Book: Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5



Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Перевод с английского языка – Ushwood

Бета-редактирование – Danholm

Любое коммерческое использование данного текста или его фрагментов запрещено


 

Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Пролог

Я вообще не должен был встречаться с «О». Я абсолютно ординарный человек, который даже свои собственные желания выполнить не может, не то что чьи-то еще.

Сверхъестественное существо, стоящее передо мной, интересуется лишь Кадзу. В его (или ее?) глазах я просто человек, близкий к Кадзу. Я смог заполучить эту силу лишь потому, что он (она) пытается вмешиваться в жизнь Кадзу, влияя на то, что его окружает.

За «шкатулку», которая мне так случайно досталась, я цепляюсь, как нищий, жадно роющийся в мусорном контейнере в надежде найти хоть какую-то еду и не умереть с голоду.

И все же я решил положиться на эту «шкатулку».

«О» смотрит на меня с чарующей улыбкой на лице.

– «О», я кое-чего не могу понять. Я согласен, Кадзу особенный. Я понимаю, почему ты хочешь за ним наблюдать. Но я никак не пойму, зачем высшему существу столько думать об одном человеке.

– А почему тебя это удивляет?

– Ну, твои действия мне кажутся странными для столь могущественного создания. Когда ты выделяешь Кадзу из толпы, следишь за ним, открываешь ему свои намерения, ты тем самым опускаешься до уровня обычного человека.

– И что, здесь есть какие-то проблемы? Поклонение меня не волнует, так что меня вполне устраивает, если я могу воздействовать на Кадзуки-куна таким образом. И вообще, уже потому, что я появился перед тобой и мы так общаемся, я неизбежно теряю часть своей отдаленности от человеческой сути.

– Что ты имеешь в виду?

– Если бы я желал остаться трансцендентным, я мог бы с легкостью применять свою силу, не произнося ни единого слова. В конце концов, уже то, что я озвучиваю мои резоны и намерения, приближает меня к вам. С каждым произнесенным мной словом я становлюсь ближе к нормальному миру.

Дав мне такое объяснение, «О» затем мягко спрашивает:

– Интересно: быть может, ты хотел бы, чтобы я был сверхъестественным? Быть может, ты боишься, что твоя «шкатулка» потеряет силу, если существо, давшее тебе ее, окажется дешевкой? Если так – прости, но я не то, чего ты ищешь.

– Тогда что ты? Если ты не бог, то чем еще ты можешь быть?

Ни мгновения не раздумывая, «О» сообщает мне, что он (она) такое:

– Направление, называемое «О».

Совершенно не понимаю этого прямого ответа.

– Направление? Ты о чем?

– Ты общаешься лишь с малой частью всего моего существа. «О» – это лишь доля громадного создания, которое есть я.

От такого внезапного заявления, что «О» – вовсе не «О», я малость в шоке.

– …Следует ли это так понимать, что ты что-то вроде рук и ног при человеческом теле?

– Не вполне. Хм… возьмем, к примеру, большой бассейн. Предположим, вода – это «я». Теперь возьми чашку и набери в нее воды. Это «О». Вот эта чашка, которая придает мне форму, – это и есть направление, называемое «О».

– Что ты подразумеваешь под направлением?

– Будучи гигантским существом, я сам по себе не обладаю волей. Ну, строго говоря, обладаю, но ты разницы не заметишь. Следовательно, у меня изначально не было вектора. Но как только часть существа взяла имя «О», эта часть приобрела и особое значение. Вполне естественно, что она создала «направление».

– Значит, это «направление» и заставляет тебя возиться с Кадзу?

– Именно так. Я знал, что ты быстро схватываешь.

Это была вовсе не похвала – «О» явно смеялся надо мной.

А «О» тем временем продолжает издеваться:

– Но именно потому, что ты быстро схватываешь, тебе не удастся овладеть «шкатулкой».

Я закусил губу. Я знаю свои недостатки, но, когда «О» так бесцеремонно меня в них тычет, это трудновато проглотить.

– Ты не в состоянии воспринимать «шкатулку» как она есть, как «шкатулку». Чтобы сделать из нее что-то понятное тебе, ты искажаешь ее, пропуская через собственные фильтры. То, что, по твоему мнению, есть «шкатулка», – на самом деле нечто совершенно иное. А, и еще! Ты, похоже, считаешь, что ты мне совсем неинтересен, но ты ошибаешься. В отличие от Кадзуки-куна, который обладает способностью в полной мере овладеть «шкатулкой», ты к этому неспособен до крайности. В каком-то смысле это делает и тебя весьма интересным.

И с еще одной чарующей улыбочкой «О» добавляет:

– Уверен, ты будешь первым, кто поймет мою истинную природу.

Да заткнись уже!

Если «О» и дальше продолжит мне подсказывать, я, возможно, действительно смогу вычислить, кто он (она) такой.

Конечно, «О» способен менять свою внешность как хочет. Понятия не имею, как он (она) выглядит на самом деле. Я даже не знаю, «О» мужчина или женщина.

Но у меня на самом деле есть способность раскусывать обман и докапываться до истинной природы вещей. В этой области мои мозги варят даже слишком хорошо.

Если я полностью пойму «О», я не смогу больше верить в сверхъестественные возможности моей «шкатулки». Я способен пользоваться этой силой именно потому, что «О» – мистическое существо.

Поэтому я не буду искажать «О» моими интерпретациями.

Я буду восхищаться им и поклоняться ему.

Я отвернусь от реальности, и это позволит мне выполнить свое желание.


Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Перед началом шоу

♦♦♦ Дайя Омине – 6 сентября, воскресенье, 12.05 ♦♦♦

«Я была просто потрясена, да… да. Да. Конечно, я слышала про этих людей-собак, но подумала – ну, вы же знаете, по телевизору что только не рассказывают. Я и подумать не могла, что один из этих людей-собак объявится у меня на заднем дворе!»

На экране ЖК-телевизора женщина, лицо которой скрыто мозаикой. Голос домохозяйки средних лет искажен электроникой, но отвращение в ее тоне слышно совершенно явственно.

«Что за человек был Х (имя заглушено шумом)?»

«Мм… да нормальный, в общем-то. Но очень тихий. Когда с ним здороваешься, он всегда бормотал так тихо, что не разберешь, он вообще отвечает или нет!»

«Он делал что-нибудь, что привлекло ваше внимание?»

«…Вообще-то да. В последнее время, точнее сказать, когда пропали его родители… как таких называют? Хикикомори? Кажется, он закрылся в своем доме. На что он жил? …Кто ж его знает? Я лично понятия не имею».

«Вы не могли бы рассказать поподробнее про исчезновение его родителей?»

«Да. …А, но должна сказать: может, они просто переехали куда-то, а его с собой не взяли. Это только слухи, что они пропали. А конкретно я ничего не знаю. Х никогда особо не общался с соседями».

«Понятно… А вы знаете, что общего у всех людей-собак?»

Этот вопрос явно застал женщину врасплох.

«…Да. Они все преступники, да? И у них обычно тяжелые преступления».

«О преступлениях Х пока ничего не известно; как вы думаете –»

«Я всего лишь видела, как Х стоит на четвереньках и лает, больше ничего. Боюсь, мне нечего больше –»

Судя по всему, у женщины истощился запас интересной информации; камера отъехала назад, показав общий план студии, а потом наехала на ведущего и комментаторов.

Похоже, никто не знал толком, как обсуждать этот феномен – то ли в серьезной манере, то ли в шутливой. Неуклюжие попытки участников как-то прокомментировать это абсолютно загадочное происшествие выглядели просто жалкими – они несли полную околесицу.

Я шевельнулся на кровати, меняя позу, и презрительно усмехнулся.

Как я и планировал, по телевизору начали каждый день крутить ток-шоу, посвященные «людям-собакам».

Человек внезапно теряет способность говорить по-человечески и непонятно отчего вдруг начинает ходить на четвереньках – это и есть феномен «людей-собак». Ни одно ток-шоу не пропустит такую сенсацию.

Но сколько бы внимания эта тема ни привлекла, причина, лежащая в основе всего, на свет не выплывает. Множество врачей и ученых пытаются раскопать суть явления «людей-собак», но, что бы они ни делали, им не узнать, что причина – «шкатулка».

Так что комментаторам ничего не остается, кроме как разочаровывать аудиторию тривиальными выводами типа «они просто притворяются», «они сами себя убедили в том, что они собаки» или «это психическое заболевание». Один раз они пригласили какого-то подозрительного экстрасенса – видимо, для смеха, – но он-то как раз принес зрителям больше пользы, сказав: «Господь навлек это на нас; это испытание для всего тщеславного человеческого рода; он учит нас, что мы всего лишь животные».

Хех.

Что за хрень.

Если говорить о «тщеславии», то мысль, что Господь утрудит себя придумыванием для нас каких-то там испытаний, куда более тщеславна. Разве человека волнует, тщеславны ли тараканы?

Лишь человек способен на нечто столь абсурдное, как создание «людей-собак».

Я снова повернулся к телевизору; ведущий как раз завершал сегодняшний репортаж о «людях-собаках» какими-то очередными пустыми словами.

«Мы все искренне надеемся, что он скоро поправится».

«Мы надеемся, что он скоро поправится», э?

Недолго еще ведущий сможет так говорить.

«Х», он же «Кацуя Тамура» – действительно преступник, он убил своих родителей – но его злодеяния пока что не стали достоянием общественности. Когда о них станет известно, ведущий уже не сможет так непринужденно желать ему выздоровления.

Пока что лишь Кацуя Тамура да я знаем о его преступлениях, но это продлится недолго.

Общественное мнение не может пройти мимо того факта, что все «люди-собаки», которые до сих пор появлялись, оказывались опасными преступниками, а полиция не может игнорировать общественное мнение. Так что полицейские найдут какой-нибудь повод для расследования и вскоре обнаружат в саду дома Кацуи Тамуры останки его родителей.

И тогда Кацуя Тамура отправится туда, где ему и место, – в тюрьму. Нет… из-за проблем с психикой – скорее, в другое место; но это уже неважно. Моя цель вовсе не в том, чтобы наказывать преступников, которые иначе оставались бы на свободе.

Если с этим Кацуей Тамурой все пройдет по плану… мою подготовку можно будет считать завершенной. Сила моей «шкатулки» позволяет сделать «человеком-собакой» любого – я пользуюсь этой силой, чтобы находить тех, кто совершил преступления, и превращать лишь их.

Я делаю это, чтобы в глазах общественного мнения «человек-собака» равнялся «преступнику».

«Шавка на четвереньках – преступник».

Когда эта ассоциация закрепится, людей-собак автоматически станут считать нарушителями закона.

Каковы будут последствия моего эксперимента по социальной инженерии?

Существование «человека-собаки» такое жалкое, какое только можно себе представить. Все люди испытывают отвращение, когда «человек-собака» полностью теряет разум, опускается на четвереньки нагишом и начинает гавкать. Никто их не жалеет, поскольку они не считаются больше людьми, – особенно когда все верят, что «люди-собаки» – преступное отребье.

Все начнут бояться, что сами могут стать «людьми-собаками».

Люди осознают, что совершение преступлений может любого из них превратить в «человека-собаку». Но, поскольку никто не знает, что именно вызывает трансформацию, у людей не останется выбора – им придется прекратить любую криминальную деятельность и жить честной жизнью; только так они смогут избежать презрения общества.

Это положит конец преступности.

Конечно, абсолютного числа «людей-собак» катастрофически недостаточно. Необходимо заставить всех поверить, что преступники становятся «людьми-собаками» почти наверняка. Чтобы достичь этого, я должен создать больше «людей-собак» – толпы их.

Когда я это сделаю, их существование никто уже не сможет игнорировать.

Я вновь переключаю внимание на телик.

Тема изменилась; на экране новое видео. Похоже, его снял пешеход на свой смартфон: картинка размытая, и на заднем фоне слышны изумленные возгласы снимавшего.

Я вижу главную улицу квартала Кабуки-тё в Синдзюку[1]. Десятки взрослых мужчин и женщин распростерлись на земле.

С первого взгляда невозможно понять, к какой группе они принадлежат, поскольку у них нет между собой ничего общего: здесь якудза, белые воротнички, трансвеститы, обычные женщины и так далее.

Все они собрались вокруг одного человека и со слезами на глазах бросились перед ним на землю.

В объектив камеры попал тот, кто стоит в центре толпы, – юноша с серебряными волосами и серьгами в ушах. Юноша холодно смотрит на толпу.

Естественно, это я, Дайя Омине.

– Пфф.

И эти события тоже идут так, как мной задумано. Я был уверен, что сейчас, когда телефоны с камерами есть у всех, кто-нибудь обязательно снимет, если я устрою такое шоу на главной улице.

Даже то, что это покажут по ТВ, я тоже запланировал.

Комментаторы в студии хмурят брови и выдают всякие предположения, которые с истиной, естественно, ничего общего не имеют, типа «быть может, это какой-то новый культ?»

Правда, конечно же, совершенно в другом.

И феномен «людей-собак», и массовое коленопреклонение создал я с помощью своей силы.

Никто в студии пока что не связал эти два события друг с другом, но кто-нибудь наверняка это сделает – ведь они оба сенсационны и оба произошли в одно время. Люди в Интернете уже начали подозревать какую-то связь, и они, хоть и не думали особо, на правильном пути.

Это видео – предвестник моей главной цели.

Когда общество не сможет больше игнорировать феномен «людей-собак», я объясню массам, кто именно стоит в центре толпы.

И тогда мой план заработает по-настоящему.


Я вышел из гостиницы и иду по Синдзюку.

Воскресенье, середина дня. Людно. Я не в силах вытерпеть такую массу людей, у меня голова кружится.

Сейчас я уже знаю: большинство людей – грешники. Моя «шкатулка» заставила меня понять, что у миллионов людей внутри – поганая слизь.

Сейчас для меня такая толпа – все равно что извивающаяся помойка.

…Ну, к этому я тоже привык.

Уже сентябрь, но температура до сих пор не собирается понижаться. Жара стоит, как в середине лета. Я глянул на часы. Два часа дня.

По мере того как солнце движется по небу, моя тень постепенно удлиняется.

Один за другим люди вокруг меня наступают на мою тень.


Что   а в т о м а т и ч е с к и   а к т и в и р у е т   «ш к а т у л к у».


Каждый раз, как кто-то входит в мою тень, мое тело пронзают грехи. Грехи, грехи, грехи.

– …

Когда я только начал пользоваться «шкатулкой», я не мог удержаться на ногах. Но сейчас это уже привычное дело. Я больше не из тех, кого ломает подобное омерзительное ощущение. Я уже переборол свою слабость.

Это просто неприятная рутина.

– Угг!

Отвращение, нахлынувшее на меня, слишком велико – я не сдержал стона.

Что, черт побери, такое? Что за отвратительное ощущение, как будто кто-то сунул в блендер прогорклое растительное масло, блевотину и гусениц и заставил меня выпить то, что получилось?

Что за отребье несет в себе столь ужасный грех?

Потирая виски, я развернулся к человеку, стоящему на моей тени, и посмотрел ему в лицо.

– …

Ничего себе.

Девочка, на вид из средней школы, с черными волосами, завязанными в пучок. Самое подходящее определение – «невинная». Несмотря на выходной, она в школьной форме. По ее виду совершенно не скажешь, что она грешница. Наоборот, она кажется слишком чистой, чтобы быть частью этой толпы.

Услышав мой стон и увидев мое искаженное лицо, она смотрит на меня подозрительно. …Блин, кто в этом, по-твоему, виноват?

Наши глаза встретились; но она просто попыталась меня обойти.

– Откажись от своей мести. Мне жаль тебя, но ты пожинаешь то, что сама посеяла.

Девушка остановилась и повернулась ко мне. На лице отсутствующее выражение – видимо, она просто еще не осознала, в каком положении очутилась.

– Ты, конечно, хочешь наказать грешников, но парни, которые платят за твое тело, – не тот, кто дал тебе ВИЧ. И не его сообщники. Их грех куда меньше, чем то, что ты собираешься с ними сделать. Хотя, думаю, ты со мной не согласишься.

В ее глазах появилось замешательство, но лицо осталось бесстрастным. Может, она просто не очень умеет выражать свои чувства…

– Так что прекрати торговать собой и распространять ВИЧ.

С абсолютно застывшим лицом она наконец раскрыла рот.

– …Пожалуйста, не неси такой бред на людях.

Наконец-то заговорила. Мне пришлось напрячься, чтобы слушать ее слабый голос. Похоже, она не очень-то энергична.

– Можешь не волноваться! Смотри, на нас никто не обращает внимания. Если обращать внимание на каждого, мимо кого проходишь, ты просто свихнешься. Эта компания не почешется, даже если мимо них пройдет преступник, которого ищет вся страна.

Хотя, конечно, если кто-то вдруг начнет вести себя, как собака, это уже другое дело…

– Откуда ты знаешь, что я делаю?..

– Я не знаю. Я просто ощутил твой вонючий грех.

Ее безжизненное лицо начало меняться. Скорее всего, она хотела нахмурить брови, но из-за того, что ей плохо удается выражать свои чувства, она лишь прищурилась.

Потом она отвернулась и быстро пошла прочь. Похоже, она пытается сбежать.

– Тебе не сбежать. Ты уже у меня под контролем.



Я закрываю глаза.

Я закрываю свое зрение.   Я   з а к р ы в а ю   с е б я.

Когда она наступила на мою тень, я поглотил ее грех. Сейчас я тянусь в глубину своей души и хватаю его.

Боль и онемение пронизывают меня всего.

Терпя боль, я ищу в памяти мысли этой девушки. Грязный клубок отвратных мыслей людей копошится у меня в голове; мне хочется зажать нос, хоть физической вони и нет. Я представил себе котел ведьмы, полный ядовитых трав и всяких ящериц.

Боль, которую я сейчас ощущаю, – скорее всего, лишь иллюзия; это просто стонет моя душа. Она изо всех сил дергается, пытаясь не прикасаться к этой грязи, и оттого во мне все болит. Словно громадный клубок червей внутри меня копошится.

Сопротивляясь волнам омерзения, я нашел наконец ее мысли среди множества других, которые держу в руке. Они похожи на «тень».

Каждая из этих мыслей, похожих на тень, – чей-нибудь грех.

И, потянувшись еще дальше в этот отвратительный котел, –   я   х в а т а ю   е е   т е н ь.

– Уу, ах!..

Школьница в нескольких метрах от меня скрючилась.

Я окончательно взял ее под контроль.

Я открыл глаза.

Крепко прижимая руку к груди в попытке побороть онемение, я медленно двинулся к ней.

– Аа, аааахааааааа!

Она кричит, дергается от боли.

Реакция девушки привлекает внимание людей вокруг, но никто не торопится ей на помощь. Ее либо игнорируют, либо просто наблюдают.

– Ты страдаешь всего лишь из-за того, что взглянула в лицо собственным грехам. Ты ведь это понимаешь, верно?

Не ответив ни слова, она начинает плакать.

– Не волнуйся. Я не собираюсь превращать тебя в «человека-собаку». Лишь те, кто отказываются за что-либо отвечать, отключают мозги и забывают о том, что такое чувство вины, – вот они настоящая плесень, они ниже шавок. К тебе это не относится. Ты страдаешь. Ты просто впала в отчаяние. Это значит, у тебя еще есть шанс вырасти. Но, думаю, за тобой нужно наблюдать. Поэтому –

Я швыряю тень ее греха к себе в рот.

–   С т а н ь   р а б о й   с в о е г о   г р е х а.

Безумная горечь распространяется у меня во рту.

Сделав это, я ее подчинил.


«Шкатулка», которую я заполучил: «Тень греха и возмездие».

Если без лишних подробностей – когда я нацеливаю «шкатулку» на кого-то, она использует спрятанное в самой глубине его или ее души чувство вины, чтобы передать этого человека под мой контроль.

Но я наложил на себя дополнительные условия. Чтобы контролировать кого-то, я должен взглянуть в лицо его (ее) грехам. По сути, мне приходится заглядывать в самые мерзкие уголки человеческих душ. К примеру, эта школьница передо мной занималась проституцией, в результате подцепила ВИЧ и впала в отчаяние. В качестве мести она продолжает торговать своим телом и заражает мужчин, которые занимаются с ней сексом. Несмотря на глубокое страдание, которое она испытывает из-за чувства вины, несмотря на приступы раскаяния, она не может остановиться. Ее грех уже живет собственной жизнью, он вышел из-под контроля и наносит вред всем.

Я взваливаю все эти грехи себе на плечи.

Я взваливаю себе на плечи и то зло, которое эти грехи причиняют.

В результате я сам оказываюсь под ударом.

Но лишь так я могу контролировать свою жертву.

…«Шкатулка» может выполнить любое «желание». Но людей с идеальными, ничем не искаженными желаниями не существует. «Шкатулка» исполняет такое искаженное «желание» в его точном, искаженном виде.

Я тоже не являюсь исключением. Из-за моего довольно обременительного чувства реальности я не могу заставить себя в полной мере поверить в силу «шкатулок». Против воли я понимаю где-то там, в глубине, что это просто сон.

Если «шкатулку» использовать бездумно, «желание» исказится и не воплотится в реальность.

Но, к счастью, я заранее знал об этом правиле. Поэтому я решил не использовать «шкатулку» сразу же после того, как получил ее от «О», а начал искать способ овладеть ей.

Прошло совсем немного времени, и я получил шанс подчинить себе «шкатулку», когда очутился внутри «шкатулки» Кодая Камиути «Игра бездельников». Там я многому научился.

Нельзя пытаться прямо заставить «шкатулку» исполнить «желание». Необходимо «пожелать» заполучить средство, с помощью которого можно исполнить «желание» самостоятельно.

Представьте себе, что вы хотите уничтожить мир. Если вы пожелаете этого прямо, ваше «желание» неизбежно станет неопределенным и полным сомнений, что не позволит вам овладеть «шкатулкой». Вместо всего этого вам следует пойти в обход и «пожелать» себе кнопку, которая запустит ядерную мясорубку. Такое «желание» обладает достаточной мощью, чтобы уничтожить мир, и при этом оно достаточно конкретное, чтобы его было легко визуализировать.

Конечно, это все равно может быть абсурдное «желание». Вы должны верить, что «шкатулка» обладает силой воплотить его. Так вот – я уже видел невероятную мощь «шкатулок». И для меня совершенно не проблема вообразить простые вещи вроде контроля над ядерными арсеналами.

Так овладеть «шкатулкой» может даже такой реалист, как я.

Мое истинное «желание» – «вымести всех безмозглых идиотов». Я воздержался от того, чтобы попытаться попросить этого непосредственно, и взамен попросил оружие, которое позволит мне это сделать.

Контроль над другими.

Вот какое оружие я выбрал.

Возможно, как раз моя натура и позволит мне осуществить мое «желание». Никто другой, думаю, не справился бы – не смог бы поверить, что может управлять другими. Но я всегда считал, что своими словами и действиями могу в какой-то степени управлять людьми. Так это или нет на самом деле, совершенно неважно – ведь осуществить мое «желание» без искажений позволит моя вера в то, что это возможно. Наложив на себя строгие ограничения, я тем самым еще больше конкретизировал свое «желание». И тогда смог наконец получить силу.

Но эта сила просто ничтожна по сравнению с моей главной целью. Она требует от меня настолько окольного пути, что это просто нелепо. Никогда в жизни я не ненавидел свой реалистичный взгляд на мир сильнее, чем сейчас.

Впрочем, я не очень и возражаю.

В конце концов, эта сила мне, по-моему, очень идет.

Не значит ли это, что она создана специально для меня?


– Прекратишь ли ты свою бессмысленную месть? – спросил я девушку, по-прежнему скрюченную и плачущую.

– Аххаххх, – она тяжело дышит, но вместе с тем отчаянно кивает.

Сомнений нет – она остановит саморазрушение местью. Похоже, контролировать ее нет особой нужды.

Что ж, раз я здесь закончил, можно идти. Но тут вдруг передо мной встают двое, по виду студенты.

– …Эй, что ты сделал с девушкой?

Тон говорящего спокоен, но их обоих явно переполняет праведный гнев, и, похоже, они не собираются меня отпускать. Определенно они решили, что я ее домогался.

– Я ничего не сделал. Верно? – я оборачиваюсь к ней.

Она поспешно утирает слезы и встает на ноги.

– Да. Совершенно ничего, – подтверждает она и поднимает голову.

Она не сделала ничего необычного, однако оба студента отшатываются.

…Почему?

Одного взгляда на девушку достаточно, чтобы понять их реакцию. Ничего удивительного, что они отшатнулись, увидев ее лицо.

Ее улыбка абсолютно неестественна – как будто уголки губ тянут вверх за нитки. Глаза тускло блестят.

…О нет, только не это опять…

– Этот человек – бог.

Пожалуйста, не надо.

Все, что я сделал, – подстегнул ее чувство вины. Я собирался взять ее под контроль, но в итоге не стал этого делать. Но, похоже, она смогла примириться с собственными чувствами именно потому, что я высосал ее раскаяние и показал его ей лицом. Случайно я провел нечто вроде идеального сеанса психотерапии.

А поскольку я достиг этого всего за мгновение и с помощью какой-то загадочной силы, девушка решила, что я бог. Это случается время от времени, когда я использую «шкатулку».

Такое развитие событий, похоже, поставило студентов в тупик, и они ушли с озадаченными лицами.

Я тоже скорчил гримасу и посмотрел на школьницу. Она тяжело дышит и ослепительно улыбается, как будто смотрит на небесное создание.

Ради всего святого, не называй меня богом. Прекрати. Серьезно. Это отвратительно. Ощущение такое, как будто кто-то сунул палец мне в горло. Я не похож на бога, и я не собираюсь становиться богом.

Но.

– …Верно. Я бог.

Мне придется позволить им звать меня так.

Я все еще слабак. Я до сих пор не отбросил прежнего «себя» из тех времен, когда я еще верил в доброту человеческой природы, – еще до того, как начал носить серьги. Потому-то я и страдаю так сильно, нагружая себя грехами других.

Если человеку положено страдать от такого, значит, я должен перестать быть человеком. Я должен стать бессердечным. Я насмерть задушил Кодая Камиути; если окажется, что этого недостаточно, чтобы превзойти мою слабость, значит, нужно будет убить еще. Вот как важно избавиться от моей слабости.

Я превзойду себя.

Если для достижения моей цели мне придется стать богом, я стану богом.

– …

Я гляжу на поклоняющуюся мне девушку.

Брать ее под контроль нет особой нужды… но, с другой стороны, не брать ее под контроль тоже повода нет. Как я могу стать богом, если я не готов отнять у нее достоинство, сломать ее?

Раздавить ее жизнь – просто, как дважды два.

Все равно ее жизнь практически кончена. А раз так –

– Оставь все ради меня.

Я прикасаюсь к «тени греха», спрятанной у меня в груди, и начинаю управлять ей.

– …Аах…

Она издает чувственный стон и приникает ко мне. Смотрит на меня снизу вверх влажными глазами, словно упрашивая меня властвовать над ней.

– Возрадуйся. Даже такой грязной шлюхе, как ты, я могу дать цель. Так, давай поглядим. Для начала вылижи мне ботинки. Сейчас.

– Ооо, спасибо! Огромное спасибо тебе!!!

Ни секунды не раздумывая, девушка начинает лизать мне ботинки.

– Я счастлива. Я так счастлива. Какое блаженство – прикасаться к тому, что ты носишь, пусть даже языком!

Купаясь в любопытных и осуждающих взглядах прохожих, я думаю:

Что за тупизна. Заставлять ее делать такие вещи – меня же и смущает. Блевать тянет. Но я должен подчинить так – каждого.

Я должен избавиться от моих мелких личных эмоций.

– …Нгг!

Но мне по-прежнему горько.

Я – прикасаюсь к одной из своих серег.

Сейчас их у меня уже шесть, в обоих ушах. Я жажду создавать дыры в собственном теле, потому-то и завел эти серьги.

– …

Почему-то в памяти всплывает лицо Коконе Кирино.

Я должен отбросить все свои чувства к ней, и все равно ее лицо почему-то всплывает.

Но Коконе Кирино в моей памяти – не та легкомысленная женщина-Барби, которая носит контактные линзы, постоянно меняет прическу и каждое утро тратит не меньше часа на макияж.

Коконе Кирино, которую я вижу, – застенчивая, пугливая девушка, которая все время ходила за мной хвостиком, куда бы я ни пошел. В те времена ее вечно виноватые глаза за стеклами очков смотрели только на меня.

Я вытряхиваю из головы образ Кири.

Да, я знаю! Моя привязанность к Кири – главное препятствие на пути к моей цели.

Я опускаю взгляд на девушку, продолжающую вылизывать мои ботинки.

Я изменю мир.

Я произведу революцию!

– …Точно.

Чтобы это стало возможным,   я   д о л ж е н   о т б р о с и т ь   К о к о н е   К и р и н о.


И еще мне необходимо одолеть моего злейшего врага.

«Я встречу нулевую Марию».

Некий одноклеточный, которого изменила игра-убийца и который настроен гнаться за своей целью с небывалой устремленностью.

Этот специалист по раздавливанию чужих «желаний» встанет на моем пути, можно даже не сомневаться. На этот раз его не втянет «шкатулка» – он будет действовать по собственной воле и попытается уничтожить мою «шкатулку».

…Кадзуки Хосино.

Я сражусь с тобой.


◊◊◊ Кадзуки Хосино – 6 сентября, воскресенье, 14.05 ◊◊◊

Даже после исчезновения Дайи Коконе не изменилась.

Неважно, ожидала ли она, что Дайя исчезнет; в любом случае ее отсутствие реакции совершенно неестественно. Это привело меня к следующему выводу:

в е с е л ы й   х а р а к т е р   К о к о н е   –   н е   б о л е е   ч е м   м а с к а.

Не только прямо сейчас – а все то время, что я ее знаю.

По правде сказать, я уже давно заметил, что ее жизнерадостное поведение выглядит каким-то натужным и искусственным. И еще я заметил, что Харуаки и Дайя знают, какова она на самом деле, но все равно подыгрывают ее натянутой веселости.

И я обратил внимание, что Дайе это все не нравится.

Правда, я никогда не думал, что выбор Коконе имеет такое большое значение.

В конце концов, все мы в какой-то степени пользуемся масками, когда общаемся с другими. Моги-сан, к примеру, рассказала мне, что ей пришлось немало потрудиться в прошлом, чтобы поддерживать свои знакомства. «Если Коконе нарочно старается такой стать, в ее выборе нет ничего плохого».

Так я думал.

Но я ошибался.

Иначе не было бы того случая.


– Нет, серьезно, Кадзу-кун, это было просто чудовищно! В смысле, да, конечно, вести себя с Касуми слишком нежно не надо было, это бы дало ей ложную надежду, но слушай, ты же понимаешь, в каком она положении, понимаешь ведь?

Это случилось после уроков.

– Ты ведь прекрасно знаешь, почему Касуми хочет вернуться в школу! Кадзу-кун, ты хоть понимаешь, как ты ее обидел своим поступком, и это после всего, что она перенесла во время своей реабилитации?!

Коконе ругала меня за то, что я накануне оставил Моги-сан и отправился домой к Марии.

– Хочу, чтобы ты знал: ты серьезно ошибаешься, если думаешь, что, раз она кажется такой веселой после того случая, значит, с ней все нормально! Ни с кем не будет «все нормально», когда он в таком состоянии! Касуми всего лишь пытается казаться сильной, чтобы не заставлять нас волноваться за нее!

Июль месяц, перед самыми летними каникулами. Хотя был уже шестой час, солнце по-прежнему заглядывало в окна, освещая класс. Возможно, было жарко, но этого я уже не помню.

Коконе изо всех сил пыталась сдержать слезы. Я не мог не восхититься ее сочувствием к подруге; впрочем, когда меня ругают, думать, конечно, следует не об этом.

Однако я не мог просто кивнуть и улыбнуться.

Я прекрасно понимал точку зрения Коконе. Конечно, я хочу обращаться с Моги-сан мягче.

Но я уже выбрал Марию.

Я решил ясно дать понять это.

– Коконе, я выбрал Марию –

Коконе, несмотря на явный шок от моей прямоты и упорства, тем не менее тут же ответила:

– Н-но это не оправдывает того, как ты вчера себя вел! Ты что, не мог хотя бы подождать, пока Касуми не станет немного лучше?! Хоть чуть-чуть подольше обращаться с ней ласково – это ведь совсем не проблема!

Я молчал.

Не потому что я был согласен с Коконе – просто что бы я ни сказал, это лишь ранило бы ее еще сильнее.

Если честно – она может говорить что угодно, ненавидеть меня, вообще никогда больше со мной не разговаривать – мой выбор не изменится. Я считаю Коконе своим хорошим другом и очень не хочу ее потерять, но это не имеет ни малейшего отношения к тому, что я выбрал Марию.

Я понимал, к чему Коконе клонит. Но когда наступит тот самый «подходящий момент»? И вообще, наступит ли он? Я что, должен сказать все Моги-сан, дождавшись ее возвращения в школу? А как насчет сделать это сразу после того, как Моги-сан успешно пройдет изнуряющий курс реабилитации и осуществит наконец свое желание жить нормальной школьной жизнью рядом со мной? Это и будет идеальный момент, чтобы сообщить ей, что я выбрал Марию?

Конечно же, нет.

Даже если я отложу, не буду прямо сейчас говорить ей о своем решении, Моги-сан все равно будет страдать.

– Ну скажи же что-нибудь, Кадзу-кун! Пожалуйста, не обижай больше Касуми так!

Я тоже не хочу ее ранить.

Я хотел сказать это Коконе от всей души, но, поскольку я действительно ранил Моги-сан, говорить такое я не имею права.

Я извлек мобильник. Коконе начала жаловаться, типа «что ты там высматриваешь?», но я, не обращая на нее внимания, открыл изображение, которое искал.

Фотка облаченной в пижаму Моги-сан, показывающей знак мира.

Мне правда очень нравилась эта фотка. Солнечная улыбка Моги-сан всегда меня приободряла.

Глядя на нее, я понимал, почему в другом мире и в другое время я вполне мог влюбиться в Моги-сан. Естественно же, что можно влюбиться в девушку, которая дарит тебе такую теплую, ласковую улыбку. Эта фотка была мне очень, очень дорога.

Поэтому – я ее стер.

Ведь я не мог уже выбрать Моги-сан.


Не произнося ни слова, я продолжал смотреть на Коконе. Побежденная моим твердым взглядом, она тоже больше ничего не говорила.

В классе мы были одни, так что сразу стало тихо.

…Да, повисла глубокая тишина.

Видимо, потому-то те две девчонки из нашего класса и решили, что здесь никого нет. Из-за этой ошибки они, возвращаясь в класс после занятий в кружке, громко перемывали косточки Коконе…

– Блин, эта Коконе в последнее время ведет себя как шлюха.

…не имея ни малейшего представления, что объект их ядовитых сплетен у них под боком.



– Она, по-моему, просто сучка, которой нужно, чтобы все на нее смотрели. Это ее вчерашнее нытье насчет очков меня просто выбесило. В смысле, ну ты поняла, да – насрать нам на твою рожу! Если не хочешь говорить с нами, иди к зеркалу и говори со своим отражением!

– Точно-точно! Меня просто бесит, что она все вечно говорит только о себе! И потом, она и вполовину не такая симпатяшка, как она о себе думает. Если ее рожу сравнить с лицом Марии-сама, это просто небо и земля. Держу пари, Мария-сама в три раза красивее!

– Ха-ха, Ко, ну ты и злюка!

Эти веселые голоса я узнал. Они принадлежали двум нашим одноклассницам, подружкам Коконе. Они частенько обедали втроем.

– Но по сути-то все верно. Коконе ведь только на свою штукатурку надеется, скажешь нет? Ох-ох-ох, она так хочет, чтобы на нее смотрели мальчики!

– Мм… но она действительно пользуется успехом… парни что, не понимают, что это все дерьмо собачье?

– О, им, чтобы втрескаться, достаточно, чтобы девчонка была не полной уродиной и заигрывала с ними. И, по-моему, они не так стесняются, если девчонка всего лишь немного симпатичная, нет?

– Да, потому-то у нее и получается!

– Хех, вот интересно, она сама-то думает, что ее все любят? В смысле, мы-то с ней ходим только потому, что к ней парни липнут.

– Ага, так от нее реальная польза.

– Но боже, как это меня нервирует. И сейчас от нее куда меньше пользы, когда этот языкастый принц перестал появляться в школе.

– Оо, Ми-тян, тебе ведь нравился Омине-кун, да?

– Он кажется таким твердым, но на самом деле он очень хороший! Он весь такой достойный и ничуточки не вульгарный! Я одна тебя понимаю, мой Дайя-кюун!

– Ох, прекрати, Ми-тян! Ты ведь все это говоришь только потому, что он красивый, да?

– Ну это логично. Уроды должны все сдохнуть!

– Но разве Омине-кун не встречается с Коконе?

– Мм, ну разве что в прошедшем времени?

– Аа, может быть, может быть. Может, она его соблазнила, но они разошлись, как только он понял, кто она на самом деле?

Я хотел заткнуть уши, избавиться как-то от этих невыносимых помоев, но как я мог это сделать, если их жертва рядом со мной?

Голоса приближались; вот-вот Коконе и те две окажутся лицом к лицу. Не в силах принять решение, я повернулся Коконе.

Она, должно быть, сейчас в шоке и бела как мел. Может, даже в слезах… что мне делать? Помочь ей спрятаться и подождать, пока те уйдут? А потом пойти с ней в Мак, выслушать все ее напасти и попытаться утешить, насколько смогу…

Однако утешать ее не было нужды.

Она вовсе не казалась расстроенной.

Коконе –   в е с е л о   у л ы б а л а с ь.

– …Э?

Вот тут я действительно офигел. У меня просто в голове не укладывалось, как она могла сохранять самообладание, слушая такие ядовитые слова.

Да, задним-то умом все крепки. Увидев, что она сделала затем, я понял, что ее так забавляло.

Должно быть, в тот момент Коконе испытывала…

– Ху-ху…

…чувство превосходства.

Девушки открыли дверь класса. Едва увидев Коконе, они застыли так резко, что даже смешно было смотреть.

– О… о, ты была здесь?

В отличие от их застывших физиономий, лицо Коконе было сама безмятежность.

– Да.

Спокойствие Коконе явно сбивало их с толку.

– Эмм… Коконе?..

– Вот, значит, что вы обо мне думаете. Знаете, я не очень-то быстро соображаю, так что и не замечала раньше. Извиняюсь, честно! Я попытаюсь измениться к лучшему, обещаю.

– Э-эмм, да, Коконе…

– Знаю, знаю. Когда говоришь о ком-то плохо, очень легко чересчур увлечься, правда? Вы просто слишком увлеклись, на самом-то деле вы так не считаете. Я точно знаю.

Как-то легко она, похоже, простила подругам их жестокие слова. Девушки по-прежнему оставались напряжены, но на лицах начало проступать облегчение.

– Т-точно!

– Мы просто чересчур увлеклись!

Так они хором заизвинялись. Улыбка Коконе оставалась неизменной.

– Но знаете, поскольку я ведь все равно это слышала, осадочек-то остается… вы же понимаете, да?

– А-ага.

– Но я знаю выход: почему бы мне тоже не сказать вам пару слов? Тогда мы будем квиты и сможем остаться подругами!

– Д-да, ты права. Можешь говорить что угодно.

После того как «подруги» Коконе согласились на ее предложение, Коконе раскрыла рот и заговорила.

Глядя им прямо в глаза, она произнесла громко и отчетливо:

– Чтоб вы сдохли, гнусные твари.

Они вылупили глаза, явно не в силах осознать услышанное.

– Вы как пара сук во время течки. Ваши рожи такие уродливые, что в целом мире нет такого человека, чтобы рядом с ним вы казались красивее. Говорите, что от меня одна польза – парней притягивать? Повторите это еще раз, когда ваши мерзкие рыла станут чуть менее отвратными! Даже если вы хотите пользоваться мной как магнитом для парней, это бессмысленно – даже слепой не захочет стоять рядом с такой кучкой страшилищ, как вы!

Постепенно слова Коконе начали проникать в сознание одноклассниц; одна из них побагровела от ярости, вторая побледнела от страха.

– Ха-ха-ха, я с вас просто ржу! В смысле, вы ведь сами понимаете, что своей идиотской завистью сами же и признаете мое превосходство, верно? Что, быть вторым сортом так больно? Не переигрывайте только, ладно? В конце концов, я не так уж совершенна. Короче, позвольте сказать вам вот что: вы никчемные шлюхи, ваше единственное предназначение в жизни – чтобы я рядом с вами выглядела еще лучше.

Гневное пламя в ее глазах, сверливших ту парочку, резко исчезло, и на лицо вновь вернулась жизнерадостная улыбка.

– Отлично, а теперь давайте все забудем и снова станем подругами!

С тех самых пор эти две девушки не обменялись с Коконе ни единым словом.


Я прокручиваю в голове тот случай и одновременно, позаимствовав ноут у моей сестры Рю-тян, смотрю ютубовское видео о группе психов в Синдзюку.

Теперь я уже знаю.

Как Коконе могла говорить такие злые вещи тем двум девушкам и при этом страдать из-за Моги-сан.

Раньше я считал, что цель Коконе – вжиться в неестественный веселый образ, который она изо всех сил на себя надевала. Но это не так. Теперь я уверен: Коконе вынуждена была вести себя так. По какой-то причине у нее не было иного выхода, даже если ей приходилось наступать на горло собственной песне.

Если бы Коконе не издевалась так над собой, она не сохранила бы свое «я».

Подозреваю, что те две девушки случайно вторглись в запретную область личности Коконе.

И она сломалась.

До сих пор я так и не выяснил, что же послужило причиной ее внутреннего конфликта.

Но, готов спорить, Дайя знает правду.

– Аа, я это тоже видела! Классный парнишка, правда? Такой маленький, а уже с такой харизмой, – заглянув мне через плечо, абсолютно не в кассу произнесла моя «соседка по комнате». Я обернулся.

– …Эй, это мое умайбо!

Рю-тян как ни в чем не бывало открывает пачку умайбо со вкусом соуса тонкацу[2].

– Но ты же пользуешься моим ноутом?

– Пользуюсь. Но это не имеет отношения к делу.

Сестрица с явной неохотой достает кошелек и сует мне в руку десятииеновую монетку.

…Я не это имел в виду… ну да ладно.

Жуя умайбо, она безразличным тоном произносит:

– Интересно, мир меняют вот такие, как он?

Я снова поворачиваюсь к экрану ноутбука.

Да… возможно.

Возможно, Дайя пытается разрушить мир с помощью своей «шкатулки».


А если он пользуется «шкатулкой», то наверняка он втянет в это дело и Марию.

Как только это произойдет, повседневная жизнь Марии рухнет, и она вновь окажется во власти «Аи Отонаси».

– …Я…

…Не допущу этого. Любой ценой.

Во время «Игры бездельников» я понял, что мой враг – «Ая Отонаси», которая захватила «Марию Отонаси» и ведет ее к гибели. Ради Марии я должен освободить мир от «О» и «шкатулок».

Я должен остановить Дайю.

Но как?

Я ведь не «владелец». Мало ли на что способна «шкатулка» Дайи; я, возможно, просто ничего не смогу ему противопоставить.

Так как же мне защитить Марию?

– …

Есть одно чрезвычайно простое решение.

Есть способ, к которому я всем сердцем не желал прибегать, способ, который заставит меня предать прежнего себя. А, но почему это меня до сих пор волнует? Я уже морально готов запачкать руки. По правде сказать, я уже замарал их, бросив Кодая Камиути.

Так что –


Д а ж е   е с л и   м н е   п р и д е т с я   в о с п о л ь з о в а т ь с я   «ш к а т у л к о й»,   м е н я   э т о   б о л ь ш е   н е   н а п р я г а е т.


Да начнется битва «шкатулки» против «шкатулки».

Битва моего «желания» сокрушать «шкатулки» против «желания» Дайи.

Я не знаю, какое оно, «желание» Дайи. Но точно знаю, что за это «желание» он будет драться в полную силу.

Каково бы оно ни было –

– Я его не потерплю.

Любое «желание», для осуществления которого надо полагаться на «шкатулку», – полнейшее дерьмо. Каким бы важным оно ни было для Дайи, – все равно дерьмо. Я сотру его в порошок и вымету прочь, ни пятнышка не оставлю.

Даже если мне придется убить Дайю.

– …Кадзу-тян, ты в последнее время страшненький какой-то. Сейчас у тебя был почти что взгляд убийцы, ты в курсе?

Пропустив мимо ушей треп Рю-тян, я выключаю ноут.

Я принял решение.

Я сражусь с Дайей.


Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Сцена 1. Прощай навсегда

Возле гостиницы, вечер

Гостиница довольно большая, похожа на бизнес-отель. Уже стемнело, но еще не полная чернота.

Гостиничный номер

Обычная комната без особой меблировки. Приличного размера. КОДАЙ КАМИУТИ, ученик второго класса средней школы, привел сюда МИЮКИ КАРИНО. Она окружена мужчинами с откровенно похотливыми ухмылками. Ее лицо белое от страха. На заднем плане двуспальная кровать.

МИЮКИ

К-ко-тян!

Не обращая внимания на МИЮКИ, КОДАЙ выходит и закрывает за собой дверь. МИЮКИ тут же пытается сбежать. Один из мужчин перегораживает ей дорогу. Ища, куда бы спрятаться, она вбегает в ванную.

К счастью, на двери ванной есть замок. МИЮКИ запирает дверь и садится перед ней. Она часто, прерывисто дышит. За полупрозрачной дверью видны силуэты мужчин.

МУЖЧИНА 1

Выходи, милая Миюки-тян!

МУЖЧИНА 2

Не бойся! Выходи, давай вместе позабавимся!

МУЖЧИНА 3

Ты хоть знаешь, сколько мы за тебя заплатили?!

Мужчины стучат в дверь; губы МИЮКИ дрожат. Она обхватывает себя руками. Пытается открыть школьную сумку, руки несколько раз срываются. Наконец МИЮКИ удается расстегнуть молнию, и она достает мобильник, с которого свисает множество разных шнурочков.

Она начинает дрожащими пальцами набирать текст.

Экран мобильного телефона

«Помоги! Какие-то психи хотят…». Бледная МИЮКИ набирает текст на мобильнике. Внезапно она замирает. Камера наезжает на самый конец сообщения, где написано просто: «Помоги».

Дома у Рино (флэшбэк)

ДАЙЯ ОМИНЕ треплет по волосам порозовевшую от смущения, улыбающуюся МИЮКИ младшего школьного возраста.

Рядом с ней и с ДАЙЕЙ стоит КОКОНЕ КИРИНО. У нее обеспокоенное выражение лица.

Ванная комната

Со слезами на глазах МИЮКИ продолжает набирать текст. Камера наплывает на дисплей мобильника. «Помоги, Дай-кун!» МИЮКИ нажимает на кнопку. «Сообщение отправлено».


♦♦♦ Дайя Омине – 9 сентября, среда, 08.10 ♦♦♦

Если бы кто-нибудь захотел снять фильм о моей жизни, он бы сразу обнаружил, что нет смысла ждать, пока сам собой напишется новый сценарий; история моих попыток прыгнуть выше головы, конечно, оригинальна, но зритель вряд ли ее хорошо примет. Такие темы, как «шкатулки» и «О», чересчур сложны для среднестатистического посетителя кинотеатра.

Если что-то и может привлечь внимание зрителей, так это моя прошлая любовная жизнь. А, но если так, им придется прикрутить хэппи-энд. Допустим, я умираю от неизлечимой болезни; Кири вынуждена примириться с моей смертью и продолжает жить. Как вам такая концовка? Несколько десятков лет назад это был бы хит.

К сожалению, в реальности я не умер. Жизнь продолжается даже после того, как трагедии оставляют в душах неизлечимые шрамы.

История Дайи Омине давно уже завершилась.

Занавес опущен.

Поэтому я должен закончить все, что еще осталось от моей человеческой жизни.


Для этого я пришел в школу.


– Эй, Кадзу-кун… почему бы тебе просто не признаться, что ты очарован моей красотой?

– Пришла пора открыть ей глаза, Хосии! «Нет. Я смотрел на тебя исключительно потому, что принял тебя за гигантскую навозную муху».

Перед началом уроков Кири и Харуаки дурачатся в своей обычной манере.

Я пытаюсь вклиниться, сидя за партой.

– Я всегда использовал выражение «жажда крови», не особо задумываясь над его значением, но благодаря тебе, Кири, я наконец понял его истинный смысл. Я никогда больше не использую его неправильно. Спасибо.

– Э? Аа, это мое сияние заставило тебя понять, что ты не в силах вынести собственной убогости, и ты жаждешь собственной крови? Отлично!

Насквозь фальшивый разговор. Все равно что пытаться воспроизвести популярную песенку, просто глядя в ноты.

Больно смотреть, как они продолжают и продолжают все в той же фальшивой манере.

Я исчез, и надолго. Более того, я заполучил «шкатулку» и изменился. Некоторые из нашего класса вполне могли видеть те кадры из Синдзюку и узнать меня в главной роли. И вот под конец летних каникул я вдруг ни с того ни с сего возвращаюсь. Для меня просто невозможно всего за один день влиться в нормальную школьную жизнь.

От теплой атмосферы, которой так жаждала Кири, не осталось и следа. Еще одно доказательство этому – некоторые из девушек ее явно избегают.

Вероятнее всего, обычная школьная жизнь развалилась бы независимо от того, пришел бы я или нет. Появление Марии Отонаси и различные «шкатулки», в которые вляпывался Кадзуки Хосино, делали в ней маленькие, еле заметные трещинки. Кадзу все равно сумел бы сохранить мир, если бы захотел, – но теперь, когда он превзошел «Игру бездельников», он не будет больше заниматься такой бессмыслицей.

Фальшивая повседневная жизнь подходит к концу.

И я нанесу ей последний удар.

Вчера я взял под контроль несколько десятков учеников. Школа станет отправной точкой в моем плане.

Если все, что затрагивает «шкатулка», «искажается», то я «искажу» весь мир.

В своем мобильнике я набираю сообщение некоей убийце. Один из учеников, уже подчиненных мной, дал мне ее координаты.

«Это Дайя Омине. Я хочу поговорить, давай встретимся на крыше школы на большой перемене. Дверь будет открыта».


Председатель студсовета Ироха Синдо согласилась на мою просьбу. Сейчас большая перемена, и она поднялась на крышу.

– Давно не виделись, Омине-кун. Хмм? А, неправильно сказала. Полагаю, мы вообще впервые общаемся по-настоящему? – говорит она. – Ты не мог выбрать более подходящее место для своих признаний? Я здесь страшно потею.

Я ожидал, что она все еще отходит от «Игры бездельников», но… у этой девушки хватает смелости общаться с человеком, который был ее противником в смертельной схватке. Такая она, Ироха Синдо.

Это лишь говорит в пользу моего решения вызвать ее.

– Ты помнишь, как убивала меня, верно?

От моего прямого вопроса ее глаза на долю секунды расширяются, но она тут же отшучивается:

– Ты выглядишь чертовски живым, если тебя интересует мое мнение!

– Похоже, ты помнишь.

Синдо поджимает губы и скребет в затылке. Может, она и кажется спокойной, но именно кажется. Одного взгляда на ее лицо достаточно, чтобы понять: она притворяется.

– Что ж, позволь мне подпитать твою плохую память. Ты, думаю, достаточно умна, чтобы понимать: то, что было, – не сон и не галлюцинация. Но, полагаю, помнишь ты не все. Ты помнишь, кто был виновником всего, что случилось?

Синдо, чуть поколебавшись, надменно отвечает:

– …Камиути, да?

– Правильно. А раз ты это помнишь, уверен, ты наверняка думала, каким образом Кодаю Камиути удалось сделать такое, – говорю я. А затем произношу некое слово. – У него была «шкатулка».

Синдо ждет, что я продолжу. Однако я держу рот на замке; уверен, я сказал достаточно.

Видя, что я молчу, она скребет в затылке.

– Эмм… тебе не кажется, что твое объяснение немного коротковато?

– По-моему, я сказал достаточно, чтобы ты поняла по крайней мере часть того, что происходит.

– А по-моему, ты меня переоцениваешь. Мне не очень удается делать выводы и всякое такое, знаешь? …Но «шкатулка», хех. Судя по твоим словам, это и есть устройство, которое породило ту игру в убийство? Или же мне следует воспринимать ее как устройство, которое умеет много чего и в том числе может создать такую игру?

Как я и предполагал, Синдо смогла извлечь уйму информации из всего лишь нескольких фраз.

Более того, она уже рассуждает дальше:

– И что дальше? Может, ты тоже обзавелся одной из таких «шкатулок», Омине-кун?

Хех, и кому тут «не очень удается делать выводы»?

– Совершенно верно. Она не приспособлена для создания игр-убийц, но она у меня сейчас есть. Ну, полагаю, тебе не очень трудно было догадаться, раз я поднял эту тему сразу после того, как позвал тебя сюда.

– Мм, ну, я просто почувствовала, что ты изменился как-то, так что явно что-то произошло.

Я «изменился как-то»?

Неудивительно, полагаю, после всего, что я сделал, став «владельцем».

– И что конкретно это за «шкатулка»?

– Это предмет, который исполняет любое желание.

– Любое желание? Звучит неплохо. Но, как правило, такие вещи нельзя понимать буквально, верно? Наверняка это какая-то проклятая вещица. Как в какой-то известной ролевушке – предмет снаряжения, который нельзя снять. А, позволь мне выразить свою мысль: мне хватает здравого смысла, чтобы не верить в ту «шкатулочную» историю. Но, поскольку такая позиция нас никуда не приведет, я буду исходить из предположения, что они существуют, – так заявила Синдо, а потом пренебрежительно добавила: – Ну ладно, а каково твое желание, Омине-кун? Взаимная любовь? Ах ты милашка!

– Мировая революция.

Синдо резко замолкает.

– …Ты это серьезно?

– Да.

Не зная, как на это реагировать, Синдо отвечает без всякого выражения на лице:

– Хах… ну ладно. Поверю на слово. Это значит, ты хочешь воспользоваться этой силой, чтобы вести за собой весь мир в лучшее будущее? Послушай, Омине-кун – я не верю, что ты собираешься взять на себя эту работу, и не думаю, что ты вообще для нее годишься.

Да, она не смягчает выражений.

Однако ее мнение совершенно естественно – ведь она знает меня только по «Игре бездельников».

Когда я был NPC, все, что я делал, – избегал контактов с другими. Я не был ни на чьей стороне. Человек, который собирается «вести за собой», должен был защищать других игроков, как это делала Синдо.

Если спросить именно тогда, кто из нас двоих стал бы лучшим лидером, любой проголосовал бы за Синдо.

Но именно по этой причине я должен одолеть ее.

Вот почему я позвал ее…

…н а   с о л н е ч н у ю   к р ы ш у,   г д е   я   о т б р а с ы в а ю   г у с т у ю   т е н ь.

– Давай я расскажу тебе, как я собираюсь изменить мир.

– Да ну? – вяло отвечает Синдо. – Знаешь, мне, честно говоря, не очень интересно. Я тебя послушаю, если ты настаиваешь, но, может, хотя бы в кафешку зайдем? Я сейчас расплавлюсь.

– Нет.

– Понятно. Ну тогда пока. Мой е-мэйл ты знаешь, так что черкани пару строчек. И обязательно укажи в теме письма «Мой *шикарный* план по переобустройству мира». Пфф. Ты явно пересмотрел аниме, Омине-кун. Если ты пошлешь мне такой мэйл, я его даже открывать не буду, не то что читать.

Она отворачивается, но я тут же снова становлюсь перед ней.

– Эй. Я знаю, что я настолько очаровательна, что ты не хочешь меня отпускать, но девушки не любят слишком назойливых парней, ты в курсе? Юри на моем месте поплакалась бы перед своими поклонниками и сделала бы так, что они тебя поколотили бы.

Синдо обходит вокруг меня.

Но это уже неважно. Я уже добился своего.

Я   з а с т а в и л   е е   н а с т у п и т ь   н а   м о ю   т е н ь.


Поэтому –

Грех убийства перетекает в меня.


До чего злой грех…

Мне с трудом удается устоять на ногах.

Когда я разбирался с той девочкой из средней школы, там была просто сильная ненависть, но этот грех – остр как бритва. Для меня это мощнейший стимулятор. Стоит чуть-чуть зазеваться, и этот грех искромсает мои внутренности в клочья.

Но даже такой грех я поглощаю.

– Синдо, – я обращаюсь к ее спине. – Утони в собственных грехах.

Я хватаю тень греха, который я только что принял, и…

– !..

…проглатываю ее.

– Уу… ах, ААА!

Уже почти дотянувшись до дверной ручки, Синдо вдруг издает стон. Ее лицо искажается от боли, и она опускается на пол, словно ее сердце раздавили. Она вся в холодном поту. Сейчас Синдо ощущает точно такую же режущую боль, как и я.

Страдай. Это твой грех.

Я смотрю на нее сверху вниз. Она сердито глядит на меня, съежившись на полу.

– Что… ты… сделал?!

– Ты хоть и была такой спокойной, но, похоже, все еще не оправилась. Ты просто научилась это хорошо скрывать, ха.

– Я спросила, что ты сделал!

–   Я   п р о с т о   з а с т а в и л   т е б я   в с п о м н и т ь   с в о ю   в и н у.

– …Хаа?

– Ах, да. Позволь мне объяснить кое-что насчет моей «шкатулки»; она называется «Тень греха и возмездие». Эта «шкатулка» позволяет мне по своей воле подчинять себе людей и управлять ими. Когда я проглатываю чью-то «тень греха», он вспоминает тот момент своей жизни, когда совесть грызла его сильнее всего. Точнее сказать, он вспоминает свои тогдашние ощущения. В твоем случае – это убийства, которые ты совершила внутри «Игры бездельников».

– …Эти ч… чувства из того… времени? Неудивительно… что они показались мне знакомыми, – выдавливает она со слезами на глазах.

– Ты [подчинена]. Теперь я могу управлять тобой.

Держась за грудь, она поднимается и враждебно смотрит на меня.

– Думаешь, если ты вот так меня [подчинил], это доказывает, что ты весь из себя супердостойный, или что?

– Это доказывать нет смысла, по-моему?

Синдо морщит бровь.

– …Т-тогда чего ты добиваешься?

– Сила «Тени греха и возмездия» включается с помощью теней. Видишь мой силуэт на земле? Это она и есть. Моя тень, она уже чернее черного из-за всех грехов, которые в нее впитались; это и есть моя «шкатулка». Но эта «шкатулка» не принадлежит мне одному.   О н а   р а з д е л е н а   м е ж д у   в с е м и,   ч ь и   г р е х и   я   в п и т а л.

– …Значит…

–   З н а ч и т,   т ы   т о ж е   м о ж е ш ь   е й   п о л ь з о в а т ь с я.

Глаза Синдо округляются.

– Погоди-ка. То есть это значит, ты позвал меня сюда, чтобы?..

Схватывает на лету, как всегда.

Уже угадав, что я собираюсь произнести, она продолжает:

–   Т ы   х о ч е ш ь   с д е л а т ь   м е н я   с в о и м   с о ю з н и к о м?

Вместо ответа я вызывающе приподнимаю уголок губы.

Я хочу увеличить свои шансы на победу над Кадзуки и его приятелями. Для этого мне нужна несгибаемая воля Ирохи Синдо.

– Кстати говоря, если ты не разделяешь моих намерений, то и сотрудничать ты не будешь. Поэтому я сперва объясню, каковы мои планы.

– …Да, да. Поняла уже. Только сделай что-нибудь с этой болью!

– Невозможно. Эта боль твоя с самого начала. Я ее всего лишь разбудил. Делай с ней что-то сама. Иначе ты недостойна моей силы, и я буду пользоваться тобой просто как слугой.

– Ах ты засранец!.. Пфф, да-да, поняла! Не надо меня недооценивать, ясно? Раз я знаю, откуда это чувство, взять его под контроль – раз плюнуть, блин! Погоди чуток, сейчас я прочищу себе мозги. Я этот твой план разорву на кусочки несколькими словами!

Прошипев все это, она начинает глубоко дышать, словно только что проделала комплекс сложнейших упражнений.

После нескольких вдохов-выдохов она постепенно успокаивается.

– Ладно, продолжай, – приглашает меня Синдо, полностью восстановив самообладание.

Совсем неплохо. Признаться, я не ожидал, что она действительно прочистит себе мозги всего за несколько секунд.

– Хорошо. Я намереваюсь выправить моральный компас человечества. Для этого я создам новую сущность, которая будет смотреть на мир сверху вниз.

– Аа, ага… ты меня полностью запутал, но продолжай.

– Смотри. Предположим, ты собираешься осквернить статую Христа. Даже если ты знаешь, что это безжизненная каменная глыба, тебе все равно непросто будет убедить себя сделать это. Пусть даже ты атеистка – все равно ты выросла в обществе, где принято преклоняться перед богом, и вполне естественно опасаться, что на тебя падет нечто вроде проклятия.

– Ага, думаю, ты прав.

– Будда, бог, общество, что угодно: в любом случае совершить проступок труднее, если все верят, что есть некая общность, которая наблюдает за тобой и судит твои дела. С помощью «Тени греха и возмездия» я создам нового вездесущего наблюдателя.

– Как?

– Ты слышала про «людей-собак»?

– Конечно. А… так это твоих рук дело? Но зачем тебе такой окольный путь, если у тебя есть «шкатулка», которая умеет делать что угодно? Почему бы тебе с самого начала не пожелать, чтобы все люди вели себя этично?

– Я реалист, так что мои желания ограничены.

– Хмм? Бедный мальчик. О, кстати, если другие тоже могут пользоваться этой силой, чтобы управлять людьми, обязательно найдется кто-нибудь, кто будет ей злоупотреблять, я права?

– Возможно, но сейчас такая проблема не стоит.

– Ты так думаешь?

– Я не собираюсь создавать [повелителей] направо и налево. Силу подчинять других невозможно заполучить без согласия кого-то, кто уже [повелитель]. Сейчас я единственный [повелитель]. Вообще-то ты первая узнала, что «Тень греха и возмездие» может быть разделена.

– О, какая честь, – саркастично заявляет она. – Но это означает, что я смогу создавать новых [повелителей], если ты сделаешь меня [повелителем], так? А ты не потеряешься, когда число пользователей начнет расти по экспоненте?

– [Повелители] не будут передавать эту силу всем подряд. Когда сама ее получишь – поймешь, почему.

– Пойму, почему, хех… ну, даже если и так, ты все равно меня не убедил, что этой силой никто не будет злоупотреблять.

– Ты связана с другими через чувство вины. Если ты сама сознаешь, что злоупотребляешь «шкатулкой», ты будешь чувствовать вину. И эти чувства передадутся другим – особенно [повелителям].

– Хуууу. Стало быть, все вроде как под колпаком друг у друга.

Она вновь поджимает губы. Аа, вспомнил – это у нее привычка такая.

– Ну, кажется, поняла. Но, Омине-кун, скажи мне, зачем ты потратил свою «шкатулку» на это? По-моему, ты был бы гораздо счастливее, если бы был честен с собой насчет собственных желаний.

– …

Хотел бы я, чтобы мне не пришлось ей рассказывать, но мне нужно ее сотрудничество.

Я открываю рот и дотрагиваюсь до одной из своих серег.

– Я ненавижу людей, у которых нет мозгов.

– Ну, я их тоже не люблю, и, полагаю, любой, у кого мозги есть, согласится.

– До определенного момента в своей жизни я верил, что судьбы рушит осознанное зло. Думал, что злодеи виновны в бедствиях хороших людей. Но я ошибался. Счастье других крадут безмозглые идиоты, именно они рушат чужие судьбы. Не злые люди – а дураки, ходячее дерьмо, которое не понимает, насколько сильную боль их эгоизм причиняет другим.

Возьмем, к примеру, обычного магазинного воришку. Из-за убытков, которые причиняет его воровство, магазин может закрыться. Кто-то из персонала может не найти новую работу, и его или ее семья развалится от безденежья. Если вор думал обо всем этом, но продолжает воровать, значит, он злой человек. Но к большинству воров это не относится. Они смутно догадываются, что воровать плохо, но все равно воруют, чтобы ублажить себя. Они даже не думают, какой вред наносят другим своими действиями, и потому с легкостью уничтожают жизни людей.

– Омине-кун, – сейчас у Синдо очень серьезный вид. – Твое собственное счастье тоже кто-то так вот украл, да?

У меня нет желания отвечать на этот вопрос.

– Когда «Тень греха и возмездие» повлияет на мир достаточно сильно, люди будут лучше сознавать свои грехи. По этой причине я и вожусь так с «людьми-собаками». Когда все будут думать над смыслом понятия «вина», они станут этичнее. Массы начнут думать о последствиях своих поступков. Они перестанут совершать преступления. И тогда трагедий станет меньше.

– Ты думаешь, все будет так гладко?

– Кости брошены. Пути назад нет.

Синдо глядит на меня оценивающе.

– Но скажи… правда твое… – тут она обрывает себя. – …Не, забудь. Ммм, на мой взгляд, эта «Тень греха и возмездие» – довольно умная система, и то, что ты делаешь, очень интересно, но, как я уже упоминала, мне не кажется, что ты подходишь для этой работы.

– В таком случае как насчет оценить меня?

– Мм?

– Я собираюсь дать тебе силу [повелителя] прямо сейчас. Чтобы [управлять] [рабом], ты должна полностью принять на себя его грех. Я передам тебе… да, десять грехов, в том числе грехи некоторых твоих одноклассников.

– Значит, ты дашь мне право [управлять] этими десятерыми? Не вполне понимаю, как эта сила поможет мне «оценить» тебя.

– Скоро поймешь.

– …Пфф. А ты уверен? Я ведь еще с тобой не согласилась, так что даже после получения этой силы могу отказаться сотрудничать?

– Если даже после того, как ты оценишь меня, ты по-прежнему будешь считать, что я не достоин твоего сотрудничества, я не буду возражать. Но если ты меня признаешь, ты будешь сотрудничать – никаких «если», «и» и «но».

Синдо кивает и провокационно улыбается – словно имеет дело с избалованным ребенком.

– Ладно, договорились! Я решила. Если я тебя признаю, я буду помогать тебе с твоим планом!

– Не забудь этого обещания!

– А, но только не пытайся читать между строк, хорошо? У меня уже есть мальчик, который мне нравится.

Она продолжает отпускать глупые шуточки; я не могу удержаться от смеха.

Последний раз, когда она связалась со «шкатулкой», ее довели до убийства – и тем не менее она сейчас так спокойна.

Думаю, она уверена, что не признает меня. Наверняка она считает, что не может проиграть моей «шкатулке».

– …Хех.

Не задирай нос, Синдо!

Я заставлю тебя пожалеть, что ты так самонадеянно приняла эту сделку. Я одолею тебя, я покажу тебе, кто из нас двоих достойнее! Я возьму тебя под контроль в буквальном смысле, ты мне еще будешь ноги лизать.

Легкая улыбка появляется у меня на губах. Я закрываю глаза.

И в то же время я закрываю себя.

Я шарю среди множества мыслей, дремлющих внутри меня.

Стать [повелителем] – значит, еще и приручить этих монстров, «тени греха» моих [рабов], которым никогда не надоедает бесноваться и пробовать разорвать тело своего хозяина на части.

Синдо, способна ли ты на это?

– Синдо.

– Да?

– Никогда не теряй веру в людей.

Я хватаю ее за голову и просовываю ей в рот указательный и средний пальцы – вместе с «тенью греха».


Проглотить грех – все равно что проглотить самый грязный кусок человеческой души, да еще смаковать его.

Когда я впервые проглотил чужой грех, мне показалось, что моя кровь вся стала зеленой и страшно смердит. У меня даже было ощущение, будто от этой грязной крови, текущей по моим жилам, мои клетки начинают гнить. Средь бела дня я галлюцинировал, что разлагаюсь, точно зомби. Кончики пальцев воняли дерьмом; я боялся, что на меня слетятся навозные мухи. Вот как сильно я страдал.

Но, может, Синдо удастся проглотить такой грех без особых проблем.

Вдруг только слабые чувствуют эту боль; а Синдо сильная, так что, может, на нее это и не повлияет.

Если так, то я проиграл. Придется оставить все попытки привлечь ее на мою сторону.

Конечно, мой план все равно будет выполняться, но это поражение будет иметь тяжелые последствия. Мало того, что я лишусь ее силы; хуже другое – я начну сомневаться, действительно ли я гожусь на эту роль.

Поэтому…

– Уу, аа, АААААААААААААААААААААА!!!

…от ее душераздирающего вопля у меня камень с души свалился.

– Аа, угг, АААА! НЕЕЕТ! Прекрати, какого черта! Грязь-грязь-блин-аййй-АЙЙЙ-АААРРРР-мерзость-блин, что за мерзость, сдохни, сдохни, такие не имеют права жить!

Но главная истина, которую она сейчас узнала, еще хуже даже, чем эта ненависть.

– Но! Но! …Человек. Это просто… обычный… человек…

Да, вся эта гадость исходит от обычного человека, который живет за углом. Он не преступник, не злодей – самый обычный человек, которого Синдо, может, даже знает и с которым она в хороших отношениях.

Люди совершают грехи, просто живя.

Большинство из нас привыкли к этим грехам, сами того не сознавая. Все мы по натуре эгоисты и индивидуалисты, и потому мы прощаем себя. Со стороны наши грехи выглядят просто ужасно, но мы с готовностью принимаем их и не жалуемся – мы привыкли к нашей собственной мерзости. Если без обиняков: каждый, абсолютно каждый человек ужасающе снисходителен к самому себе.

Мы, люди, просто отвратительны.

И потому мы раним других, просто живя.

Глядя с прищуром на корчащуюся Синдо, я бормочу:

– Еще девять.

Я снова хватаю ее за голову и собираюсь заставить ее проглотить следующую тень, но Синдо внезапно хватает меня за волосы; ее лицо совершенно багровое.

– Отвали от меня! Ты… что ты хочешь со мной сделать?

– Ты хочешь, чтобы я прекратил?

Синдо яростно смотрит на меня сквозь слезы в глазах.

– Конечно, хочу! ДЕВЯТЬ?! Да я и одного больше не вынесу!

– Но у меня их девятьсот шестьдесят семь, – ошарашиваю я ее. – Говорю тебе: на мне уже девятьсот шестьдесят семь грехов.

Синдо лишилась дара речи.

– Т-… – тут ее прерывает приступ кашля. Все еще враждебно глядя на меня, она наконец продолжает: – Ты взял девятьсот шестьдесят семь этих штук?

Затем она, рассмеявшись, мотает головой.

– Ха-ха, не может быть! Твой рассудок просто не вынес бы такого! Если только ты не готов уничтожить самого себя!

– Да. Ты все правильно поняла.

– Чего?

– Я знаю, что мое уничтожение неизбежно. Я могу сойти с ума, откусить себе язык и умереть в любой момент.   К о   в с е м у   э т о м у   я   г о т о в.

Меня ждет жалкий конец. Никто меня не будет хвалить, никто не будет уважать, я получу лишь брань. Люди будут отворачиваться от моих кошмарных останков, зажимать носы от вони. Может, пинком сбросят меня в канаву. Вот и все.

Но я готов к этому.

Чего бы это мне ни стоило, я сотру с лица земли всех идиотов.

Синдо медленно разжимает руки.

– Я не против умереть, если мне удастся продвинуться хоть немного. Тогда мою работу продолжат мои союзники. Вот почему я создавал «шкатулку» так, чтобы ее можно было делить с другими. Даже если я умру, я завещаю «Тень греха и возмездие» другим. Пока я не откажусь от «шкатулки», система будет работать. Когда система запустится на полную мощность, не страшно будет, даже если я умру.

– Что…

– Ну как? – фыркнул я. – Мой калибр больше твоего?

Глядя мне прямо в глаза, она выпускает мои волосы.

Быстрым движением руки вытирает глаза, делает глубокий вдох и успокаивается.

Ее глаза вновь смотрят остро. Приподняв уголок губы, она заявляет:

– …Я приму еще девять. Я ведь обещала.

– Тебя это устраивает?

– Разумеется, нет! Но я держу свои обещания, и я верю, что могу сделать все.

Ее ухмылка просто пугающая.

– Прими мое уважение, Дайя Омине! Я буду поддерживать твой план до последнего вздоха!


♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 16.13 ♦♦♦

Так.

Это неожиданный поворот событий, так что давайте для начала разложим факты по полочкам.

В какую ситуацию я угодил?


Я   з а т о ч е н   в   к и н о т е а т р е.


Меня зашвырнуло в кинотеатр. Здесь все так стерильно и безжизненно, что даже воздух кажется странным; естественно, я чувствую себя не в своей тарелке, мне даже страшновато.

– …

Вспомним, что привело меня к моему нынешнему положению.

Вместе с Синдо я начал брать под контроль школу.

Синдо как-то спросила меня, есть ли в этом смысл. Да, никакого стратегического преимущества мы не получим от того, что возьмем школу под контроль и сделаем ее своей базой. Однако этот шаг был абсолютно необходим с психологической точки зрения: раз я не в силах окончательно порвать со своей слабостью, мне нужна некая церемония, во время которой я навсегда сделаю ручкой моей «повседневной школьной жизни».

Победить Отонаси, которая умеет чувствовать «шкатулки»; победить Кадзуки Хосино, злейшего врага «шкатулок»; и расстаться с Коконе Кирино, символом моей повседневной жизни – вот ритуалы, которые мне необходимо выполнить. Я даже уже решил, в каком порядке я буду их выполнять. 999-м человеком, которого я возьму под контроль, будет Мария Отонаси, тысячным – Кадзуки Хосино и тысяча первым – Коконе Кирино.

После этого я начну массовое производство «людей-собак».

И тогда я с помощью своей «шкатулки» изменю мир.

Мы брали школу в свои руки в хорошем темпе; все шло настолько гладко, что даже немного пугало.

Странно было, что Кадзу и Отонаси, прекрасно зная, что я «владелец», ничего не предпринимали. Естественно, я ожидал, что они будут препятствовать мне с того момента, когда я вернулся в школу.

Но они этого не делали.

Я видел их вместе, но они лишь смотрели на меня издалека. Кадзу меня просто игнорировал; Отонаси, хотя и вроде как беспокоилась обо мне, ничего не предпринимала. Возможно, ее Кадзу удерживал.

Он подошел ко мне лишь после того, как я сделал 998-м [рабом] Юри Янаги.

– А ты не торопился.

Уроки закончились, мы были в библиотеке.

Я только что сделал [рабом] Юри Янаги на глазах у всех. Ничего страшного, поскольку Синдо перекрыла вход в библиотеку, а тех, кто здесь находился, я уже подчинил.

Янаги из-за греха убийства просто места себе не находила. Кадзу кинул на нее короткий жалеющий взгляд и хмуро уставился на меня.

К моему удивлению, он прятался в библиотеке один.

Впрочем, если подумать, это совершенно логично.

Кадзу больше не полагался на Отонаси. Он бы ей даже приблизиться к «шкатулке» не позволил. Должно быть, он как-то сумел убедить ее оставаться в роли пассивного наблюдателя.

– Дайя, – обратился он ко мне и улыбнулся. – Надеюсь, ты готов?

При виде его улыбки я не смог скрыть удивления.

Она была так похожа на чарующую улыбку «О».

Это вывело меня из равновесия. Я принялся размышлять о значении этого сходства. А Кадзу тем временем подошел вплотную.

Мягким, сладким голоском, словно соблазняя девушку, Кадзуки Хосино прошептал мне на ухо:

–   Я   р а з д а в л ю   т е б я.


И как только я услышал эти слова, я очутился внутри кинотеатра.

Совершенно необъяснимое явление.

Я сразу понял:

…это «шкатулка».

Чья?

– …Только не говорите мне, что…

Рассмотрев ситуацию, я с легкостью пришел к выводу. Более того, я уже думал о таком сценарии.

И все же не могу заставить себя его принять.

Ведь Кадзу всегда презирал «шкатулки». Больше всех он ненавидел «О», которым восхищаются практически все остальные.

Способен ли он прибегнуть к помощи «шкатулки», чтобы противостоять мне?

– Нет…

Я неправ.

Он не пытается противостоять мне.

Атакуя мою «шкатулку», он защищает Марию Отонаси.

И   д л я   э т о г о   К а д з у к и   Х о с и н о   с а м   в о с п о л ь з о в а л с я   «ш к а т у л к о й».

И он бросил меня в эту кинотеатроподобную «шкатулку».


В кинотеатре, где я очутился, несколько экранов. Сдается мне, это «мультиплекс». Он здорово напоминает мультиплексы, какие есть в каждом крупном торговом центре, – возможно, из-за того, что «владелец» – Кадзуки.

Несмотря на уверенность, что это бесполезно, я все же поискал выход. Но, разумеется, не нашел. Коридор, выстланный идеально чистой красной ковровой дорожкой, изгибался бесконечной дугой. Если бы у меня был план этажа, думаю, я бы обнаружил, что коридор имеет форму идеального кольца. В стенах коридора я обнаружил четыре двери, ведущие в зрительные залы. Все залы абсолютно одинаковы: размер экрана, размер самого зала, количество сидений – вообще все.

И ни души.

Я пришел к выводу:

Я пленник этой кинотеатроподобной «шкатулки».


Итак, я разобрался со своими мыслями, и сразу возникли новые вопросы.

Что делает эта «шкатулка»? Что должно произойти дальше?

Гляжу на цифровое информационное табло передо мной. На табло написано, какие фильмы идут, когда и в каких залах.


ЗАЛ №1. «Прощай навсегда» (16.30 – 18.00)

ЗАЛ №2. «В 60 футах и 6 дюймах друг от друга» (18.30 – 20.00)

ЗАЛ №3. «Повтор, сброс, сброс» (20.30 – 22.00)

ЗАЛ №4. «Пирсинг в 15 лет» (22.30 – 24.00)


Каждый фильм идет полтора часа, перерыв между фильмами 30 минут. Это значит, что начинаются они ровно через два часа один после другого. Последний фильм заканчивается сегодня, 11 сентября, в полночь.

Значит ли это, что я должен посмотреть их все?

Кидаю взгляд на часы. 16.24. Достаю мобильник (сигнала, кстати, нет) и проверяю время еще раз. На дисплее те же цифры. Впрочем, я же в «шкатулке»: время – весьма гибкая штука, оно может вовсе не соответствовать тому, что творится в реальном мире.

Однако вполне разумно предположить, что первый фильм, «Прощай навсегда», начнется именно тогда, когда на моих часах будет заявленное время.

– …

Что мне делать?

Кадзу, думаю, рассчитывает, что я посмотрю фильмы.

С другой стороны, если я их не посмотрю, то так и не пойму, что он затевает. Я не смогу выработать встречную стратегию, а это пойдет на пользу плану Кадзу.

Смотреть ли мне фильмы, чтобы получать информацию? Или же игнорировать их в попытке сопротивляться «шкатулке»?

Моя внутренняя борьба в итоге оказалась совершенно бессмысленна.


Раз – и я сижу перед экраном.


Меня вновь телепотировало. При мысли о чрезмерном увлечении столь сверхъестественными явлениями я вздохнул.

Ситуация, в которую я угодил, становится яснее. Меня не принуждают смотреть фильм. Если я захочу, то смогу встать и уйти.

Т о л ь к о   я   н е   х о ч у.

Нахлынувшая на меня апатия не имеет никакого отношения к моей силе воли. Скорее всего – да нет, наверняка – это работа «шкатулки».

Для начала попробуем посопротивляться силе, приковывающей меня к креслу. Нельзя сказать, что я не могу двигаться. Я вполне могу встать. Однако, встав, я тут же ощущаю ужасающую вялость – почти как если бы у меня был жар. Стоять долго просто невозможно – никаких сил не хватает.

Сопротивляясь навалившейся летаргии, я оглядываюсь.

Что происходит?

В о к р у г   м е н я   л ю д и.

И не просто несколько человек – понятия не имею, откуда они взялись, но зал набит битком, как любой нормальный кинозал во время вечернего сеанса.

Харуаки тоже здесь.

И Кодая Камиути я вижу, хотя он уже мертв.

Всех здесь я не знаю – некоторых я раньше только видел, других даже и не видел никогда.

…Что здесь делает Камиути? Почему выбрали всех этих людей? Если «шкатулка» собирает моих знакомых, почему некоторых из присутствующих я совершенно не знаю?

Их лица неподвижны, как маски. Скорее всего, это безжизненные болванчики. Кадзу явно перестарался с этими своими устрашающими спецэффектами. Сперва я действительно немного испугался, но именно потому, что Кадзу переборщил, я быстро успокоился и понял, что это все дым и зеркала.

Я продолжаю наблюдать за ними с близкого расстояния, пытаясь найти какой-то общий знаменатель,– но взамен обнаруживаю нечто новое и непонятное.

– Это еще что за хрень?

В последнем ряду, в правом углу зала сидит нечто… нет, неправильно говорю. Не нечто там сидит, а ничто.

В кресле сидит –   н е п р о г л я д н о - ч е р н а я   д ы р а   в форме человека.

Абсолютная чернота.

Эта дыра совсем не такая, как тень.

Если пытаться дать ей имя – самым подходящим будет «бездна».

Страшненькая штука; невольно я морщу бровь – и теряю волю сопротивляться апатии, приковывающей меня к креслу.

– !..

Наконец я замечаю ее

…девушку, сидящую рядом со мной.

– …Рино.

Миюки Карино.

Бывшая девушка убитого мной Кодая Камиути.

Моя подруга детства, жившая со мной по соседству.

Подруга детства, с которой я никогда уже больше не заговорю.

– …Уггг…

Как и все остальные безжизненные куклы, она сидит с пустым лицом и никак на меня не реагирует. Но я не могу убедить себя, что она такой же объект, как и остальные. Из-за того, что я сижу рядом с ней, я поневоле вспоминаю прежнего себя.

Прежде чем я успеваю взять свои чувства под контроль, раздается звонок, оповещающий о начале фильма.

Наполовину машинально я поворачиваюсь к экрану.


Я вижу совершенно непримечательную гостиницу.

Быть может, именно из-за того, что жертва того ужасного происшествия сидит рядом со мной, я сразу узнал это здание?

К Рино, ученице средней школы, приближаются похотливо улыбающиеся мужчины. Белая как мел, она убегает в ванную, достает мобильник и начинает дрожащим руками набирать сообщение.

Несколько секунд спустя она отсылает мэйл – мне.

Сцена меняется.

Черноволосый парень сидит за письменным столом у себя дома и занимается.

Камера фокусируется на «мне» времен средней школы.

Мой мобильник вибрирует, я его открываю. Перед моими глазами мэйл, который только что послала Рино.

Аа, вспоминаю, что тогда произошло.

Сначала я ей не поверил. В первую очередь из-за того, что Рино вечно что-то откалывала. Но главное – я тогда был наивен и просто представить себе не мог, чтобы моя подружка стала жертвой такой гнусности. Я не верил, что преступления, совершаемые в мире, когда-нибудь коснутся меня лично; преступления были только в телевизоре и ко мне ни малейшего отношения не имели.

«Да наверняка это розыгрыш. Но что если она и правда в беде?» – так я-на-экране бормочу и набираю ее номер.

«Эй, Рино?»

«Д-дай-тян, помоги…»

Голос Рино дрожит, а на заднем плане я слышу мужские голоса.

«Эй! С кем это ты там разговариваешь?!»

Удар – звон разбитого стекла – вопль Рино.

Разъединение.

Только тогда я понял, что наделал. Своим бездумным звонком Рино я только ухудшил ее положение. Отчаянно стараясь сохранять спокойствие, я сразу позвонил в полицию.

Наконец мне позволено оторвать взгляд от этого отвратительного фильма и взглянуть на фальшивую «Миюки Карино» возле меня.

Нечего и говорить, что ее лицо по-прежнему бесстрастно.

Но все в ней выражает немой укор.

Лишь тут до меня доходит, что общего у всех зрителей в зале.

Они актеры. Харуаки и Камиути – оба играют свои роли. Аа, кажется, те типы, что набросились на Рино на экране, тоже здесь.

Мы с Рино – главные звезды, разумеется.

На сидящей рядом со мной Рино незнакомая школьная форма. Видимо, форма старшей школы, куда она сейчас ходит.

…Понятно. Значит, она смогла поступить в старшую школу.

Когда я пошел в старшую школу и начал жить один, я порвал со всеми среднешкольными связями, за исключением Харуаки и Кири. Вот почему я был даже не в курсе, смогла ли Рино стать старшеклассницей после той травмы, что она получила.

Я снова отвожу от нее взгляд.

Я хочу отвести взгляд от всего, что я вижу.

Но сила этой «шкатулки» заставляет меня смотреть.

Против воли мой взгляд возвращается к экрану.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––…

Рино плачет и отчаянно бьется на кровати гостиничного номера.

От каждого кадра мне хочется реветь белугой.

Это не фильм – это всего лишь эпизоды моего прошлого.

Моего прошлого глазами Рино.

То, что ее бросили в гостинице; то, что мы с Харуаки приехали ей на выручку слишком поздно; то, что все с того дня начало рушиться, – жестокая реальность, которую я принужден видеть.

Это –

Это – теперь понимаю –


Э т о   д е м о н с т р а ц и я   м н е   м о и х   г р е х о в.


Едва я это осознал, как моя совесть впилась в меня.

Моя «Тень греха и возмездие» готова взбунтоваться.

– Гннх!

Понятно, Кадзу! Вот, значит, каков твой план!

Т ы   х о ч е ш ь,   ч т о б ы   я   у н и ч т о ж и л   с а м   с е б я.

Он зашвырнул меня в этот кинотеатр, который показывает мое прошлое, чтобы я сломался под тяжестью собственных грехов. Из-за того, что мне приходится выносить «Тень греха и возмездие», я и так уже на пределе. И, поскольку мое положение довольно шаткое, Кадзу может меня раздавить, не подвергая себя опасности. Ему надо только чуть-чуть меня подтолкнуть, и я сам свалюсь с каната, по которому иду.

Бесчисленные «тени греха» во мне словно с цепи сорвались. Они надеются, что я сломаюсь. Они облизывают губы, предвкушая, как я сорвусь в пропасть. Они хотят разгрызть мои кости и сожрать меня, когда я попаду к ним в зубы.

Блин, хоть это и моя собственная сила, но все же – что за сборище тупых шавок. Не понимают, кто их хозяин.

Пока я тру раскалывающиеся от боли виски, в моем поле зрения появляется фальшивая Рино.

По идее, она должна быть безжизненной куклой, однако сейчас она смотрит на меня не мигая.

В упор.

В упор.

Она смотрит на меня в упор.

– …Что?

Я спрашиваю, хотя прекрасно знаю, что она не ответит.

– …

Рино смотрит на меня. Не мигая. Не произнося ни единого слова.

Я знаю. Она предмет. Ловушка, созданная «шкатулкой».

И все же я не могу удержаться от того, чтобы заговорить с ней.

– Ты хочешь сказать мне, что ненавидишь меня, или что?

– ……

Рино смотрит на меня. Не мигая. Не произнося ни единого слова.

– Конечно, ненавидишь, правда же? А я совершенно искренне желаю, чтобы я тогда не пришел к тебе на выручку! Чтобы я не обращался с тобой так ласково! Чтобы ты покончила с собой после того, как тебя изнасиловали те подонки!

– ………

Рино смотрит на меня. Не мигая. Не произнося ни единого слова.

– Да, ты меня слышала! Почему бы тебе не покончить с собой? Как ты смеешь жить так бесстыдно? Разве я тебя не учил, что таким, как ты, должно быть слишком стыдно, чтобы продолжать жить?

– …………

Рино –

Нет, все до единого в зале смотрят на меня. Не мигая. Не произнося ни единого слова.

…Смотрят осуждающе.

«Перестань уже».

Слова, которые я только что услышал, произнес актер на экране.

«Перестань придумывать оправдания, перестань убеждать себя, что она заслуживает, чтобы ей причиняли боль!»

С Рино говорю я-из-того-времени.


Переход к следующей сцене.

Рино пишет на фотографии красной ручкой.

«Сдохни, Коконе Кирино! Сдохни! Сдохни!»

Уже вся фотография усилиями Рино стала красной, словно Коконе в крови.


– …

Я едва удерживаюсь от того, чтобы сдаться.

Но тем временем – я и не заметил, когда – «бездна» в зрительном зале подобралась чуть ближе.


Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Сцена 2. В 60 футах и 6 дюймах друг от друга

Бейсбольное поле, день

Финальный матч локального турнира по бейсболу подходит к концу. Девятый иннинг. Два игрока в ауте, первая и третья базы заняты. Счет 1-2: один бол на два страйка. Одна из команд выигрывает 3:2.

ХАРУАКИ УСУЙ, ученик средней школы, стоит в бейсбольной форме на питчерской горке. Он вытирает пот со лба и ждет сигнала от кетчера.

ХАРУАКИ (монолог)

Он просто супер.

Уловив сигнал, он кивает.

ХАРУАКИ (монолог)

Я только из-за него остаюсь в команде и терплю мрачные взгляды тренера.

Он становится в стойку для подачи.

ХАРУАКИ (монолог)

Я видел кучу игроков старшей лиги, у которых хорошие перспективы попасть в большую лигу[3]. И некоторые из них наверняка попадут. Но я никогда не воспринимал их как угрозу: для меня лучше всех он.

Он делает глубокий вдох.

ХАРУАКИ (монолог)

Каждое его движение просто прекрасно. Всякий раз, когда я смотрю на его игру, я поражаюсь. Не могу избежать чувства неловкости и мыслей, а есть ли у меня качества настоящего игрока.

Он поднимает ногу.

ХАРУАКИ (монолог)

Я стал так хорошо играть, что все элитные бейсбольные школы пытаются меня заманить. Фантазия любого мальчика, фанатеющего от бейсбола, – встать на питчерскую горку стадиона Косиэн – из мечты превратилась в цель. Казалось, еще чуть-чуть – и я смогу стать профи.

Он замахивается для подачи.

ХАРУАКИ (монолог)

Но с самого начала своих занятий бейсболом, еще в младших классах, я всего лишь подражал ему.

Он швыряет сильный фастбол.

Бэттер машет битой и промахивается.

Увидев, как мяч попадает точно в ловушку кетчера, ХАРУАКИ восторженно кричит и вскидывает кулак.

ХАРУАКИ (монолог)

Поэтому я даже подумать не могу о том, чтобы когда-нибудь его превзойти.

Кетчер снимает маску. Появляется улыбающееся лицо ДАЙИ.

Он тут же бросается к горке и прыгает в объятия ХАРУАКИ. Через несколько секунд подбегают остальные члены команды и тоже начинают бурно радоваться.

ХАРУАКИ

Уаа, Дайян, отцепись от меня. Я совершенно не в настроении обниматься с парнями! И, блин, ты же весь потный!

Однако, хоть он и жалуется, на лице его счастливая улыбка.

ДАЙЯ

Не волнуйся, ты еще более потный, и от тебя воняет, как из конюшни!

ДАЙЯ тоже улыбается.

ХАРУАКИ

Ч-ЧТО?! Тогда дай мне быстро какой-нибудь «Акс»! Не хочу, чтобы наша миленькая тренерша меня отшила! Я собираюсь подарить ей мяч, который выиграл игру, и скажу ей, что я подавал только ради нее! Она будет моя, я и глазом не моргну!

ДАЙЯ

Ха-ха, какая жалость, что ее не существует, э?

Игроки выстраиваются в шеренгу.

ХАРУАКИ (монолог)

Однажды я попросил знакомого скаута оценить его игру.

Они склоняют головы.

ХАРУАКИ (монолог)

Я хотел и в старшей школе быть в той же команде, что и он.

Игроки направляются к трибунам.

ХАРУАКИ (монолог)

Но его реакция была вялой. «Для своего возраста он неплох, но у него небольшой потенциал, потому что он слишком привык к своей доморощенной технике. Не знаю, сможет ли он стать игроком основы, но добиться стипендии как бейсболисту ему будет очень трудно». Вот как скаут его оценил. Да, атлетические данные у Дайи ужасные. Он мне уступает и в спринте, и в состязаниях на силу, и вообще в атлетизме. Но я все равно верил, что его потенциал позволит ему компенсировать эти недостатки.

Они кланяются зрителям.

ХАРУАКИ (монолог)

Скаут, конечно, мог ошибаться. Но я знаю, что, объективно говоря, Дайя не так уж хорошо играет в бейсбол. Аах… быть может, я это всегда знал. Может, вовсе не его игра меня ошеломляла. Может, я уже превзошел Дайю в смысле потенциала и способностей. Но иерархия, которую я сам для себя установил, никогда уже не изменится, даже если я стану звездой взрослой лиги.

На трибуне стоит КОКОНЕ. Она радуется со слезами на глазах. Ее взгляд прикован к ДАЙЕ.

ДАЙЯ улыбается ей неловко, но ласково.

ХАРУАКИ (монолог)

У Дайи по-прежнему главная роль.

Наблюдая, как те двое смотрят друг другу в глаза, ХАРУАКИ жизнерадостно улыбается.

ХАРУАКИ (монолог)

Поэтому я отказался от своей первой любви.


♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 18.00 ♦♦♦

«Фильм "Прощай навсегда" окончен».

Никаких титров. И тут же я оказываюсь перед информационным табло. Очередной телепорт.

Глядя на пустое фойе, я криво улыбаюсь.


«Я   р а з д а в л ю   т е б я».

Теперь понятно.

Он безжалостен, как и подразумевают его слова.

Кадзу лезет своими пальцами в шрамы моего прошлого. Он втирает соль в заново открывшиеся раны и раздирает их – ради того, чтобы уничтожить мое «желание».

Черт, он становится жестоким.

– …

Постойте-ка. Кадзу нарочно атакует меня. Почему я воспринимаю всерьез все, что он мне показывает?

Эти фильмы – они вообще правдивы?

Да – то, как это происшествие выглядело на экране, согласуется с моими воспоминаниями. Но, поскольку фильм был показан с точки зрения Рино, там есть детали, в достоверности которых я не могу убедиться.

Эти детали вполне могут быть выдуманы. И насколько точно показано эмоциональное состояние Рино, я тоже никогда не узнаю. Это только Рино знает.


– Похоже, вы пропустили серьезный удар, не так ли?


Захваченный врасплох раздавшимися поблизости словами, я поднимаю голову.

– …Ты кто?

Передо мной стоит незнакомая девушка с длинными волосами. На ней чистенькая униформа, как у продавщицы в универмаге. Вокруг шеи намотан шарф. На глаз, она моих лет.

– Рада познакомиться. Меня зовут «А», к вашим услугам. Я ваш гид в этом кинотеатре.

«А» окутывает аура достоинства, не вяжущаяся с ее возрастом. Впрочем, «достоинство» – немного не то слово; мне она кажется очень неприятной. Если она убьет кого-нибудь, то лишь безразлично улыбнется и бровью не пошевелит, настолько она выше всего этого; вот такого типа ее надменное «достоинство».

Более того, она ужасающе прекрасна – даже прекраснее, чем Мария Отонаси, от красоты которой офигевают все.

– …«А»? Что за идиотство. Кто ты? И зачем ты здесь?

– Я искусственная личность, принадлежащая этой «шкатулке», «Кинотеатр гибели желаний». В реальности я не существую.

Короче, она то же, чем был Нойтан в «Игре бездельников»?

Нойтан, теперь эта девица; интересно, это правило такое, что ли, что у всех гидов дерьмовый характер?

– Искусственная личность, да? Значит ли это, что ты будешь настолько любезна, что разъяснишь мне принцип работы этой «шкатулки»?

– Как пожелаете.

– Тогда давай закончим с этим делом побыстрее. Какова функция этой «шкатулки»?

– У нее ровно одна цель: раздавить вашу «шкатулку». Подборка фильмов – «Прощай навсегда», «В шестидесяти футах и шести дюймах друг от друга», «Повтор, сброс, сброс», «Пирсинг в пятнадцать лет» – рассчитана на то, чтобы заставить вас отказаться от «шкатулки», Омине-сама.

Я ожидал такого ответа, но все равно меня немного раздражает, что мне это говорят так прямо. Да и с чего мне быть довольным, если мне заявляют, что пытка продолжится.

– Далее. Вы, возможно, сейчас задаетесь вопросом: в фильме «Прощай навсегда» точно ли воспроизведены события прошлого? Ответ на этот вопрос: нет, не точно.

– Что?

Зачем ей говорить мне это? Даже если она сказала правду – как только я это узнал, мой стресс тут же улегся. А это совершенно не сочетается с назначением «шкатулки».

– Вы, похоже, сомневаетесь, Омине-сама, но позвольте вас заверить, что этот факт не послужит вам утешением. Фильм «Прощай навсегда» сделан в полном соответствии с воспоминаниями Миюки Карино. Мой ответ технически верен, поскольку человеческая память со временем теряет точность, и воспоминания искажаются.

Понятно. Если фильм соответствует воспоминаниям Рино, это значит, что она по-прежнему в обиде на меня. Ха, это настолько несмешно, что даже смешно.

– …Для начала – я вообще могу верить в то, что ты мне говоришь?

– Я устроена так, что могу говорить только правду.

– А ты можешь доказать, что это правда?

– Доказать такое будет очень трудно. Боюсь, я могу лишь просить вас мне верить. Приношу свои извинения.

…Ну да. Признаю, глупый был вопрос.

Но как бы вежливо она ни говорила, сколько бы она ни извинялась, – не чувствую в этой «А» ни намека на покорность. Наоборот, ее вежливые манеры выглядят почти насмешкой. Почему Кадзу сделал проводником такую отвратную девицу? Ему что, нравятся такие? Если подумать, у Отонаси похожий характер… впрочем, тут он явно перестарался.

…Мм, а, вот оно в чем дело.

– …Я кое-что заметил.

– Что именно вы заметили?

–   Т ы   «О»,   н е   т а к   л и?

«А» молчит.

– Нойтан, талисман «Битвы за трон», был отражением извращенного характера Камиути. Но глянь на характер Кадзу. Вряд ли он создал бы такого неприятного персонажа, как ты. Так почему ты здесь? Есть два варианта. Первый – эта «шкатулка» принадлежит не Кадзуки Хосино. Второй – ты сюда пробралась.

После моего объяснения аура «А» меняется резко. Ее улыбка становится слишком хорошо знакомой.

– Я впечатлен, честно.

Перепутать с чем-либо эту улыбку невозможно.

Передо мной стоит «О».

– Не ожидал, что ты определишь мою истинную суть так быстро. Я собирался играть роль твоего гида немного дольше.

– …Зачем ты это делаешь?

– Эта «шкатулка» слишком сильна для тебя. Я опасался, что у тебя не будет шансов противостоять ей, и потому решил снабдить тебя кое-какой дополнительной информацией.

– А какое тебе дело, если я проиграю? Ты же на стороне Кадзу?

– Мне нет дела, если ты проиграешь,   н о   я   н е   х о ч у,   ч т о б ы   т ы   п р о и г р а л   м г н о в е н н о.  Ты забываешь, что моя цель – наблюдать за Кадзуки-куном. Теперь, когда я наконец начал понимать его истинную натуру, я хочу собрать как можно больше данных! И поэтому я не хочу, чтобы Кадзуки-кун одержал такую легкую победу, понятно?

– Но что если я его одолею из-за того, что ты мне слишком сильно помог?

– Мне хотелось бы избежать такого исхода, но вообще-то меня оба варианта устраивают.

Похоже, «О» честен. Если подумать – во время «Игры бездельников» «О» сказал: «Кадзуки Хосино совершенно не берет в расчет мои прихоти». Если «О» действительно без разницы, выиграю я или нет, получается, что Кадзу правильно делает.

Впрочем, «О» явно настроен помогать Кадзу. Такие вещи он может говорить, только если уверен, что мне не победить.

– Если хочешь понаслаждаться зрелищем, тогда дай мне какую-нибудь информацию, от которой есть реальная польза! Пока все, что ты мне сказал, – что я проиграю, если не сбегу до конца последнего фильма сегодня в полночь.

– Конечно. Но не думаю, что человек, который так быстро меня раскусил, нуждается в какой-либо еще информации.

Он высокого мнения обо мне, хех.

Но это заявление – само по себе подсказка. По сути, «О» сказал, что у меня уже достаточно информации, чтобы победить «Кинотеатр гибели желаний».

– Что ж, поскольку ты меня разоблачил, думаю, я покину тебя на какое-то время.

– Без проблем, я так думаю?.. А, вот, я еще кое-что хотел бы у тебя спросить, прежде чем ты уйдешь: кто эта неприятная девушка, которую ты имитируешь? Актриса одного из будущих фильмов или кто?

– Нет, она с тобой вообще никак не связана. Вряд ли она появится в каком-то из фильмов. Но, конечно, я не случайно выбрал именно эту внешность.

С этими загадочными словами «О» отворачивается и удаляется.

Звук его шагов становится тише, потом исчезает.

Я вновь один.

Кидаю взгляд на часы. Сейчас 18.15. Четверть часа до начала следующего фильма, «В 60 футах и 6 дюймах друг от друга». Всего в моем распоряжении 5 часов 45 минут.

Визит «О» никак не изменил моего положения. Мои руки связаны, и Кадзу молотит меня как хочет. У меня есть оружие, «Тень греха и возмездие», но оно бесполезно, пока я торчу здесь в заточении. Я никак не могу отбиваться.

…Нет, погодите-ка. Я точно не могу отбиваться?

Кидаю взгляд на свою тень.

«Тень греха и возмездие» по-прежнему работает.

Использовать одну «шкатулку» внутри другой возможно. То, что Мария Отонаси однажды влезла в чужую «шкатулку» и все равно осталась «владельцем», доказывает это. Так что я по-прежнему «владелец» и [повелитель].

Но на ком ее применить? Я же здесь один. Здесь нет никого, на ком можно было бы использовать «Тень греха и возмездие».

–   …З д е с ь   н и к о г о   н е т?

Тогда где я могу кого-нибудь найти?

Ответ очевиден.

В н е   э т о й   «ш к а т у л к и»   у   м е н я   9 9 8   [р а б о в],   к о т о р ы е   м о г у т   с т а т ь   м о и м и   р у к а м и   и   н о г а м и.

– …

Пора заняться разработкой стратегии.

Как мне победить Кадзуки Хосино?

Я смогу выбраться отсюда, если уничтожу «шкатулку». Простейший способ – [управляя] моими [рабами], заставить их убить Кадзу.

Но это не будет истинной победой. Я хочу его одолеть, но я совершенно не хочу его убивать. Моя главная цель – сделать людей более этичными, а значит, мне нельзя совершать убийств, тем более – заставлять других совершать убийства. Это не имеет ничего общего с моей решимостью.

Если я его убью, возможно, я окажусь эмоционально раздавлен; тогда 998 теней греха сожрут меня изнутри, и я сойду с ума. Если окажется, что никакие другие методы не позволяют помешать «Кинотеатру гибели желаний» уничтожить мою «шкатулку», мне придется рассмотреть вариант убийства, но это абсолютно последнее средство.

Я должен убедить Кадзу отказаться от «шкатулки» добровольно.

Он атакует мое уязвимое место, мое прошлое. Я тоже должен ответить ударом по его уязвимому месту.

Слабое место Кадзу…

– …Ах.

Р а з у м е е т с я,   э т о   М а р и я   О т о н а с и.



Словно не желая давать мне время на размышление, «Кинотеатр гибели желаний» вновь телепортировал меня в один из зрительных залов.

Следующий фильм, «В 60 футах и 6 дюймах друг от друга», будет чистой пыткой.

Впрочем, на этот раз все будет не так плохо. Я ведь пригласил гостя, а грусть разделенная есть грусть утоленная.

– Ты согласна, Юри Янаги?

Юри Янаги сидит справа от меня с бледным лицом; она слишком занята, оглядываясь в замешательстве по сторонам, и не в состоянии ответить на мой внезапный неотвечаемый вопрос.

Я попытался призвать ее сюда, чтобы проверить предположение: как Мария Отонаси пролезла в «Комнату отмены», так и другие «владельцы» могут вмешиваться в чужие «шкатулки» и нарушать их работу. Конечно, выбраться отсюда невозможно, так что это билет в один конец.

– Э? Э? Это что, кинозал? Почему я вдруг оказалась здесь, я же была у входа?! Почему я сижу?!

Ничего удивительного, что она в шоке. Я к телепортации уже привык, а для нее это первый раз.

Однако объяснять все было бы достаточно напряжно, так что оставлю ее в неведении.

– Ты здесь, но показывают все равно только мое прошлое, вот как? Значит, эта «шкатулка» и правда рассчитана только против меня?

Что-то тут не так… но не могу уловить, что именно.

– Иг-гнорируют меня?.. Уаауааа! Кто они все?! У них как будто души высосало! Я боюсь!

Помолчи, я думаю.

– Заткнись, сука.

– С-сука?! Ты грубиян! И вообще, я воплощение невинности!

– Похоже, с тобой все в порядке, если ты еще можешь шутить.

– …Э? Это вообще-то… была не шутка… Ч-что? Неужели только я одна думаю, что похожа на невинную девушку?.. Но у меня же длинные черные волосы… постой, сейчас это неважно! Объясни мне, пожалуйста! Мм, а мальчик рядом с тобой – друг Кадзуки-сана, да?

– …Ага.

Рядом со мной сидит пустая оболочка Харуаки Усуя, который, похоже, будет звездой следующего фильма.

– Мне не хочется тебе что-либо объяснять, но запомни одно: не вздумай отпускать комментарии по поводу этого фильма – во время, перед, после – никогда!

Янаги вскидывает голову. Разумеется, мне до лампочки.

Я призвал Янаги, одного из моих [рабов], в «Кинотеатр гибели желаний».

Сделав это, я подтвердил сразу несколько фактов. Во-первых, я по-прежнему могу применять «Тень греха и возмездие» без каких-либо ограничений. Во-вторых, люди вроде Янаги, не являющиеся «владельцами», а всего лишь делящие «Тень греха и возмездие», могут пролезть в чужую «шкатулку». В-третьих, здесь и вне «шкатулки» время течет с одинаковой скоростью.

Но главная причина, почему я ее вызвал, в другом.

– Янаги. Что сейчас делают Кадзу и Отонаси?

Я хочу получить представление о нынешнем положении дел у Кадзу с Отонаси.

Люди, делящие «Тень греха и возмездие», не могут использовать эту невидимую связь, чтобы непосредственно общаться друг с другом, хотя и способны передавать друг другу некие расплывчатые эмоции. Я могу пользоваться «шкатулкой», но не могу эффективно командовать, пока не узнаю, что происходит на той стороне.

Поэтому я отдал своим [рабам] такой приказ:

«Выяснить, что делают Кадзу и Отонаси».

Раз мысленно обмениваться подробной информацией невозможно, приходится спрашивать кого-то напрямую.

Вот почему Янаги здесь – она связной.

– …А я обязана тебе говорить?

– Похоже, ты еще не поняла своего положения.

С помощью моей «шкатулки» я стимулирую ее чувство вины.

– У, ах! Нннн! …Нн…

Я хотел лишь легонько подтолкнуть ее, но она дико стонет и поднимает на меня мокрые глаза, всем видом умоляя прекратить.

Как и Синдо, в «Игре бездельников» она совершила грех убийства. Вполне естественно, что она не может избавиться от чувства вины из-за своего предательства по отношению к Кадзу. Вот почему она так страдает.

– В п-первую очередь Кадзуки-сан хочет удержать Отонаси-сан в стороне от всего этого. И поэтому он скрывает от нее свои действия.

– Я знал… но почему Отонаси это устраивает? Не думаю, что она будет покорно подчиняться Кадзу, когда у нее прямо под носом «шкатулка».

– Про это я ничего не знаю…

– Шлюхам вроде тебя отлично удается дергать вокруг себя других, верно? Чисто для информации: что бы ты сделала, чтобы удержать Отонаси от активных действий?

– Э-эй, а ты не слишком ли грубый?! …Н-ну, в общем… мм, вряд ли он сможет убедить Отонаси-сан, если будет говорить все честно, значит, скорее всего, он ей лжет. Скажем, он мог убедить ее, что у него есть хороший план, но надо выждать подходящего момента.

– И что, Отонаси купит такую сомнительную байку?

– Думаю, она поверит всему, что он говорит. Она слепо доверяет Кадзуки-сану.

– …Понятно.

Ну да, Отонаси будет стараться верить Кадзу, какое бы дешевое вранье он ей ни скармливал. А это означает, что Кадзу будет на удивление легко обвести ее вокруг пальца.

– Неплохо, Янаги. Должен признать, я считал себя экспертом по манипулированию людьми, но ты просто Королева Лжи.

– …Мм, это не комплимент, по-моему? Ты на самом деле оскорбляешь меня, да?

– Разумеется.

– …Омине-сан, тебе, похоже, нравится меня оскорблять. Неужели на самом деле я тебе нравлюсь?

– Хаа? Не пытайся подколоть меня, сучка. Ты смахиваешь на какое-то чертово привидение.

– П-привидение?.. Вот это какое-то новое оскорбление… Даже не знаю, как реагировать…

Янаги нарочито отодвигается и взбивает свои длинные черные волосы – которые, в сочетании с белой кожей, обычно создают некое «призрачное» ощущение. Она всем видом говорит: «А теперь?»

Конечно, я ее игнорирую.

– Но благодаря тебе я кое-что узнал.

– Э? У меня что, что-то на лбу написано?

– Там написано «сдохни».

– Оуу… как жестоко…

– Я узнал, что Кадзу злоупотребляет их взаимным доверием.

Доверие между Марией Отонаси и Кадзуки Хосино и так держится на соплях, но Кадзу скрывает это от нее.

Хуже того – он эксплуатирует ее веру в него.

– Теперь я знаю, как доставить сюда Отонаси.

Столь простое решение заставляет меня улыбнуться.

– Мне всего-то надо показать ей правду.

Мне всего-то надо показать ей, что их цели разошлись.

Как только она поймет, что он ее предал, – между ними все кончено.

Кадзуки проиграет, я одержу победу.


Экран загорается; появляется Харуаки времен средней школы. На нем знакомая форма…


◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 17.48 ◊◊◊

Запах мяты. Всякий раз, когда я ощущаю его, это означает, что я в комнате Марии.

Лежа на кровати, я поднимаю голову, чтобы посмотреть на часы. Первый фильм, «Прощай навсегда», вот-вот закончится.

Победа мне почти гарантирована. Дайя в плену «Кинотеатра гибели желаний». К тому времени, когда закончится последний фильм, Дайя будет вынужден отказаться от своей «шкатулки». Мне остается только ждать.

Разумеется, я не собираюсь терять бдительности – в конце концов, мой противник Дайя, не кто-нибудь.

Он может пользоваться своей «шкатулкой» внутри «Кинотеатра гибели желаний». Я уже знаю, что он способен управлять другими людьми, – это значит, что он может использовать их, чтобы атаковать нас.


– Кадзуки, помоги мне приготовить ужин, – зовет Мария.

Я лишний раз проверяю свое выражение лица. Нельзя допустить, чтобы Мария догадалась, чем я занимаюсь за ее спиной.

Расслабься, Кадзуки.

– Ага, иду.

Я поднимаюсь и иду на кухню. Увидев меня, Мария криво ухмыляется.

– Боже, что за глупое лицо.

– …Э?

– Ты ведь понимаешь, что мы в опасном положении, поскольку Дайя вернулся, и он «владелец», верно? Как ты можешь оставаться таким беспечным?

– Прости.

Слава богу. Мария думает, что я такой же, как обычно.

Она не прочла мое фальшивое лицо.

Мы нажарили котлет и разложили их на две простые тарелки. Мария раньше не интересовалась готовкой, но в последнее время увлеклась. Фартуки на ней уже не смотрятся неуместно.

– Кадзуки, – говорит она, когда я беру тарелки. – Осталась лишняя черри.

Лукаво улыбаясь, она протягивает мне помидорку черри, делая вид, что не замечает, что у меня обе руки заняты.

– У-умммм?..

– Съешь ее.

Вот так?.. Держа тарелки, я наклоняю голову и клюю помидорку, как курица.

Пальцы Марии едва не залезают мне в рот, но, похоже, она довольна.

Выдернув зеленый хвостик и наблюдая, как я жую, она продолжает:

– Глупый.

– …Не слишком ли суровое заявление, если учесть, что ты сама заставила меня это сделать?

– Ты глупый, потому что послушно делаешь все, что я тебе говорю.

По-прежнему улыбаясь, она разворачивается и заканчивает приготовления к ужину. Я выхожу с кухни и ставлю тарелки на стол.

– …

Знаю, знаю: эти мирные минуты у меня есть лишь потому, что я обманываю Марию.

Пользуясь ее слепой верой в меня, я ее обманываю и предаю.

Но у меня нет выбора.

Я хочу быть с ней всегда.

Мария, однако, не разделяет это мое желание. Нет… она считает, что желать такое – эгоизм с ее стороны.

Мария ставит других превыше себя; она хочет исполнять «желания» других, она даже называет себя «шкатулкой». Нет, это я еще слишком мягко говорю. Ради того, чтобы сделать других счастливыми, она посвящает им всю себя настолько полно, что это граничит с самопожертвованием. Подавляя свои истинные желания, она пытается бросить «Марию Отонаси» и стать «Аей Отонаси» – созданием, существующим во имя единственной цели – выполнять желания других.

Я этого не допущу.

Я убью «Аю Отонаси», прячущуюся внутри Марии.

Но пока что нельзя позволить ей узнать о моих планах. Если это случится, она наверняка исчезнет. Поэтому я должен обманывать ее до последнего момента.

Но –

Когда он настанет, этот последний момент?

Сколько мне еще придется ей лгать?

– Кадзуки, – произносит Мария, и я вздрагиваю – на секунду мне показалось, что она поймала меня в мою собственную паутину лжи. – Рис уже готов. Можешь принести миски?

– К-конечно.

– ?.. Что-то случилось?

– Аа, не… ничего.

Сомневаюсь, что у меня хорошо получается скрытничать. Я не смогу скрывать, что я изменился, вечно.

Думаю, конец не за горами.

– Тогда двигай свою попу сюда и принеси миски с рисом.

– Ага, иду –

Звякает мой мобильник.

Я тут же его открываю.

– …

Это мэйл от Харуаки.

«Юри Янаги сделала ход».

Прямой и конкретный мэйл, без смайликов и всякого такого. Возможно, Харуаки набирал его в спешке.

Юри-сан – одна из тех, кого контролирует Дайя; его пешка, можно сказать.

И эта пешка только что сделала ход.

– П-прости, Мария! Срочное дело, мне прямо сейчас надо бежать!

– ?.. Ты о чем? Настолько срочное, что ты даже не можешь со мной поужинать?

– Прости!

Не задержавшись ни на секунду, я выбегаю из квартиры. Мария позади кричит, чтобы я остановился, но я не могу. Я вскакиваю в лифт и тут же захлопываю дверь, чтобы Мария не успела меня догнать.

Думаю, она будет подозревать. Она вполне может увязать мое срочное дело со «шкатулками».

Однако я уже сказал ей, что мы победим Дайю завтра.

И   М а р и я   п о в е р и л а   м н е.

– …

Сопротивляясь уколам совести, я звоню Харуаки.



Я должен пересечься с Харуаки.

Пока я бегу по темным улицам, в голове у меня проносится наш с ним недавний разговор.


«…Я был влюблен в Кири».


Так мне сказал Харуаки на следующий день после возвращения Дайи в школу.

Я только что закончил объяснять ему про «шкатулки». Я решил не только сражаться с Дайей, но и подключить к сражению Харуаки. На улице только начало смеркаться – как раз в это время детишки, наигравшись, возвращаются по домам. Мы были в парке, Харуаки сидел на скрипучих качелях.

«…»

Когда я закончил свой рассказ, он какое-то время молча раскачивался. Несколько секунд я слышал лишь скрип качелей.

Он чуть ли не на 360 градусов крутился. Я чувствовал себя виноватым, что мне приходится втягивать Харуаки в это дело, но я принял такое решение, тщательно взвесив все имеющиеся у меня варианты. Я ни о чем не сожалел. По крайней мере я сам себе так твердил.

И вот тогда он мне сказал: «Я был влюблен в Кири».

Внезапно и без всякого контекста он признался, что раньше был влюблен в Коконе. Может, это его ответ на мою историю?

«Э?..»

Сперва я был удивлен, но вообще-то его слова имели смысл.

Харуаки отверг все предложения, которые он получал от известных бейсбольных школ, и поступил в нашу старшую школу, слабая бейсбольная программа которой едва-едва позволяла ему надеяться все же попасть в национальное первенство. Он пожертвовал своей будущей карьерой профессионального бейсболиста. Я это уже знал – Мария все разузнала про Харуаки в мире повторов, а позже рассказала мне.

Я всегда удивлялся, почему он так поступил.

Теперь я знал, почему.

Харуаки выбрал ту же школу, что Дайя с Коконе, хоть ему и пришлось отказаться ради этого от своей мечты и своих перспектив. Не знаю, хотел ли он в конце концов признаться ей или же у него была какая-то другая цель; так или иначе, он счел переход в эту школу необходимым.

Качели остановились; теперь Харуаки стоял на них. Он продолжил:

«О, но знаешь? Сейчас этих чувств уже нет. Ммм, как бы это выразить? Она раньше была ужасно хрупкой и неуверенной в себе; ей был нужен кто-то, кто мог бы ее защищать. Понимаешь, я хотел быть этим человеком!»

Он слегка изогнулся и прислушался к скрипу качелей.

«Но с таким вялым настроем никого защитить невозможно. Блин, ты можешь себе представить, каким я был самонадеянным?»

Голос его звучал непринужденно, но я догадывался, что ему через многое пришлось пройти, прежде чем он это понял.

«Значит, сейчас ты ее больше не любишь?»

«Ага. Так что если хочешь встречаться с Кири, можешь не обращать на меня внимания, Хосии! Из вас бы вышла отличная пара».

Я не мог судить, насколько он был откровенен.

Все, что я знал, – что он не привязан ни к одной конкретной девушке. Он никогда ничего не говорил, но я уверен, что среди девушек (особенно среди учениц других школ) он пользовался популярностью – все же он классный бейсболист. Несколько раз девушки ему признавались в любви, он даже на свидания с кем-то ходил. Однако большинство из этих отношений быстро заканчивались. Сейчас он принимать признания перестал.

Можно лишь догадываться, что он чувствовал, когда ходил с девушками на свидания, как они расставались и почему он перестал отвечать на признания в любви.

Но можно быть уверенным – Коконе и Дайя имеют к этому отношение.

«А что насчет Дайи?»

«Мм?»

«Ты не считаешь, что Дайе и Коконе стоило бы начать встречаться?»

Харуаки ответил не сразу. Он перестал раскачиваться и подождал, пока качели остановятся сами. Когда они почти уже замерли, он с громким выдохом спрыгнул и лишь затем коротко ответил:

«Нет».

«А почему? Разве они не –»

«Дайя, в отличие от меня, может настраиваться всерьез».

Возможно, он прочел слова «ты сейчас, черт возьми, о чем?», написанные на моем лице; он неловко улыбнулся и пояснил:

«Из-за этого они не смогут быть счастливы вместе».

Я понял не сразу.

«Это не любовь! Такие отношения – нездоровые».

Тогда я еще не знал про их детские взаимоотношения, поэтому от его слов я впал в замешательство.

Но я знал кое-кого, кто походил на Дайю.

Кое-кого, кто жертвует своим счастьем во имя других.

Так что я интуитивно понял, что отношения Дайи с Коконе уже окончательно разрушены.

«Тогда почему ты отказался от Коконе? Если ты считаешь, что Дайя не претендент, зачем было сдерживаться?»

«Ты так ничего и не понял. Я вовсе не сдерживаюсь! Ты что, совсем не слушал? Ее уже не нужно защищать! Мои чувства уже изменились!»

«…Коконе стала достаточно сильной и может теперь защищать себя сама?»

«Я не это имел в виду».

«Э?»

«Она такая же слабая, как и раньше! Люди не меняются так просто. Но защищать ее больше не нужно. Потому что…»

В это мгновение на лице Харуаки появилось такое выражение, какого я никогда у него не видел.

Вовсе не гнев, не ненависть, не жалость. С   у л ы б к о й,   от которой у меня мурашки пошли по коже, он сказал:


«Кири уже сломана».


Позже я осознал, какое чувство пряталось за той улыбкой.

Это была –

Усталая покорность.



Харуаки ждал меня в том же самом парке. От дома Марии дотуда две-три минуты пешком. Но сейчас тут уже полная темнота.

Харуаки и Юри-сан сидят на скамейке под фонарем.

– Кадзуки-сан…

Юри-сан глядит на меня со слезами на глазах. Мне по-прежнему жаль ее, но ее слезы меня больше не трогают. В конце концов, мне уже изрядное время приходится мириться с ее постоянным плачем. К ее испорченным слезным протокам я привык.

Юри-сан послушно сидит на скамейке, никто ее не принуждает. Харуаки сказал по телефону, что, когда он к ней подошел, она решила его выслушать.

– Харуаки, чисто на всякий случай: что она делала?

– Ну, я сказал уже: она бродила возле дома Марии-тян. Она не сопротивлялась, не сердилась, она даже объяснила, в каком она положении! Судя по всему, Дайян ей [управляет], и он ей приказал шпионить за тобой и Марией.

– Мм.

Этого я ожидал. Я знал, что Дайя, который не может покинуть кинотеатр, заставит шпионить за нами тех, кем он [управляет].

А кстати –

– Юри-сан. Тебе правда можно рассказывать нам, что тебе приказал Дайя?

Ведь это играет против Дайи.

– Да, можно. Не могу сказать с уверенностью, но, по-моему, его «шкатулка» недостаточно сильна, чтобы контролировать меня полностью.

Мое сердце отзывается болью, когда я слышу слово «шкатулка» из ее уст. Ей повезло, что она смогла забыть про «шкатулки», а теперь она вынуждена была вспомнить снова. И чем ярче станут воспоминания, тем сильнее она будет винить себя.

Но сейчас не время жалеть Юри-сан. Сейчас я должен вытянуть из нее всю информацию, какую могу.

– Юри-сан, можешь рассказать поподробнее, что тебе известно?

– Да… ах, но только не забывай, что я ничего не смогу скрыть от Омине-сана. Если он [прикажет] мне говорить, я подчинюсь. Так что будь осторожен, когда решаешь, что ты мне скажешь.

– Ясно, я понял.

Но неужели ей можно говорить мне даже такое? Видимо, то, что Дайя использовал на ней свою «шкатулку», еще не означает, что Юри-сан стала его союзницей.

– Тебе Дайя [приказал] шпионить за мной и Марией, верно?

– Да.   Н а м   было приказано узнать, что ты с ним сделал и что собираешься сделать. И еще он [приказал], чтобы каждый, кто узнает что-нибудь новое, отправился в «шкатулку», где он сидит.

– Дайя сказал вам отправиться в «Кинотеатр гибели желаний»?

Значит ли это, что его [рабы] не могут общаться с ним напрямую?

– Как ты воспринимаешь подобные [приказы], Юри-сан? Насколько я могу судить, твоя голова работает четко, и ты не похожа на человека, которому промыли мозги.

– Да, это вовсе не промывание мозгов. Скорее всего, я просто вынуждена подчиняться его [приказам].

– Насколько они сильны? И что будет, если ты не подчинишься?

– …Не знаю, что именно случится, если я проигнорирую какой-то из его [приказов]. Может, вообще никакого наказания не будет, но   я   в   п р и н ц и п е   н е   м о г у   е м у   п е р е ч и т ь.

– Уклониться от выполнения его указаний абсолютно невозможно, да?

– Абсолютно невозможно. И, думаю, это относится ко всем [рабам]. Чувство такое, будто моя… душа у него в плену. Стоит только подумать о том, чтобы не подчиниться, и кажется, будто я умираю.

– Ясно… Почему ты не сопротивлялась Харуаки, когда он к тебе подошел? Разве это не означает, что ты ослушалась Дайю? Почему ты смогла это сделать?

Юри-сан с беспокойным видом опускает глаза.

– Если бы Харуаки-сан не был твоим другом, я, возможно, попыталась бы сбежать.

– В смысле?

– Мой [приказ] – шпионить за тобой и Отонаси-сан, поэтому, если меня ловит твой друг и ждет, пока ты придешь, это помогает моему заданию.

Значит, получается…

– Ты сейчас говоришь со мной из-за своего [приказа]?

Так она может собирать обо мне информацию, это точно.

Юри-сан виновато кивает.

– Но, пожалуйста, поверь: как ты уже мог заметить, мы не лишены собственной воли. Мы просто получаем указания, которые мы обязаны исполнять. Так что я по-прежнему твоя Юри, – с этими словами она берет мою руку и заглядывает мне в глаза. – Я по-прежнему на твоей стороне.

Ощущение тепла ее рук, естественно, заставляет меня покраснеть.

…Ну да, конечно. Юри-сан меня постоянно смущает, и я никогда не могу понять, нарочно она это делает или нет.

– Меня одно малость беспокоит, – нарушает молчание Харуаки. – Ты ведь не одна шпионишь за Хосии – другие тоже действуют, так?

Юри-сан говорила «мы».

Чтобы собирать информацию, действовать силами одного человека неоптимально. Если это вообще возможно, Дайя наверняка [приказал] сразу нескольким.

Юри-сан сжимает мою руку сильнее и отвечает:

– Да. Думаю, [приказ] получили все [рабы].

– Все?..

– Да, все.

…И что это означает для меня? В смысле, в одной только нашей школе полно [рабов].

И они все охотятся за нами?!.

– …А сколько всего [рабов]?

– …Почти тысяча.

– …Тыся-…

У меня отвалился язык.

Я представил себе, как сразу тысяча человек окружает меня в этом парке. Они орут на меня, заставляя выложить все. Признаться во всем.

В голове всплывает та ютубовская видюшка, где люди падают на колени перед Дайей, покоряются ему.

Там было всего человек десять. И тем не менее зрелище получилось достаточно мощное, чтобы видео добралось до ТВ. Дайя произвел такое сильное впечатление, что моя сестра Рю-тян, посмотрев видео, даже спросила, могут ли такие, как он, изменить мир. И подобные мысли наверняка возникли у многих.

Думаю, Дайя всего-навсего [приказал] им «пасть перед ним на колени и прослезиться».

Одним этим он достиг колоссального эффекта.

Н о   Д а й я   с п о с о б е н   з а с т а в и т ь   с р а з у   т ы с я ч у   ч е л о в е к   с д е л а т ь   т о   ж е   с а м о е.

Я как-то видел по телеку передачу про психологию толпы. Там обсуждали вопрос: сколько незнакомых между собой людей на улице должны одновременно задрать голову, чтобы остальные прохожие начали делать то же самое, хотя наверху ничего интересного не происходит?

Ответ – три. Если трое смотрят на небо, тебе кажется, что там что-то интересное, и тебя охватывает желание тоже глянуть. Потом кто-то еще видит, как ты и те трое смотрите вверх, и тоже задирает голову. Этот эффект стада приводит к тому, что в итоге целая толпа людей бессмысленно пялится в пустое небо.

Всего три человека могут произвести такой эффект.

А что если тысяча человек будет действовать вместе?

К примеру, если тысяча человек ломанется в один ресторан, это вполне может зародить новую моду. Если тебя раздражает какой-то блог, ты можешь с легкостью подавить его владельца психологически, если заставишь тысячу человек гадить ему в сети. Нет… эти идеи довольно тривиальны. Для всего этого столько народу не требуется.

Тысяча человек обладает такой силой, которую я даже вообразить не могу.

А ведь это число – даже не максимум того, на что способен Дайя, так что он может стать и еще сильнее.

Гхх, я только начинаю понимать, насколько мощна его «шкатулка».

Без преувеличения можно сказать, что она действительно способна изменить мир.


И прямо сейчас…

…он использует эту силу против всего лишь меня.


Невольно мои пальцы начинают дрожать.

– …Юри-сан? Насколько конкретным был этот [приказ]? Я так понял, Дайя не давал подробных инструкций, да? – поинтересовался я, пытаясь вернуть самообладание.

– Да, никаких конкретных инструкций нет, так что мы сами можем выбирать, как нам выполнять [приказ]. Кроме того, мы не будем делать того, что идет вразрез с нашими ценностями. Мы все стараемся выполнить [приказ] настолько, насколько он для нас вообще выполним. Я не знаю, в какой квартире живет Отонаси-сан, но знаю, что она живет вот в этом доме, поэтому и пришла сюда.

– …Ммм.

Я размышляю над тем, что только что сказала Юри-сан.

– То есть, скажем, если бы ты знала, в какой комнате она живет, ты не смогла бы разбить окно и ворваться туда, потому что ты считаешь, что так делать нельзя?

– Именно.

Стало быть, сила [приказов] на удивление ограниченная?

Я замотал головой, чтобы не дать себе начать расслабляться. Нет. Облегчение чувствовать рано: Юри-сан, может, и не способна ворваться в чужое окно, но среди других вполне могут быть те, кто способен.

…В конце концов, существуют люди, которые даже без [приказа] могут бить окна… например, Мария… или, допустим, Мария… или, скажем, Мария.

– Хорошо, Юри-сан, теперь я понял, что ты делаешь в этом парке. Хочу еще кое-что уточнить: ты сказала, что смогла сюда прийти, потому что знаешь, в каком доме живет Мария, да? Значит ли это, что другие сюда не придут, потому что они этого не знают?

– Да. Они сюда не придут.

– …А [рабы] не могут делиться информацией друг с другом?

– Нет… чувство такое, будто у нас есть какая-то   с в я з ь   где-то в глубине сознания… но наши мысли не соединены. Поэтому моя информация о том, где живет Отонаси-сан, им не передается.

– Но слушай, – нахмурившись, вмешивается Харуаки. – Зачем вам какие-то специальные способности, чтобы делиться информацией? В смысле, что, разве просто по мобильнику нельзя?

Глаза Юри-сан округляются.

– Т-ты прав. И как я сама не догадалась? …О нет… я правда могу так… – она резко бледнеет. –   Т е п е р ь,   к о г д а   т ы   п о д а л   э т у   и д е ю,   я   о б я з а н а   э т о   с д е л а т ь.

Она достает свой мобильник.

– Э?

Юри-сан? Что ты делаешь?

Она что, пытается связаться с… Но она ведь только что говорила, что она на моей стороне?

Но Юри-сан с выпученными глазами и дрожащими губами уже начала набирать текст на своем мобильнике.

Ради того, чтобы одолеть меня.

Прежде чем я успел понять, что вообще происходит, она дописывает мэйл и уже собирается его отправить, когда Харуаки внезапно обхватывает ее сзади.

– Гх!..

От неожиданности она роняет мобильник.

– Черт! Прости, Хосии! Я налажал!

– …Ээ, чего?

– До сих пор не понял, Хосии? Юри-семпай рассказала нам про «Тень греха и возмездие», хотя это и невыгодно для Дайяна. Она может сопротивляться ему в какой-то степени, и поэтому она пытается помочь нам, как только может.   Н о   в с е   р а в н о   о н а   д о л ж н а   д е л а т ь   в с е   о т   н е е   з а в и с я щ е е,   ч т о б ы   в ы п о л н и т ь   с в о й   [п р и к а з].   Правильно, Юри-семпай?

Юри едва заметно кивает, не отводя от меня глаз, в которых стоят слезы.

– Правильно. О боже… что, что же мне делать?..

– Ты слабее меня физически, так что, если хочешь, я могу тебя еще вот так подержать, – предлагает Харуаки.

– Н-нет, я думаю, останавливать меня бессмысленно. Я просто не догадалась, что могу связываться с другими, но кто-нибудь еще наверняка додумается. Если кто-то из них найдет Отонаси-сан, он позвонит или напишет другим [рабам]. И тогда это уже будет вопрос времени. Информация будет расходиться очень быстро!..

– Мм, ясно. Да, ты права… Хосии, кто-нибудь из [рабов], возможно, уже знает адрес Марии-тян. Тебе надо идти.

– Н-но…

Если я это сделаю, Мария наверняка поймет, что я сейчас в самой гуще сражения с Дайей и его «шкатулкой». Этого нельзя допустить – любой ценой.

Но сможем ли мы вообще скрыться от [рабов]?

Я что хочу сказать – нас разыскивает тысяча человек.

Повинуясь импульсу, я открываю браузер и ищу свое имя.

При взгляде на результаты быстрого поиска я бледнею.

«Ученики Кадзуки Хосино и Мария Отонаси (старшая школа ХХ) пропали, его сестра нашла завещание. Если увидите их, сообщите. Детали во 2 твите»

– Чт-…

Что это?

Даже мой домашний адрес выложен в Интернет. До этого твита страница его автора в Твиттере пуста; он явно зарегистрировался только для того, чтобы послать это сообщение. Вдобавок он еще и загрузил фотку нас с Марией на ее мотоцикле.

Отчасти благодаря внешности Марии его твиты разошлись по Интернету со страшной скоростью. Некоторые из постящих выражали сомнения насчет достоверности твитов, но это уже не имеет значения: люди будут тупо распространять их, потому что тем самым они вроде как «помогают искать пропавших школьников».

Возможно, кто-то из [рабов] уже увидел этот твит?

Я на автомате поднимаю голову и озираюсь.

Вот бизнес-леди идет по улице, не отрываясь от экрана мобильника; вот мужчина средних лет вывел собаку гулять; вот ученик средней школы в бейсболке катит на велосипеде.

…Я встречаюсь с ним взглядом.

…Может, этот школьник тоже меня ищет. Может, он тоже прочел этот твит. Может, он [раб]. Ничего удивительного не будет, если он сейчас вызовет тысячу человек, чтобы они на нас напали.

От этих мыслей я застыл на месте.

Слава богу, мальчик отвел взгляд без какой-то особой реакции.

– …Угг…

Чего я испугался среднеклассника?..

…Однако просто отмахнуться от этого – подумаешь, задергался без повода – я тоже не могу. То, что вокруг полно [рабов], – факт. Да вдобавок это обычные люди, которые ничем не выделяются из толпы; это не, скажем, полицейские в форме.

– …Юри-сан… – обращаюсь я к ней, пытаясь скрыть нервозность. – Ты сказала, что не можешь делать вещи, которые считаешь аморальными, да? Скажи, если мы запремся в квартире Марии, ты сможешь туда вломиться?

– Нет. Но среди [рабов], возможно, есть менее разборчивые люди. Нет… боюсь, они наверняка есть. Есть и такие, кто уже стали фанатиками, они преданы Омине-сану. Думаю, они ради выполнения его [приказов] способны на все, так что в квартиру вломятся и глазом не моргнут.

Это значит, прямо сейчас кто-то, кто прочел тот твит, может направляться ко мне домой, чтобы напасть на мою семью?

– Тебе или Отонаси-сан… могут даже причинить боль!..

Юри-сан со слезами на глазах дергается, пытаясь освободиться от Харуаки и отослать мэйл.

Похоже, она правда не хочет с кем-либо связываться, но, судя по всему, она просто не в силах остановиться. Видимо, потому что   о т с ы л к а   м э й л а   с а м а   п о   с е б е   н е   п р о т и в о р е ч и т   е е   э т и к е,   хотя и может привести к более чем серьезным последствиям. Иначе она бы изначально за нами не следила.

Вот насколько сильны [приказы].

– …Как же мне…

За нами охотится тысяча человек. Они все ломают голову, как им найти нас с Марией и выжать из нас информацию.

Это лишь вопрос времени. Мы не продержимся до завершения «Кинотеатра гибели желаний».

…Аа, нет, все намного хуже. Нынешняя ситуация, когда нас разыскивает тысяча человек, еще сравнительно безобидна.

Если Дайя не сможет заполучить информацию, которая ему нужна, он не будет отдавать один и тот же [приказ] вечно. У него мало времени. Если время будет совсем поджимать, он предпримет более прямой путь. Нынешний его [приказ] – это всего лишь пробный шар; Дайя осторожно двигает свои «пешки», чтобы посмотреть, как я реагирую.

– Юри-сан?

Если он не преуспеет, он прибегнет к более эффективному способу выбраться из «Кинотеатра гибели желаний».

А именно…

– Что будет, если он [прикажет] тебе убить меня?

…убить «владельца».

Это уже явно аморально. Согласно объяснению Юри-сан, для нее это невозможно.

Однако Юри-сан отвечает твердо:

– Я тебя убью.

– …Почему ты сможешь это сделать?

Мне кажется, что я уже понял, но пусть она лично подтвердит.

– Сам [приказ] должен быть выполнен любой ценой. Наши ценности тут роли не играют. Скажем, сейчас у нас [приказ] – выяснить, что ты делаешь. Мы вынуждены подчиниться, но как мы будем его выполнять – остается на наше усмотрение. Незаконное проникновение в чужую квартиру я считаю преступлением, поэтому я могу не делать этого. Но если бы [приказ] прямо требовал вломиться в ее квартиру, у меня не осталось бы выбора. Моральные ценности роли не играют.

Чем более конкретные [приказы] отдает Дайя, тем сильнее его власть. Нынешний [приказ] довольно расплывчатый, потому что Дайя не владеет всей полнотой информации о положении дел.

Сейчас, может, он и желает избежать убийства, но, будучи загнан в угол, вполне способен прибегнуть к этому средству.

И тогда меня будет преследовать тысяча киллеров.

Я должен что-то предпринять.

Каков же сейчас мой лучший выбор?..

– …Юри-сан.

По-прежнему удерживаемая Харуаки, она поднимает голову.

– Я расскажу тебе все о нашем текущем положении.

– Э? – этот изумленный возглас вырывается у Харуаки. – Хосии, ты серьезно? Ведь [рабы], которые что-то узнают, должны отправляться к Дайяну! А если он получит больше информации, его атаки наверняка станут опаснее!

– У меня другого выхода нет. И потом… сдается мне, Дайя уже довольно точно догадался, что делаем мы с Марией. Раз так, лучше всего будет дать ему сколько надо информации, и пусть он думает, что сбежать ему нетрудно.

Тогда ему не придется прибегать к убийству «владельца».

– И еще одна причина. Я хочу послать Юри-сан в «Кинотеатр гибели желаний».

– Э?

Юри-сан, которую по-прежнему удерживает Харуаки, распахивает глаза.

– Тебе ведь не нравится Дайя, да, Юри-сан?

Мгновение она стоит неподвижно… но потом, видимо, поняв, к чему я клоню, чуть поднимает уголки губ.

– Да. Я его ненавижу.

Поняв, что сейчас она узнает новую информацию, она перестает вырываться из рук Харуаки. С почти довольным лицом она продолжает:

– Я его никогда не прощу за то, что он в той мерзкой игре убил меня и показал тебе мой уродливый труп. Если бы только я смогла найти его душевные шрамы, я бы с удовольствием воткнула в них нож и повернула, чтобы он почувствовал настоящую боль; я бы довела его до самоубийства.

…Ээ, это… этого я от тебя не просил… и ты меня пугаешь… черт, Харуаки тебя даже выпустил, потому что ты такие вещи говоришь…

– …В-в общем, ты на моей стороне, да?

– Да.

Юри-сан, несмотря на симпатичную внешность, очень хитрая и умная. И решимости ей не занимать.

Иными словами: она троянский конь.

Н а х о д я с ь   р я д о м   с   Д а й е й,   о н а   б у д е т   е м у   м е ш а т ь.


После этого я рассказал Юри-сан, что я обманываю Марию.

Еще я ей сказал, что, для того чтобы попасть в «Кинотеатр гибели желаний», она должна отправиться к супермаркету. Она ответила, что интуитивно чувствовала это, потому что Дайя использовал на ней «Тень греха и возмездие». Предположительно, его «шкатулка» может быть разделена с другими, и Юри-сан следует воспринимать как (отчасти) «владельца».

Не знаю почему, но, когда я это услышал, мне невольно подумалось, что – это немного смахивает на «шкатулку» Марии.

Трудно объяснить, почему мне так показалось, но если бы пришлось объяснять, лучший ответ был бы, видимо – «от них похожее ощущение».

Они обе основаны на сильных чувствах, но в то же время они холодные и хрупкие, и я не понимаю их глубинных мотивов. Я не понимаю смысла этих «шкатулок».

Возможно, именно из-за такого хода рассуждений мне в голову приходит новая мысль.


Ах, неужели…

…лучше всех Марию понимаю уже не я, а…

…Дайя Омине?


Я мотаю головой.

Почему я вдруг отвлекся?

Я сейчас должен думать о планах Дайи.

– Эй, Хосии, – открывает рот Харуаки. –   Д а й я   н а п а д е т   н а   К и р и!

Да. Я тоже так считаю.

Следовательно –

С е й ч а с   я   д о л ж е н   з а щ и щ а т ь   К о к о н е   –   н е   М а р и ю.


Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5

Сцена 3. Повтор, сброс, сброс

Школьный кабинет

Старшая школа, кабинет класса 1-6, после уроков. 1533-й повтор «Комнаты отмены». Небо за окном такое же серое, как в предыдущие 1532 повтора. МАРИЯ ОТОНАСИ сидит на столе учителя и разговаривает с ДАЙЕЙ ОМИНЕ.

Он догадался, что МАРИЯ – не просто обычная новенькая ученица, и, похоже, относится к ней с недоверием.

ДАЙЯ

…Не смотри на меня. Мне не нравится, как ты смотришь. Такое ощущение, что ты видишь меня насквозь.

МАРИЯ

Это ближе к истине, чем ты думаешь. Я ведь знаю намного больше, чем положено знать новенькой ученице в первый день после перевода. Я узнавала о каждом из моих одноклассников, чтобы найти «владельца» «Комнаты отмены».

Дайя сардонически усмехается и принимает насмешливую позу.

ДАЙЯ

Несешь какую-то бессмыслицу. Но позволь спросить в таком случае: что именно ты знаешь?

МАРИЯ

Я знаю, что на спине у Коконе Кирино.

Лицо ДАЙИ зримо напрягается.

ДАЙЯ

…Откуда ты можешь об этом знать? Если есть что-то, что Кири никому не показывает, так именно это. Даже я всего один раз видел. …Эй, только не говори, что ты одна из тех, кто над ней издевался?

МАРИЯ

Двадцать второй раз.

ДАЙЯ

Что?

МАРИЯ

Ты уже двадцать второй раз задаешь мне этот вопрос, когда я говорю тебе про спину Коконе Кирино.

ДАЙЯ хмурит брови.

Он не помнит, чтобы задавал когда-либо этот вопрос. Поскольку МАРИЯ – единственная, кто сохраняет свои воспоминания в «Комнате отмены», она единственный свидетель.

Воспоминания о том времени, когда она была совсем одна, проносятся у МАРИИ в голове и заставляют ее устало вздохнуть.

МАРИЯ

Позволь мне объяснить, как я узнала. Ну, во-первых, я уже… (ВРЕМЕННОЙ РАЗРЫВ)

МАРИЯ рассказывает ДАЙЕ, что это второе марта она проживает уже 1533-й раз. Какое-то время ДАЙЯ слушает внимательно, не произнося ни слова.

ДАЙЯ

Понятно. Ты упомянула спину Кири, потому что хотела, чтобы я поверил в твою абсурдную историю. Но, девочка, ты вполне могла нанять сыщика или еще как-нибудь разузнать о прошлом Кири.

МАРИЯ

Желаешь, чтобы я рассказала тебе о чем-то, что знаешь только ты и еще один человек?

ДАЙЯ

…что?

МАРИЯ

Твоя подруга детства Миюки Карино призналась тебе в любви, но ты ее отшил.

Глаза ДАЙИ округляются, но он быстро подавляет изумление.

ДАЙЯ

Да, это можем знать только мы с Рино. Я никому не рассказывал; уверен, она тоже. Про это невозможно узнать обычными средствами.

МАРИЯ

Я тоже так думаю. Я бы и не узнала, если бы ты сам мне не рассказал.

ДАЙЯ

Невозможно. Существует эта твоя «Комната отмены» или нет, я ни за что не рассказал бы об этом кому бы то ни было.

МАРИЯ

Вполне естественно, что ты никому бы не рассказал при обычных обстоятельствах. Ты даже сам сказал, что не собирался никому рассказывать о том происшествии, из-за которого Кирино так страдала.

ДАЙЯ мрачно смотрит на МАРИЮ, затронувшую больную тему. Его жесткий взгляд явно не нравится МАРИИ, но она не подает виду. Она научилась идеально скрывать свои чувства еще до того, как число повторов стало четырехзначным.

МАРИЯ

Была причина, почему ты мне рассказал.

ДАЙЯ

Бред полнейший! Я на сто процентов уверен, что я ни за что не рассказал бы тебе о том происшествии!

От его яростных возражений МАРИЯ несколько теряется, но делает вид, что ничего не случилось, и продолжает как ни в чем не бывало.

МАРИЯ

Ты рассказал мне свой самый черный секрет, потому что хотел помочь мне. Это было второго марта 1532-го повтора.

ДАЙЯ

Ты что, совсем свихнулась? Помочь тебе? Если хочешь врать, то хоть ври так, чтобы я поверил!

МАРИЯ

«Шкатулка» выполняет любое «желание».

ДАЙЯ

…И что?

МАРИЯ

Твое поведение изменилось, когда ты понял, что все, что я рассказывала о «шкатулках», – правда. Ты наверняка знаешь, почему, да? У тебя есть «желание», которое ты хочешь выполнить любой ценой.

ДАЙЯ

… (морщит бровь)

МАРИЯ

Похоже, намек ты понял, хех. Тебе нужна «шкатулка», поэтому в обмен на твою помощь ты попросил меня раздобыть ее для тебя.

ДАЙЯ

… (размышляет) …Но я ведь такой скептик; я бы ни за что не купил так легко эту историю насчет «шкатулок» и «Комнаты отмены». Поэтому я рассказал тебе что-то, что никак иначе ты узнать не могла, – что-то про нас с Рино, – чтобы ты могла этим знанием воспользоваться и убедить меня поверить тебе. Чтобы будущий я – то есть я из 1533-го раза – понял, что ты говоришь правду.

МАРИЯ

Ты все верно понял.

ДАЙЯ

…Пфф… Не хочется признавать, но такой хладнокровный подход, нацеленный чисто на результат, абсолютно в моем стиле.

Скрывая облегчение, МАРИЯ слезает с учительского стола.

Она села туда, чтобы выглядеть более внушительно, но из-за хорошего воспитания сидеть там ей неловко.

ДАЙЯ

Теперь я знаю, какое у меня положение, но что насчет тебя? Что ты выигрываешь от того, что рассказываешь мне все это?

МАРИЯ

Я могу заполучить тебя в качестве моего партнера.

ДАЙЯ

А тебе нужен партнер?

МАРИЯ

Понимаешь, я застряла. Мне нужно сменить подход.

ДАЙЯ

Ну ладно; но если тебе нужен партнер, почему ты выбрала именно меня?

МАРИЯ

Это риторический вопрос, да? Ты в этом классе самый умный. Настолько умный, что тебя я первого заподозрила, что ты «владелец», хотя никаких других причин у меня не было. Но сейчас ты уже вне списка подозреваемых – ты явно совершенно не сознаешь, что ты «владелец».

ДАЙЯ

Умный, хех. Ну, насчет этого ты права, но все же это довольно хлипкий повод для того, чтобы делать меня своим партнером. Готов спорить, ты уже находила себе уйму других партнеров, пользуясь тем, что мы ничего не помним, угадал? Ты по части партнеров совершенно неразборчива!

МАРИЯ

Можешь не волноваться. Насчет будущего ничего не скажу, но ты мой первый партнер. И ты первый, с кем мне захотелось сотрудничать. Возможно, это потому, что…

Секунду МАРИЯ колеблется, но все же продолжает.

МАРИЯ

Ты похож на меня.


♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, среда, 20.01 ♦♦♦

Сразу хочу сказать:   м о я   ц е л ь   –   М а р и я   О т о н а с и.

Е с л и   К а д з у к и   с ч и т а е т,   ч т о   я   д о   с и х   п о р   ч т о - т о   т а к о е   ч у в с т в у ю   к   К и р и,   и   д у м а е т,   ч т о   я   с н а ч а л а   а т а к у ю   е е,   а   п о т о м   М а р и ю,   т о   э т о   е г о   и   п о г у б и т.


Это, правда, вовсе не значит, что я могу расслабиться.

– …Уу… гг! – вновь очутившись в фойе, я могу лишь стонать.

Просмотр «В 60 футах и 6 дюймах друг от друга» выжал из меня все соки.

…Я и не знал.

Я даже не подозревал, что у Харуаки был к Кири интерес романтического плана. Я всегда считал, что он пожертвовал своей бейсбольной карьерой и пошел в нашу старшую школу, потому что не мог просто так оставить случившееся с Кири. Я не знал, что там была еще и любовь.

Да. Я сломал жизнь не только Кири, но и Харуаки. Я радостно наслаждаюсь своей жизнью, разрушив жизни других.

– …Прекрати.

Прекрати думать так, я!

Если я так и буду посыпать голову пеплом, на меня снова навалятся изнутри «тени греха». Они только и ждут шанса перевернуть ход нашей с ними битвы; они готовы ждать столько, сколько понадобится. Стоит на секунду ослабить бдительность – и они набросятся.

– Угг!

Я ощутил мощный и резкий приступ тошноты. …Надо держаться. Если меня сейчас вырвет – у меня такое ощущение, будто моя душа вывалится вместе с блевотиной.

Я должен проглотить.

Я должен проглотить все.

– Как жестоко, – говорит Янаги, поглаживая меня по спине. – Если бы ты тогда отказался от Кирино-сан и отдал ее Усую-сану, все не кончилось бы так.

– …Хаа?

– Я часто захожу в ваш класс, чтобы навестить Кадзуки-сана; Кирино-сан и Усуй-сан всегда такие веселые. Но они ведь только притворяются ради тебя, правда? Им приходится изображать веселье, потому что по-настоящему веселиться они уже не могут, правда?

Мягко улыбаясь, она продолжает гладить меня по спине и произносит:


– Это все ради тебя, верно?


Я осознаю смысл… этой фразы.

…ОНИ СТАЛИ ТАКИМИ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!

Именно. Именноименноименно… именно.

Неприятное ощущение расползается по всему моему черепу, как какие-то насекомые; у меня начинают болеть глаза. Насмешливая улыбочка девушки передо мной так раздражает. Плевать, права она или нет, – ее улыбка меня бесит.

Едва я об этом подумал –

Я принялся ее душить.

– …Ааааааааааааа!

Сам не пойму, что именно кричу.

Мое тело, мои руки, мое горло движутся сами по себе, почти как если бы мной кто-то управлял. Я двигаюсь на автопилоте. Но я знаю, что это я дергаю за ниточки… да, я дергаю за ниточки меня.

– Гхааа!

Услышав стон Янаги, увидев ее пепельно-серое лицо, я наконец прихожу в себя.

Поспешно убираю руки с ее горла.

Янаги падает на пол как подрубленная и заходится в приступе кашля.

– Уу, гх…

Я подношу руки к глазам.

Какого дьявола?.. Что на меня нашло? С такой готовностью начал душить девушку… просто безумие. Если бы я взял себя в руки несколькими секундами позже, все могло бы закончиться ужасно.

Я совершенно отчетливо осознаю – что лишь чудом мне удалось не совершить тяжелейшую ошибку.

Я должен стать прежним мной. Я должен снова стать холодным и расчетливым.

– Янаги, – произношу я, изображая хладнокровие.

Она злобно смотрит на меня со слезами на глазах.

– Ты серьезно считаешь, что я не догадался?

Покашляв еще немного, она спросила:

– …Ты… о чем вообще?

– Ты это все специально говорила, чтобы заставить меня страдать – ради Кадзу.

На долю секунды она замирает.

– ?.. Что ты имеешь в виду? Понятия не имею, о чем ты.

Она тут же начинает строить из себя невинную девочку – надевает на лицо озадаченное выражение, будто и вправду не понимает, что я имел в виду.

Я скорее удивлен, чем рассержен. Что за хитрюга. Если бы я не знал, какова она на самом деле, я бы наверняка купился.

– Кадзу послал тебя сюда, чтобы доставить мне проблемы, верно?

– …

Она молчит достаточно долго, чтобы я успел понять, что она изучает мое лицо. Наконец она отвечает:

– Я все равно не понимаю, о чем ты. Я была вынуждена сюда явиться из-за твоего [приказа], Омине-сан. Как вообще Кадзуки-сан мог на это повлиять?

Пфф, ну, видимо, придется удовлетвориться этим.

–   Я   ж д а л,   ч т о   т ы   п р и д е ш ь.

На этот раз она не сумела скрыть удивления – ее глаза округлились.

– П-почему? Куда вероятнее было, что первым узнает кто-нибудь еще! Ведь там, кроме меня, еще почти тысяча [рабов]!

– Мы же о Кадзу говорим; держу пари, он начал наблюдать за тобой сразу, как только ты стала [рабом]. Когда он тебя засек, ты сказала ему, какой [приказ] я тебе отдал, и заставила понять, что моих [приказов] нельзя ослушаться. Итак, что ему теперь делать? Это чертовски легко представить: он должен был нарочно дать тебе информацию, чтобы я не перешел к более жестким [приказам]. Кроме того, он наверняка решил ранить меня еще больнее, послав кого-то, кто на его стороне. Ты для этого идеально подходишь. Во-первых, ты умная, а во-вторых, ты в него втрескалась, и поэтому тобой легко управлять, – произнес я и, издевательски ухмыльнувшись, продолжил: – Ну как? Я прав?

Янаги не отвечает.

– Ну, даже если ты не хочешь отвечать, тебе придется, если я тебе [прикажу]. Но это не понадобится. Твое поведение говорит само за себя.

– У…

– Должен признать, у Кадзу уникальные способности. Но по части тактики у него против меня нет шансов. В конечном счете он все равно танцует под мою дудку.

Он послал ко мне Янаги как лазутчицу – чтобы защитить себя и атаковать меня.

Но он все еще не осознает, как рискованно использовать других людей. Я, будучи обладателем «Тени греха и возмездия», теперь лучше, чем кто бы то ни было, понимаю все темные течения человеческих душ.

Потому-то Кадзу и проиграет это сражение.

– Янаги, ты ведь любишь Кадзу, верно?

– …И ч-что с того?

– Ты ведь хотела бы, чтобы он ответил на твои чувства?

– Ну… наверное…

Судя по всему, она не понимает, почему я затронул эту тему.

– У меня есть план, как сделать так, чтобы ты стала ему небезразлична.

– …

Янаги достаточно умна; похоже, до нее наконец дошло, к чему я подбираюсь.

– У Кадзу и Отонаси слишком крепкие отношения. В нормальных обстоятельствах их было бы невозможно разрушить. Даже если бы ты мне помогала. Ты ведь это знаешь, верно?

– …Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает она, хотя уже знает ответ.

Я скажу ей прямо.

– Предай его.

Лицо Янаги остается непроницаемым.

– Я все равно собираюсь развалить их отношения – мне нужно уничтожить цель Кадзу. У нас с тобой общие интересы.

Какое-то время Юри молчит, потом, хмуро глядя на меня, произносит:

– Не пойму, о чем ты? Интересы и все такое меня не волнует. С какой радости мне объединяться с тем, кто убил меня в той игре и сейчас чуть не задушил? Ты что, серьезно считаешь, что ради тебя я предам того, кого люблю?

– …Ты считаешь, что нынешнее положение Кадзу идет ему на пользу?

– Не меняй тему, пожалуйста. Я знаю, ты мастер выворачивать все наизнанку.

– Ты ведь так не считаешь, правда? То, что он наступил на собственные идеалы, чтобы заполучить «шкатулку» и чтобы «О» все время болтался поблизости, – это просто не может идти ему на пользу.

– Не пропускай мимо ушей мои слова.

– И кого винить? Кто сделал его таким?

– …Слушай…

– Мария Отонаси.

Услышав это имя, Янаги проглатывает свое возражение.

Проверив ее реакцию, я продолжаю.

– Он сейчас сражается со мной из-за Отонаси. Он прилип к ней; именно из-за этого он связался со «шкатулкой» и встал на моем пути. Хочу сказать предельно ясно: мне наплевать на Кадзу. У меня нет ни малейшего намерения его убивать, у меня нет желания его побеждать. По правде сказать, я хотел бы, чтобы он был счастлив. Ну, то есть, я ничего против него не имею, понятно?

– …

– Если Отонаси исчезнет, у него не будет причин сражаться со мной, и он станет свободен от «шкатулок». Короче: его нынешние действия в конечном итоге не приведут его к настоящему счастью. А ведь для его счастья даже неважно, победит он меня или нет. Так что же ты можешь сделать, чтобы ему действительно стало лучше?

Тут я подхожу к главному.

– Необходимо разделить Отонаси и Кадзу. Когда это случится, он сможет вести нормальную жизнь.

– …

– Он сможет стать счастливым.

– …Но Кадзуки-сан этого не хочет.

Наконец Янаги ответила на мои слова.

В душе я возрадовался, но, естественно, от Янаги я это скрываю.

– То, чего он желает, не обязательно идет ему на пользу. Отонаси тоже не верит в то, что он делает, но Кадзу убежден, что его действия исключительно для ее блага. …Да, а ты, так сказать, «помогаешь Кадзу работать на Отонаси».

Я выбрал именно эти слова, потому что, полагаю, она от Отонаси не в восторге.

– Ты согласна с Кадзу?

– Это…

– Позволь мне повториться: у нас с тобой общие интересы. Ну… видимо, я тебе совершенно не нравлюсь, так что не буду требовать, чтобы ты перешла на мою сторону. Но, что бы ты ни делала, я уничтожу цель Кадзу. А для этого, – я трогаю одну из моих серег, – я разлучу их навсегда.

– У… уу…

Янаги, которая прежде даже думать бы не стала о том, чтобы со мной объединиться, теперь колеблется.

Полагаю, у нее проблемы эмоционального характера, когда она пытается думать о том, чтобы сотрудничать со мной или идти против Кадзу. И все равно Янаги стала об этом размышлять, потому что ей кажется, что, отбросив эти эмоции, она сможет сделать Кадзу счастливым.

– …Правда?

– Что именно?

– Ты правда не собираешься причинить вред Кадзуки-сану?

…Потому-то она и задала этот вопрос.

По сути, она ищет повода сотрудничать со мной. Она просит, чтобы я ее подтолкнул.

– Я не причиню ему вреда… пожалуй, так я могу сказать. Однако я разлучу его и Отонаси, а это значит, что он будет страдать.

– П… понятно.

Скорее всего, в глубине души она уже решилась его предать.

Она подавит свои эмоции и будет подчиняться мне. Даже если ее будет грызть раскаяние от предательства, она будет верить, что делает все это ради него самого.

Какая красивая любовь.

…Ну-ну.

В с е,   ч т о   я   е й   с к о р м и л,   –   ч и с т а я   л о ж ь.

Я ждал, что ты придешь. Это первая ложь.

Я не ожидал появления именно Янаги, и я вообще не думал, что Кадзу может послать сюда кого-то, пока она реально не появилась.

Я понял, что к чему, только благодаря тому, что появление Янаги выглядело подозрительно. Чтобы из всех 998 моих [рабов] именно Янаги пришла первой – слишком большое совпадение, чтобы быть совпадением.

Естественный вывод – ее появление организовал Кадзу.

Ну, может, моя ложь и была по большей части блефом, но она не позволит Янаги забивать себе голову опасными идеями и раздумывать, на чьей стороне ей следует быть.

То, что Кадзу не будет мне противостоять, когда исчезнет Отонаси, – тоже ложь.

Кадзу противостоит самому существованию «шкатулок». Он сражается со мной просто потому, что я «владелец». Такова его натура.

И, наконец, ложь – что он будет счастлив, если его разлучить с Отонаси.

Я действительно считаю, что Отонаси – это как рак, растущий в Кадзуки; это не ложь. Но удалить нечто, что вросло в его тело так глубоко, просто невозможно. Они провели вместе целую человеческую жизнь, и теперь их связь неразрывна. Насильно вырвать то, что вросло в каждый уголок его тела, так же невозможно, как удалить раковую опухоль, давшую метастазы повсюду, и не убить при этом пациента. По этой же причине, кстати, я перестал пытаться свести Кадзу и Кири.

Предположим, Отонаси рассталась с Кадзу. Даже если так – он никогда ее не забудет. Возможно, он даже станет еще более одержим ею, когда ее не станет рядом.

Крепкие связи могут быть и проклятием. Они никогда его не выпустят.

Поэтому у меня нет намерений свести вместе Кадзу и Янаги.

Все это ложь.

Помогая мне, Янаги заработает лишь его ненависть.

Но раскусить мою ложь не так-то просто.

Людям свойственно видеть то, что они хотят видеть. Янаги в этом смысле особенно уязвима. Она хочет верить, что может сделать Кадзу счастливым и заставить его полюбить ее.

Поэтому она делает тот выбор, который делает.

– Что от меня нужно?

Юри Янаги выбирает – предательство.

– И что я могу сделать?

Ее лицо искажено от унижения.

Подавляя свои чувства и терпя угрызения совести, Юри Янаги предлагает помочь мне обмануть Кадзуки Хосино – несмотря на то, что она меня ненавидит.

Не осознавая даже, что этим лишь разобьет ему жизнь.

…Ха-ха-ха, какая же ты доверчивая бедняжка. Когда все кончится, я дам тебе конфетку!

Скрывая веселье, я говорю:

– Совсем скоро Отонаси придет сюда. Как только это случится, ты, как обычно, воспользуешься своим хорошо подвешенным язычком и будешь занимать ее разговором. Так ты мне поможешь.

– …Как ты ее сюда засунешь?

– Скоро она переправит Отонаси сюда.

– «Она»?

Я произношу имя единственного, кроме меня, человека, обладающего той же силой, что и я.

– Ироха Синдо.


◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 20.28 ◊◊◊

Мне позвонила Ироха-сан.

«Мне не хочется это произносить, потому что я буду смахивать на стереотипного злодея, но, черт, так будет гораздо понятнее. Эээ… я похитила Марию Отонаси, поэтому, если хочешь получить ее обратно, делай то, что я скажу».


«Зачем?» – шепчу я самому себе, направляясь к железнодорожному мосту, который она указала. Я иду один – опять-таки, в соответствии с ее требованиями.

Зачем Ирохе-сан похищать Марию?..

Я тут же позвонил Марии – на случай, если Ироха-сан просто блефовала.

…Но Мария не ответила.

Да, я знаю – это вовсе не доказывает, что ее действительно похитили. Может, Мария просто пропустила входящий вызов.

Но, поскольку я не могу связаться с Марией, я обязан предположить худшее и отправиться к железнодорожному мосту, как мне велено, – даже если это ловушка.

«Почему?» – потому что я в любой ситуации попытаюсь спасти Марию.

И, конечно, Ироха-сан, выдвигая свои требования, учла это.

– …Пф!

Это больно!

Я уже знаю, что она [раб] «Тени греха и возмездия», но мне трудно представить, чтобы Ироха-сан покорилась Дайе.

И потом – как вообще она смогла похитить Марию?

В смысле – Юри-сан ведь сказала, что, если от человека требуются действия, идущие вразрез с его моральными ценностями, ему надо специально [приказать] их совершить.

У Дайи довольно скудная информация о том, что происходит вне кинотеатра, и едва ли он мог отдать подробный [приказ] типа «похить Марию Отонаси и угрозами замани Кадзу под железнодорожный мост». И даже если он отдал такой [приказ], Ироха-сан – плохой кандидат на его исполнение, потому что у нее сильная воля и острый ум. Гораздо лучшим выбором был бы кто-то из его фанатиков – те выполнили бы любой [приказ] Дайи, не задумываясь и не колеблясь. А в случае Ирохи-сан он рискует, что она найдет какую-то щель в его [приказе] и выкинет что-то, что нарушит его планы.

Отсюда мой вывод: Ироха-сан сама решила похитить Марию.

На бегу я задираю рукав и гляжу на часы. 20.27. Вот-вот начнется третий фильм, «Повтор, сброс, сброс». 3 часа 33 минуты до конца дня.

День, который я считал коротким, теперь кажется бесконечным.



Я пришел туда, куда мне было велено.

Тоннель под железнодорожной эстакадой – здесь ее пересекает речка. Вдали от центра города. Граффити на стенах ясно показывают, что здесь собирается всякая шваль. Уличные фонари слишком далеко, чтобы давать более-менее приличное освещение. Лишь фонарь, принесенный Ирохой-сан, освещает правую половину ее лица.

Я подхожу к ней, ступая по нестриженной траве. В сумраке никого не видно, но я чувствую, что поблизости есть еще несколько человек. Возможно, они не очень-то пытаются спрятаться от меня. Скорее, они хотят, чтобы их полускрытое присутствие заставило меня нервничать.

Ироха-сан сидит возле разрисованной стены…

– Гав, гав! Уууу!..

…на голом мужчине, стоящем на четвереньках.

– Знаю, знаю, мой мальчик. Кадзуки-кун пришел, да?

Толстый человек-стул   л а е т,   к а к   с о б а к а.

– …Угг.

Меня охватывает неописуемое отвращение. С тела человека повсюду свисают жировые складки; это раздражает еще больше.

Я не хочу смотреть на него, но и отводить взгляд не хочу тоже. Сама мысль, что он может заставить меня отвернуться, невыносима. Это ты исчезни с глаз моих! Не хочу иметь ничего общего с этим мерзким извращенцем!

…Вдруг что-то щелкает у меня в голове, и я успокаиваюсь.

– Такое…

Да, такое я уже видел раньше.

Не думал, что в реальности это выглядит так мерзко, но по телеку слышал.

– «Люди-собаки», – пробормотал я – и тут до меня дошло. – Значит, «люди-собаки» тоже появились из-за Дайи…

– Точно! О, но этого сделала я, не Омине-кун.

– Что ты имеешь в виду? …И кстати, как ты смогла это сделать, Ироха-сан?

– Аа, мне что, надо с нуля все объяснять? В общем, слушай, Кадзуки-кун: у меня сейчас такая же сила, как у Омине-куна!

– Э? Как ты…

…Постойте-ка. Юри-сан же говорила, что «Тень греха и возмездие» может быть разделена с другими. Так что, Дайя – не единственный, кто способен пользоваться ей?

Значит, и все остальные тоже?..

– К твоему сведению, сейчас той же силой, что Омине-кун, обладаю только я, так что об этом можешь не волноваться.

При этих ее словах у меня становится чуть легче на душе.

…Нет, сейчас не время чувствовать облегчение. Я должен удостовериться, что Мария в безопасности.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь не смотреть на голого мужчину.

– Где Мария?..

– Не здесь, – обрывает она меня.

– Ты правда ее похитила?..

– Правда. Я ведь благодаря предыдущему [приказу] узнала, где она живет.

– Что ты собираешься с ней сделать? И чего ты хочешь от меня?

Ироха-сан глядит на меня в упор. Ничего не отвечая, она слезает с «человека-собаки».

И отвешивает ему пинок в голову.

Вяло подвывая, голый «человек-собака» смотрит на Ироху-сан снизу вверх щенячьими глазами.

Я хмуро смотрю на отвратительный спектакль, который передо мной разворачивается.

…Нет, неправильно я сейчас делаю. Из-за своего отвращения я забыл на секунду, что не такую реакцию должен показывать.

– Ч-что ты делаешь?! Ему просто [приказали] вести себя, как собака! Он такой же человек, как мы с тобой!

– Человек? Не совсем. В его случае внешность не обманчива – он низшее существо. Он отвратительный, правда?

– Ну, это да… но только потому, что ты заставила его вести себя так!

– Ты так думаешь? Но этот тип очень любит трахать маленьких девочек!

Что?

Что она сейчас сказала?

– Он неизлечимый педофил, он был дерьмом еще до того, как превратился в собаку! Сила «шкатулки» – это в основном власть управлять другими, но она еще и позволяет взглянуть на их грехи, ты в курсе? Из-за этого и можно находить таких вот мразей.

– …Ты специально искала такого преступника?

– Я хотела попробовать сделать «человека-собаку», понимаешь ли. Мне нужен был человек, который заслуживает такого наказания. Да, и тут я натыкаюсь вот на этого типа! Это не обязательно должен был быть именно он, но, думаю, это хороший выбор. В конце концов, я предотвратила еще большее количество жертв. Знаешь, он это много раз делал – трахал девочек. И он абсолютно безнадежен.

– …Но… это правда?

– Ага. Он просто кусок дерьма, который может кончить, только если сует свой жалкий пенис в киску плачущей маленькой девочке.

Ироха-сан снова пинает его в голову.

«Человек-собака» поднимает страшный вой.

Я смотрю на них молча.

– Смотри-ка, ты больше не говоришь.

– Э?

– Ты больше не говоришь мне прекратить.

Ироха-сан приказывает по-прежнему воющему «человеку-собаке» «лежать!», и тот сразу опускается на колени и локти, отклячивая зад в мою сторону.

– Ты признал, что он низшее существо.

– Я, я не –

– Ты да.

Опустив взгляд на «человека-собаку», она плюет на него, затем с совершенно непроницаемым лицом прислоняется к стене.

– В глубине души ты хочешь, чтобы такие, как он, просто сдохли, верно?

– Нет!

– Сможешь ли ты сказать то же самое после того, как увидишь всех его жертв – девочек, которые замкнулись в себе и отказываются покидать свою комнату, их родителей, которые развелись, потому что не могли больше выносить их страданий? Он уничтожил столько жизней; как ты можешь считать, что это дерьмо само заслуживает того, чтобы жить?

– Я, я могу…

Я хочу, чтобы он искупил свои грехи, и я не считаю, что он может быть прощен, но смертный приговор – это неправильно… мне кажется. Моя убежденность колеблется, потому что он слишком ужасен в облике «человека-собаки».

– Ммм? Ну, думаю, раньше я разделяла твою точку зрения. Но – сюрприз! – ты в меньшинстве. Людям свойственно думать в терминах черно-белого – для них есть лишь абсолютное добро и абсолютное зло. Возьми любой голливудский блокбастер: ты радуешься, когда герой лупит плохого парня? Наши эмоции просят, чтобы те, кто совершает непростительные преступления, получили смертный приговор. Иными словами, желать, чтобы эти звери исчезли с лица Земли, – естественно.

– …Я не согласен.

– Но это так! Хотя… я действительно понимаю ход твоих мыслей. Я тоже раньше считала, что это неправильно. Я думала, что люди, которые просто вопят «убейте их!», «они должны сдохнуть!» и все такое прочее, – просто дебилы. Даже если человек совершает преступление, это всего лишь одна его сторона, у него могут быть другие, хорошие стороны, и вообще во всех прочих отношениях он может быть примерным человеком, и поэтому я была убеждена, что, если ты его действительно хорошо знаешь, ты не нажмешь на кнопочку «казнить». И потом, разве большинство тех, кто хочет казнить грешников, не лицемерят? Сами-то они насколько чисты? Есть куча народу, которые считают, что принять на грудь, а потом сесть за руль – это клево. Им что, насрать, что они могут сбить человека? Ага, щас, будут они голосовать за собственную казнь! …В общем, так я думала, пока не получила эту силу.

На ее лице появляется слабая улыбка.

– …А сейчас?

– А сейчас я думаю иначе! Этим грешникам самое место в аду.

В голосе ее нет ни намека на нерешительность.

– Верно, многие из тех, кто считает, что смертный приговор – самый простой ответ на все вопросы, – дебилы. Но даже если ты узнаешь о грешнике все, всю информацию, и сможешь составить мнение – правильный ответ останется тем же. Смертный приговор. Я знаю, что говорить так – нахальство с моей стороны; я ведь сама убивала людей в «Игре бездельников»; но я все равно могу с уверенностью утверждать, что эти люди действительно не такие, как мы, обладающие здравым смыслом. Это действительно просто ходячие жопы, которые не заслуживают жалости, от которых тянет блевать! Ты бы удивился, если бы узнал, насколько они ни черта не знают, насколько они лишены всякой способности сочувствовать, если бы услышал, какую хрень они несут! Вот такие и совершают преступления. Они просто-напросто неспособны влиться в общество. Вот возьмем этого типа; угадай, что он ответил, когда я спросила, не жалко ли ему было девочек, которых он насиловал? «Но я не мог сдержаться», «Им просто не повезло, что они наткнулись на меня, когда мне хотелось», «Я знаю, что поступаю плохо, но что я могу сделать?» Понимаешь теперь, о чем я? Тебе ведь отвратительны эти заявления? Эти гады никогда ничему не учатся. Они не понимают, как сильно страдают их жертвы. Они не осознают, что они наделали. У них нет ни малейших сомнений, что их желания превыше прав всех остальных людей. Теперь я понимаю, что они были дерьмом от рождения – они не могут уйти от своей судьбы.

«Человек-собака» гавкает.

– И потому я дала ему внешность, которая подходит ему лучше.

Ироха-сан хмуро смотрит на голого «человека-собаку», который как раз перекатился на спину. Она явно не в силах вынести его отвратного поведения, хотя сама же его и создала.

– Как ты можешь простить вот таких? – произносит она и зачем-то хлопает в ладоши.

В следующее мгновение.

– УООООООООАААААА!!!

По тоннелю разносится дикий крик.

– Чт-…

Что?

Я озираюсь и мгновенно понимаю, что происходит.

К нам приближается толпа людей с коричневыми бумажными пакетами на головах.

Несомненно, их я и почувствовал, когда подходил сюда. Теперь я знаю: они все – [рабы] Ирохи-сан.

В темноте я могу разглядеть немногое, но вроде бы, кроме пакетов, между ними нет ничего общего. Их одежда самая разнообразная – на одних форма моей школы, на других платья; пол и возраст тоже разный.

Эти люди начали нас окружать.

Противоестественно. Ужасно странно – когда столь разношерстная толпа действует как единое целое.

Что сейчас произойдет? Как мне реагировать?

Я понятия не имею, что собирается сделать Ироха-сан, потому и не могу сообразить, что следует делать мне.

Не обращая на меня ни малейшего внимания, Ироха-сан громко восклицает:


– Покарать его!


– Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать! – Покарать!


Внезапный хор их голосов меня просто ошеломил.

Без малого два десятка мужчин и женщин вопят, потрясая кулаками в воздухе.

…Что… что это?

Я знаю, что они всего лишь выполняют [приказы] Ирохи-сан, но все равно не могу оставаться спокойным, когда такое происходит прямо передо мной. Примерно такое же чувство меня охватило, когда я смотрел видео, как люди падают на колени перед Дайей. Когда два десятка человек совершают одно и то же ненормальное действие идеально синхронно, это задевает какие-то очень глубокие струнки в душе.

Продолжая вопить, члены этой банды с пакетами поднимают «человека-собаку» на ноги. Крепко держа его сзади, они разворачивают его лицом к Ирохе-сан.

Она уже успела извлечь откуда-то нож.

– И-ироха-сан, что ты со-?..

Но она на меня даже не смотрит.

– Ты, насильник, вот тебе [приказ]. Прекрати вести себя как собака.

С «человеком-собакой» происходит внезапное превращение. Его лицо мгновенно становится просто лицом перепуганного человека. Похоже, он отчетливо сознает, что был «человеком-собакой», и потому не удивлен – но страшно боится.

– А-ах! Пожалуйста, не надо! Я, я виноват! Я никогда больше ни к одной девочке пальцем не притронусь!

– Хаа? А не поздновато ли? Ты ведь не можешь отменить то, что ты уже сделал, верно? Их девственность уже не вернется, ведь так? А, ну да. Раз так – давай, возьми вот этот нож и отрежь себе член.

– Я… я…

– Ну а как еще ты искупишь свою вину?

– Я… я никогда больше пальцем не трону ни одну девочку! Честное слово!

– Ха! Когда уже ты прекратишь нести этот бред? То, что ты предлагаешь, – минимальное требование этики, к искуплению это никакого отношения не имеет, согласен? Это все равно что пойти в ресторан и сказать: «Со следующего раза я всегда буду платить по счетам». Правда? Правда-правда? Платить во все следующие разы – это и есть извинение? Кому ты вешаешь лапшу? Если ты правда сожалеешь о том, что сделал, предложи что-то, чем хоть чуть-чуть сможешь помочь тем девочкам, ты, мешок дерьма!

– П-помочь? Ч-что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Попробуй воспользоваться головой. Если ты посочувствуешь им немножко, наверняка сам что-нибудь придумаешь. К примеру, как насчет заплатить им сто миллионов иен?

– Ст-то миллионов? Не-невозможно! У меня даже работы нет –

Услышав это оправдание, Ироха-сан, глазом не моргнувши, бьет его кулаком в лицо. И второй раз, и третий. Она избивает его совершенно бесстрастно.

…Ах.

Что бы этот человек ни говорил, прощен он не будет.

– Аа, угг, гха! Гхх!

У него из носа льет кровь.

Толпа с пакетами держит его, не издавая ни звука. Всем плевать на его раны. Ироха-сан продолжает как ни в чем не бывало.

– Ты сейчас просишь пощадить тебя, просто потому что тебе страшно, а не потому что ты весь такой раскаявшийся. Легко предсказать, что, стоит тебя отпустить, как ты тут же снова примешься за старое. Так что я закончу это дело сейчас!

Ироха-сан снова хлопает в ладоши.

– Мой [приказ]. Скажите честно, что вы считаете самым подходящим наказанием для него?

Толпа с пакетами на головах отвечает:

– Сдохни.

– Сдохни.

– Сдохни.

– Сдохни. – Сдохни, тварь. – Сдохни, преступник. – Сдохни в мучениях. – Сдохни, хер обвислый. – Сдохни, вонючка. – Сдохни, извращенец. – Сдохни, ты это заслужил. – Сдохни уже. – Сдохни прямо сейчас.

– Сдохни.

– Сдохни.

– Сдохни.

– Сдохни.

Они отвечают из-за [приказа].

Но я слышу искренность в их голосах.

Два десятка человек искренне желают ему смерти.

– Хааа… – Ироха-сан театрально вздыхает. – Единогласное решение: ты должен сдохнуть.

Она подносит нож ближе к нему.

– Не надо! Не надо! Не надо! Я ведь вам же ничего не сделал, ведь правда?! Это не ваше дело вообще! Кто вы такие, чтобы – ГААААА!

Ироха-сан выдернула у него клок волос, так что треск отразился от стен.

Один из людей с пакетами шепчет «сдохни» и ободряюще хлопает в ладоши. Кто-то еще подхватывает – тоже хлопает и говорит «сдохни». Это распространяется; вскоре все уже говорят хором «сдохни» и отбивают ладонями ритм ненависти, ритм казни. «Сдохни» – хлопок – «сдохни» – хлопок – «сдохни» – хлопок – «сдохни» – хлопок – «сдохни» – хлопок – сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок-хлопок.

Бодрое ритмичное «сдохни» разносится по тоннелю.

Глядя на них, я не могу удержаться от мысли.

…Ах, верно. Он заслужил смерть.

Не в силах больше ныть, мужчина молча трясется от страха. Он обмочился.

– Плачь еще, свинья. Пожалей, что ты родился на свет, свинья. Страдай, свинья.

Ироха-сан подносит нож к его глазам.

– Твоя смерть послужит высшей формой катарсиса для твоих жертв.

Видя, что она вот-вот совершит непоправимую ошибку, я наконец прихожу в себя.

– Ироха-сан, сто-…

Однако меня хватают сразу трое и не дают что-либо сделать. Чья-то рука закрывает мне обзор. Я ничего не вижу.

– Ироха-сан! Нельзя!

Если ты это сделаешь, ты уже не сможешь вернуться.

Но –

– [Приказываю]. Когда мой нож прикоснется к тебе, снова стань собакой.

– УГЯААААААААААААН!

Я не смог ее остановить.

По тоннелю разнесся не человеческий крик, но собачий вой.

Те, кто меня держали, разжимают руки и отходят.

Первое, что я вижу, – голый мужчина весь в крови. Это ужасное зрелище, но все равно где-то в глубине души я ощущаю тошнотворное удовлетворение. Вой этого человека просто жалок; одна мысль, что он касается моих барабанных перепонок, вызывает отвращение. Меня охватывает какое-то извращенное наслаждение, когда я смотрю, как дергается его жирная туша.

Я не такой, как эти «люди-собаки». Я не такой отвратный, не такой тупой. Они получают то, чего заслуживают, потому что они «люди-собаки».

Некое облегчение. Некое чувство превосходства.

Я слишком хорошо понимаю, зачем Дайя создал феномен «людей-собак».

Если презрение к «людям-собакам» станет всеобщим, это будет ужасно. Их больше не будут считать людьми; на них будут смотреть пренебрежительно, будут думать, что они заслужили свое наказание. Их смерть будет восприниматься людьми как должное. Когда это мировоззрение охватит весь земной шар – наш мир охватит «шкатулка» Дайи, он «исказится».

Не могу этого допустить.

И поэтому я не сдаюсь – я пытаюсь подойти к дергающемуся человеку и как-то помочь ему.

– Стоять!

Но Ироха-сан меня останавливает.

– Я не позволю тебе ему помочь. Еще шаг – и я не гарантирую безопасность Марии Отонаси.

– Что?!

Ты смеешь пользоваться Марией как разменной монетой?!

– З-зачем тебе это? Почему ты так сильно хочешь его убить? Есть ли в этом хоть какой-то смысл?!

– Безусловно, в том, чтобы убить этого конкретного гада, смысла нет.

– Тогда почему?!

– Но с сегодняшнего дня мы будем повторять это снова и снова. Так мы построим новый мир.

Точно.

Это ведь и есть их цель. Дайя и Ироха-сан жаждут построить новый мир. То, что я только что видел, – люди, требующие казни безмозглого преступника и реально убивающие его, – и есть то, что принесет в мир «Тень греха и возмездие», только в миниатюре.

– Вот почему сейчас я не позволю тебе вмешаться. Если ты вмешаешься, ты и дальше будешь стоять у нас на пути. Ты станешь препятствием. Хочешь верь, хочешь нет – я знаю, что ты можешь стать чертовски большим препятствием. И поэтому я не позволю тебе сопротивляться нам!

Окружающая нас толпа с пакетами по-прежнему молча наблюдает.

Ироха-сан твердым шагом идет ко мне.

– Так. Думаю, пришло время взять быка за рога и сказать тебе, чего я от тебя хочу в обмен на возвращение Отонаси-сан.

Когда Ироха-сан подходит ко мне, ее лицо в свете фонаря приобретает какие-то демонические черты.

Она хватает меня за подбородок и притягивает меня к себе.

– Прекрати всякое сопротивление, немедленно.

Ее тускло освещенное лицо измазано красным.

Красная линия идет сверху вниз по щеке, словно Ироха-сан плачет кровавыми слезами. Зрачки, расширенные из-за недостатка света, впились в мои глаза и не желают отпускать.

– А чтобы показать, что ты это сделал, стисни зубы и смотри, как он умирает. Как будто ты маленький мальчик, который плачет, потому что мамочка не купила ему конфетку, – и она выпускает мой подбородок. Затем пытается рукой стереть с лица красную жидкость, но лишь размазывает ее.

Ах… я понял.


…Ироха-сан уже прошла точку невозврата.


Она не сможет вернуться к своей повседневной жизни, к жизни без «шкатулок». Ее глаза остры, как у хищника, и впиваются в меня, как ножи. На лице маска безумия.

Разум Ирохи-сан сейчас где-то далеко, не здесь. Если я помогу этому человеку, она может действительно причинить вред Марии. Настолько далека она сейчас от реальности.

Что она собирается сделать со мной? С учетом ее нынешнего состояния – вряд ли просто отпустит. Если она и правда в сговоре с Дайей, то вполне может воспользоваться этими ее [рабами], чтобы схватить меня и заставить отказаться от «Кинотеатра гибели желаний».

…Не позволю ей этого.

Но что мне делать с похищением Марии?

У меня нет ответа; да здесь и не может быть простого ответа. У меня нет иного выбора, кроме как ждать ее следующего хода.

Увидев, что я стою неподвижно, Ироха-сан достает мобильник с таким спокойным видом, как будто она в трансе. Прежде чем что-либо сделать, она объясняет:

– Знаешь, передавать [приказ] словами совершенно необязательно. По сути, я его произнесу вслух специально для тебя.

Она делает звонок – я еле слышу доносящийся из динамика мужской голос, но не могу разобрать, что он говорит.

Ироха-сан отвечает:

– Ага, изнасилуйте Марию Отонаси.

– Что?! – вырывается у меня.

Что? Что она сейчас сказала?

Торжествующе улыбаясь, Ироха-сан произносит:

– Я ведь потребовала доказать, что ты нам не будешь мешать? Даже если ты оставишь это ничтожество, эту мразь, этого «человека-собаку» – какое же это доказательство? В общем, потому я это и делаю. Если ты не будешь сопротивляться даже тогда, когда я отберу то, что для тебя дороже всего, – только тогда я поверю, что ты выкинул белый флаг.

– Ты…

Во мне закипает ярость.

– Ты хоть на секунду подумала, что я на такое соглашусь?!

– А что, не согласишься? Как хочешь, как хочешь. Это означает всего лишь, что я тебя заставлю. Я разнесу вдребезги твою волю к сопротивлению, я выбью тебя из игры. И именно поэтому Марию сейчас будут трахать.

– Ироха-сан, ты хоть понимаешь, что говоришь? По сути ты делаешь то же самое, что этот педофил, которого ты так презираешь!

– Не совсем. Я делаю это не для того, чтобы удовлетворить свои примитивные желания. У меня есть четкая цель. Никакую войну, даже самую справедливую, нельзя выиграть, не убивая солдат противника. Гибель гражданских – тоже неизбежное зло. Некоторые из солдат могут даже не выдержать стресса, сломаться и начать убивать гражданских направо и налево. Но в целом – справедливость есть справедливость. Могут быть отдельные мелкие ошибки, но то, что правильно, остается правильным.

– Кончай нести чушь! То, что ты делаешь, не может быть правильным! «Мелкие ошибки», я тебя умоляю! Хрень просто!

– Ты понимаешь, что я говорю, нет? – отвечает Ироха-сан с кривой усмешкой.

Безнадежно… Логика тут бессильна. Чтобы это понять, мне достаточно одного взгляда в ее затуманенные глаза, из которых исчезли все следы разума.

И тем не менее я должен любой ценой заставить ее прекратить издеваться над Марией.

Всего-то требуется заставить Ироху-сан поверить, что я в ее полном подчинении.

…В таком случае имеется очевидное решение.

– Если ты хочешь сломать мою волю к сопротивлению, нет надобности так далеко заходить!

– Да? – Ироха-сан смотрит на меня оценивающе и приглашает продолжить.

Рискованный план. Я могу действительно потерять всю силу, позволяющую мне сейчас противостоять им, но по крайней мере я уберегу Марию от насилия.

И я предлагаю ей мою идею:

– Просто сделай меня своим [рабом].

Вот именно. Когда это произойдет, издеваться над Марией станет бессмысленно. Лучшего способа продемонстрировать мою покорность просто не существует.

Однако ответ Ирохи-сан стал для меня сюрпризом.

– Невозможно. Я уже пыталась.

– …Э?

– А ты думаешь, зачем мне этот фонарик? Конечно, чтобы создать тень! …А, или ты даже не знаешь, как работает «Тень греха и возмездие»? Тогда да, думаю, это для тебя ничего не значит. Короче, слушай: если ты наступаешь на мою тень или я на твою, я могу тобой [управлять]. И я это уже попробовала. Но стал ли ты [рабом], Кадзуки-кун? Ничего ведь не изменилось, верно?

– …Ты не можешь сделать меня [рабом]?

– Не скажу наверняка, но по крайней мере только что у меня не получилось.

– Почему?..

– Потому что ты «владелец»! «Шкатулки» мешают друг другу. Помнишь, Омине-кун тоже мог передвигаться свободно, когда его затянуло в «Игру бездельников». Конечно же, я наступила на твою тень сразу, как только ты сюда явился, но взять тебя под контроль не смогла. Кстати, к Отонаси-сан это тоже относится.

– Ты Марию тоже пыталась сделать [рабом]?

– Ну да, – прямо отвечает она. – Это ведь простейший путь, согласен?

– Значит, делать «владельцев» [рабами] невозможно…

– Ммм… не совсем так. По словам Отонаси-сан, это возможно, но только если ты сам сдаешься. Если ты готов, не возражаешь, если я еще заход сделаю?

С абсолютно будничным видом Ироха-сан делает шаг вперед и…

…н а с т у п а е т   н а   м о ю   т е н ь.

Ее движения так естественны – трудно поверить, что она использует «шкатулку».

Она действовала так непринужденно, что успела наступить на мою тень до того, как я хотя бы подумал уклониться. Что бы там она ни говорила, нет гарантии, что я не стану [рабом], когда она это сделает. Мало ли, может, ее первая попытка провалилась из-за какого-то стечения обстоятельств? Так что я не должен был позволять ей свободно топтать мою тень.

– …

Я   ж д у,   н о   н и к а к и х   н е о б ы ч н ы х   о щ у щ е н и й   н е т.

– …А кроме «владельцев», ты любого можешь сделать [рабом]?

– Ага. Хотела бы я посмотреть на того, кого не смогла бы.

По-прежнему никаких новых ощущений.

Она наступила на мою тень, но на меня это не подействовало.

– Если такой и существует, то он уродец какой-то.

Ироха-сан лжет.

Нет… не совсем так. Она не лжет – она просто ошибается.

Ироха-сан сказала, что может сделать [рабом] любого, кто не является «владельцем». Это уже ошибка.


П о т о м у   ч т о   я   н е   «в л а д е л е ц».

К а д з у к и   Х о с и н о   –   н е   «в л а д е л е ц»   «К и н о т е а т р а   г и б е л и   ж е л а н и й».


– Ясно? Поэтому я вынуждена отклонить твое предложение отпустить Отонаси-сан в обмен на превращение тебя в моего [раба].

– Это значит?..

– Угу. Пора вернуться к исходному расписанию и разбить твое сердце.

Судя по тому, как развиваются события, убедить ее словами я уже не смогу.

От осознания этого мне больно.

Внезапно я обнаруживаю кое-что.


Недалеко от меня лежит окровавленный нож.


Я гляжу на Ироху-сан.

Я знаю, Ироха-сан замечательный человек. Она, может, немного неуклюжа, когда речь идет о человеческих чувствах, но в то же время она всегда заботится о других. Зная о своих сильных сторонах, она использует их, чтобы помогать людям, – это и ее нынешние действия объясняет. Будь у меня время, чтобы нормально с ней все обсудить, Ироха-сан наверняка бы осознала ошибочность пути, который она выбрала.

Но времени у меня нет.

Я понял, что за то короткое время, что у меня еще осталось, спасти и Марию, и Ироху-сан невозможно.

Значит…

Значит –

– …

Несмотря ни на что, я все же сделаю последнюю попытку.

– …Ты ошибаешься, Ироха-сан.

– Да? – отвечает она абсолютно незаинтересованным тоном; однако ушки-то насторожила.

– И ты, и Дайя – вы оба ошибаетесь.

– Чисто для информации: в чем именно?

– Убивать людей ради исправления мира – неправильно!

– К сведению: мне неинтересны мнения, основанные на пустом псевдоэтическом трепе, ясно? Убить убийцу, прежде чем он убьет еще сто человек, – правильный выбор, скажешь нет? Вдобавок, его наказание послужит средством устрашения для прочих, которые могут совершить преступления, и они их не совершат. Когда у нас не было «шкатулки», мы просто не имели возможности этого делать. Ну давай, просвети меня теперь: каким боком что-то из этого плохое?

– …Безусловно, я не считаю, что изолировать безмозглых преступников, которые лишь мешают обществу, – плохо. Есть люди, которые не заслуживают того, чтобы жить. Мне не хочется в это верить, но, по-видимому, это факт.

– Правда? Ты ведь отрицаешь это всего лишь потому, что связан популярным мнением. Именно поэтому ты считаешь, что мы делаем зло, – ты ведь толком не задумывался над этим.

– Нет. Потому что… как вы можете выбирать?

– …Выбирать что?

Как же она до сих пор не поняла?

Во мне разливаются раздражение и гнев.

Я сердито смотрю на глупую Ироху-сан.

– Кто именно заслуживает смерти.

Ироха-сан задержала дыхание – похоже, она заметила мои чувства.

– Как можете вы с Дайей – не боги, не совершенные существа – определять, кто заслуживает смерти? Ваш выбор всегда безупречен?

– М-мы…

– Конечно же, нет. Вы принимаете решение убить того или иного человека на основе неполной информации.

– …Да, я не могу утверждать, что у меня нулевой процент ошибок. Но чем нынешняя система правосудия лучше в этом плане? Среди смертных приговоров, которые выносят суды, тоже есть несправедливые. …И потом, к выбору, который делаю я, трудно придраться. Скажем, любой со мной согласится, что уж этот-то насильник детей точно заслуживает сдохнуть.

– Ты уверена? Да, он причинил боль многим людям, но, быть может, в нем есть что-то, что позволит спасти еще больше людей. Тогда он не заслуживает смерти – по твоей собственной логике.

– Хаа? Да не может в этом засранце чего-то такого быть!

– Полагаю, здесь ты права; но как ты можешь быть абсолютно уверена?

– …Могу. Я с одного взгляда вижу, насколько он туп. Он просто не может спасти больше людей, чем он навредил.

– Но это с твоей стороны просто зазнайство! Ты не более особенная, чем любой другой, – тебе стало казаться, что ты особенная, просто потому что ты заполучила «Тень греха и возмездие». Всего-то навсего заполучила «шкатулку» – и уже опьянела от чувства власти, и тебе кажется, что твои приговоры всегда справедливы. Знаешь, как называется твое нынешнее состояние?

И я продолжаю:

– Оно называется «человек видит только себя».

– …

– И так легко предсказать, что будет дальше! Сперва ты будешь выбирать грешников, с уничтожением которых все будут более-менее соглашаться. Но это только вначале. Ты о себе настолько высокого мнения, что очень быстро сорвешься с резьбы. Постепенно ты начнешь выбирать людей, которые попадают, так сказать, в серую область. Ты будешь падать ниже и ниже; в конце концов ты начнешь превращать в «людей-собак» тех, кто всего-навсего путается у тебя под ногами. А может, уже поздно? Ты ведь и сейчас собираешься раздавить нас с Марией просто потому, что мы у тебя на пути.

Чем дольше я говорю, тем сильнее во мне растет раздражение.

Почему Ироха-сан и Дайя не понимают таких простых вещей, они же вроде как очень умные? Может, они не способны представить себе исход, который я сейчас обрисовал?

– То, что ты делаешь, – это ни разу не правосудие и не очищение мира; это убийство. И ты, и Дайя – вы оба свихнулись от чувства власти, которую вам дает «шкатулка», и сами теперь совершаете грехи. То, к чему вы стремитесь, – все те же массовые убийства, которых и так полно в человеческой истории. Вы не устраиваете революцию – вы просто делаете еще одну громадную, непростительную ошибку.

Я шагаю к молчащей Ирохе-сан.

– Поэтому я остановлю вас.

Я встаю так, чтобы нож был совсем рядом.

– …

Кажется, мои слова Ироху-сан несколько смутили.

То, что я сказал, – чистая правда, и она должна это осознавать.

Но все же она отвечает:

– …Почему ты делаешь такое лицо?

– …Лицо?

– Ну да, твое лицо! Ты своими словами борешься со мной, пытаешься загнать меня в угол, – с горечью в голосе произносит она, – но почему ты при этом так ласково улыбаешься?

Я на автомате тянусь руками к лицу.

– Ты не должен был бы так улыбаться. Более того – нормальный человек не мог бы сказать то, что ты сейчас сказал.

– …Я не сказал ничего странного и глупого!

– Да, не сказал. Но   н о р м а л ь н ы й   ч е л о в е к   н е   с п о с о б е н   с у д и т ь   т а к   о б ъ е к т и в н о   в   т а к о й   с и т у а ц и и.   Е с л и   д е в у ш к у,   к о т о р у ю   т ы   л ю б и ш ь,   п о х и т и л и,   в   н о р м е   т ы   в ы х о д и ш ь   и з   с е б я   и   н е   м о ж е ш ь   с о б и р а т ь   т а к и е   с л о ж н ы е   л о г и ч е с к и е   к о н с т р у к ц и и.

– Ты хочешь сказать, что мне следует быть более эмоциональным?

– Я не говорю ни про эмоции, ни про рассудок. Твое поведение вообще на другом уровне. Нормальный человек так не может. Просто… не может…

На ее лице сейчас видно замешательство пополам со страхом.

– Откуда…

И с этим выражением лица она спрашивает:


–   О т к у д а   т ы   н а б л ю д а е ш ь   з а   м и р о м?


Совершенно без понятия, что она имеет в виду.

Но Дайя как-то раз сказал мне такую же загадочную фразу. Он сказал, что я парю, или типа того. Возможно, ее вопрос означает что-то подобное.

Аах… сдается мне, я и правда не вполне нормальный. Я продолжаю это отрицать, но, похоже, пора признать очевидное.

Если попытаться честно описать словами, что со мной, получится еще более непонятно, но я все-таки попробую:


В о   м н е   с л и ш к о м   м а л о   «с е б я».


– …Достаточно, Кадзуки-кун. Все это уже не имеет значения. Я не остановлюсь.

– Но ты же со мной согласилась?

– В твоих словах есть смысл. Думаю, мы действительно слегка зазнались, и мы несовершенны, и мы иногда совершаем ошибки. Но все это не повод останавливаться. Мы не должны сдаваться из-за таких мелочей. Мы не должны сдаваться реальности и принимать зло человечества как неизбежную данность. Мы не должны оставаться беззащитными. Я на это не соглашусь. Но спасибо за критику – я приму ее во внимание и буду думать, прежде чем убить кого-то!

– От того, что ты «будешь думать», твои поступки не станут правильными!

– Говори что хочешь, но я не считаю этот метод порочным по сути.

Ее глаза подернулись пеленой безумия, и она продолжила:

– И поэтому я не остановлюсь. И я не передумаю насчет Отонаси-сан.

Эх. Вот к чему все в итоге пришло.

Тихий вздох срывается у меня с губ.

– И что означает этот вздох? Ты наконец-то сдался? Мне удалось тебя сломать?

– Да, я сдаюсь!

Сдаюсь – прекращаю искать, как решить проблему, не убивая тебя.

Значит, так. Ни в коем случае нельзя, чтобы она поняла мои намерения. Если я не сделаю это мгновенно, толпа [рабов] меня скрутит. Я должен нанести удар без тени колебаний. Нельзя позволить ей ощутить мою ауру убийства.

Убить.

Я должен ударить ее в сердце, чтобы она умерла мгновенно, – но сделать это так же легко и непринужденно, как насвистываю знакомую мелодию.

– …Люди, которые заслуживают смерти, э?

Ироха-сан считает, что такие люди существуют.

В конце концов, мы ведь тоже люди – и это не то, что мы можем решать сами для себя. Даже я могу вспомнить нескольких человек, которых, на мой взгляд, следовало бы прикончить; но это неправильно. Это должно быть неправильно.

Если моя позиция неверна, то, что я собираюсь сделать сейчас, простительно. Но я не желаю этого. Я сам себя не прощу.

Я просто совершаю ту же ошибку, что и они.

Люди, которые, по моему мнению, заслуживают смерти.

С моей колокольни…


…каждый, кто причиняет боль Марии, заслуживает смерти.


П о э т о м у   я   в о н з а ю   н о ж   в   с е р д ц е   И р о х е - с а н.

Я не делал никаких лишних движений.

Я дождался, когда она чуть отведет взгляд, подобрал нож и, едва поднявшись на ноги, ударил. Клинок погрузился в ее тело.

Умри.

Такой мысли у меня в голове не было.

Не было даже намека на жажду убийства. Я всего лишь сделал то, что должно быть сделано. И все.

Ах, неужели –

Неужели какая-то сторона меня кажется другим ненормальной?

Если так, я должен любой ценой не дать Марии увидеть эту сторону. Вот именно, если она увидит, мы –


– Что… что ты делаешь, Кадзуки?

Мое сердце екает.

– А, ааах!..

Почему?

Почему она?..

Это обращение ко мне. Эта интонация. Этот голос.

Голос, который я так люблю, принадлежит –

– …Почему… почему ты… это делаешь, Кадзуки?

Девушка с бумажным пакетом на голове подходит ближе.

– Ээ, ах!..

…Как же я раньше не заметил? Как я мог ее не заметить, я ведь должен был ощутить ее присутствие, даже не видя лица? Все просто. Здесь темно, и я не разглядывал каждого члена этой банды с пакетами. Почему же я не подумал чуть-чуть больше, для чего Ироха-сан вызвала меня в такое темное место?

Почему же я не заметил то, что Ироха-сан хотела скрыть больше всего?

Стройная девушка снимает пакет с головы.

– Мария.

Это Мария.

Вне всяких сомнений, это Мария.

– Кадзуки, – говорит она мне дрожащим голосом.

– Почему ты…

– Потому что я ей сказала.

На вопрос, который я прошептал, отвечает Ироха-сан; впрочем, я и сам уже начал смутно догадываться. Отвечает, хотя нож в моей руке по-прежнему вонзен ей в грудь.

…Ну да, я уже понял. В то самое мгновение, когда я нанес удар, – не было никакого сопротивления, какое должно быть, когда нож во что-то вонзается.

Ироха-сан берет нож, который предположительно воткнут ей в сердце, вместе с моей рукой и прижимает его острие ко второй моей ладони. Я не чувствую укола. Клинок просто уходит в рукоять.

Никого нельзя убить этим ножом – точнее, этой безделушкой.

– Не желаешь узнать объективное мнение о своем поведении в последние несколько минут, Кадзуки-кун?

И, пока я не вышел из столбняка, Ироха-сан выплевывает:

– Это называется «человек видит только себя».

Она забирает фальшивый нож из моей безжизненной руки.

– Тебе [приказ], пес. Лай и играй.

Голый человек, только что якобы корчившийся в агонии, мгновенно вскакивает на четвереньки и начинает носиться кругами и гавкать, нисколько не смущаясь, что он весь в крови.

– Я ведь уже сказала тебе, что [приказы] необязательно произносить вслух?

Ироха-сан бьет ножом бегающего вокруг нее «человека-собаку». Несмотря на то, что от такого удара ему не может быть больно, он начинает визжать и снова падает.

– Мы обрызгали его фальшивой кровью, пока ты не видел. А потом я [приказала] этому «человеку-собаке» притворяться раненым каждый раз, когда я его бью. И ты купился, как идиот.

Аах, ну да, если вспомнить… я ведь не видел, как она наносила удары, – мне толпа с пакетами закрывала обзор. Я только слышал, как он вопил, и видел, как он дергался в агонии, весь в красной жидкости. Здесь так темно, что поддельную кровь легко принять за настоящую, и пакетик с «кровью» Ирохе-сан тоже легко спрятать.

– …Почему, почему ты это…

– Потому что – ну, потому что мне [приказал] Омине-кун. Он дал мне ровно один [приказ]: «Показать Марии Отонаси, что Кадзуки Хосино ее предал».

Ироха-сан переводит взгляд на Марию.

– Это было тяжелее, чем я думала! В смысле, она так слепо тебе верила. Ее не так-то легко было заставить поверить, что ты ее предал.

Мария кусает губу.

– Но привести Отонаси-сан было очень легко. Я воспользовалась тем же методом, что и с тобой, Кадзуки-кун: угрозой. Я ей сказала: «Если ты мне не подчинишься или попытаешься что-нибудь выкинуть, мои [рабы] убьют Кадзуки-куна»; этого оказалось более чем достаточно, чтобы Отонаси-сан пошла за мной, хоть это и звучало чертовски подозрительно. Ну и, конечно, безобидное требование «смотреть молча» ей было достаточно просто выполнить. И я ей показала, – Ироха-сан тыкает фальшивым ножом себе в грудь, – как ты пытался меня убить.

Всё –

Всё, что она делала и говорила, было исключительно затем, чтобы показать Марии мое желание убивать? Положила нож поблизости от меня, разозлила меня, заявив, что прикажет изнасиловать Марию, и заставила меня придумать, как ее убить, разыграв убийство перед самыми моими глазами…

И в итоге я ударил ее фальшивым ножом – как она и планировала.

Ироха-сан щелкает пальцами. И тут же толпа с пакетами расходится в ленивой, неорганизованной манере – словно специально показывая мне, что их работа здесь закончена.

– Синдо мне сказала смотреть внимательно, потому что ты, скорее всего, попытаешься ее убить, – Мария старательно отводит глаза. – Я ей не поверила. Даже когда она сказала, что Омине уже начал использовать свою «шкатулку», и я поняла, что это правда, я все равно не верила, что ты способен кого-то убить. Решить проблему путем убийства – абсолютно неприемлемо. Как только ты прибегаешь к убийству, ты полностью деградируешь, и твои идеалы теряют всякий смысл. Ты должен прекрасно знать, что я думаю на этот счет. И ты должен знать, что я не могу сотрудничать с таким человеком. И все же ты…

Она качает головой – видимо, просто не может подобрать слова.

– …Нет, давай не будем обо мне. Я все равно не понимаю, Кадзуки. Ты ведь изначально не убийца. Пусть это не убийство, а всего лишь покушение – сам факт, что ты пытался лишить жизни человека, вызовет у тебя постоянные угрызения совести. Под тяжестью этого греха ты не сможешь больше вернуться к своей «повседневной жизни», да и сама эта «повседневная жизнь» будет искажена, потому что ты сам изменишься. А, но проблемы будут не только психологического плана; ведь если ты совершишь убийство, закон отберет у тебя «повседневную жизнь», разве не так? Поэтому ты… человек, для которого его «повседневная жизнь» превыше всего, никогда не склонишься к убийству.

Она сжимает кулак.

– Ты просто не можешь убить… это просто невозможно! Кадзуки ни за что на свете на такое не пойдет!

Мария смотрит на меня умоляюще.

– …Да, точно! Ты не можешь! Ты никогда бы этого не сделал! Тобой управляют. Скорее всего, тобой управляет эта «Тень греха и возмездие», она-то и заставляет тебя вести себя так. Верно? Кадзуки, скажи! Верно? – заклинает она, тряся меня за плечи.

«Пожалуйста, отрицай, что ты ответственен за этот поступок», – отчаянно умоляет меня Мария. Даже несмотря на то, что она видела мое злодеяние собственными глазами, она все равно хочет, чтобы я его отрицал. Она прекрасно знает, что я виноват, но продолжает просить невозможного.

Не могу поверить, что Мария ведет себя так. Не могу поверить, но…

Раз так, я воспользуюсь ее чувствами.

Я продолжу ее обманывать.

– Ты права!

Я скотина. Мне хочется блевать от моих собственных слов.

Но если я признаю правду, Мария порвет со мной все отношения и никогда уже не вернется.

Поэтому я вынужден прибегнуть к отчаянной лжи, какой бы низкой она ни была.

– Значит, все-таки, – шепчет она, – все-таки вот оно как.

У нее на лице написано облегчение.

Мария поверила моей наглой лжи. Она позволила себе обмануться.

Да… точно. Мария тоже не хочет расставаться со мной. Она по-прежнему хочет доверять мне. Нашу с ней связь так легко не разорвешь.

А значит, я буду лгать до конца.

– Мария, слушай –

– Хе-хе, какое облегчение! Теперь –

С выражением искреннего облегчения на лице Мария заявляет:


– Мне не нужно больше… ни в кого верить.


– …Э?

Ее выражение лица.

И ее слова.

Не соответствуют друг другу.

– Я чувствовала… да нет, сказать по правде, я давно замечала! Значит, все-таки…

Все-таки…

Повторив то, что она уже сказала несколько секунд назад, она продолжает:

– …Все-таки – ты меня предавал.

– Ах…

Силы покидают меня, руки плетьми свисают по бокам.

Я нерешительно смотрю на Марию.

– О, я это могу определить. Послушай, я раньше могла твои мысли читать по движению лицевых мышц! Сейчас уже не могу, но я ведь провела вместе с тобой целую человеческую жизнь! Уж такие простые вещи, как ложь, я могу раскусить. Но я пыталась себя переубедить, я думала «доказательств нет». Я уклонялась от проблемы, откладывала ее на будущее, пока не получу явных доказательств того, что ты меня предаешь. И вот я их получила. Твоя жалкая, неуклюжая ложь показывает, что ты безнадежно изменился.

А я-то думал только что, что нашу связь так легко не разорвать.

…Каким же тупым я могу быть?

Я предавал ее снова и снова. Я обманывал ее с самой «Игры бездельников». Я по кусочкам уничтожал наши почти нерушимые изначально связи.

И вот под тяжестью моих постоянных предательств они наконец лопнули.

– Аах, какое облегчение! Я знала, что долго так не выдержу. Я винила себя за то, что сама себя обманывала, и от этого мне становилось еще хуже. Я «шкатулка», поэтому у меня не может быть человеческого сердца. Я не должна оставаться с кем-то, не должна привыкать к нему. Но несмотря на это, я не могла расстаться с тобой, Кадзуки, я выискивала поводы оставаться с тобой – например, что так я смогу встретиться с «О». Мне даже было страшно! Я боялась, что могу утратить свою цель и исчезнуть!

Это и была моя цель – я хотел, чтобы «Ая» исчезла, позволив жить «Марии».

Но…

– Но… ты предал меня, и я поняла, что ошибалась. Ты заставил меня осознать, насколько я слаба. Ты заставил меня принять решение.

Каждое ее слово пронзает мне сердце.

Мария – последняя, кому я желал бы причинить боль. Ее защитить я хотел больше всего на свете.

И все же именно ее я ранил больше других, именно ее.

– …Мария, послушай. Это все было ради –

Не могу просто взять и отпустить ее.

Однако…

– Не смей!

…Мария отворачивается от меня.

– Э?

– Не смей звать меня Марией.

Мне даже это уже не дозволено.

– Я давно уже отказалась от этого имени. Оно сохранялось только потому, что ты им продолжал пользоваться, хотя на самом деле я его просто придумала. Но нашим отношениям конец, так что и имя больше не нужно. Моя жизнь как Марии кончена.

С этими словами Мария снова поворачивается ко мне и, глядя прямо в глаза…

…произносит.


– Я «шкатулка» по имени Ая Отонаси.


В это мгновение.

Некий образ всплывает у меня в памяти, и начинает раскручиваться воспоминание.

Бледная, затхлая, тусклая, искаженная картина.

Вечно повторяющийся школьный кабинет.

Мария цвета сепии стоит на учительском возвышении. Она представляется. Не могу различить ее выражение лица. Их сотни, тысячи, так что я не могу понять, какое из них настоящее. «Меня зовут Ая Отонаси. Рада с вами познакомиться». «Меня зовут Ая Отонаси. …Привет». «Ая Отонаси». «Ая Отонаси». Так она раз за разом говорила в том повторяющемся мире. И по мере того, как время шло, эмоции исчезали с ее лица. За это практически бесконечное время она создала новую личность. Она оттолкнула всех, чтобы стать совершенной «шкатулкой».

Девушка, стоящая здесь.

Выражение лица девушки, стоящей здесь.

– …Ах…

Я наконец заметил. Я никогда раньше не замечал, потому что я всегда был рядом с ней.

Совсем недавно Мария начала выражать свои чувства, как обычный человек. Она стала горевать, сердиться, смеяться, как обычный человек.

А я не замечал. Если бы я заметил раньше, я, может, сумел бы найти другой путь. А я не замечал.

Мария вновь потеряла нормальные человеческие чувства.

– Нет… – тихо вырывается у меня. – Я всегда буду звать тебя Марией!

– …

Не обращая внимания на мои слова, Мария протягивает руку к Ирохе-сан. Та, мгновенно поняв ее намерение, вручает ей фальшивый нож.

– Кадзуки. Ты стал другим. Как только ты ударил Синдо в грудь этой игрушкой, ты изменился раз и навсегда. Ты уже не мой партнер – ты создание, которое существует лишь для того, чтобы меня сбить с пути. Поэтому –

Мария почему-то заставляет меня взять у нее нож.


–   …Т е п е р ь   т ы   м о й   в р а г.


Не знаю почему, но Мария обнимает меня с мягкой улыбкой на лице.

– …Мария?

Может, она все-таки не хочет расставаться со мной? Абсурдно, конечно, но я не устаю цепляться за соломинку.

Но, естественно, истина совершенно в ином.

Я вижу.

Я вижу, что нож, который я держу, воткнут ей в грудь.

– Ах…

Конечно, это просто игрушка. Марии от него не больно. Но сегодня   т а к   с л у ч и л о с ь,   что это оказалась игрушка.

– Вот так, – шепчет она мне. – Когда я рядом с тобой, ты вот так пронзаешь мое сердце.

Она говорит ужасающе ласково, от чего ее слова еще больнее.

Она права.

Именно это я и пытался делать. Так и происходит, когда мы с Марией встречаемся врагами: я бью ее в сердце.

– Кадзуки.

Тело Марии стройное и хрупкое, как всегда.

Она продолжает, пока нож в моей руке остается прижат к ее груди.

– Спасибо тебе за все.

Эта хрупкая девушка будет и дальше сражаться одна. Она будет сражаться, даже если ее будут предавать и бить ножом. Она будет сражаться за совершенно незнакомых ей людей, отбрасывая свое собственное счастье.

Я вижу, чем это кончится.

Поражением.

В не столь далеком будущем… да нет, в ближайшем будущем – Мария свалится под этим грузом. Отточив свою душу, как клинок, она превратится в ничто и исчезнет.


Но, хоть я и вижу ее судьбу, я не могу ее остановить.


Мария разжимает руки и отходит.

Наконец она свободна от ножа.

Она забирает его у меня из руки и возвращает Ирохе-сан, которая все это время смотрела на нас с выражением полного безразличия на лице.

Не удостоив меня и взглядом, Мария разворачивается и уходит прочь.

– Кадзуки, – шепчет она. – Я не смогла одна доесть все котлеты.

Я, конечно, тупица, так что не сразу понял –

Это были прощальные слова Марии.


♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 20.57 ♦♦♦

«Потому что ты похож на меня», – объясняет Мария Отонаси на экране.

– Что за?.. – бормочу я в ответ.

Нас с Янаги черт знает какой уже раз телепортировало, и мы смотрим третий фильм. Янаги сидит справа-сзади от меня, а рядом со мной пустая оболочка Марии Отонаси. Похоже, в этом фильме, «Повтор, сброс, сброс», у Отонаси главная роль.

Ничего не понимаю. Почему Отонаси? У нас с ней нет каких-то общих воспоминаний. У меня с ней нет таких отношений, как, например, с Рино и с Харуаки. Если это действительно кино о моих грехах – значит ли это, что я сделал что-то плохое Отонаси, даже не сознавая этого? Отонаси в главной роли – не слишком ли это малоэффективно, если цель – заставить меня страдать?

Так я думал сперва.

Но мои прогнозы все ушли в молоко.

То, что я вижу, – для меня полная неожиданность.

Я вижу сцену из «Комнаты отмены», о которой я вообще ничего не помню. Мы с Отонаси пытаемся придумать, как выбраться.

– Я сотрудничал с Отонаси?.. Еще до Кадзу?

Зрелище ну очень странное. Более того, мои отношения с Отонаси не враждебные (как сейчас) и не безразличные (как было раньше).

Можно сказать даже, что я фамильярен.

– Чего это у меня такой глупый вид?

…Нет, удивляться-то нечему.

Я смотрю на лицо Отонаси на экране.

От нее веет чем-то потусторонним, непознаваемым. Но не потому, что она достигла трансцендентности; просто она сохранила воспоминания всех повторов этого мира, – поэтому она с неизбежностью должна производить такое впечатление на всех нас.

Другим, возможно, не под силу понять разницу, но я могу.

Я вижу, что эта личность – искусственная.

Там, внутри – девушка, которая, как и я, подавляет саму себя, пытаясь чего-то достичь. Отсюда, должно быть, и то ощущение сходства между нами.

«Ты должна мне помочь!»

Потому-то, думаю, я и сказал ей эти дурацкие слова 2 марта 1536 повтора.

…Уааа, погодите-ка! Вы что, хотите, чтобы я умер от стыда? «Кинотеатр гибели желаний» сменил тактику и перешел к унижению?

Как вообще я могу помнить, что было в «Комнате отмены»?.. Такой вопрос на мгновение всплывает у меня в голове, но тут же я поправляюсь: на самом деле я не сохранил воспоминаний. В отличие от Кадзу, я на такой трюк не способен. Однако здесь произошло то же, что в «Игре бездельников», где мой NPC сумел раскусить мои планы: с помощью объяснений Отонаси я сумел довольно точно ухватить то, что произошло в предыдущие повторы.

В этом смысле я вполне мог удовлетворять минимальным требованиям, чтобы стать ее партнером.

«Я в растерянности. Чем я могу помочь Кири? Ничем! Если я прикасаюсь к ней, она бледнеет. Если я обнимаю ее, она вспоминает прошлое и начинает плакать. Что бы я ни делал, ей от этого только больнее. Но я ей нужен. Одна она не справится. Если я ее оставлю, она наверняка совершит непоправимую ошибку. Если и сближаться, и отдаляться – и то, и другое неправильно, скажи, что же мне делать?»

Что, блин, я такое несу… Говорить Отонаси такие вещи абсолютно бесполезно. Она так же бессильна, как и я.

Однако я-из-другого-времени продолжает говорить.

«Думаю, ты сумеешь меня выручить, – отчаянно говорю я. – Может, тебе удастся найти решение для Кири где-то в этих повторах».

Да не существует же решения!

Я-на-экране такой идиот, что я готов орать во всю мощь своих легких – если бы только мой голос его достиг. Просто невероятно, каким я был бесхребетным.

Но ответ Отонаси – такой же невероятно легкомысленный. Наша проблема и сейчас не решена, так что я знаю – она так ничего и не придумала.

И все-таки она сказала:

«Ясно. Я найду решение».


Следующая сцена – 2 марта 1539 повтора. Три повтора спустя. Отонаси заявляет:

«Я нашла решение».

О чем это она? Нет же решения. …Не может быть решения.

«Точнее, я узнала, что будет лучше всего для Кирино».

«Лучше всего… и что это?»

Как ни стыдно это признавать, но я-на-экране не может скрыть возбуждения.

Видимо, я был настолько глуп, что позволил пробудиться надежде. Я понадеялся, что действительно есть какое-то решение, которое я сам проглядел.

Но Отонаси сказала лишь:

«Оставь ее в покое».

Нечего и говорить, как меня разочаровал этот ответ. Даже разозлил.

«Не вешай лапшу! Кто тогда ее спасет? Или ты хочешь сказать, что с Кири уже все в порядке?»

«…Нет, у Кирино очень глубокие раны. Боюсь, они никогда уже не затянутся».

«Тогда какого черта ты говоришь, чтобы я ее оставил?!»

«Потому что ее не спасти никому».

«Что ты сказала?!»

«Настолько глубокие у нее раны. Ты же не можешь отрастить оторванную руку, верно? Подобные раны не из тех, что можно залечить».

«Кончай тут умничать! Ты уже махнула на все рукой, потому что потратила впустую столько времени в "Комнате отмены"? Если тебе оторвало руку, ты можешь сделать операцию и заменить ее протезом, понятно?»

«Может, кто-то и способен сделать для нее что-то подобное. Это не залечит ее раны, но заметно облегчит боль. Однако ты, Омине, сделать этого не сможешь».

«Почему?! И кто сможет, если не я?!»

«Ты и сам должен был уже понять, – Отонаси горестно кривит губы. – Ты сам делаешь ей хуже».

Я-на-экране молчит.

«Из-за тебя Кирино хочет стать такой, какой была раньше. Она не принимает протеза, хоть он и может ей помочь, – потому что, если она смирится с протезом, она уже никогда не будет прежней собой. Самим присутствием рядом с ней ты не даешь ей идти вперед».

Да, я знаю. И тот бесхребетный я тоже должен был бы знать, если бы он был честен с собой.

«Разве ты до сих пор не понял? И все-таки ты… да нет – думаю, именно поэтому. Именно потому, что ты понял, ты и ищешь, как ей помочь. Верно, оставить ее в покое – не идеальное решение; если ты, человек, который понимает ее лучше всего, оставит ее, то ее проблемы только усилятся. И тем не менее я пришла к выводу, что ваше с ней расставание – лучший выход. Так что ты ничего не можешь сделать для Кирино, кроме как порвать с ней все отношения».

«Если я это сделаю, она будет страдать и, возможно, совершит ошибку, от которой ей станет еще больнее. Она может угодить в порочный круг. И все равно ты говоришь мне, чтобы я с ней расстался?»

«Да».

«Ты что, идиота из меня делаешь?»

«Нет. Если ты уйдешь, она может угодить в порочный круг страдания, но если ты останешься, она наверняка угодит. И это еще не все. Если ты не уйдешь, не только она увязнет в страдании, но и твои собственные раны быстро станут смертельными».

«Что будет со мной, никакого значения не имеет!»

«Дурак! Еще как имеет! – ее неожиданный взрыв застал меня врасплох – это так непохоже на ее обычную холодную манеру держаться. – Ты что, хочешь стать таким, как я?»

Это был ее безмолвный вопль.

Теперь-то я понимаю, что он означает.

Сейчас я уверенными шагами направляюсь к собственной гибели. И я уверен – то же относится к Отонаси. Если подумать, все отлично сходится: до сих пор все до единого ее поступки несли в себе лишь самопожертвование. Она живет ради чего угодно, только не ради себя.

Она считает, что одного человека, выбравшего такое существование, вполне достаточно, и этот человек – она.

Но я никак не могу принять подобное от непонятной девчонки, которая только что к нам перевелась. Может, мы и были партнерами по предыдущим 2 марта, но я все равно этого не помню.

В отличие от Кадзуки, я не придал ее словам особого значения.

«Если ты не намерена мне помочь, я тоже больше не буду с тобой сотрудничать».

«…Омине».

Отонаси, однако, знакома со мной больше 1539 дней. Судя по ее характеру, этого вполне достаточно, чтобы она ко мне более-менее привязалась.

И потому ее стремление помочь мне довольно сильно.

«Если ты настаиваешь на том, чтобы ее раны залечились полностью, есть лишь один выход, и я его приму. Я достигну своей цели ради нее и ради всех остальных».

Вот почему она заявила:

«Я завершу свою "шкатулку"».

Но, поскольку мы, естественно, не могли смириться с таким решением, мы расстались навсегда.

Вернее, это должно было стать нашим окончательным разрывом, однако мы и после этого продолжали быть партнерами.

Причина проста: Отонаси ничего мне не рассказывала о нашем разрыве 2 марта 1539 повтора. Этого было достаточно, чтобы «отменить» наше расставание, – ведь моя память каждый раз стиралась. Но это работало лишь в отношении меня; у Марии не настолько каменное сердце, чтобы она могла притворяться, будто той боли, что она причинила мне в 1539 повторе, не существовало. Она хранила тот случай в памяти, хотя я о нем забыл и ни разу не вспомнил.

Взаимного доверия между нами больше не было.

А потом, 2 марта 1542 повтора, мы неожиданно вышли на Моги.

Но тут мы уперлись в стену. Наш прогресс на этом и закончился. «Комната отмены» была основана на «желании» Моги прожить 3 марта, ни о чем не сожалея, и потому ее устройство заставляло каждого, кто обнаруживал «владельца», терять память. На 1543 раз даже Отонаси забыла, что Моги и есть виновница всего.

После этого мы еще несколько раз добирались до Моги, но добиться чего-то большего так и не смогли. Поскольку Отонаси решительно отвергала насилие, она не могла уничтожить «шкатулку», а мои слова Моги не достигали. Кроме того, во мне, в отличие от Отонаси, бесконечные повторы не оставили ни воспоминаний, ни накопившегося раздражения, так что я не мог атаковать Моги со всей силы, не сдерживая себя. С моей колокольни проблема не выглядела настолько серьезной, чтобы это оправдало причинение ей вреда, а ведь это был единственный способ.

Мы зашли в тупик. Как выяснилось позже, один лишь Кадзу был способен разобраться со «шкатулкой» Моги.

Таким образом, наши отношения с Отонаси подошли к концу.

«Прощай».

2 марта 1635 повтора, проведя вместе со мной больше ста циклов, Отонаси наконец отказалась от идеи использовать меня.

Я-на-экране нахмурился, захваченный врасплох этим неожиданным заявлением.

Только что закончился первый урок; Кадзу сидит рядом со мной.

Он спрашивает с таким же озадаченным видом, что и у меня:

«Дайя, ты что, знаком с ней?»

«Да нет».

Причиной моего удивления было, разумеется, не то, что она разорвала наше с ней давнее партнерство. Просто Отонаси была для меня совершенно незнакомым человеком – ведь мои воспоминания в «Комнате отмены» не сохранялись. Это ее прощание выглядело совершенно неуместным.

Как ни странно, Отонаси такое мое отношение, похоже, задело. Она уже должна была бы привыкнуть, повторив один день столько раз, что приводит в замешательство всех окружающих, но все равно она не в силах просто не замечать этого.

…Почему?

Точно не знаю, но могу предположить. Отонаси совершенно одна в этом мире, но, объединившись со мной, она нашла того, с кем можно поговорить о том, каково это – повторять один и тот же день снова и снова. Впервые с того времени, как она проникла в «Комнату отмены», она освободилась от одиночества.

А теперь она снова одна.

Вечно одна в вечно повторяющемся мире.

Если я прав… то все ясно как день: она просто-напросто одинока.

1635 «новых школ» не выбили из нее эту наивность.

Ничего не говоря про «шкатулку», Отонаси продолжает:

«Когда 1635 повтор закончится, ты все равно все забудешь. И, скорее всего, ты не сможешь последовать моему совету. Так что все, что я скажу, нужно лишь для моего самоудовлетворения, ни для чего больше. И все равно позволь сказать».

Не обращая внимания на мое нарастающее обалдение, она произносит:

«Не пользуйся "шкатулкой". Никогда».

Предостережение, которого нынешний я не помню.

«Если ты получишь "шкатулку", ты обязательно попытаешься загадать невозможное "желание". Ты будешь гнаться за идеалом, с которым тебе не справиться, – как я сейчас».

Но чего она пыталась достичь этими словами?

Нечего и говорить, что ее предостережение само по себе абсолютно бесполезно; как она и предсказала, я его начисто забыл и в итоге воспользовался «шкатулкой». Можно подумать, что она с собой разговаривает.

Аа, понятно.

Она действительно разговаривала сама с собой. Отонаси просто-напросто облекала в слова свою историю. Она пыталась выкинуть из головы свои проблемы, выплеснув свое раздражение, которым ей было не с кем поделиться, в пустоту того мира.

Так слаба она была тогда.

«Я знаю, к чему приведет такое "желание". Оно приведет…»

И описала она, по сути, свой собственный финал.

«…к краху».

Грустное признание.

Признание, которое, предположительно, должно было достичь моего сердца.

«…Э? Что за хрень ты тут несешь?»

Но я-на-экране не вспомнил внезапно проведенное с ней вместе время и не ответил ей словами утешения.

Чуда не произошло.

Мы с ней вдвоем не смогли совершить чудо.

Я-на-экране презрительно усмехается незнакомой девчонке, несущей бред, и уходит вместе с Кадзу.

Отонаси остается в классе.

Она стоит столбом в облаке любопытных перешептываний одноклассников.

Отонаси стискивает зубы и сжимает кулаки, после чего продолжает свой монолог, обращая его к пустому месту, где я только что сидел.

«Но что я буду делать, если ты узнаешь про "шкатулки" и все равно возьмешь одну из них? Я не отберу ее у тебя. Я буду сражаться с любым другим "владельцем", но с тобой, скорее всего, не буду».

Не будет со мной сражаться?

О чем это она? Полный –

– …

Нет, погодите-ка. Вообще-то Отонаси действительно ничего мне не сделала с тех самых пор, как я вернулся в школу, вооруженный «Тенью греха и возмездием».

Эй, только не говорите мне, что?..

Мне вдруг пришла в голову некая возможность.

Я всегда думал, что она не нападала на меня либо потому, что ее обманывал Кадзу, либо потому, что она ему подыгрывала, хотя видела его ложь. В обоих случаях, в общем, бездействовала она из-за Кадзу.

Но если она-на-экране сказала правду – значит ли это, что она сама толком не знает, что делать с моей «шкатулкой»?

«Может, я снова с тобой вступлю в союз… нет, это исключено. Я не буду с тобой сотрудничать. Вообще никак не хочу вмешиваться. Наши с тобой цели случайно оказались близкими. Мы и не должны были становиться партнерами. Да, на самом деле мы…»

Следующие ее слова нельзя назвать неприятными. Но все равно лицо ее исказилось, и она произнесла с горечью:

«…родственные души».

Понятно – у Отонаси была причина делать такое лицо.

Ведь это заявление означает, что и я, и она – мы с ней оба обречены.


– …Так жаль Кадзуки-куна.

Голос отвлекает мое внимание от экрана и возвращает в реальность.

Недовольно хмурясь, Юри Янаги шепчет, не отводя взгляда от фильма.

Ей жалко Кадзу? С чего такая реакция? Можно подумать, что она увидела, как Отонаси ему изменяет.

…Думаю, ее можно понять. Разумеется, Отонаси вовсе не была ему неверна; однако Янаги, видимо, считает отношения Отонаси и Кадзу чем-то священным. Поэтому партнерство Отонаси со мной в «Комнате отмены» и те дни, когда я был единственным, кому она могла довериться, для Янаги выглядят предательством.

…Впрочем, не мне об этом рассуждать.

Я тоже считал, что история «Комнаты отмены» – только об образовании связи между Отонаси и Кадзу. Я всегда думал, что никакого другого смысла там нет.

Но я ошибался. Если подумать – это вполне естественно. Отонаси провела целую человеческую жизнь не с одним только Кадзу. Да, он был единственным, кто сумел сохранить воспоминания и остаться с ней рядом, но вообще-то она постоянно была в контакте со всем нашим классом.

Разумеется, и со мной в том числе. Поскольку я не сохранял воспоминания, я, естественно, не мог звать ее Марией, раз она представлялась как «Ая Отонаси», и потому не мог стать ее полноценным партнером. Но, хоть я ее и забыл, Отонаси все равно провела в компании со мной довольно много времени.

В мире повторов существовала и история о нас с Отонаси.

Размышляя над ее словами, я шепчу:

– Обречены, э…

Мне, сверхреалисту, говорить такое не было надобности.

Если я воспользуюсь «шкатулкой», я разрушу свою жизнь.

Я знаю свои способности, и, естественно, я знаю свои пределы. Я прекрасно осознаю, что, как бы ни дергался, что бы ни предпринимал – рано или поздно я неизбежно свалюсь.

Это осознание собственных пределов накладывает ограничение и на мою «шкатулку», не давая мне полностью ей овладеть.

Блин… если я все это знал, почему я сейчас нахожусь здесь, утратив всякую возможность вернуться? Почему я ради своих идеалов впутываю столько посторонних людей и гроблю их жизни? Хуже всего то, что я совершил убийство. Я прошел ту точку, после которой уже не могу сказать: «Все, выхожу из игры».

Почему я воспользовался «шкатулкой»?

Когда я стал тем, кто я есть сейчас?


…У тебя есть желание?


Да. Я вспомнил.

Когда я встретился с «О» и узнал про «шкатулки» – уже тогда для меня было поздно.

Когда я узнал о них, я просто должен был воспользоваться одной. Даже несмотря на то, что я знал, что моему «желанию» не суждено сбыться, – все равно должен был. Если оставался хоть один шанс исполнить мое «желание», которое я не сумел исполнить своими силами, я должен был попытаться поймать этот шанс. Я готов был заплатить любую цену, ухватиться за любую соломинку.

Мои действия были предопределены, мой крах предрешен.

Если «О» дал мне «шкатулку», зная это… – здесь я усилием воли задавил свои мысли.

…Хватит уже. Хватит. Оставим эту тему.

Фильм еще идет.

Я снова сосредотачиваюсь на нем.

«Омине. Если ты потерпишь неудачу и окажешься в безнадежном положении, я спасу тебя. Ради этого я и существую. Если все пойдет не так –»

Сидя в классе в одиночестве, Отонаси-на-экране продолжает:

«…Я позволю тебе воспользоваться моим "Ущербным блаженством"».


– Я решила, что не произносила этого.

Голос Отонаси звучит у меня в ушах – но не из динамиков.

– В конце концов, для тебя этого разговора не было. А поскольку, если о нем знаю я одна, он не имеет смысла, я решила, что его не было. И всех тогдашних разговоров между нами, и много чего еще.

На экране видна тень человека, стоящего в луче проектора. Она словно заявляет, что выше «Кинотеатра гибели желаний» и все еще продолжающегося фильма.

– …

Не хочется признавать, но у меня перехватило дыхание. Хотя она выглядит точно так же, как всегда, и я привык ее видеть, все равно я поражен.

Такая реакция на появление обычного человека вообще возможна? …Конечно, возможна, раз я только что так среагировал. Я забыл, как дышать, мои глаза распахнулись, а челюсть отпала сама собой. Сердце заколотилось, пальцы задрожали, и меня пробил холодный пот.

Всего лишь стоя там, она приводит меня в восхищение. Всего лишь стоя лицом ко мне, она давит на меня так мощно, что это ощущается даже не как пресс, а как острый клинок.

При виде этого зрелища некое имя срывается у меня с губ, словно выскользнув откуда-то изнутри меня.


–   А я   О т о н а с и.


Лишь после того, как я громко прошептал эти два слова, я осознал, что использовал верное имя.

– Надо же, решила, что ничего этого не было, хех… – произносит она. – И почему я не понимала, что и насчет своего партнерства с Кадзуки должна была то же самое решить?

До сих пор она звала себя Марией лишь потому, что некто, помнивший это имя, привязывал ее к нему.

Но она отсекла от себя этого человека.

Она стала его врагом.

Теперь, когда она освободилась от этого заклятия, никакое имя не подходит ей больше, чем «Ая Отонаси». Имя «Мария» уже не для нее.

Теперь, когда ради своей цели она разорвала прочнейшую связь, которую они с Кадзу вместе создали, она уже не человек. Она перестала быть человеком в то мгновение, когда смогла сделать это. Я понимаю ее лучше, чем кто бы то ни было, потому что стремлюсь к той же цели. Ее идеализм настолько совершенен, что граничит с уродством. Она, полностью отринувшая прошлую себя, – живое воплощение моего идеала, создание, существующее ради одной-единственной цели.


…Нулевая Мария более не существует на этой планете.


Никому, даже Кадзу, не под силу теперь вернуть «Марию Отонаси». Надежды, что она остановится, еще меньше даже, чем на то, что остановлюсь я.

От ее неприкрытой трансцендентности шоры спадают с моих глаз. Хотя мое новое понимание есть не более чем доказательство того, что я не способен овладеть своей «шкатулкой», я не могу заставить себя не понимать.

Не понимать, что такое –

«О».


◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 21.44 ◊◊◊

– Итак, ты снова проиграл Омине-куну, Кадзуки-кун.

Спустя весьма приличное время я начал выходить из шока, и мои уши вновь стали воспринимать звуки.

Оглядевшись, я увидел, что Ироха-сан сидит, опершись подбородком на руки, и смотрит на меня снизу вверх. В тоннеле осталась лишь она одна.

Кидаю взгляд на часы. Я стоял столбом почти полчаса. Третий фильм, «Повтор, сброс, сброс», скоро закончится.

– Пфф, – вздыхает она, точно мать, терпеливо дожидающаяся, когда ее сын наконец успокоится. – Ну давай, отдай мне свой «Кинотеатр гибели желаний» и стань моим [рабом]. Я окажу тебе услугу и прикончу тебя.

Мне по-прежнему с трудом удается сосредоточиться на собственных мыслях. Перед глазами все плывет и качается; даже граффити на стенах кажется каким-то глубокомысленным искусством. Больно глотать. Почему-то страшно бесит то, что мои ноздри расположены в середине лица. Обнаруживаю грязь у себя под ногами и испытываю от этого странное смущение.

Мне наплевать.

Мне наплевать на «Кинотеатр гибели желаний» и на всех этих [рабов].

Мария.

Я причинил боль Марии.

Я не смог удержать Марию.

Она больше не пытается вернуться к «Марии Отонаси». Она стала «Аей Отонаси», и это уже навсегда.

Может, я еще могу все вернуть назад, вернуть Марию?

Поразмыслив, я прихожу к выводу.

…Это невозможно.

…Невозможно.


У меня больше нет цели.


– …Слушай, Ироха-сан.

Но почему-то я с пустым взглядом задаю вопрос, который уже некоторое время меня беспокоил.

– Да?

– Все это был спектакль, чтобы показать Марии, что я ее предал, да?

Зачем я спрашиваю? Ну да, меня это грызло, но сейчас во мне не осталось резервов, чтобы беспокоиться о подобных вещах.

– Я ведь уже сказала тебе, разве нет?

– Но все же, – продолжаю я, будто все еще надеясь найти где-то решение, – ты не врала, когда говорила, что будешь сама выбирать, кто из людей заслуживает смерти?

Ее глаза округляются, потом уголки губ приподнимаются.

– Конечно же, – в ее глазах безумие. – Я сделаю все, чтобы истребить эту падаль!

Я рассеянно думаю:

…Я так и знал.

Я был прав, когда решил, что Ироха-сан уже не сможет вернуться к своей повседневной жизни.

Цель, о которой она говорила недавно, стоя перед «человеком-собакой», – не выдумка. Соответственно, и мое заявление, что она ошибается, тоже остается в силе.

Дайя и Ироха-сан будут настойчиво гнаться за целью, которую им придумал их сбившийся разум. Даже если они осознают, что их путь ошибочен, они уже не смогут повернуть назад; они вынуждены будут идти вперед, пока не сломаются. И Мария тоже.

Кто-то должен их остановить.

Но для меня слишком поздно. Я потерял свою цель, мной овладела апатия.

Я сдался.

– …

Сдался?

Сдался и отказался от Марии? Я?

Да. Да, я сдался. Решения нет, так что и выбирать мне не из чего.

Но от одной мысли о том, чтобы махнуть на все рукой, мое тело бросает в жар; такое ощущение, будто я того гляди расплавлюсь. Конечности словно вот-вот вылетят из отведенных им мест. Этот выбор абсолютно запрещен. Я должен его избегать.

Кроме того…

– …Не делай из меня идиота.

Что это за чувство во мне вспухает?

Гнев? На Ироху-сан?

Это было бы понятно. Она обманула меня. Она обманом заставила меня показать Марии, что я изменился; это и привело к нашему разрыву. Плюс Ироха-сан впутывает в свою ошибку посторонних людей.

Но это не гнев.

Это чувство вообще не направлено на Ироху-сан.

В конце концов, я знаю, что она вовсе не плохой человек. Ее стремление уничтожить всех идиотов-преступников всего лишь не совпадает с моими взглядами. Более того, по-моему, это даже не ее вина, что у нее сложилась такая точка зрения.

Да, она совершенно искренне стремится осуществить свое желание.

Но все равно это кажется странным; она что, и раньше такой была? Желала ли она того же еще до того, как заполучила «Тень греха и возмездие»?

…До того, как получила эту силу от Дайи?

– У меня вопрос.

– Да?

Я снова гляжу на Ироху-сан. В ее лице, измазанном кровью, – лишь тень прежней ее. Глаза, прежде горевшие силой и волей, сейчас потускнели.

Таких глаз не бывает у нормального человека, Когда-то, в какой-то момент Ироха-сан сломалась.

Когда?

– Это было настолько мучительно, что ты не смогла вытерпеть боль?

– Э?

– Я говорю о том, как ты получила «Тень греха и возмездие»!

Да, должно быть, именно тогда она сломалась.

Подозреваю, что ей пришлось пережить что-то ужасное, когда она получала эту силу. Нет, может, не только тогда. Может, ей приходится страдать непрерывно, чтобы иметь возможность пользоваться этой силой, – судя по тому, что пришлось перенести Дайе.

– …Зачем тебе это знать?

Четкое подтверждение моих мыслей.

И теперь я понимаю.

Почему она все это сделала?

Ответ:

Просто из-за собственного страдания.

Когда она заполучила «Тень греха и возмездие», она сломалась полностью, потому что уже была ослаблена «Игрой бездельников».

Страдая под натиском плохих эмоций, она неосознанно искала способ выплеснуть их. Потому что иначе ее сердце не выдержало бы.

И она быстро нашла, куда выплеснуть раздражение.

Идея Дайи, «охота на идиотов». Не в силах верить в других людей, Ироха-сан набросилась на эту идею. Она пыталась отвернуться от собственного надлома, уничтожая тех, кого считала отребьем, и притворяясь, что делает это во имя улучшения мира.

Заниматься этим ее заставил Дайя.

Дайя принес Ироху-сан в жертву собственному «желанию».

Так значит, это чувство, застилающее мне глаза, направлено на Дайю?

…Нет.

Дайя ничем не отличается от Ирохи-сан. Он взял «шкатулку» в надежде успокоить огонь, выжигающий его изнутри. Он такая же жертва.

Я сердит на него за то, что он заставил Марию уйти от меня и превратил Ироху-сан в то, чем она стала. Но мое упрямое чувство – это нечто другое.

…Гнев?

Нет. Похожее чувство, но не гнев. Гнев слишком мягок, чтобы быть этим чувством.

Эта невыносимая эмоция –   н е н а в и с т ь.

К кому?

Ах.

Если это ненависть, то объект может быть лишь один.

Есть лишь одно существо, которое я могу ненавидеть так сильно.

– …«О».


– Ты звал меня?


Я нисколько не удивлен его появлением.

Я ожидал этого.

Я смотрю на «О».

– Что еще за внешность?

Я вижу девушку настолько прекрасную, что она словно стоит надо всем и всеми. Но из-за того, что она слишком красива, она кажется какой-то ненастоящей и потому производит неприятное впечатление.

Почему же тогда в моем мозгу проскакивает следующая мысль? Ведь их лица ни капельки не похожи.

Эта длинноволосая девушка… напоминает Марию Отонаси.

– …А ты не могла бы представиться? – спрашивает Ироха-сан.

– Ах, да, мы же не имели чести быть знакомыми. Я предполагал, что ты самостоятельно догадаешься, кто я, но, поскольку это не так, я представлюсь. Я «О».

– «О»? Ты? – переспрашивает она; затем вдруг распахивает глаза, словно заметила что-то, и становится в защитную стойку. – Ты пришел, чтобы Кадзуки-куну помочь, или зачем?..

– Хе-хе.

«О» не подтверждает предположение, но и не опровергает.

– Омине-кун предупредил меня, что ты на стороне Кадзуки-куна. Ты явился ему на помощь, потому что он в заднице?

– Я никогда не помогал ему. Но то, что я к нему благосклонен, – это верно.

– Ты собираешься встать на моем пути?!

«О», не обращая внимания на ее вопль, поворачивается в мою сторону.

– Хотя я не могу сказать с уверенностью… – обращается ко мне «О», по-прежнему игнорируя быстро закипающую Ироху-сан.

– …Эй!

– …Но ты привлек мой интерес, потому что я ощутил, что ты несколько отличен от других людей.

– …Пфф!

Поняв наконец, что ее роль в разговоре равна нулю, Ироха-сан замолкает. Похоже, она решила, что не стоит раскрывать карты перед этим созданием.

– Но я не вполне представлял себе, почему ты, и только ты, такой особенный, и как мы связаны друг с другом. Однако, глядя, как ты только что ударил ножом эту девушку, я смог наконец прийти к некоему выводу. И сейчас я хочу окончательно убедиться.

Я, наморщив бровь, смотрю на «О».

– Для этого… да, думаю, я дам тебе кое-какую информацию о себе.

– …Ты о чем вообще?.. Думаешь, это что-то изменит? Да ни за что.

– Оо, на твоем месте я бы не был столь уверен. Быть может, ты ощутишь, что я стал к тебе куда ближе, кто знает?

– Ближе? Да не смеши.

– В обычных условиях никто не встречает существо, выполняющее «желания», облеченное в столь знакомую и конкретную форму! Его даже почувствовать толком нельзя. Суть моего гигантского «себя» – чистая «сила», не обладающая волей. Почему же я здесь, перед тобой, в форме «О» и имею собственную волю? Потому что «некая персона» придала этому существу форму «О» силой своего «желания».

– «Некая персона»?..

Что такое этот «О» несет? Что он сверхъестественное явление и в то же время кем-то создан?

– Попробуй подумать о «желании», с помощью которого можно было бы такого достичь. Вот, как насчет такого: «Хочу, чтобы у всех людей исполнились их желания»?

– !!!

Неужели…

Неужели «некая персона» – это…

Вновь я задумываюсь над тем, что есть «О».

Он – распространитель «шкатулок», загнавший в безумие и разрушивший жизни нескольких человек рядом со мной. Он – существо, дающее фальшивое исполнение «желаний».

Поэтому –

– Уверен, ты уже догадался! Эта «некая персона» сама об этом не знает. Она понятия не имеет, что ее «шкатулка» работает таким образом. Она не знает, как именно она воплощает «желания» других. Но это правда!

Слова «О» в точности совпадают с моими мыслями.


–   «У щ е р б н о е   б л а ж е н с т в о»   М а р и и   О т о н а с и   –   «ш к а т у л к а»,   д а ю щ а я   ж и з н ь   м н е,   «О».


Я ожидал этого ответа, но все равно после столь прямого заявления «О» я в шоке.

Но я тут же трясу головой.

– Бред. Мария не смогла бы такого сделать.

– Не пойми меня неправильно. Существо, исполняющее «желания», существовало еще до того, как Мария Отонаси впервые воспользовалась «шкатулкой». Иначе она изначально не смогла бы эту «шкатулку» заполучить. Она не создавала меня с нуля. Она просто придала мне форму и привела меня к себе. Это по-прежнему кажется тебе невозможным?

– Я…

…Я думаю, что такое возможно. Мне уже приходилось видеть куда более невероятные вещи, чем это.

– Но Мария говорила, что заперла в себе всех, кто пользовался «Ущербным блаженством»…

– Ты видел это своими глазами?

– Э?

– Ты просто поверил ей на слово, не так ли? Поверил амнезичке, которая всякий раз, как позволяет кому-то воспользоваться ее «шкатулкой», теряет все воспоминания об этом человеке и обо всех, кто его окружает.

– …Но.

Я же тогда это чувствовал. Я прикоснулся к груди Марии и ощутил всю глубину печали «Ущербного блаженства». Я видел людей, которые были там заключены.

– Похоже, ты все еще не уверен. Но вспомни: ты прикасался к «шкатулке» еще одного «владельца». Не чувствовал ли ты чего-то похожего тогда?

– Э?..

Он прав. Я прикасался к «Комнате отмены» Моги-сан.

– Полагаю, ты сам уже догадался – но в реальности ты получаешь мысленный образ, который показывает, как «владельцы» воспринимают свои «шкатулки».

Это значит – то место на морском дне, которое я видел, когда прикасался к груди Марии, – это просто…

– То, что ты ощущал, когда прикасался к ней, – просто мысленный образ. Для нее это правда – она действительно заперла всех тех людей в свою «шкатулку»; в конце концов, это важная часть того, как «шкатулки» искажают реальность. Однако вообще это не есть правда. Та картина всего лишь показывает ее сожаление: несмотря на то, что она сочувствовала всем тем людям и глубоко понимала их горести, она смогла дать им лишь такое несовершенное решение. Да… – с полным достоинства видом продолжает «О». – Та картина – не более чем отражение ее отчаяния.

Я снова вспоминаю то место, что я видел тогда.

Театр поддельного счастья на дне холодного, но светлого-светлого моря. Где-то кто-то плачет, окруженный и задушенный нескончаемым смехом. Пустынное поле боя, где никто никогда не побеждает.

Это отчаяние Марии.

…Мария.

Значит, я до сих пор хочу все-таки ее спасти!

– …Похоже, я был прав, – шепчет «О», глядя на мое выражение лица.

– Что ты имеешь в виду?

Но вместо ответа «О» лишь пялится на меня.

Раздраженный, я жалуюсь ему, выкладываю то, что грызет меня уже какое-то время.

– …«О», ты говоришь только о Марии, но ты же собирался сказать что-то обо мне?

– Наберись терпения, пожалуйста; всему свое время. Но можешь не волноваться, мы перейдем к этой теме совсем скоро… Я еще кое в чем хочу убедиться. Итак, «некая персона» высказала «желание», чтобы желания всех людей исполнялись, и именно поэтому я, «О», существую. Однако «шкатулки» устроены так, чтобы анализировать желания с абсолютной точностью. Поэтому они реализуют и сомнения тех, кто ими пользуется. Так в какой же форме реализовались сомнения «некоей персоны»?

– …Я-то здесь по-прежнему ни при чем, по-моему?

– О, ты еще как при чем.

– Э?

– Вспомни Нану Янаги, свою первую любовь.

Это имя всплыло так неожиданно, что я покраснел.

– …С ч-чего это вдруг она?

– С того, что «некая персона» использовала свою «шкатулку» на Нане Янаги.

– !..

– Ах, да, ты же не знал этого. Конечно, ты удивлен. Но ты хотел, чтобы я перешел к делу, верно? Боюсь, я не могу дать тебе время, чтобы успокоиться.

Что за саркастичный монстр.

– В общем, так. Не знаю, что ты тогда чувствовал, но для Наны Янаги ты был спасителем. Ты помогал ей больше, чем кто бы то ни было, даже больше, чем ее парень Тодзи Кидзима. Конечно же, «она», заключившая в себя Нану Янаги, знала это. Ты произвел на «нее» глубочайшее впечатление. В конце концов, когда кого-то воспринимают как спасителя, это дорогого стоит. И поэтому «она» подсознательно создала новое правило:   у   К а д з у к и   Х о с и н о   е с т ь   з а д а т к и   с п а с и т е л я.

– …По-моему, бессмыслица какая-то.

– Вот как? Но это еще не все! …Когда «она» увидела такого спасителя, в ней начали бороться два желания. С одной стороны, она хотела выполнять «желания» других, чего бы это ей ни стоило; но с другой стороны, она отчаянно желала, чтобы кто-то ее остановил.

Это я уже знал. Она сказала мне о своих истинных чувствах внутри «Игры бездельников».

– Сомнения, заложенные в ее «желание», оказались вполне совместимыми с той частью ее, которая хотела, чтобы ее остановили, и все это скомбинировалось вместе. «Шкатулка» выполняет желания ровно в том виде, в каком они есть. Иными словами,   «ш к а т у л к а»   р е а л и з о в а л а   и   е е   в н у т р е н н е   п р о т и в о р е ч и в о е   у б е ж д е н и е,   ч т о   п р и д е т   с п а с и т е л ь,   к о т о р ы й   р а з р у ш и т   е е   «ж е л а н и е».

…Что?

Это после того, как она увидела спасителя во мне?

Это что значит – что свою силу уничтожать «желания» спаситель получил от ее «шкатулки»?

– Ты никогда не спрашивал себя, почему тебе удавалось сохранять воспоминания внутри «Комнаты отмены», хотя ты не был «владельцем»? Почему с тобой абсолютно ничего не произошло, когда вот эта Ироха Синдо наступила на твою тень? Не логично ли было бы предположить, что ты все это время был под воздействием «Ущербного блаженства», и это помогало тебе противостоять тем «шкатулкам»?

«Ущербное блаженство» обладало силой сделать две вещи.

Создать «О».

И создать «спасителя».

– Ее «шкатулка» назначила тебя на роль спасителя. Или, лучше сказать…


–   К а д з у к и   Х о с и н о,   т ы   р ы ц а р ь,   к о т о р ы й   д о л ж е н   о с т а н о в и т ь   М а р и ю   О т о н а с и.


Рыцарь.

Я… рыцарь Марии.

И эту силу я получил от нее самой?

– …

Я гляжу на свои ладони. Сжимаю пальцы, разжимаю. Сжимаю, разжимаю. Камень, бумага.

Эх… абсолютно обычные ладони, маленькие и слабые по сравнению с ладонями моих ровесников. Никакой особой силы в них не чувствую. И все же… не пойму, почему, но какое-то странное ощущение есть. …Нет, не так.

Наоборот.

…С т р а н н о е   о щ у щ е н и е,   к о т о р о е   в с е г д а   т а и л о с ь   в   у г о л к е   м о е г о   с о з н а н и я,   т о л ь к о   ч т о   и с ч е з л о.

– Отлично, почему бы тебе теперь не проверить, действительно ли ты получил силу от «Ущербного блаженства»?

– Проверить? Но как?

«О» кидает взгляд на Ироху-сан, словно только что вспомнил, что она тоже здесь, и отвечает как ни в чем не бывало:

– Уничтожь ее «шкатулку», хочет она того или нет.

– Чегооо?! – восклицает Ироха-сан и гневно таращится на меня.

Вовсе необязательно на меня так смотреть. С какой радости вообще мне выполнять указания «О», которого я так сильно ненавижу? Даже если бы у меня действительно была сила, позволяющая уничтожить твою «шкатулку», я бы наверняка не захотел этого делать.

Но несмотря на это.

– …Хех, хе-хе.

Не могу удержаться от хихиканья.

– Кадзуки-кун?

На лице Ирохи-сан появляется гримаска. Но мой смех не остановить.

– Хе, хе-хе… а, ха, а-ха-ха-ха-ха-ха!

– …Чего? Что смешного?

Оу, ух ты, что это за чувство, вспухающее внутри меня?

Что это за неудержимая жажда?


…Я хочу проверить.

…Я хочу проверить эту силу.

…Я хочу раздавить «шкатулку», которая так дорога Ирохе-сан.


Аах, больше нет того ощущения, что во мне слишком мало «себя».

Это было омерзительно. Интересно, почему я так чувствовал? Откуда взялось это чувство? Меня как будто несла вперед какая-то внешняя сила; как будто моей волей управляло что-то. Да буквально только что я это испытал: хотя я свалился в бездну отчаяния, когда понял, что спасти Марию невозможно, каким-то образом я все это отмел и смог начать расспрашивать Ироху-сан в попытках найти решение.

Наконец-то я нашел объяснение.

Все было сделано Марией.

Это все ее вина. Она устроила хаос из моей жизни. «Шкатулка» Марии – вот корень зла. Это по ее вине я пытался убить Ироху-сан, это по ее вине я уничтожил «шкатулку» Моги-сан, тем самым согласившись с ее смертью, – все это было по вине Марии.

Я был под контролем Марии.

– Хех, ха, а-ха-ха-ха-ха-ха-ха, ХА-ХА, ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

И это –   о х р е н е н н о   з д о р о в о.

Ведь это означает, что я воистину принадлежу ей. Разумеется, мне сейчас хорошо – ведь это и было моей целью всю дорогу.

Я раньше испытывал чувство вины от того, что пытался избавиться от Аи Отонаси против воли Марии. Во-первых, я не был уверен, что это правильно, а во-вторых, я не хотел, чтобы она грустила еще больше.

Но сейчас Мария дала мне добро.

Я получил законное основание разнести Аю к чертям собачьим.

Теперь я могу поддаться этому темному желанию.

Аах, Мария.

Моя драгоценная Мария.

Как бы ты меня ни ненавидела, сколько бы ты ни дергалась и ни плакала, я уничтожу твою «шкатулку». Я расколочу ее в пыль. Я разорву в клочья картину, которую ты нарисовала перед своими глазами. Я ее уничтожу, раздавлю, разрушу, разнесу, разобью и избавлюсь от нее.

Аах, мое сердце колотится от радости. Я часто дышу; я буквально лечу.

Превосходство.

Доминирование.

Всемогущество.

– Ты как, Кадзуки-кун? – спрашивает Ироха-сан. Она заметила мое безумное дыхание. Ну и то, что я опустился на корточки и прижимаю ладонь к груди.

Да, конечно же. Прежде чем убить Аю Отонаси, я должен убедиться, что моя сила реальна.

– У-уааа… чего ты на меня так смотришь?

И я использую эту одержимую «шкатулкой» девушку.

…Но как я уничтожу «шкатулку»?

Я пытаюсь логически думать о возможных способах… совсем недолго. Сомневаюсь, что логика приведет меня куда-либо. Интуиция подсказывает, что я должен визуально представить свою силу.

Поэтому я пытаюсь создать в воображении картину.

Я рыцарь на залитом кровью поле боя. Куда ни глянь – на моем пути стоит армия врагов в доспехах и с самым разнообразным оружием. Я пронзаю их мечом, я убиваю еще и еще; я не останавливаюсь, хоть это и порождает ненависть и гнев.

Все ради того, чтобы встретиться с Марией.

Чтобы выручить ее из замка, где она сидит в заточении, я воздвигаю гору трупов высотой с этот замок. Взбираюсь по этой ненадежной груде плоти, как по лестнице, чтобы добраться до плененной Марии.

Чтобы спасти ее.

Ах.

– Ах.

Я понял.

– Я понял.

Это было не озарение. Я просто соединил кусочки мозаики, которые у меня уже были. Я словно собрал головоломку-кольцо, даже не думая о ней. Примерно с таким чувством я постиг наконец…

…«шкатулки».

…как правильно использовать «шкатулку».

Как только ты начинаешь думать, как использовать «шкатулку», ты уже не можешь ей овладеть. Надо не наполнять «шкатулку» своими желаниями, а всего лишь знать, что она существует. Все, что нужно, – осознавать, что сила, дарующая исполнение «желаний», существует. Всего лишь верить в себя и идти к цели.

«Шкатулка» может оставаться пустой. Нет, она должна оставаться пустой.

Вот что я понял.

И этого достаточно. С одним этим знанием я могу заполучить силу рыцаря, позволяющую уничтожать «шкатулки». Я могу заполучить то, что исполнит мое желание…


«Пустую шкатулку».


– …Ну что, начнем?

Правой рукой я хватаю Ироху-сан за волосы, ладонью загораживая поле зрения; левой выкручиваю ей руку и опускаю Ироху-сан на землю.

– Э? Ай?..

Я усаживаюсь на нее сверху. Ироха-сан смотрит на меня круглыми глазами. Похоже, все произошло слишком быстро для нее.

Ее медленная реакция фатальна. Слишком поздно сопротивляться. Ее поражение уже предрешено.

Не тратя ни мгновения даром, я вонзаю руку в грудь Ирохе-сан, точно меч.

– Э? Ах! Гнн! …Унгг!!!

И я извлекаю ее.

Извлекаю дешевую имитацию «Тени греха и возмездия».

– …Э? э? что?

Торжествующе улыбаясь, я смотрю, как она дергается и безуспешно пытается понять, что с ней произошло.

Какая легкая победа.

Неужели отобрать чью-то «шкатулку» настолько просто?

Я смотрю на «шкатулку». Она твердая, круглая и черная, как ядро, но я уверен – «шкатулка» Дайи выглядит по-другому. Маленькая «шкатулка» у меня в руке испускает ауру страдания своего «владельца», но на это мне плевать.

– …Ах? – лишь увидев то, что у меня в руке, Ироха-сан понимает, что я с ней сделал. – Ай!.. Ааа!

Она реагирует так, будто я вырвал ей сердце. Схватившись за грудь, она смотрит на меня, ее лицо посерело.

– Что… что ты сделал?

Объяснять очевидное нет нужды.

Я молчу. Ироха-сан продолжает:

– К-как тебе удается делать такие вещи, отбирать «шкатулки»?!

…Как, э? Ну и что мне ей ответить?

Ответить, что я рыцарь? Это будет правдой, но для Ирохи-сан такой ответ бессмыслен.

Что же тогда ей сказать?

Первое, что приходит в голову, – слова, который Дайя когда-то сказал мне.

…Ух ты, а Дайя-то и правда умный. Его анализ всегда бьет точно в цель. Тогда я отрицал, но в конечном итоге он был-таки прав.

Закрыв глаза на секунду, я заявляю:


– Потому что я существую, чтобы растаптывать «желания» других.


В каком-то смысле этими словами я объявляю Ирохе-сан, что я ее враг.

Ее расширившиеся глаза смотрят на мое лицо. Увидев мое выражение, она опускает взгляд на «шкатулку» у меня в руке.

Несколько раз переведя взгляд вверх-вниз, она понимает наконец, что я собираюсь сделать, и бледнеет еще больше.

– Не… не надо! Если ты ее раздавишь, я!..

– У этой «шкатулки» нет нормального применения.

– Я без нее не могу! Когда я о ней узнала. Когда я узнала о силе, которая может делать чудеса! Я не представляю, как буду жить без нее… Я без «шкатулки» уже не выживу! Отдай ее обратно!

Понятно. Когда обнаруживаешь дырку в реальности, жить без нее уже не можешь. Кажется, «О» когда-то сказал мне нечто подобное. Это значит, что даже простое знание о существовании «шкатулок» оказывает на человека катастрофическое воздействие.

Ничего не поделаешь. Я должен преподать ей урок.

– А волшебное слово?

– Э?

– Умоляй меня, чтобы я, пожалуйста, пожалуйста, не уничтожал твою «шкатулку»! Но сначала встань передо мной на колени.

– …Что с тобой случилось, Кадзуки-кун? Что случилось?

– Ты еще не готова встать на колени ради твоей «шкатулки»? Тогда твое «желание» просто глупое! Ты не готова сама проглотить горькую пилюлю, хотя другими жертвуешь с легкостью?

– Ты уходишь от ответа!

– Потому что я не принимаю твоих вопросов! Ну давай, умоляй меня!

Явно поняв, что я настроен серьезно, Ироха-сан кусает губы.

– …Ты меня не обманешь. Нет гарантии, что ты не уничтожишь «шкатулку», даже если я буду перед тобой унижаться.

– Конечно, нет гарантии. Но если ты передо мной не встанешь на колени, я ее раздавлю наверняка. Так что давай не привередничай!

Она не отвечает; вместо этого она смотрит на «О».

– Бесполезно! «О» тебе не поможет.

– …Пфф!

– Я знаю, заставлять тебя вставать передо мной на колени – не лучшая идея. Ты можешь попытаться найти дырку в моей защите и отобрать у меня «шкатулку». Потому-то ты и смотрела на «О» только что – ты надеялась, что он вмешается и откроет эту самую дырку. Но это бесполезно. Сам «О» и сказал мне проверить мои силы, так что он мне мешать не будет. А раз я знаю, что ты ищешь дырку в моей защите, я не буду терять бдительность.

– Гхх…

– Если хочешь, чтобы я не давил твою «шкатулку», тебе остается лишь взывать к моим лучшим сторонам. Знаешь, если ты встанешь на колени, может, и не будет совсем уж бесполезно. Я считаю, что эту «шкатулку» следует раздавить, но, если ты сумеешь меня переубедить, я откажусь от этой мысли.

В принципе это не ложь.

Не думаю, что она способна меня переубедить, но, если каким-то образом ей это удастся, я действительно не буду уничтожать ее «шкатулку».

– …

Ироха-сан молчит.

Какое-то время она лежит неподвижно.

Но в конце концов…

– У, уууууу…

…она начинает плакать.

Все еще лежа на земле, она заливается слезами. Она как беспомощный ребенок, просящий о чем-то; ее лицо искажено, слезы текут ручьем.

А потом она делает то, что я ей сказал. Она встает на колени и опускается, припадая лбом к земле.

Я удивлен, честно.

…Это Ироха-сан? Та самая железная Ироха-сан, которая в «Игре бездельников» отрубила себе палец ради достижения своей цели?..

– Умоляю тебя. Пожалуйста, не уничтожай ее. Пожалуйста, верни ее мне, – отчаянно лепечет она, а слезы все продолжают течь из глаз.

Она делает все это на полном серьезе, и не потому, что я ей приказал, а потому что она понимает: кроме как опуститься на колени и умолять, она реально ничего сейчас не может. Как беспомощный ребенок, который знает, что взрослый, который его обижает, не успокоится, пока он не расплачется.

Я жестоко поступил с Ирохой-сан, я загнал ее в безвыходное положение.

Мое сердце не может не болеть при виде этой картины.

– …Без нее… без нее… я не могу больше жить…

Ироха-сан молит меня вернуть ей «шкатулку», словно наркоманка.

Она на полном серьезе верит, что «шкатулка» даст ей необходимую поддержку. Она думает, что без «шкатулки» не выживет, и, кстати, после того как она узнала про «шкатулку» и заполучила ее, это вполне могло стать правдой.

Так работают эти «шкатулки».

Они разрушают людей, делая невозможным их возвращение к прежней жизни.

– …Я выслушал тебя. Ты больше не можешь без «шкатулки». Если ты ее потеряешь, в твоем сердце навсегда останется глубокая рана.

– …Да. Поэтому, пожалуйста, верни ее мне. Я сделаю все, что ты скажешь…

От вида рыдающей Ирохи-сан мне грустно. Я подношу руку со «шкатулкой» к ее лицу.

Она, похоже, была уверена, что я не соглашусь вернуть ей «шкатулку» с такой легкостью, и смотрит на меня изумленно. Она смотрит на мою мягкую улыбку, на «шкатулку» прямо перед глазами, и на ее лице проступает облегчение.

– Сп-пасибо… – благодарит она и тянется к «шкатулке» жадными руками.

– «Спасибо»? – я склоняю голову набок. – Несмотря на мои слова, что я тебя сейчас смертельно раню?

– Э?

– Неужели ты могла подумать, что я верну ее тебе? – и я сжимаю «шкатулку».

Черная жидкость брызжет между пальцами, будто я раздавил какое-то гигантское насекомое. Она заливает мою руку и лицо Ирохи-сан.

Ироха-сан застывает, словно время останавливается; а на нее все льется душ из останков ее собственной «шкатулки».

Она прикасается к лицу, вновь и вновь проводит по нему пальцами, пытаясь постичь, что только что произошло. Опять и опять ее дрожащие пальцы убеждаются, что «шкатулке» конец, и в то же время она все не может в это поверить, хотя все так наглядно.

– Уу, а –

И вот наконец она принимает правду.

– НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!

То ли уничтожение «шкатулки» непосредственно подействовало на ее тело, то ли чисто от шока – так или иначе, глаза Ирохи-сан закатываются, и она падает в обморок.

– Уфф, – вздыхаю я, глядя на нее.

Нытье, мольба?

Ты что, издеваешься?

Я и ожидал, что все так будет. Я даже ожидал, что мне будет грустно смотреть, как она передо мной унижается. Так что если и есть способ тронуть мое сердце и убедить меня не уничтожать ее «шкатулку», то уж точно не мольбами и не взыванием к моему милосердию. Ей следовало бы, несмотря на отчаяние и безнадежность своего положения, упорно держаться своих идеалов и давить на меня своей железной волей.

Будь Ироха-сан в нормальном состоянии, она бы ровно так и поступила; быть может, она и убедила бы меня изменить мнение насчет «шкатулки».

Но она не смогла. Прежняя Ироха-сан ни за что не встала бы передо мной на колени и не вырубилась бы. Она утратила чувство себя настолько пОлно, что это даже смешно.

Не доказывает ли это, что она танцевала под дудку собственной «шкатулки» и что от этого ей лишь хуже стало?

Вот почему я показал ей уничтожение «шкатулки» в таких подробностях. Я наглядно показал ей, что ей никогда больше не получить «шкатулку» обратно.

Понятия не имею, сможет ли она теперь оправиться; честно говоря, шансы, по-моему, невелики. Но это лучше, чем позволить ей заполучить новую «шкатулку» и продолжить совершать ошибки. Это намного лучше, чем позволить ей и дальше ранить других из-за своих сраных убеждений. Ирохе-сан придется смириться с жизнью без «шкатулок».

А если не сможешь, Ироха-сан, то иди и прыгни в огонь. Сдохни и не путайся у меня на пути.

– Теперь очевидно, – говорит «О», пока я гляжу сверху вниз на Ироху-сан. – Ты действительно под воздействием «Ущербного блаженства». И ты заполучил силу «рыцаря».

– Похоже на то, – отвечаю я и перевожу взгляд на «О».

Сейчас на этом суперкрасивом лице вовсе не то выражение спокойствия, к какому я привык. Его лицо пустое, как у куклы. И, подобно тому, как слишком искусно сделанная кукла скорее отвратительна, чем красива, пустое лицо этой девушки вызывает во мне чувство омерзения.

Ах… ну конечно.

На уровне подсознания я всегда видел его… нет, ее истинную натуру; потому-то она и была мне так отвратительна.

Точно. Я вдруг вспомнил. Когда я впервые увидел ее – в том месте, которое помню лишь когда сплю, – она выглядела в точности так же, как сейчас.

Так выглядит «О» на самом деле.

Такое лицо она показывает, когда принимает свой истинный облик.

Это означает, что она наконец решила противостоять мне лицом к лицу.

– Кадзуки-кун. Я как-то говорила тебе, что наши цели совпадают. Но это утверждение с одной стороны верное, а с другой нет. Мы оба действуем и существуем ради Марии Отонаси. В этом отношении мы с тобой одинаковые. Но я существую во имя исполнения ее «желания», а ты – во имя его уничтожения. Наши действия равно основываются на ее существовании, но наши роли строго противоположны. Какой стыд – я ведь по-прежнему считаю, что мы похожи. Мне придется подавить в себе это чувство общности. Потому что мы с тобой –

– Ты права. Мы с тобой –

Враги.

Никто из нас не утруждает себя произнесением этого слова вслух.

В этом нет нужды.

Я одолею «О».

Это равнозначно возвращению нулевой Марии. Две цели взаимосвязаны.

– Но, боюсь, этого сражения тебе не выиграть, Кадзуки-кун. Избавиться от меня тебе будет несложно – для этого тебе потребуется всего лишь раздавить «Ущербное блаженство», как ты раздавил «шкатулку» Ирохи Синдо. Однако это приведет к моему поражению – но не к твоей победе. Если ты просто раздавишь ее, – она переводит взгляд на Ироху-сан, – ты можешь травмировать личность Марии Отонаси, как ты сделал с этой девушкой… или хуже. Ироха Синдо, возможно, еще восстановится, Мария Отонаси – наверняка нет. Ей и так приходится отдавать все силы, чтобы не развалиться. Равновесие настолько нестабильно, что потеря «шкатулки» приведет к цепной реакции, которая ее уничтожит. Уверена, ты и сам это понимаешь, но на всякий случай скажу прямо: если ты применишь силу и раздавишь ее «шкатулку», ее сердце гарантированно разобьется без малейшей надежды на восстановление.

Не хочется это признавать, но, думаю, «О» права.

Я не могу спасти Марию, просто уничтожив ее «шкатулку». Если я это сделаю, Мария рухнет, будучи во власти созданной ею «Аи Отонаси», и никогда уже не станет прежней.

Все бесполезно, если она сама не захочет бросить «шкатулку».

Но это –

– Но это невозможно, – говорит «О», словно прочтя мои мысли. – Из-за твоего предательства она приняла окончательное решение. Ты ведь понимаешь, что это значит, верно? Это значит, что она не отдаст «шкатулку» добровольно. Ее воля настолько сильна, что, даже если ее жизнь будет на кону, она не дрогнет. Ты видел это множество раз, так что сам это отлично знаешь, верно?

Да, я видел и отлично знаю.

Что Мария не может прибегать к насилию даже перед лицом неизбежной гибели. Что она неспособна пожертвовать кем бы то ни было, потому что хочет, чтобы все были счастливы.

Уничтожить ее «шкатулку» ради нее самой.

Мария никогда на такое не согласится. Она никогда не будет действовать ради собственного эгоистичного счастья. Потому я и впал в отчаяние, полагая, что спасти ее уже невозможно.

Однако.

– Я этого добьюсь!

Я узнал, что я спаситель.

Я узнал, что я «рыцарь».

– Мария непременно отдаст мне свою «шкатулку»!

Не знаю, как я этого достигну, но я верю в собственную силу – теперь, когда я наконец заполучил «шкатулку».

Эта сила была создана самой Марией, потому что она этого пожелала, так что я просто не могу не преуспеть.

Я совершу чудо, которое перевернет все с ног на голову.


– Потому что сейчас у меня есть «Пустая шкатулка».


Ничто теперь меня не остановит.

Мм… сперва я заберу Марию у Дайи. Потом я сражусь с Марией и заставлю ее отдать «шкатулку».

– Понятно. Что ж, в таком случае я уничтожу «Пустую шкатулку».

«О» наверняка станет моим врагом.

…Ах, только сейчас я понял истинную суть «О». Лишь после того, как осознал, что она мой враг.

Это же так очевидно; почему же я не заметил раньше? Я должен был узнать ее намного раньше. Как минимум я должен был узнать ее сразу, как только увидел ее нынешнюю форму.

В смысле – разве мне не показалось с первого же взгляда, что они похожи?

«О».

Это всего лишь инициал. Мария создала это существо, и, думаю, она неосознанно дала ему имя «О», с которым и без того была хорошо знакома. Если так – мне в голову приходит лишь одно значение этого имени.

Она хотела стать существом, исполняющим желания других. И в каком-то смысле «О» и есть такое существо. В некотором смысле «О» – ее идеал.

И вот еще – имя человека, которым Мария пытается стать, подавляя саму себя.

Да, по сути это одно и то же. Поэтому я считаю своими врагами их обеих.

С нескрываемой враждебностью я произношу имя «О».


– «Ая Отонаси».


Не знаю, каково происхождение этого имени. Может, источником вдохновения послужил какой-то конкретный человек. Раз это Отонаси – может, кто-то из семьи Марии.

Что я знаю – так это то, что мы оба, и «О», и я, существуем ради Марии.

Но сосуществовать мы не можем. Мы противостоим друг другу всей нашей сутью, и потому лишь один из нас может выжить. Но я ни за что не проиграю.

Поэтому я излагаю свое намерение предельно ясно.

– Я убью тебя, Ая Отонаси.


Послесловие автора

Давно не виделись; я Эйдзи Микагэ.

Наконец-то я смог выпустить пятый том «Пустой шкатулки и нулевой Марии». Конечно, я был занят с другим проектом плюс с еще одной серией, но все равно я глубоко сожалею, что у меня ушло два года, чтобы досюда добраться. Я попытался сделать так, чтобы зрители, успевшие полностью забыть, о чем вообще эта серия, могли все же уследить за сюжетом; так что на этот счет можете не волноваться.

Кстати говоря, у меня такое ощущение, что все мои Авторские послесловия нуждаются в аналогичном извинении… Я слишком люблю писать романы, так что, возможно, вот уже совсем скоро я пойму наконец, как писать быстрее. Возможно.


Эээ… по правде говоря, я знал, что писать этот том будет трудно, еще когда закончил работу над четвертым томом. Не из-за сложности материала, а просто потому, что мне недоставало энергии, чтобы продолжать писать этот роман. Вам может показаться, что я просто придумал нелепую отмазку. Вынужден с вами согласиться. Но сейчас мои батарейки перезаряжены, и я вложил в этот том гораздо больше сами-знаете-чего. Я вывалил свой стресс на всех персонажей, на всех подряд; я всех перепачкал.


Итак, о содержании книги: на этот раз главных героев два.

Сказать по правде, я хотел написать дайецентрическую книгу с самого начала, когда только задумывал сюжет всей серии. Я вообще изначально хотел сделать главным героем персонажа наподобие Дайи. Так и проще было бы.

Но, приняв в расчет общую концепцию всей серии и другие факторы, я пришел к выводу, что от этого лучше воздержаться. Тут ничего не поделаешь.

Однако я с самого первого тома втайне (даже втайне от моего предыдущего редактора) прорабатывал детали, думая: «Ха! Когда-нибудь я заставлю Дайю предстать во всей красе и задать Кадзуки хорошую трепку!» По этой же причине другие значимые персонажи – друзья детства Дайи, а не Кадзуки. Так что именно Кадзуки вошел в их компанию, а не наоборот.

Итак, в этом томе я достиг наконец цели, которую поставил еще тогда. История близится к развязке, но, похоже, мне удастся уместить в нее все, что я хотел, и не только в отношении Дайи. Это очень радует.


Уголок благодарностей.

Вновь большое спасибо моему редактору Мики-сану. Давайте и дальше будем вместе писать романы и получать удовольствие от этого.

Спасибо Тэцуо-сану, нарисовавшему столь аккуратные иллюстрации, несмотря на долгий перерыв. Похоже, вам нравится эта история, и меня это вдохновляет.


И наконец – вы, дорогие читатели. Множество ваших голосов, просивших продолжения, послужило для меня мощной мотивацией. Огромное вам спасибо. Я все еще неопытен как писатель, но, пожалуйста, смиритесь со мной.


Что ж, до скорой встречи!


Эйдзи Микагэ

1

Синдзюку (Синдзюку-ку) – один из районов Токио. Кабуки-тё – самый большой увеселительный квартал в Японии с множеством кинотеатров, ресторанов, а также борделей, секс-шопов и т.д. Здесь и далее – прим. Ushwood.

2

Соус тонкацу – популярный в Японии соус на основе овощей и фруктов (конкретные компоненты могут варьироваться), употребляемый с рыбой и мясом.

3

Юношеские бейсбольные лиги делятся на младшую (junior), старшую (senior) и большую (big). Возрастные ограничения в этих лигах: 12-14 лет, 13-16 и 15-18 соответственно.

4

В оригинале гораздо более подробный текст, укладывающийся в 140-символьное ограничение Твиттера. «Ученик 2 класса Кадзуки Хосино и ученица 1 класса Мария Отонаси (старшая школа ХХ) пропали. Сегодня в 6 вечера сестра Кадзуки нашла его завещание и начала его разыскивать, но безуспешно. Если увидите их, сообщите нам. Его адрес: […]».


home | my bookshelf | | Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 5 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу