Book: Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6



Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6

Перевод с английского языка – Ushwood

Бета-редактирование – Danholm

Любое коммерческое использование данного текста или его фрагментов запрещено


Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6

Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6
Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6
Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6

Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6

Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6

Интермиссия

♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 22.00 ♦♦♦

Ая Отонаси, старшая сестра Марии Отонаси, мертва. По крайней мере согласно документам.

Я это узнал еще до «Игры бездельников». Я тогда немного покопался в прошлом Марии, надеясь научиться лучше контролировать «шкатулку».

Мария Отонаси.

Она младшая дочь высокопоставленного сотрудника крупной финансовой корпорации. Дом, где жила она и ее семья – отец Митисиге, мать Юкари и сестра Ая, – находился в богатом квартале в префектуре Хёго. У ее родителей была приличная разница в возрасте: когда Марии было 14, ее отцу было за 60, а матери всего 35. Более того – мать Марии была уже третьей женой Митисиге.

В общем, ситуация в семье Марии была довольно… запутанная. Это в полной мере относилось и к отношениям между Марией и Аей. Матерью Аи была предыдущая жена Митисиге. Вдобавок ко всему Ая была всего на три месяца старше Марии, так что они учились в одном классе.

Чтобы не привлекать излишнего внимания к такому положению дел, Митисиге отдал их в разные начальные школы, а потом и в разные средние.

Согласно моим источникам, сестры были полной противоположностью друг друга.

Ая, старшая сестра, сильно выделялась. Чрезвычайно умная, спортивная и в придачу любимая учениками. Никого не удивляло, когда она занимала важные посты вроде председателя студсовета; ее имя знал каждый школьник.

В то же время Мария, младшая сестра, была тихой и замкнутой. Судя по всему, из-за ее неумения постоять за себя в начальной школе над ней немало издевались. Возможно, поэтому она часто жаловалась, что у нее болит то голова, то живот, – это позволяло ей оставаться дома или укрываться в школьном медпункте – в общем, не ходить на уроки. Излишне говорить, что ее оценки оставляли желать лучшего.

Однако по-настоящему проблемной ученицей была вовсе не тихоня и прогульщица Мария, а отличница Ая.

Иногда слишком уж одаренные школьники оказываются источником проблем, особенно если они отлично знают о своих способностях и пользуются ими без оглядки.

Ая знала больше, чем ее учителя, и не стеснялась их поправлять. Когда в ее классе кого-то обижали, она разбиралась с этим куда эффективнее, чем любой учитель. Когда в классе возникал спор между учеником и учителем, она с легкостью доказывала всем неправоту последнего, хотя разрешать споры полагалось как раз учителю.

Ая легко демонстрировала всем, что она умнее учителей; разница в уровне способностей была столь заметна, что ее отлично видели и одноклассники.

Разумеется, они никак не могли уважать таких некомпетентных учителей. Ая подорвала авторитет всего персонала школы; это привело к тому, что часть ее одноклассников вообще перестали слушаться. Ситуация ухудшалась – правда, не резко, исподволь; этого никто и не замечал, пока не начались серьезные происшествия.

Например, некоторые из одноклассников нанесли себе увечья, пытаясь покончить с собой.

Из-за Аи лишились работы трое учителей. Один от нервного истощения, другой напал на ученика, третий влюбился в Аю и начал ее преследовать.

Несмотря на разных матерей и несходство характеров, Ая и Мария, судя по всему, друг в дружке души не чаяли. Их часто видели, когда они болтали между собой по телефону или гуляли вместе на выходных, держась за руки. Одноклассница Аи, время от времени составлявшая им компанию, рассказала мне:

«Они были ну просто не разлей вода! Гораздо ближе, чем просто сестры или друзья… может, как близнецы? Нет, это тоже не то. Пожалуй, самое подходящее… влюбленные?»

Мне не удалось раскопать в их отношениях ничего темного. Для столь «запутанной», как у Марии, семейной ситуации, я нашел на удивление мало проблем. Мать Аи (с которой Митисиге развелся после рождения Марии) тоже никаких неприятностей не доставляла, поскольку ей заплатили приличную сумму. Похоже, Митисиге прекрасно отдавал себе отчет в том, что его семейные дела несколько необычны, и прекрасно со всем справлялся.

Конечно, мои познания ограничены тем, что можно узнать из документов и расспросов знакомых. Не будучи самому свидетелем тех событий, понять в полной мере, что там между ними происходило, совершенно нереально. Но можно считать истиной, что никакого семейного кризиса не было и в помине, в отличие от случая Рюу Миядзаки и Рико Асами.

Однако семьи Отонаси больше нет.

Все, кроме Марии, погибли в ДТП.

Детали той аварии остались невыясненными, потому что не было свидетелей; две машины столкнулись лоб в лоб, и водитель второй машины погиб на месте.

Кроме оставшейся дома Марии, умерли все. Это железобетонный факт.

Мария Отонаси осталась одна.

Не в силах открыть душу ни перед кем, кроме самых близких – и уже умерших – людей, Мария Отонаси осталась одна в самом полном, самом прямом смысле этого слова.

После того как особняк ее родителей продали, а опекуном Марии назначили Кёхико, младшего брата Митисиге, Мария исчезла без следа.


Вот практически и все, что я смог разузнать о Марии Отонаси.

Мне неизвестно ни как она уже после всего этого наткнулась на чудодейственные «шкатулки», ни что заставило ее пожелать стать существом, выполняющим желания других, и позволило заполучить «Ущербное блаженство».

По-видимому, это связано как-то с потерей родных.

Их смерть изменила Марию, вселила в ее сердце аномальное стремление жертвовать собой и, хоть и не прямо, но породила сверхсущество, которым она стала сейчас.

Что интересно – у нее была возможность заново открыть себя. Благодаря повторам «Комнаты отмены» у нее было на это столько времени, сколько можно пожелать. Она превратилась в нечто вроде копии Аи – возможно, она думала, что, став своей безупречной сестрой, сможет достичь цели.

Эх, у меня было столько информации – я должен был понять истинную натуру «О» куда раньше.

…Нет, неверно. Связать «О» с такой приземленной штукой, как ее семья, мешали другие причины.

Чем лучше ты понимаешь сверхъестественное, тем больше оно теряет ореол сверхъестественности. Если только не верить слепо, не отказаться от любых попыток понять «шкатулку», ты не сможешь ей овладеть. Нельзя пытаться объяснить необъяснимое.

Однако отказ от глубокого мышления – именно то, что я ненавижу больше всего на свете.

Это условие противоречит моему «желанию», так что выполнить его я просто не могу. Это мешает мне овладеть «шкатулкой»; чтобы облегчить себе задачу, я был вынужден наложить на свою «шкатулку» серьезные ограничения. Но благодаря этим ограничениям я и смог заполучить «шкатулку», с которой могу совладать, – «Тень греха и возмездие».

Постичь, что такое «О», было только вопросом времени.

«О».

С самого начала это был всего лишь инициал фамилии «Отонаси». А с учетом того, что Отонаси взяла имя своей сестры, я уверен, что интерпретация этой буквы следующая.

«О» означает –

«Ая Отонаси».



Я, Отонаси и Юри Янаги сидим в «Кинотеатре гибели желаний» – «шкатулке», имеющей форму алого кинотеатра.

Здесь, внутри, все настолько до безумия стерильно, что можно подумать – этот кинотеатр существует исключительно для того, чтобы стирать грязные создания; я постоянно ощущаю, как он давит на меня. Он постоянно отгрызает по кусочку от моей воли и мало-помалу сдавливает мою «шкатулку».

Сопротивляясь давлению, я обдумываю некий вопрос.

…Странно.

Я оглядываюсь.

Мы стоим в идеально чистом красном коридоре, имеющем форму кольца и связанном с четырьмя кинозалами. Прямо перед нами сейчас холл. На цифровом табло горит надпись: «Фильм "Повтор, сброс, сброс" окончен».

Итак, мне против моей воли показали уже три фильма.

«Прощай навсегда».

«В 60 футах и 6 дюймах друг от друга».

«Повтор, сброс, сброс».

Все они крутились вокруг моего прошлого, которое показывалось глазами Миюки Карино, Харуаки Усуя и Марии Отонаси соответственно. Роскошно оформленное изображение моих грехов, нацеленное на то, чтобы, так сказать, измотать меня. С учетом количества кинозалов в этом комплексе – остался один фильм.

Называется он «Пирсинг в 15 лет» и будет идти с 22.30 до 24.00. Если я не прекращу все это до полуночи, мое поражение практически предрешено.

Но странно.

Я думал,   н а ш а   д у э л ь   у ж е   з а к о н ч е н а.

– Омине, почему ты хмуришься? – спросил кто-то, глядя на мое выражение лица.

Мария Отонаси.

…Нет. Она уже далека от той робкой, замкнутой девушки; я не должен звать ее так.

– Ая. У меня вопрос.

Я произнес ее имя осторожно, но, как ни странно, оно ей вполне идет.

А, ну что удивляться. Когда я впервые встретил ее в «Комнате отмены», она была «Аей Отонаси» и никем другим. Девушка, стоящая передо мной сейчас, – та самая личность, созданная за время бессчетного множества повторов в попытке достичь своего идеала. «Ая Отонаси».

Когда мы были в плену тех бесконечных повторов, звать ее Марией было не в моих силах. «Мария» – изначально фальшивое имя, которое должно было отправиться в забвение; она упомянула его из простого каприза. Не существовало такого человека, как «Мария Отонаси», и Ая не собиралась допускать его существования.

Потребовалось чудо, чтобы превзойти это ее намерение, и это чудо мог совершить лишь Кадзу – один из немногих, кому удалось сохранить память между теми повторами.

В каком-то смысле Кадзу сломал планы Аи Отонаси и изменил судьбу.

Я же такого чуда совершить не мог. Я не мог запомнить имя «Мария», упомянутое в одной из тех временнЫх петель.

И поэтому она есть и останется для меня «Аей Отонаси», хоть она и позаимствовала это имя у своей старшей сестры.

Никак не среагировав на то, как я к ней обратился, Ая переспрашивает:

– Какой вопрос?

Я сообщаю ей, какую странность обнаружил:

– Почему «Кинотеатр гибели желаний» все еще работает?

Ая поднимает бровь.

– Ты о чем? Он работает, потому что Кадзуки Хосино не уничтожил его, это достаточно просто и очевидно.

– Не понимаешь, к чему я клоню? Странно, что он не сделал этого. Его воля сломалась в тот момент, когда ты отказалась от личности Марии Отонаси. Разве он не должен был сдаться? Тогда почему «Кинотеатр гибели желаний» по-прежнему работает?

Вот именно. Само присутствие Аи Отонаси здесь должно означать, что сражение закончено.

Потому что это означает, что план погрузить Кадзу в бездну отчаяния принес свои плоды.

Так почему мы до сих пор здесь? Почему он все еще не сдался?

– Похоже, ты ничего не понял, Омине. Ты ничего не знаешь о том, какого калибра Хосино на самом деле.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что его воля вовсе не сломлена, – отвечает она, не шевельнув ни единым мускулом.

– Хаа?

Какого черта?

Цель Кадзу – дать Марии Отонаси повседневную жизнь, свободную от «шкатулок». Но очевидно же, что эта цель недостижима – теперь, когда Ая решила навсегда стереть «Марию Отонаси» и пришла в кинотеатр. Цель Кадзу недостижима; он должен знать это лучше, чем кто-либо другой.

И все же его воля не сломлена?

– Так ты – хочешь сказать – он по-прежнему думает, что может тебя вытащить?

– Именно так. Это не обычный, нормальный парень. Он не сдается, пока у него есть цель, и неважно, достижима она или нет. Я постепенно начинаю подозревать, что он в принципе неспособен сдаваться.

Неспособен сдаваться?..

Абсурд. Однако же факт остается фактом: «Кинотеатр гибели желаний» по-прежнему функционирует. Кроме того, я не думаю, что Ая может ошибиться в оценке характера Кадзу.

Иными словами, она права.

Что означает…

– …Ччерт!

Это сражение изначально велось в расчете на то, чтобы сломить его дух.

Кадзу не может достичь своей цели, раз Ая сделала свой выбор. Он фактически уже проиграл. В этом я убежден, и неважно, что он по этому поводу думает.

Однако его поражение вовсе не означает мою победу. Если я ничего не предприму, проиграем мы оба. Если его воля останется несломленной и он не уничтожит свою «шкатулку», мне придется смотреть четвертый фильм «Пирсинг в 15 лет». После этого моя «шкатулка» развалится, хочу я этого или нет, и моя попытка сделать мир чище путем создания «людей-собак» пропадет впустую.

Если все продолжит идти своим чередом, я проиграю тоже.

Как вообще так получилось? Все шло по плану. Мне даже удалось нейтрализовать его троянского коня, Юри Янаги, и доставить сюда Марию Отонаси. И все равно я очутился в тупике. Я в тупике, хоть и не проиграл пока что… Да что такое вообще этот парень? Непобедимый боксер или что?

Начинаю понимать, почему «О» сказала, что мне не победить Кадзу.

– Отонаси-сан, – внезапно прерывает молчание Юри Янаги.

Я вслушиваюсь – вдруг ее слова дадут мне ключик к решению моей проблемы.

– В последние несколько минут ты перестала звать Кадзуки-куна по имени, да?

Ну вот, привлекла мое внимание, а несет полную ерунду.

Это приводит меня в ярость.

– Тебе-то что, сука? Хочешь убедиться, что Кадзу и Ая разошлись, и он теперь свободен? Ты мне мешаешь, так что заткнулась быстро нахрен.

– Эээээ?! Что за грубая лексика?! Ты гадкий! И потом, не слишком ли долго ты смотрел на меня как на пустое место?!

– Ну да, твое время на сцене кончилось. Ая уже стала врагом Кадзу, так что твоя ценность равна нулю. Так что будь хорошим маленьким привидением и сиди тихо, а то мы все тут привидениями станем.

– Мне, мне что, даже рта раскрыть нельзя?!

Я перестаю обращать на нее внимание. Ей отвечать – пустая трата времени.

Хотя она права – Ая стала звать Кадзу по-другому. Скорее всего, теперь, раз они стали врагами, она просто не может звать его так фамильярно, как раньше.

Враги.

Враги…

– Кстати, Ая, хочу прояснить один вопрос: могу ли я рассчитывать на твою помощь? Кадзу не оставит тебя в покое, пока его воля не сломлена, так что тебе тоже нужно его победить.

– Можешь. Я не могу просто игнорировать Кадзуки Хосино. Он, может, и безоружен, но расслабляться нельзя. Я по-прежнему считаю его величайшим из препятствий между мной и моей целью.

– Похоже, так и есть. Поэтому, мне кажется, объединить силы, пока мы с ним не разберемся, будет хорошей идеей. Что скажешь?

Секунду Ая молчит, потом наконец раскрывает рот.

– …Твоя «шкатулка», «Тень греха и возмездие», мне отвратительна. Твой подход основан на том, чтобы приносить в жертву других, а это против моих принципов. Я согласна, что у нас с тобой много общего, но я никогда не соглашусь с твоими методами.

– …Значит, ты абсолютно не намерена со мной сотрудничать?

Если так, мои руки связаны.

Кадзу до сих пор не сдался, несмотря на свое отчаянное положение. Если и есть способ сломать его, в нем наверняка должна быть задействована Ая.

– Нет. Я тебе помогу.

Неудивительно, что меня охватывает чувство облегчения, когда я слышу эти слова.

– Раздавить его – моя цель номер один. Я вот что имею в виду: у меня нет никаких обязательств помогать тебе – я всего лишь оптимизирую путь к собственной цели. К примеру, у тебя есть ограничение по времени, а у меня нет. Это различие может сыграть против тебя.

– То же относится и ко мне. Я предам тебя, если понадобится.

– Прекрасно.

– Ладно, так с чего начнем? Мне сейчас не приходят в голову очевидные способы, как его сломать, но ты-то можешь придумать, верно? Скажи: какой самый эффективный способ атаковать Кадзу?

– …

Ая молчит.

Этот вопрос я задал по двум причинам. Во-первых, она действительно может найти что-то, что я проглядел, потому что очень хорошо знает Кадзу. А во-вторых, я хочу убедиться, что она действительно полностью оставила его.

Я вполне уверен, что она разорвала все связи, но в то же время нельзя забывать глубину их отношений. Не удивлюсь, если окажется, что ее чувства к Кадзу все еще живы в какой-то степени. Она может предложить какой-нибудь несерьезный план, потому что в глубине души по-прежнему привязана к Кадзу. Если так, в качестве партнера она будет лишь обузой; тогда мне лучше просто использовать ее по полной программе, держа ее при этом подальше от Кадзу.

Однако ответ Аи таков:


– Мне просто надо забыть про Хосино.


Этот ответ исключает любую возможность, что у нее еще сохранились остатки привязанности к Кадзу – чего я опасался.

– Я с легкостью забуду про него; мне достаточно применить «Ущербное блаженство» к кому-то из его друзей. От того, что мы с ним выстроили в том повторяющемся мире, не останется ни следа. Вот и все, что нам нужно сделать.

Ее план –

Ее план сработает.

Кадзу не сдался – и до сих пор сохраняет надежду – потому лишь, что знает, что дорог Ае.

Можно и по-другому сказать: это все, что у него осталось; без этого у него не будет даже лучика надежды.

Значит, они просто должны стать незнакомцами. Особые связи между ними должны просто исчезнуть.

Однако –

– Но, Ая…

От ее предложения у меня руки трясутся.

Как она смогла произнести такое, даже не дернувшись?



Он и Ая были командой; они полагались друг на друга, они создали крепкие связи между собой. Глубокие связи, превратившие их в совершенно других людей.

И тем не менее Отонаси предлагает отправить в мусор эти связи – без малейших колебаний.

– Ая, тебя это действительно устраивает? – вяло спрашиваю я, хотя ответ очевиден.

Конечно, устраивает. Иначе она не предложила бы такого изначально. Сверхчеловек по имени Ая не испытывает вовсе никаких чувств, даже если ей предстоит забыть про Кадзу. Она монстр, мне с ней не сравниться.

Однако –

– Конечно, нет.

– …Что?

Я застыл.

Такого я не ожидал. Я бы совершенно не удивился, скажи она, что ей наплевать, но на такой ответ я не рассчитывал.

– Конечно, меня это не устраивает. Иначе я не пыталась бы оставаться с Хосино так долго. Я бы солгала, если бы отказалась признать, насколько дорог он был для меня. Пока я отрицаю это, я не могу ему противостоять.

Ая недвусмысленно заявляет, что забыть Кадзуки Хосино ей будет больно.

Но это же нонсенс!

– Но тогда –

Как она может такое предлагать? Предлагать то, что грубо и безжалостно раздавит ее собственные чувства?

– Не имеет значения, что есть Хосино для меня.

– …Почему?!


– Потому что мои чувства не представляют угрозы для моих планов.


– …

У меня перехватило дыхание. В голосе Аи слышится абсолютная убежденность.

– Я не обращаю внимания на чувства, которые мешают мне двигаться к цели. Мой разум не настолько слаб. На мою волю чувства не повлияют.

При взгляде на ее совершенно непостижимое поведение – на то, как она препарирует собственные чувства с совершенно отстраненной позиции, – становится очевидно одно.

Она говорит правду.

– Я не человек. Я всего лишь существо, выполняющее желания. Иными словами, я «шкатулка».

Разумеется, это лишь фигура речи; Ая человек по всем статьям. Она всего лишь имеет в виду, что ведет свою жизнь с нечеловеческой решимостью.

Но она действительно живет так.

Для Аи весь смысл жизни в том, чтобы достичь цели. Она не позволяет своим чувствам и желаниям стоять на ее пути к этой цели – даже чувству к самому дорогому своему другу, даже желанию избежать собственной гибели.

…Машина… робот… «шкатулка».

Я тоже стремился к такому совершенству.

Я тоже мечтал создать идеальный мир.

Но сейчас, видя, как она взрывает границы человеческого, могу ли я представить себя на ее уровне?

– …

…Невозможно.

Мне было бы легче, скажи она, что ей легко забыть Кадзу, потому что на это и я способен, если сожму как следует свое сердце.

Но она не такая. Даже испытывая столь мощные чувства, Ая Отонаси способна безостановочно следовать навстречу своей цели.

Я так не могу.

Невозможно.

В конечном итоге я всего лишь человек.

Хуже того, я –

Внезапно «тени греха» во мне начинают буйствовать.

– Арггг!

Хуже того, я могу утратить способность терпеть боль, вызываемую «тенями греха», хоть я и принял эту боль, чтобы [управлять] другими. «Тени греха» вопят и мечутся всякий раз, когда я предоставляю им такую возможность. И со временем это становится только хуже.

Я стискиваю зубы. Блин! Ощущение такое, будто у меня по жилам летят пули. Почему боль, которую причиняешь себе сам, такая сильная?

Сломается ли моя «Тень греха и возмездие» после того, как я посмотрю следующий фильм? …Ха-ха, я хоть до начала фильма-то продержусь? Может, я развалюсь раньше. Боль невыносима; и не менее невыносимо ожидание неизбежного разрушения.

Почему я так жалок?

Почему я родился обычным человеком, неспособным творить чудеса?

Я прикасаюсь к серьге. Я хочу измениться. Я не хочу снова становиться дураком, каким был раньше. Я хочу и дальше сопротивляться этому забытому богом миру.

Но,

но,

но по правде –


Свет. Тьма. Море. Мир. Отель. Матка. Держимся за руку. Слезы. Победа. Мир. Кожа. Холодно. Холодно. Ловушка кэтчера на моей левой руке. Оцепенение. Разница в таланте. Зависть. Мечта. Признание. Тревога. Сигареты. Ожоги. Дрожь. Страх. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Грех. Наказание. Возмездие. Грех и возмездие. Пирсинг.


Я снова прикасаюсь к серьге, тяжело дыша.

Когда я проделал дырку в ухе? Эта мысль заставила меня вспомнить человека, которого я ненавижу больше всего на свете. Миюки Карино.

Рино не смогла раскаяться в том, что совершила. Она не сознавала, что сделала что-то плохое. Я должен был дать ей понять это. Я не смог удержаться от того, чтобы преподать ей урок за то, что она сделала с Кири; иначе я просто не смог бы жить в этом несправедливом мире. Вот почему я сделал то, что сделал. Я решил, что не прощу ее, пока она не раскается. Но Рино не сознавала своей вины; она лишь неискренне извинялась. Поэтому я не мог ее простить, да и не хотел. «Пожалуйста, скажи, что я должна сделать!» Почему ты не можешь разобраться с этим сама? «Я люблю тебя. Я сделала все это, потому что я всегда любила тебя, Дай-тян». Блин, кончай делать из меня идиота. Пытаешься заставить меня пожалеть тебя? Нет, не пытаешься? Ты обвиняешь меня. Именно я заставляю Кири страдать, вот что ты пытаешься мне сказать, ты, кусок дерьма. Я не выдержал и начал бить Рино. Я сам не мог поверить в то, что делал. Бить подругу детства – это казалось чем-то нереальным. Я прибег к насилию, и мое сознание отключилось от реальности. Я чувствовал, что применяю насилие, но казалось, будто это делает кто-то другой. Тот тип, который бил Рино, – это был не я; это был незнакомец, живший во мне и вырвавшийся из-под контроля. «Прости меня, прости меня, прости меня!» Прощения не просят у того, кто тебя бьет, черт тебя подери!

Ничто не решилось.

Ничто не решилось.

Просто не существовало решения.

Без «шкатулки» я был абсолютно бессилен.

Я знаю. Я прекрасно знаю, через какой кошмар пришлось пройти Рино в том отеле. Я знаю чувства Рино ко мне. Я знаю, что у нее много хороших качеств: она веселая, общительная, деликатная, заботливая, ее радует хорошее и огорчает плохое. Я знаю, она вовсе не плохой человек. И все же я не могу ее простить. Я не могу ее простить. Вот почему возник конфликт. Хотя бить ее было абсолютно нельзя, я должен был сделать это. Соответственно, я разломал мой мысленный образ Рино и стер ту его часть, которая вызывала конфликт. Я забыл, что мы с ней дружили с самого раннего детства.

Так я загнал Рино в угол.

Я выкрасил волосы и сделал пирсинг. Я хотел стать другим человеком, не таким, как прежний «Дайя Омине». Если моя общительная натура привела к тому, что случилось с Кири, то я хотел ее уничтожить.

Мне не нужно, чтобы кто-то сообщал мне, что я ничего особенного собой не представляю.

Я не могу стать таким, как Ая Отонаси.

Единственное, что отличает меня от среднестатистического человека, – я смотрю на вещи с более абстрактной позиции.

Вот и хорошо.

…Лучше некуда.

Мне наконец-то удалось заткнуть «тени греха» и вернуть контроль над собой.


– Что с тобой, Омине?

– Т-ты как?

Ая и Янаги обращаются ко мне.

– …Ничего.

…Черт, почему вообще я нервничаю?

У меня, конечно, есть слабости, но все равно незачем предаваться пессимизму.

Если я не могу полностью обуздать свои чувства, надо всего лишь подавить их и не обращать на них внимания. Не обязательно встречать их лоб в лоб, как это делает Ая. Я всегда знал, как обойти свои эмоции, и благодаря этому я способен мыслить рационально. Это сильное оружие. Я должен гордиться своими качествами.

Взяв себя в руки, я вслух заявляю:

– Ая. Возвращаясь к твоему предложению: я согласен, мы должны воспользоваться «Ущербным блаженством», чтобы победить Кадзу. У тебя уже есть конкретный план?

– Нет, пока нет. Мне ведь только что пришла в голову эта идея.

Я так и думал. Ая Отонаси на удивление беспомощна, когда дело доходит до хитроумных интриг. Ее железные принципы влияют на ее же способность проводить окольные атаки. Да, даже у Аи есть слабые стороны; зачем тогда утруждаться, сравнивая мою силу с ее?

– Могу ли я попросить тебя поделиться своими мыслями, Омине?

– Я вполне убежден, что твоя потеря памяти окажется действенным средством. Но все это бессмысленно, если мы не дадим ему знать об этом, верно?

– Он узнает достаточно быстро, даже если и не дадим.

– Для тебя, может, и достаточно быстро, но у меня времени в обрез. Я должен вмазать ему твоей потерей памяти прямо в лоб.

– Мм, разумно. Это значит –

– Вот именно. Мы должны использовать «Ущербное блаженство» у него на глазах.

– Пролезть в эту «шкатулку» возможно, но выбраться отсюда – нет. Я здесь, следовательно, нам придется –

– Позвать его в «Кинотеатр гибели желаний», – заканчиваю я ее мысль.

Это обязательное требование, чтобы сломить его волю.

– Но как мы это сделаем? Противнику гораздо выгоднее спрятаться где-нибудь и ждать, пока твоя «шкатулка» не развалится. Хосино надо всего лишь переждать ближайшую пару часов. Не думаю, что он рискнет сюда явиться.

– Это не должно стать проблемой, если мы воспользуемся моей «Тенью греха и возмездием».

– Кстати, а на ком ты собираешься использовать «Ущербное блаженство», Омине?

– Зависит от того, как будет действовать Кадзу, но прямо сейчас нас здесь всего трое. Что оставляет лишь одного реального кандидата, – и я перевожу взгляд на Янаги.

– Э?

– Отличная новость, правда, Янаги? Тебе только что досталась новая роль, и ты снова чего-то стОишь!

– Э? А? Ах… – бормочет она и, по мере того как до нее доходит, к чему я клоню, постепенно бледнеет.

Ая становится между мной и Янаги и закрывает ее от меня.

– …Прости, но я совершенно не намерена использовать свое «Ущербное блаженство» на ком-либо, кто сам не просит о помощи. Даже если это потребуется, чтобы победить Хосино.

Понятно. Даже когда она решилась, ее правила остаются все теми же – она не ставит достижение результата выше, чем ненасилие над другими.

…Нет, в каком-то смысле это ожидаемо. Если бы она вела себя как-то иначе, это противоречило бы ее собственной цели, делать других счастливыми.

– Ладно. Придется, значит, подыскать кого-нибудь еще.

Мгновенно поняв, что она не уступит, я говорю какие-то пустые слова, просто чтобы пригладить ситуацию пока что.

Ая слегка кивает. Похоже, она удовлетворена.

Честно говоря, для меня заставить Янаги попросить о помощи – раз плюнуть: я же проглотил ее «тень греха». Во время «Игры бездельников» она приобрела глубокие душевные раны; а раз ее грех хуже, чем у большинства людей, мне достаточно всего лишь втереть в эти раны немного соли.

Конечно, Янаги не единственный кандидат. Я могу воспользоваться любым из друзей Кадзу, чтобы заставить Аю забыть его.

Однако нельзя слепо надеяться, что кто-то подходящий появится. Янаги мне нужна – это жертва, которая всегда будет под рукой.

Придя к такому выводу, я вновь возвращаю внимание к нашему разговору.

– Мы доставим Кадзу в «Кинотеатр гибели желаний» до завершения последнего фильма и задействуем «Ущербное блаженство» на ком-то из его друзей прямо у него на глазах. Теперь – как мы все это осуществим?

– Вот именно. Ты заявлял, что это будет нетрудно сделать; не мог бы ты пояснить?

– Значит, как этого добиться, хм…

Как насчет угрозы убить Аю, если он не сдаст «Кинотеатр»? Не знаю, насколько убедительной выглядит эта угроза, но Кадзу, вероятно, подчинится, если она затрагивает Аю – даже если угроза выглядит сомнительной.

Значит, я могу воспользоваться «Тенью греха и возмездием», чтобы передать ему эту угрозу? Может сработать; однако добраться до него за то небольшое время, что у меня осталось, может оказаться на удивление трудно. Блин, если бы мне помогла «О», было бы вообще без проб-…


…У тебя есть желание?


…Нет, погодите-ка. Я упускаю из виду что-то важное. Как вообще Кадзу заполучил «Кинотеатр гибели желаний»?

Очевидно, «шкатулку» ему дала «О». Он попросил «О» помочь ему, чтобы одолеть меня.

«О» на стороне Кадзу, не на моей.

Что «О» дала ему шкатулку, я знаю наверняка. Если только они не успели с того времени стать врагами, я должен принимать во внимание возможность того, что они сотрудничают.

Предположим, я осуществлю свой план и пригрожу ему, что убью Аю. Даже если мне удастся передать ему эту угрозу, не сможет ли «О» сообщить ему, что это лишь блеф, если ей не понравится развитие событий? Могу ли я исключить этот вариант?

Нет, не могу. Он выглядит более чем реалистично.

Значит, мне придется перехитрить еще и «О».

«О» не всеведуща, но, похоже, знает практически обо всем, что происходит. Если я сейчас выложу свой план, есть вероятность, что «О» тоже узнает о нем. Однако читать мысли «О» не умеет. Я могу скрыть свои намерения, если буду молчать о них; в этом отношении она не более чем человек.

Иными словами, я должен заставить Кадзу явиться сюда по собственной воле, при этом скрыть свой план от Аи и сделать так, чтобы «О» поверила, что все идет в пользу Кадзу.

…Какого хрена? Все запутанно до невозможности.

– Омине, что-то ты долго молчишь. Не придумывается план?

Я смотрю Ае в лицо.

Бесстрастное лицо. Лицо, полностью скрывающее все ее чувства.

Вдруг в голове всплывают несколько реплик из фильма «Повтор, сброс, сброс».


«Я знаю, к чему приведет такое "желание". Оно приведет…»

«…к краху».

«Но что я буду делать, если ты узнаешь про "шкатулки" и все равно возьмешь одну из них? Я не отберу ее у тебя. Я буду сражаться с любым другим "владельцем", но с тобой, скорее всего, не буду».

«Может, я снова с тобой вступлю в союз… нет, это исключено. Я не буду с тобой сотрудничать. Вообще никак не хочу вмешиваться. Наши с тобой цели случайно оказались близкими. Мы и не должны были становиться партнерами. Да, на самом деле мы…»

«…родственные души».


– …Как трогательно, – не думая произношу я – и тут же жалею об этом.

Эти ни с того ни с сего вспомненные слова, которые она сказала мне в фильме… нет, в одном из тех бесконечных повторов… сбивают меня с толку.

…Что для меня «Ая Отонаси»?

Для Кадзу «Ая Отонаси» – враг. Он хочет вернуть Аю – нет, в данном контексте я должен звать ее Марией – в свою повседневную жизнь, а раз «Ая Отонаси» и есть то, из-за чего Мария объявила себя «шкатулкой» и отказалась от звания человека, то она представляется ему главным препятствием.

Однако для меня все наоборот. Я не хочу, чтобы она была «Марией Отонаси».

– …

Не хочу?

Почему?

Потому что наши с Аей цели похожи? Потому что мы сотрудничаем? Потому что мы и в «Комнате отмены» сотрудничали? …Такое ощущение, что я упускаю что-то. Ни один из этих ответов не кажется верным.

Моя нужда в ней куда фундаментальнее; это означает, что она как-то связана с моей целью.

Моей цели достичь не обязательно должен именно я. В ближайшем будущем я сломаюсь под тяжестью грехов; к тому времени моя цель все еще не будет достигнута. Но я не против. Я не против, если только найдется кто-то, кто подхватит знамя – как Синдо; и мир постепенно будет меняться к лучшему. Мне безразлично, если я умру, если меня будут ненавидеть, если ко мне будут относиться как к мусору.

Но если так –

Ааа… понятно. Я знаю, что для меня Ая Отонаси.

Ая Отонаси – мой источник надежды.

Если ей удастся осуществить свое желание и создать мир, в котором все будут счастливы, моя цель тоже будет достигнута. Если ее желание осуществится, то и мое тоже.

То, как она живет, заставляет меня верить, что ее мечта действительно может обратиться в реальность, даже несмотря на то, что воплотить ее куда тяжелее, чем мою.

Ее отчужденность.

Ее благородство.

Ее корректность.

Ее цельность.

Она столь непостижимое существо, что даже мое «желание» может быть спасено.

Нет, не только мое «желание».

Она может спасти всех «владельцев».

Она – маяк надежды для любого «владельца».

Вот почему у нее такое же имя, как у «О». Она существо, исполняющее «желания» всех людей.

Она благородное существо, которое необходимо защищать.


Потому-то я и не имею права признать поражение.

Я не могу простить Кадзуки Хосино за то, что он топчется по нашим «желаниям» из-за такой банальной мелочи, как стремление быть с «Марией»; не могу простить ему такого эгоизма.

Мы должны раздавить Кадзу.

– Я придумал план.

Ради всего этого – я обману Аю, «О» и всех остальных, кого потребуется, и зашвырну Кадзу в бездну отчаяния.

– Мы используем Касуми Моги.

Кадзу.

Я не дам тебе вернуть нулевую Марию.


◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 22.03 ◊◊◊

Как описать это парадоксальное чувство?

Ничто во мне не изменилось, и все же я изменился.

Все, что произошло, – я стал лучше понимать себя; я, так сказать, прочел мануал к самому себе. Но этого оказалось достаточно, чтобы изменить мой мир. В теле ощущается свежесть, будто кто-то влил ментол мне в жилы. В голове с каждой минутой становится яснее; все, что затуманивало мои мысли, исчезло без следа.

Туман, висящий над миром, рассеивается.


Теперь я могу сосредоточиться исключительно на спасении Марии.



Такое изменение произошло со мной, когда я заполучил «Пустую шкатулку».


– Уаа, что с этой девушкой?

Это первое, что произносит побледневший Харуаки, войдя в тоннель. Мы в пригороде, под железной дорогой, проходящей над рекой. Харуаки неотрывно смотрит на Ироху-сан. Она без сознания – сидит, привалившись к изрисованной граффити стене.

– Не-неужели ты ее убил… Хосии?

– Она жива!

– Н-но тут же полно крови?..

Земля и стены забрызганы красной жидкостью, лицо и одежда Ирохи-сан тоже.

– Это фальшивая кровь.

– Фа-фальшивая? Правда?

Харуаки садится на корточки, дотрагивается до красной лужицы на земле, нюхает пальцы. В первое мгновение он морщит бровь, потом, поняв, что я сказал правду, несколько раз кивает.

– А-ага, это не кровь. Но все равно, что случилось? Почему она в отключке?

Он осматривает ее лицо, проверяет дыхание и пульс. С того места, где стою я, лицо Ирохи-сан видно плохо, потому что единственным источником света остается тусклый фонарь.

Что я сделал с Ирохой-сан? Объяснение займет слишком много времени, поэтому я решаю ответить только на первую часть вопроса.

– Дайя и Ироха-сан обманули меня и вынудили предать Марию у нее на глазах. Я попался, как ребенок, и теперь Мария в «Кинотеатре»!

– Значит, Мария-тян узнала про «шкатулку» Дайяна?

– Похоже на то.

Харуаки знает, насколько это серьезно, поэтому он встает и, нахмурившись, смотрит на меня.

– Почему ты не позвонил мне до того, как это все случилось? Или ты мне недостаточно доверяешь, чтобы на меня рассчитывать? – спрашивает он угрожающим тоном. Высокий рост позволяет ему принимать весьма угрожающий вид, когда он так вот давит.

– Я доверяю! Я просто не мог тебе позвонить, потому что мне было сказано прийти одному, – но, уже произнося эти слова, я понял, что это не единственная причина. – …Нет, я бы тебе не позвонил, даже если бы мне не сказали.

– Но почему?! – кричит Харуаки. Он просто невероятно разъярен, что в минуту нужды не смог быть рядом со мной.

Какой же он замечательный, надежный партнер.

Я правда очень рад, что мы с ним друзья.

– Все наоборот! Я очень рассчитываю на тебя.

– Чего?

– Это правда – я все это время на тебя рассчитывал…

Если бы это было не так, я изначально не смог бы втянуть его во все это дело; я бы не винил себя за то, что рассказал ему про «шкатулки».

– …Если, если ты мне доверяешь, почему ты –

– Ты же был с Коконе, забыл? Я хотел, чтобы ты ее защищал! Ты же знаешь, почему, знаешь?

– А… – Харуаки смущенно скребет щеку. – Ну да… мы думали, что Дайян нападет на Кири.

– Вот именно; был шанс, что вся эта затея – всего лишь чтобы нас отвлечь.

Да. Мы были уверены, что Дайя атакует Коконе. Мы считали, что Коконе в большей опасности, чем я и Мария.

У нас были основания так считать.

Мы думали, что Дайя уже понял, что я не «владелец» «Кинотеатра гибели желаний»; если бы это произошло, он в первую очередь атаковал бы «владельца».

В таком случае его мишенью стала бы Коконе, а не Мария.

Но вышло не так.

– Значит, Дайян до сих пор не понял, кто настоящий «владелец»?

– Похоже, что так.

«Кинотеатр гибели желаний» существует с одной-единственной целью – уничтожить «шкатулку» Дайи.

Он должен был понять ее суть, когда Юри-сан проникла в кинотеатр – ведь на экране по-прежнему отображалось лишь его прошлое.

Но почему же тогда он не понял, что я не «владелец»?

Безусловно, вариант, при котором я приобретал «шкатулку», возможен; по правде сказать, в крайнем случае я действительно был готов обратиться к «О» и победить Дайю с помощью «шкатулки». Еще раз: это только на самый крайний случай; тем не менее я действительно спланировал такое развитие событий.

Но даже если бы я заполучил «шкатулку», я не смог бы пожелать чего-то подобного. Моя «шкатулка» ни за что не стала бы «Кинотеатром гибели желаний». Я не могу выбрать «шкатулку», которая спасает одного Дайю.

Я что хочу сказать: такая «шкатулка» может принадлежать только человеку, который всем сердцем думает о Дайе и только о нем, верно?

Это невозможно для любого, кроме того или той, кто слепо зациклен на Дайе, верно?

Я бы так просто не смог. Я считаю его своим другом и ценю нашу дружбу, но, боюсь, мои чувства к нему не настолько сильны, чтобы заслонить от меня весь остальной мир. Я не в состоянии родить «желание», нацеленное на него и ни на кого больше.

Если бы он не стал убегать от вопроса, кто же истинный «владелец» этой «шкатулки», а обдумал его должным образом, он бы наверняка это понял.

Но он не смог.

Почему?

Потому что его собственная «шкатулка» сбила его с пути.

Если он не в состоянии понять даже, кто истинный «владелец» «Кинотеатра», очевидно, что метод Дайи ущербен. Если он не в состоянии даже узнать человека, испытывающего к нему столь сильные чувства, очевидно, что он ошибается. Из-за того, что Дайя старается превратить свое сердце в ледышку, он старательно изгоняет этого человека из своей памяти. А закрывая память, он ослепляет себя.

И при всем при этом он по-прежнему заявляет, что его цель такая вся из себя возвышенная?

Он заявляет, что хочет исправить мир, даже если это будет стоить ему жизни?

– …Хе-хе…

Смешно.

Глупо.

Такой человек в принципе не способен добиться чего-то стоящего.

Слепец хочет вести людей за собой? Готов держать пари, он забредет не туда – он только сделает хуже.

И ради этого он хочет отобрать у меня Марию?

Кем вообще он себя считает?

– …

Я смотрю на бессознательную Ироху-сан, всю в красных пятнах.

Она тоже была неправа. Она тоже пыталась отобрать у меня Марию.

Вот и получила по заслугам.

Я сказал Харуаки, что Ироха-сан жива – и это правда, – но я украл у нее смысл существования. Сейчас она являет собой печальное зрелище; не исключено, что она уже не оправится.

И что с того?

– …Хе-хе-хе…

Дааа, я и с Дайей сделаю то же самое.

Его отчаяние будет на порядок глубже, чем у Ирохи-сан, потому что его «желание» родилось внутри него самого. Он не сможет оправиться, когда поймет, что оно никогда не исполнится. Более того, он в ответе за смерть Кодая Камиути. Жестокая реальность ожидает Дайю, когда ему некуда станет убегать.

Но я раздавлю его.

Насрать мне на «желание» слепца. Если он свалится в депрессию, когда его «шкатулка» будет раздавлена, – он сам будет в этом виноват. Псих несчастный – ты пожинаешь то, что посеял, ясно тебе?

Поэтому.

Отдавай уже Марию обратно, слепой ублюдок.


Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6

Сцена 4. Пирсинг в 15 лет (1)

1. Берег реки, сумерки

Вид с воздуха. Широкая река блестит под вечерним солнцем. Двое учеников последнего класса средней школы, ДАЙЯ и КОКОНЕ, посреди багряного заката. Они идут, держась за руки и глядя перед собой.

КОКОНЕ (монолог)

Сколько я себя помню, мы с Дайей всегда вместе.

Дайя сжимает ее руку крепче.

КОКОНЕ (монолог)

Он есть во всех моих воспоминаниях.

Она выпускает его руку.

КОКОНЕ (монолог)

Чтобы избавиться от прошлого, с Дайей необходимо расстаться.

2. Комната Коконе, 17.00, полгода назад

Они вдвоем сидят на кровати Коконе, оба в школьной форме.

КОКОНЕ

Мм… ахх…

ДАЙЯ отводит свои губы от ее. КОКОНЕ в очках, ее волосы угольно-черные. Она стыдливо опускает глаза.

КОКОНЕ (монолог)

Я должна благодарить Хару-куна, что мои отношения с Дайей наконец-то изменились. Только увидев нас с Хару-куном вместе, Дайя понял свои чувства и предложил мне встречаться. Но, честно говоря, ему на это слишком уж много времени понадобилось.

ДАЙЯ переплетает свои и ее пальцы, а свободной рукой начинает гладить волосы КОКОНЕ. Его ласковая улыбка очаровывает КОКОНЕ, девушка зарывается лицом в его грудь.

КОКОНЕ (монолог)

Я ведь всегда была в него влюблена, еще с тех времен, когда мы детьми играли в дочки-матери. Я прекрасно понимала и свои чувства, и его, хоть он сам их еще не понимал.

ДАЙЯ обвивает КОКОНЕ рукой.

КОКОНЕ (монолог)

Прежде чем начать встречаться с Дайей, я сказала Рино, что всегда любила его. Она тогда посмотрела подозрительно и спросила, правда ли это настоящая любовь; но я уверена, что настоящая. По-крайней мере, насколько я помню, я всегда так чувствовала. И я всегда надеялась, что он ответит мне теми же чувствами.

Камера отъезжает и показывает всю комнату КОКОНЕ. Она вся в приглушенных тонах. Белые и коричневые предметы мебели, например письменный стол; музыкальный центр hi-fi; повсюду раскиданы мягкие игрушки.

КОКОНЕ (монолог)

Моя комната пропитана Дайей. Когда я слушаю песни о любви, представляю себе его лицо; когда читаю романтическую мангу, отождествляю свои чувства и чувства главной героини – бывает, что даже до слез. Иногда я пишу в тетрадке «Коконе Омине», когда делаю уроки, и улыбаюсь про себя. Я всегда думаю о Дайе, когда нахожусь здесь.

ДАЙЯ

Коконе.

КОКОНЕ

Ммм?

КОКОНЕ (монолог)

Дайя совсем недавно начал звать меня по имени. Никогда не забуду первый раз, когда это произошло. О, его лицо было красным, как помидор, когда он не сумел нормально и вежливо произнести мое имя. Это точно навсегда останется у меня в памяти.

ДАЙЯ

Я люблю тебя, Коконе. И всю жизнь буду любить.

КОКОНЕ

Мм. Я верю.

ДАЙЯ улыбается радостно, как невинное дитя.

КОКОНЕ улыбается в ответ.

КОКОНЕ (монолог)

За это счастье я готова отдать все.

3. Берег реки, сумерки

КОКОНЕ входит в реку, не разуваясь.

КОКОНЕ (монолог)

Мой мир был теплый. Теплый, как Дайя. Ласковый мир, в котором я жила; он слегка сверкал, как во французском фильме, который я видела когда-то. Я чувствовала, что меня окружает чистое блаженство.

Шаг за шагом КОКОНЕ заходит дальше в алую реку.

КОКОНЕ (монолог)

Но я ошибалась. Я не понимала, что другие люди живут не в том ласковом мире, в каком я думала, что живу. Я не знала, что другие видят мир холодным, грязным, жестоким, и что от встречи с мирами этих людей мой мир тоже…

Какой-то мусор, плывущий по реке, касается мокрых ног КОКОНЕ.

КОКОНЕ (монолог)

…станет грязным.

ДАЙЯ быстро заходит в реку следом за ней.

КОКОНЕ (монолог)

Дайя… Не связывай себя тем своим обещанием любить меня вечно. Твое счастье для меня важнее, чем мое собственное. Я сделаю для тебя все, поэтому –

Такой же вымокший ДАЙЯ обнимает ее.

ДАЙЯ

Коконе, не бойся. Я останусь с тобой.

КОКОНЕ дрожит в его влажных объятиях.

КОКОНЕ

Ты холодный.

ДАЙЯ поспешно выпускает ее.

КОКОНЕ (монолог)

Если я буду мешать тебе стать счастливым, тебе ведь будет легче отбросить меня, да?


◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 22.15 ◊◊◊

Мы должны избегать [рабов] Дайи.

Все еще не представляя, что делать дальше, мы выбираемся из-под моста, чтобы не наткнуться на [рабов]. Оставаться здесь – плохая идея.

Ироху-сан мы оставили – у нас не было выбора. Конечно, мы не хотели, но, если бы мы потащили ее домой, фальшивая кровь вызвала бы слишком сильные подозрения; вдобавок мы потеряли бы драгоценное время. Жаль, что я вынужден так поступить; но ей всего два часа предстоит продержаться, а потом мы закончим эту битву.


Внезапно Харуаки произносит неуверенным тоном:

– …Эмм, Хосии, не уверен, что это стоит говорить, но…

– Мм? Что такое?

– У тебя сейчас такой страшный вид! Похоже, Дайя тебя серьезно достал, да? Оставить семпая под мостом логично, конечно, но ты с таким безразличным видом это сделал…

– Э?

Правда?

Я и не заметил… но, сдается мне, он прав. Что-то сейчас со мной явно не так – особенно если учесть, что я только что про себя обозвал Дайю слепым ублюдком.

– Наверно, ничего удивительного, что ты малость не в себе от того, что он украл у тебя Марию-тян, но если ты не успокоишься, то окончательно «поплывешь», нет?

– Да.

Успокойся, Кадзуки. Успокойся и придумай, как вернуть Марию.

– И, честно говоря, я по-прежнему хочу помочь Дайяну… хотя и знаю, что это будет непросто.

По правде сказать, спасение Дайи начисто вылетело у меня из головы. У меня все вылетело из головы, кроме Марии.

– …Угу.

Конечно, я тоже хочу спасти Дайю, если только это возможно, но при каждой мысли о Марии я невольно злюсь на него. И я не могу заставить себя не думать, что дешевая жалость мне будет только мешать.

С другой стороны – если я буду избегать думать о Дайе, это может закончиться моим поражением. Но да… прямо сейчас мне лучше бы подумать о чем-нибудь другом, о чем-то, что позволит забыть мою злость. И это будет –

– …Коконе.

Да.

В таком случае первое, что приходит в голову, – Коконе Кирино.



Два дня назад, вечером 9 сентября, Коконе пригласила меня к себе в комнату.

Я там был впервые. Комната была обставлена в темных тонах и выглядела нарочито стильной. Однако на меня она произвела странное впечатление. Какая-то непоследовательность здесь чувствовалась; стиль выглядел ненатуральным. В общем, эта комната и Коконе не сочетались друг с другом. Я чувствовал какую-то искусственную необходимость, которая заставляла ее жить в такой комнате.

Ну, поневоле так подумаешь, если знаешь, что я сделал с Коконе.

Эта комната олицетворяет ее трансформацию.

И нужна она, чтобы – забыть Дайю.

– …Не нужно больше скрывать. Расскажи мне, что случилось с Дайей.

Коконе решила прекратить делать вид, что Дайи нет и не было никогда.

Первое, что я подумал, услышав это, было:

Слава богу.

Я все равно собирался рассказать ей про Дайю. Нет… у меня просто не было иного выхода. Пренебрегать Коконе или держать ее в неведении – в моем сражении с Дайей это просто недопустимо.

Так что я был признателен ей, что она собралась с мыслями и приготовилась сама, без посторонней помощи. Ведь мой предстоящий рассказ – на грустную тему; лично я бы предпочел об этом молчать.

…Ошибка, которую Дайя совершил в прошлом.

…Боль, от которой Дайя страдает в настоящем.

…Трагический конец, который ждет Дайю в будущем.

Это знание наверняка заставит ее винить себя.

Это знание наверняка расстроит ее.

Это знание наверняка будет терзать ее.

Но все равно я ей рассказал.

Я рассказал ей про Дайю все.

Коконе лишилась дара речи.

Когда я закончил свое объяснение, она молча стояла и смотрела в стену за моей спиной с совершенно ошеломленным видом.

Ничего не делала, лишь глубоко дышала. И я счел правильным уйти.


На следующий день она снова сказала мне прийти к ней. Когда мы здоровались, я заметил, что ее веки набрякли, но в остальном она выглядела как обычно.

Однако едва я закрыл дверь в ее комнату, Коконе принялась расстегивать блузку.

Это было так неожиданно, что я даже не смог правильно среагировать. Мне бы отвернуться, а я просто тупо стоял и смотрел.

С абсолютно непроницаемым лицом она сняла выше пояса все, кроме лифчика. Потом развернулась ко мне спиной.

– Смотри!

Я едва не спросил, на что именно мне предлагается смотреть.

Но заметил и без посторонней помощи.

Сперва я увидел отметину чуть ниже застежки лифчика.

Это был ожог – судя по всему, от прижатой к голой коже сигареты. И не один; по всей спине было столько темных, злых ожогов, словно кто-то выбросил здоровенное мусорное ведро на снежное поле.

И все эти ожоги вместе образовали осмысленную фразу – непристойную, из тех, что даже в самых грязных общественных туалетах непросто найти.

– …

Раздавлены.

Мои чувства были раздавлены.

Эти отметины подействовали на меня страшно.

– Уу… у…

Слезы сами собой побежали по моим щекам.

Мысли типа «Бедняжка Коконе, как же это больно, ожоги ведь никогда полностью не сойдут, видимо, поэтому они и расстались» пришли позже. А тогда при виде этих отметин у меня была одна реакция – я расплакался.

Коконе развернулась ко мне лицом. Не обращая внимания на мои слезы, она весело произнесла:

– Повезло тебе, Кадзу-кун, скажешь нет? Перед тобой такая секси с размером «Е», и в одном белье!

Коконе шутила как обычно и… плакала.

Дальше наш разговор проходил под обоюдные всхлипы.


– Это сделала моя давняя подружка Рино, – сказала Коконе, застегивая блузку. – Ты же знаешь, Дайя потрясно выглядел и отлично учился; он тогда был настолько классным, что его даже принцем звали в нашей школе. Он не всегда был таким букой, не красил волосы и не носил серьги. О, я с ним совершенно не сочеталась. Я выглядела просто убого со своими дурацкими черными волосами и здоровенными очками. В общем, совершенно никакая, средненькая девчонка. Ты бы просто ухохотался, если б я тебе фотку показала! …Мне, правда, не смешно было.

Я покачал головой.

– Хорошо или плохо ты с ним сочеталась, неважно! Я уверен, Дайе было плевать.

– Мм, он-то был совершенно не против! – Коконе кончила застегиваться и подняла глаза на меня. – Против были другие девчонки, которые запали на Дайю.

До меня начало доходить, откуда могли взяться те ожоги.

– …И эта девушка, про которую ты сказала – ээ, Рино – она тоже считала, что ты ему не пара?

– Ммммм, да не очень, я думаю?

– Что?..

– Эээ, давай расскажу все по порядку. Сперва кое-что насчет Рино: она на год младше меня и тоже дружила с Дайей с детства. В общем, она тоже долго была влюблена в Дайю, хотя я была первой. Но она отстала от него и начала встречаться с парнем по фамилии Камиути. С тем, которого… Дайя убил.

Вот это сюрприз. Я ничего не знал про эту историю. С учетом такого прошлого Дайя, пожалуй, довольно мягко общался с Кодаем Камиути в «Игре бездельников».

Но если принять во внимание исход – легко заподозрить, что это прошлое и подтолкнуло Дайю на путь убийства.

– Камиути сделал с Рино нечто ужасное, и я сама плохо понимаю, почему. Рино было очень больно, и, чтобы облегчить эту боль, она требовала внимания от Дайи.

Но, знаешь, мы с Дайей тогда уже встречались. Он любил меня, не ее. Да, он был с ней ласковым, но чисто по-дружески, не более того. Когда Рино это поняла, ей стало еще хуже. У нее, можно сказать, крыша поехала. Почему-то она стала злиться на меня – решила, что я украла его у нее.

Коконе по-прежнему плакала; ей пришлось сделать паузу, чтобы высморкаться.

Слезы все не останавливались.

– Рино заявляла, что она стала встречаться с Камиути, потому что я украла у нее Дайю, и поэтому я в ответе за то, что Камиути с ней сделал. Рино тогда всерьез верила, что я виновата во всем.

– И поэтому она сделала с твоей спиной это?..

– Да; но не думаю, что она бы так далеко зашла, если бы была одна.

– То есть были…

– Да, было еще несколько. Понимаешь… Думаю, проблема в том, что рядом с Рино было полно тех, кто мог поделиться с ней ненавистью и усилить ее. К сожалению, никто не понимал, что Рино была не в себе; отсюда все и пошло.

Наконец-то я понял, что она имела в виду чуть раньше.

– Другие девчонки, которые считали, что ты не подходишь Дайе?

– Угу. И им не просто это не нравилось… они, по-моему, считали, что я совершила смертный грех. Я была кем-то вроде злобной ведьмы, которая утащила их принца чисто для себя!

…Какого хрена?

Не понимаю. Смертный грех?

Коконе и Дайя были влюбленной парочкой. Всё.

– Какого… это же идиотизм, по-любому. Ты ничего плохого не сделала.

– Это совершенно неважно, права я была или нет. Кучу народу я раздражала, и они хотели что-нибудь сделать. Ничего больше. Неважно, что они просто ревновали. Того, кто тебе не нравится, гораздо проще обидеть, если убедить себя, что он плохой.

– Но как они могли решить, что ты плохая, если ты ничего плохого не сделала?

– Проще простого; достаточно выдумать какую-нибудь причину. Ну знаешь, всякое типа «эй, эта девчонка с нами не поздоровалась как положено», или «она строит из себя», или «ведет себя, как шлюха», или «пользуется Дайей, чтобы повыделываться», или «она его соблазнила». В общем, можно придумать все, что нравится. А потом они это всё перетирали кучкой и еще друг дружку разогревали – так я и стала у них вселенским злом. Люди делают такое чисто машинально, даже не думая. Создают себе фальшивого врага, а потом вываливают на него свое раздражение.

Вдруг мне вспомнились две одноклассницы, перемывавшие косточки Коконе.

Насколько я могу судить, они тоже обзывали Коконе из зависти. Их раздражало, что на нее смотрят мальчишки, и они говорили о ней гадости, чтобы выпустить из себя это раздражение. Возможно, то, что Коконе в хороших отношениях с Дайей, их тоже бесило.

С учетом прошлого Коконе – ничего удивительного, что она сорвалась.

– Знаешь, Рино зашла так далеко только потому, что ее подначивали другие. Они даже не понимали, какое зло они творят. Они думали, что я какой-то демон, а значит, преподать мне урок – это даже правильно. Кто знает, может, они даже считали, что это правосудие такое? Я знаю одно: они не понимали, что делают. Они потеряли связь с реальностью.

– Да что за… это просто маразм. Если в тебе осталась хоть капля объективности…

– Но в них не осталось. Они прекратили думать.

– …Прекратили думать?

– Ага. Об этом Дайя часто треплется.

Ааа.

Это как раз то, что Дайя ненавидит больше всего на свете.

Он убежден, что их счастье уничтожили безмозглые болваны, и поэтому хочет с помощью «шкатулки» создать мир без таких людей. Чтобы то, что произошло с Коконе, никогда больше не повторилось.

– Думаю, они где-то через месяц пришли в себя. Несколько человек даже извинялись передо мной, когда поняли, что наделали. Но смысл? С какой радости мне их прощать? От их извинений мои ожоги не сойдут, правда? Смысл был бы, если бы они пришли в себя до того, как сделали это со мной! Как они вообще смеют избавляться от вины с помощью извинений? …А когда я им сказала что-то в этом духе, они, представляешь, стали жаловаться, что я просто ужасная, раз они извиняются, а я так вот с ними. Чтоб они все сдохли, суки вонючие!

Выплевывая эти грязные слова, Коконе продолжала плакать.

– Я не смогу стать той, кем была раньше, сколько бы они ни извинялись. Я не смогу вернуться в то время, когда я никого не ненавидела.

И, чуть помолчав, продолжила:

– И мои отношения с Дайей тоже уже не вернутся.


Осталось, однако, кое-что, чего я по-прежнему не понимал.

– Почему?

– Мм?

– Почему вам надо было разойтись? Он ведь по-прежнему тебя любил, даже несмотря на эти дурацкие отметки на спине? В смысле, разве он не беспокоился о тебе? Почему же вам пришлось разойтись?

Коконе молчала.

Она смотрела в потолок, шмыгая носом. Видимо, пыталась привести мысли в порядок.

Лишь тут до меня дошло, что мой вопрос, вполне возможно, жесток. Была ли нужда этим интересоваться? В конце концов, их невольный разрыв уже произошел, и обратно ничего не вернуть. От объяснений, почему так случилось, лишь больнее должно стать.

Пока я молча стоял и раскаивался, Коконе наконец раскрыла рот.

– Кадзу-кун. Как ты думаешь, я симпатичная?

– Э?

Я решил, что она просто прикалывается в своей обычной манере. Просто пытается уйти от моего вопроса.

– Я симпатичная? По-настоящему симпатичная?

Но ее выражение лица было сама серьезность.

Я понятия не имел, почему это для нее так важно, но на ее лице было явственно написано, что отшутиться сейчас нельзя.

– …Ты очень симпатичная!

– Правда?

– Да. И это не лесть, я серьезно так считаю. И не только я; ты многим мальчишкам из нашей школы нравишься, правда? Вроде это ты мне говорила недавно, что в твоей коллекции уже двузначное количество признаний?

– Ты прав. Я пользуюсь дикой популярностью. Большей, чем этот грубиян и хулиган Дайя, да! Блин, я жутко сексуальная девочка-старшеклассница! Да еще с размером «Е»! Я непобедима! – усмешка, которую она отчаянно пыталась удержать на лице, пока занималась самовосхвалением, вдруг исчезла. – …Только все это без толку.

– Б-без толку?..

– Я не могу избавиться от ощущения, что я всего лишь уродливая сучка. Не могу; я чувствую себя просто никчемной свиньей.

– П-почему? Я тебе точно говорю, это просто –

– Я знаю! Я знаю, что я красивая! Я знаю! Я ведь очень старалась такой стать! Я столько всего сделала, потому что думала, что, если я буду нравиться, мне станет легче! – Коконе резко ухватила меня за руки. – Но все без толку!.. Эти чувства, они не уходят даже несмотря на то, что я знаю, что все это мое больное воображение! Я все равно чувствую, что я уродина! Это чувство, что я Дайе не пара и что я ни на что не гожусь, оно никуда не уходит! Объективные факты, общественное мнение – вообще ничего не решают!

– Но, но почему?

– Это было неизбежно! Неужели ты думаешь, что на меня могло совсем не подействовать, когда люди искренне считали меня злобной ведьмой? И еще хуже – я ведь была застенчивой тихоней, ты понимаешь, что это значит? Ты думаешь, я могла по-прежнему хорошо о себе думать, после того как со мной обращались как с дерьмом, жгли сигаретами, обзывали дьяволом, сукой, шлюхой? Я не могу! И не могла! Ты можешь себе представить, как это, когда куча народу делает с тобой ужасные вещи? И все они на полном серьезе считают, что ты просто мразь и заслуживаешь этого? Конечно, я тоже стала так думать! Конечно, я тоже стала думать, что заслужила это! Только так я могла со всем этим жить! Эти ожоги отобрали у меня всю мою уверенность в себе, самоуважение, вообще все, что мне было дорого!

Травма, которую не излечить правдой.

Не думаю, что могу понять это в полной мере.

Но одно я понимал точно.

От железной хватки Коконе моим рукам было больно.

– Я думала, что моя ненависть к себе в конце концов сведет меня в могилу. И поэтому я, поэтому я… – Коконе стерла рукой слезы, – должна была ее перебороть!

У Коконе не было иного выхода. Она бы просто сломалась.

– Я должна была стать другой, должна была отбросить прежнюю себя!

Вот почему Коконе покрасила волосы и перешла на контактные линзы – она пыталась стать стильной. Она пыталась создать себе жизнерадостный характер и приобрести популярность в школе – и ей это удалось. Она пыталась обрести уверенность в себе, глядя свысока на тех, кто говорил о ней гадости.

Но в конечном итоге оказалось, что тень, пустившая корни в ее сердце, никуда не исчезла. Коконе так и не смогла вернуть себе то, что украли у нее отметины на спине.

И –

– И я должна была отбросить любовь к Дайе!

Ее прошлое и Дайя были переплетены настолько тесно, что, отбрасывая прошлое, невозможно было не отбросить и Дайю тоже.

Коконе наконец заметила, что сжимает мои руки изо всех сил, и выпустила меня.

– …Прости, Кадзу-кун.

Я покачал головой.

Это я виноват, что вынудил ее рассказать мне все это.

Коконе сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я тоже не хотела расставаться с Дайей, но по-другому никак. Даже если он просто обнимает меня, это невыносимо, правда; на меня тут же набрасывается все мое прошлое, как здоровенный взбесившийся грузовик. Спина тут же начинает гореть, как тогда, когда они жгли меня, и я начинаю чувствовать, что я никчемная. Не могу избавиться от этого. И поэтому… быть рядом с ним мучительно.

Они просто не могли больше быть вместе.

Вот почему их отношения прекратились.

…Это ужасно.

Единственное, что я мог сказать.

Внезапно Коконе напомнила:

– Слушай, Кадзу-кун, ты ведь один раз признался мне, да?

– У… э?

Почему она вспомнила ту древнюю историю? Я взглянул ей в лицо, но ее улыбка была совершенно непроницаемой.

Никогда я ей не признавался. Ну, технически да, признавался, но по правде это сделала девушка, захватившая мое тело.

Но, насколько известно Коконе, я действительно признавался ей в любви.

– Я тогда была просто в тупике! Я много признаний получала, но только твоему я была действительно рада. Я думала, что начать встречаться с тобой – это может оказаться правильный выбор. Тебя бы не волновали мои ожоги на спине, ты бы принял меня такой, какая я есть.

– …Эмм, Коконе… – начал было я, но она продолжила, не дав мне объяснить:

– И я думала, что Дайя тоже сможет тогда идти вперед.

Я затаил дыхание. Не в силах понять, что тут можно сказать, я лишь слушал, что скажет она.

Почему-то, увидев мое замешательство, Коконе улыбнулась озорно.

– Но я совершенно не ожидала, что к твоему признанию приложила руку Мари-Мари!

…Если подумать – мы так и оставили ту отмазку, которую тогда придумали, чтобы разрулить ситуацию.

– П-прости… Эмм, по правде говоря, на самом деле это тоже было из-за кое-чьей «шкатулки». То объяснение, которое тогда дала Мария, – это было просто подходящее вранье…

– …Ааа… понятно, «шкатулка», вот оно что! Теперь все становится на место. Блин, эти «шкатулки» доставляют уйму геморроя, да? …Но задним числом, думаю, я благодарна. Думаю, мне тогда было необходимо серьезно рассмотреть вариант встречаться с тобой, Кадзу-кун.

– Почему… ты так думаешь?

– Ты помнишь, я тогда разнюнилась на уроке музыки?

– Ага.

Меня тогда поколотил Дайя, как раз когда я вернул контроль над своим телом. Позже я узнал, что «владелец» не только заставил меня признаться Коконе, но и потребовал от нее немедленного ответа.

– Знаешь, мы с Дайей оба думали, что для нас будет лучше, если мы начнем встречаться с другими. Мы правда хотели так поступить, когда подвернется подходящая возможность. И она подвернулась, когда ты мне признался. Я представила себе, как я встречаюсь с тобой, а Дайя с другой девушкой. Но пока я так думала, я посмотрела на Дайю… – она горько улыбнулась, – …и расплакалась.

Даже и эта невеселая улыбка тут же исчезла с ее губ.

– И тогда я наконец поняла.

Ее лицо исказилось; с грустным страдающим выражением она произнесла:


– Я все еще была по уши влюблена в Дайю.


Я был уверен, что она пыталась отбросить свои чувства. Снова и снова. Это читалось на ее искаженном лице.

– На самом деле я всегда хотела, чтобы он существовал только для меня.

Стоило ей это признать – и она уже не могла пожелать Дайе счастья с кем-либо еще.

– Я поняла, что мои чувства к нему никуда не денутся, даже если я начну встречаться с тобой, Кадзу-кун. И я более-менее догадалась, что у Дайи то же самое. Нашу проблему не решить, пока я не стану снова той, кем была раньше. Пока я не приму его так, как принимала раньше. Даже если это безнадежно, другого пути нет.

Трагедия.

– Дайя не мог больше этого вынести, да?

Мир вокруг них изменился, а они – не смогли. Они не смогли принять реальность.

– Стало быть, он обзавелся «шкатулкой». Но это значит… – не выдержав, Коконе прижалась лбом к моему плечу. – Значит, это моя вина, что его жизнь пошла под откос?!

Я не видел ее лица.

– Я все сделаю. Я все сделаю, чтобы его спасти. Если нам тоже понадобится «шкатулка», я согласна! Возьми мою жизнь и делай с ней что хочешь!

Невольно я повторил эти опасные слова:

– …Твою жизнь?

– Да. Я серьезно.

Она действительно говорила на полном серьезе.

Она действительно была готова пожертвовать собой ради Дайи.

Вообще говоря, Дайя уже пожертвовал собой.

Если бы первой потянулся к «шкатулке» не Дайя, а Коконе, получилась бы другая, но похожая трагедия.

Их чувства друг к другу их же и разрушают.

Такова эта уродливая, но красивая любовь.


Аах. Представим на минуточку, что того случая с Коконе не было.

Их любовь развивалась бы без проблем; она была бы идеальной на зависть всем. Никакого уродства. Они были бы счастливы друг с другом.

Одна-единственная беда разрушила равновесие.

Все, что требовалось, – совершить на одну ошибку меньше. Что если бы Рино и Дайя не дружили с детства? Что если бы Рино не встречалась с Кодаем Камиути? Что если бы он не сделал с Рино ту ужасную вещь? Что если бы Коконе и Дайя скрыли свои отношения? Что если бы у Коконе был характер чуть-чуть посмелее? Что если бы кто-то вмешался и остановил издевательство над ней? Что если бы Дайя заметил абсурдный план Рино? Что если бы Харуаки был более откровенен в том, что касалось его привязанности к Коконе? Что если бы я знал их со средней школы? Одно крохотное различие могло бы изменить судьбу, и мы бы сейчас вместе смеялись, вспоминая прошлое.

Ко мне такие мысли пришли впервые; но я вдруг понял, что Коконе и Дайя наверняка передумали их по тысяче раз и что они наверняка ненавидят этот мир за то, что он разрушил их счастье. Но одно маленькое «что если…»

Вот почему Дайя ведет свою безнадежную войну в попытке улучшить мир, на который ему наплевать.

…А что тогда насчет Коконе?

– Коконе.

– Мм? – промычала она, не отрывая головы от моего плеча.

– А для чего ты использовала бы «шкатулку»?

– Для Дайи! Я пожелала бы мир, где мы с ним были бы счастливы!

Но такого будущего не существовало.

Дайя уже дошел до точки невозврата.

Этому «желанию» не суждено сбыться, и Коконе должна это понимать.

– Но я беспокоюсь: смогу ли я воспользоваться «шкатулкой», не внеся туда каких-нибудь странных посторонних мыслей?

Потому-то она и произнесла эти слова.

Наконец она подняла голову, слабо улыбнулась и сказала то, что окончательно убедило меня: Коконе никогда уже не станет той, кем была раньше.

– Смогу ли я выполнить это «желание», не пожелав заодно, чтобы все, кроме Дайи, отправились к черту?



«Ой, нет, нет! Прости! Конечно же, я не хочу, чтобы ты умер! О-ой, и Хару-кун тоже! Я знаешь как ценю Хару-куна!»

Она быстро и не очень убедительно попыталась прилизать свое изначальное заявление. Поскольку она сказала, что высоко ценит Харуаки, я невольно переспросил:

«А ты не думала о том, чтобы встречаться с Харуаки?»

Глаза Коконе округлились, потом она печально улыбнулась.

До меня тут же дошло. Ах… Коконе прекрасно знала о его чувствах к ней.

«Конечно, думала! – как ни в чем не бывало ответила она веселым тоном. – Но ничего бы не вышло. Хару-кун знает мое прошлое».


– Чего ты так странно смотришь на меня, Хосии? – спрашивает Харуаки, хмуро глядя на меня, пока мы идем по бог знает какой улочке.

Я вспомнил, что он мне рассказал совсем недавно.

«Я был влюблен в Кири».

«О, но знаешь? Сейчас этих чувств уже нет».

«Если хочешь встречаться с Кири, можешь не обращать на меня внимания, Хосии! Из вас бы вышла отличная пара».

Знал ли он, что не может ее спасти? Что он может лишь заставить ее страдать, как и Дайя, потому что он тоже знает о ее прошлом?

Не потому ли он, как и Коконе с Дайей, сказал мне, чтобы я встречался с Коконе?

Не потому ли он, как и Коконе с Дайей, отбросил собственные чувства?

Впрочем, если я его спрошу, он просто уйдет от ответа.

Быть может, он и сам не знает.

– …Харуаки?.. – взамен я спрашиваю кое-что другое. – Ты говорил, Коконе уже сломана, так?

Мои слова его, похоже, удивили; он машинально повернулся ко мне. Впрочем, сделав глубокий вдох, он возвращает на лицо улыбку.

– Ага.

– А почему ты так думаешь?

Харуаки кладет руку на подбородок и раздумывает несколько секунд.

– Предположим, ты видишь, как кто-то тонет прямо у тебя на глазах, и ты можешь с легкостью его спасти; ты это сделаешь? Попробуй представить эту ситуацию и ответь серьезно.

Я представляю, как кто-то тонет в море – какой-то мальчишка отчаянно кричит и машет руками. На мне спасательный жилет, я могу вытащить мальчишку без малейшего риска для жизни.

– Ну конечно, я бы его спас!

– А почему?

– Э? А разве это не естественно – спасти кого-то, если можешь это сделать без проблем? Какой-то особой причины и нет. Ну… думаю, если бы кто-то умер у меня на глазах, я бы об этом сожалел. Или даже хуже, получил бы душевную травму на всю жизнь.

– Вот как? У меня то же самое.

Ну, это очевидно.

Но сам этот вопрос предполагает –

– Ты хочешь сказать, Коконе не спасла бы?

– Нет, она сказала, что спасла бы.

– О…

Этот ответ меня удивил. Судя по направлению нашего разговора, я был вполне уверен, что она сказала что-то другое.

Но Харуаки еще не закончил.

– Но когда я задал ей тот же самый вопрос, она сперва вот что уточнила, – на его лице появилась горькая улыбка. – «Кто этот человек?»

Сперва я не понял, что плохого в этом вопросе; но постепенно до меня начинает доходить, что он странный.

– В норме ты спасаешь человека безо всяких дополнительных условий, если только можешь. Потому что в норме ты считаешь, что это слабый человек, который нуждается в твоей помощи и заслуживает ее.

Некоторые могут задать тот же вопрос, что и Коконе, без какой-то задней мысли.

Однако если бы Коконе спросила просто так, Харуаки не стал бы это упоминать. Он заметил что-то аномальное.

– Но Кири не подумала просто, что кому-то нужна помощь. Она сразу же забеспокоилась – вдруг это ловушка, которую кто-то устроил, чтобы причинить ей боль. Кири даже не может спасти утопающего, пока не выяснит, враг он или нет. Можешь вообразить, с какой опаской она относится к миру. И это связывает ей руки, даже если потом, когда человек умрет у нее на глазах, она будет сожалеть точно так же, как и мы.

Почему вообще он задал ей этот вопрос?

Может, он предчувствовал в какой-то степени, что она так ответит? Может, он что-то понял насчет Коконе и этим вопросом хотел убедиться, что понял правильно?

– Из-за тех издевательств Кири считает всех врагами по умолчанию. И это не дает ей принимать правильные решения. Она тонет в плохих эмоциях, она ненавидит свою судьбу, ненавидит все и всех, кто сделал ее такой, какая она сейчас есть. Коконе не может сбежать и поэтому не может сделать то, что хочет, что должна сделать. Для меня… – Харуаки замолкает на секунду, потом продолжает: – Для меня это значит, что она сломана.

Услышав эти слова, я понимаю: он по-прежнему влюблен в Коконе.

В конце концов, Харуаки гораздо лучше меня понимает обволакивающую ее черноту, хотя я услышал всю историю непосредственно от Коконе. Просто не мог он так глубоко во всем разобраться, если бы искренне не заботился о ней.

С оттенком безнадежности в голосе Харуаки продолжает:

– Пока Кири не начнет думать в первую очередь о себе, она не изменится.

Уверен, Харуаки надеется, что все изменится, в первую очередь ради нее. Не потому что он хочет встречаться с Коконе – нет, он хочет, чтобы вернулись ее прежние отношения с Дайей. Он желает, чтобы она была счастлива с тем, кого она любит и кто любит ее.

Когда я прихожу к этому выводу, меня посещает новая мысль.

…Ставить собственное счастье на первый план.

Харуаки сказал, что она должна научиться этому.

Но сам-то он так может?


Есть ли решение?

Какие вообще отношения должны быть между этими тремя?

Если бы только они смогли вернуть время, это было бы великолепно.

Но даже с помощью «шкатулки», исполняющей любое «желание», это невозможно.

Что им нужно, так это построить новые, идеальные… ну, хотя бы просто стабильные отношения.

Но я все равно не вижу решения, и они, уверен, тоже.

Я не вижу цели, к которой мы могли бы стремиться, а значит, и трудиться не над чем.

Я твердо знаю одно: пока «Тень греха и возмездие» Дайи существует, идти вперед они не смогут.

Да, и это вовсе не оправдание. Я больше не пытаюсь обманывать самого себя.

Я действую только ради Марии – не ради моих друзей Дайи, Коконе и Харуаки. Я не намереваюсь раздавить «Тень греха и возмездие» ради них; я сделаю это только для того, чтобы спасти Марию.

Их спасти – не в моих силах. Я могу лишь молиться, чтобы мои усилия привели к счастью и их.

Но за этот результат я действительно молюсь всем сердцем.

Я молюсь, веря, что мои молитвы позволят найти новое решение.

– Надеюсь, тебя это устроит, Харуаки…

– …Мм?

Похоже, он нечаянно услышал мой шепот.

– Не, ничего.

Я перестроил свои мысли.

Я спокоен.

Я должен сосредоточиться на том, что я действительно могу сделать.

То есть – раздавить искаженное «желание» Дайи.


Да – я ведь существо, которое растаптывает «желания» других.


– Харуаки, что будем делать дальше? – спрашиваю я, расставив приоритеты.

– Хм… думаю, самый безопасный вариант – ждать, пока кончит работать «Кинотеатр гибели желаний».

– Видимо, да.

Но нам обоим недостает уверенности. Мы более чем убеждены, что Дайя от нас и ждет, что мы затаимся. А значит, он наверняка пойдет в атаку, чтобы своим природным интеллектом и своей «шкатулкой» раздавить «Кинотеатр гибели желаний».

Его поджимает время, так что он может пойти на крайние меры. Он попытается найти меня с помощью «Тени греха и возмездия». Он подключит тысячу [рабов], которых уже использовал, чтобы найти нас с Марией.

Когда на тебя охотится тысяча человек – это страшно. У меня было такое чувство, будто на меня весь мир ополчился.

Но его следующий [приказ] будет менее безобидным, чем просто «напугать». В худшем случае он может [приказать] им убить меня, раз уж он верит, что я «владелец». Он может попробовать меня убить. Он может использовать тысячу своих [рабов] для прямой атаки.

Ничего удивительного, что меня всего трясет.

Говорят – если крысу загнать в угол, она будет кусаться; но Дайя – далеко не крыса. Я, может, и загнал его в угол, но он лев. Одна маленькая ошибка – и он в последний момент перевернет все с ног на голову и раздавит меня своими железными челюстями.

– Что же нам делать…

– Хм… нет, по-моему, спрятаться – наш единственный вариант. Он ведь не сможет напасть, если не найдет тебя, так? – говорит Харуаки. И он прав. – В смысле, если кто-то прячется, его почти нереально найти за два часа, даже если тысяча человек будет искать. Им и Интернет не сильно поможет за такое короткое время… И если мы спрячемся, то спрячемся вместе с Кири, да? Мы не знаем, когда Дайян начнет подозревать, что она и есть «владелец». …Ооо! Я просто болтал, но вообще-то это классная идея! Думаю, все будет тип-топ, если мы спрячемся там, где сейчас она!

Замечу в скобочках: Коконе сейчас скрывается в общаге бейсбольной команды, спасибо какому-то другу друга Харуаки, у которого с ним общие бейсбольные интересы. До недавнего времени там и Харуаки отсиживался.

Мы отвели ее туда сразу же, как только узнали от Юри-сан подробности о работе «Тени греха и возмездия». Мы решили, что [рабам] будет труднее ее найти, если она спрячется у далеких знакомых, чем если бы она постоянно перемещалась. Дайя не знает об этом знакомом, тем более – о местонахождении общежития.

Да, прятаться пару часов для нас проблемы не составит.

Но раз так –

– Дайя не позволит нам прятаться, – да уж точно, такой ситуации он просто не допустит. – Он придумает что-нибудь, чтобы нас выманить. Если он снова использует Марию, чтобы мне угрожать, у меня не будет выбора, кроме как подчиниться.

– Аа, понятно…

– …Мм? Но… – идея пришла мне в голову прямо посреди фразы. – …Ну да, мы просто должны сделать так, чтобы он не смог нам угрожать?..

Харуаки склоняет голову набок.

– Хм? Что ты имеешь в виду? Это ему решать, хочет он нам угрожать или нет?

– Нам всего-то надо сделать вот что.

Я достаю свой мобильник и отключаю его.

– ?.. Ээ, и как это помешает ему нам угрожать?

– Чтобы кому-то угрожать, с ним надо сперва связаться. Ты можешь как угодно сильно хотеть приказать кому-то что-то сделать, но если ты не можешь с ним связаться, у тебя нет шансов, верно?

– Хм? В общем, да, но, если Дайян собирается что-то сделать Марии-тян, она все равно в опасности, дозвонится он до тебя или нет, разве не так? Тебе не кажется, что ты пытаешься спрятать голову в песок и думаешь, что Мария-тян из-за этого будет в безопасности?

– Но ведь Дайя не хочет причинять вред Марии? Это всего лишь повод, чтобы выманить меня! А если он не сможет меня припугнуть, то тянуть лапы к Марии ему смысла нет.

– …Ясно.

– Поэтому я спрячусь, как ты предложил, и устрою все так, что Дайя не сможет нам ничего сообщить. И как только я это сделаю…

– …Дайян не сможет тебе позвонить, и тебе останется только сидеть в укрытии и ждать! …Эээ, значит, нам с Кири тоже надо выключить мобильники. Он ведь может и с нами связаться, чтобы выйти на тебя. Отлично! Сейчас отправлю мэйл Кири, чтобы она выключила свой, потом тоже отключусь.

Харуаки начинает набирать текст.

Вдруг мне приходит в голову мысль: не следовало бы мне догадаться до этого раньше? Может, это здорово облегчило бы нам жизнь?

…Нет, не облегчило бы.

Эта стратегия должна сработать, когда я один, а тогда я должен был защищать Марию. Я не мог просто сунуть голову в песок, не ставя Марию под удар.

Ирония в том, что этот метод работает как раз благодаря отсутствию Марии и именно потому, что я тоже, как и Дайя, загнан в угол.

– Ладно. Пошли к Коконе поскорее, пока нас [рабы] не нашли.

– Есть! Ну, тогда… – внезапно он замолкает.

– Харуаки?

Харуаки, застыв на месте, глядит на свой телефон.

– …Что, Дайя уже послал тебе сообщение?

Не обращая на меня внимания, он с серьезным выражением лица тыкает пальцами в свой мобильник. Загрузив телевизионное приложение 1seg[1], сосредоточенно утыкается в экран.

…Чего это он вдруг решил посмотреть телевизор?

Похоже, он не нашел того, что искал; он переключается на браузер и начинает шарить по Интернету.

– Что такое, Харуаки?

– …Кири послала мне мэйл, сказала включить телек. Не знаю, что там было, но оно было всего несколько секунд. Она, видимо, тоже ничего не понимает.

Он вновь умолкает, однако уже через несколько секунд, найдя искомое, поднимает голову.

– …Хосии. Кажется, мы чуток опоздали, – говорит Харуаки и протягивает мне телефон.

Новостная передача на каком-то видеосайте. Прогноз погоды – точнее, прямая трансляция на фоне городского пейзажа.

– …Это…

Однако в этом видео есть кое-что, чему там не положено быть.

Голая женщина. Тощая брюнетка лет пятидесяти стоит на четвереньках и лает. Под болтающимися грудями прямо на теле что-то написано перманентным маркером, но, поскольку она не стоит на месте, трудно разобрать, что именно.

«Приходи в кинотеатр!»

Надпись, впрочем, видна лишь мгновение. Камера тут же отъезжает, и передача возвращается в студию. Конец видео.

– …Хосии, а мы можем так вот игнорировать Дайяна, если он даже телек использует, чтобы тебе угрожать? …Не можем же, да?

– Мда… не можем.

Предположим, Дайя [приказал] кому-то из своих [слуг] объявить по телевидению, что Мария Отонаси будет убита, если я не приду в кинотеатр. В таком случае ему будет наплевать, достигло меня это послание или нет; он сможет выполнить свою угрозу   в   п р е д п о л о ж е н и и,   что я его видел.

Я не могу отмахнуться от такого риска.

Если я продолжу игнорировать Дайю, он может усилить давление. Он даже может заставить своих [рабов] сделать что-то, что разрушит мою повседневную жизнь навсегда.

Сейчас я думаю о худшем варианте: Дайя может причинить вред Марии.

Теперь, когда я понял его тактику, я не могу больше изображать неведение. Даже не добравшиеся до меня угрозы все равно действуют.

– Блин!

Теперь, если я не буду получать сообщений от него, это будет только к худшему. А раз нет смысла держать мобильник отключенным, я его включаю.

И, будто по волшебству, тут же раздается звонок.

Я раскрываю мобильник и смотрю, от кого это.

«Касуми Моги».


– Нашлааа!


Я еще даже не принял звонок.

Это подтверждает и мелодия вызова, продолжающая играть; но к ней добавился незнакомый звук.

Скрип-скрип-скрип-скрип-скрип.

Скрип колес.

Скрип инвалидной коляски.


♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 22.12 ♦♦♦

С чего бы мне класть все яйца в одну корзину?

Я очень высокого мнения об Ирохе Синдо, но я не рассчитывал, что ее миссия закончится успехом на 100%. Поскольку я ограничен во времени, для меня было бы просто фатально, если бы я положился всего на одного человека и этот один человек потерпел бы неудачу.

Так что я с помощью своих [слуг] устроил не только атаку Синдо. Пока она работала над планом «показать Отонаси, как Кадзу ее предает», я параллельно запустил еще несколько вещиц.

Я попытался передать сообщение Кадзу с помощью телевидения. Я раздал [приказы] одиннадцати грешникам, которых счел достаточно виновными, чтобы сделать из них «людей-собак». От них требовалось написать «Приходи в кинотеатр!» на своих обнаженных телах и показаться в таком виде на ТВ. Гарантии, что они достигнут цели, конечно, нет, но, думаю, одному-двум это удастся.

Когда Ая вошла в кинотеатр, я сперва подумал, что этот маневр потерял смысл, но сейчас он обрел новое значение.

Он не дает Кадзу и его сообщникам разорвать контакт со мной.

Ему ведь надо всего лишь дождаться завершения работы «Кинотеатра гибели желаний», и я проиграю, так что оптимальная стратегия для него – спрятаться где-нибудь и отключить все контакты с внешним миром. Но если мне удастся устроить суматоху на телевидении, а лучше – распространить ее и по Интернету, есть большая вероятность, что информация доберется либо до него самого, либо до кого-то из его союзников, и тогда он поймет, что обрывать связь рискованно.

Моя «Тень греха и возмездие» намного эффективнее, когда я могу установить контакт.


Мы по-прежнему в холле; «Пирсинг в 15 лет» еще не начался. Поскольку, когда фильм начнется, я буду крайне ограничен в своих действиях, мне следует продумать стратегию заранее.

До начала фильма 17 минут, но у меня их всего 12 – потом меня телепортирует в кинозал. Черт… почему мне вечно не хватает времени.

– Итак, суммируем план, – Ая начинает пересказывать то, что я ей сообщил. – Мы устроим так, что Касуми Моги воспользуется «Ущербным блаженством». Поскольку она до сих пор не может прийти в себя из-за инвалидности и неразделенной любви к Кадзуки Хосино, она не будет отказываться. И тогда я забуду Кадзуки Хосино.

Я киваю. Ая продолжает.

– Поскольку Хосино не хочет, чтобы Моги вспомнила «Комнату отмены», и поскольку частичный паралич делает ее обузой, вполне разумно предположить, что он не стал действовать совместно с ней. Значит, когда твои [слуги] до нее доберутся, ты сможешь действовать по плану, не опасаясь, что он вмешается. Более того – она крайне уязвима, поскольку мы знаем, что она в больнице.

Ну, говоря откровенно, на Моги мне наплевать – только бы Кадзу сюда пришел. Но, разумеется, я молчу.

– Касуми-сан…

Мелкая наглая шлюшка опять лезет в разговор. Заткнись, сучка-призрак.

– …Ты сейчас думаешь обо мне гадости, да? Это у тебя на лице написано громадными буквами! Я, знаешь ли, хорошо умею читать по лицам!

Я вклиниваюсь в ее монолог.

– …Просто так спрошу: ты знаешь Моги?

– Ну, в конце концов, она моя соперница в любви, и у нас общий враг. Мы с ней время от времени обменивались информацией в больнице. Хе-хе-хе!

– Планировали идеальное преступление, чтобы избавиться от Отонаси, э? Ну и как оно пошло? Трюк с подменой инвалидной коляски уже подготовлен? Умное решение – использовать в качестве алиби то, что все думают, что Моги не может ходить самостоятельно!

– Почему ты в таких подробностях рисуешь план убийства?! Не мог бы ты изменить свое мнение обо мне? По-моему, уже пора бы!

– Ладно, проехали; с чего вообще ты вдруг начала говорить, когда мы упомянули Моги? Что, затеяла что-то?

– Э? …Не, ничего такого…

Блин, просто трата драгоценного времени. Надо уже отправить эту девицу в постоянный игнор.

– Ладно.

Итак, как же я собираюсь использовать Моги?..

Откровенно говоря, в качестве приманки для Кадзу куда эффективнее использовать Аю, чем Моги. Это совершенно очевидно; мой оптимальный вариант – заставить [рабов] пригрозить ему, сказав примерно следующее:

«Если ты не придешь в "Кинотеатр гибели желаний" до конца дня, я убью Марию Отонаси».

Думаю, вполне можно назначить крайним сроком без пяти двенадцать. Эта угроза будет действенной; Кадзу не может знать, серьезно я намерен ее убить или нет, – очевидно ведь, что я сейчас в отчаянном положении.

Почему же я все равно собираюсь использовать Моги? Почему мне необходимо предпринять этот шаг, хотя он требует от меня немалых затрат времени?

Конечно, надо заставить Аю поверить, что мы убедим Моги воспользоваться «Ущербным блаженством». Но есть и другая причина.

Как я уже сказал, угроза убить Аю была бы очень эффективна.

Проблема в том, что она   с л и ш к о м   э ф ф е к т и в н а.

Если я ей воспользуюсь, моя победа может показаться неизбежной.

Кому?

…«О».

– У меня появилась идея, как мы заставим Кадзу прийти сюда, – сообщаю я Ае.

– Говори.

– Мы просто заставим кого-то из моих [слуг] переломать Моги пальцы.

– …Ты это о чем?

Как я и ожидал, она смотрит насупленно.

– Мы заставим его прийти, когда он увидит, как ломают ее пальцы. Он ведь не может слушать хруст костей девушки, особенно той, которую он когда-то любил, верно? И особенно – если эта девушка может двигать лишь верхней половиной тела; ей пальцы особенно дороги!

– Я на такое никогда не соглашусь!

– Я думал, ты не любишь Моги? Она ведь даже ножом тебя как-то ударила?

– Сколько я еще должна повторять, чтобы ты понял? Мои личные чувства не имеют отношения к делу. Я никому не позволю пострадать, кем бы он ни был.

Что ж, такой реакции я ожидал. И ссориться с Аей сейчас смысла нет.

– …Ладно. Эту идею отбросим.

Я делаю вид, что уступаю.

Она не может проверить, какие именно [приказы] я отдаю, так что неважно, чтО я ей говорю. Держать слово нет нужды. Я переломаю Моги пальцы, одобрит это Ая или нет.

Весь этот фальшивый разговор я устроил персонально для «О». Мне надо заставить «О» поверить, что это и есть моя козырная карта.

Ради Марии – с Кадзу вполне станется бросить Моги, даже если ей будут ломать пальцы у него на глазах. Уж если Кадзуки Хосино принял решение, он способен на все, он может зайти как угодно далеко.

Уверен, «О» тоже это понимает. Поэтому «О» не будет считать, что победа у меня в кармане; она решит, что можно продолжать наблюдать, не вмешиваясь, потому что мой план, вероятно, провалится.

Но настоящим моим планом будет – давить на него через Аю. Однако это я оставлю при себе, и «О» поверит, что ключевой момент моего плана связан с Касуми Моги.

Возможно ли вообще обмануть такое существо, как «О», – вопрос спорный.

Мой ответ:

…Да, возможно.

Похоже, «О» способна наблюдать за всем миром. Однако она сама сказала, что это все равно что смотреть на Землю через объектив камеры спутника. Если это действительно так, понять мои намерения во всех деталях ей не удастся. Это слабость «О».

А значит, обман возможен. Как фокусник отвлекает публику ярким шоу, а сам тем временем выполняет свой трюк, так и я спрячу свой план «угроз в адрес Аи» под планом «угроз в адрес Моги».

Конечно, я не знаю в точности, как работает «О», так что расслабляться не могу. Я должен быть готов изменить план на лету, если возникнет такая необходимость.

Но я уже более-менее понимаю, как «О» думает. Ее богоподобные возможности чуть не сбили меня с толку, но, к лучшему или к худшему, я выяснил ее истинную сущность, и это позволило мне более-менее неплохо ее проанализировать.

По природе своей «О» – не бог и не дьявол; это просто очень необычный человек. Ее интеллект очень высок, но он тоже не на сверхчеловеческом уровне. Нету там ничего такого уж ошеломляющего, из-за чего стоило бы беспокоиться. Готов спорить, личность «О» есть имитация реальной «Аи Отонаси», созданная некоей младшей сестренкой.

Если я прав, то мои неплохие аналитические способности позволят мне предсказать, как она будет действовать.

К примеру, уже сейчас я твердо убежден в одном: еще до конца дня «О» непременно появится передо мной вновь.


– …Ироха! – вдруг испускает вопль Янаги. Я резко разворачиваюсь.

Ироха Синдо стоит перед табло. Вид у нее измученный; одежда заляпана чем-то красным, лицо в грязи.

– Чт-то с тобой, Ироха? Это что, кровь? Ты ранена?

Вся дрожа от волнения, Янаги подбегает к Синдо.

– Это фальшивая кровь. Я не ранена… хотя, можно сказать, я убита.

– Что, что значит «убита»?

– Моя «шкатулка» уничтожена.

Янаги изумлено распахивает глаза, Ая хмурится и смотрит строго.

У меня тоже вертится на языке уйма вопросов, но кое-что я должен сказать в первую очередь.

– Что за глупое представление, «О»?

Янаги и Ая разом поворачивают удивленные лица от «О» ко мне.

– …Даа?..

Измотанное выражение лица Синдо преображается, сменяясь обычным ее мягким очарованием.

Однако, должен сказать, это ее ласковое лицо очень похоже на то, как смотрел Кадзу, когда отправлял меня сюда. Такая странная мысль мелькает у меня в голове, когда я гляжу на «О».

– Ох уж. Как досадно, что ты не позволил мне обмануть тебя, Омине-кун! Не скажешь ли, что меня выдало?

– …Ну, просто интуиция.

На самом деле я уже какое-то время ожидал ее появления. С ее-то характером «О» обязательно захочет посмотреть наш с Кадзу поединок с близкого расстояния.

Этого я ей, разумеется, не говорю. Нельзя позволить ей думать, что я могу одержать победу, так что я не должен вызывать ненужные подозрения, выдавая мои настоящие планы.

Похоже, «О» ни о чем не подозревает. Видимо, ей просто не очень интересно.

– …«О».

Все то время, что мы говорили, Ая сверлила «О» ненавидящим взглядом.

– Давно не виделись, – отвечает «О».

– Ты решил наконец дать мне еще одну «шкатулку»?

– С чего бы мне это делать? Мы ведь уже говорили на эту тему. За тобой наблюдать примерно так же интересно, как за пылесосом. Я совершено не собираюсь вмешиваться в реальность ради тупого робота!

Наблюдая за ними, я думаю: что за хрень?

Почему «О» ведет себя так оскорбительно, заявляя, что Ая ей не интересна? С другими «О» так не держится. И почему Ая не кажется мне из-за этого подозрительной?

Ход моих мыслей прерывает «О», внимание которой вновь обращено на меня.

– Омине-кун. Я хочу сказать тебе кое-что. Не уделишь ли мне минутку?

Это для меня сюрприз. «Сюрприз» – потому что я был убежден, что «О» не отступит от роли нейтрального наблюдателя, пока не станет ясно, что Кадзу вот-вот проиграет.

Я гляжу на часы, одновременно собираясь с мыслями и вспоминая свои несбывшиеся прогнозы.

22.19.

– Надеюсь, то, что ты хочешь сказать, стоит моего времени? У меня меньше шести минут на свободный треп. Если тебе просто поболтать – извини, я вынужден отказаться.

Если я решу выслушать «О», у меня не останется времени – меня телепортирует в кинозал, и я больше не смогу свободно действовать.

– Это важно!

Вот и все, что мне надо было слышать; теперь я не могу отклонить ее предложение.

– Давай тогда.

Все равно мне нечего делать, кроме как повторить свой план Ае. Я уже раздал [приказы] касательно Моги; один из моих [рабов] и фанатиков уже направляется в больницу Моги.

– Прошу прощения, но не мог бы ты попросить остальных удалиться? Это только для ушей Омине-куна, – заявляет она к явному неудовольствию Аи.

– Постой-ка. С чего бы –

– Прости, – перебиваю я ее, – но времени для вопросов нет. Пожалуйста, просто придержи пока что свои возражения.

Ая по-прежнему недовольна, но больше ничего не говорит.


Как только Ая и Янаги удаляются, я быстро говорю «О», по-прежнему сохраняющей облик Синдо:

– Давай только покороче.

– Мм, буду покороче, – соглашается «О» и тут же берет быка за рога. – Мы с Кадзуки-куном – враги.

Вот это бомба.

– …

Я в полной растерянности. Честно говоря, мне бы сейчас пару минут, чтобы переварить это откровение, но время поджимает.

Не обращая внимания на бьющиеся внутри меня чувства, я задаю самый важный на данный момент вопрос:

– Значит, ты на моей стороне?

Может, мои сердце и рассудок сейчас и в раздрае, но я все еще способен сложить два и два. Некогда углубляться в ее заявление; у меня нет выбора, кроме как принять ее слова за чистую монету и выяснить, выгодно это мне или нет.

– Я не стану союзничать с тобой.

– Почему же? Кадзу ведь теперь наш общий враг, верно?

– Не думаю, что твоего подхода будет достаточно, чтобы сломить его волю. А это значит – я не вижу для себя выгоды в сотрудничестве с тобой.

– Но ты хотя бы не будешь мне мешать, чтобы ему было легче победить, так?

– Конечно, не буду! Более того, позволь мне сказать тебе кое-что приятное. Твой план использовать «Ущербное блаженство» прямо на глазах Кадзуки-куна – лучшее, что ты вообще можешь сейчас предпринять. Это я тебе гарантирую.

В этом удостоверяться мне тоже некогда. Придется вновь поверить «О» на слово.

– Позволь еще спросить: почему Кадзу стал твоим врагом – ведь для тебя он всегда был самым интересным человеком?

– У тебя это так звучит, как будто он не мог стать моим врагом, потому что привлек мой интерес. На самом деле все наоборот! Он привлек мой интерес именно потому, что мы всегда были врагами.

– Не трать мое время. Я хочу знать, что повернуло тебя против него.

– Скучный ты парень, а? Если считать меня существом, которое сохраняет Марию Отонаси как «Аю Отонаси», то Кадзуки-куна можно считать существом, которое стирает «Аю Отонаси» из Марии Отонаси. Совершенно естественно, что мы враги, разве нет?

– Похоже, что так. Думаю, и он может в это верить. Но… что с того? Конечно, Кадзу – это нечто, но все равно он лишь человек. Или ты хочешь сказать, что у него есть какая-то сверхсила, которая может позволить ему тебя уничтожить, хоть он и просто человек?

– Да, есть. Кадзуки-кун научился самостоятельно уничтожать «шкатулки».

До этого места я безостановочно размышлял, но тут мне пришлось резко остановиться.

– Научился… уничтожать «шкатулки»?

Это не читерство ли?

Какое-то мгновение я думал, что «О» говорит про «Кинотеатр гибели желаний», но это явно не так. Эта «шкатулка» сделана конкретно против моей.

– И откуда у Кадзу такая сила?

– Как и я, он получил ее от «Ущербного блаженства».

– Не понимаю. Как Кадзу мог заполучить силу от – нет, сейчас придется просто принять это как данность, но все равно что-то не сходится. Я не знаю, когда именно Ая заполучила свою «шкатулку», но я уверен, что тогда они не были знакомы, так? Как тогда «Ущербное блаженство» могло повлиять на Кадзу?

– Все не так сложно: мой противник существовал с самого начала, но он был нематериальным, потому что Мария Отонаси не могла вообразить, чтобы кто-то мог мне противостоять. Но роль уже была – только место оставалось вакантным! И какое-то время спустя появился некто пригодный к этой роли: Кадзуки Хосино, необычный человек, ставший «спасителем» для некоей персоны. Была лишь небольшая задержка во времени.

Понятно. Сила «шкатулок» может даже принцип причинности нарушать.

Кстати говоря, меня еще кое-что беспокоит.

– Еще один вопрос.

– Какой же?

– Что, черт побери, ты такое?

– «Что»? Это грубый вопрос! Слишком невнятная формулировка, чтобы ответить!

– Я знаю, что ты основана на настоящей Ае Отонаси. И я знаю, что ты под воздействием «Ущербного блаженства». Однако я не очень понимаю, каким образом Кадзу твой противник и как он может тебя стереть своей особой силой.

– Аа, значит, твое понимание остается неполным? Видишь ли, основное назначение «Ущербного блаженства» – позволять мне существовать как «О», потому что именно так оно исполняет «желания». Как следствие этого, я не смогу существовать как «О», если «Ущербное блаженство» будет разрушено.

Эти новые открытия совершенно поразительны, но у меня нет времени разбираться с хаосом своих эмоций. Я пытаюсь отвечать «О», полагаясь исключительно на холодную логику.

– Значит ли это, что, строго говоря, я тоже воспользовался «Ущербным блаженством»?

– Можно сказать и так. Ведь без «Ущербного блаженства» меня бы не существовало.

– Но значит, это неправда, что Ая теряет память, если применяет его? Она ведь по-прежнему все помнит, хотя я и воспользовался «шкатулкой».

– О, вовсе нет. Она теряет память, только если решает применить «Ущербное блаженство» лично.

– Какое удобное исключение.

– Интересно… а ты не задумывался, что «шкатулки» просто устроены так? Возможно, тебе следует побольше поразмышлять над тем, почему она вообще теряет память.

Услышав этот совет, я вспоминаю недавний разговор-фарс между «О» и Аей.

Почему Ая так тормозит, когда дело касается вопроса о сущности «О»? Так я тогда подумал.

Теперь до меня дошло, почему.

Ответ: потому что иначе «Ущербное блаженство» не работало бы.

Ая не должна осознать, что «О» создана ее «Ущербным блаженством», тем более – что сама «О» сильно напоминает настоящую «Аю Отонаси». Она не должна узнать, как ее «шкатулка» выполняет «желания». Если бы она узнала, ее «ущербное блаженство» перестало бы быть ущербным и стало бы просто дефектным.

Поэтому она должна забывать всякий раз, как узнает правду.

Ая и «О» – всего лишь участники грандиозной игры в кошки-мышки: она пытается получить «шкатулку» у своего врага, чтобы сделать свое «желание» идеальным и безущербным.

Однако ей никогда не получить «шкатулку», о которой она так мечтает. Разумеется, нет.

Само по себе то, что она сражается с «О», означает, что она сама в плену «Ущербного блаженства».

– …

Какого дьявола?

Насколько же тщетна ее борьба? Это все равно, что строить песочные замки, которые разрушаются, как только набегают волны. И до сих пор Ая занималась вот этим? Ради этого она готова пожертвовать жизнью?

– …

Заметил ли уже Кадзу, насколько тщетны все ее усилия? Нет; прости, Кадзу, но ты не настолько умен, чтобы так критически ее анализировать.

Но наверняка он интуитивно чувствует глубинное напряжение.

Он, должно быть, инстинктивно понял правду о ее «шкатулке».

Да; Кадзуки Хосино таков.

А значит, он обязательно попытается раздавить «Ущербное блаженство», чтобы освободить Марию Отонаси из ее порочного круга. И не стоит даже упоминать, что «Тень греха и возмездие» будет стоять у него на пути.

– Как именно Кадзу уничтожает «шкатулки»? Как он может раздавить мою?

– Если Кадзуки-кун прикоснется к твоей груди, он сможет извлечь твою «шкатулку» и раздавить. Именно так он сделал со «шкатулкой» Ирохи Синдо.

– …Что? Значит, Синдо действительно проиграла? …Нет, есть кое-что поважнее…

…Всего лишь касанием? Э?

Ой как плохо.

Я сейчас пытаюсь затащить его в «Кинотеатр». Однако если мне это удастся, то с его способностью уничтожить мою «шкатулку» одним прикосновением ко мне…

– Блин, я в тупике.

Если я буду ждать, моя «шкатулка» разрушится, но если я притащу его сюда и он дотронется до меня, она опять-таки разрушится. Что за дерьмо! Это адски несправедливо!

Так, надо все обдумать в более конкретных терминах. Скажем, я могу обхватить Аю сзади за шею и взять ее в заложники, чтобы не дать ему ко мне притронуться.

Увы, это невозможно. Морально я готов, но это невозможно физически; к тому времени я буду сидеть в кинозале. «Кинотеатр гибели желаний» вызывает во мне невыносимую   с л а б о с т ь   всякий раз, когда я пытаюсь делать что-либо, кроме как смотреть фильм. Я не смогу угрожать Ае из-за этой слабости.

Значит, надо заставить Аю применить «Ущербное блаженство» и забыть про Кадзу, не заботясь о том, здесь он или нет?

Но так тоже не получится; мир устроен не так просто. Ая сказала, что не применит свою «шкатулку» на ком-то, кто в буквальном смысле не попросит ее сделать это, а у нее стальные принципы. Чтобы убедить Моги или Янаги воспользоваться «шкатулкой», у меня тоже нет времени. Кадзу раздавит мою «шкатулку» раньше.

…Погодите-ка, возникает еще один фундаментальный вопрос. Если сила «Ущербного блаженства» эквивалентна применению «шкатулки», полученной из рук «О»…

– А тот, у кого уже есть «шкатулка», вообще может воспользоваться «Ущербным блаженством»?

«О» отвечает, не демонстрируя какой-то особой реакции.

– Одну и ту же «шкатулку» нельзя использовать дважды, а разные – сколько угодно! Я, впрочем, дважды одному человеку «шкатулки» не даю.

Значит, теоретически, Янаги и Моги могут воспользоваться «Ущербным блаженством. Но как мне их –


– …Гх!

Мои мысли резко замедляются. Я уже на пределе. Голова раскалывается из-за массива информации, которую мне еще предстоит переработать. Видимо, моя способность принимать невероятные факты, не отключая при этом разум, исчерпалась.

Кидаю взгляд на часы. До телепорта в кинозал осталась минута.

– «О».

Есть еще кое-что, что я обязательно должен узнать. Это кое-что я хотел спросить с того самого времени, как узнал, что есть «О» на самом деле.

– Да?

От ее ответа зависит, не сломается ли моя воля прямо сейчас. Вот насколько важен мой вопрос.

– «Ущербное блаженство» – «шкатулка» внешнего типа?

«Шкатулки» бывают двух типов: внешние и внутренние. Тип «шкатулки» определяется тем, насколько сильно «владелец» верит, что его или ее «желание» может сбыться в реальности.

Предположим, «Ущербное блаженство» внутреннего типа – то есть его «владелец» не верит в свое «желание». Ситуация, конечно, может варьироваться в зависимости от силы «шкатулки», но в целом «шкатулки» внутреннего типа не влияют на реальный мир. Это означало бы, что все чудеса, вызванные этой «шкатулкой» до сих пор, – «Комната отмены», «Неделя в трясине», «Игра бездельников» – происходили в ненастоящем мире. Вся история – не более чем сон Аи.

Разумеется, это же относилось бы и к «Тени греха и возмездию».

Такой смехотворный исход я не в силах принять и не в силах вынести.

Если ее «шкатулка» не внешняя, все мои усилия пропали зря.

– Да, внешняя; более того, десятого уровня. Она верит, что может сделать других счастливыми, и верит абсолютно искренне. Так что, смею заверить, твои опасения беспочвенны.

Похоже, она говорит правду.

Аах, какое облегчение. Все, что я успел сделать, не окажется пустотой и дымом.

Все – мой план сделать мир более этичным, наказание не наказанных прежде грешников, моя боль из-за «теней греха», то, что я сделал с Ирохой Синдо, убийство Кодая Камиути, еще множество жизней, вывернутых наизнанку из-за моей «шкатулки», – все это не окажется пустотой и дымом.

Какое облегчение… я сейчас должен испытывать.

Честно сказать, я, будучи «владельцем», интуитивно чуял, что моя «шкатулка» внешняя. Но я не из тех, кто слепо доверяет интуиции, а вопрос этот принципиально важен, так что мне необходимо было дополнительное подтверждение.

Так, остается еще один жизненно важный вопрос; он у меня возник, когда я услышал про силу Кадзу.

– Кадзу – существо, которое уничтожает «шкатулки», да?

– Как я и сказала, да.

– Мы становимся «владельцами», потому что «шкатулки» привлекают нас, и мы принимаем их. Но человек, который уничтожает «шкатулки», по сути, наша полная противоположность.

«О» слушает меня со своей обычной, такой мягкой и совершенной улыбкой.

– Может ли вообще человек, который так сильно отвергает «шкатулки», сам стать «владельцем»?

«О» отвечает коротко и ясно:

– Нет.



Сразу после этого слова я испытываю энный по счету телепорт и в который раз оказываюсь в кресле перед экраном.

Через пять минут начнется последний фильм, «Пирсинг в 15 лет».

Я окружен неподвижными особями – тенями самих себя настоящих. По сравнению с предыдущими фильмами, в числе этих бесстрастных кукольных лиц стало больше знакомых. Сзади и справа от меня настоящая Юри Янаги, сзади и слева – Ая Отонаси. Версия «О», принявшая облик Ирохи Синдо, блистает отсутствием.

Кроме того, присущая этой «шкатулке» аномалия, черный как смоль сгусток пустоты, придвинулся еще ближе и располагается теперь лишь через два кресла от меня. Абсолютная чернота – бездна.

Наконец, рядом со мной сидит –


– Ах.

Ну конечно же.

Кадзу неспособен стать «владельцем». Он не мог создать этот «Кинотеатр гибели желаний». По правде сказать, едва ли он вообще мог создать «шкатулку», направленную всецело на уничтожение моего «желания».

Кто же тогда истинный «владелец» этой «шкатулки»?

Кто-то, кто думает только обо мне…

Кто-то, кто мог создать «желание», посвященное только мне…

Есть лишь один человек, способный на такое.

Рядом со мной сидит главная героиня последнего фильма.


…Коконе Кирино.


В этом зале слишком сильный кондиционер. Я чувствую, как неестественно холодный воздух буравит мою кожу. Я прикасаюсь к серьге. Я создал в своем теле уже столько дыр, но мне не хватает. Отверстий надо больше.

Коконе.

Сколько бы дыр я в себе ни проделал, ты никак не хочешь покидать мое тело. Стоит мне увидеть тебя такой, какая ты сейчас есть, и ты возвращаешься. Тепло, которое ты мне дарила, обнимая меня, не уходит, остается. Ласковое тепло, которое прежде окутывало нас, теперь сталкивается с реальностью, и жуткий скрежет, который при этом раздается, просто сводит меня с ума.

Черта с два я смогу досмотреть этот фильм.

Я развалюсь еще в середине.

Почему…

Почему…

Почему…

Почему все вышло так?

«Шкатулка», которой я сопротивляюсь, принадлежит Коконе?

Я борюсь против Коконе?

Нет.

Мы не боремся, нет. Что-то неправильно.

С кем же я тогда сражаюсь?

С чем же я сражаюсь?


Как мы могли стать счастливыми?


Нельзя.

Нельзя так думать.

Я не выбрал счастье.

Я выбрал справедливость.

Такого исхода следовало ожидать.

Это с самого начала была история моего полного крушения.

Аах, я скоро окончательно сойду с ума. И я развалюсь. Но это ничего. Мне надо просто отыскивать то, что правильно, хвататься за это и действовать как надо – тогда мое тело будет продолжать сражаться само.

Я знаю, как называется такая ситуация.

Она называется «отчаяние».

Но когда-то, давным-давно, я уже проглотил больше отчаяния, чем способен переварить.


Ах.

Экран вспыхивает белым, а в следующий миг загорается красным. Надвигается знакомая картина – конец мира.

Сейчас мы увидим слезоточивую любовную драму наивного ученика средней школы. Это будет нечто феерическое! Заготовьте платочки! Вы же все любите это дерьмо, правда? Ну, такие вещи, где кто-то страдает, а вы проливаете слезы жалости, и вам хорошо. Почему бы вам не закупиться попкорном на время шоу?

Как насчет аплодисментов? Ну, давайте!

Хлоп.

Хлоп.

Хлоп.

Хлоп.

Хлоп.

Хлоп-хлоп.


◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 22.31 ◊◊◊

Моги-сан еще не умеет сама катить свою коляску.

Это значит, что она не одна сюда приехала, и это не она произнесла «Нашлааа!».

– Хех, ха-ха! Вот повезло-то!

Коляску Моги-сан катит невинная девушка.

Но впечатление невинности длится лишь долю секунды. Оно сформировалось благодаря беглому взгляду, охватившему просто зачесанные черные волосы и опрятную школьную форму-матроску; но стоило мне посмотреть девушке в глаза, как маска слетела, будто унесенная ветром.

Мы в пустом переулке. В свете фонарей глаза девушки горят так ярко, что можно подумать – они вообще утратили способность нормально отражать свет. Ее глаза – точно из алюминиевой фольги.

Аномальные глаза.

– На-ш-л-а. Кадзуки Хосино, Кадзуки Хосино, Кадзуки Хосино! – весело напевает она, крутясь вокруг своей оси. Потом резко останавливается и смотрит на меня, сжав губы. – Враг Дайи-сама.

Я интуитивно понимаю, что это одна из фанатичек, о которых говорила Юри-сан.

– Моги-сан… что происходит?..

Лицо Моги-сан белое как мел. Она по-прежнему в пижаме; похоже, эта фанатичка ее похитила.

– Она, она просто появилась, ни слова не сказала, меня забрала… мне было так страшно… но я никак не могу защищаться…

Ну да, в ее нынешнем состоянии отбиваться она совершенно не в силах. Эта девушка… нет – Дайя явно прибег к грязной игре.

– Я совершенно не понимала, что творится. Я и опомниться не успела, как она уже вывезла меня из больницы; а потом она забрала мой мобильник и позвонила тебе, Хосино-кун. Я только тогда поняла, зачем она меня похитила.

– Мой мобильник зазвонил примерно тогда же, когда нас нашли… значит, нам просто не повезло оказаться поблизости…

Так получилось, что сейчас мы совсем недалеко от больницы. Не повезло, конечно, что подручная Дайи так быстро нас отыскала, но, думаю, звонок Моги-сан я бы в любом случае принял. Так что эта девушка с алюминиевыми глазами все равно нас нашла бы – это только вопрос времени.

Девушка начинает гладить ладони Моги-сан и вновь раскрывает рот.

– Я их сломаю.

– Э?

Ее слова совершенно не вписываются в ситуацию; понятия не имею, о чем она.

– Я сейчас сломаю ей пальцы. Ну, этой девушке. Прости.

Моги-сан распахивает глаза и смотрит на свою похитительницу снизу вверх.

Захваченный врасплох, я задаю тривиальный вопрос, чисто чтобы купить время:

– П-почему ты хочешь это сделать?

– Мм… потому что мне [приказали]. Дайя-сама.

– Секундочку! – Харуаки прекращает молча наблюдать и вступает в переговоры. – К чему хорошему это приведет?

– К чему хорошему? Я же уже сказала, это [приказ].

– Я не об этом спрашиваю! Зачем это лично тебе? Дайя Омине хочет потребовать что-то от Кадзуки Хосино, так ведь?!

– А, ну да. Конечно! Мне было велено заставить Кадзуки Хосино отправиться в какой-то «Кинотеатр гибели желаний»! – отвечает девушка, точно ей наплевать, какова ее цель на самом деле.

Будучи фанатичной сторонницей Дайи, она, судя по всему, даже не задумывается ни о способах достижения, ни о глобальной цели того, что он велит ей делать. Она просто слепо исполняет [приказы], ее «чувство приоритета» равно нулю.

– Неужели ты ничего не чувствуешь, когда смотришь на Касуми? Как ты можешь оставаться такой спокойной? – укоряет Харуаки, явно колеблясь под тяжестью ее заявлений.

Услышав его слова, девушка нависает над Моги-сан и опускает голову под углом 90 градусов; теперь она смотрит Моги-сан в лицо «вверх ногами». Моги-сан, увидев внезапно возникшее перед ней лицо своей похитительницы, тихо вскрикивает.

– Мне ее жалко, – соглашается девушка, чем изрядно нас удивляет. – Но меня должно быть еще жальче.

– Ч-что?!

Девушка поднимает голову и шепотом произносит:

– У меня СПИД, вы знаете? Так что совсем скоро я умру. Мм, меня так жалко, – впрочем, ее тон остается равнодушным. – Ну? И ее тоже жалко, да, и что с того?

Ничто не имеет значения. Для этой девушки то, что Моги-сан ей «жалко», – просто еще одна вещь, которая не имеет значения.

Единственное исключение – ее вера в Дайю.

Она сумасшедшая.

Перед лицом такого безумия Харуаки в полной растерянности.

Я уверен, с этой девушки станется переломать Моги-сан все пальцы один за другим – она сделает это и глазом не моргнет. Ничего не чувствуя, ни о чем не думая.

Я смотрю на нее и –

– …Ххаа.

Не могу подавить вздох – а потом смех.

– Ха, ха.

…Что же случилось, Дайя?

Тебя это устраивает, Дайя? Что же стало с твоей ненавистью к безмозглым людям? Эта девушка – не идеальный ли пример безмозглой дуры?

– Что смешного?.. – спрашивает она, глядя на меня своими алюминиевыми глазами.

Эти глаза страшные?

Только не для меня.

Вообще-то наоборот: благодаря им я могу рассматривать эту девушку просто как препятствие.

К а к   н е р а з у м н о е   п р е п я т с т в и е,   к   к о т о р о м у   н е п р и м е н и м ы   н о р м а л ь н ы е   п р а в и л а.

Когда человек заменяет мышление слепым послушанием…

– Э? А!

…он становится уязвим.

У девушки вырывается удивленный возглас, когда я внезапно бросаюсь на нее. Однако, поскольку мыслить самостоятельно она уже не умеет, среагировать как надо ей не удается.

Очутившись у нее за спиной, я беру ее в захват обеими руками.

– Ах, гх!

От неожиданности она выпускает коляску.

– Харуаки!

Несмотря на то, что от моего внезапного броска он тоже офигел, Харуаки тут же принимается действовать. Он хватает коляску и откатывает ее куда подальше.

Держа кашляющую девушку за ворот, я придавливаю ее к земле; ни на секунду не отпускаю.

Ее глаза утратили алюминиевый блеск, сейчас они просто распахнуты во всю ширину. Она перепугана, это видно.

И что с того?

Можешь свой страх собачкам скормить.

– Знаешь, фанатизм – это, конечно, хорошо и все такое, но…

Я заношу над ней правую руку и после короткой паузы вонзаю ей в грудь, точно меч.

– Гхаа!

– …Воля и решимость тоже важны.

Я извлекаю одну из массово производимых копий «Тени греха и возмездия».

– Ах…

Девушка не сводит глаз с предмета у меня в руке – низкопробной «шкатулки», смахивающей на черный соевый боб.

– Нееет! Моя, моя связь! Не рви мою связь с Дайей-сама! – начинает истерично вопить она.

Я ухмыляюсь.

– Этой связи и не было никогда! А теперь заткнись уже, ясно?

Нет нужды сдерживаться против тех, кто стоит между мной и Марией.

Сжимаю.

Хлоп.

Она была до смешного хрупкой; все равно что клопа раздавить.

– ААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!

И девушка теряет сознание, в точности как Ироха-сан, когда я раздавил ее «шкатулку».

– …Хааа.

Какое-то пустое ощущение.

Я сделал то, что мог сделать. Вот и все.

Я встаю и отряхиваю пыль с одежды, глядя на лежащую девушку. Вдруг я замечаю, что Харуаки по-прежнему смотрит на меня во все глаза.

– …Что такое, Харуаки?

– …Аа, эм… я просто удивился, что ты сейчас сотворил.

– Аа, ну да, я теперь умею забирать «шкатулки» и давить их.

– Ооо, теперь понятно…

Однако, несмотря на мое объяснение, вид у него по-прежнему беспокойный.

– ?.. Что-то еще?

– А, ага. Эм… ты явно не сдерживался, да?

– Сдерживался? А с чего мне сдерживаться? Она ведь собиралась переломать пальцы Моги-сан, так? Она бы не постеснялась, и ты это прекрасно знаешь, верно?

– А, ага. Ты все сделал, да, правильно.

Правильно.

Да, правильно.

Это и заставляет меня недоумевать, почему Харуаки так обеспокоен.

Как бы там ни было, прямо сейчас мой первый приоритет – Моги-сан. Я сажусь перед ней на корточки и улыбаюсь.

– Ты как?

– Сп-пасибо.

Несмотря на то, что я говорю с ней ласково, она, как и Харуаки, тоже явно не в своей тарелке.

– …

…Ну да, признаю. Мое поведение сейчас было маленько странноватым.

Молча пытаясь оправдать свои действия, убедить себя, что сдерживаться было просто нельзя, я смотрю на Моги-сан – и вдруг замечаю кое-что.

– Мм? Моги-сан? Ты что-то прячешь в левом нагрудном кармане?

– У, – бормочет она и отводит глаза.

Что за реакция?

Что?.. – прежде чем я успеваю продолжить мысль, Харуаки хлопает меня по спине.

– Хосии, фигово! Ее вопль перебудил всю округу!

Оглядевшись, я обнаруживаю, что над подъездом ближайшего дома зажглась лампа; отовсюду доносятся голоса.

Ну разумеется. Машин, здесь, может, и нет особо, но все же здесь не безлюдное место, как тот мост, где я разобрался с Ирохой-сан. Это заставляет меня лишний раз убедиться, как бездумно действовала алюминиевоглазка, пытавшаяся совершить преступление в таком месте.

– И что делать? Не хочу тратить время на объяснения, что тут произошло!

– За нее я, конечно, беспокоюсь, но нам надо уходить. Давай хоть к стенке ее прислоним; если оставим ее на земле, могут подумать, что мы на нее напали. Надеюсь, полиция ей займется.

Я киваю, и мы следуем совету Харуаки.



Сбежав оттуда, мы направляемся в общежитие, где скрывается Коконе.

Однако теперь у нас на руках проблема. Моги-сан.

Она ничего не знает о положении дел. Но я не могу просто рассказать ей о «шкатулках» и втянуть во все это.

С другой стороны, закинуть ее обратно в больницу мы тоже не можем, поскольку Дайя может отдать еще какой-нибудь [приказ] насчет нее.

Может, следует объяснить ей частично? Вообще, можно ли втягивать ее в наши дела, несмотря на то, что она неспособна самостоятельно передвигаться?

– Моги-сан, что ты сейчас хочешь? – такой вопрос срывается у меня с губ, поскольку сам я придумать решение не могу. Хотя все равно она не может нормально все решить – она ведь ничего не знает.

Харуаки продолжает катить коляску; Моги-сан несколько секунд молчит, потом наконец неуверенно отвечает:

– А что будет… лучше всего для тебя?

Вопрос выглядит абсолютно закономерным, но что-то тут меня беспокоит.

То, что она говорит, просто-напросто ненормально. Обычно в такой ситуации спрашивают, что вообще происходит, или остаются в полном замешательстве.

– Прости, Моги-сан!

– Э? А!

Эта штука, которую она прячет, по-прежнему меня тревожит.

Я сую руку ей в карман и нащупываю что-то твердое. Моги-сан заливается краской и пытается даже сопротивляться – то ли от страха, то ли от смущения, вызванного моим прикосновением. Но ее сопротивление настолько слабое, что я с легкостью отбираю у нее ту вещицу.

Это –

– Электрошокер?..

Почему? Почему у Моги-сан подобное оружие? У нее что, было время втихаря подобрать шокер, когда ее похищала та фанатичка? Откуда вообще мог взяться шокер в ее палате?

Наиболее разумный ответ выглядит так:

М о г и - с а н   п р и г о т о в и л а   ш о к е р   з а р а н е е.

Иными словами,

о н а   з н а л а,   ч т о   н а   н е е   н а п а д е т   ф а н а т и к   Д а й и.

– …

Больше того – когда я прикоснулся к ней, я кое-что почувствовал.

Я легко замечаю такие вещи теперь, когда заполучил «Пустую шкатулку».

…Моги-сан – «владелец».

…Моги-сан – [раб].

Если она знала, что на нее нападут, почему не воспользовалась шокером сразу? Кому этот шокер предназначается на самом деле?

Какой [приказ] она получила от Дайи?

Если он дал ей [приказ], кто его цель?..

– Я не хотела говорить, – шепчет Моги-сан. – Я не хотела говорить, что вспомнила про «шкатулки». Потому что –

Она слабо стискивает мой рукав.

–   П о т о м у   ч т о   я   в с п о м н и л а   и   т о,   ч т о   о т к а з а л а с ь   о т   т е б я.

– Э?

Вот уж чего я совершенно не ожидал.

Я решил было, что, будучи [рабом], она получила [приказ] напасть на меня; однако если вдуматься – Дайя не стал бы использовать Моги-сан так неэффективно.

Значит, причина ее беспокойного состояния…

– Я вспомнила, что было в «Комнате отмены», – печально произносит она.

Она не хотела, чтобы я узнал, что она помнит те наполненные отчаянием дни.

– Я почти ничего не помню в деталях – наверное, из-за того, что моя память уже тогда, в той «шкатулке», была в беспорядке.

Хоть в этом повезло. Если бы ее воспоминания вернулись полностью, возможно, она даже говорить со мной сейчас не могла бы.

– Но я точно доставила тебе и Отонаси-сан много проблем. Почему-то я это знаю. И еще кое-что я четко помню.

Она выпускает мою руку.

С самой яркой улыбкой, на какую способна, она произносит:

– Ты однозначно отказал мне.

Именно.

Тогда наши романтические отношения закончились – раз и навсегда.

Они закончились.

Я потратил целую человеческую жизнь, чтобы их закончить.

Это решение – окончательное и отмене не подлежит.

А я был настолько бессердечен, что хранил у себя в телефоне фотку с ее солнечной улыбкой. Это была ошибка. Я гнул свою линию недостаточно упорно.

– Но это ничего не меняет, Хосино-кун. Ты всегда дарил мне надежду и будешь еще дарить.

Эти слова Моги-сан произносит очень веселым голосом.

Она может это принять? Впрочем, это не оправдание моего молчания сейчас; я стольким ей обязан, и она заслуживает того, чтобы выслушать это из моих уст.

Однако Моги-сан сама снимает меня с крючка.

– Мм, но сейчас мы не обо мне должны говорить, правда?

– Да, но –


– Омине-кун собирается заставить Отонаси-сан потерять память!


– !..

Все, что я хотел сказать Моги-сан, разом вылетает из головы.

Мне правда жаль, но она права – сейчас у меня другие приоритеты.

Ведь если Мария потеряет память, это будет – смертельный удар.

Мне ведь надо не просто уничтожить «Ущербное блаженство» – я должен убедить ее расстаться со «шкатулкой» по собственной воле.

Но если она потеряет память, переубедить ее будет уже невозможно. В глазах Марии я стану всего лишь незнакомцем, одним из многих. С ее-то железной волей мне и сейчас будет чертовски тяжело ее убедить – а уж в роли незнакомца мне даже помощь богов не поможет.

Ее потеря памяти для меня равнозначна потере всякой надежды.

Но как они это сделают? …Не, ну это же просто, да? Им надо всего лишь использовать на ком-то «Ущербное блаженство». Мария упоминала уже, что может стирать себе память таким способом.

– Блин, Дайя!..

Неслабо! Как бы сильно я его ни прищучил, он все равно ухитрился найти у меня одно-единственное мягкое место и туда ужалить!

– Моги-сан, – обращаюсь я к ней, стискивая зубы; у меня нет выбора, кроме как собрать больше информации. – Откуда тебе это известно?

– Ты ведь уже заметил, что у меня есть «Тень греха и возмездие», да?

– Ага.

– Я получила [приказ] заранее.

– И какой же именно?

– Мне было сказано приготовиться к нападению [раба]. И еще мне было сказано связаться с тобой.

В конечном итоге шокер все-таки предназначался против той девчонки. Видимо, Моги-сан воздержалась от его применения, потому что напавшая забрала ее мобильник, и Моги-сан догадалась, что она будет искать меня.

– Ты хотела связаться со мной, чтобы сообщить, что Дайя собирается стереть Марии память, правильно?

– Точно!

Ладно, это я понял. Понял, но…

– Но погоди-ка, с какой радости Дайе это делать? Почему он хочет, чтобы я узнал о его планах?

– Э?

При виде реакции Моги-сан все становится ясно.

Конечно. Разумеется, он не стал бы этого делать.

Этот [приказ] поступил – от другого [повелителя].

Но ведь, кроме Дайи, должен был существовать лишь один человек, обладающий властью [повелителя], – Ироха-сан. Сомневаюсь, что он доверил бы эту силу кому-либо еще. Да и сама Ироха-сан говорила, что она – единственный [повелитель], помимо Дайи.

– Но –

Но есть еще кое-кто, кому эту силу могла втайне передать сама Ироха-сан. Кое-кто, кому она доверяет, кто достаточно разумен, чтобы остановить ее, когда она окажется на грани собственного разрушения.

Имя этого кое-кого –

–   Ю р и - с а н.

На лице Моги-сан тотчас проступает изумление.

– …Что?

Я был вполне уверен, что угадал, но, судя по всему, это не так.

– Видимо… я ошибся?

– Ты не ошибся!

– Хм?

– Почему ты ко мне обращаешься по фамилии, а к Янаги-сан по имени?

– …

Чего?

– Так тебя это волнует?

– Еще как! – заявляет она, залившись краской.

Похоже, я ошибся насчет того, что ошибся.

– …Мм…

В конечном итоге, [приказ] Моги-сан получила действительно от Юри-сан. Она хотела сообщить мне, находящемуся вне «Кинотеатра», что происходит внутри, и воспользовалась для этого Моги-сан.

Стало быть, я был прав, что послал Юри-сан к Дайе.

Однако.

Это создает и проблему: Дайя может использовать Юри-сан, чтобы стереть память Марии обо мне.


– Хосии, что теперь? Все пошло кувырком. Похоже, прятаться, как я предлагал раньше, смысла уже нет, да?

Я киваю.

– Вряд ли мы сможем избежать угроз Дайи, если будем прятаться.

– Ага.

– И его [приказы], похоже, становятся все мощнее. Он ведь даже СМИ может использовать.

Харуаки молчит – возможно, вспоминает ту женщину, появившуюся в виде «человека-собаки» на телевидении.

– Его фанатики тоже опасны, хотя от той девчонки с алюминиевыми глазами мы отбились довольно легко. Я и не думал, что они верят в него настолько слепо! Боюсь, они даже без [приказа] могут на нас напасть, когда узнают, что Дайя может лишиться своей силы.

– Гх, что же нам тогда делать?

Есть лишь один выход.


–   Я   д о л ж е н   о т п р а в и т ь с я   в   «К и н о т е а т р   г и б е л и   ж е л а н и й».


Лично я, конечно, предпочел бы просто выждать.

Однако я войду в «Кинотеатр».

Это значит, что я собираюсь уничтожить его «Тень» своей «Пустой шкатулкой». Иными словами, я применю свою силу, позволяющую мне давить «шкатулки», на глазах у Марии.

Я не хочу показывать ей эту силу.

В смысле, возможно ли вообще будет уговорить ее расстаться со «шкатулкой», если она будет знать, что я с легкостью могу эту «шкатулку» раздавить? Это как попытка убедить кого-то угрозами; типа как сказать кому-то, держа нож в руке: «Порежь себя ножом, пожалуйста. О, но я, конечно, ничего тебе не сделаю!»

Я знаю, что Мария оставила меня навсегда, но если я сделаю такое, это еще ухудшит ситуацию.

Впрочем, выбора у меня нет.

Если я сяду на задницу и останусь здесь, в реальном мире, а там Мария потеряет память из-за Юри-сан, мое поражение будет полным и необратимым.

Я смотрю на собственные ладони.

Абсолютно нормальные ладони. Меньше, чем у Харуаки.

Но в них прячется надменная сила – давить чужие «желания».

– Этими самыми руками я одолею Дайю, – произношу я и сжимаю кулаки.

Харуаки, смотревший на меня все это время, слегка кивает.

– Ясно, ты идешь к Дайяну.

После этих слов он смотрит куда-то в пространство, размышляя – или колеблясь – о чем-то.

– У меня просьба, – заявляет наконец он, решительно глядя на меня. – Возьми с собой нас с Кири.

Он склоняет голову.

Нет, он заходит дальше. Он становится на колени и опускается передо мной лицом вниз.

– Ха-Харуаки…

– Пожалуйста! – выкрикивает он, прижимаясь лбом к земле. – Я хочу спасти Дайяна, а это если кто и может сделать, то только Кири. Их отношения сломаны, дальше некуда. Они пытают друг друга, я знаю. Но все равно… все равно я думаю, только она может его спасти, – он поднимает голову, на глазах у него влага. – Я хочу помочь им, чтобы они могли жить вместе! И даже если все кончится плохо, я хочу увидеть все до конца – любой ценой.

Он настроен очень серьезно, это очевидно.

Однако я не решаюсь дать ответ.

Я обдумываю, что, если возьму их с собой, могу оказаться в невыгодном положении. Все же моим первым приоритетом есть и останется Мария.

Моя бессердечность мне самому отвратительна, но все же – я «рыцарь» Марии.

– Хосино-кун…

В первое мгновение я подумал, что Моги-сан собирается укорять меня.

Но что-то не так – она вся побледнела.

– …Что случилось?

– Я только… только что получила сообщение от Янаги-сан, – отвечает Моги-сан. – Отонаси-сан стала [рабом].


Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6

Сцена 4. Пирсинг в 15 лет (2)

11. Парк, день

В объективе камеры бейсбольное поле посреди просторного парка. На заднем фоне звучат детские голоса, но поблизости от ДАЙИ и КОКОНЕ нет никого.

Черноволосый ДАЙЯ стоит на питчерской горке, Коконе устроилась на домашней базе, прислонясь к стене. Она в очках.

Панорамная картина дальнего края парка подсвечена золотым сиянием пшеничных полей.

ДАЙЯ

Поехали!

ДАЙЯ бросает мяч несильно, по дуге, чтобы КОКОНЕ легче было поймать. Явно волнующаяся КОКОНЕ готовится ловить и вытягивает руку в перчатке. Мяч отскакивает от перчатки и откатывается в сторону. КОКОНЕ поспешно подбирает его и пытается вернуть, но ее бросок не долетает до ДАЙИ.

Так повторяется несколько раз.

ДАЙЯ

Да ты просто никакая!

Добродушно смеясь, ДАЙЯ подбирает мяч, улетевший совершенно не в ту сторону.

КОКОНЕ

Ууу! Прости!

Каким-то образом КОКОНЕ удается поймать мяч, когда она берет перчатку обеими руками, но попытка вернуть мяч ДАЙЕ снова оканчивается ничем.

КОКОНЕ

Дайя… неужели играть со мной не скучно?

ДАЙЯ

Ну, никакой реальной практики так не получишь, это точно.

Он подбирает мяч, подкатившийся к его ногам.

ДАЙЯ

Но все равно это классно!

КОКОНЕ

Но у меня не выходит далеко бросать… и подачи идут совершено не туда…

Брошенный КОКОНЕ мяч опять улетает в сторону, и ДАЙЕ приходится бежать за ним.

ДАЙЯ

Можешь бросать куда захочешь!

Он наклоняется и подбирает мяч.

ДАЙЯ

Я подберу все до единого.

ДАЙЯ улыбается; он совершенно искренен. Тем не менее КОКОНЕ, которая не желает полагаться на него вечно, подбегает к нему, чтобы он поучил ее, как правильно играть.

КОКОНЕ внимательно слушает, пока ДАЙЯ объясняет насчет бросковых техник и правильной стойки. Похоже, ему это нравится.

КОКОНЕ

Ладно, поехали!

КОКОНЕ бросает еще несколько мячей; ее попытки стали чуть-чуть лучше. Время идет, и она постепенно улучшает технику.

КОКОНЕ

Пошел!

Мяч прилетает точно в перчатку ДАЙИ.

ДАЙЯ

У тебя получилось.

ДАЙЯ улыбается.

КОКОНЕ

Получилось.

КОКОНЕ улыбается.


12. Парк, зимняя ночь

У ДАЙИ крашеные волосы и серьга в правом ухе. Он яростно швыряет бейсбольный мяч в бетонную стену. Мяч каждый раз отскакивает с громким стуком. Броски ДАЙИ никто не ловит; он совершенно один.

Пшеничные поля скошены.

ДАЙЯ

…Хаа… хаа…

Он замахивается и подает.

Из-за того, что он вложил в бросок слишком много силы и мало расчета, мяч взлетает высоко, попадает в сетку над стеной и застревает.

ДАЙЯ не может забрать его.

Он молча стоит и мрачно смотрит на мяч.

КОКОНЕ (монолог)

Чистота

КОКОНЕ (монолог)

красива,

КОКОНЕ (монолог)

хрупка

КОКОНЕ (монолог)

и невосполнима.


♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 22.50 ♦♦♦

Я на пределе.

В ушах звенит, как колокол, который предупреждает о землетрясении.

На экране Коконе Кирино, еще не покрасившая волосы, и по-детски наивный прежний я.

Я был готов.

Я был готов к тому, что мне покажут в фильме «Пирсинг в 15 лет».

Но предупрежден – не значит вооружен; боль, грызущая меня, пока я смотрю, все так же невыносима.

– …Ах.


Злая воля.

Злая воля.

…Злая воля.


Чья-то злая воля будто распинает меня в кресле острыми клинками. Мир изменил цвет, он стал грязным, цвета реальности. Меня охватило ощущение, что весь мир против меня.

И злая воля, к которой я уже привык, снова впивается в меня.

Мир в фильме так прекрасен, что разница с грязью сегодняшнего мира выделяется еще сильнее, еще ужаснее.

Аах.

Я хочу потерять сознание.

Я хочу избавиться от этой пытки.


– Дайя-сама.

Мое уплывающее сознание вернул к реальности голос, обратившийся ко мне в отвратительно напыщенной форме.

Сопротивляясь бессилию, которое навалил на меня «Кинотеатр», я усилием воли поворачиваю голову на источник звука. У входа в зал стоит незнакомая женщина. В моем ослабленном состоянии я не узнаю ее сразу же, но быстро понимаю, кто она. Ее лицо мне не очень знакомо, но среди моих [рабов] лишь самые оголтелые фанатики обращаются ко мне «-сама».

Однако это не та девчонка из средней школы, которую я как-то встретил в Синдзюку; у меня есть и другие фанатичные поклонницы. Аа, теперь вспоминаю. Женщина, которая идет сюда, – студентка университета, несколько раз пытавшаяся покончить с собой. Как и другие фанатики, она, когда я использовал на ней «Тень греха и возмездие», ошибочно приняла это за богоявление.

Ирония в том, что лишь некто настолько далекий от понятия «чистота» может сейчас вернуть меня в спокойное состояние.

Возможно, это потому, что она напоминает мне о реальности, которую я пережил, – совершенно не такой, как теплая картина, что я вижу в фильме. Просто потрясающе – такая мерзкая женщина, как она, позволяет мне взять себя в руки.

– В чем дело?

Хотя меня тошнит и раскалывается голова, я в достаточной степени собрался, чтобы вспомнить, какое задание поручил этой поклоннице. Я велел ей наблюдать за Кадзу.

Другой фанатичке, той самой школьнице, я [приказал] использовать Моги, чтобы вынудить Кадзу прийти сюда, – переломать Моги все пальцы, если потребуется. И одновременно я [приказал] этой студентке тихонько идти и следить за школьницей. Я почти не сомневался, что Кадзу будет слишком занят, разбираясь с Моги и той маньячкой, чтобы засечь еще одного из моих [рабов].

И еще я [приказал] ей войти потом в «Кинотеатр гибели желаний» и доложить.

Студентка подходит ко мне и склоняется, как верная рабыня. Она явно нервничает.

Я делаю очевидный вывод:

– Угроза не подействовала?

– Да.

Вполне естественный исход, если учесть силу, которую обрел Кадзу. Я отдал тот [приказ] до разговора с «О», а уже потом узнал про умение Кадзу давить «шкатулки». Так что эту атаку я уже списал.

Однако следующих слов я совершенно не ожидал.

– Но это еще не все; он раскусил ваш план!

Не в силах переварить новую информацию, я хмурюсь.

– Что ты имеешь в виду? Что именно он знает?

– Он знает, что ваша цель – стереть память Аи Отонаси, Дайя-сама!

– Что?

Как такое вообще возможно?

Само собой разумеется, я не упоминал этот план никому, кто находится за пределами «Кинотеатра гибели желаний», так что утечь он просто не мог.

– Если ему кто-то рассказал… может, «О»? …Нет, вряд ли она стала бы так делать после своего заявления, что Кадзу ее враг. Остается –

– Прошу прощения, но план выдала Касуми Моги.

– Моги?

Моги знает, что происходит внутри «Кинотеатра»? Как такое может быть?

Лишь секунду я раздумываю над этим вопросом, и ответ становится ясен. Я разворачиваюсь вправо.

– Юри Янаги.

– Э? Да? – заявляет она и распахивает глазки. Вид у нее абсолютно невинный. Однако я потихоньку начинаю уже понимать стиль ее актерства.

– Синдо поделилась с тобой силой? Без моего согласия? – спрашиваю я, полностью ухватив ситуацию.

Янаги больше не утруждает себя притворством и весело лыбится.

– У-ху-ху, – хихикает она, и тут же ее лицо становится ледяным. – Раз ты узнал, ничего не поделаешь. Да, ты прав. И Касуми-сан – мой единственный [раб], – добавляет она.

Ее провокационные манеры заставляют студентку-фанатичку смотреть на нее с нескрываемой враждебностью. Подав ей рукой знак отойти подальше, я продолжаю говорить с Янаги.

– Ты что, забыла, что моя победа поможет тебе сблизиться с Кадзу, или что?

– Хааа? Ты вообще о чем? Я уже говорила: с какой радости я буду подчиняться тому, кто меня убивал? Меня тошнит от одной мысли, что ты думаешь, что девушкой так легко управлять, так что будь так любезен, пойди и прыгни в огонь!

Эта девица – слишком для меня.

Пользуясь своей «шкатулкой», я могу стимулировать ее «тень греха» и пытать ее сколько мне угодно; я могу приказать ей сделать все, что захочу. И все равно она придумывает, как мне нагадить.

Я жду следующих ее слов, рассчитывая угостить ее «тенью греха» сразу, как только она заговорит.

Однако –

–   Ш у т к а,   – с улыбкой произносит она.

– Что?

– Шутка, Омине-сан! Пожалуйста, не сердись. Все не совсем так, как кажется, – на самом деле я помогаю тебе, как и обещала.

Несомненно, доверять ей я не могу, но все равно решаю погодить пока стимулировать ее «тень греха», а вместо этого выяснить ее истинные намерения.

– Ты утверждаешь, что раскрытие моих планов мне поможет?

По-моему, просто дешевая отмазка.

Однако Янаги отвечает «да!» с полной убежденностью.

Что она о себе воображает?

Янаги не тупа. Она должна прекрасно понимать, что, будучи [повелителем], я фактически держу нож у ее горла. Откуда у нее такая уверенность, что я не воспользуюсь этим ножом?

– Просто подумай, как Кадзуки-кун должен среагировать, когда узнает, что ты собираешься стереть память Отонаси-сан.

До меня начинает доходить, к чему она клонит.

– Ты хочешь сказать, что твои действия –   т р ю к,   ч т о б ы   з а м а н и т ь   К а д з у   в   «К и н о т е а т р   г и б е л и   ж е л а н и й»?

Янаги медленно, серьезно кивает.

– Да. Или ты не согласен, что это самая мощная угроза? Вовсе не нужно делать гадостей с пальцами Касуми-сан!

Стратегия с участием Моги была всего лишь отвлекающим маневром, бессмысленной уже мерой против «О». Неудивительно, что Янаги поняла, что это неэффективное средство.

– Отонаси-сан. Кадзуки-сан ведь придет, верно? – спрашивает она, поворачиваясь к Ае для подтверждения.

Ая, до сих пор в нашем разговоре не участвовавшая, отвечает:

– …Да, наверняка.

Ее слова можно считать мнением эксперта.

– Видишь, я помогла тебе, Омине-сан!


Благодаря Янаги Кадзу идет сюда.

И мы будем противостоять друг другу лицом к лицу.


Я молча думаю. Блин…   в о т   с п а с и б о,   ч т о   в ы в а л и л а   э т о   в с е   н а   м е н ыя.

Не то чтобы я сам не рассматривал этот вариант – пригрозить Кадзу стиранием памяти Марии. Я прекрасно знал, что это позволит мне заполучить Кадзу сюда.

Но зачем мне идти на такой риск?

Если он узнает о наших намерениях заранее, он сможет лучше спланировать ответ – шансы, что он как-то вмешается в наши планы, вырастут. Это становится тем более важным, что он обладает потрясающей способностью уничтожать «шкатулки».

Если бы Янаги хотела мне помочь, она бы состряпала какую-нибудь совершенно не относящуюся к делу историю и ее скормила бы Моги.

Кстати, я удивлен, что она готова настолько далеко зайти, чтобы разделить Кадзу и Отонаси…

– Кадзу возненавидит тебя за это.

– Еще чего! С какой стати? – небрежно отвечает она. – В конце концов, я сделала все, что в моих силах, чтобы не дать тебе причинить вред Моги-сан, и более того, я передала ему твой план, не так ли? Если уж на то пошло, ему есть за что благодарить меня, а не ненавидеть.

…Что она вообще несет? Впрочем, если подумать… она права.

С точки зрения Кадзу, то, что Янаги выдала ему мой план, означает, что она на его стороне. И она пыталась защитить Моги, это тоже правда. Да, эта девка хорошо играет роль, которую Кадзу ей отвел.

Она тщательно планирует свои шаги, чтобы сохранить его хорошее отношение.

– Ну, спасибо, ты мне так помогла…

Ее действия должны послужить и ее собственной безопасности. Теперь, когда Кадзу знает, что я хочу стереть память Аи, он поймет, что Янаги – потенциальная жертва «Ущербного блаженства»; естественно, он попытается предотвратить это – попытается придумать, как защитить Янаги.

Короче, Янаги действовала так, чтобы повысить шансы на собственное спасение.


– …В общем, ты, может, так и считаешь, Янаги, но на самом деле ты только что сама вырыла себе могилу.

– Э? – она пучит на меня глаза. Я хватаю ее «тень греха». – …Аа, ААА!!!

Попробуй-ка на вкус грех убийств, которые ты совершила в «Игре бездельников».

– АААААА! АААААААААА!!!

Эту боль вытерпеть невозможно.

– Я считал необходимым использовать «Ущербное блаженство» у Кадзу на глазах, чтобы создать максимальный эффект. Но сейчас, когда он знает, что я собираюсь стереть память Отонаси, и мы знаем, что он идет сюда, все меняется. Кадзу поймет, что произошло, если Отонаси уже потеряет память к его приходу. Так мы и сломим его волю.

Янаги валится с кресла.

– АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!!

– Возрадуйся, ибо твои действия приведут Кадзу к поражению. И отчайся, и взмолись об «Ущербном блаженстве».

Ее грех – убийство.

Янаги, конечно, та еще хитрюга, но в душе она добрый человек – чистая, совсем не преступница. Столь тяжкий грех ей нипочем не вынести.

И все же –

– …Я отказываюсь, – выдавливает она, к моему удивлению. – Я отказываюсь. Если я это сделаю – значит, я проиграла «Игре бездельников». Конечно, я чудовище, раз сделала то, что сделала, но это было неизбежно. Иначе было не выжить. Раз у меня не было выбора – я должна принять то, что сделала, хорошо это было или плохо.

– Кончай нести ерунду, убийца.

– Заткнись! Я не допущу, чтобы его усилия пропали зря. Кадзуки-сан каждый день ко мне приходил, когда я сидела взаперти у себя в комнате, и раз за разом объяснял, что у меня просто не было выбора. Он простил меня. И поэтому, пусть мне очень больно, я все равно не проиграю своим грехам… не проиграю!

– …Сколько ты еще сможешь так говорить?

Что бы она сейчас ни несла, долго она не продержится. Мне надо просто подождать, пока она не запросит пощады.

Однако.

– Прекрати, Омине! – кричит на меня Ая. – Я отказываюсь применять «Ущербное блаженство», если ты заставляешь кого-то просить о нем!

Я отпускаю «тень греха» Янаги.

– И не смей это больше повторять! Все, я решила: я ни за что не воспользуюсь «Ущербным блаженством», если ради этого ты заставишь кого-то страдать!

Она сама серьезность.

И потому Янаги освобождается от своей боли.

– Уу… ааа… ааа… – стонет она, сердито глядя на меня; слезы текут по ее щекам. – …Уу… ха-ха… ты это слышал?.. она не собирается применять свою «шкатулку» так, как тебе хочется… так тебе и надо!

Собрав остатки сил, она залезает в свое кресло и лежит там без движения.

– Кадзуки-сан… – шепчет она. Апеллирует к сочувствию Кадзу, хоть его и нет здесь? Так или иначе, теперь мне ясно: Янаги проинформировала его о моих планах, потому что хотела остановить меня.

– Блин, сучка тупая…

Какая досада. Мой план бы нормально сработал, если бы я ее подчинил себе как положено.

…Или это из-за Кадзу она может сопротивляться моей «шкатулке»? Потому что Кадзу сражался с «Игрой бездельников» и терпеливо помогал Янаги восстановиться после нее?

На меня накатывает волна слабости. Я погружаюсь в кресло.

Девушка-фанатичка все это время остается в полустоячем, полусидячем положении и смотрит на меня встревоженно.

Она действует мне на нервы.

– Проваливай.

– Чего?

– Уйди с глаз моих.

Она явно недовольна, но, поскольку верит в меня всецело, не осмеливается перечить моим приказам. Она встает и послушно выходит из зала.

– …

Фильм идет своим чередом, сцена за сценой.

Совсем скоро мне придется смотреть, как Рино жжет спину Коконе сигаретами.



Ладно, мое преимущество нейтрализовано Янаги. Головная боль и тошнота усиливаются, и с каждой минутой я слабею; однако все равно мне необходимо привести мысли в порядок и разобраться с ситуацией.

Держась руками за голову, я пересматриваю свои планы.

С момента окончания фильма «Повтор, сброс, сброс» мое положение ухудшилось. Вот пять изменений, о которых мне известно:


● «О» больше не на стороне Кадзу.

● Кадзу теперь умеет давить «шкатулки».

● Я понял, что «владелец» «шкатулки», в которой я сижу, – Коконе Кирино.

● Кадзу идет сюда.

● Ая отказывается использовать «Ущербное блаженство», если я силой заставляю кого-то просить ее.


С учетом этой новой информации мне надо изменить тактику. Изначально я считал, что мне достаточно сломить волю Кадзу; сделать это – и он сам отдаст «Кинотеатр гибели желаний».

Я ошибался. Даже если мне удастся одолеть Кадзу, я все равно проиграю, потому что Кири сохранит «Кинотеатр».

Тем не менее сломить Кадзу необходимо; я во что бы то ни стало должен нейтрализовать его разрушительную силу.

Для достижения победы мне достаточно выполнить следующие условия:


1. Привести «владельца» «Кинотеатра», Коконе Кирино, сюда до конца 11 сентября и заставить ее бросить «шкатулку».

2. Сломить волю Кадзуки Хосино, прежде чем он прикоснется к моей груди. Для этого заставить Аю воспользоваться «Ущербным блаженством», что заодно сотрет ее воспоминания о Кадзуки Хосино.


Какого дьявола? Как вообще можно выполнить эти условия?

Во-первых: как прикажете тащить сюда Кири? Как я смогу заставить ее отказаться от «шкатулки»? Как вообще я смогу ее убедить, если ее «шкатулка» подчинена одной-единственной цели – уничтожить мою? Мне никак не суметь всего за час перевернуть чьи-то твердые убеждения. Значит, надо найти способ уничтожить ее «шкатулку» силой.

Но у меня нет никаких средств сделать это. Невозможно.

Дальше, как я заставлю Аю воспользоваться «Ущербным блаженством»? Мне придется насильственно приволочь сюда кого-то из друзей Кадзу, вдобавок того, которому было бы интересно «Ущербное блаженство». Даже если мне это удастся, вряд ли этот человек так быстро примет окончательное решение воспользоваться «шкатулкой» Аи, а это даст Кадзу возможность уничтожить мою «Тень греха и возмездие». В конце концов, ему всего-то надо притронуться к моей груди.

Невозможно.

Если только я не буду управлять действиями Аи Отонаси, мне не победить.

– …

Погодите-ка.

Ааа, может, это и есть решение?

Для моей победы требуется лишь одно.

Это –


…с д е л а т ь   А ю   О т о н а с и   м о и м   [р а б о м].


Есть лишь один способ избавиться от «Кинотеатра гибели желаний» – уничтожить его, воспользовавшись способностью Кадзу. Я ведь могу [приказать] своему [рабу] даже покончить с собой. Если я пригрожу, что заставлю Аю совершить самоубийство, у Кадзу не останется иного выхода, кроме как подчиниться мне и раздавить «шкатулку» Кири.

Кроме того, я смогу [приказать] Ае использовать «Ущербное блаженство» и победить Кадзу, стерев ее память у него на глазах.

Сделав Аю Отонаси своим [рабом], я выполню оба условия достижения своей победы.

Однако.

– Я просто не смогу… – бормочу я, наблюдая, как Кири на экране отчаянно сопротивляется.

«Не надо! П-почему ты так делаешь, Рино?!»

Ая Отонаси – это в первую очередь железная воля. Я просто не смогу сделать ее [рабом]. Даже думать об этом – даром время терять.

«НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!»

Вопль несется из динамиков и вгрызается в мое сердце, подтачивая силу воли.

Я пытаюсь дотронуться до одной из серег – безуспешно. Не могу заставить себя даже руку поднести к голове.


Кончайте.

Кончайте.

Кончайте.

Кончайте.

Кончайте.

Кончайте уже! К черту!


– …Хватит.

Хватит.

Пора сдаться.

Пора прекратить пытаться создать идеальный мир собственными двумя руками.

– …Неужели придется их убить?

Кадзуки Хосино и Коконе Кирино.

Это возможно, если я воспользуюсь [рабами].

Если я это сделаю, разом решу проблему и «Кинотеатра гибели желаний», и способности Кадзу уничтожать «шкатулки».

Я знаю. Мой разум рухнет, если я сделаю это. Я и так уже на пределе; я развалюсь, к гадалке не ходи.

Однако я все равно не смогу долго оставаться в здравом уме. Мне надо найти кого-то, кто примет на себя мой груз, пока еще не слишком поздно; я должен передать силу «Тени греха и возмездия» кому-то, кто сумеет применить ее как надо.

Даже Синдо проиграла. Она была как раз из тех, кто вроде бы способен воспринять мои цели – хоть и в несколько искаженном виде, – но она утратила способность применять «Тень греха и возмездие».

Мои фанатичные поклонники даже не рассматриваются. Они годны лишь на то, чтобы подчиняться лидеру, не [приказывать] другим. Я мысленно пробегаюсь по лицам всех моих [рабов] – но не нахожу никого, кто подходил бы.

Никто из них не захочет пожертвовать собой во имя лучшего мира.

Таких просто нет.

Такой человек –

Такой маяк надежды –

Человек, способный принять мои цели как свои собственные, –

– …Все-таки существует.

Лишь один.

Есть лишь один такой человек. И, по правде сказать, он куда способнее, чем я.

Девушка, объявившая себя «шкатулкой» и отбросившая все во имя своей цели.


А я   О т о н а с и.


Как только я это сознаю, на меня накатывает озарение.

Это как бросить на пол перемешанные кусочки пазла и смотреть, как они сами собой складываются в цельную картину. Звучит нелепо, но у меня сейчас именно так.

Я поднимаюсь с места. Еще секунду назад я был так слаб, что даже к серьге своей не мог притронуться, но кого это волнует? Превозмогая давление «Кинотеатра гибели желаний», я поворачиваюсь к Ае.

Мне так паршиво, что боюсь, как бы меня кровью не начало рвать, если я заговорю. Приступ головокружения нарушает мое чувство равновесия, так что я стою криво.

Однако же я сам не замечаю, как начинаю улыбаться.

– Ая, ты всегда искала новую «шкатулку», правда? И ты все время гонялась за «О» и «владельцами», чтобы ее заполучить – чтобы твое «желание» стало совершенным.

Ая, нахмурив брови, смотрит на меня.

– Ты ведь поэтому провела целую жизнь в «Комнате отмены» и потом оставалась с Кадзу – потому что он интересовал «О». Ты посвятила всю жизнь этой цели, ты все время шла ей навстречу. Ради нее ты и существуешь.

– Ну да, все так. А что?

На самом деле все ее усилия тщетны; Ае не суждено заполучить идеальную «шкатулку». Потому-то она и не может понять, кто такая «О», и вечно сражается с ней.

Ее «Ущербное блаженство» пытается остаться ущербным.

Но это лишь потому, что она сражается в одиночку.

Что если найдется кто-то, кто разделит ее ношу?

Что если она найдет родственную душу?

– Возрадуйся.

Что если найдется кто-то, у кого есть похожая «шкатулка»?

– Твое желание скоро сбудется.

Поняв, что я говорю на полном серьезе, Ая смотрит на меня в упор.

– Где она? Где «шкатулка», которая мне нужна?

«Ущербное блаженство» и «Тень греха и возмездие» похожи.

Они обе созданы сильной верой, но во многих отношениях хрупки и холодны. И в то же время их обе можно использовать почти для любой цели.

Мне всегда казалось, что они похожи.

– Вот здесь, – отвечаю я и показываю себе на грудь. –   «Т е н ь   г р е х а   и   в о з м е з д и е»   и   е с т ь   т а   «ш к а т у л к а»,   к о т о р у ю   т ы   и щ е ш ь.

Да – с моей «шкатулкой» она сможет наконец выбраться из зыбучих песков, в которые ее поймало «Ущербное блаженство».

Ая смотрит на меня во все глаза. Наконец опускает взгляд и качает головой.

– Ты хоть понимаешь, какую ерунду говоришь? Твоя «шкатулка» – не то, что мне нужно. «Шкатулка», которая жертвует другими, далека от моего идеала; вообще-то она совершенно противоположна тому, что мне нужно. То, что ты только что сделал с Янаги, – отличное тому доказательство.

– Это потому, что пользуюсь ей я, – возражаю я, вновь привлекая ее взгляд. – Ты права; когда я ее использую, эта «шкатулка» жертвует другими, потому что так я пытаюсь изменить мир. Однако ясно же, что ты с помощью нее сможешь сделать куда больше, чем просто создавать «людей-собак». По сути своей она дает силу управлять другими. Нет, такое выражение дает плохую окраску. Если говорить твоими словами –

Я заглядываю в ее упрямые глаза и произношу:

– Она дает силу направлять других.

Выражение лица Аи меняется.

Ага, я так и думал. Ей интересна моя «шкатулка».

– В ней есть сила, которую ты ищешь, – с убежденностью говорю я. –   С и л а   н а п р а в л я т ь   д р у г и х   к   с ч а с т ь ю.


– Не может быть… но… но…

Она по-прежнему пытается отрицать это пустой логикой, но на самом-то деле она уже поняла –

Что я говорю правду.

Что именно мою «шкатулку» она искала.

Я подхожу к Ае Отонаси.

Бессилие, создаваемое «Кинотеатром гибели желаний», по-прежнему впивается в меня. Кроме того, с каждым моим шагом «тени греха» кусают меня все сильнее. Я иду шатаясь, хватаюсь за кресла, чтобы не упасть, – но иду, пробираясь туда, где сидит Ая.

– …Хе-хе.

Несмотря на ужасное самочувствие, я не в силах подавить набухающую во мне радость.

Я ведь нашел наконец ответ.

С того самого момента, как я заполучил «Тень греха и возмездие», я был готов заплатить за эту «шкатулку» жизнью. Я был готов к тому, что в недалеком будущем сойду с ума и умру позорной смертью.

Эта «шкатулка» по природе своей должна передаваться другим.

Но кому предстоит стать моим наследником?

Возможно, я знал ответ все это время.

В конце концов, не я ли недавно назвал Аю источником надежды?

Не знаю – то ли из-за того, что мы сотрудничали в «Комнате отмены», то ли просто потому, что я заметил ее непостижимость, – так или иначе, уверен, какой-то уголок моего мозга решил, к кому перейдет эта «шкатулка», уже тогда, когда я ее взял.

Если так, значит, на самом деле «Тень греха и возмездие» –


«ш к а т у л к а»,   с о з д а н н а я,   ч т о б ы   б ы т ь   п е р е д а н н о й   А е   О т о н а с и.


– …Хааа, хааа…

Наконец-то я возле ее кресла.

Ая в явной нерешительности, но все же не пытается сбежать.

– Встань, Ая.

Она смотрит на меня снизу вверх.

– Встань и прими «шкатулку», которую ты искала!

Проходит несколько секунд.

Наконец Ая встает.

Она встает, прекрасно понимая, что именно я собираюсь сделать. В отраженном от экрана свете она   о т б р а с ы в а е т   н е б о л ь ш у ю   т е н ь.

Я смотрю ей в глаза.

В них больше нет колебаний.

Она уже приготовилась впустить в себя «шкатулку».

– Очень хорошо.

Сначала я должен ее принять.

– Покажи мне свои грехи, Ая Отонаси!


И, провозгласив сие, я ступаю на ее тень.


– …А.

Шагнув на нее, я вижу грех.

Грех Аи Отонаси… нет, Марии Отонаси.

Это,

это –


– …


Я рухнул.

На мгновение я потерял сознание.

Я кричал? Нет, наверное, я и на это был не способен?

Я размышляю о том, что только что увидел.

Это был не самый серьезный из тысяч грехов, что я видел, и не самый жестокий. Но серьезность греха и все такое прочее не очень связаны с той болью, которая этот грех сопровождает; уровень боли, которую я испытал, был таким же, какой испытала она, когда совершила свой грех, и к объективной тяжести греха это никакого отношения не имело.

Вот, значит, как тогда страдала Ая Отонаси?

Жалящая боль, словно тысяча ножей вонзилась мне в сердце, глазные яблоки плющат плоскогубцами, пальцы отрывают один за другим, кишки бросили в блендер, гвозди вбивают в каждую пору моего тела, и плюс ко всему еще каждый квадратный сантиметр кожи в огне. Ее грех – как расплавленная сталь, которая и мое тело постепенно плавит.

Какого черта?

Мои руки трясутся, глаза выпучены от шока.

Она –

Она несет такой груз все это время?

– …Гх!

Я с трудом поднимаюсь на ноги и смотрю на Аю Отонаси.

Чтобы сделать ее [повелителем], сперва я должен временно сделать ее [рабом]. Для этого мне надо проглотить ее «тень греха».

И если я это сделаю, Ая переживет свой грех заново.

Но сможет ли она вытерпеть боль?

Однако отступать уже поздно.

– Поехали.

Я хватаю ее «тень греха», которую взял, когда наступил на ее тень, и проглатываю ее.

– !..

Ая напрягается и хватается за грудь.

Но и только.

Я не могу скрыть изумления.

– …Как ты можешь быть в порядке?

Ая Отонаси стоит на месте как ни в чем не бывало.

– Я не в порядке.

Приглядевшись, я вижу капли пота на ее лице. Она стискивает зубы. Но я-то, прикоснувшись к ее греху, вообще потерял сознание, и мне трудно поверить, что это вся ее реакция.

– Как ты вообще можешь стоять? Это же просто невыносимо. Я сам это испытал – я знаю.

– Если я не ошибаюсь, твоя «шкатулка» заставляет людей вспоминать свои грехи? – уточняет Ая. Она смотрит на меня, и в глазах ее читается стальная воля, хотя бисеринки пота и стекают по щекам.

– Да, и ты просто не можешь вытерпеть свой грех, когда сталкиваешься с ним лицом к лицу так внезапно.

– Это не было внезапно.

– Что?

Ая отводит руки от груди и успокаивает дыхание. Она практически вернулась в прежнюю, боевую форму.

– Я терплю эту боль постоянно. Я привыкла к ней.

Бессмыслица какая-то.

Если принять ее слова на веру, получается нечто абсурдное.

Моя «шкатулка» заставляет людей вспоминать свои грехи, точнее – свои чувства, когда они грешили. Грешники, как правило, загоняют свои самые черные воспоминания куда подальше, чтобы жить в мире с собой.

Но что если Ая не сделала этого? Что если она ни на секунду не забыла о своей травме?

– Я всегда помню свой грех.

Если так, она должна была привыкнуть к этому адскому страданию, оно должно было стать частью ее повседневной жизни.

Если она всегда жила с этой болью, естественно, наивно ждать, что она рухнет, если ей показать ее грех.

– Мне нет прощения. Вот почему –

Но, э? Как вообще человеческое существо может жить так?

Нет… я понимаю.

И м е н н о   п о э т о м у.

– Именно поэтому – я не могу жить как человек.


Именно поэтому она смогла стать «Аей Отонаси».

Она постоянно осознает, что она грешница. Отказываясь забыть свой грех, она постоянно наказывает себя.

Вот это – этичный способ наказания за грех.

Но это и отбросило все то, что было в ней человеческого, и превратило ее в «шкатулку» – в «Аю Отонаси».

Агрессивно подавляя истинную себя, она может сосредоточиться на одном-единственном «желании». Она может посвятить всю себя одной-единственной цели.

Во имя счастья всех остальных.


Она внушает уважение, зависть, восторг, благоговение.

Она живое воплощение печального исхода, который ожидает истинного «владельца» в конце пути.

Но именно поэтому не существует никого, кто бы лучше подходил для передачи моей силы.


Ая Отонаси.

Пожалуйста, живи во имя нашего «желания».


Прости, Кадзу, но я категорически отказываюсь вернуть тебе «Марию Отонаси».

Я категорически отказываюсь позволить тебе раздавить наше «желание».


– Я даю тебе свою силу. Я даю тебе все «тени греха», которыми владею.

То, что я отдаю ей «тени греха», на меня никак не действует. Я по-прежнему могу управлять своими [рабами].

Моя миссия, однако, изменилась.

Задача номер один – избавиться от Кадзуки Хосино, имеющего на нее большее влияние, чем кто-либо другой, и вдобавок обладающего силой уничтожать «шкатулки». Я должен помогать ей жить ради нашего «желания».

– Ты готова? – спрашиваю я, но Ая не обращает на меня внимания. Она смотрит прямо перед собой.

– Я всегда пыталась представить, – шепчет она, – как я могу сделать людей счастливыми, какая «шкатулка» мне для этого понадобится. Счастье – это ведь не то, что я могу создать и скинуть на них. И оно не получится, если дать им жить в раю и освободить от печалей и забот. В конце концов я пришла к выводу, что безущербное блаженство возможно лишь, если ты четко представляешь себе свою собственную форму счастья и идешь к ней, – она бессильно сжимает кулак и произносит с чувством: – Все, что мне было нужно, – сила направлять людей. Не могу поверить, что мне пришлось всего лишь чуть изменить угол зрения, чтобы это понять.

Наконец она поднимает на меня глаза.

– Омине. Я раньше не думала особо над тем, что мы с тобой смотрим в одну сторону, но мое мнение изменилось. Ты научил меня, что такие чудеса возможны… ясно, вот что значит «быть родственными душами».

– Родственные души… да, – отвечаю я и передаю ей «тени греха».

Если вспомнить – когда я дал Синдо несколько «теней греха», мне в голову пришла мысль: лишь истинно сильная натура сможет спокойно впитать чужие «тени греха»; хотя если бы так вышло, это поколебало бы мою уверенность, что я гожусь на роль короля.

– …Хм.

Ая Отонаси с легкостью проглатывает 998 «теней греха».

Так она становится [повелителем] и, как я и планировал изначально, моим 999-м [рабом].

– Омине, – произносит новоиспеченный «владелец» «Тени греха и возмездия». – Спасибо тебе.

Однако ни намека на радость не появляется на ее роботоподобном лице.



Периодически хватаясь за спинки кресел, я с трудом преодолеваю путь до собственного места.

Бессилие тут же набрасывается на меня, повисает тяжким грузом на плечах, высасывает волю двигаться.

Однако отключать голову пока что нельзя.

Теперь, когда Ая стала [рабом], осталось преодолеть лишь одно препятствие, чтобы мои условия победы были достигнуты.

Необходимо доставить сюда Кири – «владельца» «Кинотеатра гибели желаний».

Когда она окажется здесь, я просто пригрожу Кадзу и заставлю его раздавить ее «шкатулку».


«Коконе, я люблю тебя!»

Мой голос звучит из динамиков, я просто не могу не среагировать.

Я уже какое-то время смотрю на то, что происходит на экране; сейчас я в классе, весь в слезах, обнимаю Кири.

Однако Кири лишь стоит в напряженной позе, ее руки свисают, как у безжизненной марионетки.

Позапрошлогодний я повторяет свой крик:

«Коконе, я люблю тебя!»

Так я ее пытал.

Я пытал ее, пытаясь напрямую передать ей свои чувства. В ее пустых глазах появились слезы.

Но мои чувства не достигали ее как любовь; они казались ей продуктом одержимого, больного разума.

«…Не бросай меня, когда я так тебя люблю!»

Должно быть, для нее мои слова звучали как… как угроза, как запрет меняться; как будто я заставлял ее оставаться прежней собой, которую она считала уродливой и никчемной.

Я был ужасен.

Я не мог оставаться таким.

Я должен был изменить мир вокруг нас.

Я должен был преобразовать людей, которые издевались над ней, из-за которых она была в таком состоянии. Не злых людей, от которых необходимо избавляться, – Рино и ее сообщницы не были злыми, – а безмозглых идиотов. Они видят лишь то, что прямо перед их глазами, они не понимают последствий своих поступков. Я должен был исправить это. Если я это исправлю, трагедий, таких, как с Кири, больше не будет.

Коконе Кирино смогла бы оставаться такой, какая была.

Да?

Для справедливого мира.

Ничто больше не имеет значения.

Мое счастье, счастье Кири – не имеют значения.

– …Аах.

Я понял.

Я просто заставлю Коконе Кирино воспользоваться «Ущербным блаженством».

Ее сердце уже разбито, так что она наверняка примет эту «шкатулку». И тогда память Аи сотрется, а воля Кадзуки Хосино будет сломлена.

…Нет ли в этом плане чего-то фундаментально неправильного? Нету ведь, верно?

Как только я подумал о том, чтобы использовать Кири, тут же сам собой придумался легкий способ заманить ее сюда.

Нет, на самом деле все просто. Я ее давний друг и бывший парень – вполне естественно, что я могу придумать уйму способов ее сюда притащить. Скорее уж мне следовало бы подумать, почему мне это не пришло в голову раньше! Я что, незаметно от самого себя сдерживался, или что?

Я [приказываю] одному из моих фанатов-поклонников: «Отправь е-мэйл по этому адресу… – я диктую ее адрес, который давным-давно запомнил наизусть, – и напиши вот что».

Кири не придет, если я просто скажу ей прийти.

Но она наверняка придет, если подумает, что я молю ее о помощи. Она придет, если подумает, что я на пределе. Это в ее характере – она поставит мое счастье превыше своего.

Я решаю, какой текст наиболее эффективно передаст ей мою мольбу о помощи, и [приказываю] своему [рабу] отослать его. Это ужасное послание – та самая кошмарная строка, которая только что была в фильме. «Коконе, я люблю тебя!»


А кстати…

Да.

Я действительно на пределе.


◊◊◊ Кадзуки Хосино – 11 сентября, пятница, 23.02 ◊◊◊

– Мария стала [рабом]? – как попугай, переспрашиваю я то, что услышал от Моги-сан.

– Касуми… что это значит? П-почему Мария-тян?.. – спрашивает Харуаки, подняв голову, но по-прежнему сидя на коленях.

– Я, я только повторила то, что мне сказала Янаги-сан, так что я больше ничего не знаю…

Как такое могло произойти?

«Шкатулка» Дайи не сработала, когда Ироха-сан наступила на мою тень; когда Дайя наступает на тень Марии, это должно быть так же бесполезно.

Пока она не захочет принять «шкатулку» добровольно.

– !..

Неожиданно бибикает мой мобильник, сообщая мне, что пришел мэйл. Я его достаю – и в этот миг он бибикает второй раз.

– …К-какого?

В нашей ситуации получать несколько мэйлов подряд – плохая примета.

Адреса отправителей мне не знакомы. Я открываю второй мэйл, но там всего лишь буква «А». Пока я ее читаю, приходит третий мэйл.

Потом я получаю еще семь мэйлов с незнакомых адресов – по одной штуке каждые пять секунд. Все они содержат лишь по одной букве; если читать в хронологическом порядке, получается вот что:

«З»

«А»

«Б»

«У»

«Д»

«Ь»

«М»

«Е»

«Н»

«Я»

Личность отправителя яснее ясного.

– Мария!..

Значит, это правда.

Она действительно стала [рабом].

Нет, все еще хуже.

– Мария раздала [приказы] как минимум десяти людям…

Мария стала [повелителем].

– …Как же… так получилось?..

Я все еще пытаюсь прийти в себя, когда приходит следующий мэйл. Адрес отправителя опять незнакомый, но на этот раз в письме больше одной буквы.

«Включи новости»

Затаив дыхание, я запускаю приложение 1seg на моем мобильнике.

То, что она имела в виду, я нахожу мгновенно. Диктор читает текст:

«Последние новости: Кацуя Тамура, жертва так называемого феномена "людей-собак", только что пришел в себя. Это первый известный случай выздоровления. Согласно официальному заявлению полиции, они взяли Тамуру-сана под опеку; он спокоен и не демонстрирует признаков замешательства. Более того, он заявляет, что не помнит, как был "человеком-собакой", а также, что он убил своих родителей и готов понести любое наказание. …Только что мы получили новое сенсационное сообщение. Ясуми Исикава, еще один "человек-собака", также пришел в себя и –»

Что происходит? Почему Дайя решил освободить «людей-собак» именно сейчас? Разве он не собирался заставить людей всего мира задуматься об этичности своих поступков, массово превращая преступников в «людей-собак»? Разве то, что он их выпускает, не отправляет все его усилия коту под хвост?

Или же это все делает Мария?

Но тогда почему Дайя это ей позволяет?

Можно подумать, что Мария взяла «Тень греха и возмездие» под полный контроль!

– …Господи боже мой.

Неужели такое возможно?

Неужели Мария действительно сама пожелала заполучить «Тень греха и возмездие»? Неужели Мария стала [рабом] и [повелителем] ради того, чтобы самой использовать ее силу?

Если все так, то почему?

– …Нет, это…

Ясно как день.

Если все так, то ее мотив очевиден.

Ее единственное «желание» – приносить другим счастье. Остальное ее не волнует. И то, что она делает сейчас, тоже служит ее конечной цели.

Иными словами – Мария решила, что «Тень греха и возмездие» способна приносить счастье.

Я знаю, она давно уже ищет «шкатулку».

И вот она выбрала себе «шкатулку», и это – «Тень греха и возмездие»? Сила контроля над людьми?

– Какого… черта…

Я стискиваю зубы.

Следует ли это так понимать, что именно Дайя лучше всех понимает Марию и больше всех в ней нуждается?

Только –

– Только через мой труп.

Я знаю, что она собирается делать дальше.

В отличие от Дайи, она не будет устраивать больших шоу. Она будет подходить к людям по одному и, когда сочтет необходимым, подталкивать их на более счастливый путь.

Этот план невыполним и бесконечен.

Трата всей жизни на служение другим.

Но Мария с радостью посвятит всю свою жизнь счастью других.

Она будет в восторге от того, что смогла наконец сделать шаг вперед.

– Только через мой труп, – повторяю я себе под нос.

Она ведет себя так, потому что одержима «Аей Отонаси».

Она совершенно забросила себя.

– Я…

Если так, мое решение выглядит вполне очевидным.

– Я раздавлю и…

Я не оставлю ей ни капли надежды как «Ае Отонаси».

Единственное, что получит от меня «Ая Отонаси», – отчаяние.

– Я раздавлю и эту копию «Тени греха и возмездия», за которую ты цепляешься!

Это и есть луч надежды, который ты нашла спустя столько лет?

Мне насрать!

Плачь сколько хочешь – я не постесняюсь раздавить твою «шкатулку».


Я принял решение.

Вопрос теперь в том, как мне осуществить свои планы.

Дайя может [приказывать] Марии. Он может угрожать мне чем угодно. Он может пригрозить, что использует «Ущербное блаженство» на Юри-сан, и получить от меня все, что захочет. Если он прикажет мне уничтожить «Кинотеатр гибели желаний», мне придется его уничтожить. Если он прикажет мне отпустить Марию, мне придется ее отпустить.

– Нгг…

Что же я могу сделать?

Дайя по-прежнему стоит между мной и Марией. Если я не найду, как ему противодействовать, вернуть Марию мне не удастся, и я проиграю.

…Как ему противодействовать. Как ему противодействовать!..


В голову приходит –


Мой взгляд обращается к Харуаки, который совсем недавно просил у меня кое-что. Он хотел, чтобы я взял его и Коконе с собой в «Кинотеатр».

– Харуаки.

Да, в конечном итоге она – единственное слабое место Дайи.

– Пойдем встретимся с Коконе.

Мурашки бегут у меня по спине.

Мурашки бегут у меня по спине из-за того, что я планирую сделать.



Моги-сан сказала, что хочет меня поддержать, но мы не можем просто взять ее с собой в «Кинотеатр гибели желаний»; поэтому мы поспешно вернули ее в больницу. А потом встретились с Коконе.

Мы позвонили ей заранее, так что она уже ждала нас на парковке возле общежития.

Едва увидев нас, Коконе прыгнула мне в объятия и прижалась к моей груди.

– Дайя только что прислал мэйл, – говорит она дрожащим голосом. – Он написал, что любит меня.

Она не поднимает головы.

Даже если бы она не дрожала, как осиновый лист, я легко догадался бы, что она плачет.

– Он впервые мне такое сказал с тех пор, как понял, что я изменилась.

Харуаки кусает губу, молча слушая ее слова.

– Я сделала выбор. И я не отступлюсь, – произносит она, подняв голову и глядя на меня красными глазами. – Я пойду и спасу Дайю.

Ее решимость непоколебима.

– Коконе…

Он, видимо, через е-мэйл непрямо дал ей понять, что любит ее. Очевидная ловушка, но ее это не останавливает.

Однако это льет воду на мою мельницу.

– Ты сделаешь это любой ценой?

– Да. Я отдам собственную жизнь, если потребуется.

Этот ответ я и хотел услышать.

Этот ответ я и хотел услышать; теперь я могу использовать Коконе, чтобы взять верх над Дайей.

– Коконе. Харуаки. Мы отправляемся в «Кинотеатр гибели желаний».

Я использую любовь Коконе к Дайе, но исключительно во имя возвращения моей Марии.

И все же Харуаки улыбается мне.

– Ты берешь нас с собой? Огромное тебе спасибо, Хосии! – и он стискивает мне руки. Крепко.

– Б-больно, Харуаки.

Но он не ослабляет хватку; его глаза неотрывно смотрят на меня, и по щекам начинают стекать слезы.

– Спасибо, Хосии!

А ведь то, что я возьму Коконе, вовсе не означает, что Дайя будет спасен.

По правде сказать, Харуаки, скорее всего, доведется увидеть конец Дайи. И все же он льет слезы облегчения, ошибочно полагая, что я принял это решение ради спасения Коконе и Дайи.

Наконец он отпускает мои руки.

Они горят.

– Ах…

Мое сердце внезапно раскаляется. Настолько сильно, что это почти невыносимо.

Чистые слезы, которые они проливают за Дайю, набрасываются на меня.

Они заставляют меня понять.

– Угг… гх…

Я смотрю на свои руки, нагревшиеся от крепкого захвата Харуаки. Эти руки обладают способностью давить «шкатулки» и уничтожать «желания» других людей.

Эти руки доказывают, что я сошел с пути человечности.

Мое намерение использовать чувства этих двоих во имя Марии доказывает, что я сошел с правильного пути.

Ибо то, что я собираюсь сделать, – это…

– Аааа…

Когда же я так заблудился? Нет – уже моя попытка убить Ироху-сан разве не свидетельствует, что у меня не все винтики на месте? У меня уже тогда были проблемы с психикой; я просто их не заметил, потому что Ироха-сан осталась жива.

Я хочу молиться за Дайю. Я хочу молиться за счастье Дайи вместе с Коконе и Харуаки. Я хочу плакать вместе с ними. Я хочу разделить их чувства, хочу вместе отправиться на выручку.

Но я не могу.

Я верну Марию. Я просто не могу не поставить ее возвращение превыше всего остального. Ничего тут не поделаешь.

Я изменился навсегда.

Заполучив «Пустую шкатулку», я превратился в чудовище.

– Уу… уууууу…

На моем лице слезы.

Но это не прекрасные слезы, пролитые за другого, как у Коконе и Харуаки. Это страшные, эгоистичные слезы; я оплакиваю то, чем я стал.

– Харуаки, Коконе.

Все, что я могу, – облечь свои истинные чувства в слова.

– Я правда люблю вас обоих.

Это единственное, что я могу произнести честно и искренне.

Харуаки обнимает нас.

Коконе рыдает.

Проливать такие ужасные слезы, как у меня, – величайший грех. Слезы Коконе стекают мне на щеку, их чистота словно молча обвиняет меня. От этого мне еще печальнее.

– Я люблю вас, но, возможно, я предам вас.

Они смотрят на меня круглыми глазами.

– Простите. Что бы ни произошло, я буду делать все, чтобы спасти Марию. Я даже использую ваши чувства, чтобы ее вернуть. Возможно, я не сумею спасти Дайю. Возможно, я загоню его в угол. Но я правда, правда думаю, что хочу спасти его. Простите. Но я не могу желать этого всем сердцем. Простите. Простите, что я не могу желать его спасения всем сердцем, – мои слезы все не останавливаются. – Пожалуйста, простите меня.

Какое-то время мы стоим молча, обнимая друг друга.

Молчание нарушает Коконе.

– Ничего, – произносит она и всхлипывает. – У меня то же самое. Я могу делать что-либо только ради Дайи. Не ради самой себя, хоть Харуаки и хочет этого.

Она отодвигается от моей груди, выскальзывает из объятий и улыбается мне.

– Я прощаю тебя, Кадзу-кун, поэтому прости и ты меня.


Глядя на их слезы, я могу сказать лишь одно.

Как и у тех четырех фильмов, которые смотрит Дайя, я просто не могу представить себе, чтобы у этой истории был счастливый конец.

Где я допустил решающую ошибку?

Когда все пошло не так?

Если я ошибался с самого начала, значит, Дайя прав в своих попытках переделать мир?

Я не знаю.

Я не знаю, но нам надо идти.

К торговому центру, где расположен вход в «Кинотеатр гибели желаний».

К Дайе.

К Марии.


Но прежде я врежу в свое тело напоминание о том, что я сбился с пути.

Да, я сделаю это с той частью меня, которая обладает силой давить «шкатулки». С правой рукой.

А потом –

Я пойду смотреть финальные титры этой истории.


Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6

Сцена 4. Пирсинг в 15 лет (3)

95. Синий фон

КОКОНЕ (монолог)

Пожалуйста…

96. Белый фон

КОКОНЕ (монолог)

Пусть Дайя обретет истинное счастье.

97. Черный фон

98. Красный фон


♦♦♦ Дайя Омине – 11 сентября, пятница, 23.40 ♦♦♦

Я схожу с ума.

Происходящее на экране убивает все мои попытки думать и отправляет меня в прошлое, заставляя вспоминать прежнего себя. Мое мышление возвращается к тому, что было раньше. Я теряю чувство времени и места. Я в кресле? На экране? В прошлом? Меня это даже уже не волнует.

Я-на-экране, ученик средней школы, сидит, обхватив голову руками.

Он молчит, но я помню, что тогда творилось у меня в голове. И сейчас, вернувшись в прошлое, я повторяю те же мысли.

…Что я*[2] должен был делать?

…Что я* должен был делать?

…Что я* должен был делать?

Может, я сейчас и на пределе своих возможностей, но я по-прежнему помню свою цель. И буду упрямо цепляться за свою цель, так что реагировать на все буду автоматически, в каком бы хаосе ни пребывали мои чувства.

Кадзуки Хосино направляется сюда.

Я собираюсь победить его и вырвать Аю из его когтей.

А потом мы изменим мир.


И тут дверь открывается.


Мои глаза вновь обретают фокус и смотрят в одну точку.

– Такое чувство, будто мы сто лет не виделись.

Там стоит Кадзуки Хосино.

Я тоже встаю, сражаясь с бессилием, нагоняемым «Кинотеатром». В норме, думаю, встать мне было бы проблематично. Я трогаю серьгу, чтобы прибавить себе сил, и поворачиваюсь к Кадзу.

– Да, у меня такое же ощущение, – отвечает Кадзу с равнодушной улыбкой.

Он держит в руках простой пластиковый контейнер. Что еще он мне приготовил? Я решаю не тратить время на обдумывание: все равно у него есть главное оружие – способность уничтожать «шкатулки».

Невольно у меня возникает мысль о состоянии его такой сильной, но покрасневшей правой руки.

– Кадзу, что у тебя с рукой?

Его правая кисть перебинтована. И кровь проступает сквозь бинты.

– …Это символ, – коротко отвечает он и замолкает.

– Он вдруг ни с того ни с сего порезал себе руку ножом. Наверняка останется шрам… Честно, я понятия не имею, зачем Хосии это сделал, – вместо Кадзу объясняет Харуаки.

Я нарочно ничего ему не отвечаю и отвожу взгляд.

И вижу – Коконе Кирино.

…Скрип.

Ничего удивительного, что, едва я вижу ее, мое сердце начинает болеть – чуть не останавливается. Оно, бедное, и так уже натерпелось из-за того, что рядом со мной сидит фальшивая кукла Кири; так что моя реакция на нее настоящую вполне понятна.

Однако мои чувства значения не имеют.

– И что ты собираешься делать теперь, Кадзу? Победить ты уже не можешь, и ты это знаешь. Ая Отонаси стала моим [рабом], – говорю я, исходя из предположения, что Янаги держала его в курсе событий.

Кадзу отвечает, даже бровью не шевельнув:

– Твое бледное лицо само говорит, чего стоят твои заявления, Дайя.

Это может звучать как провокация, но на самом деле он так выражает жалость.

Кадзу делает шаг вперед.

Мы стоим лицом к лицу.


Аа…

Сомнений больше нет.

Сражение, начатое нами еще в «Игре бездельников», закончится здесь.


– Ладно, давай уточним наши позиции, идет?

Кадзу лишь молча смотрит на меня.

– Сперва я собираюсь уничтожить «Кинотеатр гибели желаний». А потом я заставлю Аю воспользоваться «Ущербным блаженством» и забыть тебя.

Сначала я использую силу самого Кадзу, чтобы раздавить «шкатулку» Кири, а потом использую на Кири «Ущербное блаженство».

– А ты что собираешься делать, Кадзу?

– Я раздавлю твою «Тень греха и возмездие» – либо силой, либо дождусь конца дня. И ту копию, что ты дал Марии, я тоже раздавлю, – заявляет он, вынудив Аю приподнять бровь. – А потом я заберу Марию.

Ая отвечает с непроницаемым лицом:

– Это невозможно. Что бы ни случилось, я к тебе не вернусь.

Кадзу на миг прикусывает губу, но его пристальный взгляд, устремленный на меня, остается таким же твердым.

– Я… – он сжимает свой кровоточащий бинт, – …не отступлю.

Его ненормальное поведение меня несколько тревожит. Однако, прежде чем я успеваю ответить, происходит нечто неожиданное.

– Кадзуки-сан! – с этим воплем Янаги вскакивает с места и бросается к Кадзу. Поспешно перебираясь через разделяющие их кресла, она продолжает: – Убей мою «Тень»!

Несмотря на то, что для Кадзу это наверняка неожиданность, он реагирует устрашающе быстро. Без тени колебаний он протягивает перебинтованную руку в сторону Янаги.

И вонзает ее Янаги в грудь.

– Мм… аа… АА! – стонет она.

Кадзу извлекает руку. Он сжимает очень колючую на вид, смахивающую на шипастый орех черную «шкатулку» размером с ладонь.

– Аааа… – Янаги теряет сознание и оседает на пол.

Кадзу смотрит на нее.

Его движения кажутся какими-то роботоподобными – запрограммированными.

Короткое молчание.

С запозданием до меня доходит, чего добивалась Янаги. Она хотела избавиться от «Тени греха и возмездия», чтобы я не мог [приказывать] ей. Она действовала быстро, чтобы дать Кадзу как можно большее преимущество.

Предвидеть ее действия я не мог; Янаги предположительно не должна была знать о новой способности Кадзу. Должно быть, она подслушала мой разговор с «О», но до сих пор скрывала свои знания.

Да, тут она меня сделала; впрочем, я все равно не собирался ее использовать. Ее поступок никак не повлиял на мои планы.

Однако, когда я увидел это, меня малость бросило в пот.

– Способность давить «шкатулки»…

Увидеть собственными глазами столь читерскую способность…

Есть колоссальная разница между тем, чтобы слышать о ней, и тем, чтобы реально наблюдать. Это как если бы он ткнул мне в лицо автоматом, держа палец на спусковом крючке.

Один неверный шаг – и моей «шкатулке» конец.

Но его невероятное умение действовать без колебаний, его безразличие, которое он демонстрирует после применения своей силы, вновь заставляет меня понять: Кадзу перестал быть тем моим другом, какого я знал когда-то. Идиотская рана, которую он нанес сам себе, доказывает, что он полностью изменился, что он переродился.

Как существо, разрушающее «шкатулки».

Как существо, противостоящее «О».

И именно поэтому он может улыбаться ровно так же, как улыбается «О».

Но, хотя свою силу он применил и глазом не моргнул, его лицо искажается, когда начинает говорить некая девушка.

– Что это за способность? – полный ужаса голос Аи. – Кадзуки Хосино, откуда у тебя такая – нет, это неважно. То, что я сейчас увидела, еще больше убедило меня, – и с горечью в голосе она выплевывает: – Ты враг.

Кадзу кусает губу.

Это, должно быть, больно – когда тебя называет врагом та, кого ты пытаешься спасти.

– Ая, мне необязательно говорить это тебе, но на всякий случай: держись от него подальше. Он уничтожит твою «Тень греха и возмездие» с легкостью.

– …Ты прав. Похоже, ему надо всего-навсего дотронуться до моей груди. «Ущербное блаженство» тоже в опасности.

– Нет, «Ущербное блаженство» Кадзу давить не станет. Он должен понимать, что если сделает это, то твое «я» развалится окончательно и бесповоротно, – судя по выражению лица Кадзу, я прав. – Конечно, и я не буду приближаться к нему.

Итак, я дал ему это понять. Теперь надо без единой ошибки перейти к следующей части плана.

– Кадзу, я требую, чтобы ты уничтожил «шкатулку» Кири.

– Дайя… – шепчет Коконе.

Я продолжаю излагать свой приказ, пока мои чувства не вырвались наружу:

– Ты ведь знаешь, что будет, если ты не подчинишься, да? Повторюсь: Ая Отонаси – мой [раб]. Я могу заставить ее сделать абсолютно все. Кадзу, даже и не думай выкинуть какой-нибудь фокус. Я назначаю крайний срок. Сейчас без двадцати двенадцать; «шкатулка» Кири должна быть уничтожена до без четверти!

– …

Кадзу молчит.

Его единственный выход – найти дыру в моей защите и уничтожить «Тень греха и возмездие».

Вот почему он взял с собой Коконе и Харуаки.

Он будет пытаться найти дыру, а я буду делать все, чтобы парировать эти попытки. Так наш бой и будет идти.

Его атака начинается.

– Дайян, давай уже прекратим это все. Я больше не могу на это смотреть.

Как я и ожидал, атака начинается с попытки Харуаки переубедить меня.

– Зачем ты все это делаешь? Кому от этого станет лучше? Тебе? Кири? Что за дерьмо – просто посмотри на себя! Если так и продолжишь, просто угробишь и себя, и Кири!

Но, хоть я и ожидал этого, хоть я и был готов к этому – слова Харуаки действуют; они ведь идут от самого сердца.

– Пожалуйста, прекрати! И ради Кири тоже!

Я не отвечаю.

– Пожалуйста… пожалуйста… – начинает плакать он, умоляя меня от всей души.

И снова я думаю…

Харуаки так сияет – я чувствую, что никогда не сравнюсь с ним.

Он первый человек, на которого я когда-либо смотрел снизу верх. Не только из-за бейсбольных талантов – но за его прямой, искрений и решительный характер. Этот характер позволяет ему всегда выбирать то, что он считает правильным, – даже ценой своего шикарного будущего в бейсболе или девушки, которую он любит. Харуаки всегда обладал достоинствами, которые мне и не снились.

Вот почему я не смог заставить себя сделать его [рабом].

Эх, Харуаки… я уважаю тебя сильнее, чем ты можешь себе представить.

– Ну скажи же что-нибудь, Дайян!

Но все равно.

Я не могу отказаться от своего «желания».

– Кто-то должен действовать, – без колебаний отвечаю я. – Кто виноват в том, что произошло с Кири? Я? Сама Кири? Рино? Да, мы все виноваты, но корень проблемы в другом. И поэтому я собираюсь изменить мир. Это мой путь.

Харуаки запинается, потом все же возражает:

– Это просто нелепо. Даже со «шкатулкой» у тебя ничего не выйдет!

– Выйдет или нет – я просто сделаю это.

– Для чего тебе это, Дайян? Для чего тебе еще больше страдать?

– Я принял решение принести себя в жертву.

– А о моих чувствах ты подумал?! Я не хочу смотреть, как ты и Кири разваливаетесь на части! Эти чувства ты тоже решил принести в жертву, да, Дайян?!

Я отвечаю мгновенно.

– Да.

У Харуаки глаза на лоб лезут.

– Это и называется «приносить себя в жертву».

Я оставляю его в полной растерянности.

Да, это и называется «приносить себя в жертву». Я это прекрасно знаю.

Жертвовать приходится и чувствами других ко мне.

Вот почему я разорвал все связи с ними обоими – с Коконе и с Харуаки.

– Ты же это не серьезно… – бормочет он, сжимая дрожащие руки в кулаки. – Блин, ну ты же не можешь это серьезно… Дайян…

Похоже, атака Харуаки на этом заканчивается.

Я отворачиваюсь от него и мрачно смотрю на Кадзу.

– Кадзу, не тормози. Давай дави «Кинотеатр» побыстрее.

Я незаметно вытираю холодный пот со лба.

Хоть я и держусь спокойно и неприступно, на самом деле я понес урон.

Из-за откровенной мольбы Харуаки «тени греха» внутри меня начинают бушевать. Вот-вот они вырвутся из своих оков и разорвут мое тело в клочья.

Мой разум на краю пропасти. Одно-единственное слово может скинуть его за этот край.

Отшвырнуть все прочь – какая приятная мысль.

Но я –

Я смотрю на Аю Отонаси.

Я собираюсь умереть вместе со всеми этими «грехами».


Я жестко давлю на собственную разрывающуюся от боли грудь.

Я должен приготовиться…

Следующая атака уже на подходе. Он сожрет меня, стоит мне лишь на секунду расслабиться.

…к главной атаке.


– Дайя, спасибо тебе за мэйл.

Коконе Кирино.

Кири идет ко мне.

– Это была всего лишь ловушка, чтобы заманить тебя сюда. А ты попалась, – выдавливаю я, стискивая себе грудь.

– Я знала, что это ловушка.

– Я так и думал.

И все равно она пришла – ее привели невероятные чувства, которые она ко мне испытывает.

Шаг за шагом она подходит ближе.

И с каждым ее шагом все новые воспоминания о нашем прошлом мелькают у меня в голове.


4 года – в детском саду мы ссоримся из-за какой-то конфеты, и она начинает плакать. Я тоже начинаю плакать, когда воспитатель меня ругает.

7 лет – мы на море; я спасаю Кири, бросив ей спасательный круг. Она плачет, я утешаю ее.

9 лет – во время праздника я нахожу ее сжавшейся в комочек на обочине и плачущей в свою юкату, потому что она потерялась. Я беру ее за руку и отвожу домой.

11 лет – чтобы надо мной не издевались одноклассники, я говорю ей разные гадости, от которых она плачет; позже я прихожу к ней домой и извиняюсь.

12 лет – Кири начинает прогуливать уроки, когда я говорю ей, что мне разрешили поступать в знаменитую частную среднюю школу. Она плачет от облегчения, когда я сообщаю ей, что не пойду туда.

14 лет – мы впервые поцеловались. Сразу после этого она разревелась; я не знал, что делать, и потому лишь гладил ее по голове, пока она не перестала плакать.


Почему-то в каждом из этих воспоминаний она плакала. Мои самые сильные воспоминания о ней – те, где она на меня опиралась.

Аах, как же это больно.

Каждое из этих воспоминаний превращается в атаку, которая пытается приковать меня к нормальной жизни. Каждое из них добавляет веса на мои плечи.

Пока я мучаюсь, Коконе Кирино подходит ко мне и останавливается перед соседним с моим креслом – перед оболочкой самой себя, созданной «Кинотеатром гибели желаний».

Я вижу ее лицо в ее двойнике.

Настоящая Кири склоняет голову чуть набок и заглядывает мне в глаза.

– Дайя, позволь мне ответить на твой мэйл.

И она…

– Я тоже тебя люблю.

…о б н и м а е т   м е н я.

– Чт!..

Она же не может этого делать.

У нее не должно получаться заключать меня в объятия.

Когда она делает это, она тут же вспоминает ужасы своего прошлого, раны на спине и в конце концов сдается тошноте и рвоте.

И все же Кири обнимает меня.

Неужели она… сама справилась со своей травмой?

Однако Кири тут же отметает этот вариант.

– Знаешь, Дайя, я на самом деле совсем не поправилась. Я все равно чувствую себя уродиной и не знаю, что с этим делать.

Тогда – как же она меня обнимает?

– Но я поняла кое-что, – продолжает Кири. – Ты для меня все.

Ее шатает. Как она и сказала, она вовсе не справилась со своим прошлым; лишь терпя мучительную боль, которая грызет ее всю, она может держаться за меня.

Лишь так она способна меня обнимать.

– Я люблю тебя! Я люблю тебя! …Я… люблю тебя!

Да… чем мы ближе, тем сильнее раним друг друга.

Но что если бы мы смогли как-то пересилить наше прошлое, что если бы мы продолжали верить друг в друга?

Это было бы – то единственное, чего я желал бы превыше всего.

– Гг…

Еще одно воспоминание проплывает в моей голове – тот день, когда я решил изменить мир.

«Ты холодный».

Купаясь в вечернем солнце, паря в холодной красной реке, Кири отвергла меня. Я был беспомощен – даже обнять ее не мог; я был приговорен ощущать, как нашим телам становится все холоднее и холоднее.

Но если я могу обнимать ее…

Если я наконец-то, пусть с опозданием, могу согреть ее…

– У… гг…

К о к о н е.

Я* тоже хочу избавиться от этого груза!

Мне* правда можно просто быть самим собой? Я* сделаю для тебя все, К о к о н е. Я* ничего не пожалею, чтобы ты была счастлива.

К о к о н е   продолжает.

– Я все для тебя сделаю, Дайя!


Наконец-то я беру себя в руки.


Хватаю ее за плечи и отталкиваю.

– Дайя?..

Кири готова сделать для меня все?

Я готов сделать все для Кири?

Оба утверждения верны.

И   п о э т о м у - т о   о н и   н е и з л е ч и м о   н е в е р н ы.

Они нездоровые – более того, аномальные.

Мы не всегда были такими; мы были нормальной парой; каждый из нас был совершено нормальным влюбленным, который не стал бы приносить себя в жертву и действовать исключительно ради другого.

Наше изменение – и есть доказательство того, что мы не смогли жить нормальной жизнью.

Мы продолжаем разрушать друг друга тем, что жертвуем собой друг ради друга. Такова наша реальность. Это тем более верно, если учесть ее заявление, что я для нее все.

Да. В конечном итоге – нам таки не вернуться.

Нам не вернуться в то время, когда наши отношения были чисты.


…У тебя есть желание?


Есть.

У меня есть желание.

Я хочу разнести этот богом проклятый мир, который запятнал все наши воспоминания.

В тот день, стоя в красной-красной воде, я поклялся:

«Я изменю этот мир».

Я не брошу моего нового себя.

Я не уберу эти серьги.

Вместо этого я выброшу те чувства, те воспоминания.

– Кири, – громко произношу я. – Научись жить в мире, в котором нет меня.

Таков мой ответ.

Слезы бегут по ее щекам.

Я отвожу глаза и хмуро смотрю на Кадзу.

…Я отбил его атаки. У него больше нет патронов.

Я гляжу на часы. Сейчас 23.44.

– Пора. Раздави «Кинотеатр» Кири. Иначе ты знаешь, что будет с Аей Отонаси.

– Какая жалость, – шепчет Кадзу. – Какая жалость, что все должно закончиться так.

На глазах у Кадзу тоже появляются слезы, он опускается на колени.

– Уу… гхх…

До Кири окончательно доходит, что заставить меня передумать невозможно. Она шатаясь отходит от меня к экрану.

Кадзу встает и направляется туда же.

Мой взгляд автоматически прыгает на экран.


«Я отдам все ради того, чтобы Дайя был счастлив, – с пустым лицом произносит Кири на экране. – Если я буду мешать тебе стать счастливым, тебе ведь будет легче отбросить меня, да?»


– Дайя, – произносит реальная Кири. Она стоит перед экраном посередине, заслоняя изображение. – Ты твердо решил уничтожить себя, да?

– Думаю, так. Мне скоро придет конец, – небрежно отвечаю я.

– И ты думаешь, я тебе позволю?

– А зачем мне твое –


–   Н е   п о з в о л ю!


С этим выкриком –

К и р и   в т ы к а е т   с е б е   в   ж и в о т   н о ж.


Кровь брызжет на экран.

– Э? – только и могу выдавить я, точно придурок.

Стыдно признаться, но я в полной растерянности; я могу лишь смотреть, как ее кровь медленно стекает по экрану.

Кадзу действует без промедления. Он бросается к Кири.

Естественно, я решаю, что он хочет ее спасти, но тут он устраивает мне сюрприз…

– Мне действительно жаль, Дайя, что ты не оставил мне выбора!

…Он подбежал к Кири, чтобы заслонить ее собой.

– Я сделал то, что ты мне приказал.   Э т о   в е д ь   у н и ч т о ж и т   «К и н о т е а т р»,   н е   т а к   л и?

Он стоит в луже крови, вытекающей из Кири, и пальцем не шевелит, чтобы ей помочь.

– О чем… о чем, нахрен, ты таком говоришь?

– Итак, Дайя, – произносит Кадзу, пропуская мимо ушей мои слова. Резким движением смахивает слезы с лица и сверлит меня сердитым взглядом. –   Е с л и   т ы   п о п ы т а е ш ь с я   п о д о й т и   к   К о к о н е,   я   р а з д а в л ю   т в о ю   «Т е н ь   г р е х а   и   в о з м е з д и е».

Он ставит рядом с собой пластиковый контейнер.

– Это аптечка. Коконе не умрет сразу же, но если ей не помочь в течение десяти минут, дальше будет поздно. Если ты воспользуешься аптечкой и остановишь кровь, у нее есть шансы выжить. Я очень точно проинструктировал Коконе, куда именно бить. Если ты придешь ей на помощь, она выживет, а если будешь просто стоять на месте, она умрет. До полуночи она не продержится, так что «Кинотеатр» будет уничтожен вовремя и ты сможешь сбежать. Когда ты выберешься из «Кинотеатра», ты наверняка найдешь кого-то, на ком Мария сможет применить «Ущербное блаженство».   Н о   К о к о н е    у м р е т.

Кадзуки Хосино толкает речь на фоне забрызганного кровью экрана.

–   Е с л и   т ы   х о ч е ш ь   е е   с п а с т и,   п о д о й д и   и   п о з в о л ь   м н е   р а з д а в и т ь   т в о ю   «ш к а т у л к у».

Я уверен, он сам не сознает этого.

Но Кадзуки Хосино, существо, уничтожающее «шкатулки», улыбается такой же чарующей улыбкой, что и «О».

– Честно говоря, у меня есть сомнения, – тусклым голосом произносит он. – Ты заявляешь, что выбрал лучший мир без Коконе; но так ли это на самом деле?

Кинув взгляд на окровавленный бинт на своей руке, он продолжает:

–   У   т е б я   е с т ь   ш а н с   э т о   д о к а з а т ь!

– …

У меня отвалился язык.

Я понимаю, к чему он клонит, но я не понимаю его самого. Я в полнейшем замешательстве.

Я ошибался.

Я думал, что Кадзу ненормальный, и я думал, что его ненормальность со временем ухудшается.

Но я его катастрофически недооценил.

Все как сказала Ая: пока у него есть цель, он не сдастся. Он даже опускается до тактики, которая ни одному человеку в здравом уме просто в голову бы не пришла.

Гонясь за своей целью, Кадзу может даже отключить собственные чувства и действовать, как машина.

В каком-то смысле я стремлюсь к этому же. Идеальный способ существования для человека, судьба которого – исполнять чужие «желания».

Разглядывая его улыбку, я думаю:

Однако, хоть мне и хочется подражать Ае Отонаси,   я   с о в е р ш е н н о   н е   х о ч у   с т а т ь   т а к и м,   к а к   К а д з у.

Все молчат. Все, что я слышу, – беспощадно продолжающийся фильм и стоны Коконе.

Разбивает молчание Харуаки.

– Хосии… я об этом ничего не знал! Ты ничего этого мне не сказал!

– Прости, что не рассказал. Иначе ты бы меня остановил.

– Это, блин, точно! Это… ты просто псих! Я спасу Кири, даже если Дайя ничего не будет делать!

– Я добью ее, если ты попытаешься вмешаться.

– Что?!

– Я серьезно.

Да, он настроен серьезно. Иначе он в принципе не прибег бы к такому безумному способу. «Символ» его ненормальности, который он сам нанес себе на правую руку, доказывает, что его слова правдивы на 100%.

Харуаки, тоже осознав это, больше ничего не произносит. Но его плечи трясутся, а глаза распахнуты.

С моих губ сам собой слетает вопрос:

– Кадзу, и тебя устраивает, что ты оставляешь ее умирать?

– Странный вопрос, – отвечает он. – Конечно, это меня не устраивает.

Мне это напоминает ответ некоей девушки, которая потратила целую жизнь в попытках заменить кое-кого.

– Я буду сожалеть об этом до конца моих дней. Возможно, я не вынесу этого груза!

Но в одном отношении они различаются.

– Однако я сделал то, что сделал, держа это в уме.

В отличие от Аи, Кадзу не сделал выбор.

Скорее всего –   о н   п р о с т о   н е   м о ж е т   в ы б р а т ь   д р у г о й   п у т ь.

Возможно, он сам не понимает, почему действует именно так, но по-другому действовать он просто не в состоянии. Такова его форма безумия.

– Кадзуки Хосино… ты сошел с ума! – Ая закусывает губу. – То, что ты делаешь, даже методом нельзя назвать. Ни одному нормальному человеку такая идея даже в голову бы не пришла. Тем, что ты так делаешь… гнусно пользуешься иррациональной слабостью Кирино в том, что касается Омине… ты сам полностью уничтожаешь повседневную жизнь, которую ты так рвался защищать. Ты ведь и сам это понимаешь, верно? Это и доказывает, что ты сошел с ума.

Конечно же.

– Ты не тот Кадзуки Хосино, которого я знала. Во что ты превратился? Ты что, одержим демоном?

Кадзу отвечает отчетливо и печально:

– Я твой рыцарь.

– Мой что?

– Я всегда приду к тебе на помощь, даже если весь мир будет против. Я одолею и убью всех, кто встанет на моем пути.

– Мне это никогда не нужно было! И уж во всяком случае – не от такого демона, как ты!

– Твои слова значения не имеют, – отрезает он, и Ая теряет дар речи.

Кадзу смотрит на меня.

– Кстати, а чего ты ждешь?

Ему легко говорить!

– Не можешь решить, да? – произносит он, а потом добавляет нечто абсолютно неожиданное: –   Ч т о   ж,   т а к   т о ж е   г о д и т с я.

– Что? – я не могу скрыть изумления. – Так тоже годится, говоришь? Ты так спокоен, хотя она умирает из-за моей нерешительности? Твой план ведь удастся, только если я спасу ее, так?

– Дайя. Ты ведь знаешь, ради кого я все это делаю, правда? – задает он встречный вопрос, игнорируя мой.

Еще бы не знать. Все это ради Аи.

– Мария сейчас обладает «Тенью греха и возмездием» и собирается сделать мир немного лучше, так?

Кадзу поднимает правую руку на уровень лица и сжимает в кулак, словно убедившись в чем-то.

– Я ее раздавлю. Марии не нужна такая тупая «шкатулка».

Наконец-то до меня доходит.

– Неужели…

Он приподнимает уголок рта.

– Похоже, ты наконец понял. Я уже сказал, что сомневаюсь насчет твоей решимости, но решимость Марии я понимаю. Я провел с ней целую жизнь. Я не могу ошибаться.

Ая Отонаси посвятила себя счастью других, поэтому она не приемлет жертвы.

А прямо сейчас человек умирает у нее на глазах.

Значит –

–   А я   с п а с е т   К и р и,   б у д у   я   ч т о - т о   д е л а т ь   и л и   н е т.

Понятно. Я-то думал, он поставил эту ловушку на меня.

Я ошибался.

Он поставил эту ловушку на меня и одновременно на Аю.

Ая с горечью в голосе соглашается:

– Да, я собираюсь спасти Кирино. Мне придется сдаться силе Хосино.

– Ая!.. Но ведь это та самая «шкатулка», которую ты столько искала!

– Да. На поиски этой «шкатулки» я потратила больше времени, чем любой другой. Возможно, она бы выполнила самое заветное мое желание. Возможно, у меня никогда больше не будет такого шанса. Я знаю… я знаю… но… – она сжимает кулак. – Но!

Да.

Таков жизненный принцип Аи Отонаси.

И Кадзу бессовестно этим пользуется.

Ая собирается спасти Кири, и Кадзу раздавит ее экземпляр «Тени греха и возмездия». Благодаря помощи Аи Кири выживет. «Пирсинг в 15 лет» закончится, после чего включится последний эффект «Кинотеатра», и моя «шкатулка» будет уничтожена.

Наши «желания» превратятся в ничто.

У меня есть встречная мера.

Ая Отонаси – мой [раб]; я могу [приказать] ей оставаться на месте.

Но,

но…

– Дайя, – произносит Кадзу. – Надеюсь, ты не думаешь отдать [приказ], который убьет Коконе?

Точно. Все так и есть, как он говорит.

Но разве я не пришел к выводу, что его необходимо остановить любой ценой?

Разве я не решил это с полной убежденностью?

Значит – я отдам Ае [приказ] позволить Кири умереть? Я убью Кири?

Какого?..

Какого?..

Какого ХРЕНА?!

– Аа, гх…

Кири кашляет кровью.

Потом, наклонив голову мне навстречу, шепчет:


– Пожалуйста…


– Даже если мне придется умереть…


– Пусть Дайя обретет истинное счастье.


Слезы текут по ее щекам.

Как и во всех моих воспоминаниях, где она опиралась на меня.


–   К о к о н е.

Все.

Все фильмы, что я увидел в «Кинотеатре гибели желаний», за долю секунды проносятся перед моими глазами.

Коконе Кирино. Харуаки Усуй. Ая Отонаси. Миюки Карино. Кодай Камиути. Трагедии, трагедии, которые терзают меня. Картины опутывают меня, точно длинная кинопленка, и впечатываются в меня, причиняя боль. Отторжение, отторжение, отторжение, чересчур много отторжения для меня. Ни намека на нежность. Картина перед глазами становится мозаичной, потом цветной, потом цвета сепии, потом снова мозаичной. Эмоции в этих картинах вторгаются в меня, переписывают меня, стирают меня, оставляя лишь Коконе Кирино. Я хотел разнести этот мир на кусочки, потому что мне была нужна только ты, мне была нужна только ты, мне была нужна только ты.

Аа, и вот теперь «тени греха» во мне попируют. Они сожрут меня. Наконец-то они собираются вместе, хватают меня и принимаются пожирать. Боли нет. Черная кровь льется из ран, образованных их острыми когтями, и затапливает мир. Они поглощают все мое тело, ничего не оставляя. Я огромное болото черной крови. Болото неспособно думать.

Поэтому оно лишь пассивно вспоминает.

Холодный красный мир, пойманный в плен закатного солнца. Посреди этого пустого красного мира в одиночестве стоит девушка. Она заходит в холодную красную воду, ее спина постепенно уменьшается. Плеск воды. Обернись обернись обернись я хочу чтобы она обернулась. Я тянусь к ней. Я тянусь к ней и беру ее за руку.

Скажи это.

Я* изменю мир ради тебя.


Время выходит. Но теперь «нулевой момент» – это смерть Коконе, а не уничтожение «Кинотеатром» моей «шкатулки».

Время выходит.

– …Аах.

Я хотел изменить мир. Массовым производством «людей-собак» я хотел заставить людей осознать, что такое на самом деле вина. Я хотел избавить мир от безмозглых людей. Меня устраивало то, что сам я буду уничтожен, если только кто-нибудь подхватит знамя. Я думал, что Ироха Синдо сможет сделать это. Я был убежден, что Ая Отонаси сможет сделать это. Я решил создать теплый, стабильный мир, в котором никогда больше не будет трагедий, в котором никому не достанется наша судьба. Я был готов заплатить любую цену, даже собственную душу.

Теплый мир.

Справедливый мир.

Да, это было чистое и откровенное желание; и я сильнее, чем кто бы то ни было, старался воплотить его в жизнь.

Однако.

Однако.


Я* просто не могу стоять перед этой лужей крови и ничего не делать.


…Я знаю.

…Я знал.


Да,

на самом деле

все, чего я хотел,

когда взял тебя за руку

в том красном мире, –

чтобы ты обернулась.


Где я?

В красном кинотеатре. Да, в кинотеатре.

Это означает, что я смотрю фильм.

Я повторяю движения персонажа на экране.

– Я*…

«Я…»

Я падаю на колени.

Ученик средней школы падает на колени.

– Я* не думал о себе.

«Я не думал о себе».

Я закрываю руками залитое слезами лицо.

Школьник закрывает руками залитое слезами лицо.

– Я* только хотел, чтобы ты была счастлива.

«Я только хотел, чтобы ты была счастлива».


– Коконе…

И –

– Я спасу тебя!


…Я проиграл.


Я открываю глаза.

Они все время были открыты, но я открываю глаза.

Ая тянется к аптечке.

Ни секунды не колеблясь, Кадзу вонзает руку ей в грудь и извлекает «шкатулку». Это копия «Тени греха и возмездия», которую я ей дал.

Она имеет форму идеального куба.

Кадзу давит ее.

Ая, даже не дернувшись, продолжает оказывать Коконе помощь.

Я уже ничего не могу сделать.

Не могу двигаться. Не могу сопротивляться бессилию, которое наваливает на меня «кинотеатр».

Поэтому мне остается лишь стоять на коленях и смотреть концовку «Пирсинга в 15 лет».

Последняя сцена – в коридоре нашей средней школы.

Коконе смотрит на мое правое ухо и печально спрашивает:

«Ты сделал пирсинг?»

Я-на-экране уже с серебряными волосами. Он отвечает:

«Да, потому что я ненавижу пирсинг».

Сохраняя печальное лицо, она спрашивает:

«Это мольба о помощи, да?»


У кого-то начинает звонить будильник.

– Полночь, – вполголоса произносит Харуаки.

И тут же беспросветно черная дыра, бездна, бросается на меня и вонзается мне в грудь. Кинозал вокруг нас начинает затягивать в дыру; он уменьшается, искажается, превращается в сферу.

Меня окутывает абсолютная пустота, но кое-что я ощущаю.

Чувство потери.

И тут же я понимаю, что только что лишился «Тени греха и возмездия».

Кинотеатр полностью потерял форму, превратился в красный шар; а бездна растет и растет, окутывая все больше меня.

Однако внутри ее не чернота, но свет.

Свет.

И в этом море света кто-то кладет руку мне на плечо.


◊◊◊ Кадзуки Хосино – 12 сентября, суббота, 0.00 ◊◊◊

Мы стоим перед кинотеатром на третьем этаже торгового центра. Из «Кинотеатра гибели желаний» нас перенесло туда, откуда мы в него попали.

Я слышу поблизости звук сирен; я вызвал «скорую» заранее. Она вот-вот будет здесь. Та точка, куда я сказал Коконе ударить себя ножом, не настолько фатальна, как я расписал Дайе; уж во всяком случае, за десять минут она бы не умерла. Кроме того, Мария обладает достаточными познаниями в медицине, чтобы правильно оказать первую помощь. Так что при минимальном везении Коконе выживет. Если она полностью восстановится, можно будет считать, что мой план удался на 100%. Но даже в этом случае…

…Прости, Коконе. Мне правда очень жаль.

Не в силах смотреть на нее, я оглядываюсь по сторонам.

Сейчас, когда торговый центр пуст, он производит жутковатое впечатление. Я помню – когда-то мы вчетвером сюда приходили. Хотя меня вынудили тогда одеться в платье, для меня это все равно хорошее воспоминание. Но сейчас мои воспоминания об этом месте заляпаны кровью, и это уже навсегда.

Моя повседневная жизнь разваливается на мелкие кусочки.

Я перевожу взгляд. Рядом со мной   п я т ь   человек. Харуаки, сжимающий кулаки; Коконе, лежащая на полу; Мария, ухаживающая за ней; и –

Дайя, выпучив глаза, смотрит на человека, только что положившего руку ему на плечо.

– Да, Дайя, – говорю я ему. – Ты облажался с самого начала; ты изначально проиграл.

Я смотрю на человека, который нам помог, и продолжаю:

– «Владельцем» «Кинотеатра гибели желаний» была Миюки Карино.

Миюки Карино.

Одетая в форму женской старшей школы, она печально смотрит на Дайю.

Все началось, когда я узнал, что Карино-сан заполучила «шкатулку». «Владельцы» могут чувствовать чужие «шкатулки», и я тоже приобрел сходную чувствительность благодаря постоянному соседству с ними.

Ее «шкатулка» была всецело посвящена Дайе. Когда я это понял, я решил воспользоваться ей и отказался от идеи самому стать «владельцем».

– Если бы ты как следует проанализировал самого себя, ты наверняка заметил бы Карино-сан. И понял бы, что она и есть «владелец». Но ты этого не сделал.

Дайя молча смотрит на меня.

– Ты старательно вычеркивал ее из своей памяти.

Карино-сан молча отходит на несколько шагов. Хоть она и приготовила «шкатулку» для Дайи, ей сейчас нечего ему сказать.

– Ее «желание» было – чтобы ты принадлежал ей одной. Но «шкатулки» воплощают в жизнь и отрицательные чувства, которые прячутся под «желаниями»: хоть ты и очень дорог ей, одновременно она ненавидит тебя за то, что ты не дал ее душе мира. А главное – она понимает, что не может заставить тебя принадлежать только ей.

Вот почему «Кинотеатр гибели желаний» терзал Дайю воспоминаниями прошлого и пытался отобрать у него его заветное «желание»… и это длилось целый день.

– Не я, не Коконе. Только Карино-сан могла создать такую искаженную «шкатулку». Ты бы понял это, если бы как следует подумал о самом себе, – но посмотри, что получилось в результате.

Дайя убедил себя, что Коконе – «владелец», и остановился на этом.

Потому что, лишь ослепив себя, он мог идти навстречу своему «желанию».

– Поскольку я знал, кто на самом деле «владелец», я понял, что все твои громкие слова о твоей вере и решимости – полная фигня; они казались осмысленными только потому, что ты перестал понимать самого себя. Знаешь, ты так бросаешься навстречу собственной гибели – мне всегда казалось…

Мой голос вдруг начинает дрожать.

Чувства, до сих пор наглухо запечатанные внутри меня, теперь, когда я смотрю на Дайю, начинают выплескиваться.

Я гляжу на измазанную в крови Коконе.

Что я наделал?

Ранив Коконе и обманув Харуаки, я не вернусь уже к своей повседневной жизни. Эти шрамы никогда не пройдут. Моя дружба с Харуаки осталась в прошлом.

Во что я превратился?

Но у меня не было выбора – после того как я заполучил «Пустую шкатулку».

– Мне всегда казалось…

Я не могу сдержать слез.

– Что ты молишь о помощи.

В итоге у меня не осталось выбора – мне пришлось загнать в безвыходное положение друга, который молил о помощи.


– Хватит, – шепчет Дайя, глядя в пол. – Плевать.

Произнеся эти слова, он шатаясь идет к Коконе.

–   К о к о н е,   – говорит он, глядя на нее сверху вниз; она дышит часто и прерывисто.

Дайя притрагивается к одной из серег в правом ухе – к самой первой, которую он вставил.

И вырывает ее.

Кровь начинает капать с уха, но он словно не ощущает боли. С ласковым выражением лица он берет Коконе за руку.

– Коконе, – повторяет он. – Я* люблю тебя.

Его лицо сейчас похоже на то, какое я видел только на экране.


Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6

Когда опустился занавес

◊◊◊ Кадзуки Хосино – 24 сентября, четверг, 12.25 ◊◊◊

Проходит еще один день, в течение которого я ни с кем в школе не разговаривал.

Сейчас большая перемена. Я потягиваюсь и гляжу в окно. Погода отличная, в класс заглядывает мягкое солнышко, а вот на завтра обещают дождь и ветер.

Внезапно правую кисть пронизывает боль. Рана уже затянулась, но время от времени дает о себе знать.

На кисти остается глубокий, прямой шрам.

Всякий раз, когда я гляжу на него, я думаю:

…Я сделал то, что никогда не исчезнет.

Оглядываю полупустой класс и вздыхаю.


Коконе по-прежнему в больнице. Ее жизни ничего не угрожает, но рану, которую я ей нанес, никак нельзя назвать поверхностной. На животе останется шрам, добавившись к многочисленным отметинам на спине.

Моги-сан тоже еще в больнице. Внешне она не изменилась, но ее отношение ко мне стало более отстраненным.

Юри-сан часто прогуливает школу, видимо, не переварив еще в полной мере события «Кинотеатра». Вот и сегодня ее нет. Когда мы с ней беседуем, она пытается казаться веселой, но мне до боли очевидно, что это лишь маска.

Ироха-сан меня избегает. Юри-сан сказала, чтобы я об этом не беспокоился и что все устаканится, но, думаю, это ложь в утешение.

Харуаки с того дня вообще ни разу со мной не заговорил.


Я выхожу из класса.

Мне вдруг совершено расхотелось оставаться на вторую половину занятий. Если и дальше буду сидеть в этом полупустом классе, только головную боль себе заполучу.

Идя к шкафчикам для обуви, краем уха слышу в разговоре двух проходящих мимо девчонок выражение «люди-собаки».

«Люди-собаки».

В итоге никакого серьезного влияния ни на что они не оказали. Когда все жертвы пришли в себя, загадка потеряла интерес, и СМИ скоро перестали о ней говорить. Ток-шоу, которые постоянно грызли эту тему, тоже переключились на новый скандал: какие-то там внебрачные похождения с участием звезды из популярной группы и ее продюсера.

С учетом масштаба происшествия вряд ли про «людей-собак» забудут совсем скоро, но о них перестают говорить; это уже не тема дня.

Судя по тому, что сейчас происходит, вряд ли люди как-то серьезно задумались над своими нравственными ценностями. В Интернете это дело тоже мало обсуждают. Сейчас обитателей сети больше волнует история какого-то автора аниме, который оскорбил фаната. Информация об этом разлетелась мгновенно; сразу столько дерьма оказалось на вентиляторе. Кого-то там даже арестовали за угрозу убийства. Не могу отрицать: меня малость раздражает, что то, чего пытался достичь Дайя, оказалось на одном уровне с такой тривиальщиной.

Ну, впрочем, не думаю, что усилия Дайи были совсем уж тщетными. Уверен, некоторые из людей задумались над проблемами, которые он вынес на первый план. Но чтобы сохранить интерес масс, конечно, ему надо было бы продолжать. Все темы имеют срок давности, если можно так выразиться.

Я открываю свой шкафчик и переобуваюсь в кожаные туфли. Никто меня не ругает за то, что я ухожу из школы раньше времени.

Мой взгляд падает на учеников, играющих в бейсбол и баскетбол на школьной спортплощадке.

В школе тоже почти ничего не изменилось, хоть здесь и было столько [рабов]. Они все забыли о «шкатулке», хотя некоторые, возможно, испытали какое-то серьезное последействие. Но этого недостаточно, чтобы по-настоящему повлиять на школьные будни.

– …

Почему, интересно?

Мне немного неуютно. Да, я остановил Дайю; да, я все время к этому стремился; и все равно мне чуток грустно, что совсем ничего не поменялось.

В смысле, если подумать о том, что вышло, – чего вообще любой из нас способен добиться?

Если Дайя, готовый принести в жертву самого себя, так и не смог ничего изменить, сколько смысла в существовании нас всех? Почему повседневная жизнь школы идет своим чередом, несмотря на то, что одна школьница серьезно ранена, другой ученик покинул школу, а третья исчезла без следа?

…Нет, такая мысль слишком дайяцентрическая.

На самом деле именно поэтому я верю в целительную силу повседневной жизни; именно поэтому я верю, что могу спасти Марию, сделав ее частью саморегулирующихся будней.

Сейчас я так сентиментален потому, что Дайя – хотя он, возможно, уже с этим не согласится – мой друг. Я чувствую, что его усилия заслуживают того, чтобы хоть чуть-чуть окупиться.

– Дайя…

Дайя опять исчез.

После того, что было, я видел его лишь раз. Он перестал красить волосы и убрал серьги; он пришел в школу с заявлением об уходе. Я собрал всю смелость, какую только нашел в себе, и попытался заговорить с ним, но он лишь слабо улыбнулся и больше не обращал на меня внимания.

Понятия не имею, что Дайя собирается делать сейчас.


Покинув школу, я сажусь на поезд и еду до знакомой многоквартирной пятиэтажки. В этом лифте я никогда не нажимал других кнопок, кроме «1F» и «4F»; это не изменится и дальше. Как всегда, я нажимаю «4F» и направляюсь к комнате 403.

Достаю дубликат ключа, который мне дала Мария, и отпираю дверь.

Передо мной пустая комната без мебели.

Никого.

Я быстро снимаю туфли и, как обычно, располагаюсь в пустой квартире как дома. Только здесь теперь нет ни следа Марии.

Нигде.

Я могу вытерпеть отсутствие мебели; в конце концов, здесь всегда было мало вещей.

Невыносимо, что в воздухе не пахнет мятой.

Аромата, который ассоциируется у меня с Марией, больше нет, и я понимаю: Мария сюда не вернется.

– Мария…

Она исчезла.

В тот день, едва закончив обрабатывать рану Коконе, она как испарилась. Я не спускал с нее глаз, но она, должно быть, специально выжидала момента и нашла наконец возможность ускользнуть. Я сразу же обыскал все вокруг, но найти ее не сумел.

Она все еще числится в школе, но вряд ли собирается в нее ходить – особенно с учетом того, что она съехала с квартиры.

Скорее всего, она вообще не хочет меня больше видеть.

Разумеется, я все равно ее верну. У меня обязательно получится.

– …АаахАаааа!

Мне трудно дышать; как будто кислород из легких отсасывают. Грудь болезненно пульсирует, потому что я хочу увидеть Марию, я так сильно хочу увидеть Марию. На глазах выступают слезы. Я даже не могу понять, мне печально, или горько, или это какое-то другое чувство; мне просто так больно, что я не могу сдержать слез.

А потом я думаю:

–   Я   т е б е   н е   п о з в о л ю!

Я не позволю ей сбежать.

Я найду ее, что бы для этого ни потребовалось.   Ч т о   б ы.   Н и.   П о т р е б о в а л о с ь.   Е с л и   м н е   п р и д е т с я   у б и т ь   н а   э т о й   п л а н е т е   в с е х   л ю д е й   д о   е д и н о г о,   я   г о т о в   у с т р о и т ь   г е н о ц и д   –   т о л ь к о   з н а к   п о д а й т е.

Я достаю мятный ароматизатор воздуха, который купил только что, и начинаю ходить по квартире, капая им на пол то тут, то там. Однако распространившийся в воздухе знакомый запах не приносит успокоения. Его недостаточно. Нескольких капель ароматизатора никогда не будет достаточно.

Дайте мне воздуха!

– Хаа… аа… хаа!

О Мария.

Настоящая Мария без «шкатулки». Чистая Мария, которую я никогда не видел.

…Нулевая Мария.

Где ты?

Если это тебя освободит, я с радостью вскрою кожу Аи Отонаси!

Щелк.

Внезапно поворачивается дверная ручка.

Я страшно нервничаю. Излишне говорить, что я не имею никакого права здесь находиться, но тем не менее спокойно разливаю тут ароматизатор, как у себя дома. Если сейчас войдет кто-то из управляющей компании, у меня проблемы.

Но когда я вижу, кто вошел, тут же понимаю, что мое беспокойство было просто глупым.

Все намного хуже.

Худшее, что только могло быть.

– «О».

Она вновь приняла облик, немного напоминающий Марию.

Мы уже несколько раз встречались. Не все наши встречи приводили к тому, что ситуация менялась в худшую сторону, но сейчас – другое дело.

«О» стоит передо мной как враг.

Она пришла, чтобы сразиться со мной.

С такой же отталкивающей, как и всегда, улыбкой, она спрашивает:

– Ты готов?

…К чему?

«О» отвечает:


– Попрощаться с этим миром!


♦♦♦ Дайя Омине – 24 сентября, четверг, 10.45 ♦♦♦

Даже лишившись «Тени греха и возмездия», я[3] сохранил большую часть своих знаний о «шкатулках». Не знаю, почему; возможно, это из-за того, что я знал о них еще до того, как сам заполучил такую.

Я иду по Синдзюку. Здесь полно народу. Но, в отличие от прошлого раза, на меня не накатывает головокружение. Я не вижу никаких грехов, когда наступаю на чьи-то тени. Я знаю, что все эти люди прячут под кожей грязную грязь, но толпа больше не напоминает мне шевелящуюся мусорную кучу.

Они просто люди.

Я тянусь рукой к серьгам, но вспоминаю, что ничего металлического в моих ушах больше нет. Я криво улыбаюсь.


Прямо посреди толпы я вдруг опускаюсь на колени. Прогнув спину, грациозно опускаю лоб до земли.

Как ни гляди, мое поведение не назовешь иначе как «странным».

…Так.

Я поднимаю голову. Несколько человек кидают на меня косые взгляды, но большинство меня просто игнорируют и не вмешиваются. Вот как я могу влиять на людей, совершая странные поступки. Вот и вся степень моего влияния теперь, когда я никем не могу управлять.

Я бессилен чего-либо достичь.

– Хех…

Ну и ладно.

Люди проходят мимо, им все равно.

Да, так нормально. Для меня мир превратился в кучку людей, к которым я не имею никакого отношения и никогда не буду.

И это невероятно приятное чувство.


Однако –

Как только я встаю на ноги, кто-то хлопает меня по спине.

Я разворачиваюсь.

– А, это ты? – я морщусь. Говоря откровенно, это лицо я предпочел бы больше никогда не видеть. – Тебе от меня еще чего-то надо?

В ответ на мою реакцию она пучит глаза и принимается без умолку трещать. Она так взбудоражена – я ни слова не могу разобрать из того, что она несет; впрочем, терпеливо послушав некоторое время, я наконец понимаю, чего она от меня хочет. Судя по всему, она хочет, чтобы я вел себя как подобает богу и спас мир.

– Ты хочешь, чтобы я тебя направлял? Это исключено; у меня нет больше этой силы. …Что? Тебе неважно, есть она у меня или нет? Это же глупость. В общем, хочу сказать предельно ясно: я не хочу и не собираюсь больше делать чего-то такого.

Мой ответ ее явно не порадовал. Она становится вся такая взволнованная и принимается переубеждать меня. Что за упрямая девчонка. Она ведь даже не помнит «шкатулку», которую я к ней применил.

– Ответственность? Да, я собираюсь сдаться, как только Коконе станет лучше. В конце концов, убийство Камиути – большой грех. …Мм? Ты не это имела в виду? Тогда что ты называешь «ответственностью»? …Ответственность за то, чтобы направлять тебя? Но я тебя отпустил, не так ли? И чего еще тебе надо? …Что? Ты ошибаешься. Твоя жизнь мне не принадлежит. И никогда не принадлежала. Она только твоя и ничья больше.

Она по-прежнему не сдается.

– Будь добра, прекрати уже, пожалуйста! Не жди от меня ничего. Я всего лишь ученик старшей школы – нет, сейчас даже уже не ученик. Я просто неудачник, который даже в школу нормально ходить не может… я просто человек!

Она изо всех сил старается заставить меня передумать.

Веди меня, говорит она. Спаси меня, кричит она.

Да блин же, как ты хочешь, чтобы я это делал?

Похоже, говорить с ней бессмысленно. Я отворачиваюсь.

– Теперь живи свою жизнь сама.

Мы друг с другом закончили.

Вот что я ей говорю.

Я явственно отвергаю напоминание о моей утраченной силе.


В следующую секунду я чувствую обжигающую боль в спине.


– Э?

Силы покидают меня, я падаю на колени.

В секунды все вокруг пачкается вытекающей из меня кровью.

Я кашляю кровью и смотрю в лицо той, кто меня ударила. Лишь тут я осознаю, что, хоть я и говорил с ней только что, но на самом деле не смотрел на нее. Я говорил с ней как с галлюцинацией, порожденной моим разумом.

Лишь будучи раненым, я смог ее узнать.

Лишь ранив меня, она смогла заставить меня вспомнить о ее существовании.

– Человек? Что за шутки? – произносит она, глядя на меня сверху вниз пустыми глазами. – Ты бог.

Школьница со стянутыми в пучок волосами бросает большой кухонный нож и принимается размазывать по лицу мою кровь, как макияж.

– Как мне продолжать жить, если ты не бог? Прими ответственность! Пожалуйста, прими ответственность за то, что ты начал!

Люди вокруг нас, заметив наконец, что происходит, начинают вопить.

– Тебе нельзя.

Она смеется, а на глазах у нее слезы.

– Тебе нельзя снова быть человеком.

С этими последними словами она убегает, врезаясь то в одного, то в другого прохожего.

Она быстро исчезает из виду. Но совсем скоро она сломается под тяжестью всего того, что сделала. Она приперта к стене. Этот мир никогда не станет теплым и справедливым, он не защитит ее.

Вот к чему привела моя неудачная попытка направлять людей в роли бога на земле.

– …Ха.

Я снова кашляю кровью.

– …Ха-ха.

Таков, значит, результат всего, что я сделал, да? Это так ужасно, что мне приходится смеяться.

Впрочем, если подумать – ничего удивительного. Почему я вообще решил, что могу уйти, избежав наказания? Я что, решил, что последствия всего содеянного мной магическим образом исчезнут?

Даже потеряв свою силу, я загоняю в угол других, а они загоняют в угол меня.

Что посеешь, то и пожнешь. Я всегда ожидал, что эта дорога завершится моим падением; в каком-то смысле мои ожидания сбылись.

Однако.

Даже несмотря на то, что я понимаю, что винить некого, кроме меня самого…

– …Это… плохая шутка… – сетую я.

Я больше не хочу собственного уничтожения. Не желаю, чтобы все так кончилось. И все же я получил то, что получил, потому что сам же раскрутил шестеренки своей судьбы в сторону гибели.

Я давно уже прошел точку невозврата? Да заткнитесь вы. Но что же мне делать? В смысле, я –

– …Я так… хочу… жить!

Я выплевываю эти слова, идущие от всего сердца, вместе с кровью.

Больно. Больно. Больно. Больно.

Я хочу жить.

Коконе.

Коконе, я хочу увидеть тебя.

Я был слеп; лишь сейчас я вижу, что есть «правильно». Мне плевать, если я ни на что не способен. Мне плевать, если я стану просто обузой. Я все равно хочу быть с тобой. Я понимаю, что именно этого я хочу, что именно к этому я должен был стремиться… а я!

Мое желание будет раздавлено вот так?

Не делайте из меня идиота!

Стиснув зубы, я с трудом поднимаюсь на ноги.

Мне нельзя вот так проигрывать. Мне нельзя умереть здесь. Ближайший полицейский участок, кажется, прямо за углом. Я должен добраться туда.

Шатаясь, я иду через толпу, с меня капает кровь. Никто даже не пытается мне помочь. Все до единого стараются держаться от меня подальше. Я не смог изменить равнодушие этого мира.

Я пожинаю то, что посеял?

Я пытаюсь смеяться, но не могу. Быстро же я дошел до предела. Не могу больше двигать ноги; мое сознание постепенно уплывает. Мир вокруг меня начинает крутиться.

Здесь все и закончится.

Я без сил оседаю на землю.


Потом я думаю:

Если кто и может меня сейчас спасти, то лишь она – живое воплощение надежды.


Эпилог

– Омине! Ты как?! – кричу я, подхватывая его.

– …Ая? – шепчет он и закрывает глаза.

Его серый пиджак весь в крови. Его рана глубже, чем у Кирино, а у меня при себе никаких средств первой помощи.

Я сразу вижу, что ему уже не помочь.

Я не случайно на него наткнулась. Мне некуда было идти, поэтому я шла за Омине. Никакого особого смысла в этом не было; он один раз дал мне возможность сделать мое «Ущербное блаженство» безущербным, и я надеялась, что вдруг он подарит мне еще шанс. Абсурдно. Наивно.

И когда он прошептал «ты все-таки пришла», я решила, что он заметил, что я держалась за ним.

Но нет, я уверена, что дело не в этом. Он, похоже, по-прежнему видит во мне воплощение надежды, хоть у него и нет больше «шкатулки».

Я этим очень горжусь, но в то же время меня страшно раздражает, что я не могу оправдать его ожиданий.

– Держись, я сейчас вызову «скорую». Постарайся не потерять сознания, – поспешно говорю я ему, отлично понимая, что, возможно, уже поздно.

Превозмогая боль, Омине медленно произносит:

– Дай… воспользуюсь…

– Что? Что ты хочешь сказать?

Выплескивая остатки сил, Омине называет единственное средство, способное его спасти.

–   Д а й   в о с п о л ь з у ю с ь   «У щ е р б н ы м   б л а ж е н с т в о м»!


Стереть мои воспоминания о Кадзуки Хосино.

Вот что значит – использовать «Ущербное блаженство» на Омине.

Нет, я по-прежнему не могу сказать, что меня это устраивает. Даже после того, как я увидела, во что он превратился. Та практически вечность, которую мы провели вместе, правит моим сердцем, хочу я этого или нет. Да, правит. Кадзуки глубоко укоренился в человеческой части моего сердца. Он везде, удалить его невозможно.

Забыв Кадзуки, я никогда уже не буду прежней. Я стану существом похожим, но другим – с тем же телом и с той же целью.

Бросать саму себя страшно.

Эх… почему я ничего не предпринимала, пока все не зашло так далеко? Почему я не обрубила связи с Кадзуки сразу же?

Я что, поддалась лени и искушению уютной жизни с ним вдвоем? Я что, наслаждалась жизнью, пренебрегая своей целью?

…Нет.

Я мысленно качаю головой. Мои связи с Кадзуки очень крепки. Они не из тех, что можно разорвать, просто решив это сделать. Они не могли не стать такими прочными – с учетом «Комнаты отмены».

Я это признаю.

Связи между мной и Кадзуки абсолютны; им было судьбой назначено образоваться.

И я собираюсь оборвать их.

– !..

…Не мешкай. Ты же столько раз это уже делала.

Но тогда –

Невольно приходит в голову вопрос.

Имеет ли слово «я» хоть какой-то смысл, если я раз за разом исчезаю? Буду ли «я» на самом деле существовать, когда в конце концов исчезну?

Что есть «я»?

Но тут я начинаю чувствовать себя дурой.

– Ху-ху…

О чем тут думать?

Я уже нашла ответ, и не один раз.

«Я» – «шкатулка».

Я «шкатулка», мое единственное предназначение – выполнять «желания» других.

И сейчас прямо передо мной – человек, ищущий моего «Ущербного блаженства».

Я улыбаюсь, глядя на Омине.

– Хорошо, я использую его!

Никаких колебаний.

«Шкатулка» не должна колебаться.

– Пожалуйста, – Омине протягивает окровавленную руку и притрагивается к моей щеке. Его касание такое слабое, что я понимаю: он совсем на пределе. – Я не хочу умирать.

Внезапно мне вспоминается кое-кто, кого похожее «желание» втянуло в мир бесконечных повторов, потому что она оказалась не способна всем сердцем поверить в то, что может выжить.

Омине реалист. Он не сможет отмахнуться от своей судьбы.

Иными словами, даже использовав «Ущербное блаженство» –

Я обрываю эту свою мысль.

Если кто-то просит меня о спасении, я дам ему спасение.


Я беру его окровавленную руку и кладу себе на грудь.


А потом – я исчезаю.

Я исчезаю.

Я исчезаю.


Я погружаюсь на морское дно. Здесь совершенно темно, я не вижу даже собственных рук. Я теряю форму. Я перестаю ощущать свое холодное, замерзшее тело. Я не знаю, где я. Может, я само море.

Откуда-то издалека я слышу смех – много смеющихся голосов. Но они ненастоящие, и я не приближаюсь к ним.

Раз люди здесь не видят друг друга, то и выделываться нет надобности. Моя твердая оболочка раздавлена толщей воды, моя мякоть выглядывает наружу – этого никто не должен видеть. Это слабая я. Прежняя я. Но это не имеет значения, потому что тут никого больше нет.

Мир далеко.

Люди далеко.

– …Ах.

Вдруг включается свет, которого здесь не должно быть, и нарушает мое одиночество. Этот свет не назовешь ласковым – жесткий луч, фокусирующийся на грешниках. Он настолько ярок, что я щурюсь.

Появляется она.

Я называю имя этой девушки.

– «О».

Однако.

Она не «О». Нет, то есть она «О», но в то же время не «О». Эта чарующая улыбка принадлежит –

–   С е с т р и ч к а   А я.

Теперь мне понятно все.

Как работает моя «шкатулка». Что мое «Ущербное блаженство» так и останется ущербным. Что все мои усилия напрасны. Что все, что я делала, – просто бесцельно блуждала по этому угольно-черному морю. И что я раз за разом стираю себе память, чтобы забыть об этом.

Мне понятно все.

Но тогда?..

Но тогда – ради чего я все это делаю?

– Мария, – зовет она меня по имени. – Ты же помнишь мое «желание», правда?

– Ну конечно!

Лишь так я могу искупить то, что я наделала.

Лишь это я могу сделать для своей любимой сестрички.

Сестричка Ая произносит свою любимую фразу:

–   Я   х о ч у   п о м о г а т ь   д р у г и м   н а х о д и т ь   с ч а с т ь е.

– Мм, – киваю я.

– Будешь ли ты и дальше выполнять это мое «желание»?

– Мм.

Сестричка Ая ласково улыбается мне.

Я так рада, что пытаюсь улыбнуться в ответ, но, поскольку мое лицо замерзло, не могу понять, удалось мне или нет.

– Поэтому тебе придется и дальше блуждать, Мария. Ты будешь и дальше стремиться к совершенству, хотя ущербное останется ущербным навсегда. И ты будешь и дальше забывать саму себя в поисках того, что не существует.

– Возможно…

– Но ты сама этого пожелала.

– Что ты имеешь в виду? Что ты хочешь этим сказать?

– Твое «желание», Мария – стремиться к идеалу, – отвечает она, так прекрасно улыбаясь мне. – Но когда твое «Ущербное блаженство» станет безущербным, разве ты не осознаешь, что никакой Аи Отонаси в тебе нет?

– Аа, понятно.

Все, что я делала так долго…

– …В любом случае.

В одном я абсолютно уверена.

Я не остановлюсь. Даже если все бессмысленно, даже если это все равно что вечно блуждать по морю.

Верно, мне –

– Мне не нужен никто, кто бы меня остановил.



Я прихожу в себя. Я посреди Синдзюку, стою прямо на земле на одном колене. Я в такой позе, будто держу кого-то, но мои руки пусты.

Замечаю вдруг, что я измазана в крови. Понятия не имею, откуда она, но, как ни странно, я не ощущаю ни страха, ни удивления.

Хотя я ничего не помню, но знаю, что со мной произошло.

Я воспользовалась «Ущербным блаженством».

В моей голове белое пятно; дыра такого размера, что я не смогу ее заполнить. Такая громадная дыра, что меня начинает трясти от одной мысли о ней.

Понятно. Я исчезла.

Я снова перестала быть собой.

Пытаюсь подняться на ноги – и чуть не теряю равновесие; поразительно, каким легким кажется тело. Гляжу на свое отражение в витрине магазина. Мое лицо выглядит ужасно – будто на него пролились все печали мира. Вдобавок мое стройное тело все шатает. Ну, полагаю, этого следует ожидать, если как следует себя не укреплять.

Я делаю шаг – и осознаю, что не знаю, куда идти.

Я ничего не помню ни о семье, ни о друзьях, а значит, у меня нет убежища.

Я резко останавливаюсь, и в меня врезается какой-то мужчина очень делового вида. Взглянув на меня, он цокает языком и тут же уходит.

…Где я?

…Кто я?

Ощущение такое, будто я брожу по морским глубинам.


«   »

Внезапно у меня возникает ощущение, будто меня кто-то зовет.

Имя, которое он назвал, очень милое и теплое. Почему-то мне кажется, что этот голос в секунду может раскрыть загадку моей личности.

Я оборачиваюсь.

Но вижу лишь людей, которым до меня совершенно нет дела. Никто из них не мог позвать меня так.

«   »

Опять.

От этого голоса мое сердце дрожит.

Но тут я замечаю: хоть я и чувствую этого человека, зовущего меня, я не знаю, что он говорит.

– Что?..

Я притрагиваюсь к щекам.

– Почему я плачу?

Не знаю, что происходит.

Но это наверняка что-то очень дорогое прежней мне.

Уже не имеет значения, конечно; но все же это, видимо, было что-то, что я не должна была терять.

Но…

Не имеет значения.

Я утираю слезы. Мои глаза сухи.

Я не забыла свою цель. Самое важное для меня – выполнять «желания» других. И только. Все, что было дорого прежней мне, должно быть отрезано.

Нет, оно уже отрезано.

Ладно, пойду снова встречусь с «О»сестренкой.

– …Э?

Что это за мысль сейчас пробежала?

Я пытаюсь вспомнить, но не могу. Не могу вспомнить, о чем я думала секунду назад; но я чувствую, что это тоже не имеет значения.

Я буду продолжать блуждать. И все.


И я снова забываю, кто такая «О».


Послесловие автора

Здравствуйте, я Эйдзи Микагэ.

Вы только что прочли шестой том «Пустой шкатулки и нулевой Марии». Я уже очень давно представлял себе конец этой истории, так что, когда писал, был глубоко тронут.

Возможно, это здесь не совсем уместно, но мой девиз – «Профессионал не должен быть человеком».

Так сказал по телевизору Оо-сан, человек, которого я глубоко уважаю еще с тех пор, когда он тренировал «Ястребов»[4]. Я, может быть, не вполне точно воспроизведу его слова, но они примерно следующие:

«Каждый человек делает ошибки. Но игроки, которые считают, что они могут делать ошибки, потому что они всего лишь люди, неизбежно будут повторять одни и те же ошибки. Так что профессионалы не должны быть людьми».

Я был впечатлен. Думаю, именно эта сила осознания того, что есть профессионал, и позволила ему достичь таких высот.

Этот принцип работает не только в профессиональном бейсболе. Думаю, чтобы достичь истинных вершин усилием собственной воли, необходимо стремиться выйти за рамки человеческого. Я от этого еще очень далек, но намерен усердно трудиться, чтобы приблизиться к идеалу.

Перехожу к благодарностям.

Хочу сказать спасибо моему редактору Мики-сану. Несмотря на ваше плотное расписание, вы оказали мне неоценимую помощь.

Спасибо вам, Тэцуо-сан, за роскошные иллюстрации, которые вы создавали к каждому тому. Я предвкушаю каждый новый комплект иллюстраций, и это помогает мне продолжать писать.


Ну что ж, в этой истории остался один том. Оглядываясь назад, могу сказать, что писать было так тяжело, что я едва не забросил это дело на первом же томе. Однако я прошел уже большой путь, и я непременно закончу то, что начал, так что я буду признателен, если вы останетесь со мной до конца этого путешествия.

Кроме того, весной я анонсирую новый проект. Думаю, читатели этой серии оценят и его тоже, так что, если хотите, попробуйте его на вкус.

Я увлеченно работаю над обеими сериями, так что не очень подталкивайте меня побыстрее заканчивать последний том, ладно?


Что ж, надеюсь на скорую встречу!


Эйдзи Микагэ.


1

1seg – протокол передачи аудио- и видеоинформации (включая телевизионную) на мобильные устройства, используемый в Японии и еще нескольких странах. Здесь и далее – прим. Ushwood.

2

Обычно Дайя, говоря о себе, употребляет местоимение «орэ». Здесь он говорит «боку» – это тоже мужская форма «я», но более детская; так Дайя говорил, когда учился в средней школе. Далее во всех случаях, когда Дайя в настоящем времени говорит «боку», я буду сопровождать «я» звездочкой.

3

В этой главе Дайя всегда говорит «боку». Здесь я не буду выделять.

4

«Fukuoka SoftBank Hawks» – японский бейсбольный клуб.


home | my bookshelf | | Пустая шкатулка и нулевая Мария. Том 6 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу