась по залу. Там, где она осела, навсегда остались темные, словно опаленные, пятна.


В зале светлело. Исчезло что-то – невидимое, давящее и тяжелое. Под сводчатым потолком по-прежнему стояла тишина, но не мертвящая. И уже не церковная… Хрустальная. Звенящая. Гессен и Флойбек молча стояли рядом.

Арвельд поднял голову. Подбородок его задрожал.

– Вернулся? – еле слышно спросил он. – Здравствуй…

– Здравствуй, – так же тихо ответил тот, кто сидел перед ним. – Так смотришь, будто не узнал. Я изменился?

– Если только… совсем немного… – сказал Сгарди, все не сводя с него глаз. – Устал?

– До смерти. Пойдемте на море…

Он улыбнулся, и стал точь-в-точь таким, каким рисовали его на портретах.

Принц Серен.

XVIII

Уже отгорел закат, когда один из лафийских кораблей смог таки протолкнуться в гавань с Малого кордона. А с последним ударом курантов Рыбачьей башни, которые били десять вечера, в гавань сошел Леронт.

В Городе творилось что-то невообразимое.

На улицах было не протолкнуться. Звонница церкви в гавани не смолкала, ей вторили раскатистые басовитые звуки колоколов Морского собора. По заливу скользили лодки с зажженными факелами, откуда-то с крепости грохнул холостой залп, ему ответили еще три. На кораблях, то тут, то там, зажигались фонари, и скоро вся гавань сияла огнями.

На улице Морских заступников, перед большим особняком со следами недавнего пожара, Леронт, потеряв терпение, схватил кого-то, подвернувшегося ему под руку.

– Простите, сударь, – сказал он. – Я нездешний и только прибыл. Здесь что-то празднуют?

Молодой человек в расстегнутом и разорванном по плечу сюртуке с пуговицами-якорями отбросил со лба прядь мокрых волос и ответил:

– Воцарение!

– Чье? – Леронт начинал раздражаться.

– Принца Серена.

– Годовщину? – опешив, переспросил граф. – Нет? Либо я чего-то не понимаю, либо это очень злая шутка, сударь!

Молодой человек громко расхохотался, и Леронту показалось, что он пьян. И неизвестно, чем бы закончился вечер для служащего в секретарском сюртуке, если бы рядом не раздался громкий знакомый голос:

– А, вот вы где, бездельник! Старик там один нагружается, а он по улицам ходит! Ну? – и какой-то подгулявший моряк сцапал секретаря за плечо, окончательно содрав с него рукав.

Леронт подался вперед, разглядывая его.

– Остролист? – тихо спросил он. – Рельт, никак вы?

Моряк выпустил секретаря.

– Господин люмиец!

– А где Расин?

Рельт развел руками.

– Да где угодно! Часов в шесть был на приеме лафийском посольстве, видел я его, потом делся куда-то. Может, в свой монастырь подался, а может, спит где-нибудь за столом! – Леронт понимал все меньше и меньше. – Третьи сутки на ногах, немудрено…

Рядом, за памятником, с треском поползла в небо шутиха, осыпав их разноцветными искрами.

– В к-какой монастырь? Да объяснит мне хоть кто-нибудь, что тут творится! – взорвался Леронт. – Целый день на рейде торчали, потом потащили куда-то на острова, чуть ли не город с землей ровнять! А тут веселье – аж дым коромыслом!

– Не волнуйтесь так, господин люмиец, – Рельт обнял за плечи его и секретаря. – Вот глядите – мы встали на самом людном месте и всем мешаем. Тут скоро яблоку негде упасть будет. Пойдемте-ка вон в тот закоулочек, в славный подвал, и я расскажу вам удивительную историю…

А народ все прибывал и прибывал на улицы.

– Стало быть, и впрямь закончилось Смутное время? – подняв чарку, спрашивал старый лоцман, угощаясь в «Убранных парусах». – Не врут люди? – кто-то, проходя мимо, со стуком чокнулся с ним, и старик, крякнув, отвечал сам себе: – Не врут!


Когда на Салагуре ударили к заутрене, очнулся Фиу Лэм. Он долго лежал, не открывая глаза. Задувал в окно прохладный ветер. Воробьи в кустах шумно делили что-то, чирикая и хлопая крыльями. Старый колокол смолк, оставив в воздухе гудящий отзвук, и Лэм поднял веки.

Брезжила заря. В небе неподвижно стояло витое облако с розоватыми краями. А рядом с постелью Лэма сидел князь.

Он дремал, положив голову на руки. Даже сейчас, в бледном утреннем свете, видно было, как тяжело дались ему эти несколько дней. Видимо, засыпая, Расин резко вздрогнул и очнулся.

– Ну и вид у вас, – слабо выговорил Лэм. – В гроб краше кладут. Вы бы шли поспать, что ли…

– Себя не видели, – улыбаясь, ответил Расин. – Но прощаю, так и быть. А у меня для вас новость… Здесь такое случилось… Угадаете или нет?

– Я попробую. Как чувствует себя его высочество?

В келье стало тихо.

– Вы знали? – медленно, словно не понимая, спросил князь. – Знали и не сказали? Мне… и не сказали?

Лэм приподнялся на локтях, пронзительно глядя на Расина.

– А как? – еле слышно спросил он.

Расин сжал ладонями виски и отвернулся к окну.

– С вами бесполезно спорить, вы правы, как всегда, – его голос вздрагивал и прерывался. – В жизни себе не прощу… Я ведь должен был понять – и не понял…

– К чему об этом думать? – мягко спросил Лэм. – Вон, посмотрите, солнце почти взошло. Новый день начался.

На реке долго, протяжно закричала чайка, ей ответила другая, чуть ближе. Расин отнял ладони от лица, глядя на утреннее небо, и Лэм увидел, что он плачет.

Эпилог

Жизнь на Лакосе шла своим чередом. Отходили празднества и гуляния, разъезжались гости. Отбыл на Запад князь Расин.

Люди помаленьку привыкали к тому, что теперь заседает круг правителей, в Город снова зачастили посланники и высокие гости с Архипелагов, а вечерню по пятницам в Морском соборе служит один из Советников, которых Лакос в глаза не видал уже столько лет.

Отстроили после пожара Кормчий дом. Правда, заседает там теперь казначейство и Лоцманский совет. Сам-то капитан от дома отказался – по его словам, воспоминания от этого места у него остались прескверные. Пока что первый чиновник Лакоса поселился в особнячке на спуске с улицы Морских заступников – почти в самой гавани – и чувствует себя там вполне неплохо. Несмотря на молодой возраст, пользуется он изрядным уважением. Частенько видят его со стариком-лоцманом. По слухам, было у них какое-то таинственное старое дело, но в чем там суть, никто толком не знает. Отношения с кругом правителей у капитана, опять же по слухам, самые теплые, и частенько они отправляются вместе на Салагур ко всенощной.

Так было и нынче. Флойбек с Гессеном уже вышли, а Сгарди заканчивал с верительными грамотами посланников, лежавшими у него на столе.

Он поставил последний росчерк и сунул перо в чернильницу.

– Все, идем.

Серен стоял вполоборота у окна и будто не услышал. Когда Арвельд подошел,

тот обернулся и встретился с ним глазами. Сгарди даже сначала не понял… Потом развернул Серена к себе, думая, что это закат так странно исказил его лицо.

– Ты тоже видишь, – с расстановкой сказал Серен.

Глаза его меняли цвет: ярко-синие, они постепенно становились зелеными.

– Откуда? – негромко спросил Арвельд.

– Оттуда же – с того света, – ответил принц. – Прощальный подарок, и, может статься, не последний.

– И как часто?..

– После заката и до утра. Ничего другого не чувствую… Пока не чувствую. Но если я потащил его сюда, что будет с Кругом? Ты понял, о чем я говорю? Арвельд! – Серен схватил его за плечи. – Я же видел, как он рассыпался в прах! Своими глазами видел!

Сгарди смотрел ему в глаза и качал головой.

– Один раз мы избавились от него, – ответил он наконец. – Избавимся и в другой раз! – взял Серена за руку. – Идем, нас ждут!

Они бегом спустились вниз, на ходу набрасывая плащи.

Народ на улицах почтительно кланялся, оборачиваясь вслед четверке в простых темно-синих рясах с охровым кантом – их носил круг правителей в память о Салагурском монастыре…

А вечер жил. Он дышал, переливаясь тысячами огней, которые отражались в темнеющей воде. Их сверкающая цепь извивалась вдоль берега, мерцала и мерно покачивалась. Ветер доносил из гавани обрывки песен.


Конец


Купить книгу "Перстень Рыболова" Сеничева Анна

home | my bookshelf | | Перстень Рыболова |     цвет текста   цвет фона