Book: Записки понаехавшего



Записки понаехавшего

Михаил Бару

Записки понаехавшего, или Похвальное слово Москве

Купить книгу "Записки понаехавшего" Бару Михаил

Записки понаехавшего

Алхимик слова

Проза Михаила Бару — то приятное и редкое явление в отечественной словесности, для описания и объяснения которого требуется гораздо больше слов, чем само оно занимает в пространстве. Это японское — а Бару еще известен как автор многочисленных хайку — мастерство назывных предложений, в два-три удара кистью, за которыми встает полноценный пейзаж, но в скобках, за кадром. Потому что в кадре он не нужен. Бару знает цену слову, букве и звуку. Он владеет таким хрупким инструментом, как мера. Мера — особое свойство прозаика Бару, которого близкие друзья называют Миней, а я бы предпочел обойтись именем и отчеством, если бы его знал. Поскольку Михаил Бару — писатель ученого, профессорского толка, он как бы седобородый исследователь микромира в черном колпаке, и глаз его вооружен отличной цейсовской оптикой, позволяющей мастеру обнаружить детали и процессы на молекулярном уровне бытия. Михаил Бару рассматривает каплю, намекая на присутствие океана. Точный глаз ученого, не чуждого американской аккуратности, парадоксальная и печальная въедливость еврейского шутника, созерцательная лень русского путешественника толкают Бару на сочинение текстов стройных, убористых, оригинальных, где все слова — необходимы и достаточны для его задачи. Задача же Миши Бару проста, как задача всякого химика, родившегося под знаком Весов: выбирать. Промывать поток жизни, как промывают золотой песок.

Свои камешки и песчинки он обрабатывает специальным реактивом, данным ему в ощущение, — юмором, что сказывается на них исключительно благотворно. Они прибавляют в удельном весе, блестят, ловко ложатся в ладонь и радуют глаз. Потому что Миша Бару не просто химик, что широко известно. Он — алхимик. И возиться с философскими камнями любит и умеет.

Игорь ИРТЕНЬЕВ

Теперь такое время, что без эпиграфа никак нельзя. Не только сочинению, но и человеку. Хорошо, когда в эпиграфе нефть или акции какой-нибудь компании. Даже футбольная команда хороша в качестве эпиграфа, если она, конечно, не наша. Но у меня ни акций, ни нефти. И футбольную команду я тоже не озаботился прикупить по случаю. Как тут выкручиваться? И я решил взять то, что плохо лежит принадлежит Салтыкову-Щедрину. А принадлежит ему такая фраза, что вся футбольная команда, хоть бы она и была английской, отдыхает на скамейке запасных и нервно курит, курит, курит…

Вот она: «Водка у нас, осмелюсь вам доложить, отличная: сразу, что называется, ожжёт, а потом и пойдёт ползком по суставчикам… каждый изноет-с!» Не фраза, а брильянт. Кохинор и Великий Могол вместе взятые. Вы, конечно, спросите — а при чём здесь столица нашей родины? А вы замените во фразе Михаила Евграфовича слово «водка» на слово «Москва». Заменили? Тогда можно начинать читать первую главу.


Записки понаехавшего

Глава первая

Похвальное слово Москве

Час утренних пик в московском метро — это час не только пик, но и мечей, кинжалов и даже вилок с иголками. Ещё и на станцию не вошёл, а уже застрял в пробке. Впереди, в дверях, столкнулись и сцепились две тетки с огромными клетчатыми сумками на колёсиках. Кто из них кого обогнал, кто кого подрезал — неизвестно. И уж совсем непонятно — кто из них «шестисотый», а кто — «запорожец», потому как сирены у обеих такой громкости, что предсмертный вопль «Титаника», напоровшегося на айсберг, по сравнению с ними — писк новорождённого котёнка. Внезапно откуда-то сбоку раздаётся женский крик: «Всем дам потрогать! Всем!» Мужчины мгновенно поворачиваются на голос кто чем может. Увы… Это всего лишь торговка скатертями с тефлоновой пропиткой предлагает всем потрогать свой товар. Хоть бы обернулась им. Так нет же — разложила на прилавке…

Эскалатор медленно проплывает мимо косо наклеенной на стену афиши группы «Швы». Они, оказывается, решили осчастливить нас новым альбомом под названием «Моль сожрала мои мозги». Судя по виду трёх пареньков на афише, так оно и есть. У всего коллектива. Ступенькой выше кожаная куртка говорит красному пальто: «…Ну ты Таньку знаешь — у неё не один эс, а эсэс-бухгалтерия. Момент удобный выждала и как начислит всем белую зарплату! Их директор неделю ходил чернее нала…» Ступенькой ниже старик читает толстенную книгу «Сопромат». Взглянул через плечо на все эти стрелочки, оси, формулы… не приведи господь на старости лет такое читать. Мимо меня, там, где «проходите слева», проносится вниз, сломя высоченные каблуки, девушка с огромным букетом красных роз. От кого К кому она бежит с цветами в такую рань? К родителям, всю ночь не сомкнувшим глаз и обзвонившим все постели морги? А может, кто-то внезапно вернулся из командировки…

В вагоне молодёжь, с ног до головы увешанная наушниками и плеерами, уткнулась в свои мобильные телефоны. Что-то очень важное им там пишут. То, чего не напишут ни в какой книге. Даже в книге «Сопромат». Ярко желтеют московские комсомольцы и комсомолки в руках пассажиров постарше. И только те, у кого нет ни телефонов, ни газет, ни даже книги «Сопромат», немедленно захлопывают глаза и начинают досматривать последний сон. До первой пересадки на кольцевой ещё добрых минут двадцать. Из доброго, пожалуй, и всё…

* * *

Москва, как оказалось, пустынный город — ни тебе леса настоящего, ни реки, ни птиц, кроме ворон с воробьями. Только людей много. Из них-то всё в Москве и состоит. И вместо деревьев люди, много людей. Ходят, точно Бирнамский лес. А люди-капли сливаются в ручьи и реки. Ещё и люди-птицы сбиваются в стаи. Летают и чирикают мелодиями из мобильных телефонов. Или текут, журча ими же. А вот неба здесь нет. И воздуха нет. Потому что из людей можно что хочешь сделать, а неба нельзя. Поэтому вместо неба тут крыши домов. А в богатых домах и крыш нет — сплошь пентхаусы. И листья опавшие здесь не шуршат — вместо них шуршат бумажки, которые роняют люди-деревья или шины людей-автомобилей. Даже мусор в Москве делается из специального сорта людей. Их так и называют — люди-мусора. У них и форма есть, потому что в столице всё должно быть красиво и единообразно. А ещё здесь нет ни закатов, ни восходов. Это понятно — раз нет неба и воздуха, то и восходам с закатами неоткуда взяться. Но москвичи и тут нашли выход. В нужные часы жители занавешивают все окна, даже полуподвальные, картинками с солнечными бликами и розовеющими облаками. И наступает закат. Или восход. Москвичи вообще найдут выход откуда угодно. Даже из самой Москвы. Не то — провинциалы. Как попадут в Москву, хоть бы и ненадолго, так и пропадают в ней. Не могут найти выхода. Сколько их, безвыходных, слоняется по московским улицам — никто и не считал. Некоторые потом, спустя многие деньги, превращаются в москвичей. А некоторые так и не превращаются. Откуда же всем скопить многие деньги? Их и моль истребляет, и ржа, и украсть их могут, не говоря о пропить. Ну да мы не будем о пропить. Это отдельный разговор, который сначала наливают, а уж потом только разговаривают.

* * *

Осень давным-давно уже кончилась, а весна еще и не думает начинаться. На улице снег с дождем. Все лобовое стекло в слезах. Дворники смаргивают, смаргивают… За окнами автобуса темно, расплывчато. Под глазами у фонарей круги сине-желтого, больного света. Улицы кривые. Старые дома торчат из них, точно последние зубы из стариковских десен.

Человек пробежал с коробкой. Юркнул куда-то в черную подворотню. Точно мышь. Придет домой, поднимется по грязной лестнице к своей мышеловке, отдаст ей коробку, выпьет водки, супу поест, покурит перед сном в форточку, свернется калачиком под ватным одеялом, почешет себе бок или пятку, да и заснет.

Проехали. Вон другой человек… Нет, не человек — милиционер. Идет — не торопится. Щеками переливается. Придет домой, поднимется по грязной лестнице, выпьет водки, выпьет водки, выпьет водки, уставится животом в потолок, жена ему почешет бок или пятку, да и заснет.

Проехали. Кот крадется. Рыжий, тощий. Придет домой, поднимется по грязной лестнице, вылакает водку, поест сырой мойвы, вылижет, вылижет, вылижет себе что-нибудь и снова уйдет.

Проехали. Бомж плетется. В каждой руке — по мешку мусорному с вещами. Придет домой… а его и нет.

Проехали. Автобус едет. В нем я сижу. Уже и водки выпил, и бок почесал, почесал, почесал, и калачиком свернулся, а заснуть не могу.

* * *

На Третьяковской всегда полно народу — пересадочная станция. В часы пик, когда двери открываются, диктор говорит бодрым голосом: «Уважаемые пассажиры! Побыстрее выходите из вагонов! Побыстрее проходите в вагоны!» Так и хочется побыстрее выйти и тут же войти.

Но что-то мне не нравилось в интонации диктора. Даже и понять не мог — что. А сегодня, докопавшись до самых глубин своей памяти, наконец, понял — напоминало мне это поторапливание и подбадривание разные лозунги и призывы на советских демонстрациях. Вот с такой интонацией нам велели крепить ряды и ударным трудом. Вот так нас призывали бороться за дело коммунистической партии и ее передового отряда. Вот так это теперь зашито во мне где-то на самом нижнем уровне БИОСа, или как там оно называется у компьютеров, этих многочисленных детей кибернетики, продажной девки империализма.

К счастью, у наших детей уже нет этих ассоциаций. Нет ни рядов, ни передовых отрядов. И дело теперь у каждого свое. А уж у внуков… не стану я загадывать про внуков. Черт его знает, как там будет. Говорят, что загад не бывает богат. Наш загад — самый нищий из всех загадов. Еще и самый загадостный.

* * *

Шагаю я по Шайсе Энтузиастов и слышу, как рядом идущий мужчина по телефону говорит:

— Не, Санек, я виноват по всем этим блядским правилам. Нарушил я, а не он. Сейчас пешком иду. Но он-то, он каков мудила! Неужели увернуться не мог?! Понакупили себе прав! Только бибикать и умеют. Козлы…

* * *

День Святого Патрика

Вчера на Новом Арбате дул сильный ветер и было холодно. Из тёплого было только оранжевое надувное солнце, которое несли впереди парада в честь дня Святого Патрика. За солнцем шли синеногие барабанщицы, у которых от холода палочка на палочку не попадала, штук семь ирландских волкодавов и один ирландский же терьер. Волкодавы мёрзли и жались к ногам своих хозяев. Случись им нужда задавить кролика — и тот бы отделался лёгким ирландским испугом. За ними ехал грузовик с бутафорской пивной, грузовик с адептами Святого Толкиена, которые размахивали мечами и издавали боевые кричалки и даже сморкалки, грузовик с волынщиком, грузовик… не помню с кем, а уже за этим грузовиком шли разные оркестры. Милицейский оркестр исполнял «Катюшу», военный оркестр наяривал «Нам разум дал стальные руки-крюкикрылья», а ещё один оркестр — «Прощание ирландки славянки», окончательно превращая, как сказал классик, «похороны в ирландские поминки». Было весело.

А будь я московским мэром или даже президентом, я бы каждый год в их ирландский праздник отсылал бы в Дублин подарки. Мы за «Вечерний звон» перед Ирландией в неоплатном долгу. А вовсе не за «Гиннес», за который мы, что ни выходной, то и расплачиваемся, расплачиваемся…

* * *

На шоссе Пессимистов Экклезиастов Энтузиастов, рядом с моей конторой, разрыли тротуар и вдруг нашли теплотрассу. Теплотрасса шла себе мимо и шла, никого не трогала. И никому от неё не было ни холодно, ни жарко. И вдруг её нашли. Трубы там оказались такой ветхости, будто в последний раз им делали ремонт при Иване Васильевиче. Сослуживец мне говорил, что сам не видел, как из лужи на дне котлована вытащили два пустых штофа мутно-зелёного стекла из-под горькой настойки «Опричная», три истлевших бухарских халата, оставшихся от тогдашних дворников-таджиков, и стрелецкий кафтан, из дырявого кармана которого сыпались полушки да пятаки. Вообще я заметил, что по весне работники теплосетей лихорадочно зарываются в землю. Наверное, они там, в лужах на дне этих ям, откладывают яйца или личинки… а зимой, когда прорвётся горячая вода, лезут откапывать вылупившихся сантехников, слесарей и сварщиков.

* * *

Холодно. С одной стороны весна, а с трех других еще зима зимой. У стенки подземного перехода на корточках сидят два бомжа — мужчина и женщина с лицами цвета как закалялась сталь. Мужчина курит и внимательно рассматривает заплеванный бетонный пол.

Женщина тянет к прохожим красную, гусиную от холода руку с горсткой мелочи и громко причитает на весь переход: «Господи, мне для полного счастья только твоих блядок не хватало! Господи…»

* * *

Поздней весной, когда зацветают акации и яблони возле объединения «Агат», когда нежно зеленеют липы и тополя рядом с огромным зданием таможенного комитета, когда газоны усеивают неистребимые одуванчики, когда небо голубеет так по-детски и так наивно — кажется, что и само Шоссе Энтузиастов на какое-то время приобретает человеческий облик. И мечтается, что в таможне работают не хапуги и взяточники, а Верещагины, которым за державу обидно, что объединение «Агат» занимается не… и все в лунную пыль от Урала до Гибралтара, а изготовлением женских украшений из агатов и других поделочных камней. Но… все это ненадолго. Акации и яблони быстро отцветают, одуванчики безжалостно скашивают газонокосилками, листва на липах и тополях покрывается черной пылью и копотью, и в таможенном комитете все возвращается на свои порочные круги…

* * *

Еще всё только просыпается, еще продирает глаза, еще поле покрыто нечесаными лохмами прошлогодней травы, еще в лужах валяются оттаявшие серые лоскутья прошлогодних облаков, еще в темном овраге полумертвый сугроб высунул почерневший язык и дышит из последних сил, еще божьи коровки, улетевшие в конце осени на небо, только собираются вернуться, только пекут черный и белый хлеб, который нам обещали, внимательно следя, чтобы он не подгорел, еще лягушка пинает лапкой своего дрыхнущего без задних ног супруга и говорит ему: «Я хочу, чтобы этой весной у нас родились восемьсот мальчиков и семьсот девочек», а это бесчувственное бревно поворачивается на другой бок и храпит пуще прежнего, еще дождевой червяк кряхтит и вылезает из земли навстречу голодному как зверь грачу, шепча про себя: «Уже ползу, ползу! И незачем так громко каркать!», еще… но уже лихорадочно машут в разные стороны сверкающими крыльями пьяные от апрельского ветра бабочки, уже безотрывно смотрят на них, пуская радужные слюни… А вот команды смотреть не было. Была команда купить батон белого и полбуханки черного, три кило картошки, кило лука и быстро домой. Еще суп варить на неделю, еще пылесосить, еще пыль вытирать и мыть полы, еще с сыном физику учить — последний раз у ребенка в школе ты был, когда забирал его из детского сада… С балкона посмотришь. Через решетку все видно. Да глаза-то не таращи так! У нас восьмой этаж: выпадут — не поймаешь!

* * *

Утром рано на работу иду, а вокруг весна, тепло, воробьи чирикают взахлеб, ноги у девушек такие длинные, что редкая птица не раскроет клюв от восхищения. Короче говоря — ничего не радует. Только бы домой вернуться, броситься на неубранную постель, уснуть и видеть сны о весне, воробьях и длинных девичьих ногах…

Рядом со мной идет молодая пара. Она — высокая, красивая, статная, даже могучая, с толстой косой до пояса. Такая не то что коня, а и ферзя на полном скаку остановит. Как в сказке говорится — бежит — земля дрожит. Мужик Конь под ней пал — полдня лежит. Конь Мужик, кстати, у нее маленький — на голову ниже. Само собой, тщедушный и в очках. Ну это как раз понятно. Теперь такое время — мужик или вовсе не родится, или бабой родится, или уж родится мужиком, но больно мелким и завалящим. У кого ноги кривоваты, у кого шея былинкой, а у кого, смотришь — энурез диатез еще и к сорока годам не прошел. А тех, которые уродились — жены по домам прячут. Сами за них работают, сами пиво пьют с друзьями, сами по мужикам шляются. Так только — чтоб совсем не закис, разрешат ему сбегать мусор выбросить. Да и то — в темное время суток.

Но этот хоть и ростом не вышел, зато жизнерадостный. То чуть обгонит даму свою, то вернется к ней, то сзади обойдет — просто юла. И улыбается, точно ребенок. Подходим мы к метро. Тут я замешкался, докуривая сигарету, а пара прощаться стала. Притягивает она его к себе, курточку на нем одергивает, потом немного от себя отстраняет, оглядывает по-хозяйски и говорит с нежностью в голосе:

— Ну… заебись.

Нагнулась, поцеловала и легонько ко входу в метро подтолкнула. Он и пошел своими ножками.

Я докуривал и думал — правда ведь… того. Как он с работы придет — так его ужином накормят и… того.

* * *

В Москве настоящая весна. На остановках в метро на каждую выходящую из вагона красивую девушку приходится по две входящих, не менее красивых. Ещё две недели назад это соотношение было один к одному. Не говоря уже о каком-нибудь феврале, когда входили и выходили только закутанные в шубы и платки существа черт знает какого пола или милиционеры. И ведь речь идёт о скромной Серпуховско-Тимирязевской линии, которая и на карте-то обозначена серым цветом. А если взять Кольцевую? А станции внутри Кольцевой? И все эти крылышки, и разноцветные пёрышки, и даже перламутровый педикюр, до сей поры скрытый, и бретельки на честном слове, на одном только суффиксе этого слова, и сверкающая пыльца вокруг глаз, и сами глаза, и губы, на которые смотришь, не в силах оторваться, и кусаешь, кусаешь свои…



* * *

На «Войковской» в вагон ввалился рыбак. Во всей своей рыбацкой сбруе. В многодневной щетине, в резиновых сапогах, доходивших ему до подбородка, с огромным штопором коловоротом на плече, ящиком для пустых бутылок снастей. На измождённом рыбалкой лице у него можно было прочитать буквально по складам все события этой удивительной ночи с седьмого марта на четырнадцатое. Одним словом — рыбак, каких много. Других я и не видал никогда. Стоило ли о нём рассказывать? Не стоило, конечно, если бы он в свободной руке не держал огромный букет мучительно белых роз. Что же такое надо было не поймать, чтобы возвращаться домой с букетом? А может, он и поймал, но оказалось…

* * *

Мужчина и женщина. Не идут, но продвигаются, с трудом расталкивая растопыренными пальцами сырой осенний воздух. Мужчина еще и пытается за него держаться. Женщине хорошо — она поет. Что-то вроде «Лай-лай, ла-лай, ла-лай…». Наверное, это припев. Мужчина прислушивается к пению своей спутницы, останавливается и, сильно накренившись в ее сторону, хрипит:

— Ты, Оль, херню-то не неси. Додумалась, блин…

* * *

Наш человек, если он умный, живет в прошлом. Это-то и понятно — гораздо комфортнее жить не в настоящем с его геморроем, овсяной кашей и минеральной водой, а в то время, когда и вода была водкой мокрее, и девушки моложе, и здоровья на этих девушек было столько… и еще полстолька. Если наш человек не только умен, а еще и образован — он живет в далеком прошлом. Кто-то устраивается жить в хрущевской оттепели, споря до хрипоты на прокуренных кухнях панельных пятиэтажек, кто-то в серебряном веке нюхает кокаин на поэтических вечерах, а люди образованные не поверхностно, но энциклопедически и вовсе обретаются где-то в середине царствования Николая Первого, в самый разгар горя от ума. Ходят по модным салонам, обедают в Английском клубе, играют в карты, танцуют до упаду полонез на балах, а то и вовсе сидят бирюками в своих деревнях и задумчиво курят трубки, глядя, как краснощекие дворовые девки вышивают крестиком или купаются нагишом в пруду ноликом.

Но ведь умных людей и вообще мало, а наших умных людей и того… Где же живут все остальные? Где-где — в будущем, конечно. Чем наш человек глупее, тем в более светлом будущем он и живет. Кто-то, прицепив на спину реактивный ранец, летает в домашнем халате и шлепанцах на босу ногу пить пиво из Костромы в Прагу или Мюнхен, а кто-то при ярком свете энергосберегающей лампочки заседает в Думе и в третьем, окончательном, чтении принимает закон об индексации взяток. И уж совсем безмозглые живут не просто в светлом, но даже ослепительном будущем, при котором придется жить в темных подвалах и землянках, чтобы не испортить зрение сиянием.

Кто же остается в настоящем? Да, считай, и нет никого. Безлюдно и безвидно наше настоящее. Лишь изредка промелькнет какой-нибудь шустрый делец к трубопроводному крану с большим разводным ключом, крадучись пробежит олигарх по направлению к швейцарскому банку с чемоданом денег, женой, детьми и тещей, чтобы положить их всех скопом на секретный депозит от греха подальше, захохочут сатанинским смехом размалеванные девки из окна проехавшего мимо и забрызгавшего тебя грязью сверкающего лимузина, да пьяный мужик на заплеванной автобусной остановке вдруг очнется ото сна об обеде в Английском клубе, почешется, допьет очаковское пиво из помятой алюминиевой банки и снова заснет.

* * *

Вечером, в метро, стоял напротив красивой одетой красивой дамы бальзаковского возраста с красивым жемчужным ожерельем на красивой груди. Нет, не заглядывал. Просто ей было жарко, она сняла норковый полушубок и сидела в красивом вечернем облегающем платье. Дама читала глянцевый журнал. Левой рукой. Правой она пила пиво. Выражаясь невысоким, даже низким штилем, пивом, по-видимому, она решила заполировать все то, что… Ну что я вам буду объяснять азбучные праздничные истины. Кроме того, рукой с пивом она пыталась перевернуть журнальную страницу. Страница попалась упрямая, и переворачиваться не хотела. Ее (страницу) тоже можно понять. Так, бывает, налистают за день, что к вечеру просто никакая. Дама, признаться, тоже была как страница — никакая. Но упорная. Сначала она отпила из бутылки треть, а потом, полегчавшей рукой, повторила попытку. Страница не поддавалась. Дама решила послюнить переворачивательный палец и плюнула на него изо всех сил. Но не попала. Попала в лицо Галкину, который жил на этой странице в своем загородном доме. Галкин захлебнулся от возмущения. Страница, однако, по-прежнему не желала переворачиваться. И тогда женщина поднесла угол журнала к ярко накрашенному рту… В этот момент объявили мою станцию, я вышел и увидел на перроне, на скамейке, другую женщину. Лицо ее наполовину было закрыто платком. Рядом стояли грязные пластиковые пакеты с тряпьем. В темных, почти черных пальцах, женщина держала конфету в блестящей обертке. Должно быть, где-то подобрала. Она подержала ее несколько секунд и стала разворачивать ее медленно, осторожно, точно вытаскивала чеку из гранаты. Внутри конфета была раздавлена, и на темном шоколаде светлели кусочки ореха. Женщина смотрела на конфету и не ела ее. Будто хотела насмотреться перед тем, как съесть. Я уж и на эскалаторе проехал, и на улицу вышел, и закурил, а она все смотрела…

* * *

Ночью поднялся ветер, разбудил меня, и мы оба никак не могли улечься обратно. Я пил на кухне чай, курил, поминутно зевал и смотрел в окно. Ветер гонял облака, гремел крышей, толсто выл трубой и тонко свистел щелями. Деревья во дворе, точно глухонемые, сразу стали объяснять что-то друг другу на ветках. Между ними даже разгорелся спор. Одно небольшое, тонкое и рябиновое деревце так сильно размахивало ветвями, так выгнулось, что запуталось в другом — высоком и узловатом. А может, они и не спорили. Просто ждали случая запутаться друг в друге. Потом ветер угомонился, облака разбрелись по домам, приоткрыла заплывший глаз луна, а эти двое так и замерли, боясь пошевелиться. Наконец я заснул, а когда утром проснулся, то увидел, что стою, оплетенный тонкими рябиновыми ветвями и… какой-то нахальный терьер…

— Давай, вали отсюда! Нашел место. Иди, поливай колесо хозяйского ниссана! Вот я тебя веткой-то….

* * *

В почти пустом вагоне наискосок от меня, метрах в десяти, сидел пожилой, полный мужчина с портфелем и бумагами, разложенными на коленях. С кем-то он все время разговаривал. Одной рукой жестикулировал, водил пальцем по бумагам, а вторую к уху прижимал. Ну, — думаю, — это он по телефону дела свои обсуждает. Никак остановиться не может. Таких в столице много. Везде на связи, всегда с ворохом каких-нибудь накладных и счетов. Из тех, что вот-вот разбогатеют. Они и в сортир без этих накладных не ходят. Путают, поди, свои бумаги с туалетными почем зря.

Долго мы ехали с этим мужчиной — считай, по всей калужско-рижской линии. Он все разговаривал и рукой свободной махал. А потом вдруг убрал вторую руку от уха, и оказалось, что телефона в ней нет. Сообразил тут я — блютузная гарнитура у него в ухе. В метро с ней слышнее собеседника. Продвинутый, стало быть, мужчина, хоть и пожилой.

Пока я смотрел и соображал — стал он собираться к выходу, не переставая говорить. И тут я увидел, что никакой гарнитуры в ухе у него нет. Не бизнесмен он, а самый обычный, нормальный сумасшедший. Почему-то я даже обрадовался. Сам не знаю почему. Наверное, потому, что с живым человеком ехал.

* * *

Шел по Шоссе Энтузиастов и увидел огромный щит с рекламой каких-то особенных банок с пивом. Под банками было написано: «Бар там, где ты». Так оно у нас и есть. В метро, на улицах, в подъездах, в кинотеатрах… Библиотеки, правда, еще держатся. Но долго ли они смогут удерживать оборону… А еще я подумал, что с таким слоганом хорошо памперсы продавать. Впрочем, у нас многие обходятся и без них.

* * *

Решил остановиться у палатки под названием «Теремок» и съесть блин «Илья Муромец». Тот, который с толстым ломтём буженины и хреном. Рядом со мной за столиком ела свой блин щуплая девушка, открывавшая, однако, свой рот, переполненный торчащими во все стороны зубами, так широко, что я на всякий случай немного отодвинулся. Девушка, кроме того, что ела, ещё и разговаривала по телефону с подругой:

— Юль, на кой нам приглашать Орлова? Ну куда он нам упал-то? Серость же. Серость страшная. Двух запятых связать… Да лучше бы пил! Позовем Посухина. Погоди… Посухин яркий. Да погоди ты! Да у него… Да знаю я, что говорю! Ну чего ты упёрлась-то? Чем тебе Посухин… То есть как женат? Почему?! Лёша женат… Посу… ка какая….

Тут мой «Илья Муромец» кончился, и я отошёл к прилавку купить квасу. А когда вернулся — девушки уж и след простыл.

* * *

На «Тульской» перед самым закрытием дверей заскочил молодой человек — косая сажень в плечах и льняные кудри. Он приставил к плечу скрипку, заиграл «Семь сорок» и, приплясывая, пошел по вагону. Денег он не просил и даже не брал, хотя ему протягивали. Два или три раза юноша останавливался против девушек и играл им отдельно, не забывая при этом приплясывать. Они смущались и алели, а одна девушка со скрипичной талией даже сняла запотевшие очки и хотела их протереть, но не смогла — так у нее ослабели пальцы. Подъехали к «Серпуховской», и молодой человек, все так же играя и приплясывая, вышел из вагона. Грузный мужчина с большим портфелем, сидевший напротив меня, с изумлением подумал своей жене: «Что это было, Ватсон?!». Его жена ничего не подумала в ответ, а только улыбнулась, заложила ногу за ногу и, глядя вслед уходящему юноше, пропела про себя: «Он выйдет из вагона и двинет вдоль перрона…»

* * *

Ближе к ночи, на станции Рижская, на скамеечке, сидел человек лет тридцати, не то чтобы нетрезвый, а с выражением лица «бывает все на свете хорошо, в чем дело — сразу не поймешь». Мужчина говорил по телефону: «Татьяна Федоровна? Это вас Алексей Евгеньевич беспокоит… Ну почему сразу — дурак?… Я только спросить хотел — ты меня сегодня ночевать возьмешь? Танечка… И хлеб куплю, и сыру твоего… Только я с дру… Зря ты так. Да ни капли! Ты же его не знаешь. Ну что он тебе плохого сделал-то?! Вот я ему сейчас трубку дам. Погоди, не бросай!» — друг Алексея Евгеньевича высунул лохматую морду из-за отворота его кожаной куртки, посмотрел черносмородиновым глазом на хозяина, зевнул в протянутый телефон, лизнул его и смущенно тявкнул. Человек снова поднес телефон к своему уху: «Два месяца всего. Нельзя ему еще косточку. Творог можно. Куплю-куплю. Нет, ему не холодно. У меня теплая куртка. Ну я не знаю — тебя-то грела… Кто сидит? Я иду, иду… — тут мужчина поднялся и уже на ходу крикнул в телефон: — Таня! Я не спринтер!»

* * *

По какому-то каналу передавали рекламу но-шпы. Ну сначала, как водится, рассказывали, что нет таблеток желтее и круглее, чем таблетки но-шпы. Потом сказали, что ей пользовались все наши руководители, начиная то ли от Дмитрия Донского, то ли от Ивана Калиты. Или Павел Первый мог бы еще жить и жить, если бы ему граф Пален сотоварищи не табакеркой в висок и шарфом за шею, а две таблетки но-шпы и запить водичкой. Впрочем, точно не помню. Но последняя фраза была такой: «Смотри любимый сериал у нас на канале с но-шпой!»… Да, конечно. Смотри последние известия с валидолом!.. Тут, наверное, должна быть мораль. Хоть с горошину величиной, но должна. Но ее нет.

* * *

Женщина лет тридцати-пятидесяти, на костылях, в светлых черных джинсах и черной бандане, привалилась к стене подземного перехода. Из тех попрошаек, что просят на все сразу — на проезд, лечение, учебу, хлеб, водку, закурить, далее везде. У ее ног сидит маленькая черная собака с белой звездочкой на лбу. Тоже на работе. Под носом у собаки стоит небольшая пластмассовая красная миска с мелочью. Время от времени собака наклоняет голову к миске, нюхает мелочь и отворачивается. Деньги не пахнут.

* * *

Белый от бешенства проливной дождь. В перерывах между вспышками молний на черно-белых моментальных фотографиях видно, как придорожный тополь протягивает дождю изрезанные глубокими трещинами культи своих отпиленных ветвей.

* * *

А здорово было бы, если бы все те, кого мы напридумывали, начиная от кентавров и кончая зелеными инопланетными человечками, существовали в действительности. Кентавров брали бы в конную милицию. В ОМОН с руками и копытами отрывали бы. В сельской местности им вообще цены не было бы. И всегда такой милиционер, даже и пьяный, помнит дорогу к дому — потому как конь. Хоть и в милицейском пальто. Или взять русалок… Или лучше их не брать. Как этих детишек регистрировать от смешанных браков? Они же ни рыба, ни мясо. Другое дело гномы — они могли бы работать официантами в детских и японских ресторанах. А сирены? Только представьте — «Выступает ордена дружбы народов хор сирен Балтийского краснознаменного флота!» И они выплывают на сцену… Такие полногрудые, что у мужчин в партере и ложах бельэтажа начинаются апоплексические удары от полноты чувств. А как запоют…

* * *

Жарко. Возле входа в Исторический музей бородатый мужчина, наряженный стрельцом, обмахивается бердышом.

* * *

Если пройти мимо многочисленных аттракционов, мимо павильона «Космос», мимо тележек со сладким миндалем и сахарной ватой, мимо детей, липких от нее, мимо их родителей с пивом, сосисками и набором вторых, третьих и даже четвертых подбородков, мимо павильона «Ветеринария» с облупленной каменной чашей и змеей, давно издохшей от жажды, то можно увидеть две огромные гипсовые свиньи на стене павильона «Свиноводство». Левая — свинья как свинья. Стоит и ухом не моргнет, а правая… Только спросите ее — отчего она такая потресканная на шесть частей? Спросите-спросите, и она дрожащим голосом вам ответит, что повар из близлежащего кафе «Лагуна» пытается расколоть ее на шашлык. Чуть ли не каждую ночь садист приходит с топором. Счастье еще, что изверг всегда пьян, и у него почти ничего не получается. Конечно, она визжит так, что даже статуя коня возле павильона «Коневодство» оборачивается, но кто придет на помощь в этом заброшенном медвежьем углу выставки? Милиция? Бросьте. Кому нужна престарелая гипсовая свинья семидесяти лет отроду… А ведь могла бы родиться копилкой. Ходила бы в ярких, глазурованных цветах…

* * *

У станции метро «Бабушкинская» открылся ларек с леденцовыми петушками на палочке. Красными и желтыми. И белочками, и круглыми сосательными конфетами с разноцветными узорами, и какими-то жевательными светящимися червяками такого ядовитого цвета, что они, кажется, состоят не из одной химии, но даже из двух — неорганической и радиационной.

В моем детстве были только петушки да белочки. Ими торговали у нас в Серпухове цыгане на вокзале. Мы жили рядом с вокзалом, и это было мучительно, потому, что мама мне не покупала петушков. Она подозревала, что цыгане не моют рук при изготовлении петушков. И не при изготовлении тоже не моют. И не только рук. Мало того, цыгане болеют заразными болезнями. И эти болезни переносятся петушками. «Ну, хорошо, — умолял я, — купи мне не петушка, а белочку. Ведь белочки же…» Оказалось, что и белочки тоже. Видимо, они довольно близко общались с петушками и заразились. Теперь, спустя сорок с лишним лет, я, кажется, догадался, каким путем…

Очереди к ларьку нет. Печальная девушка-продавец восточной наружности, у которой вся верхняя половина лица обклеена синтетическими ресницами, сидит на стуле и разгадывает кроссворд с цифрами, а не то, закрыв глаза, мечтает в пространство. Быть может, о принце на белом мерседесе, который подкатит к ларьку, скупит всех петушков и белочек… или о новых накладных ресницах на какую-нибудь иную часть тела, или… Впрочем, это все равно о чем она мечтает, потому, что петушков не хочется. Не хочется и все. И белочек тоже. Хоть бы даром мне их давали. Кабы только петушков с белочками не хотелось…

* * *

По телевизору концерт ко дню милиции. Поет Кобзон Бессмертный. Между прочим, еще тридцать или сорок лет назад выяснилось, что косметическим ремонтом Кобзона уже не обойдешься. А тут как раз съезд на носу или очередной концерт ко дню милиции, и Кобзону петь про молодого Ленина и юный октябрь впереди. На настоящую реставрацию времени уже не хватало. И поступили с ним, как с крейсером «Аврора». Быстро посрезали все омертвевшее, пришили все новенькое, неношеное, и стал он петь еще пронзительнее, еще партийнее. А то, что отрезали, живет теперь в какой-то глухой деревне то ли Луховицкого, то ли Серпуховского района Московской или Воронежской области. Ну как живет… — петь, конечно, прекратило, но начало пить. Зато у одной старушки из этой деревни, которой в суп попал волос со старого парика Кобзона, выросли новенькие, черные как смоль кудри, и усы, и… Короче говоря, замучалась она все это брить. А тот, что поет в Кремле, на милицейском концерте — это, считай, новодел. У него внутри ничего уже и не осталось настоящего — ни отделки, ни лепнины, ни мозаики. Сплошное стекло и бетон. И подземная парковка. Трехуровневая.



* * *

Видел в метро семью профессиональных нищих. Папашка восточного вида с большими усами шёл первым, за ним чумазая мамашка (со славянским лицом) и очень чумазое и сопливое дитё лет трёх-четырёх (лица под грязью и соплями практически было не разобрать). По-видимому, они были из разных наборов — их комплектовали перед выходом на работу. Папашка нёс перед собой какую-то справку с двумя печатями (треугольной и прямоугольной). На справке было что-то написано мелкими буквами. А что — не разобрать. Справка была ламинирована. Что ж, это практично. Вся процессия шла по вагону в сосредоточенном молчании, как будто жрецы какого-то неизвестного культа. Только вместо икон и хоругвей — справка с печатями. Окружающие расступились, также молча, и пропустили их. Никто и копейки не подал. Они прошли весь вагон и вышли на остановке, чтобы войти в следующий. И всё. Как-то стала мельчать эта профессия. Люди работают без выдумки, чаще вообще молчат и только протягивают таблички с надписями. Да и сами надписи стали короче, суше. Какие-то отписки — «на хлеб», «на операцию». Все устали. И просящие, и подающие. А вот лет пять тому назад в том же московском метро я видел семью, начавшую со стандартного «Сами мы не местные, отстали от поезда…» Концовка была неожиданней: «…в пути отравились сметаной. Нужны деньги на операцию». Вот это был высокий класс. Подавали практически все — и те, кто давился от смеха, и те, кто просто остолбенел, пытаясь понять смысл сказанного. Куда всё подевалось-то?

* * *

Чего только нет у москвичей. У них, к примеру, нет родины. Нет, та родина, которая у всех нас, которая одна шестая часть суши, которая земля, а вовсе не то, что думают завсегдатаи московских ресторанов и баров с японской кухней, у них есть. А вот та родина, которая липовая аллея, которая облупившийся домик со скрипучей скамеечкой у крыльца и палисадником… этого у них днём с огнём, не говоря о том, чтоб вечером или ночью в темноте. Всё меняется в этом городе, да так быстро, что уже и малые дети могут показать пальцем на новенькое, неприлично сверкающее здание какого-нибудь банка и сказать друг дружке — помнишь, ещё неделю назад мы на этом месте играли в казаков-разбойников. Ещё позавчера на месте этого казино росло три тополя, а этот пункт обмена валюты ещё утром был кустиком бузины, под которым подписывались окрестные собаки. Ещё вчера ты провожал её до метро и покупал мимозу в подземном переходе, а уже сегодня она проехала мимо тебя на сверкающей мазде и обдала презрением из лужи и грязью изо рта… То ли дело в провинции. Впрочем, какие теперь дела в провинции? В провинции сейчас сиреневый левитановский снег и пустые чёрные гнёзда, ждущие первых чартеров с саврасовскими грачами. В провинции дети лижут сосульки, а ближе к полудню, если сжать в кулаке немного воздуха, то из него можно выдавить две или даже три капли солнца и напиться ими допьяна. В провинции пускают по талой воде кораблики и переходят с зимних духов на весенние. В провинции новорождённые кучевые облака так носятся по небу, что и в штаны ненароком могут попасть. Сам-то я не видал, но мне рассказывали.

* * *

К обеду дым над Курской-Товарной почти рассеялся, и только кое-где над путями, цепляясь за электрические столбы, висели серые и грязные его клочки. За дальними заброшенными пакгаузами, мрачными и обветшалыми, раздался хриплый и надсадный рёв маневрового тепловоза. Володька вздрогнул.

— Чего это он, Петрович? С ночи орёт и орёт. На минуту затихнет и опять как резаный.

— Гон у него. У маневровых в марте всегда гон. Как начинают сдуру траву на откосах палить — так у тепловозов эта ерунда и начинается. Может, от дыма, может, от перегрева, а может, и ещё от чего.

— И сколько ж он орать-то будет? Никакой мочи терпеть нет.

— Дык… пока вагонов пять, а то и семь не покроет — не успокоится. И то — не цистерн каких-нибудь с керосином, а самых что ни на есть спальных, пассажирских.

— Да кто ж ему даст-то, ироду?

— То-то и оно. Он ведь их не просто так — сцепочным буфером ткнул, дёрнул раз-другой и успокоился. Норовит, подлец, с рельсов сбить, опрокинуть. А уж потом и… Садюга. Совсем озверел. Ночная смена его в тупик еле загнала. Так пока загоняли — успел дрезину поиметь и паровоз, «кукушку» маневровую, которой сто лет в обед, до белого свистка довести. Во как ему неймётся… Ну да ничего. К вечеру, глядишь, ветер ещё сильнее наддаст. Ливень, вон, обещают, если не врут, конечно. Даже и следа от этой гари не останется. К утру всё тихо будет. Ты давай, уши-то не развешивай — проверяй сцепки. Не ровён час…

И они пошли дальше по горелому, дымящемуся откосу вдоль бесконечного товарняка.

* * *

Март. На воде лёд тонкий-тонкий — только воробьи и рыбаки не боятся по нему ходить. В озёрах и прудах просыпаются от зимнего сна русалки. Зевают, расчёсывают свои зелёные волосы и горстями едят молодых пескарей, чтобы потускневшая за зиму чешуя на хвосте вновь заблестела. Ближе к лету начнут хороводы водить, песни срамные петь и у рыбаков водку из садков воровать.

Я к чему это всё? А к тому, что и у нас, во дворе нашей конторы, на очистных сооружениях растаял лёд, и сегодня днём в чёрно-зелёной воде было шевеление. Сначала образовалась небольшая воронка, потом со дна поднялся десяток-полтора больших пузырей, и всплыла двухлитровая пластиковая бутылка из-под пива. Кажется даже, над водой прошелестели какие-то слова или междометия… повторить которые, впрочем, я не решаюсь. Но это почудилось, конечно. Весенний ветер, не иначе.

* * *

От «Третьяковской» до «Медведково» в углу вагона, свернувшись калачиком, спал бомж. Калачик, надо сказать, был преизрядных размеров. Одна голова — как каравай, которым встречают почётных гостей у трапа самолёта. Бомж храпел так, что перекрывал шум поезда. Но я бы и не стал об этом рассказывать, если бы он не сосал во сне большой палец. Как ребенок, с причмокиванием. И пузыри пускал. Я так и не понял — он просто заснул на пару часов с алкогольного устатку или так и не вышел из зимней спячки? Пора бы уж. На дворе конец марта. Не в том смысле, что пора гнёзда вить и яйца откладывать, а… хотя бы вспомнить, на какой станции их отложил. Или милиция отобрала…

* * *

Старуха толстая, пальто на ней не сходится. Из-за пазухи выглядывает любопытный, как все дети, белый котенок, которого она отдает даром в хорошие руки. Возле старухи стоит девочка лет семи-девяти. Ей на руки брать нельзя, за этим следит строгая мама, но можно погладить, почесать за ухом. Она и чешет. Котенок играет, вертится юлой, и девочка чешет там, где получается. Старуха мелко трясется от смеха — ей тоже перепадает щекотка. Хорошие руки, в которые можно отдать, на неутомимых ногах бегут и бегут мимо. Хорошие руки заняты новогодними подарками. Мертвыми новогодними подарками в красивых коробочках, завернутых в блестящую разноцветную бумагу. Их можно почесать, эти коробочки, но вряд ли они станут урчать. А уж играть с собой их точно не уговоришь.

* * *

Апрель — это когда почки на каштанах напоминают быстрорастущие лампочки. Вчера они были еще по сорок ватт, а сегодня уже по сто.

* * *

С одной стороны, взять, к примеру, американцев. Работают как лошади, зато живут как люди. Или взять немцев. Эти и работают как лошади, и говорят на таком же языке, но живут тоже как люди. С другой стороны, взять нас: с какой стороны ни бери — работать мы не хотим, а потому живем не как хотим, не с теми, с кем хотим, и всё у нас не как у людей, а как всегда, вместо того, чтобы как лучше. Тут все понятно. Ты всё пела? Это дело — иди теперь, выплясывай. Хотя и с танцами у нас тоже не очень получается. Не знаю почему. Что-то мешает, что — не разберешь. С третьей стороны, взять таджиков или еще лучше — вьетнамцев. Их даже и брать не надо — сами приедут. Трудятся как муравьи и могут питаться от одной пальчиковой батарейки месяц. Это, если семья из трех человек, а один может годами. Спрашивается — вот они почему в своих вьетнамах из нищеты не вылезают? Им-то за что? С четвертой стороны — приезжают они к нам и работают, работают… С пятой стороны — когда мы приезжаем к американцам, тоже пашем как лошади. Без дураков, которых оставили дома. И живем там как люди. Что же получается с шестой стороны? Чтобы жить как люди, вьетнамцам надо ехать к нам, а нам, в свою очередь, к американцам. Ну мы с вьетнамцами понаедем — это нам раз плюнуть. Но куда девать американцев? Как уговорить их поехать в освободившийся Вьетнам?..

* * *

Ранним утром бомжи у мусорных баков напоминают космонавтов, когда те уже на подлете к своей Альфа Центавре выходят из анабиоза. Очумевшие от долгого сна, с опухшими синими рожами бродят они, почесываясь, по отсекам космического корабля в поисках тюбиков с яичницей, хлебом и водкой: мужчина с белой, черной от грязи, холщовой сумкой от Армани и женщина в детской шерстяной шапке с двумя желтыми помпонами. На ногах у женщины туфли со сломанными, подвернутыми внутрь, высокими каблуками. Женщина переступает ногами осторожно, чтобы они совсем не отвалились. Мужчина какое-то время недоуменно смотрит на эти ухищрения и говорит:

— Ленк, а каблуки-то у тебя совсем спустили.

* * *

Поутру вошёл в свой вагон, чтобы на работу ехать, — а там темно от лиц. Не в том смысле, что их много, а в том, что на лицах этих ещё не рассвело. Автопилот, конечно, включён почти у всех. Умылись, оделись, кому положено — накрасились, и пошли на работу, механически шелестя негнущимися ногами и руками. Но лица ещё неподвижны, окаменелы. У кого ночной кошмар в глазах, у кого вчерашний скандал с тёщей. Дёргается что-то в дальнем углу рта, а что — не разобрать. Может, даже и разобрать, но прилюдно такое не выговоришь. Женщинам ещё сложнее. Они в утренней спешке макияж накладывают поверх вчерашнего выражения лица. От этого, случается, и рот к уху сползёт, и глаза ненароком на лоб повылезают. Военным хорошо — им как командир выдал уставное выражение лица, к примеру, лейтенантское, — так они его и носят круглые сутки, не снимая, пока не придёт пора менять его на капитанское. А уж начиная со старших офицеров и выше дозволяется самим рожи корчить шить на заказ себе разные выражения. Бывают, конечно, и нарушения. Вот в Курске где-то или в Перми один прапорщик ходил с неположенной по чину генеральской мордой. И так ловко, подлец, её приладил, что никто и догадаться не мог. Красная и красная. Издали — одно лицо. Даже и два, потому как толстое очень. Ежели б не жена, которая вовремя заявила куда следует… Ну да бог с ним, с прапорщиком. Не о нем речь, а о девушке, которая стояла в углу и освещала вагон своей улыбкой. Каждой веснушкой улыбалась. Всеми разноцветными клеточками своего пальто. И даже цветком на легкомысленной шляпке небесного цвета. Что же тут удивительного, скажете вы мне, — такую девушку теперь можно встретить где угодно. На то и весна, чтобы их встречать, не говоря о целовать. Я бы, конечно, для порядку поспорил и сказал, что не во всяком вагоне и не на всякой линии… но — не буду. Правда ваша — весна. Встречайте и целуйте.

* * *

Скоро праздник. Георгиевские ленточки развеваются по всей столице. Элегантно они смотрятся на мерседесах, ауди, фольксвагенах и прочих опелях. На КамАЗах… убедительнее. Молодёжь и себя украшает. Одна девица привязала ленточку к джинсам. Хорошо не сзади. Хотя… сзади у нее так убедительно — КамАЗ отдыхает.

* * *

На Лубянке митингуют коммунисты. Старушки с портретами Сталина и Жукова, карикатурный Горбачёв на плакате с американским флагом на лысине и Ельцин, грызущий кривыми кариесными зубами красные буквы «с», «с» и «р». Да, букв «с» было только две. Видимо, одну он уже загрыз и проглотил. В то время как с трибуны скандируют: «Фашизм не пройдёт!», между рядами деловито снуёт молодой человек, предлагая участникам митинга фашистский листок «Русский марш».

* * *

Низенькая полная дама придирчиво осматривает на лотке уличного торговца посудой блестящий чайник похожих пропорций, но еще и со свистком.

— Молодой человек, а как он свистит? — спрашивает дама тощего, точно свисток без чайника, продавца.

— Не волнуйтесь, женщина. Он конкретно свистит. Оглохнете за милую душу.

— Я его серьезно спрашиваю, а он мне здесь тут аншлаг! Трудно ответить на простой вопрос?! — начинает закипать дама.

Не говоря ни слова, продавец закладывает два пальца в рот и пронзительно свистит.

— Ну вот как-то так, — переведя дух, произносит он. — Брать будете?

* * *

На Ломоносовском проспекте, напротив химфака МГУ, возле остановки сто тридцатого автобуса стоит урна. Сегодня, в седьмом часу вечера, я видел, как с этой урной разговаривал мужчина. Прямо в нее и говорил. Какие-то давние обиды ей припоминал. Но не то чтобы со злобой, нет. Больше с грустью. Ничего не отвечала урна. Лишь оберткой от мороженого помахивала. Мужчина не останавливался и говорил в нее еще. Обидное говорил, и даже нецензурное. Молчала урна. Мужчина утомился и сел возле урны. Привалился к ней. Закурил. Стал говорить тише, задушевнее. Но все равно нецензурное. Наверное, она бы ему ответила. Потом, не сегодня. Сегодня у нее был тяжелый день. Но у мужчины, как видно, тоже день был не из легких. И он настаивал. Стукнул ее полупустой пивной бутылкой в бок. Плюнул в нее и заплакал. Наконец он с трудом поднялся и пошел, шатаясь и всхлипывая. А она осталась. Не бросилась догонять. Завтра, должно быть, придет мириться. В крайнем случае, послезавтра. Никуда не денется.

* * *

Две продавщицы. Одна, измученная синими тенями для век, возмущается:

— И тогда Серега ему и говорит: «Думаешь, я лох? Лох?! Да сам ты лох последний, сука такая».

Вторая, с тонкой ментоловой сигаретой в щели между передними зубами и вулканически красными губами, переспрашивает:

— То есть Сергей дал понять, что считает его лохом?

Они еще покурили, и та, что с тенями, сказала:

— А мой-то, собственник херов, недоволен, что я читаю за прилавком. Да не могу я без чтения! Мозги у меня засыхают от этой гребаной работы.

И потрясла перед подругой засаленным номером журнала «Отдохни» с кроссвордами.

* * *

Возле станции метро «Аннино» видел, как приличного вида мужчина распахнул дверцу автомобиля, метнул внутрь букет белых роз и стал целовать водителя, приличного вида женщину. Целовать — это мягко говоря. То есть, может, мягко, и даже очень, но нам, окаменевшим тут же рядом, хотя мы все и шли за минуту до этого по своим делам, размечталось возбудилось показалось… мало не показалось. Засмотрелись даже юноша и девушка, которые обнимались по служебной надобности в какой-то рекламе, нарисованной на боку проезжавшего мимо автобуса. Если бы приличного вида женщина-водитель открыла глаза, то увидела бы, как ей помахала из своего киоска продавщица газет и как гаишник пытается закрыть широко распахнутый рот, полный нечестно заработанных денег. Но глаз она не открывала (да и кто бы стал открывать на её месте?) и поэтому не увидела даже того, что белые розы стали понемногу розоветь… пунцоветь… Не так сильно, как мы, невольные зрители, но. Вот какие розы нынче продают в столичных магазинах. Должно быть, это голландские. Наши, небось, и лепестком бы не повели.

* * *

Бывают такие люди, которым в очередь лучше не становиться. Нет, встать-то они, конечно, могут, но как только подойдут к прилавку, так на них все и кончится. Или останется не тот размер и цвет. Еще и вкус окажется отвратительным. Да хоть к обычному крану водопроводному подойдут, откроют — а в нем воды уже и нет. А тех, кто ее выпил, уж и след простыл. Ну да не о них речь. Теперь, слава богу, всего на прилавках полно — и нужного размера, и цвета, и свежее — только что с грядки. Но и тогда этих несчастных либо продавец обвесит, либо кассир обсчитает. Теперь кассиры в супермаркетах такое могут в чек впечатать, что только диву даешься. Покупаешь ты, к примеру, буханку черного, кефир и чай в пакетиках, а насчитают тебе и осетрины с коньяком, и устриц, и алименты за три года, и черта в антикварной ступе красного дерева с перламутровыми инкрустациями за сумасшедшие деньги. И как ни проверяй — все у них сходится. Отдашь все деньги, что были с собой, заплачешь и уйдешь, чтоб очередь не нервировать. Которые умные — те чек не отходя от кассы проверяют. Все в своем уме перемножат, вычтут, поделят и сразу к кассиру с кассационной жалобой. Ну тот тоже не дурак. Охота ему была с ходячим калькулятором связываться. Без лишнего слова деньги тихонечко отдаст и сейчас же следующего примется обсчитывать.

Я обычно чеки не проверяю. Что толку расстраиваться? Считаю я в своем уме плохо, а чужим и подавно не умею пользоваться. Пока достанешь калькулятор, да нацепишь очки на нос, да сличишь все продукты со списком в чеке… Себе дороже. Вот и сегодня я все в пакет сложил, и чек уж собрался скомкать и выбросить, как вдруг вижу — сосиски мне пробили, которых я не брал. На целых пятьдесят рублей и восемнадцать копеек. Ну, думаю, хоть раз в жизни повезло. Сейчас, сейчас я им все докажу! Поквитаюсь за годы бессовестного обвеса и обсчета.

Подхожу к кассирше и протягиваю ей длинную ленту чека со словами: «На, удавись ей! Сосиски в студию или деньги на бочку!» Очередь одобрительно зашумела. Я заложил руку за отворот куртки, отставил ногу и сделался как Бонапарт, ожидающий ключей от московской недвижимости. Кассирша же, вместо того, чтобы немедля отдать нажитое незаконными махинациями, покаяться и обещать, что это на сегодня в последний раз, стала рыться в пакете с купленными мною продуктами и проверять разные наклейки. Сличайте, говорю, сколько угодно — даже слепой увидит, что сосисок у меня нет! И действительно — сосисок не было видно даже сквозь запотевшие очки кассирши. Очередь зашумела еще одобрительнее. Раздались крики «Браво!» Тут кассирша вытащила какой-то сверток из моего пакета и, бросив: «Ждите, я сейчас вернусь», — удалилась в сторону мясных прилавков. Ну, думаю, пусть только вернется, пусть. Я ей еще хрен покажу. Польский, в маленькой баночке. Я внезапно вспомнил, что на прилавке он был по пятнадцати рублей, а в чеке стояло двадцать.

Прошло пять минут приятного ожидания. Потом десять томительного. Очередь… Народ у нас нетерпеливый. Любит шуметь по всякому поводу. Еще через пять минут невыносимого ожидания кассирша пришла, села за кассу, открыла ящик с деньгами, вытащила оттуда ровно пятьдесят рублей и восемнадцать копеек, отдала мне, и я уже… но не тут-то было. «Мужчина, — сказала она, — вам неправильно наклеили сосисочный код на вашу буженину. Давайте рассчитываться — с вас еще сто двадцать рублей».

Мальчик лет десяти с тремя чупачупсами, стоявший за мной в очереди, дотронулся до моего рукава и тихо произнес: «Дядь, а дядь! Лучше бы вы сразу ушли»…

Уже потом, дома, выбрасывая этот чертов чек в мусорное ведро, я увидел, что вместо одной бутылки пива были пробиты две. А мог бы и не увидеть, если бы выбросил его сразу, еще в магазине. Да я всегда так и делал. И правильно делал!

* * *

Обычно после работы возле входа на станцию Шоссе Энтузиастов мужики пьют пиво, если им не хватает на водку. И женщины пьют. И дети. А между ними шныряют трезвые собаки и старушки, собирающие стеклянную и алюминиевую тару. Теперь редко на троих соображают. Чаще стоят по двое или вовсе поодиночке. Уставится человек в себя и пьет свое пиво туда же. Да и живет точно также. Правда, однажды зимой я видел двоих, которые пили на троих. Третьим был ими же вылепленный маленький снеговичок с окурком вместо носа и пластиковым стаканчиком на кудрявой от пивной пены голове. Один из этой компании, большой лохматый мужчина лет сорока, с детским выражением лица и с детской обидой на этом лице говорил другому:

— Два часа ей талдычил — ни в зуб ногой. Ну азы же, азы линейной алгебры! — Он глотнул пива из банки так, что у нее втянулось дно, и продолжал — Ведь простые, блядь, действия с матрицами! Еще и рыба…

— В смысле Карасева? — заинтересованно спросил его собеседник.

— В смысле холодная…

Они молча докурили, и большой человек достал из-за кармана куртки четвертинку.

* * *

Три бомжа сидят на низеньком зеленом заборчике у газона. Вернее, два бомжа-мужчины и один бомж-женщина. Один мужчина курит, другой внимательно читает алюминиевую банку из-под коктейля «Отвертка», а женщина смотрится в лужу. Там, в луже, валяются осколки домов и обрывки засаленных городских облаков. Через какое-то время женщина, ни к кому не обращаясь, произносит:

— Морда, блин, опухла.

— Есть надо меньше, — откликается тот, который курит, и своим смехом до полусмерти пугает двух воробьев, клюющих серый кусок батона у его ног.

— Не морда, а лицо, — поправляет другой.

— Чье? — спросила женщина.

Мужчина не отвечает, но аккуратно ставит банку на заборчик, целует женщину в щеку, снова берет банку в руки и продолжает прерванное чтение.

Женщина закрывает глаза, облако уплывает из лужи, воробьи возвращаются к батону. Тот, который читал банку, прочел на ней эпилог и смял ее, я спустился в метро, на станцию Новые Черемушки, и уехал. Открыла она глаза или нет — не знаю.

* * *

Солнце слепит так, что казах, или калмык, или киргиз в красных сатиновых шароварах, разноцветной вышиванке и соломенной шляпе, представляющий запорожского казака у входа в ресторан «Корчма» на Садовом, сощурил глаза практически до отрицательных значений.

* * *

Посетил с дружественным визитом Орехово-Кокосово Борисово. В ходе визита проголодался и бесстрашно подошел к ларьку с шаурмой и чебуреками.

Посмотрел на чебурек с черными, немытыми никогда руками… вдохнул… закашлялся… и подумал: «Пора оставлять эти пролетарские привычки. В конце концов — средний класс я или где?» И так подумавши, подошел к ларьку с вывеской «Стардогз», чтобы купить то ли датский хотдог с кетчупом, то ли медистер с майонезом, то ли хрен с горчицей. Топ-менеджер ларька, взглянув на меня, вытерла большие красные руки о засаленный фартук и так громко прочистила нос в вафельное полотенце, что на перекрестке неподалеку зеленый свет внезапно сменился красным. После чего деловито спросила: «Нашей скидочной карточки у вас нет?» Вот как, оказывается, далеко зашла цивилизация в столице! Бог знает почему, но вдруг представились мне эти самые скидочные карточки в платных туалетах… каждый, справивший у нас семь раз малую нужду — одну большую справляет бесплатно!.. десять процентов бесплатно!.. Постоял я, постоял… и тут мне позвонили и позвали в гости, где накормили на старинный московский манер — до отвала и без всяких карточек.

* * *

Во втором часу дня у выхода из станции «Бауманская» сидела нищенка. Возле нее, точно нитки, наперсток и ножницы возле портного, лежали костыль, картонка с обращением ко всем людям доброй воли и шапка с мелочью. В тот момент, когда она, мелко крестясь, благодарила за мятую десятку какого-то мужчину, к ней со спины подкралась ее товарка и ножом по стеклу запела: «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…» Нищенка вздрогнула, обернулась и уже собиралась ответить что-то вроде: «Ты… твою… такую…», но подруга протянула ей полную бутылку водки, обняла, поцеловала и сказала: «Поздравляю с днем рождения!»

Я уж отошел от них довольно далеко, а мне в спину все неслось дуэтом: «Ты шубки беличьи носила… Все полковникам стелила…» Рабочий день, судя по всему, был окончен. И вовремя — к ним уже летел волшебник в голубом вертолете, чтобы бесплатно показать.

* * *

«…Вам, женщина, через две выходить. Я скажу когда. Сейчас новый дом проедем, потом под мост, и выйдете у забора. А дом этот Кобзон строит. Развлекать тут всех собрался. Вон стёкла какие серебряные. Всё купил и всё продаст. Я вам скажу — он ещё в сорок восьмом по четырнадцать тысяч партийных взносов платил. Ежемесячно. Что значит… Да точно вам… Сам Караулов по телевизору…. Слух у меня хороший. У меня панкреатит, а слышу я всё правильно. По четырнадцать тысяч, женщина! И никаких не рублей. Да откуда ж у него рубли? Вон рабочих сколько на доме-то. Понаехали… у кого ни спроси откуда — все жидомасоны. И день и ночь своими мигалками гудят, суки, гудят! Всю душу русскому человеку замигали этими плевалками. А всё с чёрта беспалого началось. Теннисист херов. Всех нас на запад при ватизировал. С потрохами. А теперь разъезжает по всему свету со своей Наиной. Как же! Он им везде синий свет давал — и они ему. Алкоголик. Ему рентген головы делали перед пенсией — так там у него булькает! Женщина, вот какая вы, ей-богу, неверующая! Да сам Караулов… И с нынешним они родственники. Просто так, что ли, он нам его подсунул. Ещё какие родственники. Две дочери на выданье у этого. Пообещал ему по-родственному. Ну и что, что Танька у него! Это от Наины Танька. По ведомости. А без ведомости Пашка. Или Серёжка. Я сама бухгалтером работала, я знаю. Будете мне рассказывать. Ну вас! Что ни скажи… Даже изжога поднялась. Выходите уже. Ваша остановка».

* * *

Девочка писала в блокнот. Вернее, училась писать. У нее еще не было любимых букв, как у Акакия Акакиевича, да она их, наверное, и не все знала, чтобы любить или нет, но от большого усердия высовывала им навстречу язык, точно хотела слизать каждую. Слово было «гладиолус», и было оно невообразимо длинным. Такое слово написать — это вам не пузырь из жвачки надуть. Вроде и начнешь правильно, но потом, к середине, черт знает откуда повылезут сами собой какие-то посторонние палочки, крючочки и даже буквы ненужные, а нужные, наоборот, подеваются неизвестно куда, и получится какой-нибудь «гладилус» или «гладиус». Сами по себе эти «гладилусы», может, и хорошие и даже состоят в близком родстве с гладиолусами, только у них лепестки другой формы, и… они не гладиолусы, хоть плачь. Девочка уже и надула губы, намереваясь уронить в блокнот слезу, но вдруг передумала, почесала круглую, румяную щеку авторучкой, оставив при этом на ней несколько нарисованных зигзагов, и принялась энергично зачеркивать криво выросший «гладилус». Закалякав его до неузнаваемости, она облегченно вздохнула, быстро написала слово «торт» и стала им любоваться изо всех сил. Тут поезд подошел к станции «Кропоткинская», и девочка с мамой вышли. Девочка еще и успела пару раз скакнуть на одной ноге, пока выходила из вагона, а вот ее мама этого делать не стала. Ну и зря. Иногда так здорово скакнуть разок. Или даже два.

* * *

Солнце садится. Нарезанные чайками круги золотистого воздуха падают в воду, и мелкая рябь разбивает их на множество осколков. Привалившись спиной к ажурным перилам мостика через пруд, томный молодой человек с еле заметной трехнедельной щетиной на бледных щеках говорит в телефон:

— Леш, ты не кипишись. Завтра найдем партнеров и нарубим с них бабла…

Он плюет вниз, в проплывающую утку, промахивается и долго, с отвращением, отирается рукавом куртки.

* * *

У выхода из станции метро «Преображенская площадь» стоит сумасшедшая старуха с длинным, шевелящимся от нездорового возбуждения, носом. На голове у нее ядовито-синий, точно синильная кислота, берет. Время от времени старуха простирает вперед правую руку с растопыренной пятерней и громко кричит в окружающее ее броуновское движение:

— Прекратите бегать! Идите работать!

Не идут. Продолжают бегать.

* * *

На Садовом сидит нищенка-таджичка (а может, и узбечка — кто их разберёт) с двумя замечательно замурзанными детишками. Они сидят на цветастом коврике. Дети сосредоточенно надувают шарики, пускают слюни и размазывают их по щекам. Их мать (косички, красные шальвары, серьги до плеч и всё такое — симпатичная такая, чернобровая и кареокая среднеазиатская молодуха) сидит, поджав под себя ноги, выставив вперед руку (как Ильич на памятниках, только ладонью вверх), и монотонно напевает: «Падаттехристуради, падаттехристуради…»

* * *

Всё же в столице много удивительного. В вагоне метро встретил двух девиц. Одна большая, а вторая маленькая. Обе в чёрных штанах и футболках, в татуировках и устрашающем макияже. Ну макияжем и татуировками меня не удивишь, но вот на маленькой девице был ошейник с металлическими кружками, а к ошейнику была прикреплена довольно внушительная длинная цепь. А уж конец этой цепи был намотан на руку девицы, которая побольше. Я, конечно, на всякий случай отошел подальше — кто ж знает, что у этой цепной девицы на уме. Меня лет восемь назад укусила собака, тоже маленькая, — так мне этих противостолбнячных уколов вкатили по самое нимагу. Больно мне надо наступать на те же грабли. Потом-то уже, когда я протискивался к выходу, перед своей станцией, слышал, как они между собой говорили про Мураками и про то, что Толик — козёл. Его пригласили, как человека, а он не пришёл. Водка, конечно, не пропала, но вечер был испорчен… Так сразу Толик и козёл. Я бы тоже не пришел. Я бы даже пошел в противоположную сторону. Может, и побежал бы.

* * *

Под утро проснулся от грома и молний. Дождь хлестал с таким остервенением, что дома, деревья в чахлых сквериках, редкие троллейбусы и прохожие — всё стало похожим на промокших до нитки бездомных кошек. И вдруг стало жалко весь этот Содом на Москве-реке. Не то чтобы очень, но всё же. И ещё подумалось, что если придёт в этот город ураган, тайфун или бог весть откуда взявшееся цунами и разрушит всё до основания, то я, наверное, даже смогу полюбить оставшиеся обломки. Ну да… «они любить умеют только мертвых». Но надо быть реалистом. На цунами в наших краях надеяться не приходится.

* * *

Возле метро стоит старушка с тележкой на колёсиках. На тележке у нее картонный ящичек, заполненный чулками и капроновыми носками таких фасонов, в которых, кажется, ещё фрейлины последней императрицы смущали лейб-гвардейцев. Другая старушка, в полосатой панамке и очках с толстыми стёклами, роется среди этого добра. Роется, роется — и снова роется. Наконец выбирает и протягивает старушке-продавцу носки и деньги. Та берёт их, отсчитывает сдачу и говорит:

— Носите на здоровье.

Потом заворачивает в пакетик носки и добавляет:

— По вашему выбору видно интеллигентную женщину.

У старушки-покупателя морщины на лице собираются в улыбку:

— Да, конечно, тепло. Только пух этот тополиный замучил. Просто Пухов день какой-то.

И, попрощавшись, медленно уходит.

* * *

Что ни говори, а жизнь в столице повышает культурный уровень. Я даже не про кабаки театры и музеи, а про метро. За то время, что на работу и с неё — прочитал множество книг. Теперь вот читаю про конец истории и последнего человека Фрэнсиса Фукуямы. На свободе такую книжку ни за что не прочесть. То чай, то кофе, то потанцуем. А тут как прикрикнут: «Осторожно, двери закрываются!» — так изо всех сил и зашелестишь страницами.

А ещё, пока едешь по эскалатору наверх, в ад (нынешним летом пекло наверху), тебе диктор читает стихи Окуджавы про давайте восклицать и плакать с полуслова. Как закончит — так сразу другой диктор зовёт на распродажу в торговый центр. Кто купит больше, чем на три тысячи, тому новый диск Наташи Королёвой с её автографом. Диктор торопит, велит скорее идти на распродажу. И добавляет — тем более, что жизнь короткая такая… Нет, не добавляет — это я приврал для красного словца.

Ничего он не добавляет. Да и что тут добавишь, когда девушки одеты в такое открытое, лёгкое и прозрачное, что ни в сказке сказать, ни потрогать, ни… Глаза вылезшие кое-как вставишь обратно и уткнёшься в конец истории, как дурак.

* * *

Пожилой мужчина в начинающей полнеть к старости куртке, широко размахнувшись, подносит банку «Невского» к усам и, подмигивая всем телом, говорит миниатюрной продавщице меховыми тапками, блестящими кастрюльками, носовыми платками и китайскими чертиками в китайских же ступах:

— С новым… марта тебя! Чиз, бля!

Он выдувает толстыми, червячными губами тяжелый и неповоротливый воздушный поцелуй. Тот взлетает и тут же падает на заплеванный тротуар. Мужчина выпивает пиво, отирает рукавом усы и молодецки разбивает банку об асфальт. Раз, другой, третий…

* * *

Под Шоссе Энтузиастов, как выйдешь из метро — длинный подземный переход. Одну стенку этого перехода подпирают пьющие круглый год пиво мужики, а возле другой теснятся ларьки с разным мелким товаром. В одном из этих скворечников я покупал сигареты, а в соседнем две женщины приценивались к сумкам. Женщины были крупные, из тех, которые дышат всем животом, как лягушки. Одна из них была постарше, а вторая помоложе. Выбирала та, которая постарше. Сумку она присмотрела лакированную, гангренозного цвета — такого, когда уже лечение не помогает, а только ампутация. На ее теле сумка смотрелась бы как кошелек. Смотрелась бы. Приложить сумку к телу не позволял продавец. Видимо, были уже случаи, когда покупательницы с этими сумками… А продавцу вылезти из своего скворечника сразу трудно. Да и товар бросать боязно. Вот он и решил показать товар на себе. Прижал сумку к животу и стал перед женщинами поворачиваться, как на подиуме. Еще и руку кренделем изогнул. А вид у продавца был как раз для показа мод — небритый, стриженый под машинку, с большим сизым носом, в толстом засаленном свитере в тюремную полоску. Подруги смотрели, смотрели и та, что помоложе, спросила: «Ольк, ну?» Олька, прищурилась, пошевелила сумчатыми щеками и задумчиво произнесла: «Светк… ну нах. Не нравится он мне». И обе гордо удалились. А невозмутимый продавец повесил сумку на крючок и стал есть квелый, почти белый от недостатка солнца и начинки зимний чебурек, запивая чаем из пластикового стаканчика.

* * *

Вошел на Шаболовской в вагон и увидел скульптурную группу. Ее составляли три мужских человека и один женский. Вообще говоря, не всякие люди, даже связанные между собой, могут составить скульптурную группу. Бывает, что идет человек с женой, с двумя детьми, тещей, собакой или даже двумя собаками тещами, а только взглянешь на всю эту процессию, и сразу понимаешь, что группового и скульптурного в них не больше, чем в пригорелых кусочках шашлыка на палочке, из тех, что у нас продают подвыпившим отдыхающим на пляжах. Ну хорошо. Пусть не шашлык. Пусть роденовские «Граждане Кале». Так легче? А те, что в вагоне…

С правого краю композиции стояла совершенно черная девушка с медовыми глазами. Одевалась она, по-видимому, у лучших кутюрье Черкизовского и Коньковского рынков. Пронзительно-розовый коротенький китайский пуховичок с опушкой из шанхайского барса дополняли джинсы, так щедро усыпанные стразами, что оборотная сторона луны девушки напоминала карту звездного неба. Обеих его полушарий. В руке девушка держала леопардовую сумку с множеством золотых пряжек и пряжечек.

Левее негритянки стоял молодой человек, весь в перстнях, цепочках и брелоках. Подозреваю, что и под одеждой у него были надетые на что-нибудь перстни. В ухе у него красовалась серьга, сделанная из октябрятского значка. В мое время их носили на груди. Куда-то их нацепят еще лет через десять или двадцать…

Завершали группу два не очень трезвых мужика с клетчатыми баулами челноков. Настолько не очень, что время от времени прислонялись к спинам девушки и молодого человека, поскольку стояли сзади. Когда диктор на остановке попросил не забывать в вагоне своих вещей, один сказал другому: «Жора! Слышь, что говорят-то? Ты меня не забудешь? Не забудешь?!» Не оборачиваясь, негритянка брезгливо процедила вполголоса: «Забудешь тебя, козла, как же». И все четверо двинулись к выходу. Какая-то старушка, на секунду высунув голову из поднятого воротника своей монументальной каракулевой шубы, выдохнула им вслед: «Москвичи…» И снова спряталась.

* * *

Иду по улице и по сторонам смотрю. На то и столица, чтоб по сторонам смотреть. Слушаю всё, что слушается, читаю всё, что читается и трогаю все, что трогается. В витрине одного из мясных ларьков, что приезжают от разных мясокомбинатов, читаю ценники: «Сердечки телячьи», «Ножки свиные» и «Плечики и грудки куриные». Вот ведь, воображаю, какая романтическая девушка писала эти ценники. Небось, приехала в столицу поступать на какой-нибудь филфак и ну по кабакам с мужиками срезалась на математике. А теперь вот стоит за прилавком и обвешивает таких ротозеев, как я, почем зря. А всё равно, хоть бы и обвешивала, должны же быть у ней стройные ножки, круглые плечики… не говоря о грудках. А сердечко… Поднимаю я глаза… а там… а там… Ну, думаю, давай, как говорится, бог ноги. Дома отдышался и теперь чай с коньяком пью. Да ничего такого ужасного. Лишь бы он не приснился.

* * *

По дороге на работу видел я в каком-то бананово-лимонном глянце аршинный заголовок «На глазах у Максима Галкина Алла целовала Филиппа!». Эка невидаль. Вот если бы на носу или… Да мало ли где.

* * *

Вечером, возле входа в метро, в цитрусовом свете фонаря, толстая баба в сером мохеровом картузе предлагала купить малосольные огурцы «последние в сезоне этого года». Огурцы, и правда, выглядели как последние. Синие, в перхоти поваренной соли. Баба теребила их багровыми пальцами, пытаясь хоть как-то взбодрить. Тщетно. Мертвые огурцы не захотел купить измятый мужчина с измятой от долгого выдавливания пива банкой в руке. Он только взглянул на них, и ему стало нехорошо. Его даже затошнило, и… Он успел культурно отвернуться. И непременно сам бы ушел. Не надо было его так сильно толкать! Потому, что лежа можно только отползти. Медленно и скорбно. К чему я это все рассказал? А к тому, что осенние вечера бывают такими длинными, что ими можно не один раз обмотаться, точно веревкой. И удавиться.

* * *

Ночью проснулся и стал кашлять на разные лады. Но всё как-то не так… несолидно. Какой-то сумбур вместо музыки. В детстве я любил кашлять. Это тебе не насморк до пояса или там свинка позорная. Участковому врачу, которого мама на дом вызовет, покашлял и всё — свободен на неделю, а если повезет, то и на две. И потом, когда уже прогонят в школу, можно закашляться перед вызовом к доске так мучительно, de profundis даже, что вызовут соседа по парте. А на большой перемене случайно оказаться рядом с Ленкой из параллельного четвёртого класса и так зайтись кашлем, чтоб она сразу поняла — жребий мой измерен. Но чтоб продлилась… и ваще… Иначе — на Кавказ, в декабристы, а то и к Герцену в «Колокол». И Ленка поймёт. И мы с ней пойдём в буфет за коржиками или пончиками с повидлом. И где теперь все эти преимущества… Только кашель и остался. Но я не о том. Я проснулся, когда на часах была половина третьего, а точнее, два часа и двадцать две минуты. Часы у меня электронные, с красными цифрами, которые проецируются на стену. Глянешь невзначай поверх шкафа, а там, среди немыслимых цветов на обоях, всё давно уже мене, текел и фарес. И пульсирует красное двоеточие. Ну вот. Смотрю я на эти три двойки в ряд и никак вспомнить не могу, что они мне напоминают. Уж и кашлять перестал, а заснуть не могу — вспоминаю. И так вспоминал, и этак. И тут меня осенило. В детстве к стене соседнего дома был прилеплен гипсовый барельеф с головами вождей мирового пролетариата. Голов было как раз три. И держались они ухо за ухо и ус за ус. Ночью под ними зажигался фонарь. Наверное, они что-то высматривали на земле под стеной. А может, местные власти им просто спать не давали. Вожди были серые, уставшие и местами облупленные. Как мне хотелось их раскрасить! Но тогда у меня была только коробка цветных карандашей «Спартак» фабрики «Сакко и Ванцетти». Карандаши мне было жалко. Завтра пойду и куплю самых ярких тиккурил. Обрадую стариков… На этом месте я открыл глаза. За окном никак не мог упасть тополиный пух и бомж Митрич, который прижился в подвале нашего дома. Вообще-то он, конечно, давно упал и лежал в кустах цветущего жасмина. Упасть — это я так написал, для красоты. Зато жасмин пахнет сильнее, чем Митрич. И я ему за это благодарен. В смысле, жасмину. И не только я. Ещё многие жильцы.

* * *

В переходе на «Третьяковской» стоит необъятная баба с картонкой «подайте на билет». Недели три, а то и четыре стоит. Ей подают, наверное. Иначе бы не стояла. Я так думаю, что она собирает на билет Москва — Сатурн. Отстала от зонда Кассини-Гюйгенс. Злые люди украли в буфете космодрома скафандр и полную сумку продуктов в тюбиках. Вот она и побирается. Не возвращаться же в Кострому. Впрочем, может, я и загнул насчёт Сатурна. Уж так прямо и Сатурн. Обычный круиз по Средиземному морю недели на две. Я когда с ней поравнялся — она глаза отвернула и в сторону стала смотреть. Я-то подумал бог весть что и ошибся. А оказывается, у неё чуть пониже спины, на стульчике, лежит журнал глянцевый с белой яхтой на картинке. Посмотрит она на нее, посмотрит… и снова побирается с неистовой силою.

* * *

На перроне шумно — подходит поезд. Апоплексического вида мужчина кричит в телефон: «Не придуривайся! Не делай голубые глаза!..»

* * *

Показали в рекламе какую-то золотушную деваху, которую фея превратила в принцессу. Ну прикид у нее сразу стал от кутюр, твою мать, а вот кожаные сапожки подкачали. Хоть и модные, но не блестят. И тут фея достает баночку с сапожным кремом «Киви» и предлагает принцессе. А за кадром голос сообщает, что крем этот не простой, а золотой сделан на основе НАНОТЕХНОЛОГИЙ.


Записки понаехавшего

* * *

Вот говорят, что нам привычней жить в патерналистском государстве. Правильно говорят. Признаться, мы готовы не только в патерналистском жить, но и в матерналистском тоже. И вовсе не в том смысле, в котором все подумали.

Утром переходил я с радиального «Проспекта Мира» на кольцевой. Там у эскалатора сидит в стеклянной будке бабушка с нарумяненными до чахоточного блеску щеками. И нами в микрофон командует.

— Ну так же просто стоять справа, а проходить слева. Даже с утра! Что ж тут непонятного-то, товарищи? Так, те, кто стал справа — те кладут правую руку на поручень. На поручень, я сказала! Правой ногой вступаем и правую руку кладем… Мужчина! Зеленый, замшевый мужчина! Положите руку на поручень.

Мужчина, уже проехавший вверх по эскалатору, растерянно оборачивается и делает какой-то нерешительный взмах рукой в направлении будки. Едущие выше и ниже молча держатся за поручень правыми руками.

— Да вы положите ее, положите! — не отстает строгая бабушка, — она ж у вас не лежит, а болтается, как…

Как она болтается, я услышать не успел, поскольку течением меня вынесло на берег кольцевой станции.

* * *

Сто тридцатый автобус, от станции метро «Университет» до станции «Профсоюзная» тащится от пробки к пробке. Я дремлю, но время от времени просыпаюсь от скрипа тормозов и сильнейшего запаха перегара за моей спиной. Из этого перегарного облака ко мне, заплетаясь друг за друга, ползут из последних сил слова:

— Ты запей, Вов, байкальчиком. И я тебе скажу. Мы с тобой огонь и медную воду прошли. Галька — сука, конечно, толстозадая. Если б я был старик Хоттабыч, я ее на хуй послал бы по щучьему велению. Завела моду записывать в блокнот свой. Да, от нас запах был. Запах — не перегар! Мы с производства вышли. Ну нормально вышли — все у нас шевелилось по порядку. Руки, ноги и всякая хуйня — все как у людей. Мы почему с запахом? Потому мы с производства идем. А как еще-то? Как?! Молчишь? Не знаешь… Кемарь, хер с тобой… Не слюнявь мне, блядь, рукав от новой куртки. Спи человечески. А от кого сейчас не запах? По нынешним временам, Вовка, даже от ангелов… От этого байкала у меня такая… мутотень… Отрыгаться не могу. А завтра мы с тобой к начальнику цеха пойдем. Мы эту Гальку… Допьем, а завтра нам сейчас выходить на Профсоюзной. Вставай, давай. Быстрее — двери открываются уже. Голову не волочи, мудила…

* * *

В конце августа или начале сентября, стоит только захныкать дождику, хоть бы и самому мелкому, все сразу начинают ворчать:

— Ну вот, пожалуйста! Так мы и знали! Еще и лета толком не было, а осень тут как тут. Мы только-только… а она уже. И так каждый год. И никто даже и мизинцем не пошевелит, чтобы как-то исправить или улучшить. Никому нет решительно никакого до этого, между прочим, не последней важности, дела.

А возьмем март или апрель. Уж и солнышко покажется, и прилетят первые веснушки, и грачи на картине Саврасова загалдят так оглушительно, что проснется задремавшая рядом с ними музейная старушка в Третьяковке… Все равно — кого ни спроси — всякий станет уверять тебя, что до настоящей весны еще как до Китая… а то и до Японии. Еще и снег пойдет, и насморк будет, и вообще — настоящая весна — это непременно девушка в чем-нибудь тонком, прозрачном и разлетающемся от теплого ветра. Да вы глаза-то разуйте! Снимите с них зимние ботинки на меху. Какие же теперь девушки при северном ветре и заморозках на почве?

Но отчего же непременно девушка? Отчего не кошка или воробей? Да что воробей… Видел я вчера на скамейке дюжего молодого человека в поношенной брезентовой ветровке и туристических высоких ботинках на толстой-претолстой подошве. Он сидел и блаженно жмурился на выглянувшее из-за туч солнце. Черная как смоль огромная борода его была заплетена в несколько косичек, каждая из которых была перетянута разноцветной резинкой. Справа и слева от этого утеса-великана сидели две золотые тучки девушки и весело щебетали меж собой. Время от времени проказницы легонько подергивали за косички своего кавалера и тут же прятали руки за спины. Молодой человек приоткрывал один глаз и строго им взглядывал на подружек. Те делали вид, что они здесь ни при чем, но тут же их румяные щеки лопались от смеха и тысячи больших и маленьких разноцветных смешинок разлетались вокруг… Нет, как хотите, а нарисовать весну без девушек нет никакой возможности. Кабы только весну…

* * *

Весь день валил мокрый снег, а к вечеру еще и подморозило. Из маленькой обледеневшей чебуречной у Северного рынка смотрят на улицу скучающие чебуреки, широколицые лепешки, бесстыжие куры-гриль и копченые свиные ребра неизвестных животных. Холодный мартовский ветер раскачивает тонкую веревочку песни «Постой паровоз, не стучите колеса…», свисающую из маленького динамика под козырьком палатки. Смуглый молодой человек в колпаке и фартуке не третьей свежести сидит внутри заведения, обняв электрообогреватель, и тихонько подпевает Вицыну на своем жарком и влажном субтропическом языке. Покупателей не видно. Бродячая собака, идущая по делам, которых у нее нет, останавливается напротив чебуреков и ребер, минуту или две задумчиво чешет левой задней лапой то место, где у нее никогда не было кармана с деньгами, и снова идет по тем же делам.

* * *

Что я хочу сказать москвичам и гостям столицы. Граждане! Курей птицефабрики «Куриное царство» продают плохо выбритыми. Только что мне пришлось эпилировать такую курицу пассатижами. С особым цинизмом и жестокостью. Она, конечно, во всем призналась, но от супа ее это не спасло.

* * *

Красная Стрела

…Уже и вокзала след простыл, уже и проводник принёс чай с лимоном, уже и пришлось тебе выйти из купе, пока переодевается ко сну твоя попутчица, — а Москва всё не кончается. Тянутся, тянутся за окном бесчисленные пригороды, города-спутники, элитные поселки и одинокие дачные домики в три этажа с антеннами космической связи. И так почти до самой Твери.

А ведь лет двадцать пять назад, даже двадцать, столица до МКАДа дотягивалась не во всех местах. Ещё из какого-нибудь Митино или Куркино забредали внутрь города совершенно дикие селяне и селянки в поисках мяса, детских колготок, венгерского зелёного горошка и поглазеть на жигули-«пятерки». Ещё лось, а не хаммер мог запросто перегородить одну из двух тонких полос кольцевой автодороги.

Теперь Москве дорогу лучше не перегораживать. А если не перегораживать, то она рано или поздно и до второй столицы доберётся. Сейчас-то ещё там, в колыбели трёх революций, все спят спокойно и на ус не наматывают. А как появятся на окраинах дикие дивизии московских дворников-таджиков и молдаван-строителей, как пойдут они в атаку с криками «шаурма» и «бордюр», как за случайно оброненное в разговоре «булка» или «поребрик» будут хватать всех без разбору, когда на каждом парадном будет прибита табличка «подъезд»… вот тогда «крайние» станут «последними», вот тогда опомнятся, да поздно будет.

А пока… пока скорый поезд идёт и идёт на север, чуть притормаживая на тёмных полустанках, хлопают дверями тамбуров полночные курильщики, идёт по коридору молодой проводник в трусах до колена и форменной фуражке, спит на приставном сиденье какая-то тётка, обнимая ногами большую клетчатую сумку, и видит во сне.

* * *

На станции «Алексеевская» подсел ко мне человек с желтым лицом. Какой-то друг степей калмык. Даже очень калмык, потому, что один глаз у него был просто узкий, а второй — уже не бывает. Видать, ударился он лицом обо что-то. И не один раз. Фингалище такой, что хоть по автомобильной трассе ночью спокойно иди. Будет считаться, что с зажженной фарой. Голова у моего попутчика была обмотана бинтом. Он ее, наверное, сам обматывал. Сначала шапку-петушок на голову нахлобучил, а потом вспомнил, что не худо бы и голову обмотать. Получилось… как получилось. Видно было, что человек давно не брился. И эти три волоска, что он не брил, наводили грустную думу, как та несжатая полоска из стихов великого русского поэта. И стал человек рыться у себя за пазухой. То папиросы достанет, то зажигалку, а то искусанный до полусмерти чебурек. Но не стал ни есть, ни курить, а все обратно спрятал. Наконец достал он засаленную и затрепанную книжку. И раскрыл ее. А на первой странице той самой книжки было написано «В каждой нации есть свои евреи». И стал человек внимательно ее читать, водя заскорузлым пальцем по строчкам.

* * *

Сегодня на работе за чаем беседовали о выборах. Ну не то чтобы беседовали, а так… матом ругались.

Я задумался о своем и оговорился по Фрейду. Спросил: «Интересно, кого же у нас выберут на третий срок?»

* * *

Над проспектом Мира висит растяжка «Сезон кавказской кухни в ресторане Штирлиц».

* * *

Стою в центре зала на «Третьяковской». Жду. Усы и бороду, по которым меня узнают друзья и знакомые, вытаращил вперед. Рядом со мной стоит девушка лет двадцати. Воздушная и прекрасная, как зефир «Шармэль». Тоже кого-то ждёт. И подходит к ней молодой человек с огромным баулом на колёсиках. Сам он (не баул, а молодой человек) высокий, тонкий и хрупкий, как палочка твикса. И, смущаясь и робея, спрашивает девушку: «Извините, скажите, пожалуйста, — вас случайно не Лена зовут?» Совершенно случайно оказалось, что Лена. Молодой человек подкатывает свою сумку к девушке и тут же, не говоря худого слова, начинает так её лихорадочно целовать (не сумку, а девушку), а она с такой страстью начинает ему отвечать, что я до сих пор вспомнить не могу — кого же я ждал-то? Я, кстати, успел и домой доехать, и поужинать грибным супом, жареной картошкой и ломтем холодной буженины с хреном, и рюмку зубровки выпить, и стакан чая с лимоном, и творожным колечком закусить, и трубку выкурить, а они всё там целуются и целуются…

* * *

Женщина в пластмассовой куртке цвета «геенна огненная» курит и кричит на весь переулок:

— Послезавтра все кончится! Предупреждаю! И не надейтесь!

Она замолкает на секунду, делает несколько торопливых, глубоких затяжек, страшные глаза и продолжает кричать, изрыгая клочья сизого дыма:

— Только у нас до послезавтра цыплята по семьдесят два, крылья по сто тринадцать, голени… бедра…

Её рука указывает в направлении маленькой лупоглазой палатки под названием «Мир кур», у двери которой сидит полосатый кот… то есть, он сидел бы, если бы не объелся как свинья. Толстый кот вяло шевелит толстым хвостом, и время от времени оттягивает лапой полоски с толстого живота, чтобы не сильно давили. Сегодня жизнь у него удалась.

* * *

По дороге домой, из Москвы в Пущино, как к мосту через Оку подъезжаешь, так и начинаешь здороваться — с самой Окой, с церковью в деревне Липицы, с озимым полем, с холмами, между которыми петляет дорога, с маленькими дачными домиками из тех, что выросли и состарились на шести сотках, с дачниками и их преогромными кабачками, с кривой сосной, с клёнами, с трубой от городской котельной. Потому что с каждым… короче говоря — потому что потому. А как из дому в Москву возвращаешься, так молчком, под землёй, доберёшься до своей ячейки в паутине, упадёшь в койку и отвернёшься к стене — цветами на ободранных обоях любоваться. Потому что всё это… да по той же самой причине.

* * *

На станции «Парк культуры» уселся между двух дам. У той, что справа, были накачанные, как у культуриста, нестерпимо блестящие губы. Время от времени дама с видимым усилием закрывала рот, но он снова упрямо приоткрывался. Что-то было в устройстве ее рта напоминающее насекомоядное растение росянку. Этот приманчивый блеск, эта ласковая приоткрытость капкана. Так и видишь, как прилетает на этот блеск какой-нибудь стрекозел мотылек и только просунет свой язык между губами вытащит хоботок из брюк, чтобы напиться… Потом его найдут, конечно. Полумертвого, изжеванного, с обручальным кольцом в носу.

У дамы слева, напротив, были нервные сухие пальцы, унизанные серебряными перстнями. Встречал я такие пальцы. Обычно между ними зажата длинная и тонкая сигарета с ментолом. И говорят эти пальцы хриплым, прокуренным и до изнеможения сексуальным голосом: «Ах, Сережа, я так измучена… целый день среди этих плебеев… к вечеру просто никакая… а тут вы со своей херней… Да наливайте же, наливайте — краев, что ли, не видите?»

Но я отвлекся. У обеих дам в руках были какие-то глянцевые журналы. И оба были открыты на одной и той же странице. А на странице была беременная фигуристка Ирина Слуцкая. И я подумал: «А не загадать ли мне желание?» Но побоялся.

* * *

Мужчина средних лет, на лице которого столько морщин и морщинок, что оно напоминает вид дельты Волги с воздуха, внимательно рассматривает стойку со сладостями возле кассы в универсаме «Квартал». Видно, что он колеблется. Мучительно. Наконец протягивает руку к крошечной шоколадке «Аленка» за восемь рублей, берет ее и кладет в проволочную корзинку, где уже лежат бутылка водки «Праздничная» и банка кошачьих консервов. Женщина, стоящая позади меня в очереди, сама себе думает вполголоса: «Разбежался. Может, она еще и не придет, а ты уже шоколадку…»

* * *

Маленькая девочка едет на пластмассовом розовом трехколесном велосипеде и разговаривает с мамой, розовой и пластмассовой от макияжа:

— …а потом? — спрашивает девочка.

— А потом она их вырастит, — отвечает мамаша и картинно выпускает в пространство клуб сигаретного дыма.

— А потом-потом? — не унимается девочка.

— Выйдет замуж за другую собачку.

— А что будет с той собачкой, которая была раньше?

— Да ничего ему, мудаку, не будет. Пошел он на хер! Какое тебе вообще до него дело, до этого кобеля! Ты педали давай крути, а то нас бабушка уже заждалась с обедом.

И девочка начинает сосредоточенно крутить педали.

* * *

Молодой человек, с торчащими вверх и в стороны косичками так, что он напоминает растрепанного Чипполино или Карлсона с пропеллером на голове, размахивая головой, говорит в телефон:

— И тут, Саня, я вдруг почувствовал, что как дипломат — я в полной жопе….

* * *

Падение нравов теперь повсеместное. Еду в метро с работы. Сижу на крайнем месте, рядом с дверями. Сидим тесно, и от этого левое плечо немного вылезает за поручень. Культурно еду — читаю Достоевского. Вдруг на одной из остановок чувствую тяжесть на плече. Поднимаю глаза вверх, а там… преогромная. Джинсами обтянута так, что лопнут глаза, если засмотришься. Я, конечно, их усилием воли отвёл, а сам думаю — вот что себе позволяет, бесстыжая. Ведь чувствует, поди, что не на поручень оперлась. И хоть бы хны. Так, понимаешь, притискивает, что у меня плечо покраснело от натуги. Ну нет, не на того напала! Не дам тебе спокойной жизни. Стал я плечом поводить то вправо, то влево. Раз, другой. Аж плечо вспотело. Ноль внимания — фунт… даже десять фунтов, а то и больше. А я ещё, да с вывертом. И взглядом так упёрся, что чуть ей джинсы не прожёг. И не думает отодвинуться — только ухмыляется всеми складками. Три перегона подряд плечом шевелил — устал, как собака на сене, а с мёртвой точки не сдвинул. И то сказать — такая точка просто плечо оближешь. Хорошо, к конечной станции подъехал — пришлось освободить вагон. А была бы не радиальная, а кольцевая…

* * *

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой…

Восьмой час вечера. Тьма накрывает ненавидимый прокуратором город столицу. Передо мной по улице идет ярко одетая, немного грузная, но еще статная женщина и яростно говорит в телефонную трубку:

— Нет! Они мне и даром не нужны. Никаких открытых задников! В таких босоножках мне можно парад, как Жукову, принимать. Знаешь, какие у меня выросли шпоры на пятках?!

* * *

— Снесли его давно — лет сорок назад. Никто теперь и не упомнит, что он здесь когда-то стоял. На его месте построили дом быта с парикмахерской на три инвалидных кресла и часовой мастерской, в витрине которой стояли древние часы даже не с кукушками, а с птеродактилями. Часы эти так хрипели перед боем, что им хотелось налить какого-нибудь грудного сбора. Потом и дом быта снесли и устроили на его месте автостоянку. Обнесли пустырь забором и маленькую будку дощатую поставили. У нее изо всех щелей вылезала задница охранника. Обычно вообще ничего незаметно — ни утром, ни днем. Да и на закате не каждый день, а только когда ясно. Тогда и видны отражения этих окон на глухой стене, напротив которой раньше стоял снесенный дом. Вроде как семья солнечных зайцев или старинное японское хайку, написанное ихними лохматыми буквами. А если повезет, то можно заметить, как в окнах тени мечутся. Вот на прошлой неделе, к примеру, видал я тонкую женщину в пышных юбках и мужика в цилиндре. Она руками перед ним размахивала. И видно, что по-французски размахивала. Как будто говорила ему «экий ты, друг мой, мудила». Но культурно все — без этого нашего трамвайного хамства. А другой раз… Да ты, я смотрю, размечтался. Клювом-то не щелкай — давай шустрее. Скоро машина приедет, и увезут наши баки вместе с бизнес-ланчем. Смотри-смотри! Вон йогурт почти целый…

* * *

Рыбак был поддатый, но на своих двоих держался вполне. Они пока ему были свои, а не чужие. Еще на платформе он стал теребить милицейского капитана за рукав и что-то жарко шептать ему в ухо. Капитан выглядел уставшим — по всему видно было, что ехал он домой со службы. Чувствовать себя на работе ему уже не хотелось. Рыбака он оттолкнул, сказал ему что-то вроде … и вошел в вагон подошедшего поезда. Рыбак, однако, не отставал и забежал в вагон за капитаном. Усевшись рядом, он достал из рюкзака двухлитровую пластиковую бутыль с пивом, посмотрел на нее, как папаша на непутевую, но любимую дочь, и протянул капитану — отхлебнуть. Милиционер, успевший к тому времени раскрыть книгу и даже в нее углубиться, энергично отвел рукой бутыль в сторону и отвечал в том смысле, что… из-за шума поезда было не разобрать. Рыбак не огорчился, и сам сделал из бутыли такой глоток, которого хватило бы утолить жажду половине вагона, включая детей, стариков и беременных женщин. Минуты через три, когда пиво впиталось в рыбака, он тщательно обтер горлышко бутылки негнущимися пальцами, снова протянул ее капитану и открыл было рот, чтобы сказать самые убедительные слова… Тут поезд подъехал к остановке, и все завертелось — капитан быстро спрятал книжку, быстро сделал зверское служебное лицо, ткнул рыбака под ребра кулаком, схватил за шиворот, выволок на платформу, двери закрылись, и театр абсурда вместе с ними.

* * *

Ночью выглянул в окно, а там дождь идет медленно во сне, точно лунатик. На стоянке у дома машина стоит и нет-нет, да и шевельнет колесами. Должно быть, снится ей дорога гладкая и пустая, без единой, даже и пивной пробки. Мчится она по ней изо всех своих лошадиных сил, мчится… и вдруг выползает из придорожных кустов толстый, багровый гаишник с такой же толстой палкой, до того полосатой, что… Машина в ужасе вскрикивает сигнализацией, мигает спросонок фарами, но мало-помалу успокаивается и снова мчится по гладкой и пустой дороге. Дождь все идет и идет. В городе дождь идет всегда, потому как негде ему остановится — нет ни леса, ни рощицы, ни речки, ни поля, которые его приютили бы. Никто его здесь не ждет, и всяк норовит отгородиться крышей или зонтиком. Вот он и не останавливается, пока не уйдет отсюда совсем, до последней капли.

* * *

Подходя к станции метро «Марксистская», наблюдал, как два милиционера вели под микитки всклокоченного и нетрезвого человека в пуховике на голое тело. Тот упирался и шумел. Что он шумел — я не разобрал. Но когда проходил мимо, то услышал, как один милиционер сказал ему: «Ну и что? Да я тоже с другой планеты, мудила». А второй милиционер ничего не сказал — только огрел своей милицейской палкой мужика по спине. И оба блюстителя порядка стали заталкивать пьяного в космолет уазик.

* * *

Девушки, конечно, очень удивительные существа. На станции «Спортивная» один молодой человек поцеловал девушку и вышел из вагона. А она осталась и всю дорогу до «Кропоткинской» сидела и безостановочно губы облизывала. Почему, спрашивается? Поцеловал-то он её в щёку, ближе к уху. Вот и облизывала бы щёку или ухо. А она — губы. Загадочная.

* * *

Второго мая, в субботу, в половине десятого утра по Хлебному переулку медленно шла необъятных размеров женщина с двумя парами щек, тремя подбородками, множеством грудей, животов и маленькой собачкой на поводке. Они прошли мимо бельгийского посольства, и собачка звонко облаяла спящих львов у входа. Старые и больные львы внимания не обратили. Только зевнули так, что у женщины на лице со страху треснул макияж и у охраняющего посольство милиционера пистолет в кобуре пытался встать дыбом, но не смог. Минут двадцать потом еще дрожал в кобуре мелкой дрожью.

* * *

Бодрая старуха в джинсовом сарафане, расшитом мелкими, точно горох, розами, и джинсовой панамке, командным голосом говорит в телефон:

— Можно подумать, что бабушка вам всем нужна. Да вы меня живую готовы в гроб положить! Как Гоголя! Чтоб я там царапалась в крышку.

И для большей убедительности она шевелит в воздухе пальцами с наманикюренными ногтями.

* * *

Я обычно прохожу к самому началу состава и вхожу в те двери, которые сразу за кабиной машиниста. Там посвободнее. А сегодня вечером и там негде было яблоку упасть. Мало того, на одной из станций в дверь попытался втиснуться мужчина в форме прапорщика метро. У него было на погонах две звезды. Ну с одними звёздами его бы пустили. Но у него в комплекте с ними был преогромный живот. А к лишнему животу сплочённый коллектив нашего вагона был не готов. Тут одна женщина как закричит: «Гоните его! Он машинист!» Мы его вытолкнули и поехали дальше. И дальше мне один мужик рассказал, что в прошлую пятницу на замоскворецкой линии была такая давка, что люди доезжали до самого «Речного вокзала», потом шли колоннами повагонно до МКАДа и только километров через пять после него толпа начала рассасываться до такой степени, что инвалиды и пассажиры с детьми смогли присесть на свободные пеньки. Когда меня вынесли из вагона, ко мне подошел неприятного вида и запаха мужчина в клетчатой кепке с ушками и спросил: «Что вы ищете? Скажите. Я вам найду». Если бы я знал, что…

* * *

Подхожу к дому. Возле него, под фонарём, стоят три мусорных контейнера. А в контейнерах бомж и бомжиха роются. Пустые бутылки ищут. Мирно роются, о чем-то болтают между собой, смеются. И вдруг бомжиха как закричит на своего бомжа:

— Дима, ну хули ты толкаешься?! Вежливее, блядь, с женщиной надо!

— А чего я, — отвечает Дима. — Ты, Верка, сама жопу-то отодвинь. Контейнер погнешь.

— Щас… погнешь…. Хамло ты, Дима. Самое настоящее воронежское хамло. Деревенщина херова.

И Вера с остервенением стала запихивать найденные бутылки в свой огромный баул.

* * *

От станции Черкизовской до Преображенской площади стоял рядом с прекрасной женщиной нашего бывшего Востока. Волосы цвета неверморова крыла, глаза темного янтаря подведены до самых ушей. И в этих огромных глазах окаменевшие, скрюченные отражения мужиков, пропавших навсегда. Одета она была в сверкающее кожаное пальто до пят с серебряными пуговицами, а на плечи был накинут зеленый платок, расшитый настоящим червонным люрексом. Вдруг в кармане у нее зазвонил телефон цветастой восточной мелодией. Она стала говорить в него что-то такое же разноцветное, как мелодия, на своем языке. Сквозь шум поезда я уловил только одну фразу на русском: «Ну тебя на хер, Вова».

* * *

На станции «Бабушкинская», у самого выхода на улицу, сидит старушка и играет на баяне. Баян большой, а старушка маленькая. Баян даже ещё больше, а старушка ещё меньше. Её почти и не видно за баяном. У старушки куртка с капюшоном, и между краем капюшона и баяном можно разглядеть только её глаза. Довольно часто она скашивает их в сторону своей сумки. В эту сумку прохожие бросают деньги. Но она не на деньги смотрит, нет. Она их даже отодвигает в сторону, чтобы открылась тетрадка. Такая древняя, пожелтелая тетрадка за две копейки из тех, у которых на обложках гимн пионеров печатали или октябрятскую клятву. А в тетрадке у старушки ноты. Нарисованы кривоватые нотные станы, а на них самые настоящие ноты — диезы, бемоли и всё, что там полагается для песни или вальса. Как это всё можно разглядеть в полутьме перехода, да ещё и без очков — я не знаю. Но она разглядывает. Листает страницы. Я долго за ней смотрел. У неё несколько тетрадок. Она их открывает по очереди. Сметает набросанные червонцы с нот. Водит негнущимся пальцем по линейкам нотного стана. А вот играет она почему-то только «Подмосковные вечера». И больше ничего.

* * *

И навстречу мне идет афророссиянин. Самый обычный. В затейливо порванных джинсах и выцветшей бейсболке. Идет, жует тульский пряник и улыбается всей сотней своих белых зубов. Радуется жизни. А чего не радоваться — температура на улице плюс тридцать два. Вот как у него на родине, когда ударят первые африканские заморозки и какой-нибудь гамбийский или сенегальский крестьянин начнет готовить свои дровни, чтобы обновить саванный путь… как вдруг подбегает к нему — не тому, который на дровнях, а тому, который с пряником, молодая москвичка в шортах на босу ногу размера XXL и педикюром по щиколотку. И начинает просить денег. Немного — рублей семь или сколько не жалко. Само собой, заимообразно. А потом она отдаст, как только получит дивиденды с нефтяных акций — так сразу и отдаст. Услышав такую просьбу, афророссиянин так растерялся и засмущался, что стал в одно мгновенье красно-коричневым, точно коммунист, связавшийся с национал-патриотами, однако же достал свой потертый кошелечек и протянул девушке в ладони горсть мелочи. Девушка мгновенно склевала эту мелочь и побежала дальше, искать следующую доверчивую ладонь. Молодой человек тоже пошел дальше вместе со своим пряником, а я остановился и задумался. И одно думал, и другое, и даже третье. Впрочем, ни к какому выводу так и не пришел, разве только к тому, что у нас с американцами, конечно, много общего, но есть вещи, которых им не понять никогда. Кто бы ни был у них после Буша — Маккейн, или даже Обама — все равно не понять. И еще я подумал, что москвички ан масс очень хороши, и исключения лишь подтверждают правило.

* * *

Шел мимо уличной этажерки с компакт-дисками. Кино продают по сто рублей. Имел неосторожность посмотреть в сторону продавца. Тут же мне предложили помочь с выбором. Я ускорил шаг, а продавец крикнул мне вдогонку: «Брат, возьми! Вот отличное, историческое. Там про мамонтов. Они девушку украли…»

* * *

Две древних старухи. Та, что в яркой кофте цвета «билайн», говорит, делая при этом глаза больше очков, другой, каменной, с губами в суровую нитку: — Люся, я в шоке…

* * *

На «Белорусской» в полутемном переходе стоит похожий на пирата небритый мужик на костылях и кроет проходящих матом. Ему подают.

* * *

Подземный переход у метро «Китай-город» длинный. Его переходить долго, особенно если выпил и тебе нехорошо. Напротив палатки с горячей выпечкой я увидел двух мужиков с пивом, которые, как редкие птицы, не долетевшие до середины перехода, сидели, прислонившись к стене. Один с видимым усилием оторвал от себя пивную бутылку и освободившимися руками стал яростно чесаться. Почесав себе все, что можно, включая пивную бутылку, он поднялся и некоторое время качался на неверных ногах, восстанавливая равновесие. Второй сам встать не мог и тянул к товарищу руки в мольбе и с пивом, которое уже слилось с ним воедино, и потому никак не могло быть отделено. Они втроем — два мужика и пиво — долго возились, падали, вставали на колени, потом поднимались с них и снова падали… Наконец они приняли вертикальное положение. Амплитуда их колебаний стала затухать и затихла. Тот, что поднимал, заботливо отряхнул собутыльника от налипших окурков, пивных крышек и купона на скидку в какой-то кофейне, аккуратно расправил пальцами черные полоски на его черной футболке, критически осмотрел и произнес:

— Вить, ты только не обижайся. Я тебе правду скажу. Ты это… не очень выглядишь. Какой-то ты, Витя, блядь, нечистый.

Нечистый Витя не ответил товарищу ничего — только втянул с трагическим всхлипом в себя воздух и неопределенно пошевелил пустой бутылкой.

* * *

Проходя по Новокузнецкой улице, наблюдал, как милиционер притиснул животом своим недетским продуктовую палатку к стене девятиэтажного дома так, что у ней внутри пакеты с чипсами стали лопаться. А на продавщице так и вовсе лица не было. Милиционер губищи в окошко просунул и говорит, говорит повелительное. Деньги сует. А она, бедная, и ответить ничего не может — так ее плющит. Только рот раскрывает, как пойманная рыба на песке. Если бы у милиционера на поясе рация вдруг не заговорила, и он не отодвинулся… Но палатка все равно на выброс. Ребра гнутые, чипсы в труху…

* * *

Возле дома перекладывают бордюрные камни. Не знаю, почему. Может, потому, что неделю назад их красили, и теперь настала пора их выбросить.

Пришли рабочие. Один с отбойным молотком, а остальные два… тоже пришли. Сидят, курят. Смотрят, как народ обходит того, который молотком асфальт ломает. Идет мимо них дама с очень строгим лицом. Проплывает даже. И вот она уже почти проплыла и показалась корма — огромная, как у круизного лайнера, состоящего из множества палуб, на которых и бассейн, и духовой оркестр, и бар с коктейлями, и загорелые блондинки в полосатых шезлонгах. И эта корма так туго обтянута белыми брюками, что…

— Ты смотри, Леша, как она жопу-то насупила, — тихонько замечает один из рабочих другому. И выталкивает губами в сторону этой кормы колечко дыма.

* * *

Одну букву в названии поменял — и нет ни кожаной тужурки, ни нагана, ни холодной головы с бородкой клинышком, а вместо нее чайный клуб под названием «Железный Феникс». Правда, он все же на Лубянке, в Большом Черкасском переулке. Тихо там, покойно. Как в музее, выдают войлочные тапки при входе. Вернее, в каморке, уставленной книжными полками. На полках макулатура всякая, а раньше была китайская поэзия, мадам Блаватская и прочий дзен-буддизм. Но как-то они не прижились. Прижился фэншуй, цигун, разная эзотерика и китайский чай самых разнообразных сортов. От белого до сине-зеленого. Названия у сортов самые экзотические — к примеру, «Два мудреца в китайском тазу» или «Персики моей подружки» и другие, в таком же роде. В самом чайном зале косматый ковер, низенькие столики и подушки. Скрещивай ноги — и сиди, пей чай хоть три часа. Только перед уходом попроси кого-нибудь тебе их разнять. На стенах большие китайские панно. Из тех панно, на которых изображено все — от муравья-крестьянина до большого корабля, которому и карты в руки. Поначалу показались мне эти панно корейскими, и я даже спросил прехорошенькую официантку:

— Не корейские ли?

— Нет, — говорит, — не корейские. На них же иероглифы нарисованы.

Впрочем, антураж не весь китайский — есть и картины местных пуантилистов, судя по их виду, приобретенные по случаю и недорого, есть фарфоровая статуэтка девушки в тюбетейке, есть даже веревочные качели, прикрепленные к потолку в центре зала. Почти каждый вечер здесь живая музыка — такая медитативная и такая тихая, что кажется полуживой, а местами и полумертвой. Пить чай здесь можно просто, а можно за отдельные деньги, церемонно. Само собой, что церемонно не означает вынос самовара цыганами с песнями и плясками. Все по-китайски тихо, почтительно, с персоналом в китайских косоворотках и кокошниках. Да если и без всякой церемонии, то официантка все равно перед вами на колени встанет, махнет рукавом, и из него на столик посыплются чайные принадлежности.

А чашки, а чайничек, а ситечко так малы, так малы… Кабы груднички или гномы пили чай, то, конечно, только этой посудой и пользовались бы. Чайничек обольют кипятком из китайского термоса изнутри и снаружи многократно, и обмахнут его специальной кисточкой, прежде чем насыплют туда горсточку чайных листьев и заварят. А еще дадут вам понюхать сухой чай. И после того, как заварят и выльют, как говаривала одна моя знакомая еще в советское время, чай первого созыва, дадут вам понюхать из-под него пустую чашечку с наперсток величиной, и спросят: — Чувствуете, как запах чая на ваших глазах становится все слаще и слаще? И действительно — если раньше пахло просто распаренным веником, то стало пахнуть сладким распаренным веником чувствуешь. После того дадут попробовать и сам чай, но уже второго созыва. Буквально полглотка — больше в чайный наперсток не помещается. Потом официантка прекратит дозволенные речи, поднимется с колен, оставив тебе китайский термос с московским кипятком и уйдет. А уж ты доливай каждый раз по тридцать капель в этот чайничек и пей. Справедливости ради, надо сказать, что вода в московском кипятке не московская, а из Пушкина. Не того, который выпьем с горя, где же кружка, а из подмосковного города. Есть там ключ почти Кастальский с прозрачной и вкусной водой. Вот ее-то и употребляют для заварки. Да, чуть не забыл. Кроме чаев в меню и нет ничего. Хоть чашки грызи. Курить тоже нельзя. Звонить по мобильному телефону и жаловаться на совершенно пустой чай не рекомендуется, да и сам не захочешь. Люди вокруг сидят. Наслаждаются чаем, думают что-то китайское, возвышенное, а некоторые от полноты чувств и щурятся.

Сидишь, значит, ты, подливаешь, наслаждаешься ароматом, пьешь и неотступно думаешь, что за эти деньги мог бы в каких-нибудь Кимрах или Луховицах и самовар, и пряников, и колбасы чайной, и водки рюмку, и даже ущипнуть монументальную официантку за живое… И был бы, дурак, при полном своем удовольствии… Но — нет. На то и столица, чтоб проникнуться тонким, изысканным и философским.

* * *

Рифма «рюмочная — сумеречно» мне нравится. Пусть кто-нибудь скажет, что она не свежа и не оригинальна. В рюмочной «Второе дыхание», что в Пятницком переулке, сумеречно. То ли от табачного дыма, то ли от кухонного чада, то ли от второго дыхания. Ступенек вниз немного — четыре или пять. Столики покрыты нержавейкой — сигаретой не прожжешь, да и нет нужды. На столах стоят пепельницы, в девичестве — жестяные пивные банки. Края у пепельниц надрезаны и красиво загнуты в виде лепестков. Так и представляется, что сидит долгими зимними вечерами в подсобке грузчик, поет заунывные грузчицкие песни и фигурно вырезает из банок пепельницы, вкладывая в них всю нерастраченную тягу к прекрасному. Бутерброды с колбасой и сыром тонкие-тонкие. Если дохнуть на них посильнее — улетят с картонной тарелки. Потому все дышат аккуратно, прикрывая рот ладонью после того как выпьют. Вот стоит мужик — он взял двести посольской и столько же томатного сока. Стоит — в каждой руке по стакану — и смотрит на них с выраженьем надежды и муки. Решает, с которого стакана начать. Рядом трое. Уже все разлито по стаканам, уже рот пересох предвкушением, уже кадык дернулся вверх, точно передергиваемый затвор, уже… и тут кто-то вспоминает про закуску. Не алкаши же, в конце концов, чтобы без закуски. Из кармана достается палочка твикса, вылущивается из надорванной обертки, тщательно обдувается от табачных крошек и разламывается на три части… Нет, не так. Не разламывается. Хозяин твикса протягивает палочку товарищам, и каждый культурно и вежливо отламывает от нее по кусочку, маленькому, как конфетка, родившаяся семимесячной. Вот теперь — можно. Чокнутся, выпьют, вздохнут глубоко, посмотрят каждый на свой твикс и снова разольют. За столиком у стены пьют пиво с газетой. Говорят о политике. Судя по выражениям — реально оценивают обстановку, не питают иллюзий. Посетителей мало. Девушка за стойкой смотрит на часы — до закрытия еще битый, точно мужик у входа, час.

* * *

Возле станции метро «Ленинский проспект» женщина, одетая красиво, даже стильно, кричала в мобильный телефон:

— Да как ты мог подумать? Как у тебя язык повернулся такое сказать?! И кому ты поверил — этой… Идиот, это не я выпила твое пиво! Не я! Можешь ты это понять?

* * *

Вот раньше были дураки. И дуры были. В том смысле, что шуты. К примеру, на Пречистенке, у графини Орловой жила известная всей Москве дура Матрешка. Летом сидела она у ограды барской усадьбы, наряженная в старое графское бальное платье, на голове чудовищной красоты пук страусиных перьев, нарумяненная с головы до ног, с бровями, подведенными до ушей, и заговаривала с проходящими и проезжающими. Резала им правду-матку в глаза. Случилось как-то раз проезжать по Пречистенке Александру Первому. Увидала его Матрешка и закричала на чистом французском языке: «Бонжур, мон шер!» Император заинтересовался и послал адьютанта узнать — кто это его так запросто приветствует. Матрешка и отрапортовала на всю Пречистенку: «Я — орловская дура Матрешка». И что же? Александр Павлович пожаловал дуре сто рублей на румяна. Прокатись нынче по Пречистенке… И не то чтобы дураков или дур у нас стало меньше — совсем наоборот. Но не сидят они у оград особняков, банков и иных контор. Не режут правду-матку. А зря. Отчего бы иному нынешнему вельможе не завести себе такого? Нанять, скажем, какого-нибудь отставного депутата, обрядить его в ненужный пиджак от Гуччи, насурьмить брови, и с Богом — пусть правду-матку… Проезжает мимо Государь — и ему крикнуть: «Превед, Медвед!» И тотчас же выложить все про коррупцию, социальную несправедливость и прочую дедовщину. А на вопрос охраны: «Кто таков и почему до сих не в Матросской Тишине?» храбро отвечать: «Я — олигархов дурак Депуташка». Или министров. Или прокуроров. Тут ему наш отец и подарит сто долларов на румяна. И все в выигрыше. И общество, устами дурака выкрикнувшее правду, и Государь, который эту правду в гробу видал, и сам дурак. Депутата, хоть и отставного, хлебом не корми — дай нарумяниться да приукраситься. Не то чтоб они были… а все-таки. Такая работа любого мужика превратит… да в кого угодно, только не в мужика.

* * *

Позавчерашний день смотрел юбилей Михалкова в Большом. Сергей Владимирович, который еще чеховскую Каштанку помнит маленьким, лохматым щенком, сидел в ложе и без всякой посторонней помощи поднимал веки, шевелил руками, вращал глазами, сам открывал рот из которого высыпались не только современные буквы, но даже яти с ерами. Старики часто сокращают свой лексикон до минимума. Сначала укорачивают предложения, потом употребляют только слова, потом только короткие, а в возрасте Михалкова пользуют только буквы. Я, однако, не о буквах — (да и грех над этим смеяться: сначала доживи до этих мафусаиловых веков, напиши дядю Степу, гимн, а потом и смейся) о детях, которые читали стихи юбиляра со сцены Большого театра. Смотрел, смотрел на них и вдруг понял, что просто хороших детей в матросках и разноцветных бантиках (не заложников, не беспризорников, не жертв педофилов), читающих просто хорошие стихи, в последний раз на телеэкране я видел еще при советской власти. Их, конечно, еще раз покажут на его столетний юбилей, но до него еще нам всем надо дожить.

* * *

В вагоне напротив меня сидел молодой человек — широкоплечий, обритый наголо, в черной футболке с красными готическими письменами, с серьгами в ушах, в модных кроссовках с белыми шнурками толщиною в палец, зашнурованными таким хитрым образом, что ноги кажутся опухшими, и сосредоточенно читал книгу «Блаженные Санкт-Петербурга».

* * *

Сломался лифт. Поднимаюсь к себе, на восьмой этаж, пешком, попутно читая надписи на стенах. Неизвестный Саша пишет неизвестной Анне: «Анечка, я с ума по тебе схожу. Сука ты голожопая». И под этой надписью с превеликим тщанием нарисовано все то, что не дает покоя Саше. Вспомнились мне по этому случаю известные стихи Катулла: «И ненавижу ее, и люблю. Это чувство двойное. Боги, зачем я люблю? И ненавижу зачем?» И я задумался — а каков был первоначальный вариант этого стихотворения? Не было ли в рукописи иллюстрации, сделанной Катуллом…

* * *

Вчера утром захожу на станцию метро Шоссе Энтузиастов. Там в самом конце зала есть большой барельеф. Из стены выступают гранитные обрывки цепей, кандалы, обломки корон и куски рук, какие-то циклопические коленно-локтевые суставы, скрюченные пальцы и огромный торчащий кулак. И все это с трупно-люминесцентной подсветкой, но без траурного марша.

Про этот Кулак Энтузиаста ходили в свое время разные слухи. Году эдак в восемьдесят девятом, когда только стали расцветать у нас махровым цветом самые различные кооперативы, присели под кулаком на минуточку двое сотрудников одного из райкомов комсомола обменяться накладными на партию переходящих красных знамен… Скорая приехала — а они уж и не дышат. Еле потом накладные вытащили из окоченевших пальцев. Через года два или три был случай, когда под Кулаком Энтузиаста нашли пустую картонную коробку из-под ксерокса, полную уж не помню чего, и рядом с ней мокрое место. Или два. И больше — ничего. Потом к кулаку приезжала следственная бригада, фотографировали все вокруг вплоть до швабры станционной уборщицы, но, судя по всему, так ничего и не нашли. Приходил и шустрый репортер с портативным диктофоном. Он тоже ушел несолоно хлебавши — свидетелей происшествий не нашлось даже за вознаграждение, а сам кулак молчал, точно каменный, хотя и подносили к нему диктофон не раз и не два. Впрочем, по результатам журналистского вынюхивания тиснул-таки щелкопер статейку то ли в газете «Завтра», то ли в «Московском Эзотерическом Еженедельнике». Но и в статье ничего толком разобрать нельзя было — происки ли это призрака коммунизма или действия высших, тайных сил. Публикация, однако, была уснащена фотографией полуголой девицы, из чего можно заключить… да ничего нельзя из этого заключить. Фотографиями полуголых девиц у нас могут оживлять даже прогноз погоды.

С тех самых пор и не сидит никто под этим кулаком. Да и вообще на этой станции никогда не встретишь ни юношей, ни девушек, поджидающих свою половину. Никто никому не назначает встреч — все, как приедут, норовят побыстрее выбежать из вагонов и покинуть станцию. Даже и скамеечек нет ни одной.

Я обычно даже не оборачиваюсь на этот барельеф. Кому сейчас легко-то… А тут вдруг оглянулся. Смотрю — сидит на мраморной ступенечке у барельефа миниатюрное существо вроде русалки-подростка, только не с рыбьим хвостом, а с длинными, стройными ногами. А во всем остальном — русалка. И волосы длинные, и смотрит натурально русалкой, и правой рукой, точно русалка, какие-то волны в воздухе изображает, а левой, как русалка, по мобильному телефону разговаривает. В синем облегающем платьице и маленькой шляпке из синей соломки, на которой приколот большой белый цветок. Аккурат под этим дамокловым кулаком и сидит. Вот, думаю, бесстрашная молодежь. Хоть кулак им на голове теши. И уж было рванулся к девушке, чтобы предупредить и познакомиться уберечь… Только вижу — в кулаке зажат большой букет белых роз… И пошел я куда и собирался — на работу.

Ну насчет белых роз я, может, и приврал. Не розы были, а красные гвоздики — кулак-то пролетарский. Но ведь и не обрывки цепей с кандалами.

* * *

Вот раньше были театры. В начале позапрошлого века в Москве имела большой успех крепостная труппа помещика Столыпина. Дисциплина там была… Нынешним режиссерам такая только снится. И то не всякий день, а по праздникам. Провинившихся актеров секли прямо на сцене. Впрочем, не одни режиссеры об том сны видят. Но мы о другом — о театрах. В столыпинском театре, по отзывам современников, «комедь ломали превосходно». Особенно удавалась труппе пьеса «Нина, или Сумасшествие от любви». А. М. Тургенев, ротмистр лейб-гвардии и завзятый театрал, и через много лет не мог забыть о том, что главная героиня «была ростом немного поменьше флангового гвардейского гренадера и умела вскрикивать так, что зрительниц охватывала нервная дрожь от испуга». А нынешние… Где гренадерские стати? Где вскрик?.. Ну, положим, вскрикнуть еще смогут. Но где найти такую публику, еще и прекрасного полу, чтоб нервно задрожала от испуга? Задрожишь их — как же! Раньше молодой человек, собираясь с девушкой в театр, сомнений не имел — задрожит. Потому и вел. И в полутьме ложи какого-нибудь бельэтажа можно было обмахивать, обмахивать ее веером, подносить к прелестному носику флакончик с нюхательной солью, а то и расшнуровать что-нибудь ненароком. Теперь везде кондиционеры, шнуровки у барышень только на кроссовках, а нюхают они сами и такое… И главное — кто теперь сходит с ума от любви? От банковских счетов, от мерседесов, от нефтяных месторождений, от налоговых инспекторов, от черта в ступе — сходят, но от любви… Спрашивается, при такой-то обстановке в зрительном зале, — что можно сделать на сцене?..

* * *

Еду на работу, а рядом старушка сидит и читает большую, глянцевую, аж глаза слепит, книжку с названием «Леди Диана и Камилла Паркер Боулз».

— Вот, — думаю, — как же там все было у них затейливо… Приходит Чарльз под утро домой — понятное дело, задержался на совещании в министерстве или, там, адмиралтействе. Ну, и пробирается тихо, как мышь, к себе в спальню горничной. Скрипнул нечаянно дверцей холодильника — у них во дворце все холодильники-то антикварные — лет по триста им, ну и скрипят ужасно. И тут — раз: «Где был, подлец? У Милки своей был?!» Диана, когда они ругались, Милкой ее называла. Еще и фамилию ее никогда не произносила как Боулз — только Боллз. И давай в стену коллекционным веджвудским фарфором кидаться… На следующее утро бежит свекрови жаловаться: «Знаете, мама, с кем вашего сына вчера видели? Знаете?!» А свекровь ничего ей не ответит. Промолчит и все. Только подумает — ведь не зятя же видели, а сына…

* * *

— У вас медведи с чем?

— Ни с чем. Это коровы.

— А коровы…

— Ни с чем. Это…

— Не коровы?

— Женщина, вы меня не путайте! Я здесь на солнце стою! Это коровы ни с чем. Пустых брать будете?

— Да хоть на луне стойте. Нечего мне здесь хамить! Я ребенку беру. Взвесьте мне одну корову… Две взвесьте!

— Митенька! Митенька! Ты хотел медведя — на! Попробуй мне только не сожрать эту корову целиком! Я запихну ее тебе не знаю куда. После обеда получишь вторую, и ее…

* * *

Вот раньше были зрелища. Зайдешь в какой-нибудь балаган, а там тебе задешево покажут бородатую женщину, или заграничную сирену, или нашу, отечественную русалку, пойманную возле Калязина и знающую слова рыбаков — те, заветные, которые они говорят, когда сеть зацепится за корягу. Хочешь — женщину за бороду дергай, а хочешь — русалку покорми с руки пескариками, которые тут же по копеечке продаются. А не то — пой с сиреной дуэтом. Где теперь эти балаганы… Раньше ходили на аэропланы смотреть. Они тогда летали не для прибыли, а для красоты. Теперь тоже смотрят, но с мечтой улететь отсюда к чертовой матери. Конечно, теперь все покажут по телевизору — только смотри. А охота потрогать. Еще господа в экипажах выезжали на прогулки. Лошади с позолоченными бляхами и разноцветными кистями, толстые кучера и форейторы в немецких кафтанах, в напудренных париках с косами, в которые были вплетены разноцветные ленты. На запятках егерь в шляпе с большим зеленым пером стоял и араб в чалме. А теперь господа на своих мерседесах в пробках стоят. И у кучеров не то что парики с косами, а даже и вовсе затылки бритые. Да из украшений только очки черные и телефон мобильный. Что уж про запятки говорить — едет джип с охраной и в нем стекла затемненные. И на ком там чалма, а кто в шляпе с пером — сам прокурор не разберет. А звериные травли? Когда медведя или волка собаками травили. Вот была потеха… Нынче какие уж травли… Окружат милиционеры карманами какого-нибудь бедолагу из Таджикистана или Молдавии и давай… Ну какой же из него волк?! Тем более медведь… Но это мы все о простонародных зрелищах говорили, а возьмем культурные. К примеру, балет. Лет двести назад у каждого уважающего себя князя или графа был свой балет. Такие пастухи и пастушки были — просто персики со взбитыми сливками. Смотришь и так облизываешься, что язык на плече. Вот у князя Юсупова был кордебалет. Феерия, а не кордебалет. Особливо когда его сиятельство знак им особый подаст — так сейчас же пастушки его крепостные одежды свои балетные скинут и давай выплясывать а-ля натюрель. Мужские зрители от восторга просто вне себя были. Понимали в прекрасном — что и говорить. Вот у кого теперь балет свой есть? То-то и оно. Купят какую-нибудь футбольную команду… А толку от нее? Ну скинут они на поле по свистку из ложи свои майки с трусами, и что? Это феерия? Это восторг?! Тьфу на них. И только цыгане как тогда нам гадали, так и сейчас гадают. И гадать будут, пока мы им ручку золотим. Мы золотим им, золотим — уж до ушей и зубов дозолотили. А им все мало. Или ручек у них больше становится, или мы как были…

* * *

На Введенском кладбище увидел могилу человека по фамилии Здоровяк. Сначала подумал — вот, даже с такой фамилией люди умирают, а уж нам-то…

Потом еще подумал… Как он жил с такой фамилией? В детстве шел в какую-нибудь музыкальную школу — маленький, худой, в очках с толстыми стеклами, со скрипкой в тяжелом футляре, а во дворе мальчишки в футбол играют и кричат ему обидное. Но он все равно идет. И потом, когда уже совсем больной и старый ходил по врачам… Какой же врач удержится от того, чтобы не скаламбурить? А он терпел, только горько улыбался. И фамилию не изменил. Мог бы взять фамилию жены, к примеру. Она лежит рядом с ним, и тоже — Здоровяк.

* * *

Читал книгу о допотопной, допожарной Москве. И была она тогда всероссийской ярмаркой невест. Из всех ближних, а то и дальних губерний свозили их в столицу в надежде удачно выдать замуж. Женихи так и роились вокруг них. Поручики разные, секунд-майоры, титулярные советники… Кто имение промотал, кто в карты проигрался — каждый хотел поправить свое материальное положение удачной женитьбой… Поднял я глаза от книги — а в вагоне метро от невест рябит в глазах. А на улицу выйди, а зайди в модный магазин… И не то чтобы товар какой лежалый и дебелый — совсем наоборот. Отменного качества товар. Как говорится — с одной знакомься, на другую глаз положи, а третьей только… тотчас и откусит по локоть. И откуда их столько? Неужто с тех пор так и не составили себе удачных партий? И то сказать — кто теперь думает отдавать карточные долги? Титулярные советники теперь не проматывают имений, а пристраиваются в какой-нибудь неприметной канцелярии и сами через год-два такое имение отхватят, что прокуратура только диву дается от зависти. Потом поедут в какой-нибудь провинциальный Ярославль или Петербург и купят себе невест — хочешь с жилплощадью, а хочешь без нее, на вывод, как Павел Иванович мертвых душ, хочешь простых ярославских ядреных хохотушек в обтягивающих штанах со стразами, а хочешь непростых петербургских тонких и культурных в серебряных кольцах штучной работы и с тремя шкафами книг по истории и архитектуре. Там, в провинции, их хоть в розницу, хоть оптом бери — цены куда как ниже столичных. На поручиков и секунд-майоров тоже никакой надежды нет. Секунд-майоры — мужчины уж не первой молодости. Им невеста нужна из коренных москвичек, с квартирой в элитном доме, чтобы потом немедля выйти в отставку и зажить в свое удовольствие, не работая сутки через трое в каком-нибудь частном охранном предприятии или пожарной инспекции. Что же до поручиков, корнетов и прочих прапорщиков… Этим, пока хватает жалованья на водку с пивом, мысль о женитьбе, детишках и прочих радостях семейной жизни, если и приходит в голову, то только в похмельную. И усугубляет ее (головы) боль. Вот так и бродят с тех самых пор невесты по столице неприкаянные — то по улицам пройдутся, то в магазин зайдут, а то в метро спустятся… Женюсь, где ты?

* * *

Москва стала городом настолько богатым, что даже собаки-попрошайки, живущие возле станций метро, не берут подаяние куском колбасы или чебурека — только деньгами, причем ассигнациями. Железную мелочь, им, видите ли, неудобно брать на лапу. Да и зубами ее толком не прижмешь. Еще проглотишь ненароком. Хотя… может, собаки просто чувствуют, из чего сделан этот самый чебурек или колбаса…

* * *

У входа в метро сидели две торговки. Одна, совсем старушка, продавала зеленый лук, паленые с виду соленые огурцы и молоко в двухлитровых пивных бутылках. Вторая — молодая и упитанная женщина лет тридцати, предлагала уставшим и нахмуренным к концу рабочего дня прохожим игрушки. Вернее, одну — ярко-красную лягушку, умеющую пускать мыльные пузыри. Окунешь лягушку в мыльный раствор, потом достанешь, нажмешь на какую-то кнопочку, и ее тошнит мыльными пузырями во все стороны. При этом лягушка еще и сверкает глазами-лампочками. Вот игрушечная торговка и пускала эти пузыри, но с таким унылым выражением лица, точно она уже утонула, и эти пузыри — прощальные. И вдруг ей понадобилось отойти. Она попросила луково-молочную старушку присматривать за своим товаром и вручила ей генератор мыльных пузырей. И старушка стала нажимать на кнопочку. Пузыри старушки оказались веселыми и разноцветными. Она направляла лягушку на прохожих, на бутылки с молоком, на все, что видело ее око за толстым и мутным стеклом очков и что не доставал давно выпавший зуб. Даже пластмассовая лягушка рас тянула рот до ушей в улыбке, и… тут вернулась игрушечная торговка. Прохожие снова нахмурились, лягушку затошнило, и я вошел в вестибюль метро.

* * *

Часа в три или в половине четвертого сидел я за компьютером в своем кабинете и работал в поте лица чай с шоколадными пряниками. Ничто не предвещало. Вдруг чувствую — что-то упало. Легкое. Буквально из меня. Нагибаюсь под стол и точно — маленькая черная пластмассовая деталька у ног лежит. Вот, — думаю, — дожился. Еще и пенсию не выработал, а уже. По частям. Это сегодня она маленькая, черная и пластмассовая — а завтра? Большая, белая и… Страшно подумать. Кинулся я искать — откуда она могла выпасть. Ощупался с ног до головы. Ничего не нашел, кроме щекотки. В монитор себя всего осмотрел. Там все на месте. Даже корзину осмотрел. Восстановил все файлы… ничего. А деталька лежит. Маленькая и пластмассовая. Может она нужная в организме. Понятное дело, это не гайка. Тем более не болт. Ничего на ней не висит и ничего ей не прикручено и, даст бог, ничего не отвалится. Но если механизм более тонкий? Если последствия скажутся не сей минут? Мало ли что… Уж какая там работа, когда пряник в горло не лезет. Два часа искал, а потом оказалось, что это заглушка от ножки стула отвалилась. Конечно, стул — это не конь. Да и я не полководец. А мог бы… Впрочем, сейчас не время полководцев. Приличной шашки или там бурки с папахой днем с огнем не сыщешь. Не говоря о коне. Одни стулья в продаже. Да и от тех части отваливаются.

* * *

Рассматривал репродукции разных великих итальянцев, голландцев и думал — совсем у нас утрачено искусство парадных портретов. Взять хотя бы меня — буквально не в чем позировать. Ни шпаги, ни коня. Не говоря об орденах и лентах. Элементарных шпор — и тех нет. Ну, кроме пяточных. Из отложения солей. А если бы и были… Как их привязать к кроссовкам… И потом на коня еще нужно влезть. Но даже если и не на коне — если в кресле? С древними фолиантами, свитками и чертежами. С циркулем каким-нибудь. С глобусом Москвы на письменном столе. Где взять нужное выражение лица… Даже занять на время не у кого. Можно, конечно, и не в кресле. К примеру, на борту собственного судна. Играют волны, ветер свищет, и доктор на заднем плане медсестры такое себе позволяет…

* * *

В сувенирном ларьке, в Новых Черемушках, углядел часы электронные. На циферблате — Тайная Вечеря. С подсветкой. Переливается все. И стрелки из Иисуса растут. То на Петра покажут, то на Иоанна, а то на Иуду. До Иуды только минутная достает. Но быстро проходит. И на всем этом ценничек, а нем написано «Религия с часами». Там и еще было разное, религиозное типа. Был «Ангел мини с крест.» и «Ангел мини на обл. с птич.». Голубок, и правда, был. Сидел на невыносимо розовом ангеле. И две матрешки были. У одной на животе был нарисован Храм Христа Спасителя, а у другой собор Василия Блаженного. И обе эти матрешки были не просто так, а шкатулки.

* * *

Программа нашего просвещения, затеянная начальниками столичной подземки, приносит порой удивительные плоды. Поднимаюсь я сегодня на эскалаторе, а бодрый женский голос рассказывает о том, как легко и приятно брать кредиты в каком-то банке. Проценты по этим кредитам не просто подлы низки, а так низки, что в книге рекордов Гиннесса занимают почётное место в разделе безвозмездной помощи. Да и эти проценты банк норовит сам вам вернуть — лишь бы вы взяли кредит на покупку автомобиля или коттеджа. И каждому взявшему такой кредит выдаётся бесплатная тарелочка с голубой каёмочкой, и тостер, и скалка тефаль, и… я вам скажу, что многие даже не стали стоять справа, а ринулись вверх слева, чтобы успеть к раздаче. В тот самый момент, когда некоторые побежали, реклама закончилась, и началось просвещение. Строгий мужской голос произнёс: «Единожды солгавши, кто тебе поверит?» И добавил: «Козьма Прутков».

* * *

Вчера смотрел пасхальную службу. Путин и Медведев стояли рядом, точно голубки. Умильные и просветленные. Почему-то захотелось им сказать: «Молодые — обменяйтесь кольцами».

А еще развеселил журналист, освещавший ход службы. Угораздило его ляпнуть — «коллектив монастыря». Вспомнился мне по этому поводу анекдот о том, что можно вывезти девушку из деревни, но… нельзя вывести советский союз из журналиста.

* * *

Сам-то я не видал, но мне товарищ рассказывал, а ему доверять можно — у него дальнозоркость. Ехал он как-то из Санкт-Петербурга в Москву. Вечером они с попутчиками по купе так напились чаю, что проснулся он ночью от страшной жажды. Выглянул в окно — а там какой-то Нижний Волочек или Верхний. Темно — ни зги не видать. Только фонарь всем телом раскачивается под порывами вьюги. Под фонарем палатка или ларек. А на палатке или ларьке написано — «Шауверма». И тут мой товарищ понял — граница! По бордюру или поребрику брела полусонная ворона или галка, держа в клюве то ли кусок батона, то ли булки хлеба. Из темноты справа вдруг показался пограничник — худой, в потертом пальто, очках и с огромным томом Достоевского под мышкой. Кто показался из темноты слева, товарищ заметить не успел, поскольку был разбужен стуком в дверь купе и толстым голосом проводника: — Просыпаемся, просыпаемся! Подъезжаем к Маскве! Ма-сква… Масква… Меняем питерские деньги на московские по курсу три к одному…

* * *

Зашел на Северный рынок в рассуждении купить мяса и водки овощей для приготовления борща. В одном из ларьков, на верхней полке, были красиво, амфитеатром, расставлены бутылки с уксусом и постным маслом. Слева — уксус, а справа — масло. В центре, между бутылками, стоял белый фарфоровый бюстик Иисуса Христа. Его терновый венец был синим, с золотой каемкой. Под бюстом на табуретке сидела усталая продавщица с постным, даже уксусным выражением лица и меланхолически жевала огромный бутерброд со свиной грудинкой.

* * *

— Такие дела… — со свистящим вздохом сказал сухой и сучковатый старик, пожевал тонкими, синеватыми губами и поставил точку, стукнув палкой по утоптанной земле перед скамейкой.

— Да уж, — отвечала ему древняя, морщинистая, похожая на шарпея старуха с трясущейся головою и розовым телефоном на груди. — Можно бы и хуже, но не во что. С другой стороны — доживи мы до его лет — еще неизвестно, как бы сами запели.

Она докурила, покашляла раза два или три колокольным басом, и они со стариком стали точно альпинисты в связке подниматься со скамейки — сначала старуха, а потом, держась за ее руку, старик.

* * *

Утром часа два шел снег. Конечно, еще не май месяц, но до него осталось-то всего полторы недели! И это в столице, где хоть как-то присматривают за порядком. Какую-нибудь Вологду и вовсе снегом занесло. Как прикажете такое понимать? А предсказателям этим, в телевизоре, хоть бы хны. Кто-то же должен ответить за такую погоду. Не можете тепло и солнце — компенсируйте чем-нибудь другим. Ну деньгами или продуктами от них не дождешься, конечно. Сейчас раскинут на пальцах общак бюджет свой, и выйдет, что мы им еще должны. Но можно же подойти к этому делу творчески, с выдумкой. Вот взять за девок ихних, которые погоду объявляют. Понабрали, конечно, красивых, что и говорить, — только смотреть. Ведь чего проще — чем хуже погода, тем интереснее она раздета. Ежели на улице солнце и тепло — так и разговору нет. Пусть хоть в ватнике выйдет. И без нее согреемся. Но если дождь или снег — уж вынь да положь. Ну не то, чтобы все сразу и вынь — меру знать надо, но чтоб хоть на градус, а теплее. Затянулись, к примеру, дожди, и пасмурно так, что хочется не хочется совсем — декольте глубже. Морозы не ослабевают — юбка короче. А уж если поморозило рассаду, высаженную в грунт… И ни копейки на это из бюджета не нужно. И людям приятно, что о них заботятся. Пенсионеры ободрятся. Хоть и маленькая, но существенная прибавка к пенсии. И вообще у многих потребительская корзина станет разноцветнее. Не хлебом, как говорится, и не яйцами. Но кто ж там, наверху, о нас думает…

* * *

Пришел в магазин за пачкой сливочного масла, а там полки три раза вокруг экватора можно обмотать и еще останется. Стал искать. Справа искал, слева искал… Начал спрашивать. Никто не знает, как пройти к маслу. Ни покупатели, ни продавцы. Понашли!

* * *

Уплатив членские взносы в союзе писателей Москвы, я шел по Большой Никитской и набрел на «Литературное кафе». Дай, — думаю, — зайду. Не то чтобы мне захотелось съесть какой-нибудь эскалоп или выпить водки в обществе литераторов, а просто так — пописать. И зашел. У них там две кабинки, разделенные тонкой, почти японской перегородкой. И в тот момент, когда я почти уже, но еще не… за перегородкой раздался мужской голос — хриплый, усталый, даже изнемогающий:

— Не кричи так. Ну я прошу тебя — не кричи. Руки я могу целовать. Хоть три. К вечеру могу. Еще… я не… Хрен…

И тут все потонуло в шуме и грохоте спускаемой воды.

Есть в кафе я так и не стал. Купил себе булку с сосиской в ларьке возле метро «Баррикадная». Там и выбор большой — хочешь, с кетчупом, или горчицей, или майонезом. Сосиски только тонковаты. У продавщицы в ларьке пальцы были толще.

Рядом с ларьком на тротуаре сидел под мелким дождичком человек и просил подаяния. Человек весь был темный, цвета «мокрый асфальт». Выделялась на нем только большая и белая борода. В ушах у нищего были наушники, а в руках он держал плеер и сосредоточенно нажимал и нажимал на нем какую-то кнопку. Христарадничал он на билет. Так было написано на картонке. Мне показалось, что человек поставил эту картонку просто так, чтобы быть как все. Мы все. Только мы суетимся, хотим заработать на этот билет, а он просит. И ни у нас, ни у него этого билета никогда не будет. Да и некуда нам ехать. В коробке перед нищим лежала пара мятых сигарет и крышка от пивной бутылки.

* * *

Каждый день, по дороге на работу и с нее, я прохожу под мостом. Это даже не мост, а путепровод, который отличается от моста, как мерин от скакового жеребца. Три каменных опоры, и на них железнодорожная колея, а под ними трамвайная, несколько полос для автомобилей да узенький тротуар. Ты идешь по нему, и на голову сыплется какая-то ржавая труха из конструкций путепровода, а в ушах свербит от пронзительных, по-кошачьи страстных свистков маневровых тепловозов и звонков трамваев, которым перебегают дорогу шоферы в автомобилях. На одной из опор путепровода укреплена поржавевшая памятная доска. Надпись на доске сообщает, что построено это унылое сооружение еще в пятидесятых годах прошлого века по проекту инженера С. И. Браславского, который в тот день пришел поздно, распахнул дверь коммунальной квартиры, швырнул портфель, набитый бумагами, в угол прихожей и закричал с порога:

— Фира! Встречай победителя!

На крик из кухни показалась Фира — так, как показывается крейсер, входя в гавань — сначала выдвинулся нос, потом два палубных орудия, как минимум шестого калибра, потом необъятная корма, украшенная бантиком завязанного кухонного фартука.

— Сема, ты так кричишь, что соседи могут подумать — у нас пожар, чтоб им сгореть.

— Фира, они утвердили мой проект, — лихорадочно зашептал Браславский. — Единогласно! С Евсеевым и Рубинчиком сделалась форменная исте рика — все эти их ажуры и башенки… а мы будем строить просто мост. Понимаешь — мост!

— Мой руки и марш обедать, Македонский. Я уже разогревала борщ столько раз, сколько моя мама, пусть земля ей будет пухом, предупреждала меня не выходить за тебя замуж. Лучше бы ты построил ребенку ботинки, не говоря об отдельной квартире…

И Браславский поплелся мыть руки перед обедом, а я — на работу[1].

* * *

Худенькая девчушка, лет пятнадцати-семнадцати, в джинсах, на заду у которых написано «x-clusive»[2], в блестящей многочисленными заклепками куртке, показывает наманикюренным по локоть ноготком на розовый телефон в витрине магазина и говорит, задыхаясь от восторга, своему кавалеру:

— Дима… Дима! Смотри… смотри, как я его хочу… Он такой… ну такой… — и добавляет умильно, — пиздатенький…


Записки понаехавшего

* * *

— Они обе такие близняшки — даже пальто у обеих красненькие, с черными пуговичками. И помада одинаковая на вкус, и родинки в таких местах… местах… а как я их нашел-то, эти родинки… Отдельная история… Умрешь со смеху.

— Так ты, Жорик, что… с ними с обеими?… Давно?

— Ну да. Уже полгода. Жалко их разлучать…

Тут подошла маршрутка, и приятели уехали, а я остался доедать мороженое. Не люблю я в транспорте ехать с мороженым. Того и гляди, кого-нибудь испачкаешь.

* * *

Франция и Нижний Новгород никак не оставляют попыток сойтись в чистом поле русского языка и его замусорить. Проезжая по Минскому шоссе, видел рекламный щит с надписью «ангар-бутик». Еще немного, и мы увидим «сортир-бутик». Почему бы и нет…

* * *

Шёл по переходу между «Добрынинской» и «Серпуховской». Ну не то чтобы шёл, а протискивался, сдавленный со всех сторон, как лосось на нересте. Краем глаза заметил у стены перехода совсем старую старуху в чёрном платке и с тёмным лицом. В руках она держала картонку со словами «Жить тяжыло». Я ей верю. Я понимаю, для того, чтобы иметь возможность подавать всем нищим в московском метро, надо быть депутатом или олигархом, но этой я бы подал, если бы имел возможность хотя бы рукой пошевелить. А сегодня её уже там не было.

* * *

Заглянул в магазин, купить килограмм, а то и полтора, какой-нибудь еды. Скучающая нимфа продавщица колбасного отдела, с такими грудями, «каких читатель, верно, никогда не видывал», притиснув ими поддон электронных весов, отчего у последних глаза на лоб цифры начали из окошек выпрыгивать, доверительно мне сообщила: «Мужчина, возьмите сардельку. Не пожалеете. Она сегодня просто волшебная». И я взял. Не потому, что хотелось волшебства — я его уже хотел, да и волшебство продавщиц колбасных отделов мне без надобности, а потому что люблю сардельки. Есть люблю, а так — нет.

* * *

На «Баррикадной» в вагон вошла женщина в чёрном платке и со множеством золотых зубов. Из-под замшевой куртки, аккурат пониже спины, у неё выбивался конец другого платка — красного, с жёлтыми и золотыми цветами. Женщина поздравила всех с праздником (я не расслышал из-за шума поезда, с каким, но полагаю, что со своим, профессиональным) и двинулась вдоль вагона, мощно раздвигая протянутой рукой пассажиров. Тем, кто подал, она желала «всех творческих благ». Подавали, однако, мало и неохотно. А всё потому, что вошла не в тот вагон. Надо было ей пройти по вагону с писателями, артистами или художниками. А мы… Мы просто ехали на работу.

* * *

Раньше я думал, что в столице жизнь кипит. Ну, по крайней мере, что-то там булькает, в этом котле со смолой и серой. А иной раз посмотришь… Каждый день, как иду на работу и с неё по шоссе Энтузиастов, аккурат в тот момент, когда прохожу под железнодорожным мостом, построенным по проекту инженера И. Э. (тоже, небось, Энтузиастович по батюшке) Аршавского, по нему маневровый тепловоз толкает цистерну с хлористым кальцием. Она уже и заржавела, эта цистерна, уже и надпись «хлористый кальций» еле видна, а её все толкают и толкают. С другой стороны, если на себя оборотиться… Тоже каждый день по два раза по шоссе, как та цистерна. Ещё, правда, не очень ржавый, но надпись уже не очень. Но с каким постоянством, достойным, может, и не лучшего, но уж точно какого-нибудь более полезного применения…

А вот ещё в метро рядом со мной сел мужчина и раскрыл газету «Известия». А в ней статья с картинкой про отечественный истребитель пятого поколения. Само собой, я сразу же начал тоже её читать. Нет ничего интереснее статей про самолётики, которых интереснее только статьи про кораблики. И только я стал шевелить губами, читая про истребитель, как сосед мой зевнул, закрыл газету, потом встал и начал пробираться к выходу из вагона. А на его место сел другой мужчина, вытащил из портфеля точно такую же газету «Известия» и открыл её на той же странице. Я даже губами не успел перестать шевелить. Что же получается? Живи ещё хоть четверть века… Исхода нет?! А откуда ему взяться, если вы едете по кольцевой? Да и на радиальных исход тоже не валяется. Упрешься лбом в какое-нибудь «Алтуфьево» или «Новогиреево» — и всё. Совсем всё.

А вы говорите — жизнь кипит. Хорошо, если чайник. Или щи в кастрюле. А чтобы жизнь…

* * *

Поднимаясь на эскалаторе, стоял позади высохшей, почти прозрачной старушки, у которой вдруг зазвонил телефон. Как старушки ищут телефон? Сначала всплёскивают руками, роняют хозяйственную клетчатую сумку, потом подхватывают её, потом водружают на нос очки, потом их прячут и начинают искать телефон по всем закоулкам своего старомодного ветхого шушуна, потом не находят и принимаются лихорадочно рыться в своей клетчатой хозяйственной сумке. Достают полиэтиленовый пакетик с документами и кладут обратно. Нашаривают, наконец, источник звона, но им оказывается большая связка ключей, потом сами собой вылезают спрятанные очки и не хотят лезть обратно в сумку, потом появляется пузырёк с маленькими красными таблетками, потом… находится телефон, уже охрипший от долгоиграния Dies Irae из моцартовского реквиема в тяжёлой металлической обработке.

* * *

В подземном переходе возле станции метро «Шоссе Энтузиастов» есть неприметный киоск. То есть, на первый взгляд, его и нет вовсе. Даже и на второй. Вернее, его не каждый может заметить — только старожилы. Я вот первые полгода и не замечал, а потом вдруг раз — и заметил. Сидит в нём женщина с зелёными глазами и торгует сушками. Только сушками. Простыми, не сдобными, без всякого мака или, там, кунжута. Сушки-то простые, но… непростые. Если идти по шоссе и сосать их, а ещё и не откликаться ни на какое другое имя, кроме как Саша, то будет тебе счастье. И в личной жизни, и вообще. Могут зарплату, к примеру, повысить. Нет, мне не повысили, но я по дороге на работу нашёл пять рублей на тротуаре. Одной бумажкой. Вечером пойду — буду в оба глаза смотреть. Я тут прикинул — если по пять рублей утром и вечером… Это если по пять. А если по… Страшно подумать. Но это если без вычета цены сушек.

* * *

Между станциями «Проспект Войны» и «Шоссе Пессимистов»[3] поезд вдруг остановился. Женский голос из репродуктора попросил сохранять спокойствие. Скоро, мол, тронемся. Мы постояли минут пять. Свет в вагоне помигал и погас. За окнами раздалось гулкое уханье, стоны, и по кабелям на стене побежали зелёные огоньки. В репродукторе зашуршало, зашипело и захрипело на два мужских голоса:

— Опять Лазарь балует. Уже и в дневную смену от него житья нет.

— Это какой же Лазарь?

— Послал бог ученичка. Какой Лазарь… Историю конторы учи, двоечник. Один у нас с тобой здесь Лазарь. Каганович. Дух его мается на чёрной ветке…

— На чёрной? А на схеме…

— Дурак ты, Серёга. Нет этой ветки на схеме, нет. Мне ещё дед рассказывал, есть на чёрной ветке такая станция… Слышь, опять стонет. За последний год четыре машиниста умом тронулись от его фокусов. Мне б только до пенсии дотянуть — ни одного дня не останусь…

В темноте вагона тускло голубели светлячки мобильников. Кто-то сказал прокуренным басом: «Мам, я щас уписаюсь». Вдруг зелёные огоньки за окнами пропали, зажёгся свет, в репродукторе щёлкнуло, и женский голос произнёс: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — “Площадь Контр революции”». Поезд тронулся, и мы вместе с ним.

* * *

Проходя мимо одного из столичных институтов, видел приклеенное на столбе объявление: «Эксклюзивные решения для ваших задач по физике и математике». Если следовать нынешним российским рекламным штампам, то задачи должны быть из разряда «элитных». От создателей культовых задачников по математике и физике для поступающих в вузы.

* * *

Сегодня в метро было так жарко, что у одной девушки стали плавиться веснушки. Сначала она пыталась их слизывать, да разве достанешь языком лоб или ухо. Потом она тёрла лицо бумажными носовыми платками, но только ещё больше размазывала веснушки по щекам. Это и понятно — насухую тут ничего не сделаешь. К счастью, на «Алексеевской» несчастную поджидал молодой человек, который сразу же стал её облизывать.

* * *

Проходя мимо хрупкой маленькой торговки постельным бельем на Измайловском рынке, державшей на вытянутых руках простыню в огромных, ядовитых цветах-мутантах, от которых чешется все тело и снятся кошмары, краем уха услышал, как она говорила своей подружке:

— А я, когда била его сковородкой, еще и приговаривала…

* * *

На часах уже восемь, а на термометре ещё тридцать. Как хотите, но при коммунистах такого бардака не было. Да только за неделю такой жары в Москве главный предсказатель погоды тогда мигом партбилет на стол положил бы. И это в застойные, вегетарианские времена. О том, что могло быть раньше, просто страшно подумать. А тут делают, что хотят, всё лето, не говоря о прошлой зиме. Ещё бы они знали, чего хотят. Вот вам и хвалёный авторитаризм. Простого дела наладить не могут. А на третий срок собираются, как же. Чёрт с вами — пусть уже будет третий, пусть хоть тридцать третий — только уже выключите подогрев и включите охлаждение. Привезите в Москву каких-нибудь айсбергов раз абрамовичи и березовские не хотят возвращаться. Пустое всё… У них есть план, и по этому плану к парламентским выборам, не говоря о президентских, мы должны прийти с размягчёнными мозгами. Что я хочу сказать. Ешьте в голову холодное. Обливайтесь только холодным потом. Не сдавайтесь.

* * *

На эскалаторе, на ступеньку выше, ехала семейная пара. Мужчине было нехорошо. Он икнул, обращаясь к жене, судорожно вздохнул и, очертив перед её лицом рукой в воздухе круг, произнёс:

— И вообще… эта, блядь, жара… мутота…

Тут он снова икнул, ещё громче, чем прежде, высунул язык, облизал сливовые губы, такого же цвета нос, правое ухо и, не убирая языка, задышал, точно собака.

— И не вздумай, зараза, здесь пристраиваться, — сказала супруга. — Выйдем на улицу, зайдёшь в кусты и будешь блевать, сколько влезет. Как все нормальные люди!

Выше и ниже на ступеньках молчали в знак согласия нормальные люди.

* * *

Подходя к станции метро «Аэропорт», с меня слетела шляпа мне встретились две жизнерадостные девицы. Не то чтобы я с ними столкнулся грудь к груди нос к носу — они проплыли метра на полтора выше меня, поскольку ехали верхом, на двух статных гнедых конях. Ехали, болтали и смеялись. А как поравнялись со мной, так одна мне оттуда, сверху, и сказала: «Мужчина, подайте на овёс коню». Конь при этом смутился, отвернул морду и покраснел. А я пошёл дальше, поскольку не умею подбрасывать то, что нужно подавать.

* * *

Ближе к вечеру началась гроза. Дождь подхлёстывал прохожих так, что они, закусив удила сумки и пакеты, на рысях добегали до своих домов ещё до финального удара грома. А потом всё кончилось. И началась ночь — душная и влажная. Под утро, когда в кисельном воздухе стали увязать даже иголки комариного писка, я вышел на балкон покурить. В окне напротив наконец смогли выпроводить гостей и убирали со стола. Женщина мыла посуду, а мужчина слонялся, курил и с тоской заглядывал в безвременно опустевшие бутылки. По двору, шлёпая босыми ногами по лужам, шла девушка, помахивая белой сумочкой, и поминутно одёргивала то блузку, то юбку. Она говорила без умолку по телефону, по-видимому, с тем, с кем только что рассталась навсегда до вечера следующего дня. Из теремка на детской площадке показалась лягушка-квакушка выкарабкался бомж с зелёным лицом и большим пластиковым мешком. Зевая и матерясь, он начал шарить под скамейками и в урнах в поисках пустой посуды. Дрыхнущий в кустах пёс надумал было поднять голову и гавкнуть, но лишь шевельнул огрызком хвоста и продолжал досматривать третью серию триллера «Сахарная кость в горле». Две вороны, собравшиеся позавтракать, критически осматривали свой шведский стол, сервированный в мусорном баке. Цвет неба на востоке из серо-замшевого стал пионовым. Жёлтые цветы на клумбе потянулись, расправляя затёкшие за ночь стебли. Кто-то невидимый в соседнем дворе крикнул: «Дам, но не вам, суки!» и захохотал басом. Я докурил и пошёл спать.

* * *

Гламур шагает по стране, забираясь в такие дикие, почти таёжные места и углы, что… Вчера на станции «Новогиреево», дальше которой только «Гиреево», а за ним и вовсе херово в вагон вошла молоденькая нищенка, одетая во всё розовое. На ней был розовый спортивный костюм, разрывавшийся от постоянных и тщетных усилий обтянуть её необъятную необъятные необъятное тело, розовые кроссовки, розовая сумочка через плечо и розовый бумажный пакет, весь в красных розочках. В него-то она и собирала подаяние. А блондинкой она не была. Уж не знаю, почему. Была шатенка. Может быть, из-за этого диссонанса, из-за этой незавершённости образа ей почти и не подавали.

* * *

Вдруг приснился московский градоначальник. Маленький и румяный. Кожа на его лице и лысине была точно поджаристая корочка на курице. Нет, я поужинал. Мэр протягивал мне руку. А я никак не мог снять перчатку, чтобы пожать ему руку. Я весь измучился, стягивая эту чёртову перчатку, а она всё снималась и снималась… После того, как я снял метра три этой перчатки, мне стал сниться город Кишинёв, в котором я никогда не был. Я там был с дипломатической миссией. О цели миссии ничего сказать не могу. Цель не приснилась. В голове засело только наставление Виктора Степановича Черномырдина о том, что переговоры с молдавской стороной необходимо вести до обеда, поскольку после него клонит в сон, и можно в сонном состоянии пойти на неоправданные территориальные уступки. А Кишинёв мне понравился. Красивый город. Там был большой замок, выкрашенный красной краской, с башенками и скворечниками, торчащими из каждого окна. И ещё много разных красивых белых зданий с колоннами и без. Народу, правда, на улицах было очень много. Ну это понятно, думал я во сне. Маленькая страна — не все помещаются в домах. Ещё я там видел строящийся дом правительства. Вернее, домик, вроде дачного. Комнатки на две. Ну это понятно, думал я во сне. Маленькая страна — в правительстве всего три человека. Домик был, честно говоря, кривоват. Окна не закрывались. Ну это понятно, думал я во сне. Строили-то… Нехорошо, конечно, так думать. Но у меня с политкорректностью и наяву бывают проблемы, а уж во сне… Второй день я хожу и думаю — за каким хреном в мой сон припёрся Лужков? Кто позвал старика Батурина?! Я не читаю газет и не смотрю по телевизору последних известий. Я никогда его не встречал. С Черномырдиным встречался, а с Лужковым никогда. Зачем он хотел пожать мою руку? Зачем улыбался мне румяной и поджаристой лысиной? А Кишинёв мне зачем приснился? Вот в детстве мне снился Лондон. Я очень хотел туда попасть. Но в Кишинёв… Все мои знания о Молдавии почерпнуты из этикеток к коньяку «Белый аист». Нет, я не пил его на ночь. Я вообще пил его очень давно, он оказался палёным, и с тех пор мы с ним рассорились. Между прочим, всё, о чем я рассказал, — чистая правда. Ни словечка не приврал. Меня интересует только одно — к кому надо обратиться, чтобы забрали из моих снов Лужкова. Насовсем. А Кишинёв… пусть будет. Куда ж его денешь. Пристроить в другой сон целый город — это такая задача, такая задача…

* * *

В Москве уюта нет. То есть он есть, к примеру, в телевизионных заставках между передачами. Когда показывают проспекты, бульвары и московских окон негасимый свет. Там, внутри, и люстра хрустальная в столовой, и вся семья пьёт чай с тортом «сливочное полено», и любовь… Голубой — только огонёк. А снаружи телевизора уюта никакого. Снаружи… как будто пробило двенадцать надо всем этим содомом и геморроем, и все чудесные кареты превратились в тыквы хонд, фордов и мерседесов; все кучеры и форейторы — в мордатых шофёров и охранников, а все прекрасные платья и хрустальные туфельки — в безобразные лохмотья от гуччи и юдашкина. А принцессы… Их почти не увидишь, даже в метро. А ещё лет двадцать назад, не говоря о двадцать пять, на перроне одной станции «Новослободская» можно было насчитать штук десять принцесс. Это крупных. А уж мелких-то, мелких, которых двумя руками можно было трёх обнять и на четвёртую глаз положить… И в каждом обувном магазине имелась пустая полка с хрустальными туфельками. Они были нарасхват, их никогда не было в продаже, и все записывались в очередь или доставали по большому знакомству, потому что по малому можно было достать только шпроты или суповой набор. А теперь хоть туфельки, хоть, не про нас будь сказано, гроб хрустальный, полный шпрот, — всё есть, только купи. Принцесс нет. Сколько принцев так и вышло на пенсию, стало ветеранами труда, а принцессу… А вам всё уют подавай. Да пропади он пропадом, этот уют. Можно подумать, что его только в Москве и нет.

* * *

Проезжая по южному Тушино, видел развлекательный центр, который назывался «День сурка». Небогатая, должно быть, там программа. Вообще же удивляет в столице мания величия некоторых районов. Есть северное Чертаново и южное Медведково. Есть северное Дегунино. Есть и южное. Я сам видел огромные буквы на стенах пограничных дегунинских башен. Наверняка есть и западное с восточным. А может, даже и верхнее с нижним. У моего папы была любимая присказка: «В мире есть три столицы: Москва, Париж и Луховицы». Он не знал про Дегунино.

* * *

В метро подавляющее угнетающее удавляющее большинство читает мобильные телефоны и кроссворды. Это по утрам. Вечером они же читают упаковки колготок, чипсы, косметику, схему московского метрополитена, этикетки на собственной одежде, пиве и перечитывают мобильные телефоны. Из тех, кто читает газеты, больше всего читающих «Советский спорт». Обычно это толстые, обрюзгшие молодые мужики. Их жёны читают любовные романы, поскольку всегда засыпают раньше, чем кончается раунд, забег или заплыв. Мужики постарше и командировочные читают московских комсомольцев и комсомолок. На днях видел заголовок в комсомольце: «Инкассатор пугал детей голым торсом». Ну да. Страус пугал воробьёв голыми яйцами. Из тех, кто читает религиозную литературу, почти никто не читает Библию — все больше об откровениях разных адвентистов выходного дня. Некоторые, которые недавно научились читать, так сильно шевелят губами во сне, что маньяков маленьких детей, которые любят смотреть на всё, что шевелится, лучше напротив не сажать. Многие из тех, кто при галстуках и в костюмах офисного планктона, сосредоточенно смотрят в свои наладонники. Тычут в них палочками. Я заглядывал им через плечо — там пасьянсы. Что касается специальной литературы — то это либо учебники бухучета, либо гражданские кодексы, переходящие в уголовные. Однажды я видел девушку, спящую над книгой по анатомии. Там был нарисован глаз. Он был полуприкрыт. Тоже, поди, задремал. Читающих фантастику легко вычислить по голым бабам на обложках — баба с сиськами бластером, баба с сиськами верхом на драконе, баба с сиськами сама по себе. Гламурные журналы почему-то открываются у девушек на тех страницах, на которых написано о том, как удовлетворить мужчину читающего советский спорт или самой достичь оргазма, а то и двух. Зачем им два? За двумя-то погонишься — ни одного и не приснится. Те, кому не приснилось, с вожделением рассматривают кулинарные картинки. Теперь без фотографий шашлыков и пирожных тирамису не обходятся даже учебники по высшей математике. Впрочем, последние всё равно никто не читает.

* * *

Утром по дороге к метро, если глаза открываю, всегда смотрю на прохожих. Вон девчонка, вся распахнутая, с пупырышками величиной с перевёрнутый пупок на синем от утреннего холода животе, летит, улыбаясь, в школу. Кто-то её там ждёт. А учитель биологии, нестарый и крепкий ещё мужчина, думает, что он-то и ждет. Дурак старый. Её завуч ждет. И не одну, а с родителями.

Вон дама идёт такого неопределённого возраста, что сам Гейзенберг со своим принципом не смог бы его определить. У дамы пальцы в серебряных кольцах — из тех, что недорого, но со вкусом. Она курит тонкую, нервную сигарету и смотрит таким взглядом, о котором поэт сказал — из-под опущенных ресниц угрюмый, тусклый огнь желанья похмелья.

Вон собачка бежит. Знакомая продавщица из колбасной палатки ей вчера, по секрету от Жучки и Шарика, сказала, что сегодня завезут молочные сосиски и куриные потроха. Надо успеть к разгрузке.

Вон мужичок спешит к метро. Брючки до щиколоток, дипломат из кожи игрушечного крокодила. По телефону говорит:

— Я вам уже второй раз звоню. Мне время дорого. Что значит перезвоните по возможности? Обяза… А вы как думали? Так директору и передайте. Да…

Мужичок отрывает руку с телефоном от уха, подносит к носу, ковыряется там на скорую руку и продолжает:

— …Он думает, что мы тут хуйнёй занимаемся, а у нас серьезный бизнес, между прочим…

И тут мы все подходим к метро. Двери осторожно закрываются.

* * *

Вчера ходили с дочерью в столичный Дом музыки. Аккурат на открытие сезона. Дирижировал сам Спиваков. Для начала была увертюра к «Тангейзеру». Ну это номер беспроигрышный. Когда было мощное финальное тутти и когда не только мы в креслах, а и самые кресла задрожали от восторга, мне вдруг показалось, что маэстро просто машет руками в экстазе. От полноты, так сказать, чувств. То есть, ежели в начале или в середине — было видно, как он направляет оркестр вправо или влево, но вот в конце…. Но я его не осуждаю. Любой бы на его месте не удержался, дирижируя такой волшебной музыкой. А насчёт кресел я приврал, каюсь. Не задрожали они. А должны бы! Чего-то не хватало оркестру. У Спивакова всего было в избытке, а у оркестра нет. Не знаю чего. Техника замечательная, а экстаза не было. Борозду они вспахали идеально, по линеечке, но, увы, неглубоко. На мой, конечно, дилетантский взгляд.

Потом был Стравинский. Тут мне сказать нечего — в музыке Стравинского я разбираюсь, как некошерное животное в цитрусовых. Хотя хор был хорош. Хористки однозначно лучше смотрелись, чем скрипачки в оркестре. И моложе, и румянее, и когда набирали в груди побольше воздуха, чтобы… так у меня даже дыхание перехватывало, да.

Во втором отделении, после антракта с пирожными и бутербродами с сёмгой, исполняли симфоническую поэму Шостаковича «Казнь Степана Разина». Музыка, конечно, гениальная, но слова… Евтушенко. Я слушал и представлял себе, как тогда, ещё давно, Дмитрий Дмитриевич музыку сочинил и устал, прилёг отдохнуть. Даже заснул. А может, жена его обедать позвала или вовсе Хренников отправил в творческую командировку на какую-нибудь ударную стройку, а готовая партитура так и осталась лежать в кабинете без присмотра. И тут поэт Евтушенко влез в кабинет через форточку и воровским манером приписал к ней свою, с позволения сказать, поэму. Потом-то Дмитрий Дмитриевич вернулся — глядь, а уже партитура со словами. Вот как концертный фрак со следами от пшённой каши. Но Шостакович был человек добрый и скандалов не любил. Чёрт с ним, думает. Всё равно оперные певцы поют так, что и не разобрать ничего. Как-нибудь потом засохнут эти слова и отвалятся. И тут же написал ещё много разного и замечательного. Ну а на бис исполнили волшебное адажио Шнитке. Я-то не большой знаток Шнитке. Можно сказать, что большой незнаток. Слышал, так, обрывки какие-то. Музыкальный, я извиняюсь, верлибр. Поэтому, как Владимир Теодорович произнёс — Шнитке, так мне сразу в гардероб за вещами и захотелось. Хорошо, что дочь удержала. Мы потом хлопали, хлопали — аж ладони отбили, но больше уж ничего нам не обломилось прекрасного. Дочь мне сказала, что уходить ей не хочется. Да и я бы остался, но денег на буфет у меня больше не было, да и закрылся он.

А по поводу исполнения на бис вспомнилась мне вот какая история. Когда дочь и сын были маленькие — сын пошёл в первый класс, а дочь была в приготовительном, повёл я их на концерт Вивальди. Супруга меня предупреждала, что добром это не кончится, но я не послушался. Взял конфет, подзатыльников, и мы пошли. Я сидел между ними, как буфер. Там, за моей спиной, шла война. Они щипались, показывали друг другу кукиши, плевались и говорили шипящим шёпотом слова, от которых мне хотелось провалить детей сквозь землю и самому провалиться вслед за ними. Вивальди их интересовал, как снег юрского периода, если бы он тогда падал. Но до конца мы досидели. Все стали хлопать и даже устроили оркестру овацию. Начались бисы. Сначала исполнили одну вещь, потом другую. А мы все продолжали хлопать. Не все, конечно. По крайней мере, двое не хлопали. Тут сын стал дёргать меня за рукав и кричать сквозь шум аплодисментов: «Папа, да прекрати же ты хлопать! Неужели ты не понимаешь — если сейчас же не перестать хлопать, то они не уйдут, а исполнят ещё что-нибудь».

Осенью того же года мы отдали их в музыкальную школу.

* * *

Еду утром на Канары работу. Места не досталось — стою. Мне сверху видно, что читают Достоевского и Гоголя, как обычно, глянцевую хуйню хуйню. Такой духлесс от этих журналов стоит… Вдруг вижу — женщина одна в книгу смотрит. И написано там «Глава XXVII Немного философии». Э, — думаю, — не все так плохо, как хотелось бы. Шею вытянул, глаза прищурил и читаю то, что под заголовком мелкими буквами. А под ним… «Рок проснулся от удара кулаком в лицо. Перед ним стоял запыхавшийся Майк. Он был весь в поту». Такая вот философия. Еще хорошо, что ее немного.

* * *

Две подружки лет двадцати. Одна говорит другой тонким и протяжным, как проволока, голосом:

— Я хочу вечером просто смыть косметику и просто лечь спать. С кем это сделать-то?!

* * *

На территории научного центра, в одном из корпусов которого квартирует наша контора, есть машина времени. Ну не то чтобы совсем машина, на которой хоть к динозаврам, а попроще — прокатиться можно лет на двадцать пять или даже тридцать назад. Называется она — столовая. Я туда хожу, когда забываю взять из дому обед. Там всё как тогда. И еда, и посетители, и повара, и уборщицы. Посетители и повара, правда, здорово состарились. На столах стоят бумажные салфетки в стаканах, но не целиком, а разрезанные на треугольнички. Я посчитал — из одной салфетки можно вырезать восемь таких треугольничков. Ещё стоит потемневшая сверху, в открытых майонезных банках, горчица или хрен. И гжельские солонки, в которые, при случае, можно макнуть с размаху яйца. Теперь уж не запрещают. Недавно я взял на второе бифштекс с яйцом. Он был точно такой же, как и во времена моей молодости — немного зеленоватый и мокрый. Ещё бы — столько лет прошло. Позеленеешь тут. Есть я его не стал, но поковырял алюминиевой гнутой вилкой. Повспоминал… Когда я был студентом, мы с моим другом Женькой часто ходили обедать в блинную у белорусского вокзала. Там подавали такие бифштексы. То есть, конечно, никто не подавал, а надо было отстоять за ними длинную очередь с подносами, которых на всех ещё и не хватало. Самое приятное в этой забегаловке было в самом конце, в гардеробе. Старик-гардеробщик с такими, как мы, само собой, не церемонился — кивком головы покажет — иди, сам одевайся. И снова газету свою читать. Но если дашь ему гривенник, а лучше два, то он подавал тебе твое старое пальто с давно оторванной вешалкой и помогал одеться. Мало того — ещё и разглаживал своей морщинистой лапкой воображаемые складки на спине. Вот заради этого разглаживания мы с Женькой и ходили туда. Нам казалось… мы воображали… всякую ерунду, которую воображают студенты, у которых нет денег на приличный ресторан. Но вернёмся к столовой научного центра. Из примет нового на полке буфета стоит коробка с шампанским Moet & Shandon. Как она сюда забрела — ума не приложу. Я подозреваю, что это просто пустая коробка. Буфет торгует ватрушками и пирожками с капустой к чаю в гранёных стаканах из огромного электрического самовара. Или к бледно-жёлтому компоту из сухофруктов. Да… К чему я затеял весь этот разговор про машину времени? Уж и сам не помню… Нет, вспомнил! Верните молодость! Верните, суки! Я готов землю бифштексы с яйцом эти есть — только верните.

* * *

Большинство москвичек, из тех, которые ездят в метро на работу и с нее, живут со знаменитыми актерами, певцами или спортсменами. Или с миллионерами. У них собственные особняки и украшения от Картье. Одежда от Гуччи. И дети их учатся в разных гарвардах и оксфордах. Отдыхают они с семьями на Багамах и на новогодние каникулы непременно в Париж летают. Нет, конечно, и у них есть проблемы.

Кремов от морщин теперь просто море, а какой выбрать — кто ж его знает. Или волосы станут сухими и безжизненными. А то и муж охладеет. Начнёт по ночам рисунки на обоях рассматривать. Или клуб футбольный купит и укатит с ним на чемпионат какой-нибудь. И Ромкой звали. Тут уж надо вовсю выкручиваться. Пойти с ним в дорогой ресторан и в прозрачном с кружевами при свечах ему незабываемое показать. А потом, после ночи страсти, ещё сонной, зевающей, захлопнуть «Космополитен» или «Вог» и выйти на «Автозаводской». А может, и на «Шоссе Энтузиастов». И пойти к проходной электрод ного завода. Или к ларьку с колбасой черкизовского мясокомбината.

* * *

Возле станции метро «Университет» был настигнут девушкой с микрофоном и юношей с телекамерой. Я стоял, никого не трогал и доедал какую-то ерунду из тех, что продают у нас в ларьках возле метро. Девушка придвинула мне к самому рту микрофон, да так, что я его от неожиданности чуть не укусил, и сказала:

— Мужчина, передайте кому-нибудь привет.

Я растерялся и от этой растерянности передал привет Путину. Девушка тоже растерялась от моего привета. Я ей и говорю:

— Все мои знакомые и так уже с приветами. У кого побольше, а у кого поменьше. Есть и те, у которых привет совсем маленький, почти незаметный, но он есть. Им мой привет без надобности. А вот президенту, поди, никто привет не передаст. Пусть и он будет передаст с приветом. Мне даже будет приятно, что с моим.

Девушка повернулась к юноше с телекамерой и спросила:

— Сереж, ты этого… заснял? Правда, что ли?! Пошли отсюда.

И они быстро ушли. А я остался доедать то ли сосиску с кетчупом и горчицей, то ли чебурек с яйцом, то ли шаурму. Точно не помню.[4]

* * *

Вчера вдруг страшно захотелось выпить почитать какую-нибудь книжку. Не то чтобы совсем вдруг, но до этого терпел, и ничего, а тут вот припёрло. Ну и прямиком в книжный. Стою, стало быть, в очереди, среди таких же книголюбов. Большая очередь. Стоим тихо — кто читает обложки на полках, кто трудовую копейку из дыр в карманах выуживает, а одна молодая пара так и вовсе друг дружке пересохшие губы языком облизывает. И тут слышу шум и ругань вдалеке, в районе кассы. Оказывается, бабка какая-то шумит. По виду бабки… хорошего ничего не скажешь. Завсегдатай этого книжного. Видимо, просит в кредит у продавщицы. А та не даёт. Кредит-то у бабки просрочен, а те векселя юкоса и Международного валютного фонда, что она предлагает в обеспечение покупки, магазин не принимает. Продавщица нервничает, посылает бабку на хер просит бабку как человека покинуть помещение на хер. Бабка, однако, не сдаётся. Да и кто бы сдался, когда с самого утра внутри последний день Помпеи. И тогда продавщица вызывает охранника. И он выплывает из подсобки, точно крейсер или даже авианосец, в чёрном костюме и галстуке, играя такими мускулами, которые у нас, обычных людей, встречаются, может, у одного на тысячу. Да и те недоразвитые. Подходит он к бабке, двумя пальцами берет за рукав и, воротя нос в сторону, начинает выводить её на улицу. А бабка точно к полу приросла. Охранник уж её и в спину стал подталкивать, а она ни с места. Он на неё шипеть — мол, выходи скорее, заколебала уже всех. И по всему видно, что охранника сейчас стошнит от бабки. Еле-еле он сдерживается. Тут бабка и говорит ему: «Выйду я, выйду, не толкайся. На бутылку-то дай — я и выйду». Охранник аж поперхнулся. «Вали, — говорит, — бабка, по-хорошему. Последний раз прошу. Я тебе сейчас дам, но не на бутылку, а по шее». А бабка к нему подошла поближе и выдохнула перегаром духами и туманами: «Не хошь на бутылку — дай тогда поцеловать тебя. Взасос». И слюну, которая у неё по подбородку текла, втянула шумно. И улыбнулась ласково всеми своими двумя гнилыми зубами. И побледневший враз охранник, худого слова не говоря, достал из кармана полсотни рублей и дал ей. И она ушла. Дверью не хлопала. Там дверь с механизмом таким, что им и не хлопнешь. А может, и зря он так откупился. Встречаются же заколдованные алкоголики принцессы. Редко, но встречаются. Они бы поцеловались, и она…

* * *

Шел домой, с работы, точно молодой. Нет, не в припрыжку, а с наушниками в ушах. Слушал джаз. Мне пел прямо в голову черного бархата ночной женский голос… нет, не ночной, а нуаровый. Пел про опавшие осенние листья, по которым я шел. Про вечерние темно-синие оранжевые улицы. Мимо меня брели немые прохожие, бежали немые собаки, ехали немые машины, немые нищие просили немое подаяние и какой-то небритый гражданин беззвучно спал блевал без задних ног на увядшую клумбу. А я шел… даже не шел, а плыл по реке голоса этой женщины. В этом была какая-то кинематографическая отстраненность и остраненность. Вот как в последних кадрах «Семнадцати мгновений весны» Штирлиц идет по городу, задумчиво курит и не думает о мгновеньях свысока. Усталый, загадочный и невообразимо прекрасный. И я достал из кармана кожаные перчатки, но не надел их, а взял в левую руку, а в правую взял сигарету, задумчиво закурил ее и представил себя Штирлицем. Минуты две представлял и… вдруг понял, что с рюкзаком на спине я таки похож на него, но на него из анекдота про Штирлица и парашют, который волочился у разведчика за спиной. Я вытащил наушники, выбрался на берег волшебного голоса и там, на берегу, в облупленном ларьке, купил себе пива.

* * *

Утром в переходе с «Новослободской» на «Менделеевскую» сотни и сотни людей, ещё в масках последних снов, плотной толпой, покачиваясь из стороны в сторону, мелкими шагами продвигаются к эскалатору. Поверх толпы диктор бодро спрашивает из Левитанского, «что происходит на свете», в то время как ты чувствуешь себя пинкфлойдовским последним кирпичом в крепостной стене этого города, в котором тишина только матросская. А другой и нет.

* * *

Вот мальчик лет пяти с пистолетом в одной руке и отцом в другой. Вот старушка с трехлитровой банкой, в которой сидят два хомячка. Вот цена одного хомячка — сто рублей. Вот мужчина протягивает старушке деньги, и у ребенка от скоропостижно наступившего счастья открывается рот и выпадает из ослабевшей руки оружие. Старушка ловко достает купленного хомячка и сажает в обрезанный сверху картонный пакет из-под кефира «Домик в деревне», защипывает большой скрепкой и протягивает мальчику. Немой от восторга мальчик осторожно подносит пакет к уху. ШУРШИТ!

* * *

Ближе к ночи на станции «Чистые пруды» прозрачным, невесомым детским голосом пела романс «Отвори потихоньку калитку» седая измождённая старуха. Она пела и держала красными, узловатыми руками раскрытый для подаяний полиэтиленовый пакет.

Уж и поезд подошел к «Красным воротам», а все было слышно «не забудь потемнее накидку»…

* * *

Говорят, что человек перестаёт чувствовать себя иностранцем, когда его начинают спрашивать прохожие о том, как пройти, к примеру, в библиотеку. Москвы, конечно, это не касается. Тут все спрашивают всех, и никто не знает, как пройти или проехать. Тем более в библиотеку. Здесь понаехали даже кошки с собаками. Зато почти все знают, как протолкаться. Но не расскажут. Я не знаю, как в Москве перестают быть иностранцами[5]. Нет, если ты олигарх, депутат или министр — всё просто. Купил себе немного Москвы и стал своим. Среди таких же москвичей. А если не купил? Не хватило трёх рублей, и не купил. Сосисок полкило, хлеба, шпрот и чая в пакетиках купил, а Москвы — нет. Тогда как? А не знаю.

Вот я ехал сегодня в метро и заснул. Я всегда засыпаю после «Кольцевой». На «Проспекте Мира» ещё книжку читаю, а на «Рижской» уже сплю без задних ног. Хоть бы и стоя. Сегодня, правда, спал сидя. С книжкой в руках и очками на носу. И где-то на «Алексеевской» разбудил меня пьяненький мужичок, который качался надо мной, держась за поручень. Разбудил и говорит: «Ну ладно, пойду я. Приехал. Ты сам-то как? Дойдёшь?» И тут же вышел, не дожидаясь моего ответа. А я вдруг понял… Или мне показалось… Не знаю почему.

Нет, я никогда не буду москвичом. Да и без надобности мне. Но, видимо, это происходит — если происходит — помимо нашей воли. Москва нас не спрашивает.

* * *

Мрачнее шоссе Энтузиастов только вестибюль станции метро «Шоссе Энтузиастов». Тусклый свет, мрачные, нависшие своды, арки, точно надбровные дуги питекантропа, мозолистые пролетарские кулаки, цепи, винтовки, штыки, торчащие из стен. На одной из стен висит большая бронзовая плита, на которой изображена пылающая в огне дворянская усадьба. К ней, точно змеи к Лаокоону, тянутся крестьянские вилы, топоры и косы.

Говорят, что ещё несколько лет назад каждую ночь, ровно в двенадцать, эта плита со страшным скрежетом отодвигалась, и из чёрного провала появлялся опутанный электрическими кабелями и паутиной призрак Чернышевского и громовым голосом звал Русь к топору. То ли так архитектор задумал, то ли оно само получилось — теперь уж никто не вспомнит. Уборщицы и милиционеры Чернышевского сначала боялись, а потом привыкли. Стали уборщицы бегать за ним по перрону и кричать: «Гаври-лы-ы-ыч…» Он подойдет, поздоровается. А они, дурищи, давай тыкать его шваброй под рёбра — чтоб рассыпался на мелкие косточки и пенсне. Звон им нравился, с которым он рассыпался. Ну он раз рассыплется, два рассыплется — да кто ж это каждый день терпеть станет? Мало того — милиционеры завели моду у Гаврилыча регистрацию проверять. Он, конечно, сначала питерским прикидывался, но и те не лычками сержантскими шиты — пробили по компьютеру и выяснили, что саратовский. Сколько у него было ассигнаций, мелочи серебряной — всё им отдал, чтоб отстали. Как же, отстанут они. Помыкался он, помыкался и перестал приходить.

Потом его на «Марксистской» видели. Но там он не поладил с самим Бородой. Так разругались, что однажды, когда Борода, как обычно, в полночь загудел своё «Пролетарии всех стран…» — Гаврилыч и закончил: «Идите на хер!» После этаких-то рифм пришлось ему и с «Марксистской» уходить. А куда, спрашивается, идти? На «Третьяковской», «Тургеневской» или «Чеховской» — его в гробу видали. Сунулся было на «Кропоткинскую» — и там не ужился. На «Площадь Революции», к пролетариям с наганами и собаками? И самому не охота. Какое-то время продержался на «Площади Ильича». Но совсем недолго. Ильич-то, он какой? Он добрый только с детьми. Особенно с невинно убиенными. А так-то ему слова поперёк не скажи — укартавит. Гаврилыч на него обижался страшно. Слова ильичёвы про свою книжку вспоминал, стыдил. И в глаза бы плюнул, если бы призраки плеваться могли. А хоть бы и плюнул — тому всё божья роса. У Ильича вообще два любимых слова было — интеллигенция и говно. Потому как оба без буквы «р». Вот он их всё время и выкрикивал на разные лады. И выходило у него, что Гаврилыч… А потом и вовсе стал выпроваживать. Дескать, я звала не навсегда, и сегодня не среда. Свинья, да и только. И Гаврилыч ушёл.

За Кольцевую линию ему не хотелось. Все эти «Пионерские», «Электрозаводские», «Красногвардейские»… Чёрт знает, чего от них ожидать. В «Царицыно» тоже не пойдёшь. Там тоже не забыли. И стал Гаврилыч бомжевать по разным станциям. Одну ночь на «Цветном бульваре», вторую на «Арбатской», а третью и вовсе на «Парке Культуры». Долго ли, коротко ли — попал он таким манером на «Лубянку».

С тех самых пор никто его и не видал.

* * *

Третьего дня стою я в очереди за какими-то макаронами или колбасой. Рядом со мной бабка. В толстых очках, за которыми буравчики. Стоит и этими буравчиками прилавок сверлит. Буквально до дыр. А за прилавком селёдки разложены. И бабка так на них смотрит, что селёдки не знают, куда глаза свои солёные девать. Тут как раз её очередь подошла. Продавщица ей и говорит:

— Ба, а ба! Тебе чего?

Молчит бабка. На селёдок безотрывно смотрит и губами шевелит. Может, даже и разговаривает с ними. Ну с третьего раза докричалась продавщица. Бабка шевелить губами перестала, за седой ус себя подёргала и отвечает продавщице:

— Выбери мне, дочка, селёдочку. Но так, чтобы малого с молокой, а не девку с икрой.

Продавщица тут и рот раскрыла. И этим раскрытым ртом ей начала отвечать:

— Ба, да ты охре… я тебе гинеколог, что ли…

А потом почесала в светлой от мелирования голове наманикюренным пальцем, быстро достала селёдку, положила на весы и сказала:

— Самый что ни на есть малый. С такой молокой… Но ты зря, ба, в малого упёрлась. Девки у нас сегодня с чёрной икрой. Специальный, блин, посол.

* * *

Вчера поздно вечером вышел из метро — темнота, ветер и дождь проливной. Смотрю, под дождём старушка стоит в древнем плаще-болонье. Она меня тоже приметила и тянет ко мне букетик чего-то зелёного и мокрого. И предлагает его купить тем самым голосом, каким говорят: «Молодой человек — купите девушке букетик». Пригляделся я к букетику — а это пучок петрушки. Уже и желтизной тронутый. Такой же, стало быть, букетик, как я — молодой человек. А как не купить? Не стоять же бабке до утра с этой петрушкой. Дал я ей червонец и, не прикасаясь к петрушке, пошёл своей дорогой. Шагов через десять оглядываюсь, а она смотрит мне в спину и зелень свою протягивает. Вот как колхозница тянет свой серп вслед убегающему рабочему. У меня штаны от дождя чуть насквозь не промокли. Бывают такие старушки — только с виду старушки. А приглядишься — самые что ни на есть мойры. Возьмёшь у неё обычную петрушку, и такая петрушка начнётся… Дурак — всего червонец дал. Что этот червонец — тьфу, не деньги. Разве им откупишься? Да и чем откупишься…

* * *

Если сесть на прогулочный теплоход «Император», который на самом деле старая двухпалубная калоша облупленного красного цвета, ползущая от Северного Речного вокзала в сторону Химкинского водохранилища и обратно с пивом, чипсами, водкой и пассажирами, не знающими, куда себя деть в выходной день, то поначалу проплываешь мимо гор песка и щебёнки на причалах и огромных железных цапель портовых кранов; потом мимо буксиров и старых посудин с оторванными именами, уткнувшихся от стыда в берег; потом мимо гор мусора на пляжах и пивных шатров с эмблемами «сибирских корон» и «клинского»; мимо пьющих отдыхающих в прибрежных кустах москвичей, думающих, что они проводят выходные на природе; мимо шумных, разноцветных детей, бегущих вдоль берега за всем, что плывёт, и машущих руками и ногами от полноты чувств… и в тот самый момент, когда «Император», кряхтя и скрипя, разворачивается, чтобы идти обратно, к вокзалу, взору откроется написанное огромными белыми буквами на каменной облицовке берега: «Хуй вам».

* * *

В аптеке передо мной в очереди стоят двое немолодых, небритых и нетрезвых мужчин. Подошли они к окошечку, и тот, который более нетрезвый, чем небритый, говорит провизору:

— Девушка… Мне бы лекарство от ран… трын… кран… твою мать! Как же оно называется-то?!

Девушка недоумённо молчит. И тут второй мужчина, который менее молодой, чем нетрезвый, вступает в разговор:

— Ну что ты, девка, стоишь-то, рот разинув. Давай, помогай человеку!

Девушка раскрывает рот и… закрывает его. Стоящая неподалёку пожилая женщина в пожилой нутриевой шубе говорит:

— Небось, от ран ему надо. Говорит же — от ран!

— От душевных, — говорит второй мужчина. — Они у него горят. Как трубы. Правда, Сань?

Саня обводит мутным взором всех нас и опять заводит своё:

— Трын… крын… А! Вспомнил! Такая херня в чёрном тюбике!

Пожилая нутриевая шуба радостно восклицает:

— Ну это другой разговор! Девушка, ему мазь нужна. Дайте ему мазь.

Немного подумав, добавляет:

— Или зубную пасту.

— Раны замазывать, — говорю я.

Провизор открывает рот, но продолжает молчать. Все нервничают и начинают играть в поле чудес лекарств, периодически обращаясь к первому мужчине с просьбами открыть букву или даже всё слово. Мужчина, однако, равнодушен к просьбам. И вдруг его прорывает. Он поворачивается к своему спутнику и говорит:

— Коль, ну их всех на! Пошли пива попьем.

Они разворачиваются и выходят из аптеки.

Мы постояли-постояли, а потом стали покупать то, за чем пришли. Не успел я расплатиться за свои капли от насморка, как широко распахнулась дверь и давешний Саня, уже с банкой пива в руке, закричал с порога:

— От радикулита, мать вашу за ногу!

Радикулит его, конечно, мучил, поскольку после этих слов он упал на руки Коли, стоявшего за его спиной.

* * *

В подземном переходе была распродажа. Щуплый мужичок с глазами, носом, лицом и даже шапкой кавказской национальности распродавал ананасы, веники и мочалки. Мужичку было холодно, он синел щетиной и тонко кричал: «Распрода-а-а-ажа». Но я купил слойку с абрикосовым повидлом. Не всё то золото, что блестело у него в зубах ананас или веник. Потом эскалатор. Стоял на нем справа. А раньше… раньше так пробегал налево слева… На перроне валялась бесхозная табличка с известным обращением к нам, едущим с работы и на неё: «Люди добрые, помогите на…». Кто-то, значит, обронил, переходя из вагона в вагон. Я уже многих узнаю в лицо в своем вагоне. Даже гейшу на обложке толстой книжки, которую уже третью неделю подряд читает солидная дама с толстыми губами. Такие встретить можно, но вообразить нельзя. Она читает и жуёт, жуёт губами — да так, что мне вдруг вспоминаются те самые мельницы, которые «мелют медленно, но пережёвывают всё». В нашем вагоне почти нет детей. Только девочка лет шести в розовой вязаной шапке с заячьими ушами и школьник со школьницей, слушающие один плеер на двоих. У них наушники в крайних ушах, а ближними они прижимаются друг к другу. Однажды школьники неделю не возвращались в наш вагон. Мы разное думали. Мужчина с усами сказал, что у них, наверное, размолвка. Одна девушка предположила, что между ними даже разрыв, и теперь они разбежались по разным вагонам навсегда. Может быть, даже на месяц. А старушка с клетчатой сумкой сказала: «Давайте думать про них хорошее. Они просто заболели или у них каникулы. Вернутся, никуда не денутся». У нас вообще-то хороший вагон, один из лучших на зелёной ветке. У нас по полу не катаются пивные бутылки. И мы всегда возвращаемся. Кто к вечеру, а кто и к утру, из командировок и отпусков — всегда возвращаемся. Без таких вагонов, как наш, ветка может засохнуть. А в других вагонах разное случается. Бывает, что и перебегают из вагона в вагон. Бывает, что и вовсе пересаживаются на трамвай или троллейбус, но таких находят и возвращают. Всегда. Потому что мы в ответе за тех, кого станция «Баррикадная» или «Алтуфьево». Или «Смоленская».

* * *

Днем с огнем теперь русскую кухню в московском ресторане не найти. А уж вечером и ночью скорее обнаружишь неодетую официантку у себя в тарелке, чем настоящие щи из квашеной капусты. Спросишь, к примеру, карасей жареных в сметане — принесут сусей с зеленым японским хреном на деревянной подставке. Спросишь расстегай — принесут хачапури. Вот и мне принесли вместо упругого холодца шах-кебаб из телятины. Нет, по виду он был самый настоящий шах — вокруг него на тонком, точно нанотехнологами испеченном лаваше нарядной свитой лежали кольца белого и фиолетового лука, зернышки граната и немного пожелтевшие листики кинзы, что понять можно — все же конец сентября на дворе. Внутри мелкорубленое мясо, болгарский перец, специи и зелень. Но… жестковат. Так жестковат, что даже разрезал я его с трудом. Хотел я было крикнуть: «Человек!» — чтобы отдать ему этот шах-кебаб — пусть отнесет на кухню, а уж там они его сжуют как-нибудь после работы с товарищами, но на такой крик теперь и на улице мало кто откликнется, а в ресторане тем более. И стал я есть этот кебаб сам. Глаза, как известно, страшат, а зубы, ежели их наточить на официанта и повара — знай себе жуют. Когда я уже доедал этот самый шах-кебаб, еле ворочая языком от усталости, а не от водки «Престольная», из воздуха матери… материться в присутственном месте я себе не позволяю. Но когда матери… ализовавшийся официант, тоном, которым спрашивают о здоровье горячо любимой тещи, спросил меня: «Ну как вам? Язык проглотили или он вас еще до Киева доведет?», — я не выдержал и похвалил лук, гранатовые зернышки и даже листики кинзы, но не шах-кебаб. Про него я высказался в том смысле, что он не только не шах, но даже не его визирь. Погонщик верблюдов, а не шах. Даже разрезать такой кебаб… Тут халдей всплеснул пухлыми ручками и восклинул:

— Что же вы молчали! Мы бы вам немедленно заменили блюдо принесли острый ножик!

Вот сижу я дома, а вокруг меня на тарелках и тарелочках не суси, не кебабы и не хачапури, а самая обычная малосольная селедочка с лучком, рыжики на смородиновом листочке, помидоры соленые и буханка черного хлеба. Еще и хрен в баночке. Не зеленый узкоглазый японский, а свой, родной до слез соседки. Прижмешь буханку к себе, отрежешь от нее горбушку, наколешь на вилку кусок селедки с колечком лука и… понимаешь, что рук налить водку катастрофически не хватает. Положишь селедку на хлеб, наколешь рыжик на вилку и… опять тоже самое! Еще и помидор лежит неохваченный. А выпустить из рук селедку с лучком на горбушке, рыжик на вилке нет никаких сил. Тогда зовешь жену с тещей, чтобы и помидор, и водка — все было в едином строю и в полной боевой готовности. Вот они приходят, встают, как и положено, у меня за спиной ошую и одесную и начинают препираться — кому держать помидор, а кому рюмку с водкой. А я сижу, мокрый по пояс от слюны и думаю — зачем люди ходят по ресторанам? На кой ляд им этот шах-кебаб? То ли дело — дома. Хоть и нет кебабов, зато сидишь, точно шах и… тут жена с тещей решают, что водки мне на сегодня хватит.

* * *

Две тысячи семнадцатый год. Радиальные отделились от Кольца окончательно. И у каждой линии стало всё своё, независимое — и армия, и флот, и билетики проездные разных цветов. Начальник контрразведки калужско-рижской линии допрашивает лазутчика Кольца, пытавшегося перегрызть питающий электрический кабель:

— Ты ваньку-то не валяй! У тебя под оранжевой формой коричневую майку нашли. Не отопрешься. Говори, где у вас конечная! Говори! Будешь, скотина, со мной в молчанку играть?! А ну-ка, ребята, протащите его через эскалаторные шестеренки еще разок…

* * *

В подземном переходе на Бабушкинской, как выходить на Енисейскую улицу, есть киоск с церковной утварью. Иконы продают, тарелки сувенирные, лампадки и другое разное. Стоит возле этого киоска семейная пара. Немолодые и, судя по всему, уставшие друг от друга. Выбирают икону в подарок. То есть мужчина-то помалкивает, а супруге его не нравится ничего. Эти ей нехороши красками, а те окладами. Муж все выслушивает безропотно, а потом показывает на икону в верхнем ряду и спрашивает: «А может, вот эта? Нет?» На что супруга мгновенно отвечает: «Да ты что! Ты только посмотри на его лицо!»

* * *

Приснилось мне, что мы всё растеряли. Или почти всё. Лет через пятьдесят или даже раньше. Сибирь присоединилась к Южным Курилам. Выбрала удобный момент во время очередных олимпийских пекинских игр и присоединилась, оставив Китай с носом. На Урале вдруг объявился покойный император. Ходит по городам и селам в форме полковника КГБ с двуглавым орлом на одной руке и ручным медведем на короткой цепочке в другой. Смущает народ манифестами. А народ и рад-радехонек — работу побросали и айда краны от трубопроводов откручивать да усадьбы олигархов жечь. Да что Урал — в городе Санкт-Петербурге из флота один петровский ботик остался, и на нем устье Невы обороняют от чухны, которая спит и видит, как влезть в наше европейское окно через форточку и посадить нам управителем праправнучку какого-нибудь Маннергейма. А про Литву с Польшей и говорить не приходится — их крейсер «Марина Мнишек» и большой противолодочный корабль «Самозванец» уже потопили все белорусские лодки-плоскодонки и подошли к берегам Смоленска. Даже и Казахстан с Киргизией на своих маленьких степных кривоколесных автомобильчиках двинул свои лукострелковые корпуса в Поволжье. И только Эстония все никак не может захватить наш Пыталовский район — трамвай, на котором ехала к театру боевых действий их штурмовая дивизия, сошел с рельсов. Короче говоря, со всех сторон блокады кольцо, и Америка нагло смотрит в лицо. А у нас из стратегических запасов только тамбовская картошка-синеглазка, а из оружия — десяток тульских самоваров, из которых сто лет уж никто не стрелял, и неизвестно даже, где у них спусковой крючок.

Погоревали мы, погоревали и решили пойти под руку украинского царя. Стать московской автономией в составе Великой Украины от нашего бывшего Севастополя до пока еще нашего Санкт-Петербурга. Письмо в Раду написали. Небольшое — пару слов, поскольку все остальное позачеркивали. А оттуда к нам в Москву посольство великое направили. Власти народ собрали встречать украинского посла у самого МКАДа. Вышли москвичи… Худые, понурые, в обносках от Версаче. Митрополита подвезли на пароконном мерседесе. Городской голова кепку в ожидании посла снял — и тотчас видно стало, что у него от переживаний вся лысина седая. Тут гаишники как закричат: «Едут!» Впереди — сам посол. Здоровый такой мужик, со щеками цвета борща со сметаною. Усищи длинные — за пояс заткнуты, чтоб по ветру не развевались. Хаммер под ним вороной так и вертит колесом. Остановилось посольство. Сошел посол с хаммера и поздоровался с народом по-английски.

Сейчас видно, что настоящий украинский дипломат — по-русски ни полслова. И вышла самолучшая московская красавица к нему поднести сало с солью из ее девичьих слез на подносе. Откусил посол шмат сала с подносом, прожевал, и подал ему городской голова рушник вышитый, чтоб губы обтереть и закатать. Развернул посол рушник, а на нем… Мама дорогая… Синим по желтому вышито крестиком простое русское слово из трех букв.

И тут посол просыпается в холодном поту. Жена ему: «Витя, Витя! Как же ты кричал во сне… На вот — утри пот с лица». И протягивает ему вышитый рушник. Разворачивает он рушник, чтоб утереться, а на нем…

* * *

Начало десятого утра. У метро стоят двое. Один поправляет здоровье темной жидкостью из зеленой бутылки, а второй смотрит с тоской, как заполошно мечется по морщинистой шее кадык его товарища и высчитывает, сколько останется. Наконец первый отрывается от бутылочного горла и переводит дух так, что проходящая мимо девушка останавливается как вкопанная, делает несколько шагов в сторону и осторожно обходит ядовитое облако стороной.

— Прикинь, Вов, — говорит первый, — времени уже половина седьмого, а я еще без носков. Ну не еб твою мать, а?!

В доказательство своих слов он задирает обе штанины до колен. И напрасно, поскольку на ногах у него сандалии. Впрочем, по цвету они от ног практически не отличаются.

* * *

Они шли по улице Менжинского втроем — мальчик лет четырех, его папа и мама. Мальчик, как это часто бывает, отстал от родителей. Он и вообще хотел идти в другую сторону, что с детьми такого возраста бывает еще чаще, чем отставание. Увещевать его начал папа, по прямому и строгому указанию мамы, которая везла на веревочке божью коровку величиной с собаку. Мальчик папины слова проигнорировал. Тогда мама, женщина, напоминающая формой эту самую божью коровку, только увеличенную в двадцать или даже в двадцать пять раз, обернулась к сыну и крикнула накрашенным, точно жерло действующего вулкана, ртом:

— Стасик! Если тебе она не нужна, то я, думаешь, буду тут из-за нее жопу рвать?! — и в сердцах бросила на землю поводок от коровки.

Ее муж с опаской посмотрел на то, что она собиралась порвать, вздохнул, подобрал веревочку и пошел за сыном, волоча за собой игрушку.

* * *

— Посмотри на себя — одни уши и остались, — тихо и укоризненно сказал мужчина своей спутнице, миниатюрной до такой степени, что ее талию, как музыкальную октаву, можно было обхватить пальцами, — Одни уши…

Он достал из кармана горсть слов, видимо, давно приготовленных, поскольку пришлось с них сдувать налипшие крошки, и принялся губами, с чувством, толком и расстановкой, вкладывать одно за другим ей в ухо, прикрывая другое для верности ладонью.

Не прошло и минуты, как ее ухо стало малиновым, потом клубничным, а местами и вишневым.

* * *

Днем, в воскресенье, на Северном рынке почти никого — москвичи еще на своих дачах, и мысль о том, что надо садиться в машину и ехать в город только начинает сверлить их размягченный шашлыками, вином и свежим воздухом мозг. Торговля не то чтобы не идет — она лениво развалилась на прилавках и не хочет оторвать от них ни шорты за триста не уходи по двести отдам, ни сумки из кожи белорусских крокодилов, ни лакированные туфли из элитных сортов китайских пластмасс. Молодой человек и девушка, торгующие рыболовными снастями в самом дальнем углу рынка, устали ждать покупателей и развлекаются тем, что привязанными к концам удочек бумажными бантиками играют с двумя приблудными черными котятами. Довольны все пятеро. Пятая — крошечная вьетнамка, торгующая за соседним прилавком барсетками крупнее себя. Она во все глаза смотрит на представление и смеется мелким, канареечным смехом. Через какое-то время в закуток забредает разносчица пирожков и горячего чая продавцам. Она присоединяется к игре с котятами. Ее вступительный взнос — две половинки сосиски. Два покрытых с ног до головы черной щетиной грузчика опустили на землю свои коробки и остановились поглазеть на представление. Милиционер, направлявшийся к грузчикам с требованием предъявить свидетельства о регистрации, вдруг останавливается и расплывается не только лицом, но даже животом в улыбке…

Через пять или семь минут молодым людям надоесть играть, котята, объевшись сосиской, забьются под прилавок и заснут, разносчица пойдет дальше предлагать чай и пирожки, милиционер двинется к грузчикам за сторублевыми свидетельствами о регистрации, вьетнамка со страху спрячется в одной из барсеток, а к прилавку с рыболовными снастями подойдет тощий мужик в камуфляже и спросит:

— А почем у вас вот эта удочка из углепластика? Сколько-сколько?! Да за эти бабки я лучше леску к пальцу привяжу.

И помашет перед продавцами заскорузлым негнущимся пальцем. В ответ продавцы посоветуют ему… но все это будет еще нескоро — минут через пять или семь. А пока в этом углу перерыв. Затишье. На Северном рынке без перемен.

* * *

Племянник Андрюша на летние каникулы устроился работать помощником официанта. Моя мама расспрашивает его о работе. Она волнуется. Такая жара, а ребенок должен бегать с тяжелым подносом.

— Не беспокойся, бабушка, — говорит Андрюша, — я работаю на открытой веранде. Там свежий московский воздух и вообще гораздо приятнее, чем в помещении.

— Мама, — невозмутимо замечает сестра, — ему там потому приятнее, что каждую ночь стриптиз.

— Алла, — бледнеет мама, — ребенок там с этими… с этими…

— Мама! Зачем ты пугаешь бабушку? — вмешивается племянник. — Не волнуйся, ба. Она пошутила. Никаких голых женщин там нет. Это гей-клуб.

— Чай остыл. Кому подлить горячего? — заботливо спрашивает зять.

— Спасибо, — отвечает мама. — Лучше я холодным захлебнусь.

* * *

В книжке под названием «Москва разгульная» прочел: «Например, в 1766 году в доме протодиакона кремлевского Успенского собора Петра Андреева жил со своей трехлетней дочкой Александрой Василий Иванов. Любопытные горожане, заплатив 25 копеек, могли войти в дом и увидеть, как малюсенькая Александра играет на гуслях 12 различных музыкальных пьес, «без всякого притом от других указывания». Этого трехгодовалого вундеркинда можно было «также и в дом к себе брать за особую плату», чтобы потешить своих гостей», — и подумал — а и правда, хорошо бы «так и в дом к себе брать за особую плату», но не музыкантов. К тем я могу и сам пойти в гости на какой-нибудь концерт. Брать надо тех, к кому на концерт просто так не попадешь. К примеру, взять в дом депутата. Пусть не взрослого, с мерседесом и такого же размера животом, а маленького, трехлетку, который еще может в трибуне с перепугу обделаться, и у которого еще мандат не ороговел. Пусть он покажет моим гостям разные штуки депутатские — чем бабы голосуют, как Грызлов усами шевелит или как коммунистов игнорируют. Можно и не депутата, а космонавта. Ведь со смеху помрешь, когда увидишь как они там, в невесомости, кувыркаются и как их тошнит во все стороны. А интереснее всего олигарха брать — у этих такая концертная программа… Правда, для некоторых номеров надо брать двоих, чтобы показать как они нефть качают или блондинками меряются. Я б и самого пригласил… Не самого-самого, а самого. Вот этот номер с подковерной борьбой кремлевских мальчиков… Нет, тут надо их обоих приглашать. Таких денег у меня нет.

* * *

— Дочка, будь добра, мне эта… — пожилая женщина у прилавка задумывается и делает неопределенный жест рукой с растопыренными толстыми пальцами, — ну… кило пелеменей свесь, и сырику костромского полкило, молочных сосисок полкило, и на пока хватит.

Миниатюрная «девушка» лет сорока начинает с остервенением грохотать каменной галькой замороженных пельменей, резать сыр и отрывать от бухты сосисок полтора метра. Одна из сосисок неожиданно оказывается в два раза больше обычной и толще. Такое впечатление, что она в детстве объедала своих товарок. Продавщица мгновение смотрит на эту сосиску-переростка, хмурое лицо ее разглаживается и она, улыбаясь покупателю, произносит:

— Наверное, забыли сделать перетяжку.

Подумав несколько секунд, добавляет:

— Даже настроение улучшилось. Правда.

Покупательница сосредоточенно молчит, не отрывая взгляда от бегущих цифр в окошке.

* * *

Он сидел в переходе у трех вокзалов. Обычный Барсик или Васька в заношенном полосатом меху. Худой и давно нечесаный. Заскорузлой лапой придерживал табличку со словами «Памагити на белет до Шушар». Под Шушарами было криво написано помельче «Не ел ниделю». На лапах рассказал, что сам из Шушар. Это где-то между Москвой и не Москвой. Жил у какой-то старухи. Вроде и неплохо жил, грех жаловаться. Конечно, не как сыр в масле, но с голоду мышей не ловил, нет. Бес его попутал. Вернее, человек один. Сманил в африканский зоопарк. У них там котов нет — одни львы с жирафами. Тебе, сказал, как экзоту — две ставки в африканских еврах. Годик поработаешь у них котом — потом десять лет в своих Шушарах будешь кум нигерийскому королю. Старухе опять же привезешь сувенирную набедренную повязку.

Ну и все. Документы, деньги бабкины похоронные, сосисок молочных два килограмма — все отдал за рабочую визу и транспортировочный контейнер. Довез он меня до Одессы, а там, в порту, таких дураков, как я, — пруд пруди. Историй мне порассказали… Шерсть дыбом встает. Вместе с хвостом. Был там один трехлапый. Агитировал всех в Штаты — приемными котами в их семьи. Говорил, что у него братан в Сент-Луисе живет. Ну там тоже все не так просто. Братан его справки год собирал. Отец неизвестно кто. Мать со всеми котами подряд. У него задержка в развитии — мяукать научился только на третьем году. А тут еще и защитники наших котов-сирот… Собаки, а не защитники. Пусть, кричат, лучше здесь подыхают, но в Америку…

Короче говоря — посмотрел я на все это, плюнул и подался обратно. Кое-как до Москвы доехал. Одно время состоял при живом уголке в детском саду. Хорошо там было, но совесть мучила — как там моя бабка… Мальчонка мне один сердобольный табличку написал. Как смог, печатными буквами. Месяц здесь побираюсь. Только до Бологого и набрал денег на билет. Людям не подают, а уж котам… До холодов бы домой попасть. Пока хоть весточку бабке какую подать, а то еще помрет, не дождавшись.

Он вздохнул и стал яростно чесать за ухом. Я дал ему денег и половинку шаурмы. Он лапами нарисовал в воздухе «шаверма» и «спасибо». Тут-то я и сообразил, что ехать ему в сторону Питера.

* * *

Переходил я со станции «Тверская» на станцию «Чеховская» и увидел подземный памятник Горькому. И это при том общеизвестном факте, что «Му-Му» написано Тургеневым. Вдруг вспомнилось мне самое начало перестройки. То время, когда многие во всеуслышание у себя на кухнях говорили: «Вот как переименуют Горький в Нижний, а Ленинград в Петербург, так сразу и поверим в вашу свободу». И я говорил. Да что там на кухне — даже и в гостиной, не говоря о спальне, мог такое ляпнуть… И действительно — переименовали. Не осталось ни одной старой вывески — все новые. А в свободу — не ту, которая внутри, а ту, которая снаружи, — всё не верится. Двадцать с лишним лет прошло. Кухни, на которых мы тогда фрондировали, давно уже требуют ремонта. Уже выросло то, чем поливали. Уже зацвело махровым цветом, а… не верится. Чёрт его знает, почему. Я-то двадцать лет назад ух как свободы хотел. У-ух даже. Думал, как начну запрещённым глаголом поджигать всё, что горит… Только бы спички свободу дали. И что же? Пишу себе про кузнечиков, про снег, про дождь, про такое, что любая власть и запретить-то побрезгует. А о политике, фельетон какой-нибудь, чтобы буря и натиск… нет, увольте. И думать об этом противно. Склизко даже. К чему я это всё? А и сам не знаю. Вдруг вспомнилось и подумалось. День сегодня хороший. Уж на что вчера был хорош, а сегодня ещё лучше. Их чем меньше остаётся, этих хороших дней, тем они лучше.

* * *

В туннеле, между «Алтуфьево» и «Бибирево», наш поезд остановили. Ждали минут пятнадцать, а то и двадцать, пока пройдет курьерский в центр. Вдруг из бокового туннеля как выскочит! Как промчится! Только и успел я заметить бронированную кабину состава с торчащими из узких прорезей иглами ракет класса «метро — метро», которые у них называют «Черная дыра», да десяток автоматчиков с фокстерьерами на открытой платформе, да занавески из красного бархата с шитыми золотом двуглавыми орлами на окнах единственного пассажирского вагона, да стол полированный орехового дерева, за которым сидел невысокого роста человек с холодной головой и горячим стаканом чая в серебряном подстаканнике с гравированными на нём щитом, мечом и тремя буквами. А вот буквы-то я прочесть не смог — уж очень быстро поезд пролетел.

* * *

Сегодня день такой был… ну вот как варенье у жены Собакевича — «ни груша, ни слива, ни иная ягода». Такие дни бывают в ноябре. Ни вторник, ни среда, ни четверг. На работе пил чай без сахара и в окно смотрел. За окном у меня тишина и пруд, вернее, не пруд, а очистные сооружения в маске и костюме пруда. И он уже застыл. Лёд на нем разноцветный — зеленый, жёлтый и синий. Я догадываюсь, почему он такой разноцветный, но знать, наверное, не хочу. Сплю и без того плохо. Здание у нас большое, и контор в нем много. Я даже и не знаю, чем они занимаются. Во дворе свалка и гордиевы узлы ржавых труб. Из подвалов выходят на поверхность какие-то покосившиеся дверки или просто зияют чёрные дыры вроде крысиных ходов, из которых время от времени появляются чумазые сантехники или слесари, несущие в заскорузлых руках то разводной ключ, то обрезок трубы, то кусок оцинкованного железа, и тут же исчезают в следующей дыре. И всё это в полном молчании, нарушаемом лишь глухим утробным стуком или жужжанием откуда-то из глубин подвалов. Возле одной из стен растет клён. Как он выживает здесь — ума не приложу. По весне на его ветках набухают не почки, а гайки. Теперь клён их сбросил и они, жёлтые и красные от ржавчины, валяются у его подножия. Небо над этим двором даже в солнечную погоду всегда серое, с цементным облаком. Облако прижилось здесь, как и клён. В засушливые дни оно питается жирным осклизлым дымом из красной кирпичной трубы. Если смотреть на эту картину больше десяти минут… но этого делать не стоит.

* * *

Уютней всего Москва поздней осенью. Когда с самого утра зарядит дождь, нудный, как годовой бухгалтерский отчёт, и к вечеру, ударившись оземь, превратится в чёрный лёд, когда прохожие при ходьбе чавкают, а машины при езде всхлипывают, когда облака тучнеют от дыма бесчисленных труб, собираются кучками и торчат на одном месте сутки напролёт, точно прибитые гвоздями, когда… тогда лучше всего сидеть дома, на пятом этаже без лифта, курить на тёплой кухне, смотреть в запотевшее окошко, чертить пальцем на стекле рожицы, пить чай с сушёной земляникой или мятой, зевать в потрёпанный детектив, в котором кем-то вырваны первые страницы, и слушать, как где-то далеко-далеко, в соседнем квартале, заполошно вскрикивает автомобильная сигнализация. Потом допить чай, почесать в затылке, ещё раз почесать в затылке, запахнуться поглубже в тёплый халат, задремать и видеть во сне Москву, её разноцветные огни костров под котлами с кипящей смолой и серой, её сверкающие витрины, из которых роскошь выпирает точно огромный бюст из тесного корсажа, её уютные кофейни, в которых неловко попросить чаю с бубликами, а прилично только чиз-кейк и капучино, её бесчисленных нарядных проходимцев прохожих, её… впрочем, теперь всё её, а что не её — так это ей и без надобности. И ты ей, кстати, тоже ни к чему.

* * *

Ближе к вечеру ехал в вагоне с необъятной женщиной средних лет. Она была прилично одета — шарфик с люрексом, кровавый маникюр, наушники и плеер. Что-то там у неё играло в плеере. Цифры мигали на дисплее. А сама она спала. И при этом так богатырски храпела, такие выводила носом арии из опер, что дикторша, объявлявшая станции, не смогла её перекричать, страшно обиделась, и мы, считай, до самого дома ехали без объявления остановок.

* * *

Рядом с магазином «Оптика» на улице летчика Бабушкина стоит новехонький белый BMW без каких-либо номеров, даже и транзитных. За рулем скучает такой же новехонький на вид, молоденький милицейский лейтенант. Из дверей «Оптики» с некоторым трудом выходят два немолодых, обрюзгших, не очень трезвых мужика и с еще большим трудом идут к машине. Один другому говорит:

— А она у тебя ничего. Белая такая, гладкая…

— Два с половиной лимона, и она твоя, — отвечает другой.

Хохоча, они открывают дверцы и падают внутрь лимузина. Машина трогается и стремительно уносится в сторону проспекта Мира.

* * *

В стародавние времена иногда метили выловленную крупную рыбу золотой серьгой в губу и выпускали обратно. М. И. Пыляев в «Старой Москве» описывает случай, когда в Царицынских прудах в царствование Николая Первого был пойман карп с именем царя Бориса на серьге. Мало кто знает, что обычай этот сохранился почти без изменений до нашего времени.

Конечно, теперь технический прогресс и нанотехнологии, а потому губу серьгой не прокалывают, но золотой микрочип Карпу Абрамовичу Березовскому при выпуске в Темзу был в полном соответствии с традицией куда надо туда и вшит. Когда через двести или триста лет наша или какая-нибудь другая прокуратура его, наконец, выловит, то как раз и обнаружит…

А еще в той же книге написано, что однажды в присутствии Екатерины Второй придворные, хвалясь ловкостью, делали из пальцев своих разные фигуры, и фельдмаршал граф Петр Семенович Салтыков правою ногою вертел в одну сторону, а правою рукою в другую, в одно время. Поставив мысленно на место фельдмаршала нынешнего министра обороны, я вообразил тот телесный член, или даже два, которыми он мог бы вертеть… или его могли бы вертеть… нет, это черт знает, что получится. За такие мысли и привлечь к ответственности могут. Лучше представить министра финансов. Этот, наверняка, сложил бы из пальцев преогромнейшую дулю для показа всем остальным министрам. Кстати сказать, главный разведчик тоже мог бы сложить дулю не хуже. У разведчиков ловкость в руках необыкновенная. Но он бы, конечно, держал ее в кармане. Или взять председателя Государственной Думы, не говоря о начальниках фракций. Уж эти-то одними языками могут такое представить… Да что языками… Как хотите, но продолжать в том же духе, чтобы не попасть под действие какого-нибудь параграфа или статьи, решительно нет никакой возможности. Пропади они все пропадом с их пальцами, языками и прочим ливером.

* * *

Что ни говори, а отсутствие простых человеческих слабостей, не говоря о пороках, у кремлевских братьев наших меньших настораживает. Разберем, к примеру, вопрос о фаворитах. Сейчас, конечно, мне станут рассказывать о разных банкирах, финансово-промышленных группах, олигархах и прочих мужиках с толстыми животами и такими же толстыми пачками денег. Ну кого могут волновать скучные подробности этой однополой любви к деньгам! Я о другом. О человеческом, что должно быть им не чуждо. Казалось бы — все карты у них в руках. Даже Большой театр не первый год на ремонте. Примы заскучали, не говоря о кордебалете, который просто изныл от безделья. Поезжай к балеринам, положи глаз на любую матильду! Положи два, если одного мало. Осыпь ее милостями с царского плеча, подари хоть однушку в Южном Бутово — мы всё поймем! Ведь что получается — столица есть, двор есть, а настоящей дворовой жизни… Только представьте: крадется, осторожно переставляя колеса по предрассветному Садовому кольцу, в Белый Дом скромная «Нива», выкрашенная для незаметности в камуфляжные тона, а за тонированными стеклами угадывается лысина орлиный премьерский профиль.

— От своей, стало быть, едет, — хитро улыбается дворник в усы и одобрительно крякает.

— И ведь как все успевает, — вторит ему мужик в нагольном тулупе, вышедший выгулять свою собачку.

— Уж не вам чета, — иронически усмехается крашеная блондинка в мини-юбке и крупноячеистых чулках, идущая после ночной смены на дневную.

Ну хорошо — не нравятся вам московские балерины. Вульгарные, раскрашенные, как комиксы, упитанные… и эрогенные зоны у них в кошельках. Любите вы худых, бледных, интеллигентных, в толстых, точно том Достоевского, очках, который они постоянно держат при себе в потертой сумке из кожзаменителя. На здоровье! Вызовите Мариинку на гастроли. Да хоть Щедринскую публичную библиотеку с первым составом ее библиотекарш! А не то сами слетайте на гастроли домой. Но делайте же что-нибудь!

Вообще, если только взглянуть на ситуацию другими глазами, то окажется, что у нас сложились все условия для романа Дюма. С одной стороны король, а с другой кардинал Ришелье дон Рэба… Внезапно король вспоминает про именные акции одного швейцарского банка, которые он подарил супруге на день рождения, и велит ей придти в них на ежегодный бал, который устраивается в Кремле по случаю продажи каждого следующего миллиона баррелей нефти. И тут выясняется… Немедленно четверо молодых и бесстрашных юристов мчатся в Лондон за акциями королевы. Вслед за ними с Лубянки отправляются четверо гвардейцев кардинала капитанов ФСБ… Увы, все это мечты, мечты… Скучно мы живем, господа.

* * *

…и дождь давно прошел, и ветер утих, а капли все висят, не падают, весной или летом они сами по себе высыхают, осенью их надо вытирать, слизывать, умолять, только бы снова не наполнилось до краев, не задрожало, не разлилось лужицей перемирие хрупкое, как высохший лист, на которое наступил неосторожно — оно и рассыпалось…

* * *

Круизные теплоходы у Северного речного вокзала готовятся впасть в зимнюю спячку. Они, конечно, еще не совсем заснули, но уже протяжно зевают и выкашливают остатки клочковатого дыма из осипших за лето труб. Еще ходит по многочисленным закоулкам команда, еще прибирает палубы и выметает из пустых кают пустые бутылки, окурки, позеленевшие сухарики к пиву и не пригодившиеся презервативы; еще старпом шевелит усами и хватается за нагрудный карман с документами, протискиваясь вдоль правого борта официантки в кают-компании; еще по судовой радиосети Киркоров поет знойным голосом, но уже оплетаются углы паутиной, уже наполняются трюмы сырым, заплесневелым воздухом, уже сотни и тысячи мух, медленно жужжа, укладываются спать во всех щелях, полутемных каптерках и кучках промасленной ветоши. Месяц или полтора пройдет — и на судне наступит мертвая тишина. Только в машинном отделении будет тихонько ворочаться кривошипно-шатунный механизм, блестя малыми и большими берцовыми цилиндрами, коленными и локтевыми муфтами и полумуфтами. Ближе к началу зимы начнут горничные разносить по каютам и класть под матрасы личинки туристов, купленные оптом у туроператоров. Зимой личинки ухода почти не требуют — только поддерживай температуру не ниже нулевой, и все. Ближе к весне, когда они превращаются в куколок, их выкладывают поверх матрасов, и они начинают ползать вдоль матрасных полосок. Вот тогда их понемногу начинают приучать к будущей жизни — заводят по радио песни Распутиной или Шуфутинского, окуривают сигаретным дымом, ставят на приоконные столики стаканы с прокисшим пивом. В марте и апреле их уже прикармливают недельными крутыми яйцами «в собственном соку». К началу навигации здоровый, без отклонений и задержек в развитии мужской турист умеет бегать в мешках, играть в подкидного дурака, выпивать до пяти литров пива или литр водки, в состоянии рассказать от пяти до десяти анекдотов после выпитого, ущипнуть по ошибке официантку и пригласить одинокую замужнюю женщину из соседней каюты к себе, чтобы посмотреть набор открыток с достопримечательностями Касимова или Углича. Турист женский умеет хохотать без перерыва три часа, а если со взвизгами, то два, не пьянеть, пока не добьется желаемого, томно щуриться сквозь дым тонких сигарет с ментолом и оставлять следы губной помады даже на поверхности воды. Турист детский умеет бегать по всем палубам корабля в режиме броуновского движения пять часов без подзарядки, скатываться кубарем по лестницам, перевешиваться через перила, теряться на стоянках, купаться до посинения, пить случайно оставленное пиво, реветь белугой, потреблять чипсы и мороженое в промышленных количествах… но все это будет потом, когда откроется новая навигация. Пока теплоходы готовятся впасть в зимнюю спячку и протяжно зе-ва-а-ают…


Записки понаехавшего

* * *

Ежели посмотреть невооруженным взглядом, то инаугурация уступает коронации буквально по всем статьям. Взять хотя бы праздничные пожалования земель и крестьян — где они теперь? Чтоб вы знали, списки таких пожалований ведутся до сих пор. Само собой, секретные. Кому алюминиевый заводик подарят, кому участок земли гектаров в триста под строительство баньки для тестя, кому акций нефтяных самолучших, на атласной бумаге с голограммами, пять больших контрольных пакетов, а кому и просто дадут на откуп кусок какого-нибудь трубопровода — припадай и пей в три горла, пока не захлебнешься. И все это записывается самым подробнейшим образом, вплоть до девичьей фамилии тестя.

Да кого ты этим собираешься удивить, — скажете вы мне. Подумаешь — заводик. Кому он нужен, твой заводик. Скажи еще колхоз. Кто в них работать-то будет? Пушкин? Государь к этим землям давал еще и крестьян. Без мужиков что за подарок… Вот тут мы и подходим к самому интересному. А кто вам сказал, что не дарит? В календарях вы про это прочли? Все врут календари. Нас всё пугают, что население сокращается. Дескать, что ни год, то наблюдается неестественная убыль. Еще и тычут в нос всякими переписями. Мало кто знает, что на самом деле нет никакой убыли. Есть даже и кое-какая прибыль. Где-нибудь вдали от дымных, смрадных столиц народ размножается так, что просто выдь на Волгу чей стон раздается… Кто там кого переписывает, в этих глухих и слепых деревнях… Я вас умоляю. Вот эту-то неучтенную разницу… Кому деревеньку, кому сотню-другую-третью без земли на вывод в Херсонскую губернию… И все тихо, как в банке. С соблюдением всех демократических процедур. А вы мне тут будете про коронацию рассказывать…

Кстати, раньше император или императрица в дни коронационных праздников ездили по улицам первопрестольной и разбрасывали деньги. Где эти денежки, спрашивается? И ведь таковая статья расходов в бюджете до сих пор имеется. Хотите верьте, а хотите нет, но тут власти не виноваты. И копеечек в Кремле выдадут президенту, и кататься по Москве на машине отправят… Часа через два вернется, а они все при нем. Сам бледный, а кулаки потные, красные от напряжения. Не разжимаются, хоть убей. Один, правда, сказал — изберите меня пожизненно или хоть на третий срок, и я вам тут поразбросаю. Какое там… Уж казалось бы — такая простая вещь: прошла инаугурация, всё съели, всё выпили — пора и честь знать. Собери, как приличный человек, вещички, скажи спасибо этому дому, выпей на посошок и езжай себе с Богом домой, в северную столицу. Все императоры так делали! Разбежался, как же… Еще и …

* * *

Повесть о двух городах

Москва, конечно, за все свои многочисленные грехи когда-нибудь провалится прямиком в преисподнюю. Может, и не сейчас, а потом, когда Путину надоест быть президентом, через какую-нибудь тысячу лет. Конечно, никто не будет знать, когда и в какой момент это произойдет. Конечно, те, кому надо знать, будут знать об этом заранее, чтобы они могли не возвращаться из Лондона, или наоборот, заблаговременно в него уехать. Прибегут к Лужкову, который и тогда будет мэром, только выбранным в сто пятисотый раз, поднимут ему веки и спросят: «Что делать-то?!» Он мигнет медленно-медленно, со скрипом, почешет себе под кепкой и велит копать на новом месте котлован для третьего Храма Христа Спасителя.

— А как же, — закричат те, которые прибежали, — как же…

— Да всё это ерунда, — ответит старик Батурин. Потом зевнет, опустит веки и добавит: «Кроме пчел, конечно».

Все же какая-то информация о грядущем катаклизме начнет просачиваться. Народ начнет скупать недвижимость… нет, не начнет. Сначала не смогут договориться о том, где обустроить новую Москву. Рязань, Смоленск, Тула, Владимир, Тверь — все наглухо закроют ворота. Даже в каких-нибудь заштатных Талдоме или Гавриловом Посаде, в которых отродясь никаких стен, кроме деревянных заборчиков вокруг палисадников, не было — даже и там затворят калитки, задернут занавески в цветочек и спустят с привязей собак. Во Владимире и вовсе поднимут над Золотыми Воротами великокняжеский штандарт и примут тайное посольство из Киева. Напряжение в Москве станет расти. Банки надуются из последних сил и лопнут во все стороны миллионами блестящих копеечек. На всякий случай все страшно подорожает…

Последним из города будет уезжать мэр на длинном свадебном хаммере, забитым доверху кепками, коллекционным медом и женой. Она оглянется буквально на секунду, чтобы посмотреть, как уходят под землю небоскребы Сити, как закручивается гигантской сверкающей воронкой Москва-река, низвергаясь в бездну, и превратится в денежный столб.

Что же касается Санкт-Петербурга, то он не провалится, а утонет, но не за грехи во множественном числе, а за один-единственный — гордыню. Медленно уйдет под воду в двадцать четвертом году, аккурат после того, как построят башню Газпрома и справят в ней новоселье с красной и черной икрой, длинноногими и большегрудыми корюшками, французским шампанским и приветственным адресом, подписанным обоими президентами. Петербург не Москва, и поэтому никакой суматохи и паники ожидать не стоит — уходить под воду город будет с чувством, толком и расстановкой. Никто из жителей не покинет его, кроме, может быть, нескольких жителей Купчина, которые уже и сейчас понемногу уезжают от греха подальше в Москву. Петербужцы не захотят строить свой город на новом месте, несмотря на то, что многие губернии будут им предлагать место.

— Умерла — так умерла, — будут говорить они, отказываясь даже от предложения Лужкова поселиться внутри московского памятника Петру Первому.

Кстати, первопрестольная в эту горькую минуту будет мысленно с Петербургом и пришлет поздравительную представительную делегацию московской интеллигенции, которая показательно утонет вместе со своими собратьями по давно не существующему классу. Киев официальной делегации не пришлет, но тамошние власти сформируют что-то вроде добровольческого батальона или даже роты из филологов, скрипачей и просто случайных людей в очках и потертых фетровых шляпах. Выдадут им трехдневный запас Достоевского, Чехова, Гоголя… наверное, не дадут, но они спрячут под одеждой, и отправятся в зеленых плацкартных вагонах плакать и петь до самого Витебского вокзала.

Корабли выйдут из Невы и выстроятся в Финском заливе. Только Аврору забудут отвязать от набережной, и она будет кричать изо всех труб нечеловеческим голосом, уходя под воду. Газеты растиражируют фотографию древней старухи, стоящей в окне своей комнаты в доме на уже подтопленной до уровня вторых этажей Гороховой улице. По старухиным губам на снимке прочтут: «Последний парад наступает…»

Потом, когда все кончится, на то место, где из воды будет торчать шпиль газоскреба, приплывет из ниоткуда лодка, и белобрысый мальчонка с прозрачными голубыми глазами спросит по-шведски у бородатого, крепкого мужчины:

— Куда мы приплыли, отец? Что это за место?

— Ниеншанц, сынок, — ответит тот. Сложит весла, привяжет лодку к шпилю и закурит глиняную трубку.

P.S. Обещают, что раз в сто лет Санкт-Петербург будет всплывать ровно на сутки со дна Балтийского моря, и если хоть один его житель скажет вместо «поребрик» «бордюр» или просто произнесет какое-нибудь некультурное слово, то немедля Москва… да что Москва — вся Россия… но, нет. Не дождутся.

* * *

Осень в городе мало чем отличается от лета в нем же. Оделся потеплее и вместо холодного пива в кафе заказываешь водку. Но кто не пьет водки в жару? То-то и оно… Вот, по большому счету, и все различия. Есть, конечно, и другие, только кто их заметит, перебегая из дому в метро, из метро в офис, из офиса снова в метро… Человек идет по осенней улице, с которой дворники смели все опавшие листья, и думает том, что если идти по полю и смотреть на уплывающие облака, то непременно будешь думать, почему не улетел, когда все улетали. Ведь была же возможность! Сейчас бы грелся на каком-нибудь юге, в знойной зоне бикини, вместо того, чтобы месить раскисшую глину в резиновых сапогах на шерстяной носок. Конопать теперь щели в окнах. Запасай горчичники и мед. А как снег упадет — доставай смазанные лыжи или санки, приготовленные летом. Катись в них с горы. Валяйся в снегу, кидайся снежками, дыши на ее тонкие озябшие пальцы и даже целуй их, охоться на зайца, пей водку с мороза… Впрочем, до водки он додумывать не успевает, поскольку или улица кончается раньше, или надо спускаться в метро. Городские жители поэтому всегда думают коротко, чтобы успеть. И о водке, конечно, начинают думать сразу, суетливыми, мелкими рюмками мыслями. Потому как для мыслей неторопливых и глубоких, как колея проселочной дороги, нужно осеннее поле, синее от холода небо и уплывающие облака. Где ж это все в городе взять?

* * *

Чем небо угрюмее, тем желтее листья каштана. Ветки берез и осин, и без того голые, с каждым утром еще голее. Утром глянул в окно — а на крыше соседнего трехэтажного дома вдруг проклюнулась труба и давай дымить как ненормальная. Еще вчера вечером ее не было. Лужи того и гляди застынут. Вода в них сонная, тяжелая. Наступишь в нее, хоть бы и с размаху, а она только чавкнет утробно, и все. Ни ярких, разноцветных брызг тебе, ни головастиков. Старики ходят медленнее. Солнце поутру не светит вовсю, а проколупает сначала в облаках дырочку для одного лучика, потом для другого… Еще и лучи-то сами бледные, ломкие, безжизненные. Даже обычная яичница, поджариваемая на завтрак, шкворчит сейчас тише и деликатнее, чем, к примеру, летом или в самом начале осени. Казалось бы — дура-дурой, а настроение чувствует…

* * *

Два сильно обтерханных, грязных мужичка пьют пиво по очереди из одной бутылки. Тот, который не знает куда деть свой рот, пока его товарищ, обхватив губами бутылку почти наполовину, делает глоток, говорит:

— Научи жить, Серега!

* * *

Пожилая женщина в яшмовых с золотом пластмассовых бусах, стоя в невообразимо длинной очереди к мощам Св. Матрены Московской, говорит, ни к кому не обращаясь:

— Да-а-а… Раньше такие очереди только в мавзолей выстаивали.

— Всему свое время, — со вздохом отвечает ей другая пожилая женщина в белом платке.

Подвигав складчатыми щеками, добавляет:

— И место.

* * *

На Северном рынке есть цветочный магазин. То есть для цветов он магазин, а для кактусов сиротский дом. Они там живут в углу, в дырках, проделанных в куске пенопласта. Продавщица даже не интересуется знать, как их зовут. Им перед продажей покрасили иголки красной краской. Наверное, и водкой полили, чтоб смотрели бодрее. Я купил один за сто рублей. Теперь он уже не колется, когда его берешь в руки, а раньше норовил уколоть даже тогда, когда я проходил мимо. Я назвал его Василием. Что я хочу сказать. Берите кактусы из приютов, где продавцы-садисты их красят в красный цвет, в семьи. Усыновляйте их. Конечно, кактус не принесет тапки и не будет мурлыкать, зато и в эти самые тапки не сделает ничего плохого. И вообще, мало есть на свете существ, умеющих слушать так внимательно, как кактус. Кактус по-настоящему дружит с тобой. Не за кусок печенки, не за косточку, а просто так. Ведь ему даже вода нужна не каждый день. Вы когда-нибудь дружили бескорыстно? То-то и оно. Так хоть с кактусом попробуйте. Давайте начнем с кактуса.

* * *

На станции «Кузнецкий мост» Евдокия вдруг проснулась. Поезд стоял тут долго — меняли одну локомотивную бригаду на другую, свежую. Потные, мускулистые мужики, с трудом переставляя натруженные ноги, выходили из дверей головного вагона. В глубине, за их спинами, виднелись хитросплетения черных маслянистых гусениц велосипедных цепей. Начальник поезда пронзительно посвистывал в свой сверкающий латунный свисток на сменную бригаду. Сменщики подходили не торопясь, поигрывая рельефными икроножными мышцами. По перрону сновали продавцы холодного капуччино, шаурмы и заветренных салатов «Цезарь» в пластиковых коробочках. Мужчина в засаленном клубном пиджаке торговал с лотка слипшимися ломтиками лососевого карпаччо. Время от времени он посыпал лососину щепотью тертого костромского или ярославского пармезана и причмокивал губами. Какая-то толстая баба скрипуче, точно выпь на болоте, кричала:

— А вот кому телефонные карточки билайн, мегафон, недорого…

— К вечеру будем на Рязанском проспекте, — подумала Евдокия и снова заснула.

* * *

На медовой ярмарке в Царицыно не протолкаться. Народ снует у палаток во множестве — все жужжат, липкие и сладко облизываются. Я своими глазами видел, как одна женщина так быстро слизала у мужчины мед, который у него по усам тек, а в рот не попал даже его жене, которая хоть и стояла рядом, но пока спохватилась, уже поздно было.

Как оказалось, существует невообразимое количество сортов меда. Умелый пчеловод может уговорить пчелиный рой собирать нектар с каких угодно цветов, хоть с кактусовых. Кстати, кактусовый мед это деликатес еще почище черной икры. Цветов у кактуса кот наплакал, и те цветут раз в год по обещанию. Потому и на экспорт этот мед практически не идет — остается в Мексике или Бразилии, а за границу вместо него гонят дешевую текилу. Нам такого не понять, поскольку у нас-то всё ровно наоборот. Взять, к примеру, жителей Тамбовской губернии. Рассыпчатый мед, который пчелы собирают на цветках знаменитой тамбовской синеглазки, везут на продажу в Москву, а самогон, который гонят из клубней, выпивают сами до последней капли. Или взять конопляный мед и умереть со смеху.

Мало кто знает, что кроме всем известных медоносных пчел существуют медоносные кузнечики. У нас в средней полосе они не водятся. Их родина — центральная Африка. Там они достигают размеров воробья. Мед у них изумрудно-зеленого цвета. Кузнечики собирают нектар только с цветков баобаба. Мед, который получается в результате, помогает при лечении не только всех известных болезней, но даже и неизвестных. Сам по себе кузнечик является источником ценного животного белка в рационе аборигенов. Употребляют жареных на растительном масле медоносов только тогда, когда у них отмирает медоносная железа, то есть на пятом году жизни. Поговаривают, что у Юрия Михайловича есть несколько экземпляров кузнечиков-медоносов, привезенных в обход карантинной службы, и держит он всегда их возле себя чуть ли не в спальне, чтоб не померзли от наших холодов. Вернее, держал. Супруга его вынудила с ними расстаться. Мало того, что вид у них насекомый до ужаса, так еще и один вылез из старой меховой кепки, где ему устроено было гнездо, и уделал зеленым медом выходное платье от Диора, которое одно стоит как две центральных Африки. Ну и баобабы у нас не растут. Пробовали предлагать кузнечикам нектар наших дубов или осин — так мед вместо зеленого получался… еще и пах точно также.

Кстати, раз уж зашла речь о баобабах. Что интересно — мед у нас бывает только растительного происхождения и никогда животного. А ведь какие могли бы быть варианты… Взять, к примеру, нашего брата. Пока он молод и полон сил — что ни день перелетает от одного цветка к другому в поисках нового нектара. Мог бы меду в улей приносить…

— Почему мед такой темный? — спросила бы его пчелиная матка. — Где ты летал целую неделю, животное?

— Допустим, в Африке…

* * *

Еще в стародавние времена, когда людей в Москве жило немного, и они были москвичи, уже ходили нехорошие слухи о ночном метро. Говорили, что тех, кто заснет на конечной или просто замешкается и не успеет выйти, поезд увезет в депо, а там… Говорили, что эти несчастные попадают в пожизненное рабство к подземным начальникам метро, и те заставляют их, к примеру, крутить огромные шестеренки в эскалаторах в те дни, когда отключают электричество. Тогда, в эпоху всеобщего дефицита, электричество отключали часто, поскольку его тоже на всех не хватало, но никто из пассажиров этого не должен был заметить, особенно иностранные гости столицы. Или заставят человека по сигналу фотоэлемента изо всей силы дергать за рычаги турникетов, если кто-то не опустил пятачок в щелочку и норовит пролезть бесплатно. Да мало ли что… Рассказывали, что одного мальчика продержали таким манером всю жизнь в дальней каморке на станции «Смоленская» или «Киевская», где он денно и нощно пилил опилки для того, чтобы ими посыпали перрон при влажной уборке. Только к старости мальчик смог тайком уехать на дрезине по какому-то боковому тоннелю то ли в Рязань, то ли в Можайск, и то потому, что в него влюбился один машинист и рассказал ему секретный код от подземных ворот станции.

Теперь в столице народу неизмеримо больше. Час пик давно уж разросся до суток. В какое время и на какую станцию метро ни войди — не войдешь, потому как надо долго и больно протискиваться. И все, почитай, приезжие. Город-то не резиновый и на нем уж появились трещины по фасаду, плохо оштукатуренному этими самыми приезжими. Людей хоть отбавляй. Ходят слухи, что Лужков, желая хоть как-то их отбавить, написал секретный указ невидимыми чернилами, чтобы последние ночные поезда всех своих пассажиров тащили в депо без разбору, а там… Ехал человек принаряженный, при галстуке, в Свиблово, на день рождения к соседке, уснул за чтением Донцовой… просыпается грязный, в оранжевом строительном жилете, во рту полно золотых зубов и язык весь в акценте, справка о регистрации фальшивая, а руки сжимают совковую лопату. Или другой человек выпил немного на радостях и… на следующее утро все то же самое — и жилет, и поддельная справка. Только зубы свои, с дырками, а вместо совковой лопаты отбойный молоток. Что же до эскалаторов, то их, как говорят, и вовсе перевели на ручную тягу. А иногда и вовсе, не мудрствуя лукаво, отгоняют состав по специальным подземным тоннелям подальше, поднимают всех этих бесчисленных торговцев китайскими батарейками, дилеров, менеджеров и брокеров наверх, в чисто поле… Ничего не помогает — каким-то образом они находят дорогу обратно. В Москве становится с каждым днем все теснее и обиднее…

* * *

Осенняя темнота, и сама по себе темная, с каждым днем все темнее. К началу зимы она превращается в египетскую, а к февралю в натуральные чернила. Одного пузырька февральских чернил хватает, чтобы плакать неделю, а если экономно, не навзрыд, то и две. В столице ни египетской тьмы, ни февральских чернил днем с огнем не сыщешь, потому как везде фонари и московских окон негасимый свет. Обычному человеку такие чернила и даром не нужны, а вот поэт, особенно если он гениальный, февральских чернил только за один день может извести три больших пузырька. Это если в переводе на сонеты, а если пересчитать на поэмы… Раньше заготавливали февральские чернила централизованно и таким же манером, через союзы писателей, распределяли. Поэтам известным, а тем более партийным, давали по потребности, а неизвестным и беспартийным давали по шапке. Хорошо, если по кроличьей. Приходилось выкручиваться. Покупали на черном рынке, у спекулянтов-фарцовщиков, втридорога. Теперь все рынки, можно сказать, черные. И чернила эти есть в свободной продаже. Только стоят они… Товар-то редкостный. Производство себя не оправдывает. Один пузырек наберешь, а в глазах потом неделю темно. Конечно, если поехать в какую-нибудь сибирскую глухомань, забрести в дремучий лес, то можно даром набрать чернил такого качества, что потом все рифмы в стихотворении оближешь, но как из такого леса выбраться обратно? Да и где взять бедному поэту денег на билет, хоть бы и трамвайный? Так что, когда начнут говорить — стихов, мол, у нас хороших, не говоря об отличных, днем с огнем не найти… Можно подумать, что только стихов и не найти.

* * *

На Северном рынке, что в Бабушкинском районе, продают картины маслом. Аккурат за цветочными рядами перед аптечным киоском висят они в рамках и без, напоминая щенков, которых отдают даром или за совсем умеренную мзду. Смотришь на эти картины и понимаешь — матери у них были породистыми. У кого — Ренуар, у кого — Левитан. А вот отцы… Щенков, конечно, жалко. О картинах я бы этого не сказал.

* * *

Второй месяц — ноябрь. Это как называется? У этого правительства зимой снега не допросишься. Утром дали снег всего на час. И какой снег… Я извиняюсь, перхоть и то бывает крупнее. У самих, небось, на дачах снега полно. Сугробы в человеческий рост величиной.

А у нас только пошлины на подержанные иномарки такой высоты. И всё списывают на кризис. Так везде кризис. А в какой-нибудь Германии снега полно. Не говоря об Америке. Так и будем молчать? Будем праздновать бразильский новый год?! Только Владивосток и не покорился. Москва называется… А встали бы все на лыжи, вышли бы в едином порыве на асфальт… Ух, как они бы перепугались! Выдали бы нам старика Батурина. Мы б его прямо там, у Спасских ворот, на лыжные палки и подняли бы. Но нет буревестников, нет… Эх вы, менеджеры среднего звена…

* * *

Покупал в аптеке таблетки от головной боли. Теперь таблеток от головной боли столько, что глаза разбегаются. Как раз у меня был перерыв в голове, и она не болела. Я решил выбрать что-нибудь современное и попросил у аптечной девушки показать мне то место на витринах, где лежат эти самые средства. Девушка ткнула накладным ногтем вдаль, и… там я увидел памперсы и прокладки. Может, они помогают, но памперс мне не проглотить. Тем более что его сколько ни запивай… Спросил ещё раз. Тогда девушка закричала в подсобку:

— Зинсанна! Где у нас головная боль?

— Рядом с контрацепцией. Правее и выше, — отвечали из подсобки.

Может, она и права, эта Зинсанна.

* * *

Перед входом в вестибюль метро станции «Шоссе Энтузиастов» возле телефонов-автоматов стояла старушка. В одной руке у неё была сумка и палка под мышкой, а другой она листала толстый телефонный справочник. Тот, который с жёлтыми страницами. Листала-листала, потом вздохнула, закрыла справочник, перекрестилась на него, взяла палку в руку и пошла.

* * *

На платформе станции Мрак «Парк Культуры» сидел юноша, опутанный плеерами, наушниками и проводами, точно Лаокоон змеями. Он сидел и напевал что-то, притопывал ногой, прищёлкивал пальцами и читал толстую книгу. Книга была Книгой. Библией.

* * *

Проходя по улице, спиной услышал:

— …Все конфликты происходят, Гена, от недопонимания. Вот ты думаешь, почему я вчера тебя по роже-то ударил…

* * *

В Москве, когда идет снег с дождем или дождь со снегом, когда осень все никак не кончится, а зима никак не начнется — чувствуешь себя сиротой. Казанской или Курской. Серпуховской или Тульской. Вселенской. Ползешь в запотевшем троллейбусе по какой-нибудь Каляевской или в бесчувственном трамвае по Третьей Владимирской и понимаешь — эти серые дома, забитые машинами перекрестки, кофе-хаусы и суши-бары, торговые дома и домишки, банки и склянки будут тянуться до самого Урала, а то и до Владивостока. И все поля и горы, реки и озера — всего лишь оптический обман и шевеление воздуха. Стоит только приподнять траву, отодвинуть холм или отвести реку, как под ними тотчас обнаружится банк, станция метро или кабак. А межу ними будут бегать москвичи, перенося с места на место бешеные московские деньги, метаться от столика к столику официанты с калифорнийскими роллами, будут лосниться чиновники в лексусах и ауди, бродить бомжи в поисках недокуренных сигарет и недопитого пива. А вон и ты в своем трамвайчике. С бутербродами, с йогуртом активия в пластиковой бутылочке, с порезом на подбородке от бритья впопыхах, с мобильным телефоном на веревочке, по которому проще до Марса дозвониться, чем до человека. И потому ты — сирота. Тамбовская или Псковская. Липецкая или Воронежская. Вселенская.

* * *

На Новодевичьем кладбище печальнее всего колумбарий. Какая-нибудь треснувшая мраморная табличка в углу стены, и на ней почти невидимые буквы с остатками краски в углублениях. Легко читаются только два слова под именем и отчеством: «…красный партизан». И больше ничего. Не врач, не инженер, не шуруп-саморез, а красный партизан. Короче и страшнее этого приговора только надпись на другой могиле: «Член ВКП(б) со времён войны Алой и Белой Розы с 1899 года».

* * *

Покупал что-то ненужное на лотках у метро. Старушка с сумкой на колёсиках, из которой торчали вязаные носки, варежки или очень лохматый фокстерьер, говорила старушке, торгующей пучком укропа:

— Щас они будут слушать! Они теперь всё лучше нас знают. Сопли до пояса, а туда же! Я всю жизнь на оборонном предприятии отработала, меня на пенсию так провожали, как сейчас и не встретят никого. И если я ей, засранке с голым пупком, говорю, что билайн лучше — значит, лучше! Родная бабка знает, что говорит. Я всю жизнь на оборонном…

На этих словах я понял, что повторение мать учения, и пошёл дальше.

* * *

Если лежать на диване и смотреть в окно, то видны только спутанные ветки — чёрные, белые и серо-зелёные. И небо между этими ветками. Белое — утром, чёрное — ночью и серо-зелёное в сумерках. Я смотрю на небо в прожилках ветвей каждый день. Перед тем, как закрыть глаза, и после того, как их открыл. На самом деле я смотрю на небо и после того, как закрываю глаза, и перед тем, как их открыть. Но это не имеет совершенно никакого значения. Важно только то, что с каждым днём веток всё больше. На самую малость, но больше. Когда-нибудь они зарастут и запутают всё небо. Придавят его к моему окну. И в этих ветвистых силках будут сдавленно каркать вороны, предсмертно пищать воробьи, тускнеть предутренние звёзды и обломки луны. Прижав лицо к окну с другой стороны, из комнаты, которая заросла диваном, телевизором, треснутой кофейной чашкой, махровым халатом, пыльной фотографией, непрочитанным письмом, я пойму: кто спрятался — тот сам и виноват.

* * *

Наконец-то наступила зима, выпал третий снег. Его так долго ждали, что там, наверху, решили начинать сразу с третьего. Торгующий меховыми кепками большой и улыбчивый кавказец, у которого из-под толстого слоя седой щетины торчит красный нос, посмеиваясь, говорит продающей домашние тапки крошечной вьетнамке, закутанной с ног до головы в кроликовую шапку и пуховой платок:

— Ну что, замерзла, Марусэчка?

* * *

В выходные приходила зима. Мягкий, по-детски доверчивый снег летел и летел, как пух от уст Эола. Земля и крыши стали светлее неба. И в занесённом дворе, среди чёрных деревьев, кричащих детей с санками, воробьёв, собак, автомобилей, почти настал полный Брейгель, только без охотников на снегу… но не настал, а растаял. Говорят, что завтра зима опять придёт. Да кто ж им поверит.

* * *

В чём ужас метро? Ужас метро в том, что красивая девушка, сидящая напротив тебя, может встать и выйти на следующей остановке НАВСЕГДА. Она может выйти даже тогда, когда ты только входишь в вагон. Зачем такое метро вообще нужно? Почему такая идиотская конструкция вагонов? Куда смотрят машинисты, проводники и милиционеры? Да разве у нас только в метро бардак…

* * *

Простудился и теперь сижу дома, замотанный в сопли разные кофты и шерстяные носки. За окном метель. Ветер такой, что снег летит горизонтально. Деревья качаются в разные стороны. Кажется, что дом едет куда-то. Может, и вправду едет. Что-то поскрипывает, постукивает, погромыхивает в подвале. Дом старый, едет медленно. Куда только едет — непонятно. Ходят по Москве такие слухи, что эта езда не просто так. Не один дом уже так уехал, как в воду канул. Говорят, что московские власти разные ненужные им старые дома, хрущобы какие-нибудь, заманивают за МКАД и там сносят безжалостно, даже в извращённой форме. Выбирают такое время, чтобы все на работе были, и начинают дом приманивать. А уж как они его приманивают — никто не знает. Может, шифером новым, побелкой или трубами канализационными. Только дом окна развесит и едет. А те старушки да кошки, которые в нём безысходно живут, — они или спят, или не знают, не умеют сигнал какой-нибудь подать. Так все и пропадают почём зря. И меня вот с ними заносит нелёгкая… К вечеру-то все как с работы придут — а тут уже место ровное или даже котлован с рабочими. Они бегают, кричат, ругаются на разных языках. Строят вавилонский торговый центр или банк. И следов от бывшего дома никаких. Только бутылка пивная в кустах валяется, в которую я записку положил о том, что простудился и теперь сижу дома, а за окном метель.

* * *

Небо над Москвой в пятом часу утра цвета пыльных мандаринов, серое и оранжевое. Где-то так сильно визжат тормоза, что кажется — водитель визжит с ними заодно. Если лёжа на диване смотреть в окно, вверх, то и Москвы никакой нет. Только чёрные мётлы берёз и осин, которыми ветер сметает и без того невидимые звёзды. Перед рассветом идёт снег. Робкий. Переминается со снежинки на снежинку. Небо и ветви деревьев мало-помалу белеют. Хрипят и откашливаются лопаты дворников. За стёклами окон дома напротив возникают чашки с чаем, яичницы, сосиски, бутерброды с колбасой и последние известия. Во двор выбегают первые, вторые и даже третьи собаки. Бульдоги и овчарки оставляют на снегу своё решительное «утверждаю», а болонки или таксы беззаботное «просто вышел пописать». Немного погодя из подъездов выбегают те, кто в метро, и выходят те, кому не роскошь, а средство передвижения. Потом всё затихнет, и за оконными стёклами дома напротив останутся недопитые впопыхах чаи, колбасные шкурки и шелуха вылетевших в другое ухо последних известий. Серый и оранжевый цвета неба сменяются серым и серым. Снег перестаёт идти, падает и не может встать без помощи дворников. А дворники и сами хотели бы получить помощь. А если нельзя деньгами, то, к примеру, справками о безвременной московской регистрации. Да только кто ж им, дворникам, даст…

* * *

На улице снегопад. Так метёт, так метёт… И этак тоже метёт. Если твою собаку зовут Снежок, то лучше из дому её не выпускать. Не успеет и хвостом вильнуть, как затеряется в каком-нибудь сугробе.

И не докричишься потом. А если её зовут, к примеру, Иван Иваныч, и она начальник отдела, в котором ты работаешь, — смело выгоняй на улицу. Вряд ли эта сука этот кобель потеряется, но хоть согреешься, когда будешь кричать ему вслед такое, такое… И этакое тоже.

* * *

В подземном переходе холодно. Мучнистый пар от дыхания и грязные лужи. По переходу бежит старушка в коричневой дублёнке и белом оренбургском платке. У старушки выдающиеся зубы. Как у кролика. Она кричит на весь переход что-то о судьбе русского народа, о растрате генофонда, о жидомасонах, об инопланетянах, которые вот-вот приземлятся на оранжевой ветке Калужско-Рижской линии… А мы не оборачиваемся. Мы и без того всё знаем. На нашей, Таганско-Краснопресненской, инопланетяне приземлились ещё в прошлый четверг. Вот и бежим мимо. Только один смеётся. Хохочет, как ребенок, заливистым счастливым смехом. Он тянет к бабке крючковатый чёрный палец и смеётся. Дощечка на колёсиках, к которой привязано его безногое тело, накреняется, и он упирается в пол другой рукой, чтобы не упасть. Немного погодя, отсмеявшись, надевает другое лицо и перебирает редкие монетки в шапке. А мы не оборачиваемся. Мы бежим мимо и дальше, дальше…

* * *

По пути на работу я прохожу вдоль длинного покосившегося забора, украшенного поверху спиралью из новенькой колючей проволоки. С другой, заколюченной стороны, рядом с гнилыми зубьями забора, из-под снега торчит обломок сухого дерева, трубы, выползшие летом на поверхность погреться, да так и не сумевшие зарыться к осени в землю, а на трубах несколько ржавых вентилей. Из вентилей вырываются струйки пара. Из-за этого пара и сильного мороза колючая проволока всё время имеет вид пушистой и ласковой анаконды. Той самой, из анекдота, у которой был папа ёж и мама уж. Я иду вдоль забора и думаю, что вот такая она — зимняя московская сказка.

* * *

В московском зоопарке сугробы и тропинки между ними. «Бразды пушистые взрывая», по снегу скачут кенгуру. Короткими ручками лепят увесистые снежки и бросают их в редких посетителей. У вольера табличка. На ней написано, что кенгуру опекает «Марина Нецветаева». А вот белого медведя опекает какой-то банкирский дом. Понятное дело, медведь — это солидно. А кенгуру… К таким опекунам разве понесешь крупный вклад? Ну как ускачут? Я тоже люблю животных, но опекать медведя или, пуще того, слона мне не по карману. Какого-нибудь мадагаскарского таракана я бы опекал с удовольствием. Или даже семью тараканов. Если небольшую. В московском зоопарке вообще возможностей для опекунов — пруд пруди. С утками и лебедями. Я видел сороку, которую опекает компания «Сорокинструмент». Видел… нет, очкового медведя, которого опекает «Российская партия жизни», в вольере не было.

Наверное, жизнь его заела. А ещё видел чёрную птичку с жёлтым горбатым клювом. Видать, из семейства билайновых. Но её никто не опекал. Она и чирикала подряд всякую ерунду, как никому и ничем не обязанная. Ерунда была звонкой и жизнерадостной. Я бы так не смог. Хотя меня, как и её, тоже никто не опекает.

* * *

В пятницу вечером смотрел в окно на мелкий снежок. И то сказать — как он шёл? Несло его, мотало из стороны в сторону. Ветер дул такой, что будь у меня хоть воробьиные крылья, хоть парус величиной с носовой платок или пейсы подлиннее… Я представил себя с воробьиными крыльями, носовым платком и развевающимися пейсами. Как меня, сухонького, маленького, отрывает от земли в мутную снежную круговерть… Как срывает шляпу, перчатки и даже брюки… И немедленно представил для равновесия монументальную Розу в каракулевой шубе. Она накручивает на пухлый, в перетяжках, как у младенца, палец мои пейсы, и я то иду сам, то волочусь, то отрываюсь от земли на их длину… Ветер всё крепчает, становится ураганным, пейсы натягиваются и звенят, как струны, и поют. Из глаз текут слёзы — то ли от ледяного ветра, то ли от больно натянувшихся волос, то ли от этого пения… А Роза всё идёт и идёт, не оборачиваясь… Я кричу ей: «Остановись! Отпусти меня! Отпусти!» и просыпаюсь. Ветер угомонился. За окном тихо и темно. На подоконнике, в литровой банке, переминается со стебля на стебель букет увядших роз, который я подарил тебе, да ты, уходя, забыла.

* * *

Утром вышел из дому, чтобы на работу идти. Дождь проливной. Московская зима во всей красе. Стал зонтик раскрывать. Я утром все страшно медленно делаю. Потому как просыпаюсь только к обеду, уже на работе. Смотрю — мимо меня человек идет. Еще медленнее, чем я раскрываю зонтик. Идет и пьет пиво. И кадык его огромный вдоль шеи вверх и вниз мечется, как угорелый. А навстречу человеку пес бездомный бежит. Мокрый, облезлый. По виду как этот мужик, только без пива. Поравнялся с ним и как чихнет! Ну, как собаки чихают. Еще и от воды отряхнулся. Брызги фонтаном. Человек от пива оторвался, и говорит псу: «Будь здоров!». И дальше побрел. А говорят, москвичи — народ невежливый. Врут, получается. Напраслину возводят.

* * *

За окном стоит зима. Вернее, она стояла бы, кабы трещал мороз, кабы звенел воздух, кабы шел снег… но трещат только сороки на железных ветках телеграфных столбов. Снег шел, да и вышел весь, а вместо него идет, сам не зная куда, дождь. Еще и падает, точно пьяный. А потому зима за окном не стоит, а ползает по серой перловой каше сугробов, валяется в черных лужах и вымаливает на снег у тонких и ноздреватых блинных облаков. В такую погоду хорошо напиться черного, смолистого чаю с пухлыми, румяными плюшками, покрытыми слюдяной корочкой расплавленного сахара, сесть у окна, надышать на холодное стекло дальний очарованный берег и, качая страусиными перьями в голове, рисовать на нем цветущие бездонные очи.

* * *

В провинции первый снег как упал — так и лежит, валяется даже. Ждёт второго, а то и третьего. А в Москве его и нет. Сюда первый снег никогда почти и не долетает. Вылетать-то он вылетает, но как вниз посмотрит на всю эту дикую дивизию дворников, которые грозятся поднять его на свои острые мётлы, точно казаки на пики, и порвать, как тузик грелку, — так и летит куда-нибудь подальше. Вот и стоит столица серая, сухая и злая, точно женщина, у которой не осталось слёз. А может, и не было. Потому что она им не верит.

* * *

Еще утром и даже днем не было никакого снега. Я выглядывал в окно — ничего. Только одна снежинка крупная, с перепелиное яйцо, пролетела со свистом и скрылась за углом. А вечером как упал, как развалился… У фонарей от мокрого снега хрусталики помутнели. Возле метро тощий щетинистый торговец рыбой выложил своих толстолобиков на деревянном ящике. У них все лбы стали белыми в одночасье. А самому продавцу хоть бы хны. От него так пахнет перегаром, что летящие мимо его рта снежинки падают замертво. Снег подтаивает, скользко. Прохожие идут и размахивают ногами. Зима еще не поселилась насовсем, но уже завезла кое-какие мелкие вещички вроде утюга и столетника в горшке, а теперь поехала за шкафом и кроватью.

* * *

В городских закатах красоты мало. Это вам не долгое остывание солнца в сонной реке, не длинные витые нити золотых лучей, которыми сшиты белые облака, медные сосны, березы и стаи птиц. В городском закате нет ни чувства, ни толка, ни расстановки. Солнце бочком-бочком закатится в щель между домами, точно гривенник в карманную дыру и всё. Ну не то чтобы совсем всё — какое-то время еще погорят сами собой окна в домах, пока в них не включат свет. А пока не включат, видно, что большая, только что замерзшая лужа у дома в ледяном томатном свете заходящего солнца похожа на заливное из заржавевших листьев, обертки сникерса и наполовину утонувшей пластиковой бутылки из-под пива. И по тонкому льду этой лужи бесстрашно идет воробей.

* * *

В Москве первого снега все еще нет. Не то чтобы он в нее не собирался — даже и приходил несколько раз, и стучался, а все ей недосуг отворить. «Сейчас! — кричит. — Погоди чуток! Вот курс доллара упадет еще на двадцать копеек, и открою». Он постоит-постоит, да и уйдет. И выпадет в каком-нибудь Дмитрове или Боровске. И там немедля начинаются игры в снежки, катания на санках и обновление пути на дровнях жигулей. А в столице сухой асфальт шины дерет. Снег и еще раз приходит. И снова Москва ему: «Да погоди ты! Как только ипотечный кризис кончится — так и сразу! Хоть метель…» И он снова уходит, не дождавшись, чтобы упасть где-нибудь в Серпухове или Сергиевом Посаде. И там сейчас же выясняется, под каким деревом рано утром расписался соседский доберман, а под каким — сам сосед. А Москва все стоит голая, сморщенная, побитая заморозками, точно антоновка, которую позабыли сорвать. И уж когда все и думать про этот самый первый снег забудут, он как распахнет дверь ногой, как повалит, как всё побелеет со страху… И сам Лужков ударит кепкой своей оземь и скажет: «Ну надо же! Как вероломно напала на нас зима в этом году!» И каждый снегоочиститель, каждый начальник участка, каждый трактор-беларусь и каждый дворник-узбек с облысевшей метлой тоже хватит кепкой оземь и скажет: «Да… Никогда в наш кишлак В ноябре снег — это что-то неслыханное!» Думаете, вру? Как бы не так. Знающие люди говорят, что сотрудникам снегоочистительных служб специально для таких случаев кепки закупают. Чтоб они все разом, по команде их оземь и хватили. Дворники при этом еще и обязаны прибавить: «Мамой клянус!»

* * *

В городе первый снег женского рода. Потому что он — невеста. Белая, невинная и настороженная. У нее все еще впереди — пьяные гости, шаферы, свекровь подколодная, семейные сцены и молодость, которую он, подлец, походя растоптал. А пока — пока все летит, танцует и кружится. Машины часто моргают ресницами дворников, близоруко светят фонари, обмотанный толстым шарфом человек на трамвайной остановке ходит кругами, не в силах распутать клубок собственных следов, и какая-то тонкая девушка со сверкающими распущенными волосами летит и летит в облаке алмазной пыли туда, где ее уже заждались.

* * *

За окном валит пушистый снег, и дети по двору бегают пушистые. По тротуарам бредут пушистые прохожие, выдыхая пушистый пар, бегают пушистые собаки, на ветках сидят пушистые воробьи и фонари роняют на землю оранжевый, пушистый свет. Хорошо сейчас на тройках кататься, как в песне «Гай да тройка, снег пушистый», чтобы бразды пушистые взрывать, как в стихах. Кричать гаишникам: «Пади! Пади!» и скакать в крайней левой полосе по какому-нибудь третьему транспортному кольцу. Но троек сейчас нет — есть шестерки, девятки и десятки. Кое-где и копейки сохранились, а троек нет. Да и какая лошадь выдержит это бесконечное стояние в пробках…

* * *

Молодой мужчина с непрополотыми щеками и в туфлях с длинными буратинскими носами говорит по телефону:

— Моему два месяца всего, а глаза такие умные… Вот по глазам видно, как шарит мужик, как конкретно догоняет…

* * *

Две старухи пытаются прикурить от одной… второй… третьей спички. Одна сделала ладони домиком, вторая поверх стен этого домика возвела заскорузлые стены своих ладоней. Обе пытаются засунуть в этот домик свои головы, из которых торчат клювы тонких сигарет. Ветер колеблет домик с пламенем спички внутри и старух снаружи.

— Ты его найди и скажи… — шевелит сигаретой во рту старуха первого домика.

— Да как я его найду-то! Я, блядь, даже не знаю, как его зовут!

— Его зовут просто — опер Сережа.

* * *

Которую неделю вижу в подземном переходе женщину с табличкой о помощи больному ребенку. Вернее, женщин. Табличка одна и та же, а вот женщины разные. Вернее, одинаковые. У них разная одежда, рост, комплекция, но у всех одинаковые каменные лица. Точно взяли пяток разных гипсовых девушек — которую с веслом, а которую с мячом и прикрепили к каждой табличку. Пришли через неделю — у одной весло из рук выпало, а у другой — мяч. Только таблички висят. Приросли намертво и буквы из них расползлись у каждой по всему телу.

* * *

На «Бауманской» в вагон вошли дедушка с внуком лет пяти и сели напротив. Внук держал в руках большой пук сахарной ваты на палочке. Ребенок въедался, въедался в эту вату по самые уши и… вдруг заснул. Как его потом дедушка ни тормошил, говоря, что пора выходить — внук не просыпался, только сладко облизывался во сне.

* * *

На рынке в мясных рядах загляделся на продавщицу, которая стояла за прилавком с морожеными курами, утками, гусями и запчастями к ним в виде потрохов, крыльев, ног и шей. Сама торговка была немногим уже прилавка, с толстыми золотыми серьгами, толстой меховой шапкой, толстым носом и губами. Покупателей было мало — человека два. Но и они отошли. Продавщица стояла, любовно оглядывала разложенное на прилавке и беззвучно шевелила губами. Казалось, она обращалась к курам и уткам с приветственным словом. Или со словами поддержки. И то сказать — за что их ругать-то? Этаким манером говорила она со своим товаром минут пять и смотрела, смотрела на него во все глаза, «как души смотрят с высоты на ими брошенное тело», а в конце своей речи взяла да и легонько похлопала по животу толстым пакетом с куриным фаршем.

Я не знаю, какой надо быть после этого отмороженной курицей или уткой, чтобы немедленно не продаться.

* * *

Утром в метро встретил букет роз. Цветы были немного увядшие, в тонких затейливых прожилках, с узкой темной каемкой тления по неровным краям нижних юбок. Пальцы на руках, державших букет, были такими же — с чуть облупленным маникюром и темной каемкой по краю ногтей. Но на лице этих рук была такая улыбка, каким бывает послевкусие от выдержанного вина. Выдержанное вино стояло рядом, зевало до судорог, задумчиво почесывалось и читало газету «Советский спорт».

* * *

Они сидели на скамейке посреди перрона, прислонившись друг к другу головами, как два ската одной крыши. Его сторона была покрыта инеем. В промежутках между поездами она сказала сразу с третьего или даже пятого такта:

— … Там… в другой жизни… Хотя бы в ней… На арфах играть научимся. Хочешь играть на арфе? В белых рубахах до пят будем ходить. Интересно, в раю нижнее белье есть? Что там сейчас модно…

Из тоннеля протяжно застонал поезд, как будто его тяжело ранили, и из него вытекали последние капли электричества. Ржавый железный голос проскрежетал:

— На прибывающий электропоезд посадки не производить.

Они и не думали производить. Он коснулся кончиком носа ее уха и засопел в него.

— …Понятия не имею, ангел мой, но мы обнимемся, чтобы на тебя не попала кипящая смола, которую будут на нас лить.

И он обнял ее, точно спохватился, что кто-то невидимый вверху, над сводом станции, уже наклонил над ними котел со смолой.

Утром, между восемью и девятью часами, поезда метро ходят часто, и она успела войти в вагон, пока наклоняли котел. И стала у самой двери. И они махали друг другу руками, пока двери осторожно не закрылись, а потом еще совсем чуть-чуть.

* * *

В переходе от Театральной к Охотному ряду играет гитарист. По тому, как заткал он тонкими серебряными нитями своих мелодий арку выхода к Охотному ряду, видно — долго играет. Люди бегут мимо него так быстро, что обрывки разорванных мелодий сверкают на их пальто и куртках, точно тающий снег, еще долго, пока они едут по Сокольнической линии куда-нибудь на Воробьевы Горы или на Преображенскую площадь. Даже и дома некоторые из них найдут в кармане завалившийся аккорд, почешут в затылке, улыбнутся чему-то и, напевая, пойдут пить чай с тульскими пряниками. Москвичи — они только на людях едят всякие тирамису и корзиночки с каучуковой клубникой задорого, а как остаются одни, в семейном кругу и таких же трусах, так сейчас же забывают все эти глупости и так наворачивают тульские пряники, что трещит за ушами даже у соседей. Само собой, при опущенных шторах — не ровен час кто увидит. Сраму не оберешься. Поди потом доказывай, что ты москвич в пятом поколении, а не понаехал из Костромы.

* * *

Они шли, скованные одной большой хозяйственной сумкой. У женщины в свободной руке был полиэтиленовый пакет, из которого торчал рыбий хвост, а мужчина свободной рукой курил. Наверное, сумка была тяжелой, и руки у них устали. Точно по команде они поставили сумку на тротуар, обошли ее и уж, было, взялись за свою ношу другими руками, как вдруг женщина в сердцах воскликнула: «Да что ты понимаешь в моих обстоятельствах! — и взмахнула рыбьим хвостом. — Я разведена и пять лет живу с бывшим мужем на одном… в одной квартире. Пять лет я с тобой там живу, урод! Ты это можешь почувствовать?!» Мужчина выпустил дым, бросил окурок, взялся за ручку сумки и выжидательно посмотрел на женщину снизу вверх. Женщина опустила рыбий хвост, взялась за другую ручку, и они побрели дальше.

* * *

Вчера слушал «Очи черные» в исполнении Шаляпина и хора. Вообще я человек скромный. Не мот, не транжир какой-нибудь. Такси лишний раз не возьму. И в быту тоже. Шапка цигейковая, куртка на китайском пуху и трусы в турецкую полоску. А когда в ресторан меня нелегкая занесет, то всегда, даже и мимо воли, думаю, что если бы стоимость этого фондю или чизкейка перевести на обычные котлеты или бокал дайкири измерить в рюмках клюквенной настойки, то из-за стола бы уносить пришлось, а не уходить с чувством тяжелого голода… О чем, бишь, это я… Да! Слушал я, слушал, и вдруг почувствовал острое желание промотать не доставшееся мне по наследству имение, залить шампанским соседей снизу, нанять лихача и гнать к Яру, чтобы там всю ночь не спать, не знать удержу, не думать о последствиях, швырять доллары и акции Газпрома под ноги цыганкам, упиваться тем, чем невозможно уесться, а утром встать, отряхнуть с колен цыганок, сигарный пепел с лацканов смокинга, вычесать из бороды и усов застрявшие там черные и красные икринки и застрелиться. В том смысле, что пойти на работу.

* * *

В торговом центре «Лосинка» хозяин магазинчика женской одежды отчитывает свою продавщицу. Хозяин — темпераментный мужчина с такими черными и густыми усами, что в них можно не только незаметно усмехнуться, но даже и расхохотаться. Продавщица — молодая, флегматичная дочь Казахстана или Киргизии. Мужчина говорит так, точно играет Шумана, если бы умел играть и знал о его существовании — то есть быстро, как только возможно, и еще быстрее. И все это на языке гор, стремительных рек, острых кинжалов и жгучих специй. Девушка молчит. Медленно, как только возможно, и еще медленнее она думает свою мысль, ровную, как степь, и неторопливую, точно рысца маленькой, кривоногой лошадки. По всему видно, что мужчина успеет устать быстрее, чем девушка доберется хотя бы до половины своей мысли. Так оно и случается. Завод у него кончается, он выдыхает «Э-э…» или даже «Э!», отворачивается от продавщицы, демонстративно целует в щеку женский манекен, одетый в черное прозрачное платье, украшенное фиолетовыми перьями пандорианского тахорга, и гордо удаляется. Продавщица смотрит ему вслед свою мысль, не пройденную даже до половины.

* * *

Вместе со мной в стоматологическую клинику вошла девушка. Мы с ней шли по коридору — каждый в свой кабинет. Она приглянулась атлетического сложения врачу, а я — хрупкой ботичеллиевской женщине с кустодиевскими руками. Когда час спустя меня уносили расплачиваться, я успел через приоткрытую дверь кабинета заметить, что девушка лежала на кресле почти горизонтально, не подавая никаких признаков жизни, и даже волосы на ее голове не шевелились.

* * *

Стоишь, куришь на крыльце и пускаешь дым в бананово-лимонный свет фонарей и выше, в небо. А оттуда медленно летит и летит снег, такой мелкий и такой прозрачный, что падает сквозь качающиеся во сне тонкие ломкие пальцы черных ветвей, сквозь тебя, сквозь землю до самой Австралии. И думаешь, думаешь: «Господи! Господи…»

* * *

У школьников начались зимние каникулы, и они мигрируют целыми стаями вдоль и поперек линий метро в сопровождении учителей. Девочки у младшеклассников все с модными сумочками из фиолетового, или оранжевого, или нестерпимо зеленого меха мексиканского тушкана. У каждой телефон, каждая сидит прямо и сосредоточенно набирает в нем ту самую смс-ку, от которой решительно будет зависеть вся ее дальнейшая судьба, или он дурак набитый и еще не раз пожалеет, что нес рюкзак Светке из перпендикулярного класса, но будет, конечно, поздно и даже еще позднее. Мальчишки заметно мельче девчонок и не сидят, а полулежат на сиденьях, потому как, ежели сидеть прямо, то ноги до полу еще чуть-чуть не достают. Лишь один белобрысый мальчик такого маленького роста, при котором терять нечего, сидит как следует и беззаботно болтает ногами. Мало того, он еще показывает целых четыре дули своему товарищу, сидящему напротив. Товарищ отвечает ему на том же языке, но всего двумя. Между прочим, это не так просто — показать сразу четыре дули. В детстве я умел складывать такие сложные комбинации из пальцев практически мгновенно. Мы даже спорили с товарищами — кто быстрее. Как ковбои из американских вестернов мы по команде выхватывали руки из карманов со сложенными фигами и совали их друг другу под нос. Моя младшая сестра, которой я иногда показывал свое мастерство в этом виде спорта, особенно когда мы ругались, очень расстраивалась, поскольку по малолетству не могла изобразить такого же. Плакала, бежала к отцу, и он ей складывал два дополнительных кукиша из мизинцев, чтобы она могла достойно мне ответить. Интересно, сейчас она сможет сама это сделать или ей помешают многочисленные кольца на пальцах? И потом, мне-то в метро фигней страдать просто, а ей как руль своего мерседеса отпустить? То-то и оно.

* * *

Предновогодний обвал цен в столичных магазинах. Под завалами оказались несколько тысяч женщин и детей. По факту случившегося мужьями и отцами возбуждены семейные скандалы.

* * *

Вечером в метро уже чувствовалось приближение праздника. По залу станции «Марксистская» два милиционера волокли мужчину в шапке на босу ногу. Идти он не хотел. Все время норовил грянуться оземь и превратиться из полена Буратино в прекрасного царевича. При этом мужчина громко взывал к окружающим: «Помогите! Спасите, люди добрые!» В перерывах между криками о помощи он исполнял Новогоднюю Песнь. Слова в ней были настолько народные, что краснели даже тащившие его милиционеры. Бывшая рядом со мной дочь засмеялась и сказала:

— Представляешь, пап, как обидно сейчас ментам?

— Это почему же?

Дочь посмотрела на меня с высоты своего прагматизма и усмехнулась:

— А потому, что денег у мужика нет. Пропил он все. Не обломится им ни копеечки. И приходится им тупо выполнять свой долг. За голимую зарплату. Что не может не радовать.

Вот я и думаю… Хотя… не знаю, что думать. Глупо же вспоминать «Дядю Степу», которого читали нам в детстве.

* * *

На улице подвывает ветер, и деревья раскачиваются в тоске, точно правоверные евреи на молитве. Должно быть, просят у Бога снега, раз нельзя тепла. Нет, это неправильно — провожать старый год и тотчас же встречать новый в крошечном промежутке между первой и второй. Надо провожать старый год осенью, а встречать — весной. А между ними маяться от тоски и безделья, спать до обеда, пить горькую, ругаться с соседями, парить ноги в тазике, принимать поливитамины, считать рубли до получки и писать письма. Каждый день писать. Длинные или короткие. В тетради или блокноте, на обороте квитанций из химчистки или счетов за электричество. Хоть на обоях в веселенький цветочек, которые выбирала всей семьей супруга и которые всей семьей ты, матерясь, наклеивал. И в письмах… Что пишут в этих письмах на деревню дедушке… Но он не заберет. Сейчас не заберет. Как-нибудь потом. А пока… пока лучше натянуть на ноги шерстяные носки, накинуть на плечи теплый халат, сесть у окна, курить и смотреть, как раскачиваются на ветру деревья, точно правоверные евреи на молитве.

* * *

Новый год еще наступил, а уже требуются нечеловеческие усилия для того, чтобы проголодаться. Если долго нарезать на тазики оливье, то глаза заволакивает майонезом. Язык не ворочается потому, что говяжий. Намазанный горчицей или хреном, хочет сказать что-то важное, даже крикнуть…

* * *

…И когда начинают ставить пустые бутылки под стол, когда у селёдочной головы в пасти окажется окурок, когда уже ясно, кому больше не наливать, когда хозяева мучительно соображают — переходить ли к чаю с вафельным тортом или всё же выставить заначенную на завтрашнее хмурое утро бутылку… в эту самую минуту чья-нибудь дальняя родственница, чья-нибудь племянница из Воронежа или сестра из Тулы, неприметно сидящая на самом дальнем конце стола, вдруг вздохнёт глубоко и запоёт «степь да степь кругом» таким полным и таким грудным голосом, который непременно хочется потрогать руками. И нет человека, хоть бы и лежащего лицом в салате или даже под столом, который не стал бы ей подпевать. И бог знает из каких глубин памяти всплывают слова, которым никто и никогда не учил, а которые просто знают от рождения. И вот ты уже не старший менеджер по продажам китайских утюгов, не живешь во глубине московских хрущоб на пятом этаже без лифта, а натурально замерзаешь в степи, и мороз пробирает тебя до самых костей. И понимаешь ты, что приходит твой смертный час, а кольца обручального тебе передать некому, да и любовь в могилу не унести, потому как… И заплакал бы, а не можешь — ещё внутри, в самом сердце, леденеют слёзы. И просишь, кричишь друзьям из последних сил: «Хотя бы зла не попомните, суки-и-и…» А откуда-то издалека, из нависших снежных туч, тебе отвечают: «Не мычи, Серёга. Проснись. По домам пора. Да вставай же, мудила! Отдай хозяйскую вилку и суй руки в пальто. Метро вон скоро закроют. А тебя ещё замучаешься до него тащить».

* * *

Хуже долгих проводов только долгие праздники. Точно едешь и едешь под перестук рюмок бесконечными равнинами застывшего холодца по разводам хрена и горчицы, а на горизонте холмится оливье. То выскочит вдруг из-за поворота на тебя жареная утка, а то оскалит мерзкую рожу селёдка в кольцах репчатого лука. Заклубится вдали укропный пар отварной картошки, прошмыгнёт надкусанный солёный огурец в придорожных зарослях квашеной капусты, и вновь холодец, холодец, холодец…

* * *

Проснешься в сумерках опохмелиться воды напиться, и так затошнит, что не поймешь, где ночуешь.

Посмотришь на оставшиеся два кружка копченой колбасы, и не только есть, но лечь и кружками этими глаза прикрыть. Еще только соберешься подумать самую маленькую, самую коротенькую мысль, а голова уже раскалывается на тысячу крупных и миллион мелких осколков. Моргнешь, и такая отдача во всем теле, точно стрелял из танка, держа его на вытянутых руках. Рот раскроешь, и из него немедля на ры… ры…сях выедет ночевавший там эскадрон. Или два эскадрона. Проводишь их мутным, точно остатки рассола, взглядом, и снова спать.

* * *

У входа в подъезд валяется разорванный полиэтиленовый пакет, из которого торчат пересохшие горлышки десятка пустых водочных бутылок, одна непочатая бутылка «Нарзана» и маленькая круглая коробочка из-под плавленого сыра, вылизанная до мертвенной бледности. Если смотреть на мужиков, пьющих пиво на морозе, то температура тела понижается, в среднем, на два-три градуса. Это если из стеклянных бутылок. А из жестяных банок — на четыре или даже пять. Салат оливье мертв, а я еще нет. Новогодние каникулы закончились. Если бы я умел жонглировать разными предметами…. Ну хотя бы яблоками или апельсинами. Если бы я работал в цирке или просто купил билет на пароход до Африки…. Я тут же собрал бы свои вещички и уехал жить в мультфильм «Каникулы Бонифация». Насовсем. Отдал бы всем, кому должен, концы и отчалил. На моем месте так поступил бы каждый. Если бы умел жонглировать яблоками. Не говоря уже об апельсинах.

* * *

Сам-то я не видел, и мне не рассказывали, но ходят слухи, что на одной из тонких веток московского метро… Тут надобно пояснить, что такое тонкие ветки. Ну с толстыми всё понятно — это те, по которым мы ездим на службу и домой. А вот тонкие — это ветки, по которым ездят те, у которых не принято спрашивать. Едут они туда, куда надо. Но это тема отдельного разговора, который лучше молчать в тряпочку. Так вот, на этой самой ветке, где-то в районе, в котором надо, в том и районе, на одной или другой станции есть шлюз. Или два. Вы спросите — зачем? Лучше бы вы не спрашивали, чтобы потом вам не снилось. Но я отвечу: Москва — порт шести морей. Все, конечно, с детства знают, что пяти. Ну да. Пяти толстых морей и одного тонкого, по которому плавают те, у которых. Едет себе едет обычный поезд метро от какого-нибудь Медведково до… станции Васнекасается. Свернул куда надо, заехал в шлюз, задраил окна и через пять минут уже плывёт со скоростью двадцать узлов в нужном и архиважном направлении. А через сутки так и вовсе всплывает состав на Канарах или ложится в дрейф на перископной глубине у берегов Калифорнии, а к нему на селекторное совещание приплывают… да мало ли кто может приплыть. Камбала, к примеру, может. Или акула. Но этого, конечно, никто не видел. И я вам всё это рассказываю не потому, что я знаком с этой камбалой лично или дальний её родственник. А потому, что стоял я сегодня на платформе одной из станций рано-рано утром. Ещё и не рассвело даже. И вдруг диктор объявляет, что на прибывший поезд посадку производить не надо. Ну так часто бывает. Ничего особенного. А вот когда прибыл поезд, то тут я и увидел, что машинист с аквалангом за плечами и в ластах. Сам-то он мне ничего не сказал. Там люди проверенные. Но по глазам его под маской я понял, что девки длинноногие в купальниках во втором вагоне не просто так собрались в феврале месяце, и водный велосипед майбах в третьем вагоне с двуглавым орлом на сиденье тоже недаром. А уж про удочки, бредни и три ящика водки в четвёртом вагоне и младенец догадался бы. А во всём остальном — поезд как поезд. Только надписи на дверях не «осторожно, двери закрываются», а «осторожно, враг подслушивает». Впрочем, ничего я толком и не подслушал. На девок в купальниках водный велосипед засмотрелся. Да и поезд стоял на станции всего ничего.

* * *

Снег за окном идёт такой мелкий, что он уже и не идёт вовсе, а прогуливается в совершенно разные стороны и щекочет воздух. Крыша соседнего дома вся в недельной щетине сосулек. Её бреют два цирюльника в оранжевых куртках. Снизу им громким лаем подаёт советы собака, проживающая неподалеку, в подвале соседнего дома. Оранжевые куртки ей что-то отвечают, и все трое громко смеются.

По тротуару проходит милиционер. Он маленький и до того щуплый, что погоны раза в два шире его плеч, а дубинка, прикреплённая к поясу, своим концом проводит под ним по снегу жирную черту. Большие у него только малиновые уши, на которых держится шапка с кокардой. Увидев милиционера, цирюльники и собака немедленно прекращают смеяться. Это и понятно — у всех троих просрочена регистрация, а на собаке висит ещё и украденная сарделька из ларька.

Из подъезда выбегает мальчик в крупных, не по сезону, веснушках. Он опаздывает в школу. На ходу из прорехи в его портфеле выпадают три вчерашние большие, красные и толстые двойки и одна маленькая, синяя от холода тройка. Мальчик подбирает тройку, отряхивает её от налипшего снега, прячет в карман и бежит дальше. Двойки, точно каких-нибудь дождевых червей, немедленно принимаются клевать воробьи. За воробьями устремляются голуби, а за голубями приходит большая облезлая ворона. Она долго перебирает клювом двойки, но всё же отходит. В прошлом году она нашла в мусорном баке чей-то дневник и наклевалась этих оценок до полного несварения.

Из окна четвертого этажа во двор смотрят старушка и кошка. На самом деле кошка живет одна. Старушка умерла ещё прошлым летом. А вместо неё во двор смотрит большой старушкин портрет, приклеенный к стеклу. Ещё от старушки осталась свадебная фотография. Муж у неё был военный моряк. Но эта фотография висит на стене, над кроватью, и во двор не смотрит. Да и зачем? Кошка ей каждый вечер подробно пересказывает увиденное. Старушка внимательно слушает, нюхает выцветший от времени букетик левкоев и загадочно улыбается. А её муж молчит. Он этими новостями никогда не интересовался.

* * *

Сидит напротив меня в вагоне метро мужчина в очках. В элегантном пальто, в норковой шапке, в вырезе пальто виднеется галстук, не крикливый, завязанный не абы как, а узлом «Принц Альберт». Что-то рассказывает своей спутнице — красивой женщине лет тридцати пяти или около того. В процессе рассказа деликатно касается её рукава. Сдержанно улыбается. А другой рукой мужчина придерживает на коленях дорогой кожаный портфель, из которого торчит газета, а на газете этой аршинными буквами написано «ОРГАЗМ С КОНЁМ».

* * *

В два часа дня, на Маросейке, в кафе «Дерево какао», мужчина в синем костюме и черных усах позвонил по телефону и сказал:

— Пьер? Коман са ва? — и дальше продолжал по-русски — Я хочу сказать спасибо за вчерашнее. Отработали как надо. Все в порядке. Молодцы. Ну не без накладок, конечно, но я понимаю — устали. А что я там покричал немного — не обижайтесь. Это все от эмоций. Иногда перехлестывают. Ну отдыхайте. Еще раз спасибо.

Мужчина выпил кофе, закурил и снова позвонил:

— Леха? Здорово. Прочухался? Я хочу сказать спасибо за вчерашнее. Отработал как надо. Все в порядке. Молодец. А что обматерил — не обижайся. Работа у нас нервная. Я обычно своим так говорю — если в морду не дал — уже хорошо. Ну давай. Проспись к вечеру.

* * *

На детской площадке величиной с малогабаритную кухню сидят на скамейке двое. Мимо них идет мокрый снег, молча проходит по двору и заворачивает за угол дома.

— Заманал уже — причастись, да причастись! — тараторит мужчина лет тридцати в вязаной красной спортивной шапке с оттопыренными ушами такого же цвета женщине в дубленке.

— Ладно, дед. Говно вопрос. Причащусь, раз тебе без этого никак… но как подумаю о ложке, которую облизывают в порядке общей очереди… Колбасит меня…

— Да… — задумчиво отвечает его спутница, отхлебывая пиво из бутылки, — мистика в этом какая-то есть, но магии никакой…

Она ставит недопитую бутылку у бордюра, рядом с двумя дорожными рабочими в ярко-оранжевых куртках и покровительственно им улыбается. Один из них — смуглый и маленький — улыбается ей в ответ единственным золотым зубом во рту.

* * *

У станции метро Таганская, в блинной, молодой человек вида кровь с молоком, сливками и сметаной, не прекращая есть блин с вареньем, говорит в телефон:

— Я к тебе, можно сказать, всей душой. Всем сердцем! А ты ко мне — жопой… — и пожевав немного, добавляет со вздохом: — Еще и вертишь ей при этом.

* * *

На станции метро «Охотный ряд» в вагон вошел немолодой толстощекий мужчина, ряженый Лениным, устало плюхнулся на сиденье, расстегнул потертое пальто с бархатным воротником, за ним пиджак, достал из жилетного кармашка жвачку, осмотрел ее, обдул от крошек, снова спрятал, из внутреннего кармана пальто вытащил газету «Спорт Экспресс» и стал читать, шевеля губами. По губам было видно — картавит.

* * *

На самом деле мы счастливее их. Об этом мало кто из нас догадывается, а из тех, которые догадались, еще меньшее количество имеет мужество себе в этом признаться. Мы веками живем в ожидании лучшей жизни, а они там, как дураки, ей живут. Ожидание жизни лучше самой этой жизни. Если ты, конечно, тонкий ее знаток и ценитель, а не примитивный обыватель, который в голову только и делает, что ест. Спросите у любого: когда было лучше — до свадьбы или после нее? То-то и оно. А ведь какие были ожидания! Какие были мечты! У нас ведь о будущем не думают. У нас о нем мечтают. Лежат, к примеру, у костра на привале, на диване, на жене, на работе (нужное подстелить) в кольчуге, нагольном тулупе, кирасе, пыльном шлеме (нужное подчеркнуть) и мечтают: вот прогоним татар, шведов, французов, белых, красных, милиционеров, олигархов, чиновников (недостающее вписать) и заживем! Да что олигархи! Теща наконец-то уедет к себе в Кандалакшу и заживем! Встанем с дивана и заживем! Будем двигать науку, бороздить океанские просторы, сеять разумное, доброе и вечное. О, это наше чудесное будущее время… которое у них стало суровыми буднями. Вот и пусть теперь встают каждый день с утра пораньше и как проклятьем заклейменные двигают, бороздят, сеют до седьмого пота. Не зря они придумали пословицу — мечтай осторожнее. Обожглись уже. И только у нас все шиворот-навыворот. Только наш поэт мог такое написать «Жаль только — жить в эту пору прекрасную уж не придется — ни мне, ни тебе». Лет двадцать назад мне даже показалось — ну все. Накаркал. Придется жить. А сейчас, когда все осело, всплыло, запахло, протухло (нужное подчеркнуть) — понятно, что еще рано бить тревогу. Еще не время жить. Еще время мечтать. Это ли не счастье.

* * *

В Протопоповском переулке темно. Редкие прохожие, точно летучие рыбы, на минуту выпадают из темноты в светлый круг фонаря и через несколько шагов снова в нее ныряют. Мужской голос низкий, толстый и чугунный, а женский высокий, пронзительный. Стеклорез, а не голос.

— Ларис, давай в Перекресток зайдем. Пивка купим. Ударим по темному Крушовице…

— Валер, ты что, совсем, что ли! Ведь пост же!

— А вчера, когда ты еще в пять утра… и после обеда я к тебе… в смысле мы… Не, я разве против — я только за! Всеми этими, как говорится…

— Валера! Дурак! Вчера был праздник! Настоящий женский праздник! Мы же его всегда… Нет, ну надо было меня так выбесить! Дурак! Таких простых вещей не понимать… Домой пошли!

* * *

Две девушки стоят в огромном отделе бижутерии. На бескрайней стене перед ними на гвоздиках висят бусы, браслеты, заколки, колечки самых разных расцветок такой нечеловеческой яркости, которая описывается уже не обычным прилагательными вроде синий или красный, а тротиловым эквивалентом. По всему видно, что если они немедленно не остановят свой выбор на каком-нибудь браслете или бусах, то их просто разорвет, как двух хомячков, на куски. Наконец одна из них, даже не пытаясь оторвать взгляд от кулона, изготовленного из золотистой пластмассы самой высокой пробы, говорит:

— Оль, мы сегодня уйдем отсюда?

Молчание.

— Оль, а Оль… Мы сегодня уйдем отсюда или нет?!

Оля, маленькая и щуплая, точно чижик, не повернув головы, отвечает паре серег, усыпанных рубинами величиной в сто пятьсот карат каждый:

— Ир, ты чо, не видишь — я в коматозе.

* * *

Женщина лет сорока, перемазанная такими густыми синими тенями, что кажется, у нее на лице наступили сумерки, в сбившейся набок прическе то ли из щипаной нутрии, то ли из кролика, говорит бесцветным, точно пятновыводитель, голосом низкорослому мужчине с большой клетчатой сумкой:

— Вот давай ты сейчас этого не будешь здесь. Вот не будешь и все. Игорек наш тим-лидер. Хули тут непонятного-то?


Записки понаехавшего

* * *

— Девушка, будьте добры мне свининки попостнее, — попросил мужчина в замшевой куртке продавщицу мясного отдела.

— Само собой, попостнее, — отвечала та, — ведь сейчас пост.

И, протягивая руку за куском мяса, ни с того ни сего сказала своей соседке по прилавку:

— Я как дверь открыла, как взглянула на него — так у меня внутри все обосралось.

Та ничего не ответила, только собрала губы в куриную гузку и со значением покачала головой.

* * *

Теперь свах нет — да и кому они нужны? Теперь жених о невесте знает все, включая количество детей, мужей и брата-алкоголика в Туле. Да что брат, если даже и пломбы на невестиных зубах жених сам, своим языком ощупал неоднократно задолго до свадьбы. С закрытыми глазами он найдет ее точку «ж», а она его точку «м». Какая уж тут интрига при такой простоте нравов… Раньше все было куда как интереснее. К примеру, в средние наши века, в Москве кроме свах были еще и специальные смотрельщицы — доверенные лица с обеих брачующихся сторон. Приходили они, скажем, осматривать невесту. Не хромая ли она, не уродина ли, не шелудива ли. С невестой даже разговаривали (теперь в это трудно поверить!), чтобы убедиться — слышит ли она вопрос (не глуха ли), отвечает ли впопад (не дура ли), не картавит (не француженка ли). Короче говоря — к женитьбе подходили серьезно. Отсюда со всей очевидностью можно сделать вывод о том, что сейчас… Однако мы не сделаем. Что ушло — то ушло. Не вернуть. Но бесценный этот опыт мог бы пригодиться нам не только в матримониальных вопросах. Возьмем, к примеру, выборы. Ведь как оно получается — выбираем мы высокого, красавца, речистого, либерала и демократа, чуть ли не борца за права человека, а после выборов вдруг оказывается, что он и ростом мал, и двух слов толком связать не может, и не то что за права человека, а совсем наоборот — служил в известных органах. Хорошо еще, что не шелудив. Где были наши смотрельщики в то время как мы выпивали в буфете на избирательном участке? Кто составлял роспись приданого? Мы думали, претендент богат как Крез — он же нам обещал если не золотые горы, то уж холмы или хотя бы кучки точно, а оказалось, что он и в брак-то вступает в надежде поправить свое материальное положение, не говоря о положении многочисленных родственников и знакомых. Кому теперь жаловаться и на кого подавать в суд? Тут свахи бы и пригодились. Не грозить же кулаком Спасской башне. Уж мы бы им показали!

Поздно. Некому показывать. Да и нечего. Одно только и утешает, что и со свахами у наших предков случались такие загогулины… Родители невесты тоже не лыком были шиты — сватали одну дочь, умело драпируя ее занавеской во время смотрин, а замуж выдавали совершенно другую. Случалось, что и уродину, и хромую, и шелудивую. Тоже потом и крик поднимался, и развода требовали, и возмещения убытков. Да толку-то… Прав был один умный средневековый наш бытописатель: «Благоразумный читатель! Не удивляйся сему: истинная есть тому правда, что во всем свете нигде такова на девки обманства нет, яко в московском государстве».

* * *

Если присмотреться к афишам разных кинотеатров и домов культуры на окраинах Москвы, то с первого взгляда может показаться, что они многолетней давности. Выступают где-нибудь в глухих закоулках Капотни или Медведково давно вышедшие в тираж Малинины, Серовы и прочие Алены Апины. Чем ближе ко МКАДу — тем старше давно угасшие звезды нашей эстрады. Астрономически говоря — это уже и не звезды, а мелкие астероиды и космический мусор. Самые старые, вроде какого-нибудь древнего, еще в индийских джинсах Богдана Титомира или Неласкового мая вообще поют и пляшут за еду в красных уголках жилконтор. Пенсионеры и ветераны, которые одни только и посещают такие бесплатные концерты, утверждают, что на них можно иногда видеть настоящего Иосифа Кобзона. Не того бессмертного, который в сверкающих черных кудрях до плеч безостановочно поет в Кремле, а другого, похожего на еще не исполосованный кинжалом портрет Дориана Грея, сморщенного, лысого до мозга костей, еле слышно сипящего «Не расстанусь с Комсомолом, буду вечно молодым…».

* * *

Мало кто знает, что длина носа столичного жителя в среднем на несколько сантиметров больше носа провинциала. Москвич, к примеру, может отличить по запаху не только сторублевую купюру от пятисотенной, но даже деноминированную банкноту от неденоминированной. А уж по следу стодолларовой бумажки не только взрослый москвич, но даже и пятилетний ребенок может идти часами и ни разу не свернет в сторону от цели даже в метро. Не то — провинциал. Житель какого-нибудь Воронежа или Тамбова даже пятак от рубля отличить не может. У тамбовских, кстати, чаще всего нос вообще картошкой. Конечно, такой нос имеет и свои недостатки. Москвичей изводят частые насморки. Стоит москвичу приехать, к примеру, в культурную столицу, и на него нападает такой чих… Петербуржцы как увидят чихающего человека — так сразу подходят и вежливо объясняют ему, как пройти на московский вокзал в Эрмитаж или в Петропавловскую крепость.

* * *

Изучая историю уездного города Александрова, наткнулся на любопытный факт. В девятнадцатом веке городской голова, купец первой гильдии Иван Федорович Баранов каждый год лично от себя давал приданое пяти бедным девушкам на выданье. И тут я задумался… Бедные девушки у нас не перевелись. Богатые городские головы… стали еще богаче. Мягко говоря. Ежели представить, скольким невестам смог бы выдать приданое, к примеру, столичный градоначальник… Хоть бы и давал он его каждый квартал… Можно повредиться в уме. Градоначальница же северной столицы могла бы давать приданое бедным юношам. Наши отцы родные могли бы раскошелиться на президентское и премьерское приданое. Вот тут-то мы бы и посмотрели, кто из них роднее. Конечно, к этому делу надо с умом подойти. Если всё пустить на самотек, то сейчас выяснится, что все бедные девушки совершенно случайно племянницы, свояченицы и даже тещи градоначальников, премьеров и президентов. Тут нужна всероссийская лотерея… Нет, они пометят выигрышные лотерейные билеты. Или просто не пустят их в тираж. Бедные девушки будут с ума сходить, скупать пачками проигрышные билеты, биться в истерике головами о лотерейные барабаны… а потом окажется, что беднее всех, к примеру, жена столичного градоначальника. Какие-нибудь либералы подымут крик, что она, мол, давно замужем… Как дети, ей-Богу. К тому времени она официально разведется и все свое имущество перепишет на пчел. Начнутся демонстрации. Невест станут разгонять ОМОНом, Басманный суд немедленно выяснит, что Ходорковский и Лебедев лично причастны к лотерейному обману бедных девушек и добавит им еще по два срока… Кончится всё тем, что… Да ничем хорошим не кончится. Можно подумать, что у нас были случаи, когда кончалось хорошим. Я не виноват, что у нас получается как всегда. Хотел-то я как лучше.

* * *

Оказывается, молодой Иван Грозный венчался на царство перед самой первой женитьбой. Подумаешь, — скажете вы. Какая разница-то? До или после. А большая. Случись развод — жене его от царства, как от имущества, приобретенного до брака, не досталось бы не токмо какого-нибудь Смоленска или Тулы, но даже и самой малой Тьмутаракани.

* * *

Женщина в потертом каракулевом полушубке с перламутровой, размером с чайное блюдце пуговицей у ворота, спрашивает продавщицу в ювелирном:

— Мы хотели тут подарок вроде подвески с именем Лена, но чтоб имя написано было иероглифами египетскими. У вас таких…

— Да откуда же… египетскими… это вам в Египет надо. Может быть, мы что-нибудь другое подберем?

— Учительница она. Нам к юбилею…

— Брошку возьмите. Учителям часто берут брошки.

— Не, мы хотели с иероглифами. Зачем ей брошка-то… Ну, раз нет дайте, пожалуйста, вон ту Богоматерь на тонкой цепочке.

* * *

Почему мы так любим перечитывать чеховские рассказы? Потому, что мы их не перечитываем, а расчесываем. Сладострастно и мучительно. Почти до крови.

* * *

Ларек с фруктами и овощами маленький. Даже дыхание продавщицы в нем не умещается и вываливается в морозный воздух пышными и круглыми, как она сама, клубами. Рядом с окошком стоит мужичок в замызганном пуховике с огромными оттянутыми карманами и поочередно достает из них то помаду, то тушь для ресниц, а то и вовсе черт знает что в блестящей крошечной баночке. Продавщица берет из рук коробейника то одно, то другое и тут же подмазывает, подкрашивает себя перед маленьким круглым зеркальцем без рамки, приклеенным скотчем к стенке ларька аккурат над весами. Плотоядно причмокивает губами блеск для губ с блестками величиной с копейку. Сверлит глазами зеркальце с такой силой, что оно не выдерживает и сознается — ты на свете всех милее, всех румянее румянами из блестящей баночки и всех длиннее ресницами, накрашенными тушью от Диора за сто тридцать рублей. Наконец она решается и покупает тушь и блеск для губ. Расплатившись и спрятав под прилавок свои сокровища, продавщица поворачивается всем своим ларьком ко мне и произносит хриплым, чувственным голосом:

— Мужчина! Берите груши — не пожалеете. Сладкие…

И, округляя рот, выдыхает в мою сторону большую грушу. Даже две.

* * *

Это был узкий канал, берега которого заросли ивняком, кривыми сосенками и еще более кривыми березами. В зарослях скрипуче кричала какая-то птица, точно беспрерывно открывала и закрывала рассохшуюся дверь. То тут, то там среди перепутанных корней деревьев валялись каменные обломки, иногда довольно большие и даже украшенные затейливой резьбой. В углублениях резьбы зеленел мох.

— «…тербургская…», — прочла на одном из обломков Катя.

— Станица, что ли, какая? — предположил Петька.

— Смотри, здесь еще буквы есть — «птека». И цифра какая-то… Не пойму.

— Какая такая «птека»? Что за ерунда. Завтра утром рассмотрим, — сказал Петька. — Давай на ночлег устраиваться.

Они разожгли костер, вскипятили чайник и стали пить сладкий чай с большими черными сухарями и такими же большими комарами, беспрерывно сыпавшимися на них из серого, сумеречного воздуха точно семечки из прохудившегося мешка. Петька включил маленький китайский приемник и приставил его к уху.

— Что там? — с тревогой спросила Катя.

— Да все то же, — сказал Петька. — Воюют.

Он помолчал и прибавил:

— То — да не то… «Эха Москвы» не слыхать. Какая-то польская радиостанция на этой волне. Или литовская… Не пойму, что за язык… Но «Эха» точно нет…

— И не будет, — добавила Катя и всхлипнула.

— Ты, Катерина, это… — проворчал Петька, замолчал и стал ворошить палкой угли в костре.

Взошла луна, толстая, рыхлая, ноздреватая, и стала корчить рожи своему отражению в канале. Катя подошла к берегу, села на обломок какой-то колонны и стала смотреть на воду. Через какое-то время ей показалось… Нет, не показалось — из глубины мало-помалу стали проступать отражения высоких домов и желтых фонарей. По отражению набережной противоположного берега медленно ехала большая светлая карета с толстым и усатым кучером на козлах. По отражению усов пробегала мелкая рябь, и казалось, что кучер ими шевелит. По отражению… Катя оторвала глаза от воды и обвела взглядом берег канала — к свету костра из темноты тянулись все те же кривоватые сосенки, березки и обломки камня. Она поморгала, набрала в ладонь воды и умылась — карета уезжала все дальше и дальше, а навстречу ей и сквозь нее двигался трамвай, который тащила пара лошадей. Катя присмотрелась к отражению дома у своих ног — над окнами первого этажа тянулась вывеска «Аптека доктора Пеля и сыновей». Из дверей аптеки вышла женщина в облегающем платье и шляпке. Она села в подкативший автомобиль без верха и уехала… Катя, не поворачивая головы в сторону костра, тихонько позвала:

— Петька! Петя…

Петька не отвечал — он спал, подложив под голову рюкзак. Подул ветер, на луну набежало облако, и отражения пропали, будто их и не было. Черная вода монотонно шептала о чем-то и так же монотонно в зарослях скрипуче кричала какая-то птица, точно беспрерывно открывала и закрывала рассохшуюся дверь.

* * *

После обеда на позицию подъехал, звеня, грузовой трамвай с патронами и ручными гранатами. Ящики были тяжелые, и одному доценту из медицинского института отдавило ногу при разгрузке. Он побледнел и сказал, превозмогая боль: «Пожалуйста, аккуратнее. Пожалуйста!»

Через час после разгрузки было назначено вечернее построение. Комбат, худой и бледный теоретический физик в толстых очках из института физических проблем, долго ходил перед строем, курил и задумчиво, точно сам с собой, разговаривал:

— На завтрашнее утро, друзья, назначена психическая атака нашего отдельного, орденов Мандельштама и Бердяева батальона московской интеллигенции. Форма одежды парадная — шляпы велюровые, очки в черных оправах, у взводных пенсне с диоптриями на концах аксельбантов, у командиров рот в нагрудных карманах не менее двух авторучек с золотым пером.

Рядовые бойцы в белых рубашках с черными галстуками. Офицеры в дополнение к обычному форменному костюму-двойке должны иметь жилет и часы на цепочке. Всеволод Евгеньевич, — комбат остановился возле командира музыкального взвода, — ваши люди идут сразу за знаменосцем. Играете… — тут он задумался, снял очки и потер тыльной стороной ладони красные от усталости глаза, — баховский концерт для двух клавесинов и оркестра. Аллегро. Не перепутайте, ради бога, как в прошлый раз, когда заиграли ларго вместо аллегро. Не поддержи нас тогда минометным огнем соседи…

Уже перед отбоем, в личное время, собрались в батальонной библиотеке и гадали по «Апокалипсису» Розанова. Капитану Энгельгардту выпало «Да будет благословен еврей. Да будет благословен и русский». Молоденький аспирант по имени Петя с кафедры романо-германской филологии московского университета раздавал всем желающим крошечные книжечки с афоризмами Ларошфуко, Лабрюйера и Вовенарга, приговаривая при этом:

— Берите, господа, берите. У меня много этих сборников. В нашей университетской типографии их продают по себестоимости. А то не нужно ли вам писем Толстого к Рабле? — обратился он ко взводному с толстыми, точно свиные сардельки, усами. — Я у нашего прапорщика купил. У него прекрасные книги. И он честный очень. Я вам пришлю непременно.

Построились еще затемно. С рассветом загрохотали барабаны и батальон с развернутым знаменем, на котором серебряными буквами по синему бархату было вышито ахматовское «Сжала руки под темной вуалью…» двинулся вперед по Земляному Валу в направлении станции метро «Таганская».

— Красиво идут, — сказал официант трактира «Клондайк» кассиру, глядя, как в лучах утреннего солнца сверкают стекла очков и металлические колпачки авторучек в нагрудных карманах ротных.

— Интеллигенты… — задумчиво протянул кассир и цыкнул зубом.

* * *

У прилавка с курами, утками, индейками и их запчастями стоит семейная пара средних лет. Женщина сосредоточенно тычет пальцем в витрину, показывая продавцу курицу, которая на нее смотрит, а мужчина молча, поскольку его роль не предполагает слов, держит многочисленные сумки и пакеты с селедками, капустами и мандаринами. Вдруг мужчина внепланово открывает рот и произносит:

— Оль, смотри какие крылья индейки огромные. На таких и полететь можно.

Оля критически оглядывает мужа, его недетский живот, напоминающий запасной парашют, и с каменным лицом спрашивает:

— Купить тебе десяток для пробного полета?

* * *

Две старухи у входа на станцию метро «Преображенская площадь». Одна с банкой соленых огурцов в мутном рассоле и полиэтиленовым пакетом с квашеной капустой, а другая с сушеными грибами на суровых нитках. Та, что с грибами, трясет и размахивает своими гирляндами. При этом она еще и извивается всем телом так, что индийские танцовщицы отдыхают. Капустно-огуречная старуха неодобрительно косится на нее, косится и вдруг выпаливает:

— Женщина! Третий час уже здесь на меня наступаете! Хоть бы представились, что ли…

* * *

Видел в метро настоящего антисемита. Я много видел обычных, бытовых антисемитов, которые по пьянке кричат, что русскому человеку проходу нет от… Теперь и не поймешь, от кого нет проходу. Евреев теперь почти нет в этом проходе. Теперь там расчесывают других. Но это все по пьянке. Наутро-то все равно выяснится, что проходу нет от жены с тещей. Я видел идейного антисемита. Он не был небрит, краснорож и нетрезв. Не призывал с пеной у рта к спасению России. Сидел себе тихонько мужичок лет сорока пяти в очках, с жидковатой русой косичкой, аккуратным портфельчиком и читал книжку Сергея Нилуса «Близ есть, при дверех». Еще и отмечал светящимся маркером наиболее пронзительные места о том, к примеру, как «торжествующий крик еврейского Кагала и Синедриона пронесся от Сибири до самых западных окраин». О чем торжествующе кричал Кагал и Синедрион на всю Россию — я не разобрал. Антисемит закрыл книгу и вышел на станции «Площадь Ильича». Придет, небось, домой и ну пугать жену с детьми сионистским заговором. Особенно невинных младенцев с еще не ороговевшей христианской кровью. Еще и среди ночи жену в бок толкнет:

— Слышишь? Хрустят!

— Господи! Да угомонись ты! Чем хрустят-то?

— Вот ведь дура, прости Господи. Мацой же хрустят!

— Какой мацой?! В каком сне ты ее увидел, идиот?

Жена вдруг просыпается. Точно! Кто-то из детей хрустит мацой. Им ее в красивой коробочке подарили соседи. Соседям прислали родственники из Израиля. Много. Они на нее уже смотреть не могут. Она и взяла на всякий случай. Может, кто в гости придет. Красное сухое вино мацой неплохо закусывать. Почему бы и нет. А эти малолетние стервецы добрались… Это Ванька! Он самый шустрый по ящикам шнырять.

— Лева! — громко шепчет она мужу в волосатое ухо. — Лева, пойди на кухню и отбери у ребенка мацу! Он наестся на ночь и ему будет плохо. Дай ему там по одному месту. Руками не бей!

Лева нехотя встает, накидывает халат, шарит вокруг себя в поисках ремня, не находит, машинально берет какую-то толстую книгу и плетется на кухню.

* * *

Один умный немец по фамилии Фейербах сказал — человек есть то, что он ест. Ну у немцев так оно и есть. У них это утверждение справедливо даже в обе стороны. Присмотришься к какой-нибудь копченой рульке или сосиске повнимательнее — и сейчас окажется, что это немец или немка. Не говоря уже о пиве. Любой жбан с пивом, идущий на своих двоих… Ну про это мы не станем говорить. Зачем их огульно обижать. Посмотрим лучше в зеркало. Ведь у нас все то же самое, с той лишь разницей, что «ест» надо заменить на «пьет». А вот если «пьет» заменить на «продает»…

Видел я третьего дня женщину у метро. Торговала она квашеной капустой, ананасами, лимонами и павлиньими перьями. Одета она была как капуста. Поверх спортивной куртки надета старая потертая дубленка, обмотанная широким полосатым шарфом. Шапка из меха чебурашки, однако, украшена хоть и не павлиньими перьями, но очень крупными (видимо, океанскими) жемчужинами нежно-зеленого цвета. Выражение лица у нее было такое кислое, точно съела она лимон, а то и два. Сама она была маленькая — почти как крупные ананасы, которые она продавала, а на холоду еще больше съежилась. Но мужику в камуфляже, который подтащил ей большой эмалированный бак с квашеной капустой, она все же весело пропищала: «Капуста, капуста капустится. Постоит-постоит и опустится!» и немедля снова сделала кислое лицо.

Один умный русский по фамилии Чехов сказал — человек есть то, во что он верит. Как раз этих вопросов мы и касаться не станем. Тут такое может выясниться… Уж лучше про еду и торговлю.

* * *

Ехал себе, ехал, спал на работу. Еще и в книжку уткнулся. Вдруг машинист как затормозит — должно быть, вспомнил, что забыл, и даже решил вернуться, но в последний момент передумал, и мы дальше поехали. От толчка я проснулся.

Открываю глаза — напротив Наташа Ростова сидит и мечтает во сне. В простеньком китайском пуховичке с меховой опушкой из китайского же тушканчика, в серых полосатых брючках — настоящая Наташа Ростова. С бала возвращается. Густые каштановые волосы завязаны в тяжелый узел и чуть растрепаны. Но не так, как их можно растрепать неловкими руками, а как будто бы смотрел на них кто-то долго, не отрываясь. С немым восторгом и мольбой. И не убеги девушка с последним ударом часов — узел бы сам распустился. На коленях — огромный букет ранних, розовых, в белых прожилках, махровых тюльпанов. И сама она — часть этого букета. Но не тюльпан — роза. Говорят — с лица воду не пить. Правильно говорят. С такого лица воду не пьют — только шампанское. Самое французское и самое дорогое. Даже невооруженным взглядом видно, что девушка эта может составить счастие (не наше обычное торопливое минутное счастье, а именно счастие) всей жизни, а ежели исхитришься прожить две — то и двух… Э, думаю, так можно и… нельзя! Да и куда, спрашивается? Возраст, семья, дети взрослые, деньги на пять зубов из металлокерамики отложены…

Тут мы к Третьяковской стали подъезжать, и она глаза как распахнет! Как ветром с меня кепку сдует! Как лысина сверкнет! Смотришь в эти глаза и никак не поймешь — они в полнеба или в полморя каждый? Лететь по ним или плыть?

— Тонуть, дурак, тонуть! — немедля подсказывают из твоей же головы. У, думаю, вот этого уж никак нельзя. Ни под каким, хотя бы и французским, соусом. Собрал последнюю волю в портфель, закрыл его на замок и бегом на пересадку.

Вышел на улицу, иду мимо электродного завода, мимо грязных палаток с сигаретами и пивом, на небритые, хмурые таджикские и узбекские лица москвичей смотрю, чтоб хоть как-то очувствоваться, а ноги хоть и делают шаг вперед, навстречу работе, но… два шага назад. Да никакая это не весна. С чего вы взяли? Еще вон морозы идут, еще гололед, еще…

* * *

Снег валит такой густоты, что при ходьбе его приходится раздвигать руками, как занавески. Дети и вовсе не ходят, а барахтаются в нем, точно пельмени в сметане. Во дворе трое мужчин гуляют с собакой. Мужчины гуляют на месте — лепят снежки и кидают их в забор. Собака не успевает ловить снежки на лету, злится и потому с громким лаем кидается на забор и частью сгрызает, а частью слизывает с него прилипшие комки снега. Минут через пятнадцать компания расходится, и на том месте, где они гуляли, остаются стоять одна пустая бутылка водки, накрытая пластиковым стаканчиком, одна почти полная бутылка оранжевой фанты и одна полупустая трехлитровая банка соленых помидоров. Еще через полчаса две бутылки превращаются в двух крошечных снеговиков, а банка — в снежную бабу. Проваливаясь при каждом шаге по пояс в снег, к бабе подходит ворона и заинтересованно смотрит на красные помидоры то тут, то там проглядывающие сквозь белые одежды.

* * *

Продавщица сдобы в подземном переходе работает так споро, что очередь не успевает подходить. Не высовывая из своего ларька даже носа и не видя людей, она безостановочно кричит требовательным голосом:

— Говорите! Следующий! Говорите!

Покупатели такого напора не выдерживают и мгновенно признаются в том, что хотели бы купить слоеный сахарный язычок или ромовую бабу, а то и бабу с язычком. Довольно быстро желающих купить что-нибудь не остается. Продавщица еще несколько секунд по инерции продолжает кричать в пустоту свое: «Говорите! Следующий!» Поняв, однако, что снаружи никого нет, она осторожно высовывает голову в окошко и обычным человеческим голосом говорит скучающей продавщице соседнего ларька с парфюмерией:

— Оль, ты у себя? Я к тебе сейчас в гости приду. Поговорить охота. Ставь чайник.

— Что случилось-то?

— Соскучилась.

Она втягивает голову обратно, опускает стеклянное окошко, берет два коржика, запирает дверь своей конуры и отправляется в гости за пять или шесть шагов.

* * *

Мужики, пьющие по вечерам пиво у метро, напоминают многоруких Шив. Одной рукой держат бутылку, другой пакетик с соленым арахисом, третьей курят, а четвертой разговаривают. Еще и умудряются при этом поровну разливать водку по пластиковым стаканчикам.

И вот двое уже заканчивают — бутылки аккуратно поставили к стенке палатки с крошкой-картошкой, бычки бросили мимо урны… Тут один хлопает себя по лбу засаленного портфельчика, торопливо открывает его, роется, точно петух в навозной куче, достает измятую визитную карточку и протягивает другому, культурно прикрывая при этом одной из множества рук пивную отрыжку.

* * *

Ночью, у станции «Комсомольская», возле шеренги синих туалетных кабинок сидит на раскладном стуле старуха, обутая в такие огромные валенки, что из них торчит только ее голова, замотанная в толстый пуховый платок. Под платок, поближе к уху, она просунула половинку раскладного телефона:

— Ты не надейся! Бог все твои слова видит и всё слышит. Всё слышит, говорю! — кричит она в телефон клубами желтого от света фонарей пара.

Старуха всхлипывает и трет глаза тыльной стороной ладони.

— Да уйди ты на хер от меня! — говорит она подкравшейся сзади маленькой, лохматой тени. — Попрошайка чертова. Житья от вас нет.

И, не глядя, протягивает свободной рукой за спину горсть меди.

* * *

Прошедшее время в обеих наших столицах совершенно разное. Именно в них, а не у них. Московское время плотное, утрамбованное до такой степени, что слои в нем нет-нет, да и прорываются один в другой. И стоит один-одинешенек в месте такого прорыва старинный московский особняк на Таганке или Остоженке, среди бомжеватых на вид советских хрущоб и спесиво задирающих к небу козырьки парадных подъездов зеркально-стеклянных офисов. Внутри этих особняков уж никого из людей не осталось. Одни менеджеры, компьютеры, факсы да длинноногие секретарши, приехавшие из своих воронежей или рязаней завоевывать столицу. И пахнет везде одинаково — деньгами, если внутри, и выхлопными газами — если снаружи.

В Петербурге минувшее еще не слежалось до камней, по которым ходят и ездят, точно по мостовой, не глядя себе под ноги и колеса. Еще можно в нем копаться, находить какие-то тени, звуки, еще можно белой ночью, проходя Средней Подьяческой улицей, услышать, как вскрикнет старуха-процентщица и повалится снопом на пол или как стучат сапоги солдат и офицеров Московского лейб-гвардии полка, идущих по Гороховой на Сенатскую площадь. Что же до Первопрестольной, то даже если выключить все фонтаны и остановить все тойоты, все лексусы и все мерседесы, проезжающие через Болотную площадь, — все равно не услышать, как Пугачев говорит: «Прости, народ православный. Отпусти мне, в чем я согрешил пред тобою».

Хотя… Ежели в сумерках, где-нибудь в глубине Замоскворецких переулков, прислушаться, то можно разобрать «А ты, Миша, не обижайся!.. За умом не гонись, лишь бы счастье было. С деньгами-то мы и без ума проживем». Мы и не гонимся. Живем себе без ума. Правда, и без денег. Да и зачем они нам? При таком-то счастье…

* * *

— Не нам с тобой о жизни философствовать, — сказал сержант сидящей на ступеньках подземного перехода женщине со щеками такого цвета, что казалось у нее вместо головы на плечах большая свекла. — Кончился я, добренький. Быстро барахло свое собрала и упорхнула на хуй отсюда!

Свекла шумно выдохнула в сторону торговки тюльпанами, взяла в руки грязный баул, на котором сидела, и поплелась докуривать на улицу. Что же до торговки тюльпанами… Да что ей сделается. Уже через пятнадцать минут она смогла отдышаться.

* * *

К половине одиннадцатого почти все палатки у метро закрываются. В сырой и промозглой полутьме светится только овощная. В ней изнывающая от скуки продавщица с широкими скулами и такими обесцвеченными волосами, что они напоминают стеклянную корейскую рисовую лапшу фунчоза, беседует с бродячим книгоношей в вытертой пыжиковой шапке. Вернее, не знает, как от него отвязаться. У него в руке большая клетчатая сумка, полная книг, которые продаются «все по тридцать». Вниманию продавщицы предлагаются «Молодые годы короля Генриха Четвертого». Книгоноша так опутывает женщину словами, так увивается вокруг нее, что еще чуть-чуть, и он, точно удав кролика, проглотит ее вместе с желтоватыми подмороженными кочанами капусты, синими огурцами и черной бугристой картошкой. … — Старинное советское издание… Вы откройте, откройте книгу! Смотрите — это фотография молодого Генриха Наваррского… Правда, красивый?

Овощная продавщица, оставив попытки стряхнуть с себя наговоренные слова, ослабевшей рукой протягивает тридцать рублей книгоноше, берет книгу и кладет ее подальше от себя, в долгий ящик с луковой шелухой. Мужчина прячет деньги в карман и растворяется в темноте, из которой сыплется мелкий снежок и на мгновение выпадают собака и бородатый человек с бутылкой пива, но тут же впадают обратно.

* * *

На «Сухаревской» в вагон вошла престарелая лиса Алиса в пуховике, расшитом золотой тесьмой и разноцветным бисером. Плачущим голосом просила у добрых людей на дом, купленный под «тяжелые» проценты. Вернее, просила помочь с выплатой процентов. Попросила, посмотрела на нас пристально, оценивая степень нашей доброты, потом решительно отодвинула от двери какого-то мальца в огромных наушниках и вышла из вагона.

— Кризис, бабка, у всех, не только у тебя, — думали мы ей вслед всем вагоном.

* * *

День сегодня серый. Не как волк, но как мышь. Прошмыгнёт переулками — и нет его. Проснёшься на работе, продерёшь глаза, бросишься за ним вдогонку — ан поздно. Он уже вчерашний. Только и останется от него, что телефонный звонок безответный, да письмо ненаписанное, да слова несказанные. И ты всё это потащишь с собой в новый день, чтобы непременно ответить, написать и сказать. А в новом дне свой звонок, своё письмо, и слова тоже, но уже совсем другие — не те, которые были вначале. Ты их тоже станешь перетаскивать за собой изо дня в день, изо дня в день… пока не наберётся их такой ворох и не окажется, что никто… и никогда. Да и некому.

* * *

На «Маяковской» целовались юноша и девушка. То есть де-юре они целовались, а де-факто девушка, которая была на полторы огромных головы выше юноши и шире его в плечах, не говоря о груди, так целовала своего избранника, что многие в вагоне забеспокоились — не задохнётся ли? Но юноша, видимо, был живучий. Когда девушка раскрыла рот, и он смог вытащить обратно свои распухшие губы, подбородок, нос и, кажется, левое ухо — он ещё смог улыбнуться, помахать всем рукой и уйти без посторонней помощи своей девушки. Поскольку мы с товарищем стояли в непосредственной близости от эпицентра, то тоже отошли. На всякий случай.

* * *

При переходе через Электродную улицу одна загадочных лет дама, в потёртой каракулевой шубе, со следами стихийных бедствий на лице, говорит другой таких же лет даме, в мужской аляске на два размера больше, с банкой «Отвёртки», прилипшей к губам: «Ир, да ты что? Куда он нас приглашает? Он же ебанутый. Не май месяц сейчас. Ты хочешь себе яйца отморозить? Хочешь?! Я свои — не хочу!» Вторая дама отхлёбывает из банки, потом протяжно, задумчиво рыгает и молчит.

* * *

В Москве, если снег падает — разбивается насмерть. Он когда вылетает, то, само собой, летит куда-нибудь в лес или в чистое поле. Там упадёт, укроет, укутает и даже украсит. И всем хорошо — и ему, и полю, и лесу. Но это если долетит. А если роза ветров не та, которая к лесу и полю, а наоборот, да ещё и с шипами? И гонит его на трубы, на шоссе, под ноги, под колёса, под ножи снегоуборочных машин, под лопаты дворников. И его затопчут, заездят, сгребут в грязные кучи, польют реагентами. Да он и сам растает поскорее, чтобы не мучиться. Но пока он падает, на него можно смотреть. Как на девушку, которая никогда твоей не будет, а всё равно — чудо как хороша. Она через минуту за угол завернёт или в машину сядет, а ты стоишь, рот разинув, или идёшь за ней. Даже и не за ней, а за своими глазами, которые оторвать от неё не можешь. Вот так и город смотрит на снег. Запрокинет окна в небо и смотрит. И в этот самый момент… Кто его знает, что происходит в этот самый момент. Я и сам не знаю. Но знаю, что хорошее. Может, даже и очень.

* * *

Старуха лет семидесяти в огромном пуховом берете, с волосами, крашеными в цвет запекшейся меди, читает роман «Одиночество в сети», и вздрагивающий на стыках поезд покачивает ее голову удивлением и сомнением.

* * *

— Мужчина, а это у вас какой мех на куртке? — спрашивает продавца интеллигентного вида нетрезвая женщина в очках с треснутым стеклом. — Вон тот, который на лису похож.

— А я вам скидку сделаю. Берите и не думайте. У меня их отрывают с руками.

— Я вас про мех спрашиваю, а не про руки ваши оторванные.

— Это кролик-рекс. Помесь с норкой. Ноский такой, что просто с руками… Да вы не сомневайтесь — выращен по немецкой технологии. Не китай какой-нибудь, который вылезет уже завтра. Век носить будете…

* * *

В последнее время, почти каждый день, неудержимо рвет на родину тянет в отставку. Не на пенсию, а именно в отставку. Так, чтобы дали Станислава второй степени со звездой, приветственных адресов надарили в кожаных папках, телеграмму от товарища министра на каком-нибудь особенном, с тиснением, бланке… Я бы продал свою комнату в общей квартире свой дом в столице и уехал к себе в имение. К примеру, в Тульскую губернию. Или в Курскую. На подъезде к дому меня б крестьяне встречали, староста выехал навстречу на поржавелой «Ниве». Девки дворовые с песнями величальными… Я, конечно, тотчас к девкам ревизию. Где недоимки? Отчего прошлый год ни одной бабы, хотя б завалящей оброку прислали с гулькин хер? Выемку всех документов у старосты учинил бы, и чтоб никакого доступа к сети. Завёл, понимаешь, от праздности привычку по порносайтам шастать, а гумно в запустении. Вот и получай от него одни эсэмэски — дескать, отец родной, не погуби, недород… Потом я, само собой, отошёл бы, размяк после бани с девками ржаным квасом и после пирогов с наливками. Прогулялся б на конюшню или на псарню. Велел бы вычистить и подать своё ружьё с серебряной насечкой. Пострелял бы ворон. Напился бы чаю со сдобными девками булками. Стал бы зевать в креслах, и заснул, и видел бы страшный сон о том, как я еду по Калининской ветке на работу. И трубный глас диктора объявляет: «Следующая станция — “Шоссе Энтузиастов”». И я просыпаюсь, встаю, и выхожу на ней, как последний энтузиаст.

* * *

Солнце сегодня такое, что видна вся невытертая пыль на столе, на полках и на стеклянном синем зелёном чёрном коте, хоть он и размером с два напёрстка. Это внутри комнаты. А снаружи голые чёрные ветки ещё голее и чернее. И на них сидит десятка полтора жизнерадостных и упитанных синиц, которые, если на них смотреть снизу, похожи на мимозные шарики-переростки. Снаружи протоптанная тропинка с упавшей поперёк неё толстой тенью ствола каштана. Какой-то мальчик лет трёх-четырёх доходит до этой тени и решает перепрыгнуть её. И перепрыгивает. Да так удачно, что из сугроба торчит только его голова в полосатой вязаной шапке и валенки с синими калошами. К нему неторопливо подходит ворона, чтобы поинтересоваться — не нужна ли помощь, да и просто поболтать. Мальчик болтает с ней ногами в валенках и смеётся. А от снега такие яркие, такие жаркие искры, что воздух вспыхивает и горит на солнце. А оно светит так, что зажмуриваешься. А… Всё образуется. Непременно. Даже если потом открыть глаза.

* * *

Утренний поезд, везущий меня на «Шайсе Энтузиастов», подкатывает к перрону, как тошнота.

* * *

По вагону ехал на инвалидной коляске очередной утренний нищий. Поздно вечером они другие. Видимо, работают посменно. Задняя сторона его кресла была украшена рекламой кваса «Никола». Там ещё написано: «Не допустим коланизации страны». По этому случаю вспомнился мне один американский бомж, которого я видел в Сан-Диего сразу после известных событий одиннадцатого сентября. Он катил перед собой где-то спёртую тележку из супермаркета, в которой лежали его нехитрые пожитки. А над самой тележкой, примотанный к ней проволокой, гордо реял маленький, но очень звёздный и полосатый флаг. Ну тогда в Америке был такой силы взрыв патриотизма, что на флаг можно было наткнуться в любом, даже самом интимном месте.

* * *

Между прочим, эти шнурки для очков — очень удобная вещь. Особенно для чтения в метро с пересадками.

Уронил очки на грудь соседке, а другой рукой взял её за книжку. И ещё одна свободна. Пересаживайся, сколько душе угодно. Или на работе вдруг присунет к тебе начальник своё лоснящееся от хорошей жизни лицо с вопросом, от которого ты отшатнёшься, да так, что очки у тебя с носа и свалятся. Или жена с тёщей… Ну что там говорить — удобная во всех смыслах вещь. Я этот шнурок носил целых полтора дня. А потом глянул на себя в противоположное окно вагона… Мало того, что свисающие за ушами части этого шнурка просто вылитые пейсы, так и выглядишь ты в нём так, что всякий, глядя на тебя, подумает (хорошо, если с сочувствием) — вот человек, который пьёт по вечерам кефир для улучшения работы кишечника, носит зимой тёплые кальсоны с начёсом, и которого жена с тёщей… Ну что там говорить — страшная по своей откровенности вещь этот шнурок. Вот и получается, что это вовсе не шнурок для очков, а тот самый шнурок, который китайский император присылал своему впавшему в немилость подданному — удавись, мол, гад. И то, что тебе его прислал не китайский император, а купила в магазине супруга, дела никак не меняет, а даже и напротив…

Что вам сказать… Таки да — я пью кефир и ношу кальсоны. Можно подумать, что я один в целом свете это делаю. Но признаваться в этом публично… увольте. Нет, может, дома когда-нибудь и попользуюсь шнурком. Бывает, в туалете зачитаешься каким-нибудь кроссвордом — а тут стук в дверь, крики, упрёки незаслуженные. И велят тебе срочно выйти из сумрака. А у тебя все руки чем только не заняты… Вот тогда шнурок-то и пригодится.

* * *

Утром на конечной станции «Медведково», чтобы ехать в центр, в вагон вошла крошечная, бестелесная девушка, или даже девочка-гот. Нет, де-юре у нее, конечно, были ручки и ножки толщиной с большие охотничьи спички для разжигания костров в лесу или поле, но де-факто она состояла из чёрных ремешков с блестящими пряжками, чёрных ботинок на такой высокой подошве, что глянешь с них вниз — голова закружится. Соломинки её пальцев с чёрными накладными ногтями затянуты в перчатки чёрного гипюра, поверх которых надеты чёрные кожаные гоночные митенки с хромированными заклёпками. А ещё длинная цепь на том месте, где должно быть бедро, а ещё губная помада цвета «позавчера прищемили, посинело и распухло», а ещё пять или шесть преогромных веснушек на курносом носу и щеках. И чёрные очки на три размера головы больше. Что делала девочка-гот на окраине — я не знаю. Всем известно, что готы обитают на Чистых Прудах, в которых они что ни ночь нерестятся и откладывают в тину и под коряги икру, чтобы ни родители, ни учителя, ни милиционеры не смогли её найти. Наверное, эта девочка только что вылупилась и по причине своей бестелесности попала в восходящий поток воздуха от проезжавшего мимо хаммера или мерседеса. И унесло бы её за леса домов, за реки улиц, даже за МКАД, да, видимо, успела она зацепиться за какую-нибудь рекламную растяжку или балкон, а теперь вот возвращалась домой. Обычно готы передвигаются вечерами, ближе к полуночи, чтобы замирать от сладкого ужаса, разглядывая свои леденящие душу отражения в окнах полупустых вагонов метро, но у этой что-то сбилось в настройках. Она даже, против всех готических правил, сосала, громко всхлипывая, чупа-чупс и читала розовую школьную тетрадку по алгебре. Наверное, по дороге подобрала. Теперь, в конце учебного года, много валяется брошенных тетрадок.

* * *

Нынешней весной в моде туфли с такими острыми носами, что Николай Васильевич Гоголь просто нервно сопит своим в углу. Носком этакой туфли, ежели, к примеру, пальцы будут заняты, можно ковырять в носу или в ухе.

Продавец, у которого я покупал туфли, параллельно, поскольку у него в голове есть специальный коммутатор, как и у всех продавцов, разговаривал с еще одной девушкой, отговаривая ее покупать гуталин:

— Вы, девушка, если будете мазать дорогим сторублевым гуталином эти красивые туфельки, как какая-нибудь пенсионерка, то поры на их коже закроются, и нога у вас будет потеть. Вы этого хотите?! Купите дешево, всего за четыре сотни, наш специальный аэрозоль. Утром проснулись, побрызгали — и поры на коже туфель целый день открыты. Ноги у вас дышат полной грудью…

Что же до Гоголя, то вчера, в Историческом музее, на выставке, посвященной его юбилею, я наблюдал замечательно пухлого и краснощекого маленького мальчика, который шел позади отца, осматривавшего экспонаты, и беспрестанно повторял нудным до невозможности голосом:

— Папа… Ну, папа-а-а… Мне не смешно-о-о… Не смешно!

* * *

Кстати, в мае самая пора для того, чтобы делать хорошие фотографии. Птички, которые зимовали в фотоаппаратах, улетают на лето в поля и леса. До осени их и не жди. Цифровых фотоаппаратов это, конечно, не касается. В них никто не живёт. Даже клопы.

* * *

Масло масляное — ехал мимо станции «Тургеневская» и читал «Бежин луг». Как дошёл до того места, где вечерняя заря погасает, начинают густеть и разливаться холодные тени, — так повеяло на меня луговой прохладой, запахом трав и полевых цветов. И в эту свежесть и дивные запахи вдруг плюхнулся рядом на сиденье мужик в белом костюме, в белых туфлях и кричащем в разноцветной истерике галстуке с узлом едва ли не большим, чем сама его голова. Мне, конечно, не жалко, но белый костюм, видать, не мылся с тех самых времен, как мужиков освободили от крепостной зависимости. И пришлось мне всю свежесть, весь аромат и всего Тургенева сворачивать в тонкую трубочку и засовывать в прятать куда подальше. Конечно, я потом, спустя две остановки после того, как попутчик мой сошёл, дочитал рассказ, но так и не понял — за каким Иван Сергеевич приплёл в этот рассказ крестьянских мальчиков, которых выдумал из своей дворянской головы… Хватило бы и облаков, травы, росы и сумеречных теней. А мальчики у него слиплись все от переложенного сахара в один ком.

* * *

Они стояли у химфака МГУ и прощались. Ну, как прощается молодёжь — как раз до того самого момента, пока не настанет пора снова встречаться. Он был в затейливо порванных джинсах, серьгах, бандане и на велосипеде. Велосипед под ним гарцевал. Вздыбливался на заднее колесо, кусал тормозами за переднее, прядал рулём и бешено косил фарой. Но всаднику было не до того — он целовался с дамой своего сердца. А дама… Дама была из московских барышень. В столице бывают такие тонкие, прозрачные барышни, которых и разглядеть-то можно как следует только при дневном свете, да и то по сверкающему колечку в пупке, а уж в сумерках их запросто спутаешь с узорчатыми тенями или туманным ореолом вокруг блуждающих городских огней. На такую дунь — и она растает без следа. Но если эта барышня взмахнёт ресницами, то поднимется такой вихрь, что… Одним словом, парня просто носило из стороны в сторону. То он целовал её справа, то слева, то в ухо, а то в нос. И вдруг в прощательном порыве он высунул язык и облизал шею, щёку и нос своей избранницы — точно так, как делают собаки, когда встречают хозяев с работы. Барышня на миг опешила, даже отстранилась, потом тщательно отёрла ладошкой щёку и нос и вытерла руку о бандану своего Ромео. Тут я должен сказать, что девушка была выше юноши. Даже с учётом того, что он был на велосипеде и немного привставал в стременах на педалях, когда целовался. Потому она и вытерла руку о его голову. То есть она начала её вытирать, и вытирала, вытирала… сначала одной рукой, потом обеими, потом прижала бандану вместе с головой к своей левой ключице и… они снова начали прощаться, а я пошёл к остановке троллейбуса. Завтра мне опять по делам службы надо быть на химфаке. Посмотрю — небось, ещё и не простились.

* * *

Я обычное сало не очень люблю. Вот это белое, соленое, замороженное, которое резать ломко и холодно — нет, не люблю. А бывает такое, как рулет, с мясными прожилками. Его торговки рыночные еще обматывают черными нитками суровыми. Не знаю, как они его делают — может, коптят слегка, а может, варят в луковой шелухе. Как бы там ни было, а если толстый кружок такого рулета положить на горбушку черного хлеба и поверх сала намазать свежего хрена грамм пять или десять в тротиловом эквиваленте, который без всяких там сливок или других новомодных выкрутасов, а просто с солью и уксусом перетертый до крупных слез, да откусить не сразу, но… Воля ваша, а тех людей, которые норовят занюхать или вовсе запить водку какой-нибудь фантой, я ни понять, ни простить не могу. Ну ладно, школа не уследила, университет проморгал. Но родители-то как воспитывали?! Эх… Бог им судья… Я, собственно, о другом. И как только она пошла мелкими пташечками, так сразу, не медля ни секунды, откусываем от сала с хреном и хлебом (язык не поворачивается назвать это сооружение худосочым, бухгалтерским немецким словом бутерброд) столько, сколько откусывают на прощанье, когда уж точно известно, что в этот дом вас больше не позовут. И вот тогда, от этого самого хрена, в затылке, в самой что ни на есть глубине мозжечка, засвербит сначала тоненько, а потом все толще, толще, и как оно разноцветными искрами жахнет… Тьфу на вас — ну какой же это оргазм? Экие вы все озабоченные. И вовсе это не оргазм, а два оргазма. Как минимум.

* * *

Чем ближе подъезжаешь к работе, тем лица у всех преисподнее. На «Китай-городе» или «Тургеневской» еще туда-сюда — у кого на лице шопинг написан крупными тупыми буквами, у кого девушка в глазах стоит, а то и лежит, у кого просто на синей роже свет клинским сошелся. А вот как на «Третьяковской» пересядешь, да пойдут мимо разные площади ильича, авиамоторные да шоссе энтузиастов, так и увидишь, что у тетки в искусственной крокодиловой коже малинового цвета на лице квартальный баланс не сходится, притом что лицо у нее… А у того плешивого мужика в глазах темно от ржавых канализационных труб и разводных ключей. Хорошо, что зеркала нет и не видно бревна в своем глазу. На улице идет ледяной декабрьский дождь, и все взахлеб бегут по лужам, а здесь, в подземном переходе, безлюдно и от зарешеченных светильников идет неживой пар. Только малиновая тетка, плешивый мужик и я стоим вокруг какого-то оборванца, нестерпимо жалобно играющего на флейте то ли гимн Советского Союза, то ли гимн России. Уж мы бросили в засаленную шляпу на полу по червонцу, а все никак не оторвемся от этой его флейты Ротшильда. И хочется крикнуть, спросить с надрывом:

— Как же так?! Мы ведь совсем другое не думали и уже ни хера не вернуть, да и годы идут за днями дни и каждый час нам эти суки вычитают из зарплаты…

* * *

На станции «Студенческая» ко мне подсел не очень трезвый мужчина лет сорока. Вернее, очень нетрезвый. Вернее, не подсел, а упал рядом. И стал громко икать. Минуты три икал. Потом его отпустило. Он наклонился ко мне и доверительно сказал: «Извини, друг. Не вторник, а хер знает что. У… Уикался весь, с ног до головы. Зато Америка, блядь…» Тут он снова икнул, положил голову ко мне на плечо и заснул. На «Багратионовской» я вышел. Даже и не знаю, куда он потом преклонил свою буйную икающую голову.

* * *

С утра пораньше поехал я в одну контору покупать винтики из нержавеющей стали. Хорошие винтики, не ерунда какая-нибудь под отвёртку, а то что надо — под шестигранный ключ. Контора эта находится в районе метро «Фили», в Промышленном проезде. Само собой, я заблудился и вместо Промышленного проезда вышел на Багратионовский. И в этом проезде упёрся в дом с вывеской «Фетиш-магазин. Три комнаты». И в этих трёх комнатах продавалось эротическое бельё, такая же одежда и даже обувь. Ну, бельё и одежду я себе представить могу. Даже и… ну могу, чего уж там. А вот обувь… Сколько ни представлял себе — ничего представить не мог. И вдруг как щёлкнуло что-то — вспомнил. Давно, когда я как будущий офицер химических войск был в военных лагерях, то носили мы с собой общевойсковой защитный костюм. И была в нём такая интимная деталь — сапоги-чулки. С завязочками и специальными шпиньками вместо пуговиц. Их надо было надеть за несколько секунд, потому что на весь костюм полагалось не более сорока секунд. Вот же мы с ними натрахались натрахались… И до того мне захотелось посмотреть на эротическую обувь моей молодости, что я… вспомнил, за чем сюда приехал — за винтиками из нержавеющей стали. И побрёл искать Промышленный проезд.

P.S. Ладно, врать не буду. Там дверь была приоткрыта — ну я и заглянул. Смотрю — на полках стиральные порошки стоят. Мыла разные. Ну, думаю, правильно. Сначала постирайся, помойся, а потом уж и… Но заходить не стал. Зачем? Я когда голову вверх поднял, то увидел, что заглядывал в соседний магазин — в «Бытовую химию».

* * *

У станции метро «Университет» сидела на скамейке девочка лет пяти-шести. Она крепко прижимала к груди и одновременно убаюкивала рыжего с белым пятном на лбу котёнка. Маленькие девочки любят убаюкивать котят до полусмерти. Котята, однако, не жалуются, поскольку прекрасно понимают, что нет на свете никого, кто их любил бы больше, чем эти самые маленькие девочки. Рыжий, тем не менее, засыпать не хотел. Он бы, наверное, заснул, но в другой раз и не в десять утра. Девочка продолжала упорно, даже с ожесточением, укачивать своего питомца.

При этом она тихо напевала ему песенку. Я навострил ухо и услышал: «Оле-оле-оле-оле…»

* * *

Вот эти современные юбки, которые держатся у девушек на честном слове юношей — это ужас что такое. Сегодня видел на Шаболовке такую юбку. Она была с поясом, а на поясе — широченная пряжка. И не просто пряжка, а целый экран, который как у хоккеистов защищал по которому бежали слова из красных точек: «Я по тебе скучаю!». Вот прямо по… и бежали слова. Как тараканы или другие насекомые. Поди догадайся — кто скучает, по кому и каким местом… А девушке хоть бы хны. Уши все в наушниках. Идёт и вертит всем, чем можно вертеть. Не говоря о крутить. Чего ж не вертеть, когда есть чем. Да и крутить тоже.

* * *

Вот раньше женщины носили мушки. К примеру, мушка возле уголка глаза означала «Я вами интересуюсь», а на верхней губе уже «Хочу целоваться». Под бровью — «люблю да не вижу», а на носу — «Уйди, противный». Да и сами мушки были разной формы. Вырезали самые замысловатые — вплоть до крошечных карет, которые означали «вещи собрала и хоть сейчас готова к увозу». Теперь, во времена поголовных стрингов и татуировок в таких заповедных местах, куда не ступала не только нога, но и даже и язык заблудился бы дойти… Какие там мушки… Я вас умоляю. И все же. Они могли бы пригодиться. Не дамам, но чиновникам. Иной бывает капризнее дамы — не знаешь, с какой стороны к нему и подойти. Сколько дать, когда и где… А как было бы хорошо — наклеил он нужную мушку в нужном месте, и все тебе сразу стало ясно. Зеленая мушка на верхней губе означала бы «беру только в долларах». Мушка возле глаза «В кабинете ведется видеонаблюдение». Рядом с ухом — «Осторожно! Прослушка!». Крошечный мерседес из черной тафты означал бы «Приму в подарок на машину», силуэт домика с трубой «Коплю на загородный дом». Ну а мушку в углу рта наклеивали бы провинциальные чиновники рангом пониже, и означала бы она «Беру коньяком и шампанским». Осторожный наклеил бы мушку на лоб «В руки не беру! Бросьте в ящик стола». И заранее приоткрыл бы ящик. Или даже два. Нарисованные на руке швейцарские часики… А взять гаишников… Нет, эти, конечно, мушек клеить бы не стали. Грубые люди без всякого понимания о правилах культурного поведения в обществе. Написали бы на внутренней стороне ладони цифры, и этой самой ладонью загребали, загребали…

* * *

— И печенье тебе купи, и пирожное, а как домой придем — так сразу начнешь обижать Кузьму, — укоризненно говорит молодой папаша своему сыну лет четырех.

— Неправда! — отвечает сын. — Я не обижал! Я хочу пирожное!

— Саня, ну как же не обижал, когда обижал, — продолжает настаивать отец.

— Кузя первый начал! — с обидой в голосе говорит ребенок. Он теребит за ошейник огромного сенбернара, покорно идущего рядом:

— Ну скажи ему, скажи…

Кузя молчит, шумно вздыхает и наконец лижет своим огромным языком Сане нос.

— Видишь, видишь! — торжествует мальчик. — Купи мне пирожное! Со сгущенкой!

* * *

Субботу, как и всякий интеллигентный человек, решил провести культурно. Сначала читал Мартель Камю. Потом решил усугубить прослушиванием оперы. Я, конечно, не настолько интеллигентен, чтобы оторвать жопу от дивана пойти в оперный театр — меня вполне устроит прослушивание по каналу «Культура». Что уж там давали — не помню. Но что-то вполне занудное классическое. Я переключил как раз, когда пели дуэтом герой и героиня. Ну герой как обычный оперный герой. Щёки со спины видать. Поёт животом вперед. А вот героиня… очень даже. Молода и хороша собой. Голос у нее тембра… ну не меньше четвёртого, а то и пятого. И такое глубокое декольте контральто, что просто глаз не отвести. Спасибо оператору за крупный план. Смотрю Слушаю я, стало быть, арию крупным планом и думаю. У оперных певиц пение — оно как происходит? Ежели вверх поют — грудь бурно вздымается, а если вниз — то наоборот. И так она ходит вверх и вниз за одно представление не семь, но до семижды семидесяти раз. А то и больше, если опера, к примеру, Вагнера. Что из этого следует? А то, что после таких тренировок, как говорил бравый солдат Швейк или сапёр Водичка о своих знакомых девках с Градчан или из Смихова, «груди у них налитые, что твои мячи». Должны быть. А в действительности вместо бурного вздымания всё дрожит точно подтаявшее желе. Я буквально через силу смотрел слушал. Что же это получается? Ведь наши оперные, не говоря о балетных… или врут? У нас же педагоги лучшие на всём музыкальном свете и кремы-лифтинги методики у них самые передовые. Или дурят нашего брата? Короче говоря, выключил я телевизор и опять стал Камю читать. Но уже под закуску.

* * *

На станции «Маяковская» в вагон вошла юная дочь Кавказа с двумя длинными черными косами и такими темными огромными глазами, что в них без свечи или фонарика можно блуждать хоть всю жизнь. Она приоткрыла видавшую виды тульскую гармонь и заиграла «Где же моя темноглазая где в Вологде-где-где-где в Вологде-где…». Заиграла так осторожно, точно опоздавший или новенький ученик, переведенный из другой школы, приоткрывает тяжелую и высокую дверь в класс и голосом, прерывающимся от волнения, спрашивает: «Можно войти?» Мелодия песни в ее исполнении звучала как-то странно — с одной стороны тихая, сонная Вологда и кисти рябин, и сад со скамьей у ворот, а с другой — горные кручи, грохот камнепадов и даже острая, на кончике кинжального лезвия лезгинка. Кому она играла — не знаю. Уж во всяком случае, не нам. Впрочем, никто ее и не слушал, кроме двух казахов или киргизов, которые улыбнулись ей непонимающе, как улыбнулись бы венерианцы марсианам, столкнись они друг с другом случайно и на секунду на перроне межпланетного московского вокзала. Через минуту поезд остановился на «Белорусской», и девушка унесла свою мелодию в другой вагон.

* * *

Две старушки в очереди. Одна другой говорит:

— Я с Любкой еще когда познакомилась. Своенравная, зараза. Упрямая, как рельс. Чуть что не по ее, так сразу орать и ведрами греметь. Еще и перед начальством тебя обосрет с ног до головы. Мы с ней вместе посменно в общественном, на Ленинском работали, возле метро. А потом он платный стал. Кому-то, видать, это говно приглянулось…

* * *

По служебной надобности доехал до конца какой-то линии метро, последняя остановка которой — «Марьино». После «Крестьянской заставы» начинаются совершенно глухие и дикие станции вроде «Дубровки» или «Кожуховской». На одной из них я увидел табличку «Выход на улицу Совхозную». Или «Красноармейскую». Что там, наверху, даже и представить боюсь. Наверное, длинные очереди за докторской колбасой по два двадцать.

Но я не о том. Я ехал и читал «451 градус по Фаренгейту». Как раз то место, где Гай Монтэг едет в метро, и ему насильно запихивают в уши рекламу зубной пасты «Дэнгем». Случайно оторвав взгляд от своей книги, я увидел, как мой сосед справа, мужчина лет сорока, самым внимательным образом читает вдоль и поперек рекламу телевизоров с преогромными экранами в каком-то глянцевом журнале. От напряженной умственной работы у мужчины даже лоб вспотел. Он утирал его большим голубым носовым платком. Слева от меня какая-то женщина изучала в газете «Жизнь» очередную подметную статью об исподнем звезд. Я поднял глаза вверх и увидел, как надо мной навис волосатый юноша в огромных наушниках, притоптывающий ногой в такт музыке. Судя по частоте притоптываний и его выражению лица, не Баха с Моцартом он слушал. На противоположной стенке вагона висела яркая реклама зубной пасты «Колгейт»…

И я подумал — все не так плохо, как хотелось бы. Книжки-то еще не жгут. Но… на всякий случай я спрятал свою в рюкзак. Тут и поезд приехал в «Марьино».

* * *

На «Марксистской» в вагон вошел человек в засаленной черной куртке, дождался, когда поезд тронулся и давай размахивать огромным рентгеновским снимком над головой. Кричал что-то, надрывался даже. Второй рукой он размахивал блокнотом с полуголой девицей на обложке. Поезд шумел страшно, и я ничего разобрать в его крике не мог. Чего он хотел… Может, свободы или равенства. Братства какого-нибудь. Может, протестовал против преступлений режима, который облучил его насквозь и высветил все тайные мысли — одну большую и две маленьких. Народ вокруг молчал.

Некоторые отворачивались. Один мужчина натянул до подбородка снятую было меховую кепку. У него, наверное, тоже были тайные мысли, которых он не хотел открывать режиму. Его режим, с нарумяненной головой, обклеенной накладными ресницами, сидел с ним рядом и прижимал к себе кровавого цвета сумку, украшенную многочисленными стразами величиной в несколько десятков карат каждый. Мужчина с рентгеновским снимком покричал-покричал и затих. Потом приставил снимок ко лбу и в таком виде, точно трамвай с табличкой «в парк», гордо и независимо вышел из вагона на станции «Площадь Ильича». После чего немедленно вошел в следующий.

* * *

Возле входа в суши-бар дрожали на холодном ветру неоновые свечи и стоял самурай. На нем была красно-белая шапка деда мороза с мигающей лампочкой, красный нос, полушубок и камуфляжные штаны, заправленные в высокие шнурованные ботинки. Собственно, и самураем его бы никто не назвал, кабы не длинный японский сувенирный меч в черных ножнах, прикрепленный к армейскому ремню, да суши-бар за его спиной. Человек ходил туда и сюда перед дверью бара, скреб мечом по обледенелому асфальту, шмыгал носом и говорил с кем-то по телефону: «Я не молчу. Не молчу! — говорю. — Чего ты хочешь? Ты меня спрашиваешь? — самурай задумался на секунду и продолжал. — Хочешь яблока ночного, сбитню свежего, крутого, хочешь, валенки сниму, как пушинку подниму»…

* * *

В переходе стоит ярко нарумяненная женщина лет шестидесяти, закутанная в павлово-посадский платок. Она размашисто крестится и кладет поклоны, когда ей кладут деньги в картонную коробочку у ног. Но женщина не просто просит подаяния. Молодым и звонким голосом она поет песню «Парней так много холостых на улицах Саратова…».

* * *

На троллейбусной остановке маленькая женщина показывает пальцем на рекламный плакат с надписью: «Большая бутылка для большой страны» и, обращаясь к полному лысоватому мужчине, говорит с возмущением:

— Убивала бы за такие надписи.

Мужчина вздыхает, чешет в затылке и еле слышно отвечает:

— Это да… за правду у нас убить готовы.

* * *

Проходя по Третьему Павловскому переулку, попал под лошадь видел девушку внушительных статей. До того внушительных, что ростом она была на две головы выше меня. Ну не совсем на две, а на одну голову и грудь. Или две. Сначала-то я плёлся позади неё по переулку, рассматривая не смея обогнать. Такие девушки, я вам скажу, не для узких переулков. Им нужны проспекты и площади, чтобы не протискиваться, поминутно рискуя застрять между припаркованными с обеих сторон машинами, а величаво плыть. Короче говоря, ухитрился я её обогнать. Сначала на треть корпуса, потом на половину, а потом забежал вперёд и побежал, не оглядываясь, к остановке троллейбуса. Уже в троллейбусе подумал, что зря я так торопился. Если разобраться, то и у больших девушек есть свои приятности. С одной-то стороны, конечно, да. Ей меньше двух эскимо и предлагать смешно. Не говоря о шампанском. А с другой… Придёшь домой после работы, уставший как собака. Весь день тебе начальник мозг сверлил сверлом с победитовой напайкой, секретарша его не дала не посмотрела вернула шоколадку просто мегера. Ещё и в общественном транспорте тебе отдавили совершенно личную левую заднюю ногу… А ты вскарабкаешься к своей девушке на колени, а то и вовсе забьёшься в какой-нибудь самый дальний и глухой уголок её необъятного тела, где ещё не ступала нога и не трогала рука. Свернёшься калачиком, пригреешься и, не без приятной жалости к себе, скажешь словами из песни: «Небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой». Не вслух, конечно, скажешь. Про себя.

* * *

Часам к девяти вечера торговля у метро с красных от холода рук заканчивается, и начинается снегопад. Огромная баба, одетая в камуфляжную куртку с капюшоном, ватные штаны и сапоги, застегнутые на молнию едва до половины, собирает свой товар в сумку на колесиках. Аккуратно складывает мохеровые кофточки с пришитыми разноцветными жемчужинами. Сложив, застегивает сумку на молнию, поворачивается лицом к киоску, торгующему фарфоровыми пасхальными яйцами, лампадами, сувенирными тарелками с видами церквей, монастырей и начинает на все это истово креститься и класть поклоны. К бабе подходит сухая и хрупкая, точно крекер, старушка, торгующая овощами. В каждой руке у нее по унылому, но вечнозеленому парниковому огурцу. Она держит огурцы на манер свечей. И сама старушка похожа на древний канделябр, покрытый мелкой сетью морщин. Что-то она хочет сказать молящейся бабе, открывает рот и уже выставляет вперед два железных зуба… но баба отмахивается от нее левой рукой и продолжает креститься. К старушке подходит бездомный пес и хочет что-то сказать, разевает пасть… но старушка отмахивается от него огурцом и продолжает хотеть что-то сказать… И тут к ним, ко всем сразу, подходит милиционер, которому и сказать-то нечего. Тем не менее, он широко разевает карман, в который идет снег.

* * *

Похвальное слово Москве

Москва, конечно, ужасный город — эти бесконечные пробки, эти пустые бутылки, с грохотом перекатывающиеся по вагонам метро, эти брюликоватые хозяева жизни, которые и за стол садятся, не снимая с себя мерседесов и хаммеров, эти бесчисленные попрошайки, обокраденные в столице и какой уж год собирающие деньги на проезд до своих владивостоков и новосибирсков, эти вечно голодные милиционеры, требующие справки о регистрации даже у бездомных кошек и собак, эти фешенебельные рестораны, в которых для того, чтобы выпить чашку кофе, надо брать кредит в банке… всего не перечислишь. И кабы прилетел какой-нибудь огромный дракон вроде того, которого на гербе Москвы попирает Георгий Победоносец, и стал угрожать столице пожаром и разорением, если не будут приводить ему каждый вечер на съедение по одной красивой девушке, то прокатился бы по стране такой вздох облегчения, что будь у нас не электрическое, а свечное освещение — сидели бы мы в полной темноте. Если бы… Да только красивых девушек в Москве столько, что ешь их по три в день хоть сам дракон, хоть всё его семейство, включая тёщу с тестем и шурином, больным на все три головы после разборок с Ильёй Муромцем, то и тогда стоять этому городу ещё не одну сотню лет, а то и тысячу. Ещё когда сказано было — красотою мир спасётся. Много ли тех, кто поверил и спасается? Фомы неверующие. Сомневайтесь и дальше. А вот хитрая Москва давно уже… А иначе я и не знаю, чтоб на её месте было. Может, лес, а может, озеро с русалками. Волоокими и полногрудыми. И пели бы они такие сладкие песни об удивительном подводном граде по имени Москва…

* * *

P.S. Как из Москвы выедешь, так двадцать первый век и кончается. Начинается двадцатый и тянется, понемногу переходя в девятнадцатый. Если отъехать подальше или вовсе далеко-далеко, то где-нибудь за Уралом можно набрести на конные патрули гаишников стрельцов с пищалями, визжалями и даже скрежеталями, но… я так далеко не забирался.

Возле моста через Оку, на правом берегу, есть небольшой залив. На прошлой неделе он покрылся льдом, тонким, как яд воспоминанья из стихотворения Анненского. И не успел толком покрыться — усеяли его рыбаки. А у противоположного берега, там, где глубина и течение сильное, — льда никакого нет. Но и там рыбаки. Стоят себе в резиновых сапогах по колено в ледяной воде и яйцами звенят удят. Я так думаю, что существуй ещё и третье состояние Оки — парообразное, то и там не обошлось бы без рыбаков. Парили бы себе с удочками и бутылками среди летучих карасей, окуней и головастиков. Рыбак неприхотлив и может приспособиться к любому состоянию. Кроме трезвого, конечно.

* * *

P.P.S. Приехал из столицы домой, в Пущино, вышел из автобуса, и захотелось крикнуть: «Люди, где вы? Ау!» Неужто эта мамаша с коляской, эта бабка с клетчатой сумкой на колёсиках, этот растрёпанный юноша, этот красномордый рыбак с коловоротом и эта бездомная кошка у двери моего подъезда и есть все? И слышно, как лает собака, как скрипят и раскачиваются деревья, вынуждая ветер дуть, как он недовольно шумит спросонок, путаясь в тонких и толстых ветвях, как в соседнем дворе какая-то женщина кричит сиплым наждачным голосом: «Коля, да не слушай ты их — пошли всех на хуй…»

* * *

P.P.Р.S. В дневниках Гладкова, того самого, который написал пьесу «Давным-давно» (по ней потом Рязанов снял фильм «Гусарская баллада»), прочел: «…Вот я наблюдаю маленького, честного и добросовестного литератора, который всю жизнь сочиняет какие-то повести и рассказы, катит, как Сизиф в гору, камень, мучается с ним, недоволен собой, переживает отношение к себе других, заживляет раны самолюбия и снова ранится. А между тем, записывай он просто то, что он видит и слышит каждый день, без всяких «фабул» и «композиций», и он исподволь создал бы великую книгу века. Но для этого нужно дать обет скромности, а на это мало кто способен». Нет, я не мылюсь в маленькие, честные и добросовестные. К тому же, я не написал ни одной повести. Но я каждый день записываю то, что вижу и слышу без всяких фабул и композиций. Само собой, исподволь у меня получается… Да, именно она. Но я не давал обет скромности! То есть себе не давал. А так-то я его отдам кому угодно. Только заберите.

Глава вторая

Скалка Екатерины Второй

Известно, что книги притягивают тишину. Чем книг больше — тем тишина глубже. Только подумай какую-нибудь ерунду дома или на работе — немедля тебя призовут к ответу, а в библиотеке можно думать даже самые громкие и самые крамольные мысли. Даже если тебя там найдут — всегда можно будет сказать… Да никто не найдет. Кому теперь в здравом уме и твердой памяти придет в голову фантазия искать человека в библиотеке…

В Московском музее книги, на четвертом этаже Российской государственной библиотеки, такая тишина и такое безлюдье, что слышно, как экспонаты на полках и в витринах возмущаются любовным романом Барбары Картрайт или Сидни Шелдона, который читает музейная старушка, сидящая за огромным дубовым столом с зеленой лампой. Экспонаты можно понять…

История книг представлена в музее с самого их рождения и даже с еще более раннего, можно сказать, внутриутробного периода развития. От тех древних времен дошло к нам медное, украшенное головой древнеегипетского сокола Гора зубило, которым Тутмос Третий подписывал то ли мир с хеттами, то ли счет из мемфисского ресторана «Жареный Апис».

А вот настоящая чернильница Лютера — та самая, которой он запустил в искушавшего его Сатану… Тут, конечно, читатель мне справедливо укажет на то, что настоящая лютеровская чернильница, да и сам Сатана, находятся в Германии, а у нас их нет и быть не может. Ну да. Так оно и есть. Так ведь сначала-то думали, что эта чернильница и есть настоящая. По крайней мере, к нам, в Россию, ее привез и продал как настоящую в собрание редкостей графа Строганова какой-то обнищавший немецкий курфюрст или отставной штангенциркуль за огромные деньги. И лежала она себе в Строгановском собрании, а потом в музее, как самая настоящая, чуть ли не полторы сотни лет. Только в конце двадцатого века, с использованием новейшего радиоуглеродного метода ученые выяснили, что насекомое, присохшее ко дну чернильницы, вовсе не пруссак, а обычная крепостная муха князя Голицына, каковых в собраниях наших музеев наберется не один десяток. Об этом открытии была написана большая статья в четвертом номере академического журнала «Вопросы буквоедения» и даже защищена кандидатская диссертация.

Рядом с чернильницей лежит удивительная, существующая в единственном экземпляре книга — та самая, которая пролежала в кабинете Манилова два года, и которую он никак не мог прочесть. И никто не может. Ведь у Николая Васильевича написана «какая-то книга» и все. Сколько исследователей объявляло о том, что они-то уж точно прочтут ее — ан нет. И ведь что удивительно — и буквы есть, и слова из них можно сложить, но что написано… сам черт не разберет. Приглашали в музей для консультаций самого крупного нашего специалиста по Гоголю, но и тот только руками развел. Даже ус один от досады так обкусал, что чуть им не подавился. Так и ушел, не взяв ни копейки за консультацию. Отказался даже от рюмки водки, предложенной ему милиционером-охранником не в том смысле, а чтоб хоть как-то утешить человека.

Надо сказать, что такой уникум не единственный в экспозиции музея. Есть и более удивительные. Вот, к примеру, неприметный, потрепанный томик ин-кварто, из библиотеки одного испанского идальго, жившего, кажется, в шестнадцатом веке. Звали его Алонсо Кехада, или Кихано. Впрочем, бог с ним, с этим идальго. Не его фамилия важна. Нам интереснее книга, а точнее рыцарский роман об Амадисе Галльском и его любовных приключениях, написанный в раннем средневековье неизвестным монахом-артезианцем (по другим источникам, раблезианцем) по прозвищу Писучий Диего. Еще в восемнадцатом веке один из исследователей романа отмечал, что девятнадцать прекрасных дам прижили от Амадиса десять сыновей, восемь дочерей и одну неведому зверушку, которая в конечном счете и продолжила род Галльских. Никто бы и не стал обращать внимания на эту зверушку, если бы ровно через восемьдесят лет, три месяца и пять дней другой исследователь, открыв этот же самый потрепанный томик, не прочел, что Амадис Галльский всю жизнь прожил холостяком в одном замке со своей мамой, от которой он прижил рак мозга. Что же вы думаете — уже в новое время эта книга, прочитанная для чистоты эксперимента при свидетелях еще раз, поведала читателям о том, что Амадис (его полное имя было Ефим) проработал главным бухгалтером герцога Астурийского двадцать пять лет и за это время прижил от герцога дом с виноградником, пару откормленных мулов, жену, которая откормила его самого, а уж от жены прижил трех незамужних, как ни старались, дочерей и рак мозга… И сколько раз ни читали Амадиса Галльского — столько раз поражались его удивительным приключениям. В настоящее время ученым известен только один похожий на книгу об Амадисе документ. Это список бояр-мздоимцев времен Алексея Михайловича, составленный в Тайном Приказе. Его открывали раза три или четыре, и каждый раз фамилий в нем только прибавлялось. После четвертого раза список опечатали и убрали в специальный архив от греха подальше.

На фоне таких поражающих воображение экспонатов вряд ли посетитель заметит маленькую китайскую книжную закладку, сделанную из позолоченной медной пластинки, на которой иероглифами гравировано: «На этом месте я заснул». А зря. Эта закладка принадлежала одному из членов ЦК КПСС. Уж как она к нему попала — не знаю. Известно однако, что эту закладку какой-то недоброжелатель из того же ЦК вложил то ли в книгу «Малая земля», то ли «Возрождение» и отнес самому Леониду Ильичу. Сейчас же специалисты из органов расшифровали китайскую надпись на закладке и по отпечаткам пальцев нашли владельца. На карьере его был поставлен жирный крест. Ни фамилии пострадавшего, ни его врага в музее, сколько ни спрашивай, тебе не скажут. Дело это до сих пор открыто лишь частично — до половины третьей страницы.

Еще один экспонат, на который следует обратить внимание, — десяток моржовых ребер, на которых чукотскими умельцами вырезано собрание сочинений Л. Д. Троцкого. Это подарок чукотского пролетариата легендарному главе Реввоенсовета Республики. К сожалению, во многих местах текст испорчен, поскольку во времена борьбы с троцкизмом уникальные кости показательно бросали грызть собакам, и только благодаря усилиям одного самоотверженного историка часть из них была спасена. Книги классиков мирового революционного движения, записанные на костях, клыках, шкурах животных и вообще редки. Из сохранившихся на сегодняшний день артефактов можно указать лишь на шкуру гиппопотама, хранящуюся в музее современной истории России. На ней, несмотря на ее величину, записан очень мелкими буквами весь «Капитал» Маркса на устном языке одного из племен ангольских партизан. На устном потому, что письменного языка у них еще нет, и «Капитал» вождь племени пересказал нашему военному советнику своими словами, а уж тот, как мог, записал его. Шкура, вместе с завернутым в нее телом советника, была передана в дар правительству Советского Союза генеральным секретарем партийной ячейки этого партизанского племени.

В разделе «книжная графика» притягивает к себе взгляд раскрашенная в яркие цвета подробнейшая карта всех трех полушарий Тобольска в книге немецкого путешественника Сигизмунда Цахеса «Путешествие по Лене, Акулине и другим сибирским рекам». Первые исследователи этого корпуса текстов полагали, что карту рисовал сам Цахес. Лишь недавно удалось установить, что автор карты — неграмотный тобольский самоучка, ямщик Прохор Заиндевеев. Цахес купил у Заиндевеева карту за двугривенный, а еще три рубля обещал выслать в Тобольск, как только вернется в Германию.

Завершая экскурсию по музею, присмотримся к еще одному шедевру русской книжной графики. Это офорт «Иван Грозный заживо переплетает сына», выполненный неизвестным художником-акмеистом. Как сверкает в руке Грозного царя занесенное над сыном огромное переплетное шило! К сожалению, сама книга не сохранилась. Из косвенных источников установлено, что называлась она «Отцы и дети». Но кто ее автор и о чем она…

* * *

Если не брать в расчет разные художественные и картинные галереи, то всякая музейная экспозиция, какому бы предмету она ни была посвящена — всегда начинается с наидревнейших времен. К примеру, в музее авиации покажут вам самодельные крылья какого-нибудь народного умельца и такой же самодельный клюв, которым он отбивался от жены и соседских мальчишек при взлете; в музее электроники у входа лежит на бархатной подушке самая первая на свете кремниевая микросхема, края которой неровно обработаны зубилом кроманьонского человека; в музее народов крайнего Севера Сахары это маленький сушеный кузнечик, от которого произошли многочисленные племена туарегов и тигуанов… В московском музее истории хлебного дела таким экспонатом являются останки мужчины древнего племени мякишей, селившегося на берегах Москвы-реки вместе с кривичами и вятичами полторы тысячи лет назад и сразу налево. От культуры мякишей к нам не дошло ничего — ни берестяных грамот, ни обсценной лексики, ни фибул, ни фистул, ни даже пустых бутылок. Осталась только пословица о том, что хлеб всему голова. Мы часто повторяем эту древнюю мудрость, даже не понимая, что она означала для мякишей. Стараниями наших археологов, химиков и биологов было неопровержимо доказано, что голова у представителей этого древнеславянского племени действительно состояла из хлебного мякиша. Вернее сказать, не вся, но мозг. Из-за него-то мякиши и пропали. Первыми стали вымирать мужчины. Мало того, что женские особи в мирной жизни часто выедали мозг мужским, так еще и в междоусобных войнах пленных мякишей ожидала ужасная участь — им откармливали голову и…

Но перейдем ко временам более мирным и менее людоедским. Вот лежит на специальном помосте двухметровый обломок дыры от Царь-Бублика, испеченного еще при Иване Грозном. Царь-Бублик был исполинских размеров. Только маковые зерна, в которых его обваляли при выпечке, величиной с крупный горох. Вокруг бублика водили хоровод сто пятьдесят восемь с половиной девок и пели английскую народную песню про бутерброд с колбасою, который сманил на прогулку краснощекую сдобную булку.

Отчего же английскую, спросите вы? А оттого, что испекли Царь-Бублик к приезду английского посланника сэра Робина Бобина Барабека, который привез ответ английской королевы Елизаветы на письмо нашего царя с предложением идти за него. Тогда еще никто не знал, что посланник привез невежливый отказ, и потому встречали Барабека по-царски. А уж как узнали… В архивах Тайного приказа есть записи о том, что сэр Робин страшно маялся животом, поедая Царь-Бублик в течение двух недель без всякого перерыва на еду и сон. Так и не смог одолеть он царского угощения — оно его одолело.

Рядом с обломком висит на стене в темной раме слоеного теста небольшая картина «Иван Грозный затягивает на шее сына баранку».

Перейдем в следующий зал. Перед нами один из первых документов, регламентирующих печение пирогов в Российской империи: «Устав о добропорядочном пирогов печении». В нем один из параграфов навсегда запрещает делать пироги из грязи, глины и строительных материалов. Увы, этот устав, как и многие другие уставы, указы и уложения не возымел действия. Уж такой мы, видно, народ. Переставши делать пироги из досок, кирпичей, толстых строительных гвоздей и прочей дряни, стали печь их с котятами, а конфеты лепить и вовсе черт знает из чего…

В отличие от Царь-Бублика, Царь-Баранку изготовили в булочной Филиппова специально к Нижегородской ярмарке летом девятьсот третьего года. Для того чтобы размачивать ее в чае, на фарфоровых заводах Кузнецова была изготовлена чашка под стать баранке. Дюжина здоровых мужиков поднимала Царь-Баранку, чтобы окунуть ее в чай. Что и говорить — не обошлось без того, чтобы два человека упали в чай, а поскольку он был с ромом, откачать их удалось с большим трудом — так они сопротивлялись. В восемнадцатом году недоеденные окаменевшие остатки баранки реквизируют для нужд столовой Нижегородского губкома большевиков, где, судя по документам, их грызут еще три года, после чего следы Царь-Баранки теряются.

Что же до пряников, то в столице они всегда были привозными. До конца восемнадцатого века Москву пряниками снабжала Вязьма. От тех, «вяземских» времен остался нам пряник в виде двуглавого орла. Был он так искусно и с таким и подробностями испечен, что томился в музее недолго — в один прекрасный день взмахнул глазированными крыльями и улетел. Вот это пустое место с остатками орлиного пряничного помета и показывают экскурсантам. Теперь-то о вяземских пряниках почти никто не помнит даже и в самой Вязьме, а не то что в Москве — всё заполонили тульские пряники. Если все же испечь вяземский пряник и положить его рядом с тульским, можно увидеть, как последний станет черстветь и плесневеть буквально на глазах. Кстати, если уж речь зашла о пряниках, нельзя не рассказать об еще одном пряничном экспонате. Всем известно, что самые распространенные пряники — печатные, но мало кто знает, что в девятьсот пятом году на Пресне в большевистской подпольной пекарне восставшие рабочие пекли непечатные пряники. Продавали их как по одному, так и в наборах из трех или четырех пряников, уложенных в специальные коробки таким образом, чтобы получались трех— или четырехэтажные выражения. Один трехэтажный набор чудом сохранился. На нем мелкими буквами такое написано… Пекли их аж до семнадцатого года. В начале восемнадцатого власти пекарню в одночасье прикрыли и от пряников решительно перешли к кнутам.

В том разделе экспозиции, что посвящен калачам, не пройдем мимо небольшого раскрашенного лубка «Пьяные охотнорядские мясники, взяв в руки свиные рыла, отправляются в калашный ряд». Не стоит, однако, думать, что пекари были беззащитны перед свирепыми мясниками. В архивах тверской полицейской части сохранился протокол допроса одного дюжего подмастерья калашников, который только взятием саечек за испуг сделал трех мясников инвалидами.

Одним из излюбленных народных лакомств были и остаются крендели. В Россию впервые крендель привез Петр Первый из Выборга, для чего ему пришлось осадить и взять город штурмом. Начиная с середины девятнадцатого века, у нас пекут самые разнообразные крендели — большие и маленькие, соленые и сладкие, с маком и орехами, с тмином и сыром. Не стану вас утомлять рассказами о них, но обращу внимание на странную, на первый взгляд, фотографию маленького кренделька, висящую в самом углу зала. Половина его изображения закрыта точно серой вуалью. Это тот самый кренделек, которым несколько лет назад подавился Джордж Буш-младший. И серая вуаль, как вы сами понимаете, вовсе не дефект фотографии. Не пришло еще время открывать ее всю.

* * *

Есть в Москве Сверчков переулок. Назван он так потому, что с екатерининских еще времен торговали здесь певчими сверчками, привезенными с Дальнего Востока — из Китая, Вьетнама и даже Сиамского королевства. Полюбились песни сверчков и вельможам, и купцам, и простому народу. Конечно, народ слушал своих, запечных, и этим был доволен, а вот вельможи выписывали себе тысячных заморских солистов. Выделывали они такие рулады, что особенно чувствительные дамы и девицы не выдерживали — пускали слезу, иногда и две. Одна беда — уж больно здоровы и страшны были сверчки на вид. Даже золоченые клетки не придавали им авантажности. Тогда придумали шить им крошечные камзольчики и башмачки с серебряными пряжками на все шесть ног. Нашли какого-то еврея-портного, который не только обшил их с головы до ног, но и смастерил им крошечные скрипочки. У князя Потемкина-Таврического был сверчковый квинтет, который играл и пел из Гайдна, Моцарта и Генделя. Бывало, их сиятельство наприглашает к себе гостей и давай их потчевать сверчковой музыкой. Как заиграют они «Маленькую ночную серенаду», как начнут подпевать своим скрипочкам — так у графа Румянцева-Задунайского чуть не апоплексический удар делается. В пику потемкинскому, Румянцев решил устроить свой сверчковый оркестр, но не на западный манер, а на наш, русский. Немедля послали за евреем-портным, и тот графским сверчкам сшил кумачовые косоворотки, стачал смазные сапожки из телячьей кожи самой тонкой выделки да смастерил такие звонкие балалаечки, что в момент, когда заиграли они русскую народную песню «Прощай радость, жизнь моя…», особенно чувствительные дамы и девицы не только пустили слезу, но и заплакали в три, а некоторые и в четыре ручья…

Оставим, однако, сверчков. Не за ними мы пришли в этот переулок. А пришли мы в один из уютных домов, оштукатуренных на классический манер. Такие стали строить в Москве как раз после войны с французами. В нем находится музей часов с кукушкой, который и является предметом нашего интереса.

История часов с кукушками берет начало в средневековье, в немецком Шварцвальде. Именно там появились первые, еще несовершенные часы подобного рода. Как известно, немец — существо настолько точное и аккуратное, что без часов и весов своей жизни не мыслит. Ну с весами-то просто — их издревле немецкие крестьяне делали из подручных материалов. С часами дело обстояло сложнее, поскольку в то время часовые механизмы были по карману только очень богатым людям. Кто был тот первый находчивый Михаэль или Отто, прибивший к стене дома деревянный кружок с цифрами и двумя гвоздиками-стрелками — нам неизвестно. Понятное дело, что приходилось как минимум раз в час передвигать стрелки этих, с позволения сказать, «часов», но такие мелочи никого не смущали — ведь появилась возможность назначать встречи к определенному часу, вставать не с петухами, а точно в пять утра (ночью стрелки также неукоснительно передвигались младшими детьми по очереди) и производить другие простейшие арифметические операции с временем. Летом крестьянин и его семья дома не сидели, а потому часы выносили во двор и прибивали к какому-нибудь дереву. Имя первого Германа или Фридриха, случайно прибившего кружок с часами аккурат под дуплом, в котором жила кукушка, история не сохранила. Все остальное было делом немецкой техники. Стали дрессировать кукушек и уже добились того, что они не только куковали при переводе стрелок, но и сами, за горсть зерен, научились их лапками подтягивать к нужной цифре… но тут подешевели механические часы.

Когда в конце восемнадцатого века часы с кукушкой добрались до России — были они уже с механическими птичками внутри. Наши купцы, торгуясь и сбивая цену на немецкую диковину, покупали часы без кукушек, полагая, что при продаже в России они этих птичек наловят даром и насажают в домики за дверцами хоть по две, однако все оказалось не так просто. Пойманные кукушки клевали от тоски циферблат, засоряли насмерть пометом часовой механизм и вообще норовили улететь.

К сожалению, тех, самых первых, привезенных в Россию часов без кукушек, не сохранилось. Открывают экспозицию часы, бывшие в приданом принцессы Гессен-Дармштадтской, первой жены тогда еще цесаревича Павла Петровича. Зная любовь Павла к солдатикам и всему, что с ними связано, немецкие мастера устроили так, что из домика часов, сделанного в виде полосатой караульной будки, каждый час выскакивала вовсе не кукушка, а прусский пехотинец в полной амуниции и парике с буклями и косичкой. Как только часы начинали бить, солдат делал своим игрушечным ружьем «на караул». Мало того, в полдень и в полночь из будки выходили еще два солдата и унтер-офицер с толстыми усами. Все четверо с изумительной четкостью, точно заведенные, метали артикул по флигельману[6]. Павел был настолько заворожен часами, что первую брачную ночь вставал с постели каждый час, чтобы полюбоваться их работой. Принцесса же… но про это мы рассказывать не станем, поскольку подробности такого характера никакого касательства к истории часов с кукушками не имеют.

После смерти императора от внезапного апоплексического удара табакеркой в висок, часы вместе с престолом по наследству перешли к старшему сыну. Александр был не охотник до разных механизмов, хоть бы и с солдатиками. Лежали часы в какой-то дворцовой кладовой, а потом и вовсе пропали. В музей принес их в самом конце прошлого века богатый неизвестный человек, купивший уникум на заграничном аукционе антиквариата. Администрация музея хотела узнать хоть имя этого человека, чтобы повесить под часами благодарственную табличку… но, нет. Как ни просили его, как ни уговаривали — не открылся. Хочу, говорит, остаться неизвестным и богатым. Должно быть, и остался.

Неподалеку от царских, в простенке между окнами висят часы из коллекции воронежского купца первой гильдии Поцелуева. Никаких военных в них не было, а даже наоборот — в назначенное время из окошка появлялись три грации, облаченные в греческие туники. Что ни час, то принимали они разные позы, а в вечерние часы и ближе к ночным даже рискованные. В полночь же грации скидывали туники и… зря вы, между прочим, усмехаетесь — все это совершеннейшая правда. Немецкие часовщики достигли в своем деле неимоверных высот. В специальной литературе описан случай снесения механической кукушкой яйца. Мало того, она еще ухитрилась подбросить его близстоящему будильнику.

— А что же наши Кулибины? — спросите вы. Неужто не было ни одного умельца, попытавшегося, если не превзойти, то хотя бы сравняться в мастерстве с заграничными мастерами? Как не быть — были. В музее представлены два образца русской работы. Часы, изготовленные Селифаном Михеевым, крестьянином Богородского уезда Московской губернии, представляют собой немецкие, в которых место кукушки занимает пустая рюмка зеленого стекла. Стоит ли говорить о том, с какой целью показывалась она из окошка ежечасно…

Что же касается вторых часов, в своем роде уникальных, то о них стоит рассказать подробно. Заказаны они были в подарок великому русскому баснописцу Крылову почитателями его таланта ко дню рождения Эзопа. Делал их тульский мастер Николай Семенов Лесков или Левшов — гравировка за почти две сотни лет поистерлась, и прочитать с уверенностью фамилию не представляется возможным. Часы вовсе не настенные, как можно было бы думать, а карманные, серебряные, со сложнейшим четвертьчасовым репетиром, гравированные сценами из крыловских басен. Самое, однако, удивительное не в гравировке, а в механизме. В том самом месте, где должна быть на циферблате цифра три, вырезано квадратное окошечко размером с половину ногтя мизинца. Стоит нажать кнопку сбоку часов и в это самое окошечко одновременно с музыкальным перезвоном вылезает до половины своего туловища механический муравей величиной с булавочную головку и пищит «Ты все пела? Это дело…» таким тонким голосом, который не во всякий микроскоп и услышишь. Увы, этот шедевр часового искусства недолго послужил Ивану Андреевичу. Как-то раз, обедая, Крылов залил часы щами. Обратились к мастеру, чтобы тот взял часы в ремонт, а того уж и на свете нет — помер в одночасье от жестокой горячки, то ли простудной, то ли белой. Уже в советское время, когда часы были переданы наследниками баснописца в музей, была предпринята попытка их реставрировать. Удалось даже заставить муравья вылезать из окошечка, но читать басню он так и не стал — нес какую-то ахинею, состоящую из отдельных слов и междометий, частью даже неприличных. К счастью, ее никто не мог расслышать, поскольку специальный микроскоп, прилагавшийся к часам, был утерян еще в конце девятнадцатого века.

Раз уж зашла речь о советском периоде, невозможно не упомянуть часы, подаренные рабочими Путиловского завода товарищу Сталину к пятнадцатой годовщине октябрьских событий семнадцатого года. Сами путиловские рабочие технологией изготовления часов с кукушками не владели, а потому заказали их германским пролетариям-часовщикам. Те сочинили механизм, у которого главным действующим узлом была точная копия носового орудия крейсера «Авроры», стрелявшая каждый час холостыми зарядами. Специальная комиссия, осматривавшая все подарки Сталину, пришла в ужас от действующего корабельного орудия, пусть и крошечного, стреляющего холостыми. Приказано было в срочном порядке все переделать. Переделали. Вместо пушки выскакивал Ленин и, размахивая кепкой, что-то картавил. Когда разобрали, что он там картавил… Потом, в девяностых годах, всех, конечно, реабилитировали.

Часы с кукушкой настолько прижились у нас, что Россию с полным правом можно считать их второй родиной. Есть в музее такие модели часов, которых и в самой Германии нет. Часовщиками Первого Московского часового завода по просьбе одного из наших космонавтов был разработан специальный орбитальный вариант часов. Хотели было даже запустить его в серию, но, к сожалению, часы, хоть и были сделаны с отменным качеством, не выдержали испытаний — кукушку в условиях невесомости все время тошнило мелкими винтиками, пружинками и гаечками, а чугунные гирьки и вовсе не могли найти себе места.

Рядом с космическими часами находятся еще одни редкие часы, сделанные неизвестным мастером этого же завода в свободное от работы время из сэкономленных деталей для личных нужд. Взяв самые обычные, серийные часы, он заменил кукушку женской фигуркой в бигуди и кухонном фартуке. Каждый час эта женщина, по воспоминаниям близких друзей мастера, очень похожая на его жену, произносила какую-нибудь новую фразу. К примеру, в половине второго она могла просто выкрикнуть «Бездельник!», а уже в два часа сказать целое предложение, вроде «Куда дел зарплату?!». К одиннадцати вечера она высовывалась по пояс из дверки и механическим голосом бормотала «Мне завтра рано вставать», а в полночь — «Голова болит…»

Невозможно в столь кратком рассказе хотя бы мельком упомянуть обо всех заслуживающих внимания экспонатах. Все же задержимся напоследок возле неприметных часов, мимо которых обычно проходят даже те любознательные посетители, которые фотографируют чаще, чем моргают. Грубо сделанные, эти часы напоминают самые первые немецкие «механизмы» с нарисованным циферблатом и гвоздиками-стрелками. Нет в них никакой кукушки, и даже дверца, из которой она должна выскакивать, нацарапана нетвердой, наверное, детской рукой на фанере, точно очаг в каморке папы Карло. К палочке, прибитой перпендикулярно дверце, пластилином прилеплены кое-как видавший виды поцарапанный одноногий оловянный солдатик и картонная танцовщица. Ничего они не говорят ни каждые полчаса, ни час, ни даже в полдень или полночь. Не делают никаких замысловатых па руками и ногами. Просто стоят и не отрываясь смотрят друг на друга. И время вокруг них тоже остановилось. Думаете, так не бывает, чтобы время остановилось? Маловеры. Еще как бывает. Просто надо смотреть друг на друга не отрываясь.

* * *

Залы музея современной истории России расположены в таком художественном беспорядке и так затейливо, что напоминают известные гравюры Мориса Эшера. Путешествуя по ним, оказываешься то во временной петле, то проваливаешься в какую-то временную дыру, то запутываешься во временном узле. Проходя каким-то крошечным полутемным залом или коридорчиком, я вдруг заметил чучело собаки Козявки в космическом скафандре. Маленькая белая собачка, о которой известно только то, что в пятидесятых годах наряду с Белкой и Стрелкой… На самом деле, не наряду, а рядом и даже чуть впереди. Козявка была капитаном КГБ. Именно она присматривала за Белкой и Стрелкой во время полета. Следила, чтобы они не гавкали лишнего по каналу космической спецсвязи. Ну и приземлились в заданном районе, а не там, где приземлились Шарик и Ролик… впрочем, это дело еще не открыто, и я не должен знать, где они приземлились. А уж писем, которые они писали из того места, где приземлились, и которые ходили в самиздате, тем более не читал. Правда, стараниями американских и канадских историков… Но вернемся к Козявке. За мужество и героизм при выполнении служебных заданий ей было присвоено высокое звание собака-космонавт Советского Союза, и она была награждена именным ошейником с серебряными накладками. Отдельным указом к кличке Козявка, с преобразованием ее в фамилию, было прибавлено имя и отчество Василий Степанович, с каковыми и приказано впредь указывать капитана в списках личного состава. Увы, сфотографировать чучело Василия Степановича в музее не представилось возможным, поскольку на такую съемку разрешений никому не выдают. Музейная старушка, сидевшая рядом с чучелом, рассказала мне по большому секрету, что в музее выставлено не настоящее чучело капитана Козявки, а его двойника. Настоящее чучело до сих пор хранится в секретном собачьем некрополе ФСБ. Тут еще совершенно некстати какой-то краевед-энтузиаст раскопал, что Василий Степанович и вовсе был сукой…

Выбравшись из второй половины двадцатого века, я вдруг очутился в самом его начале, перед витриной, на которой были выложены три маленькие десертные тарелочки с портретами-шаржами депутатов Первой и Второй Государственных Дум Набокова, Федорова и Родзянки. Не столько портреты меня поразили своей карикатурностью, сколько размер тарелочек. Поди попробуй умести лицо нынешнего депутата на десертной тарелочке. Только на блюде! Зато рисовать их теперь проще — все на одно лицо.

К концу дня посетителей становится так мало, что я сам видел, как музейная старушка от скуки разговаривала с биноклем, который Чапаев подарил Фурманову. Или не с биноклем — с маузером. Они рядом лежали на витрине. Нет, они не спорили. Просто тихо о чем-то беседовали. Потом к этой старушке подошли еще две, из соседних залов. Одна из подошедших, интеллигентно покашляла и оглушительно прошептала:

— Петровна, ты, это. Оставляем тебя, значит, за старшую. Мы с Марией отлучимся пописать.


Записки понаехавшего

* * *

В открытом к юбилею «Доме Гоголя» на Никитском бульваре отремонтированные свежевыкрашенные и выштукатуренные комнаты с такими же свежевыкрашенными экспонатами. В каждой комнате сидит свежевыкрашенная и выштукатуренная старушка. Есть даже свежевыкрашенный макет камина, в котором Гоголь сжег рукопись второго тома. А Гоголя нет. Старушка может нажать на тайную кнопку, и в нарисованном на экране камине загорится компьютерный огонь, затрещат компьютерные листы бумаги, и еще на одном экране, над камином, начнут появляться портреты знакомых Николая Васильевича — мужчины с бакенбардами и женщины с буклями. Когда как бы рукопись как бы догорит, то портреты исчезнут…

Нет, я решительно не понимаю, зачем нам такой музей Гоголя. Да и зачем нам вообще музей Гоголя? Разве мы все не его музей? Подойди к зеркалу, посмотри на себя — видишь? Видишь! Не отворачивайся! И неча на зеркало пенять, коли… Подведи к зеркалу соседа, участкового милиционера, начальника, жену начальника — вот уже и в тесноте, и в обиде…

Когда еще ничего не было выкрашено и оштукатурено, и полы в доме скрипели так, как скрипят обычные старые полы — в той комнате, где скончался Гоголь, был абонемент городской библиотеки и стояли полки с книгами. На книгах лежала книжная пыль. Можно было вдохнуть ее и представить, к примеру, как Чичиков обедает у Собакевича. Представить индюка ростом в теленка, набитого всяким добром: яйцами, рисом, печенками и невесть чем.

Да что обед! Можно было вообразить себе даже губернаторскую дочку или шинель Акакия Акакиевича, из которой вышли многие, распахнув настежь и не затворив за собой полы, отчего в ней теперь постоянно дуют ужасные сквозняки, и оставшиеся простужаются. А теперь, когда в этой комнате все восстановлено, «выглядит как новое из чистки», и за стеклом лежит посмертная маска Гоголя — хочется бежать отсюда без оглядки. Хотя… вон за дверью висит небольшая картина, на которой Иван Грозный кричит своему сыну «Я тебя породил — я тебя и убью!» — она очень даже ничего себе. Живо написана. И зря, между прочим, знатоки станут кривиться и утверждать, что такой картины не может быть, потому, что не может быть никогда. Когда жил Грозный, а когда Гоголь. Не скажу про Ивана Васильевича, но про Николая Васильевича можно утверждать доподлинно — он жил всегда и будет жить до тех самых пор, пока мы будем живы — не помрем.

* * *

Кого ни спроси — каждый ответит, что Мону Лизу Леонардо писал с нее же, но мало кто знает, что пушечный мастер Андрей Чохов отливал свою Царь-пушку со своей жены, Пелагеи Афанасьевны Чоховой, в девичестве Васильевой. Пелагея была из старинного сибирского рода, ведущего своё происхождение от мифического Василиска — существа с двумя парами крыльев и о двух колесах. Конечно, к тому времени как Пелагея пошла под венец, никаких крыльев и колёс у нее уже не было, поскольку они отсохли еще в детстве, а было только одно рудиментарное колесико на… не имеет значения, где, которое впоследствии мастер Чохов любил крутить перед сном или в подпитии. Пелагея Афанасьевна была женщиной монументальной, а потому серьезной, не любящей пустого баловства с органом, который ей достался от предков. Порой Чохову так влетало за эти игры с колесиком… За глаза он супругу звал и царь-пушкой, и царь-тушкой, и просто бой-бабой. Правнук мастера, Григорий Чохов, ротмистр Ахтырского драгунского полка, писал в своих записках, что прадед даже хотел выстрелить Пелагеей Васильевной из Царь-пушки по наступающим на Москву татарам, но жена, заподозрив неладное, ни за что не хотела залезать в орудийный ствол, как ни уговаривал ее мастер хоть одним глазком взглянуть на затейливую внутреннюю резьбу. В летописи, однако, отмечено, что передовые отряды татарской конницы, разглядев в полевые бинокли[7] огромную женщину возле огромной пушки, предпочли ретироваться, и уже на следующее утро, надев фартуки и взяв в руки метлы, вышли, как ни в чем не бывало, на работу.

С тех самых пор из пушки так и не стреляли. Нынешние артиллерийские специалисты даже договорились до того, что из нее, мол, и выстрелить-то нельзя, а если и можно, то только мелкой картечью. Такие, стало быть, настали у нас времена, что из Царь-пушки некем как следует и выстрелить. Понаделали к ней, понимаешь, декоративных ядер, чтобы туристам… Измельчало все. Нет, конечно, наши жены и сейчас ружья заряжены, но… раньше были пушки. Под их защитой наш брат мог такое отлить…

* * *

В кремлевском Благовещенском соборе, в полутемном углу, сидит у самой стены музейная старушка. Тихо сидит, не шелохнется. Мало кто знает, что местные музейные старушки со временем сливаются с окружающей их обстановкой до полного в ней растворения и превращения в детали настенных росписей. Конечно, не в библейских персонажей, а в какую-нибудь неприметную деталь орнамента, вроде цветка, или в облако, или в ягненка. Бывает так, что старушка на стуле еще сидит, но уже наполовину скрыта от нас зеленой листвой или белыми завитками облаков. В среднем одной старушки хватает лет на тридцать или тридцать пять, если, конечно, она не захочет переменить место работы. Но таких случаев еще не было. Да и вряд ли будут. На вопрос — случалось ли подобное где-нибудь в другом месте, отвечу утвердительно. В восемьдесят пятом году в Зарайском краеведческом музее пропала при исполнении служебных обязанностей одна старушка. Где только ее не искали — нигде не могли найти. Совершенно случайно один мальчонка, сын директрисы музея, углядел бабушку на картине девятнадцатого века, под которой она не один десяток лет сидела. Это бы еще ничего, но на картине она была молодой, и ее сжимал в объятиях статный военный, судя по форме, гусарский поручик. Что тут началось… Картину срочно увезли на экспертизу в Москву, мужа этой старушки, деда восьмидесяти лет, положили в больницу с сердечным приступом, мальчонку, который все обнаружил, выпороли…

* * *

О некоторых экспонатах московского музея водолазного дела

История водолазного дела в России насчитывает более четырех веков. Первые русские водолазные шлемы до нашего времени не сохранились потому, что попросту сгнили. Известно только то, что для гражданских водолазных костюмов они делались из тыкв, а для военных — из арбузов.

У входа в первый зал музея нас встречает огромных размеров репродукция миниатюры летописного Лицевого свода, на которой изображен один из решающих моментов штурма Казани. Над поверхностью волжской воды торчат арбузные шлемы водолазов засадного полка под командой князя Щербатого-Шуйского… Защитники города думают, что это астраханские арбузы им ветром пригнало против течения из дружественного ханства, и томимые жаждой выбегают из стен города…

Водолазное снаряжение допетровской эпохи дошло до нас только в словесных описаниях и рисунках летописей. Музейная экспозиция располагает выпиской из Кирпатьевской летописи, датируемой семнадцатым веком с описанием водолазного костюма, сшитого из просмоленной бересты костромским посадским человеком Михрюткой Гнедым. Интересно, что для дыхания Гнедой использовал жабры свежепойманных щук. Одной пары хватало часа на три подводного сидения. В качестве шлема изобретатель приспособил плавательный пузырь большого сома, который наполнял сжатым воздухом. В те далекие времена никаких компрессоров, конечно, не существовало, и воздух жали руками. Несмотря на то, что воздух тогда был чище и гораздо гуще нынешнего, на наполнение одного пузыря уходило несколько часов непрерывной работы самого водолаза, его жены и их пятерых детей.

Перейдем к следующей витрине. Перед нами редкий экспонат конца восемнадцатого века — военный водолазный шлем с косичкой, плетеной из медной проволоки, и ласты матроса-водолаза с брига «Хитрожо Сообразительный». Узкие, кургузые ласты немецкого образца, принятые на вооружение в царствование Павла Первого, были очень неудачными. Мало того что в них пловец мог развить гораздо меньшую скорость, чем в широких русских ластах, так они еще и постоянно склеивались.

Еще один экспонат приблизительно того же времени — подводные игрушки детей князя Голицына. Это три крошечных водолазных костюма для мышей. Сделал их безвестный крепостной крестьянин Пантелеймон Занудный. Костюмы сшиты из просмоленной парусины, вместо шлемов у мышей крошечные аптекарские пузырьки из-под капель датского короля. Для снабжения мышей воздухом в течение всего подводного плавания придуман простой и оригинальный способ. Перед погружением хвостатых водолазов просто надували через соломинку. Минут на пять этих запасов вполне хватало. Такой же способ обеспечения воздухом собирались использовать и для кота Василия Сметанникова, но эксперимент пришлось прекратить из-за многочисленных царапин. За четверть водки удалось склонить к надувательству крепостного дядьку Гаврилыча, каковой и проплыл в надутом состоянии пятьдесят саженей. К сожалению, в надводном положении. Гаврилыч, имея ввиду еще одну четверть, был готов к продолжению, но, как следует из записных книжек десятилетнего Пьера Голицына, эксперименты внезапно пришлось прекратить. В чем была причина, теперь можно только догадываться. Чернила на странице, повествующей об этих событиях, сильно размыты водой или слезами. Современные исследователи смогли разобрать только два слова: «сидеть» и «невозможно».

Большой водолазный шлем московского купца первой гильдии Ф. М. Свидригайлова представляет собой образец ювелирного искусства последней четверти девятнадцатого века. Поднесен он был служащими пароходства «Свидригайлов и Мармеладов» своему хозяину по случаю его пятидесятилетнего юбилея. Серебряная поверхность шлема богато украшена чеканкой со сценами любви водолазов и русалок. Окошки шлема обрамляют вызолоченные кружевные наличники. В шлеме есть потайное отделение для водки с крошечным краником, который можно открывать и закрывать зубами.

Жемчужиной коллекции является парадный водолазно-кавалерийский мундир, подаренный С. М. Буденному к десятилетней годовщине формирования дивизии морских коньков имени беспощадного пролетарского суда над врагами народа Зиновьевым и Каменевым. Полированную медную буденовку венчает рубиновая звезда. По краю шлема вырезан девиз красных водолазов: «И корюшку[8] съесть, и на русалке покататься». Ордена Буденного, приклеенные рыбьим клеем к водонепроницаемой ткани водолазного костюма, выполнены из чешуек более чем тридцати видов пресноводных рыб ценных пород. Большие морские маршальские звезды украшают петлицы костюма прославленного полководца. Шпоры водолазных ботфортов выточены из моржовых клыков, украшенных затейливой левой полуторадюймовой резьбой.

Венчает экспозицию этого раздела большое живописное полотно «Маршал Буденный во главе морской кавалерийской дивизии идет в атаку на косяк летучих рыб». Сверкающие медные щеки героя облепили выбившиеся из-под шлема усы, от бешеного галопа стремительно вытягиваются назад серебристые цепочки пузырьков воздуха. Из тысячи луженых глоток рвется в океанские просторы неудержимое и безмолвное «Ура-а-а…!».

* * *

В Историческом музее, на выставке, посвященной трехсотлетию Полтавской баталии, есть неприметный с виду экспонат. Круг заспиртованной полтавской колбасы. Конечно, среди пушек, полковых штандартов и шпаг колбаса, да еще и заспиртованная, смотрится не очень авантажно. Теперь на нее никто внимания и не обращает, а зря. Между прочим, в советское время ее вообще не показывали — боялись, что посетители покусятся на ценный экспонат. Мало кто знает, что при помощи этого колбасного круга жители Полтавы хотели удавить изменника Мазепу. Как раз после того, как шведы дрогнули и побежали к переправе через Днепр, полтавские казаки, бывшие в частях преследователей, схватили гетмана и даже успели повесить его, накинув на шею колбасный воротник, но… дела до конца не довели. Охваченные пылом битвы, они поскакали дальше, за шведами, а Мазепа ухитрился перегрызть колбасу и утечь в Бендеры. Когда после боя казаки вернулись к месту, где оставили гетмана, то нашли только остатки колбасы со следами его зубов. Сложными путями колбаса попала в Санкт-Петербургскую Кунсткамеру, где и хранилась в запасниках. Хорошо, что хотя бы к трехсотлетию баталии о ней вспомнили.

* * *

В девятьсот восьмом году в Москве появилась первая извозчица — Марья Иванова. Была она крестьянкой Калужской губернии. Нет, она не мечтала с детства об этой профессии, хотя могла, как и всякая русская женщина, остановить на скаку коня. Извозчиком у нее в семье был муж. Так случилось, что он умер, и на руках у Марии осталось двое детишек. Долго она не думала — надела одежду покойного мужа и подалась в Москву на заработки. И прекрасно работала. Все же кто-то из седоков Ивановой по нашей извечной привычке подумал: «Как бы чего не вышло», — и донес в полицию. В полиции на кавалерист-девицу из крестьян посмотрели строго, но, услышав ее историю, посочувствовали и отпустили. Только запретили работать днем. Ночью, говорят, работай. Неча народ смущать.

Похожая история произошла в отряде космонавтов, но не в том, в котором была Терешкова и Гагарин, а в самом первом, когда думали… да ничего не думали. Выполняли приказ. Так случилось, что один из членов отряда стал выпивать. То ли хотел лететь первым, а его не пускали, то ли не хотел лететь, а его заставляли, то ли хотеть улететь насовсем, а ему… Короче говоря, злоупотреблял он. А на репетиции-то ходить надо. Сегодня в барокамеру, а завтра на центрифугу. С похмелья на центрифуге… Некрасиво получается. Еще и неаккуратно. Супруга его и просила по-хорошему, и в ногах валялась, и лупила чем ни попадя — не помогает. Оно, конечно, можно было и в партком на подлеца пожаловаться, но тогда бы его выгнали из отряда, и прощай, паек, оклад и толстые меховые космонавтские шлемы-ушанки двум сыновьям. Подумала она совсем недолго да и пошла вместо него. Дома загодя в скафандр влезет, дети ей зашнуроваться помогут — и вперед. Кто там разберет… Женщина она была коренастая — скафандр на ней сидел как влитой, а не болтался, как на муже. Врач, который при центрифуге… Ну это отдельная история. Мы на нее отвлекаться не будем.

Ходила она на эти занятия, ходила… И что характерно — по всем предметам успевала прекрасно. По космической навигации, к примеру, одни пятерки всегда были. Пока остальные синус на косинус в столбик умножают — она уж первая рукой показывает нужное направление. А что в скафандре все время ходит и отвечает через шлемофон — так это объясняла желанием вжиться в образ. По системе Станиславского, мол, работаю: тяжело на репетиции — легко в невесомости. Так бы она и полетела, если б не муж. Зависть его замучила хуже похмелья. Явился он как бы с повинной к начальнику отряда и… Обоим досталось. Но в ее положение все же вошли. Разрешили ночные полеты. Так что на солнце, на которое только ночью и можно полететь — она первая полетела. Но об этом полете сейчас еще рано рассказывать. Архивы до сих пор даже не приоткрыты.

* * *

В средние века любой москвич мог прийти со своим серебром на кремлевский монетный двор и заказать себе необходимое количество денег. Интересно, что мужчины заказывали для себя мелкие монеты, чтобы удобнее было расплачиваться, а для своих жен — крупные, чтоб у них было меньше возможности их потратить. В тех случаях, когда мелкие мужские копеечки попадали в женские руки, они, по выражению итальянского путешественника Адама Олеария, мгновенно «утекали сквозь пальцы». В приходно-расходных летописях монетного двора описан случай, когда по заказу дьяка Конюшенного приказа Евсевия Копилки изготовили большой серебряный рубль для его расточительной супруги Марфы. Этот рубль был припаян к массивному шейному обручу-гривне, который Марфа снять не могла. Евсевий, конечно, не сразу решился на крайнюю меру. Сначала попробовал обычные, народные средства. Кулаком ее бил, вожжами, сапогом от самовара. Котом в нее кинул. Дорогущим персидским котом, которого Марфа купила у заезжего персидского купца, чтоб у него мошна отсохла. Однажды, после того как его супружница на распродаже в Китай-городе купила по случаю охабень с опушкой из меха камчатского суслика, истратив при этом полугодовое мужнино жалованье, Копилка взнуздал супругу, и она у него ходила под седлом два дня. Уж он ее пришпоривал, пришпоривал… и никакого толку. Тратила все, до чего могла дотянуться рукой или даже ногой. Да что ногой — как-то раз села на серебряный гривенник. Встала — нет гривенника. Над Копилкой смеялся весь Конюшенный приказ. Вот тогда он и решился заказать рубль-обруч. От досады и злости Марфа год не желала выходить из дому…

* * *

Мало кто знает, но зубцы кремлевских стен самообновляются. Они растут страшно медленно — обычным глазом этого не заметить. Только специалисты могут разглядеть этот рост в микроскоп. Раз в сто пятьдесят лет зубцы обновляются полностью. То ли Алевиз Фрязин подмешал что-то такое в скрепляющий кирпичи раствор, то ли Антонио Солари — точно неизвестно. В летописях строительно-монтажного приказа Кремля есть глухие упоминания том, что итальянцам задержали оплату, и они в отместку… Короче говоря, зубцы все время растут. Сейчас-то их ежедневно подпиливают, чтоб не было проблем, а раньше… В донесении капитана Рамбаля, офицера 13-ого легкого полка дивизии генерала Камбронна, описывается удивительный случай — трое драгун, забравшихся на кремлевскую стену, чтобы полюбоваться московским пожаром, спустились с нее (не без помощи товарищей, прибежавших на их крики) страшно покалеченными. Там, где их ноги защищали ботфорты, ранения, похожие на огромные укусы, были не смертельными, но выше… Интересно, что несколько осколков кремлевских зубцов археологи нашли в развалинах стены одного из монастырей Санкт-Петербурга. По результатам физико-химических анализов стало ясно, что эти осколки старались привить, как прививают культурный черенок к дичку. С какой целью — можно только гадать. Быть может, местные жители досаждали монахам, или сами насельники монастыря желали еще вернее отрезать себе пути отступления в мир… Так или иначе, а зубцы не прижились. Исследователи нашли, что осколки зубцов поражены так называемым пришеечным кирпичным кариесом, развившимся от плесени, которая в местном климате заводится на чем угодно и даже сама на себе. В закрытых архивных документах по истории Серпухова описан случай проведения подобных работ по вживлению московских зубцов в стену серпуховского кремля. Чем там кончилось дело, неизвестно, поскольку в тридцатых годах прошлого века большевики разобрали серпуховский кремль и камень пустили на строительство московского метро. Ходят, однако, слухи, что как-то ближе к полуночи, одного нетрезвого пассажира в переходе со станции… Но это врут всё. Напьются и потом придумывают всякие небылицы, чтобы прикрыть себе…

* * *

— Господа! — бодро начинает экскурсовод. — Мы с вами стоим перед Архангельским собором, построенным во имя святого Архистратига Михаила. Со времени постройки в четырнадцатом веке собор используется как усыпальница…

— Женщина, — обращается к экскурсоводу туристка, похожая на шагающий подводный батискаф на тонких ножках, — а где можно посмотреть могилу Михаила Архангела?

— Могилу… архангела… Её нет и никогда…

— Ну я не знаю… Может, не могилу. Может, мощи…

* * *

В музее истории железнодорожной техники московской железной дороги на Рижском вокзале все экскурсоводы — женщины. Поначалу-то брали и мужчин, но потом выяснилось, что нет ни одного, который удержался бы от соблазна в свободное от работы время покатать игрушечные паровозики в выставочном зале, полазить по настоящим и даже попытаться разобрать некоторые узлы и агрегаты, чтобы узнать, чем, к примеру, паровоз делает «чух-чух».

Кстати, в самом начале своей эволюции паровозы не умели делать «чух-чух». Они издавали что-то вроде «чах-чах» и даже «чих-чих». Первые китайские паровозы и вовсе пыхтели «чихуа-хуа». В России в начале второй четверти девятнадцатого века существовало несколько паровозных диалектов. Паровозы, шедшие, к примеру, из Москвы в Нижний, акали «чах-чах», а встречные нижегородские окали «чох-чох».

К сожалению, почти ни один из диалектов не сохранился. Как только большевики пришли к власти, они немедленно издали декрет «О единообразии звуков, издаваемых паровозными устройствами». Уже через два или три десятка лет историки-любители с огромным трудом разыскали в железнодорожном депо Казани старинный, еще трехколесный паровоз, который, когда на нем развели пары, с трудом пропыхтел по-татарски «чак-чак».

Вообще говоря, паровоз отличается от электровоза, как камин от батареи парового отопления. На паровозе ты едешь сам, подбрасывая в топку уголек или дрова, пронзительно свистя свистком и высовываясь в окошко чумазым лицом, чтобы крикнуть могучим и оранжевым путевым обходчицам: «Эй, девки!..» — и тут же нырнуть обратно в кабину, чтоб их ответом не разбило голову.

Электровоз же везет тебя. Ты, конечно, нажимаешь на разные кнопки, крутишь какие-то ручки, но без всякого удовольствия. Да и сам по себе электровоз — существо со всех сторон застегнутое на все железные пуговицы. Бежит по его медным жилам электрический ток и вращает колеса. Почему вращает и как вращает — одним конструкторам известно. Даже и думать не моги, чтобы приступить к нему с огромным гаечным ключом, кувалдой и тихим, ласковым словом. Другое дело паровоз — у него все его вены и нервы наружу. Торчат в разные стороны чугунные суставы и ребра. Черный рот плюется густым белым дымом. Ты подходишь к нему, достаешь из кармана ведерную масленку, смачиваешь маслом какой-нибудь иссохший от жажды подшипник или шатун, постукиваешь ключом по фланцам, обечайкам, и левиафан на глазах успокаивается, благодарно пыхтит и вздрагивает двухметровыми ведущими колесами…

На одном из путей стоит в музее именно такой левиафан, изготовленный на Коломенском паровозостроительном заводе. Три тысячи лошадиных сил! Одно время в ЦК серьезно подумывали об использовании этого паровоза для полета вокруг Земли и даже на Луну. Если бы не дешевизна ракет, еще и неизвестно, как оно бы все сложилось.

Вот блестит черной и красной краской паровоз «Феликс Дзержинский». Мало кто знает, что первый паровоз серии «ФД» был построен по ошибке с холодным котлом и горячей кабиной, а не наоборот, как завещал железный Феликс. В одном из уголков на территории Ворошиловградского паровозостроительного завода стоит скромный памятник бригаде героев-машинистов, погибших при испытаниях опытного экземпляра этого паровоза.

Один из самых интересных экспонатов музея — маленький маневровый паровоз «кукушка». На самом деле изначально разрабатывалось две модификации. Кроме «кукушки» был еще и «дятел», но он своими конструкционными недостатками задолбал машинистов уже на стадии испытаний. «Кукушка» же оказалась исключительно удачной еще и потому, что сколько к ней вагонов ни цепляй — она их мигом пристроит к другим составам, что, собственно, и требуется от маневрового паровоза.

Электричка, стоящая в дальнем углу музея под открытым небом, мало кого может удивить. На таких я катался раз в неделю из Серпухова в Москву и обратно, когда был студентом. Но если зайти внутрь и внимательно принюхаться, то можно почувствовать так и не выветрившийся запах колбасы и мандаринов.

В той части музея, которая расположена внутри Рижского вокзала, поражает воображение полное экспрессии мозаичное панно «Иван Грозный на паровозе догоняет убегающего по шпалам сына». Интересно, что первый вариант этого панно изображал не Грозного в кабине паровоза, а писателя Толстого. По шпалам же убегала передумавшая Анна Каренина. Если присмотреться, то из-под шитого золотом царского кафтана видны плохо закрашенные босые ноги зеркала русской революции и коса с налипшими колосьями свежескошенного овса. Но даже и панно меркнет в сравнении с огромным заводным макетом железной дороги. Десятки и даже сотни домиков, вагончиков, электровозиков, человечков, вокзалов, мостов, эстакад…

Когда я наконец смог оторваться от паровозов на улице и зайти в помещение выставочного комплекса, то дорогу уже не заводили. Заводчик ушел. У него была уважительная причина, чтобы уйти, как объяснила мне старушка смотрительница. До закрытия еще оставалось десять минут! Да хоть двадцать… Я представил, как все это в заведенном состоянии едет, жужжит, мигает огоньками семафоров… опустил голову и направился к выходу.

Спас положение белобрысый мальчик лет пяти. Когда ему мама смогла втолковать, что дорогу в движении он сегодня не увидит, ребенок стал рыдать так, как будто он опоздал на последний поезд до Сатурна. Он почти упал на пол и задрыгал ногами, но тут не выдержала старушка — включила-таки дорогу.

Я потом вспоминал, вспоминал — когда и чему так в жизни радовался. Лезла в голову всякая ерунда вроде первого свидания или защиты диссертации… Но это, конечно, даже и сравнивать невозможно.

Как нас уговорили покинуть зал — не помню. Расходились почти в слезах. Перед самым уходом черт меня дернул зайти в магазинчик при музее. Я думал, что куплю какой-нибудь значок на память или открытку с паровозом. Магазинчик же оказался страшной западней, капканом посильнее медвежьего. На десятках застекленных полок стояли в магазине игрушечные паровозы, тепловозы, электровозы, вагоны пассажирские, товарные, цистерны, вокзальные перроны из разноцветной пластмассы, полосатые шлагбаумы, крошечные, двухсантиметровые станционные смотрители в фуражечках с микроскопическими кокардами нагло ухмылялись, глядя на посетителей из-за ценников с четырех— и пятизначными цифрами…

Вдруг за моей спиной раздался шум. Я обернулся и увидел, как давешний мальчик затаскивает в магазин упирающуюся маму. Она хорошо понимала, чем все это закончится… В это мгновение я понял, что второго акта трагедии не перенесу, и немедленно ретировался из магазина, из музея, и даже с площади перед Рижским вокзалом.

P.S. Когда умирает паровоз, то в кабину ему кладут немного гаечных ключей, чтобы было чем подкрутить гайки на том свете, немного болтов, кувалду и к ней специальные слова, чтобы она кувалдила, немного масла в масленке, кубометр дров или ведро угля для последней растопки. Еще кладут две железные запаянные коробочки. В первой немного пара, а во второй пронзительный свист, которым свистел покойный, когда подъезжал к станции, приветствовал собратьев или просто шугал детвору, чтобы не шастала по путям. Раньше, когда машинистов было много, и на одном паровозе, случалось, работали две или даже три сменных бригады, то в кабину клали и машиниста. Ну если не машиниста, то ученика клали без разговоров. А как начали клониться к закату золотые дни паровозов, то о машинистах и учениках уж никто и не вспоминал — положат пару окурков папиросных, бутылку пустую и фуражку с железнодорожной кокардой. Стыдно сказать — фуражки эти народ воровал, не говоря о гаечных ключах и масле с углем. Вот и стоят теперь паровозы на запасных путях обобранные до последней железной, ржавой нитки. Нынче другие времена: только помер ты — и сейчас тебя резать на куски да переплавлять. Изо всего желают пользу извлечь — даже из покойников. Потом понаделают каких-нибудь ножниц или мобильных телефонов. А толку от того мобильного телефона… Да разве он так свистнет? Разве придет минута в минуту по расписанию? Разве кто будет, волнуясь, ждать его на дальнем полустанке с громко стучащим на каждом стыке рельсов сердцем и букетом полевых цветов, отрывая от ромашек по лепестку, шепча пересохшими губами «любит — не любит»? То-то и оно…

* * *

Музей «Русские валенки» в Кожевническом переулке маленький, из одной комнаты, но уютный и теплый, точно валенки ручной валки. И в этой самой комнатке на витринах и в застекленных шкафах вся история русских валенок от самых древнейших времен до наших дней.

Вот один из самых старых и ценных экспонатов — огромные валенки Ивана Калиты. Не потому вовсе, что Иван Данилович был ростом огромен, а потому, что кроме кошелька своего, калиты, клал он все, что находил, в свои княжеские валенки. Из-за своей страсти к собирательству он круглый год в валенках и ходил. Бывало, насобирает земель, чтобы к своему княжеству присоединить, пораспихивает их в валенки — аж идти не может. Но снять — ни за что. Дружинники его на возок кое-как взгромоздят, и в таком виде, стоймя, домой, в Москву и везут. Как за ним кремлевские ворота затворят — он из валенок вылезет и вытряхнет, к примеру, из правого Углич, а из левого — Суздаль.

Есть в музее и картины. Одна из них «Иван Грозный убивает валенком своего сына». По этой версии царский сын остался жив, но так ушибся головой о валенок, что стал глуп, точно орудие убийства. Рядом висит другая, более жизнеутверждающая картина «Бирон снимает валенки с Анны Иоанновны в опочивальне Ледяного дворца». Сейчас видно — колбасник плохо понимает, что такое русские валенки и как их снимать. Уже и Анна Иоанновна сидит на кровати в чем мать родила, и даже посинела от холода, а фаворит ее все никак в толк не возьмет — за что ухватиться…

От картин снова перейдем к экспонатам. Энтузиасты-краеведы после десятилетий упорных поисков разыскали в кучах придорожного мусора у старой смоленской дороги обгорелые подметки валенок Наполеона. Долгое время считалось, что Бонапарт отступал в обычных кавалерийских сапогах со шпорами. Даже на известной картине Верещагина он в них и бежит впереди своего войска. Теперь, однако, найдены неоспоримые свидетельства того, что это были не сапоги. На самих подметках ученые в микроскоп смогли разглядеть герб личного обувщика императора — крыло аиста с рыбьим хвостом. Значит ли это, что шаромыжник умел валять валенки? Да вовсе нет — украл, конечно; или, может быть, там, на большой дороге, ночью… и клеймо свое поставил!

От тех же времен дошел до нас комплект из четырех лошадиных валенок для внезапных кавалерийских атак. Такие валенки использовали для своих лошадей партизаны из отрядов Давыдова и Сеславина. На одном из валенок чудом сохранился вензель «АI».

Рядом с наполеоновскими подметками скромно примостились потертые валенки вождя мирового пролетариата. Сколько лет прошло, а они все еще хранят тепло улыбки Ильича и чуть-чуть картавят при ходьбе. Есть в музее крошечная трубка-валенок, подаренная Сталину ярославскими валяльщиками.

Одно из уникальных качеств валенок — отсутствие скрипа при ходьбе. Наши разведчики это качество в своей работе, конечно же, использовали. Экспозицию музея украшают валенки нашего резидента в Токио. В них он сумел бесшумно пройти на секретное заседание японского генштаба и спрятаться за бумажной ширмой. Кабы он не курил там от скуки, не плевал на пол и не болтал по мобильному телефону по-русски, то никто бы его не обнаружил, и он бы стоял там до сегодняшнего дня.

Из современных экспонатов большой интерес у посетителей вызывают валенки от скафандров первых космонавтов еще догагаринского времени. Еще больший, чем брежневские валенки с маршальскими лампасами на голенищах.

В конце экспозиции стоят огромные, с триколором и золототканым двуглавым орлом, валенки гаранта нашей конституции. Какого бы росточку ни был наш верховный главнокомандующий, какой бы тридцать шестой или седьмой ни был у него размер обуви — по традиции, идущей еще и Ивана Даниловича Калиты, валенки ему валяют такие большие, чтобы при случае в них можно было спрятать любую находку.

* * *

В музее истории московского метро не один, не два и даже не три зала. Это и понятно — история московского метро уходит своими корнями вглубь средневековья. Первые подземные пути сообщения, о которых не сохранилось никаких упоминаний, были устроены в Москве еще при Великом князе Василии Втором, прозванным за это Темным. Линия была всего одна, и катался по ней Василий с ближними боярами и дружиной. Через какое-то время двоюродные братья Василия — князья Дмитрий Шемяка, Василий Косой и Дмитрий Красный, бывшие с ним в страшных контрах, построили свои, перпендикулярные линии. Что творилось на станциях пересадок… Бояре лаются, дружинники на мечах бьются, холопы, которые должны на веревках тянуть эскалатор, за шестеренки прячутся и дрожат, дрожат… Однажды дошло до того, что Ваське Косому, желавшему прокатиться по великокняжеской линии, неосторожно закрытыми дверями прищемило… После чего в народе его стали звать… И потом еще два десятка лет ходили войной друг на друга.

От тех допотопных времен до нас не дошло, можно сказать, ничего. Вот только Сокольническую линию метро, основанную еще Дмитрием Красным, до сих пор красят в красный цвет на картах, хотя никто уж и не упомнит, по какой причине.

При Иване Грозном была построена еще одна, опричная ветка до самой Александровской Слободы с тремя промежуточными станциями — Скуратовской, Басманной и Вяземской. В целях соблюдения безопасности Государя царский поезд эти станции проезжал без остановок, но на перронах в самый момент проезда самые красивые боярские дочери водили при свечах на перроне хороводы, причем каждая девица была наряжена в особенное прозрачное платье подземной нимфозории с туфельками. Грозному так нравились эти хороводы, что он, бывало, по нескольку раз в неделю катался из Москвы в Александров и обратно.

При Грозном появились и некоторые новшества в работе подземки. Ток по рельсам метро, конечно, не шел, но завели специально обученных людей, которые упавших на рельсы трясли, как груши, и кололи толстыми бронзовыми булавками.

Завершает этот раздел экспозиции картина «Иван Грозный подталкивает к краю платформы своего сына».

В конце семнадцатого века Петр Первый приказал выкопать в Измайлово потешное метро. До наших дней оно, к сожалению, не дошло. Архивистам удалось найти всего один, чудом сохранившийся проездной документ того времени, на котором рукой молодого Петра нацарапано «Белет Аны Монс» и посажена клякса, пронзенная стрелой, да в конце девятнадцатого века археологи умудрились найти полуистлевшую треуголку сержанта подземной роты Измайловского полка с вышитыми серебром вензелем «ПА» и серебряным же рожком. Что касается рожка на шляпе, то он, скорее всего, свидетельствует о том, что сержант был дежурным по перрону и трубил отправление и прибытие поездов, а вот споры о вензеле «ПА» не утихают и по сей день. Официальная наука считает, что они расшифровываются как «Петр Алексеев», а энтузиасты-краеведы с пеной у рта доказывают — «ПА» есть не что иное, как «Петя и Аня».

Перейдем в следующий зал. Известно, что первое советское метро в Москве было имени Лазаря Кагановича. После разоблачения культа личности имени Лазарь, впрочем, как и имени Иосиф, стали чураться. Метро переименовали, но пионеры метростроя, помня руководящую роль Кагановича в деле создания московского метрополитена, стали вполголоса на зывать между собой одну из станций «Лазаревской». Лет пять или даже семь называли, пока кто-то не донес на них в высшие партийные инстанции. Дело до суда не дошло, но пионеров пропесочили сильно. Старики пороптали-пороптали и стали называть «Лазаревскую» как все. Только несколько верных сторонников сталинского наркома не сдались. На тайном собрании их ячейки они на одной из станций тайным же голосованием выбрали большой стальной болт из тех, что крепил какое-то декоративное панно к стене, и стали называть его «Лазарем». Не было месяца, чтобы не приходили они прикоснуться к нему, а одна старушка даже приходила с фланелевой тряпочкой и любовно протирала ему шестигранную головку. Конспирация была строжайшей. Мы бы не узнали обо всем этом никогда, если бы, умирая, один из первых метростроевцев не открылся секретарю домовой партийной ячейки. Само собой, болт немедленно вывинтили и заменили на благонадежный, по имени то ли Федор, то ли Николай, а вывинченного Лазаря случайно подобрала неизвестная уборщица и долгие годы прятала дома, незаметно вкрутив его в голову мужу. Тот, кстати, так ничего и не заподозрил. Только теперь, после ухода коммунистов навсегда и их возвращения, болт смог занять почетное место в экспозиции музея.

Вот за стеклом лежит пожелтелый номер газеты «Вечерняя Москва» шестидесятых годов, посвященный пуску в эксплуатацию первой очереди Калужско-Рижской линии. В статье специально разъясняли москвичам, что линия в Калуге не начинается и в Риге не заканчивается. Москвичи, как известно, очень доверчивы — у них и Варшавское шоссе заканчивается в Варшаве, а с Павелецкого вокзала поезда и вовсе идут в Павелецк. Другое дело недоверчивые петербуржцы — и вокзал у них есть Московский, и на вагоне поезда написано «Санкт Петербург — Москва», а спроси их, куда они едут, — так сейчас же скривятся и пробормочут что-то про большую деревню.

Со строительством метро в эпоху застоя связано множество легенд. Некоторые документы из рассекреченных архивов московского метро, не представленные в музее, проливают неверный свет на эти истории. В семьдесят пятом году, или в начале августа, или после обеда, один из отрядов метростроевцев, загородившись проходческим щитом, сумел зарыться так далеко на Запад от Москвы, что оказался вне зоны поражения советских подземных бескрылых ракет. В одной из стран Западной Африки, где беглецы вышли на поверхность, много об этом писали в прессе острыми палочками на коре баобаба. Одна из таких палочек сохранилась в архиве нашего посла, и он передал ее в дар музею.

В зале, где представлены материалы, рассказывающие о метрополитенах ближнего зарубежья, выделяется удивительная мозаика, подаренная к шестидесятилетию московского метро киевскими тогда еще товарищами. Она называется «Голубой вагон» и выложена из нескольких тысяч кусочков редчайшего голубого сала.

Завершают экспозицию два уникальных экспоната со станции метро «Площадь Революции» — пуля из нагана бронзового матроса и блоха собаки пограничника. Что касается пули, то ее извлекли из тела одного назойливого пассажира, который в нетрезвом виде дергал за ленточки бескозырки уставшего к концу смены революционного матроса. Еще и за дуло нагана хватал. Тут и стальные нервы не выдержат. Не говоря о бронзовых. Раз от него матрос легонько наганом отмахнулся, другой… а на третий и…

У блохи собаки пограничника длинная история. Она прожила долгую, полную испытаний жизнь, прежде чем попасть в музей на заслуженный отдых. Еще во время строительства этой станции Сталин, рассматривая чертежи станции и рисунки ее скульптур, приказал украсить ее чем-нибудь таким особенным, чего не только у нас, но даже и у проклятых империалистов нет.

Думать долго не стали — решили пойти проторенной дорожкой. Взяли да и выковали блоху, чтоб посадить ее на собаку пограничника, а поскольку собака была отлита из бронзы, то и блоху изготовили из того же материала. Сначала-то хотели блоху посадить на пограничника, чтоб какой-никакой, а за ней присмотр был. Умные люди, однако, отсоветовали, поскольку блохастый советский пограничник смотреться будет неаккуратно. И жила себе на собаке блоха припеваючи много лет. И все гости столицы, хоть наши, хоть иностранные, непременно с ней фотографировались. После войны, однако, появилось странное поверье среди студентов. Кто потрет нос собаке — тот сдаст зачет или экзамен. И стали ей двоечники нос тереть. Рук не моют, но трут. Антисанитарию развели страшную. Блоха начала болеть, покрываться зеленым налетом, а потом и заявление с просьбой о пенсии написала. Ей к тому времени под семьдесят уже было. Подлечили ее и в музей. Теперь она на законном отдыхе, на бархатной подушечке, а рядом с ней на такой же подушечке лежит написанное ее левой задней ножкой (она была левша) заявление. Только его никто видит, потому как уж очень оно маленькое.

* * *

Теперь к юбилею Николая Васильевича везде выставки. В Историческом музее выставлены даже фантики от конфет, выпущенных к столетнему юбилею писателя. Среди них фантик с Тарасом Бульбой. Ну и цитата из повести «Добре сынку! Вот так колоти всякаго, как меня тузил: никому не спускай!». Фантик-то хорош, а цитату я бы взял другую «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?». Налепить этих конфет тонны две, загрузить в самолет и разбросать над всей Украиной. Над Молдавией, над Прибалтикой, над Грузией тоже разбросать. Чтоб они там все с ума посходили — что это все может означать? Возили бы на экспертизу эти конфеты в Совет Европы и в НАТО. Искали бы в них полоний и руку Москвы. Дурни! Разве рука влезет в конфету? Даже и палец не влезет. Не рассчитали мы! В следующий раз понаделаем шоколадок. Хоть пальцы…

* * *

У гоголевского портфеля, в котором хранилась рукопись «Мертвых душ» и который нам, наконец, решился показать музей Пушкина к юбилею писателя, довольно странная история. У кого он только не побывал. Однажды, когда им владела одна учительница младших классов, ее сын Пашка десяти лет, случайно, собирая тетрадки в школу, перепутал портфели и положил не в гимназический, а в портфель Гоголя свое сочинение на тему о том, как он провел лето. На другое утро выяснилось, что в сочинении нет ни единой ошибки. Даже и самая последняя запятая стоит на своем месте. Сообразительный мальчик стал брать сочинения своих товарищей на ночевку в портфеле. За этот, с позволения сказать, «постой», одноклассники платили ему по две копейки с листа, а те, у кого денег не было, приносили то бублик с маком, то калач, а то и перочинный ножичек с затейливой наборной рукоятью. Вся эта история закончилась нехорошо, некрасиво. Кто-то из товарищей Пашки пожаловался родителям и… сидеть незадачливый коммерсант толком не мог неделю, а то и больше.

Потом следы портфеля теряются и через несколько десятков лет обнаруживаются уже в фондах какого-то провинциального литературного музея. Уж как случилось, что в портфеле пролежала два или три месяца рукопись рассказа сотрудника музея — никто не знает. Сам-то сотрудник, недолго погоревав о пропаже, легко восстановил весь рассказ по памяти, напечатал в местной газете «За наше счастливое прошлое» и гонорар пропил с такими же писателями, как и он сам, в местной чайной. Когда же отыскалась первая рукопись, то удивлению автора не было предела — из всего рассказа нетронутой оказалась только фамилия автора — Копейкин. Даже само название было изменено на более звучное и интригующее. Слог стал таким легким и блестящим, образы такими сложными и многогранными… Следы Копейкина и его рукописи исследователям проследить не удалось. Кажется, он уехал с рукописью своего рассказа в Москву, обивать пороги тамошних редакций, и там сгинул. Уже потом, через год или два, как ему пропасть, ходили слухи, что объявилась в столице шайка из самых что ни на есть изгоев приличного литературного общества — всклокоченные поэты, испитые прозаики и оборванные эссеисты, промышлявшие кражей рукописей знаменитых писателей. И атаманом этой шайки был не кто другой…

Портфель же забрали в Москву. Сначала решили создать секретную комиссию по выяснению его чудесных свойств, пригласили в нее известных писателей и литературоведов в погонах и даже провели первое секретное заседание, но как-то потом все сошло на нет, а сам портфель нечувствительным образом оказался у одного секретарей союза писателей. Лежал у него в сейфе. Периодически клал он в него разные свои рассказы, повести и даже один роман. Полежат рукописи квартал или два, достанет он их — диво дивное, а не рассказы. Начнешь читать — не оторвешься. Только одно в них нехорошо — не потрафляют они властям. Такое иногда в тексте отыскивалось, что остатки волос у этого секретаря становились дыбом. Шляпу на голову натянет, чтоб сослуживцы не видели, как он некоторым образом взъерошен, в кресло вожмется и сидит, дрожит. Ну кто ж выдержит долго такие пытки. Да и зачем они ему, при такой-то зарплате, квартире и машине? Ради чего, спрашивается? Отнес он портфель в музей и зажил себе пропиваючи.

А снаружи портфель как портфель. Самый обычный. Светло-коричневой кожи с одним замком и двумя металлическими пряжками для ремней. Почему-то фотографировать его запрещено. Уж как я ни упрашивал старушку, следящую за порядком в этом зале — ни за что она не соглашалась. Тогда я сфотографировал его тайком — камерой телефона. Ну и еще несколько экспонатов. Домой пришел, стал переносить фотографии из телефона в компьютер — все есть, а вместо фотографии портфеля какое-то размытое зеленое пятно. Черт его знает, почему.

* * *

В музей кулинарного искусства, что в Большом Рогожском переулке, на экскурсию надо записываться. Администратор всех предупреждает — приходить можно только сытым. Были случаи нападения экскурсантов на экспонаты. Хорошо, если на стенде лежит действующая, хоть и немного зачерствевшая, модель пирожка или булочки. А если это пластмассовый или железный муляж? Я своими зубами глазами видел огромную пластмассовую кулебяку с торчащими из нее… Не будем, однако, забегать вперед. Начнем с самого начала.

Открывают экспозицию предметы кухонной утвари разных народов. Тут и ухваты, и сковородки, и шумовки, и загадочные чумички, которые есть не что иное, как самые обычные половники. Когда повар ругает поваренка половником или мокрым полотенцем, то кричит ему в сердцах: «Что встал как чумичка? Давай, работай!» Подобные восклицания встречаются в разных профессиях. К примеру, врач может сказать медсестре… Впрочем, о врачах не стоит и упоминать. Они большие затейники по части сказать медсестрам.

Да и вообще это все могут потом дети прочесть. Лучше возьмем аналогичное высказывание из семейной жизни. Жена, бывает, скажет мужу: «Что ты разлегся, как…» и даже ударит его скалкой.

Кстати, о скалках. В музее они расположены на отдельном стенде, в зале семейной кухни. Жемчужина коллекции скалок — скалка красного дерева с тончайшей резьбой и вставками уральских самоцветов. Именно ей встречала Екатерина Великая Григория Орлова из загулов. Надо сказать, что приемы владения боевой скалкой довольно сложные. При музее проводятся специальные мастер-классы, где начинающие жены могут обучиться этому древнему, но вечно современному искусству под руководством опытных стерв наставниц.

Но вернемся к кухонной утвари народов мира. Она представлена в музее очень разнообразно. От микроволновых печей и сложнейших радиоуправляемых чайников до самых простых кухонных принадлежностей папуасов Новой Гвинеи, привезенных в Россию еще в девятнадцатом веке Миклухо-Маклаем. Их всего два, этих предмета. Один из них — тонкая, заостренная палочка для накалывания дождевых червяков и личинок крупных жуков. Палочка эта принадлежала вождю племени и потому украшена искусно вырезанными на ней сценами охоты на дикого новогвинейского вепря. Второй предмет — затвердевший комок обычной глины. Глиной папуасы обмазывали живого вепря и запекали в яме с раскаленными камнями. Считается, что визг, который при этом издает свинья, делает ее мясо не только нежнее, но и полезнее.

Нельзя пройти мимо метровой шпажки для канапе. На самом деле это ее макет, но уменьшенный в три раза. Оригинал шпажки хранится в Лондоне, в Британском музее. В середине восемнадцатого века ее привез из путешествия в Бробдингнег судовой врач английского торгового барка «Антилопа» по фамилии Гулливер.

В коллекции музея есть и еще один экспонат из Англии. Это портрет Робина Бобина Барабека в старости, кисти Уильяма Ростбифа. Перед нами высохший старик, совсем не похожий на того розовощекого бутуза, скушавшего сорок человек, и корову, и быка, и кривого мясника. Оказывается, всю жизнь его так мучила и угрызала совесть, что он решил уморить себя непосильной диетой.

Зал русской кухни украшает огромное полотно неизвестного художника «Иван Грозный откармливает своего сына к празднику». Кухонных артефактов того времени сохранилось мало, а потому под картиной находится экспонат из другой эпохи — берестяной короб, и в нем надкусанный пирог с зайчатиной. Тот самый, который Меньшиков продал за копейку юному Петру. Удивительна судьба этого экспоната. Долгое время он хранился в частной коллекции, во Франции, в семье потомков эмигрировавших после семнадцатого года князей Сапожищевых-Бутузовых. Лишь в конце девяностых годов прошлого века русский миллиардер-патриот выкупил короб и пирожок, чтобы подарить их музею.

На отдельной стене висят в красивых рамках меню царских торжественных приемов в Кремле. О, эти меню, украшенные виньетками кисти Васнецова, Поленова и Бенуа! Не читать их надо, но раздать участникам какого-нибудь огромного хора с тем, чтобы они пели на разные голоса каждую перемену блюд. Вот басом выпевают жаркое из дичи или бараньи котлеты со спаржей. Рулет из рябчиков — сопрано. Холодное из рябчиков и гусиной печенки — уже меццо-сопрано. Ветчина на вертеле с мадерой — глубокое, грудное контральто. А уж дисканты поют консоме, прозрачное, точно безмятежный, теплый океан у побережья Сейшел или Багам, на янтарной поверхности которого качается листик петрушки или несколько ресничек укропа. И совсем тонким, захлебывающимся от слюны нежным детским голоском спеть крошечные, величиной с крупную пуговицу, слоеные пирожки с утиным мясом или ливером, лежащие на тонкой тарелочке с голубой каемочкой рядом с бульонной чашкой.

Надо сказать, что идея желудочных песен не нова. В старину в русских трактирах часто вешали клетки с певчими птицами. Этих соловьев или канареек специально обучали таким трелям, что у посетителей разыгрывался просто волчий аппетит. Теперь это искусство давно утрачено, и соловьев не встретишь даже и в лучших московских ресторанах. Поговаривают, однако, что люди очень и очень состоятельные все же имеют таких птиц в своих домах, чтобы возбуждать свой аппетит, утомленный гастрономическими изысками.

В советском разделе у посетителей неизменно вызывает интерес фартук повара столовой общепита, с десятками нашитых карманчиков для обрезков мяса, масла и рыбы, уносимых домой. В снаряженном состоянии, после окончания рабочего дня, такой фартук мог весить более десяти килограммов.

Рядом с фартуком висит форменная юбка официанта кремлевской столовой для самых высоких партийных бонз. С виду самая обычная черная строгая юбка, но подбита она сзади толстым слоем простеганной ваты. Нет, вожди наши ничего плохого с официантками не делали. Да и не могли по причине почтенного возраста и многочисленных болезней, но очень любили похлопать или ущипнуть за подлежащее симпатичную официантку. Членов политбюро много, а она одна. Домой придет — хоть лед к одному месту прикладывай — так оно распухло. Ни сесть, ни лечь. И ведь старикам-то не откажешь в их невинных удовольствиях. По морщинистым рукам не дашь — еще не дай бог отнимутся. Да и сколько им оставалось тех щипков и хлопков… Вот и нашли выход из положения.

В одном из музейных коридорчиков сиротливо притулились несколько экспонатов из раздела «Холостяцкая кухня», подаренных музею частными коллекционерами. В трехлитровой банке лежит нечто серое, бурое и малиновое с белыми включениями шпига. На этикетке перед банкой написано «Еда мужская, два килограмма». Над банкой, на стене висит триптих неизвестного московского художника Маковского-Бублика «С утра и до вечера», котором изображена яичница-глазунья с катарактой на оба глаза, несколько слипшихся насмерть пельменей, и сморщенная от злой горчицы сосиска.

На отдельных столах стоят шедевры современных кондитеров-шоколатье. Нет такого экскурсанта, который не задержался бы возле скульптуры обнаженной девушки из белого шоколада. С ней связана одна из многочисленных примет, в которые так верят москвичи, трущие нос бронзовой собаке на станции метро «Площадь революции» или целующиеся на мостике в Нескучном саду. Уж кто и когда придумал, что лизнувший грудь шоколадной девы будет неутомим в любовных играх — я не знаю. Может быть московский обычай — младший брат веронского обычая подержаться за бронзовую грудь Джульетты. Может и так. Знаю только, что администрации музея приходится чуть ли не раз в квартал уносить скульптуру на реставрацию.

У самого выхода посетителей ожидает сюрприз — маленький ящичек с десятком кнопочек. Нажав наугад какую-либо из них, можно услышать, как из скрытых за стенными панелями динамиков раздастся голос: «Сдачи не надо!» или «Дайте жалобную книгу!», или «Девушка! Уже половина второго, а я все жду первого!». Когда любопытные вдоволь наслушаются, экскурсовод нажмет еще одну кнопочку, и зазвучит лучшая запись коллекции: «Чилаэ-э-эк! Шампанского!», — в гениальном исполнении Шаляпина и цыганского хора из ресторана «Яр».

* * *

Музей «Палаты старого английского двора»

Ничего в палатах английских купцов в Москве не сохранилось от времен их постройки — только каменные тесаные блоки, из которых сложены подвалы и часть стен. Остальное реконструировано. «Все выглядит как новое, из чистки». В девяносто четвертом году приезжала Елизавета Вторая, расписалась в книге почетных посетителей и подарила музею макет той самой нимфозории, которую Левша подковал. Макет, кстати, выполнен в одну треть величины блохи. Сколько лет прошло с тех пор — мы уж и ружья кирпичом почти не чистим — а все англичане успокоиться не могут. Задели мы их за железное. Конечно, подковывать блоху не стали — два раза одну шутку повторять никакого интереса нет, а только наши эксперты ее краем глаза посмотрели и видят — блоха-то насквозь больная. На главной сердечной шестеренке трех зубьев не хватает, а те, которые есть — считай, наполовину стесаны. Ну и все ножные шарниры ржавчиной поедены. Уж какие там верояции — ей, бедной, надо на первую группу садиться, а лучше ложиться и лежать, не двигаясь. Она и лежала. Английский посол раз в год наведается чаю попить с директором музея, на блоху одним глазком глянет, убедится, что она, болезная, в своей коробочке на красном бархате не шевелится, улыбнется уксусно, по-английски, пожелает удачных покупок директору и в посольство укатит.

Так бы оно и продолжалось, кабы не новый президент. Уж как он прознал про английскую нимфозорию — не ведаю. У него докладчиков много. Вызвал он к себе предыдущего президента премьер-министра.

— Как же так, — спрашивает, — целое министерство нанотехнологий у нас есть, а одну несчастную блоху…

И так нехорошо на премьера посмотрел… Вернулся тот к себе в Белый дом, лег на премьерский диван, лицом к стенке повернулся и так ему стало обидно… Обедать его звали, не пошел. Ни на письма, ни на звонки целых пять минут не отвечал. Приходил директор ФСБ — звал играть в разведчиков — даже с ним не пошел. Ну да на обиженных, как известно, воду возят. Еще через пять минут премьер-министр вскочил и приказал немедля вызвать министра нанотехнологий. Привезли его. Министр еще на горных лыжах был, снять их не успел — так быстро его привезли. Стоит, понять ничего не может — только веснушками своими хлопает да лыжными палками по полированному паркету царапает. Впрочем, что тут понимать, когда дадено тебе две недели сроку на все — тут исполнять надо, а не то самого в блоху превратят и танцевать заставят.

Поехал министр по институтам, заводам и фабрикам — искать мастера. К одним заедет — они китайские батарейки делают, у других в институте китайские полотенца по лицензии шьют — до того махровые, что просто оторопь берет, а третьи и сами уж китайцы. Купили бывший ракетный завод, перестроили его в огород и выращивают репчатый лук. Луковицы такие огромные — с голову министра. Китайцы уверяли, что и не глупее. Неделю министр таким манером проездился и устал как собака. Он, между прочим, еще и на лыжах был, поскольку времени их снять у него так и не было. Положение такое — хоть в отставку подавай. Пригорюнился он… Вот, думает, нашли рыжего… С другой стороны — еще неделя осталась. Бог не выдаст, а свинья… тут он стал считать свиней, которые не съедят, сбился со счета на третьем десятке, плюнул в сердцах и решил не сдаваться заранее. На Урале, по слухам, еще остались могикане, которые знали, в какой руке молоток, а в какой напильник держать. Дали ему в агентстве адресок одного оборонного завода в Нижнем Тагиле, где не платили всего два года зарплату, и народ еще не успел разбежаться. Вот туда он лыжи и навострил.

Вовремя приехал — там как раз на металлолом все растаскивали и помещения под офисы и солярии с магазинами в аренду сдавали. Министр мигом к директору завода. Наобещал ему с три короба — и тюрьму, и суму, и черта в стуле, на котором директор уж и так еле сидел. Оборонный же завод, мать его… Ты здесь что?! Ты здесь чем, в том смысле, что за каким?! Да за тот бардак, что ты на вверенном тебе предприятии развел, партбилет «Единой России» на стол положишь! Все счета твои прикроем! Дом в Испании, на тещу записанный, отберем!

И давай на него лыжами наезжать, да палками, куда не хочешь, тыкать.

— Ну, — отвечает директор, когда его в чувство после обморока привели, — так бы сразу и сказали. Помогу, конечно, чем смогу. Кадры у меня уж не те, но за одного парнишку я вам ручаюсь. Что хочешь смастерит. Рукастый очень. Лезет ими везде, зараза…

— Левша? — спрашивает министр.

— За это не беспокойтесь — отвечает директор — левшее не бывает. У него как раз обе левые.

Ровно через неделю после того разговора приехали президент и премьер-министр и на Варварку, в палаты Старого Английского Двора. Ночью приехали, инкогнито. Разбудили директора музея, который третьи сутки не спал — ждал высоких гостей. Тот по узкому коридорчику, в толстой стене сделанному, повел их в специальную комнату, в которой нимфозория английской работы хранилась. Заходят, а Левшу как раз министр нанотехнологий за вихры тас кает.

— Что ж, — кричит, — ты, чудила из нижнего Тагила, с тонким механизмом сделал, а?! Мало того что как лежала, так и лежит — так ее еще и раздуло. Ты посмотри сам в мелкоскоп-то, идиот! Вишь, у нее пластинки стальные на пузичке как изогнулись! Того и гляди — лопнет.

Глянули премьер и президент в мелкоскоп — и, правда, изогнулись. Премьер так лицом потемнел, что в комнату пришлось еще две лампы внести. У министра тут душа в лыжи-то и ушла. Всё, думает, сейчас меня на шестеренки и разберут… Прямо на этом столе… Тут президент опять посмотрел в мелкоскоп и говорит:

— Погодите ругаться. Тут, видно, Левшой что-нибудь сверх понятия сделано.

Подозвал его ласково и спрашивает:

— Ну, показывай нам — в чем тут твоя работа. Неужто ты только заворот шестеренок блохе устроил, и все?

— Нет, — отвечает Левша, — про такое вы даже и думать не могите. Сердечную шестеренку я ей заменил в лучшем виде, все коленные чашечки от ржавчины очистил и смазал. Так что, ежели б она могла — танцевала бы такой брейк-данс…

— Елки зеленые! — восклицает в сердцах премьер. — Так отчего ж ей не можется?!

— В тягости она, — прошептал Левша и глаза опустил. — Кабы вы подождали с полчасика — она б и родила. У них, у мелких, все быстро происходит. Она и того… то есть… только два с половиной часа назад.

Тут все три начальника разом и выдохнули:

— Как же ты, стервец, ее обрюхатить смог?!

— Так ведь нанотехнологии, — сказал Левша и покраснел, как наше бывшее знамя, — Вы же сами все уши нам прожужжали…

Английскому послу никаких подробностей этой истории не рассказывали. Продемонстрировали, как резво скачет поздоровевшая блоха, и все. Он и от этого зрелища стал грустен, как английская лошадь. Приплод нимфозории (она разрешилась двойней) показывать пока никому не велели. То есть президент-то хотел похвастаться, пока он… но премьер… Подождем, говорит, пока. Пусть королева приедет. Вот мы ей вместе я и покажу.

Что же до Левши…

* * *

Государственный музей А. С. Пушкина

На одном из парадных портретов Пушкина такой густоты бакенбарды, что администрация музея приказала музейным старушкам каждое утро перед открытием их расчесывать. Между прочим, на портрете Ермолова бакенбарды едва ли не гуще будут, но к Алексею Петровичу даже и близко не подходят — уж больно грозен он на вид.

Из музейного гардероба можно пройти на выставку, устроенную в подвале. У выставки странное название «Деньги — Пушкин — деньги». Тут уж, кажется, надо было выбрать что-нибудь одно — или Пушкина или деньги. С последними Александр Сергеевич был связан единственно фразой «А кто платить будет? Пушкин?!».

Ну да не об том речь. В этом самом подвале есть комната, оклеенная кроваво-красными обоями, с ломберными столами, бронзовыми канделябрами, разбросанными везде тройками, семерками и тузами, мелками, долговыми расписками и преогромным, украшенным золотыми и серебряными блестками пауком, свисающим с потолка. Видимо, паук по замыслу организаторов выставки символизирует пагубную страсть к азартным играм. Сейчас-то паук молчит, блестки его потускнели, и даже с потолка циклопическое насекомое свисает из последних сил, а при открытии выставки он страшно шевелил мохнатыми лапами и тянул их к министру культуры, шипя механическим голосом: «Моя прелесссть», — чем напугал его до полусмерти… Признаюсь, насчет «прелести» я загнул. Да и паука никакого поначалу не было. Сидела сморщенная старуха в вольтеровском кресле. Желтая, с отвислыми губами. Качалась из стороны в сторону. Министра подвели к ней, чтобы рассказать о замысле… Кто ж знал, что он кинется к бабке с криком «Открой три верных карты, карга, а не то…». Да так ужасно закричал, что графиня, хоть и была искусно сделанной куклой, однако же затряслась от страха и в ту же секунду отдала своему механическому богу душу, каковая из нее и высыпалась в виде трех винтиков, двух блестящих шайбочек, четырех гаек с левой резьбой и одной тугой пружины, отпрыгнувшей от тела метра на полтора, если не на два. Это уж потом, когда напуганного министра отпоили коньяком, а куратора выставки лишили всех чинов, наград и над его вмиг облысевшей головой прочли «И тут же хладный труп его похоронили ради бога», тогда сделали тряпичного паука. Такого и ребенок не испугается. А пружинку, выскочившую из механической старухи, так и не нашли.

Не хотите верить — так и не верьте. Лучше я вам расскажу про пушкинский цилиндр, который украшает собою витрину выставки «Моя родословная» на первом этаже музея. Это уж такая правда, что правдее и некуда. Цилиндр такой высокий, что в нем даже неопытный фокусник мог бы спрятать десяток кроликов или одну девушку для распиливания. Александр Сергеевич носил его долго, а потом подарил в порыве дружеских чувств Петру Андреевичу Вяземскому. Само собой, без кроликов и девушки. Вяземский его почти не носил — пушкинская голова была больше вяземской и потому цилиндр вис у него на ушах. Так и пролежал этот подарок в шкафу до тех самых пор, пока один из наследников князя случайно не увидел, что в прореху шелковой подкладки цилиндра выглядывает рукопись тринадцатой главы «Евгения Онегина». Оказалось, что Пушкин написал эту главу на случай материальных затруднений. Думал продать, если долги замучают или в карты проиграется. А поскольку в карты он часто проигрывался и уж одну главу из романа спустил в штосс, то, зная свою азартную натуру, зашил от греха и себя подальше рукопись в цилиндр. Да и забыл … Чувствую, что морщите вы скептически нос. И пожалуйста. Все это чистая правда, такая же, как случай с пушкинской шкатулкой красного дерева, со множеством отделений, подаренной Гоголю. Пушкин был вообще широкой души человек. Часто дарил друзьям свои вещи. Бывало, так разойдется, что дарит все, что под руку попадется. И попробуй откажись — обидится страшно. Соболевскому однажды подарил… Наталья Николаевна, по воспоминаниям современников, его за эту выходку… Так вот, про шкатулку. Ее Александр Сергеевич как-то раз выиграл в карты. Литературоведы даже знают, у кого, поскольку поэт записал в своем дневнике «Играли в карты у конногвардейца Нарумова». Нарумов в тот вечер проигрался в пух и прах. Наличные деньги у него кончились — так он поставил на кон и шкатулку, и каурую кобылу, и меделянского щенка, и даже поломанную шарманку, которая играла «Мальбруг в поход собрался». Понятное дело, что ни щенок, ни кобыла до открытия музея не дожили, а шарманку дети буквально за пару дней доломали окончательно. И хорошо сделали, а то у Натальи Николаевны при первых звуках песни о Мальбруге начинал дергаться глаз Александра Сергеевича. Впрочем, наверное я про глаз утверждать не берусь. Об этом никаких записей не сохранилось. Шкатулку же Пушкин подарил Гоголю, перед тем как тот собрался уезжать в Италию. Гоголь ее сунул, не глядя, в дорожный сундук и только в Риме открыл. И среди квадратных закоулков, среди перегородок с крышечками и без крышечек нашел удивительные купчие крепости на мертвых крестьян… Конечно, Николай Васильевич потом присочинил к шкатулке выкладки из карельской березы и потайной ящичек для денег. Он и вообще был большой мастер присочинить.

Что же касается пары сережек с рубинами и брильянтами, принадлежавшими Наталье Николаевне и выставленных в витрине рядом с пушкинским цилиндром, — так их подарил ей Ланской, и к заявленной теме «Моя родословная» они не имеют никакого отношения.

* * *

Театральный музей имени А. А. Бахрушина

В Бахрушинском театральном музее мое внимание привлекли два рисунка. На первом, автор которого неизвестен, изображена балерина Истомина, приводившая в восторг самого Александра Сергеевича. В молодости Авдотья Ильинична была чрезвычайно субтильна и, как всем известно, «летела как пух от уст Эола». Все это было прекрасно на театральной сцене, но в обычной жизни доставляло массу неудобств. Любой ветерок с Невы или Фонтанки мог занести балерину то к Шереметеву, то к Грибоедову, то к… Из-за этого происходили многочисленные драмы в ее личной жизни и даже дуэли. Да что Шереметев — бывало, идет она по набережной, не чуя под собой мостовой. Даже и не идет, а низко летит. Вдруг порыв ветра или вихрь от стремительно проскакавшего мимо какого-нибудь кавалергарда в блестящей каске. Один миг — и Истомина оказывается на кавалергарде крыше. Зацепится многочисленными юбками за трубу, «быстрой ножкой ножку бьет» и зовет на помощь. Многие из петербургских трубочистов с ней были накоротке, поскольку часто вызволяли ее из этих щекотливых ситуаций. На музейном рисунке как раз и запечатлен один из таких моментов — крыша дома в Итальянской улице, лес печных труб, за лесом невидимая зрителю Истомина и дюжий трубочист… По молодости Авдотью все эти трубочисты приключения даже забавляли, а потом стали утомлять. Возраст, радикулит… И вечная сажа на платьях. На одних прачек уходила прорва денег. Плюнула Истомина на все эти полеты, вышла отставку, решительно растолстела и вышла замуж за солидного человека. Их часто видели гуляющими вместе. Он ее брал под руку, и никакой ветер им был не страшен. Только иногда, редко-редко, ей снился ветер, крыши, неудержимый полет и штаб-ротмистр Шереметев. Или Грибоедов… Впрочем, обоих к тому времени давно уж не было в живых.

Второй рисунок сделан блестящим мастером бытовых сцен художником Федотовым. Великая русская драматическая актриса середины девятнадцатого века Меропа Давыдовна Мурзавецкая лежит на сцене Малого театра без признаков жизни. Современники Мурзавецкой вспоминали, что она, впадая в творческий экстаз, так порой закатывала глаза, что дело кончалось обмороками и вызовами театрального фельдшера. Публика в таких случаях неистовствовала. На сцену в этот момент бросали цветы, кошельки и драгоценности. Злые языки даже поговаривали… Впрочем, нам до них нет дела.

Однажды, в драме Лессинга «Эмилия Галотти», Меропа, игравшая главную роль, так закатила глаза во время произнесения монолога, что даже срочно вызванный фельдшер только руками развел. Ни натирание висков уксусом, ни нюхательные соли не помогали. Дали занавес и объявили антракт. Спектакль был под угрозой срыва, Мурзавецкая чуть ли не при смерти, антрепренер в истерике. И тут какой-то бойкий молодой человек из кордебалета предложил вызвать к актрисе гусара. Меропа была девицей чрезвычайно строгих правил и всегда опускала глаза при виде мужчин. Включая мальчиков и стариков. А уж при виде гусара… Немедля конферансье выбежал на сцену и попросил первого попавшегося гусара из партера пройти за кулисы. Тот явился, гремя шпорами и с трудом отбиваясь от еще пяти своих товарищей, вызвавшихся помочь.

Увы, как ни смотрел пристально гусар на актрису, сверкая глазами и шевеля усами — Мурзавецкой лучше не становилось. Видимо, служба в театре ее понемногу… Тогда решились на крайнее средство — раздеть гусара. Конечно, не до состояния в чем мать родила, но хотя бы… Если и тут не смутится… Какой идиот дал команду поднять занавес… Именно эту мизансцену блестяще представляет нам художник. Занавес поднят так, что видна лежащая без чувств Мурзавецкая, нижняя половина гусара в сапогах на босу ногу, кончик его сабли и антрепренер, в отчаяньи рвущий волосы на суфлере, неосторожно высунувшемся из своей будки.

* * *

В Политехническом музее старушки-смотрительницы особенные. У них и язык особенный, технический. Подходит одна к другой и, кряхтя, говорит:

— Вот, Елизавета Витальевна, в выходные так стучали у меня поршня — чуть богу душу не отдала. Одного корвалолу выпила рюмок пять без всякой закуски. Еще и к перемене погоды весь мой кривошипно-шатунный механизм стал скрипеть так, будто его сто лет не смазывали.

— Не сто, а семьдесят два, — отвечает ей Елизавета Витальевна и хитро блестит стеклами круглых очков.

Между прочим, если внимательно присмотреться к макету паровоза отца и сына Черепановых, выставленному в музее, то можно заметить, что ему как бы не хватает левой половины. Не все знают, что первоначально паровоз был с двумя котлами, двумя трубами, двумя комплектами колес и даже с двумя свистками. Дело в том, что отец с сыном долго спорили — куда ехать паровозу? Направо или налево? Долго спорили, ругались и решили сделать двойной паровоз, вроде известного животного тяни-толкай. Ну и построили. На первых испытаниях он с места не мог сдвинуться. Чуть не разорвался. Натурально разгорелся скандал. Папаша Черепанов, у которого терпение лопнуло, взял да и по отечески сына высек. И ведь помогло! На повторных испытаниях половинка паровоза, та самая, макет которой в музее, везла двести пудов тяжестей со скоростью пятнадцать верст в час. А рельсы выложили кольцом, чтоб никому не обидно было.

В зале первых телевизоров очень интересен огромный аппарат красного дерева с маленькими резными кремлевскими башенками на крышке. В те далекие времена телесигнал был неустойчив и часто прерывался помехами, а потому в комплекте к телевизору прилагался небольшой набор кукол, например, ведущих новостей, чтобы зритель сам мог доиграть недосмотренную передачу и показать ее домашним. Для таких случаев кинескоп вытаскивался и на его месте устраивался кукольный театр. Тут надо оговориться, что куклы были в дорогих вариантах телевизоров, а к дешевым вариантам прилагались бумажные куклы. Их еще и вырезать надо было самому.

В зале часов все тикает на множество ладов. Если бы часы умели летать и летали бы знойным июльским днем над зарослями времени, над травинками секунд, кустиками минут и деревцами часов, то как раз получился бы такой разнобой — то мелкое, точно воробьиное, тиканье карманных и наручных хронометров, то мелодичный, соловьиный перезвон настольных или каминных часов, украшенных фигурками бронзовых купидонов или пастушек, а то и низкое, шмелиное гудение настенных и напольных бастионов времени с тяжелыми маятниками и вычурными стрелками.

Одно из центральных мест в экспозиции занимает уникальная коллекция часов, выпущенная к трехсотлетию дома Романовых. Коллекция эта, по замыслу ее создателя, знаменитого мастера Павла Муре, должна иллюстрировать виды разного времени, существовавшие в начале прошлого века в Российской империи. Вот щегольские московские часики с цепочкой и множеством брелоков, показывающие столичное время — быстрое, суетливое, состоящее из одних секунд и минут. Для губернского времени были свои часы — без ненужных подробностей вроде минут, но с непременным указанием на циферблате завтрака, обеда и двух ужинов — одного в гостях, а другого — дома, перед сном. Ну а для уездного времени собирали совсем простые механизмы. Укажут на них где день, а где ночь, и более никаких отметок не делают.

В витрине с часами иностранных марок выделяются изяществом французские карманные часы, показывающие потехе час. Да и какой потехе… К счастью, крышка, на которой гравирована картина потех, предусмотрительно обращена к стене, чтобы дети всего этого ненароком не увидали. Шею свернешь, пока рассмотришь рисунок.

На третьем этаже, среди космических аппаратов целеустремленно ходит строгая бабушка в брючном костюме с внуком лет пяти. Бабушка подводит его к большому макету межпланетной станции Венера-1 и читает ребенку пояснительную табличку. Тот внимательно ковыряет пальцем в носу. Прочитав, она поворачивается к внуку и спрашивает:

— Ну, Алеша, скажи — что такое Венера? Ведь мы с тобой читали книжку. Помнишь книжку с картинками?

Алеша молчит, переминается с ноги на ногу, вздыхает так тяжко, что у макета орбитальной станции «Мир», подвешенной под потолком, шевелятся солнечные батареи, и наконец произносит:

— Бабушка, у меня живот чешется, — и, стиснув ладошками свой пятикопеечный живот, он изо всех сил выпячивает его бабушке.

* * *

Давным-давно, лет четыреста назад, в Кремле были часы не только на Спасских воротах, но и еще на двух других — Троицких и Тайницких. Может, они и сейчас там есть, но я про это ничего не знаю. Ну да речь не о часах — о часовщиках. Спасские часовщики считали себя самыми главными и кидали понты так далеко… Короче говоря, до часовщиков Троицких и Тайницких ворот эти понты долетали. И начинались меж ними разборки. Спасские цедили сквозь зубы:

— И вообще у вас стрелки гнутые. Показывают все время на запад.

— А у вас всё на полшестого, — отвечали Троицкие и Тайницкие.

— Да ладно брехать-то… У кого часы за час два часа пробегают?

— Зато экономия. И домой не тащим, как некоторые. Кто на прошлой неделе унес для своих личных ходиков сорок государевых минут? Кто?!

— Стрелец в кожаном пальто! А где двуглавая кукушка от Троицких башенных ходиков? Ее, между прочим, аглицкий мастер на заказ делал. Несметные деньги ему плачены. Да она и в избу-то не влезает, дурачье! За версту клювы торчат.

— А мы вот сейчас кое-кому ребра-то часовой отверткой пересчитаем… Евстафий! Николка! Тащите отвертку…

И так они препирались, что дело доходило до драк и даже до суда. Между прочим, даже судебные дела сохранились в кремлевских средневековых архивах. Сейчас-то все по-другому. Внутри всех часов стоит китайский механизм и китайская батарейка. Огромная китайская батарейка для башенных часов. Часы идут в ногу. Никто не отстает и не спешит. Никто не ругается, не бегает сломя голову по крутым башенным лестницам с двухведерной масленкой для смазки чугунных шестеренок и пудовой часовой отверткой. Одним словом — тоска…

* * *

Оказывается, в конце четырнадцатого века москвичи решили построить укрепления вокруг посада. В некотором роде это был пилотный вариант китайгородской стены. Приступили к делу с большим рвением. Начали копать ров и, по словам летописца, «много хором разметаша», но… дело не пошло. Бог его знает почему — может, копали зимой и земля была слишком тверда, может, не смогли договориться о том, как строить — вдоль или поперек, а может, и просто не приехало в тот год в столицу никого из предков тех, кто сегодня ее перекапывает. В результате «не учиниша ничто же, ничего не доспеша». Но традиция… Через шестьсот с небольшим лет решили, что «мы наш, мы новый мир построим», и тоже «много хором разметаша». К несчастью, пошли дальше, и такое «учиниша»… Впрочем, и на этом пути «ничего не доспеша».

* * *

О некоторых экспонатах кремлевской Оружейной палаты

Стоит эта неприметная братина на одной из витрин у входа на второй этаж — кажется, пятой или шестой по счету. Братина как братина — никаких ювелирных изысков. Довольно грубая чеканка по серебру. Какая-то надпись кривоватыми печатными буквами. Сделана была в Молдавии, в шестнадцатом веке. Принадлежала Ивану Грозному. Даже и не верится, что великий государь, царь и великий князь всея Руси пил из такой посудины. Судя по оставшимся на ней отпечаткам зубов воеводы Курбского и вмятине от темени князя Горбатого-Шуйского, сам, может, и не пил, но угощать любил. Все это, однако, присказка, а вот и сама сказка-история.

На десятом году от взятия Казани задумали в Кремле обложить все печи новомодными муравлеными изразцами. Надо сказать, что техника муравления не из простых. Владели ей в совершенстве только голландцы. У них были для этого специально привезенные мореплавателем Авелем Гусманом из острова Суматры огромные и свирепые рыжие муравьи, сожравшие по дороге из южных морей в Голландию половину мачт и бегучего такелажа, не говоря о стоячем.

Конечно, сначала русские мураводы попробовали работать с нашими муравьями и даже истратили ассигнованные на это казной немалые деньги, но… Через неделю после начала работ государь осерчал, мураводов велел посадить, в чем мать родила, в муравейники, устроенные в кремлевском огороде, и, наслушавшись вдосталь их покаянных речей, прогнал взашей вместе с муравьями в самую Сибирь. Мураводство же запретил навсегда указом.

Короче говоря — обратились к голландцам. Те прислали делегацию с самолучшими образцами, но заломили такие цены, что Иван Васильевич решил — за такие деньги он лучше Ливонию воевать будет или повторно возьмет Казань. Причем не менее двух раз. Совершенно случайно при переговорах с голландскими печниками присутствовал какой-то молдаванин, работавший в Посольском приказе помощником штукатура. Буквально через три месяца примчалась в Москву бригада и заменила все изразцы буквально даром. Мало того, две недели все кремлевские стрельцы и приказные дьяки упивались молдавским вином, которое, как известно, не в пример лучше голландского. Ну а как работа была сделана, и Грозный ее одобрил, поднес бригадир плиточников государю серебряную братину, в благодарность за такой царский заказ. С тех самых пор и повелось…

С виду-то, конечно, она неприметная, эта братина, но история за ней стоит… Кстати, по ободку у нее надпись почти стерлась, и остались только некоторые буквы и цифры. Ученые разобрали — это оказались расценки в пересчете на квадратную сажень. И расценки божеские даже по тогдашним временам, а уж по нынешним…

В оружейной экспозиции, на витрине с образцами пистолетов и ружей работы тульских мастеров, посетителей обычно привлекает огромная пищаль револьверного типа, приклад которой украшен затейливой резьбой. Действительно, пищаль эта интересна тем, что каждый последующий выстрел сопровождается более высоким писком. Поскольку пищаль восьмизарядная, то звук в ходе боя поднимается на целую октаву.

Нам бы, однако, хотелось обратить внимание не столько на пищаль, и без того приметную, а на миниатюрную дамскую визжаль, изготовленную по заказу Павла Первого для своей фаворитки Екатерины Нелидовой. Рукоять визжали украшена миниатюрными медальонами со сценами ревности императора к Нелидовой. Собачка ударно-спускового механизма выполнена в виде любимой левретки Екатерины Ивановны и в момент удара издает такой же визжащий звук, как если бы ее (левретку, но не собачку) пнули ногой. К сожалению, до нас не дошла еще более мелкая разновидность визжали — зудель, которую Павел подарил Нелидовой при расставании. Известно только то, что собачка на этом пистолете была сделана в виде крошечного дятла и ударяла со звуком «тюк». Мария Нарышкина, следующая фаворитка царя, в своих воспоминаниях пишет, что Павел Петрович, прежде чем подарить зудель Нелидовой, полтора часа высказывал ей свои обиды, не забывая при этом делать «тюк» каждые три или пять минут. К концу разговора у затюканной Нелидовой началась форменная истерика.

В редкой по своей полноте коллекции кубков златокузнецов Нюрнберга выделяются кубки-корабли, из которых пили за здоровье уходящих в море. Один из таких кубков начала семнадцатого века, работы выдающегося мастера Буркхарда Гелендвагена, был привезен датским посольством в Москву. Король Дании Кристиан так хотел посватать своего сына к дочери Бориса Годунова, что прислал в дар царю целую коллекцию из двух сотен серебряных и золотых изделий. Кубок-корабль превосходен — на вантах из серебряной позолоченной проволоки висят крошечные матросы, причем у каждого в золотых зубах трубка, на грот-мачте развевается флаг из тончайшего серебра, а штурвальное колесо так миниатюрно, что крутить его впору какому-нибудь сверчку. Объем кубка велик — он равен тогдашней английской морской королевской пинте, которая больше современного сухопутного литра почти в два раза. Моряки тогда уходили в плавание надолго, и пить за их здоровье надо было много. Рядом с кубком-кораблем смотрятся дальними и очень бедными родственниками два маленьких кубка, больше похожих на стопки. Это кубки, из которых в Германии пили за здоровье наконец-то уходящих гостей. В Баварии они получили такое распространение среди экономных бюргеров, что никаких кубков на стол и вовсе не ставили, а начинали пить сразу из этих стопочек. По ободку этих рюмок для непьющих готическим немецким шрифтом отчеканено «Будете проходить мимо — проходите!». В собрании Оружейной палаты эти кубки снабжены крышками с хитроумными защелками, которые не всякий сумеет открыть. Нежеланным гостям приходилось порой просто поднимать их вместе со всеми и ставить обратно. Дальнейшая эволюция этих кубков привела к тому, что их стали делать с неоткрывающейся крышкой, а потом и вовсе монолитными.

От посуды перейдем к предметам дворянского быта восемнадцатого века. Модники екатерининских времен любили украшать свои костюмы многочисленными брелоками на цепочках и часами на шнурках, часто сплетенных из волос любимой женщины. Парадный набор золотых брелоков князя Куракина, находящийся в Оружейной палате, весит около пяти килограммов. Но не он удивителен, а шнурки многочисленных часов с музыкой, которые носил на себе князь. О приближении Куракина узнавали по мелодичному звону его часов, раздававшемуся по моде того времени, чуть ли не каждые десять минут. Злые языки за глаза называли его музыкальным обозом. Князь только и делал, что открывал без устали то одни, то другие часы, и прикладывал к уху, пока они играли. А уж когда играли сразу несколько часов, то он и не знал, за какие хвататься. Руками по телу шарил в растерянности и нервничал ужасно. И то сказать — в каких только местах они у него не висели. Сразу-то и не подумаешь туда рукой… Само собой, что при всем этом шнурки часов изнашивались очень быстро. Будь у Александра Борисовича всего одна любимая женщина…

В собрании вееров Оружейной палаты представлены лучшие образцы русской веерной школы восемнадцатого и девятнадцатого веков. В росписи веера второй половины восемнадцатого века, сделанного в кремлевских мастерских Леонтием Курилкой, еще просматриваются сюжеты вееров французского художника Буше, однако они уже наполняются оригинальным содержанием. Так, в сценах деревенской жизни особенно выразительны миниатюры «молодые крестьянки чешут пятки своему помещику перед сном», «дети пастуха ковыряют в носу друг у друга», «свадебные гости, излавливающие жениха, чтобы его избить» и «мужик, наступающий на грабли». Рукоять веера украшена перламутром, алмазами и хризолитами.

На другом веере, работы выдающегося петербургского мастера Антипа Криведко, изображена в некотором роде будуарная сцена — Николай Первый примеряет бакенбарды перед выходом на плац-парад. Веер принадлежал фрейлине Варваре Нелидовой его супруге, императрице Александре Федоровне. Известно, что император очень любил бакенбарды. В его коллекции было более сотен пар бакенбард различной формы и пушистости. Часами он мог сидеть перед зеркалом и подбирать бакенбарды для интимных визитов к фрейлинам или к парадному обеду в Зимнем дворце. Уж и фрейлины истомятся, и парадный обед простынет, а он все не знает, на каких бакенбардах остановиться — и те ему нехороши, и эти не подходят. Расстроится, чуть ли не до слез, раскричится, сорвет первые попавшиеся бакенбарды с кого-нибудь, и в них выходит на люди, бурча про себя: «Ну что за дикая страна, ей-богу! Пары приличных бакенбард днем с огнем…» Однажды Николай отобрал бакенбарды у министра финансов Канкрина, которые тот за огромные деньги выписал себе из Парижа. Канкрин так обиделся, что на минуту представил себе даже, как он решительно подает в отставку… Впрочем, к рассказу о веерах в собрании Оружейной палаты это не имеет никакого отношения.

* * *

Музей истории «Лефортово» расположен в таком глухом, медвежьем углу Москвы, что там нет понаехавших — одни москвичи. Спросишь, как пройти, — и тебе покажут дорогу куда угодно, только не к музею.

Внутри музея тихо. Принимая у меня куртку, старушка-гардеробщица сообщила:

— Просто аншлаг сегодня. Вы у нас восьмой с утра.

В первом зале в отдельной витрине стоит большая немецкая кукла — Екатерина Вторая. У нее расшитое золотом и жемчугом платье и мантия, отороченная искусственным горностаем с маленькими черными бархатными хвостиками. Кукла умеет не только распахивать глаза шире плеч и шевелить ресницами, но и произносить музыкально-шкатулочным голосом «Гри-ша». Раньше умела говорить еще и «Пла-то-ша», но что-то в ней со временем рассохлось, и в ее кукольной памяти остался только Гриша.

Вслед за мной по залу шла пара любознательных пенсионеров. Он смотрел молча, придирчиво. Точно помнил петровские и екатерининские времена и теперь проверял — правильно ли написаны пояснения, так ли расставлены экспонаты. Она шла за ним и читала вслух все надписи и пояснения. У витрины с тремя или четырьмя обломками печных изразцов, только и оставшихся от Лефортовского дворца, она подергала за рукав мужа и сказала:

— Смотри, как все прекрасно сохранилось. Все-все!

Во втором зале, если не видит музейная старушка, можно заглянуть в окуляр старинной латунной подзорной трубы. На этикетке написано, что труба военная. И правда — показывает она только парады, смотры и баталии. Видно, как проходит по плацу эскадрон кавалергардов, как сверкают их каски и сабли, как гарцует конь под седым генералом, как разряженные в пух и прах дамы бросают в воздух… а вот это уже видно плохо. Труба-то военная и все, не имеющее касательства к этому делу, показывает размыто или вовсе не показывает.

В этом же зале устроен стенд знаменитого завода «Кристалл». Особенно примечателен большой штоф зеленого стекла, изрисованный чертями. Теперь-то штоф пуст, и черти на нем даже не шевелятся, а когда бывал полон, не только шевелились, но и убегали. Хозяин этого штофа так утомился собирать их по всей квартире и водворять на место, что заболел известной болезнью. Тут уж супруга этого человека, не говоря худого слова, крепко взяла штоф за горло и хотела немедля его удавить, но умолили ее хитрые чертенята смилостивиться и просто выкинуть их к чертовой матери. Она и выбросила. А уж какими путями попал штоф в музей — мне неведомо. Да это и неважно.

* * *

В одном из залов центральной усадьбы музея истории Москвы, что на Новой площади, двое мужчин, по виду отец и сын, внимательно рассматривают прялку. Юноша вдруг достает телефон и начинает шустро нажимать на нем кнопки.

— Смс-ка пришла? — интересуется, не отрывая глаз от прялки, его спутник.

— Нет, меня интересует, что такое пряслице. Тут на этикетке написано про какое-то пряслице.

— Ну, давай спросим у старушки возле входа в зал. Вдруг она знает. Не звонить же по телефону, узнавать. Да и кому звонить? В мосгорсправку?

— Папа, ты отстал навсегда, — отвечает сын. — Звонить вовсе необязательно. У меня в телефоне загружен энциклопедический словарь. И не один. Там все написано.

— Твою … про твое пряслице тоже? — оторопело спрашивает отец.

— Конечно. И про него.

— И что же это такое?

— Ну… хрень такая маленькая, кругленькая. На пальцах не объяснить.

* * *

В московском музее истории водки, в отдельном зале собраны самогонные аппараты всех времен и народов, начиная с самых древних, африканских, в которых змеевиком служили питоны и анаконды. Для приготовления отравленных водок для змеевиков использовали ядовитых змей. Аппараты отечественного производства представлены очень широко — от самых больших, рассчитанных на многодетные крестьянские семьи, до самых маленьких, современных, состоящих из одного человека, живущего со своим автомобилем или кухонным комбайном. Поражает воображение микроаппарат, изготовленный уральским алкоголиком-самоучкой, — он так мал, что его можно положить под язык или в зубное дупло.

Вот стоят на трех разных полках три украинских водки — «Гетман Сагайдачный», «Гетман Мазепа» и «Гетман Хмельницкий». Пробовали их ставить на одну полку… Дерутся. Норовят друг у друга крышки открутить.

В девятнадцатом веке помещики заводили у себя водки на все буквы нашего алфавита, исключая яти — Анисовые, Березовые, Вишневые… Само собой, графья и князья имели наборы водок еще и на буквы французского алфавита, но таких гурманов было мало. Соберутся у помещиков гости, и такая потеха начнется… Загадают хозяева слово из разных букв. Бывает, что и длинное загадают вроде превосходительства или даже высокопревосходительства. И на каждую букву этого слова поставят перед гостем полную рюмку. Отгадывает гость, отгадывает… пока под стол не свалится. Простонародье тоже играло в эти игры. Правда, у мужиков слова были не в пример короче. Зато они их загадывали помногу раз.

На отдельной полочке стоит водка «Пушкин» — наше все, возведенное в степень.

А вот лежит модель чугунной медали с надписью «За пьянство». Ею принудительно награждал Петр Алексеевич своих подданных, когда они от долгого общения с ним все же спивались. Она весила семь килограмм, эта медаль, и ее тяжело было носить даже на трезвую голову. Затея с награждениями, однако, быстро провалилась, поскольку страна была не в состоянии выплавить потребное для медалей количество чугуна.

Картина «Иван Грозный спаивает своего сына» неизвестного художника-передвижника висит как раз над одним из самых ценных экспонатов музея — неупиваемым шкаликом девятнадцатого века. Для пущей неупиваемости шкалик запечатан сургучом. Специальный охранник, даже не имеющий права знать, к чему он приставлен, днем и ночью охраняет шкалик не только от посетителей, но и от сотрудников музея. Рядом со шкаликом лежит другая реликвия — рукав лабораторного халата Д. И. Менделеева, которым он занюхивал многочисленные эксперименты, проведенные им для выполнения своей докторской диссертации «О соединении спирта с водой».

На противоположной стене зала, приколотый к красному знамени висит, в окружении декретов о мире и о земле, первый большевистский декрет о водке, пропитый белогвардейской пулей. Его нашли на теле революционного балтийского матроса с эсминца «Бухой». Рядом со знаменем в почетном карауле стоит проспиртованное чучело красноармейца в буденовке с пустым граненым стаканом в руке. Нет такого посетителя… Достали уже. Табличку повесила администрация на грудь солдату этому «Не наливать!». Толку никакого. К концу рабочего дня еле на ногах стоит. И это чучело! А был бы живой человек — что тогда?

В музее собрана большая коллекция плакатов и агитационного фарфора на алкогольные темы. От фантастического «Пьянству — бой!» до реалистического «Пей, но дело разумей!» и далее к отражающему, как в зеркале, нашу действительность бессмертному изречению «Требуйте полного налива пива до черты 0,5л!».

В фондах музея собрана коллекция магнитофонных записей блестящих мастеров разлива поллитровок на троих по булькам. Среди этих записей встречаются настоящие шедевры исполнительского искусства — к примеру, разлив «Столичной» в сопровождении хора и оркестра «Виртуозы Москвы», исполненный на одном из концертов «Русских сезонов» в Париже.

Ближе к выходу, в пустом углу между витринами прислонена к пыльной стене мраморная мемориальная доска с отбитой рамкой. На доске до зубной боли знакомый профиль вождя мирового пролетариата и надпись: «Владимир Ильич Ленин 6 марта 1897 года выехал с Курского вокзала в Сибирь». Какой-то остряк приписал: «Скатертью дорога», но надпись эту сотрудники музея соскребли.

* * *

В музее русского костюма в Измайлово нет непременной музейной старушки. Вместо нее на входе сидит претолстая крашеная пергидролью баба, у которой из квадратного радиоприемника поет Михаил Круг. Экспонаты, собранные с миру по нитке, свалены в большие кучи без чувства, толка и расстановки. К счастью, посетителей почти нет, и можно пробраться в дальний угол музея, залезть в ящик, где пылятся елочные игрушки, и взять в руки стеклянные золотые в блестках елочные часы с намалеванным белым циферблатом и черными стрелками. Пока держишь эти часы, тебе лет семь или восемь, и давно пора спать, чтобы рано утром проснуться и лезть под елку, где стоит синий экскаватор с желтым ковшом или зеленые вагончики железной дороги. Не то чтобы никто не знал об этих чудесных часах, но все нам некогда, все дела, случаи, живем далеко, пробки на дорогах… Вот и нет ни у кого настоящего игрушечного экскаватора, а уж про железную дорогу и говорить нечего. Обычные экскаваторы или вагоны есть теперь у многих, но это все не то. Совсем не то.

* * *

Нормальный человек в московский музей воды, что при Мосводоканале, не пойдет. На что ему там смотреть? На трубы и вентили? На разводные ключи и центробежные насосы? А ненормальный пойдет с удовольствием. В каком еще музее можно увидеть гжельский унитаз с золотым ободком?

Но тут надо все по порядку. На первом этаже — история московского водопровода и канализации с древнейших времен. На специальном стенде лежит золотой разводной ключ, которым Иван Грозный… а вовсе не посохом, как на известной картине. Конечно, сам Грозный этим ключом сгоны и муфты не наворачивал — не царское это дело. Разводной ключ ему поднесли на именины бояре как раз в тот момент, когда царь хотел развестись с очередной женой. Кто ж знал, что так выйдет…

На стене, в запертых шкафчиках, которые экскурсоводы открывают только посетителям старше восемнадцати лет, лежат слова, которыми сантехники сопровождают свою нелегкую работу. Коротенькие слова, необходимые, к примеру, при смене мелких прокладок в кранах, длинные и сложносочиненные — при работе с трубами большого диаметра или при прочистке засоренной канализации.

А вот меню завтрака, предложенного гостям на церемонии открытия нового Мытищинского водопровода в августе 1893 года. Холодная лососина под соусом ремуляд, филе соус трюфельный, на жаркое вальдшнепы, дупеля, тетерева, пулярды… Мало того, играл специальный оркестр и, кроме общепринятых в таких случаях увертюр Глинки или вальсов Чайковского, исполнялся специально написанный марш «Горящие трубы» и «Танец со шлангами» из ненаписанного балета «Три четверти дюйма». С тех пор столько воды утекло в Мытищинском водопроводе…

На втором этаже музея, в одном из современных разделов, стоит маленький, не больше метра в длину, радиоуправляемый катер, который может в полной темноте плавать по канализационным трубам. Сначала, в девятнадцатом веке, он был обычным катером, и для его обслуживания специально вывели породу мелких, не больше пяти дюймов матросов-ассенизаторов. Катер с такой командой на борту успел даже совершить несколько успешных пробных плаваний, но тут изобрели радио, и титанический труд наших селекционеров пропал втуне. Малютки-золотари разбежались и одичали. Встретить такого у сантехников и ассенизаторов считается к счастью. Но если его ненароком разозлить… Бывали случаи, когда находили в коллекторах мертвых сантехников со следами страшной, нечеловеческой щекотки на теле.

Век космических технологий затронул и водопровод с канализацией. Не скажу, с какого года и на какой орбите, но летает вокруг Москвы специальный спутник, наблюдающий за тем, чтобы жильцы всегда закрывали краны, чтоб не капала из них вода, чтоб не засоряли всякой дрянью канализацию. Понятное дело, что запуск такого спутника — удовольствие отнюдь не из дешевых, а потому, по просьбе пожарных спутник присматривает еще и за тем, чтобы мы спичками не баловались. На музейном стенде как раз представлены запасные болт и гайка от такого спутника. Раньше-то там были многочисленные фотографии, сделанные спутником в тот самый момент, когда жильцы не берегли как должно воду, к примеру, в душе, и при этом еще и спичками черт знает что вытворяли. Но потом их убрали в архив от греха подальше.

Есть в музее материалы, связанные с историей российского водопроводного общества. День водопроводчика отмечался в столице ежегодно, и москвичи немало страдали от нетрезвых сантехников, купавшихся в фонтанах и обливавших водой всякого, кто проходил мимо. Мало того, распоясавшиеся именинники ходили по домам и стучали во все двери с криком «Сантехника вызывали?!». Трясущиеся от страха жильцы из-за дверей отвечали, что не вызывали, и просовывали через дверные щели откупные — деньги, водку и закуску.

В тридцать третьем году день водопроводчика праздновался в последний раз, и сам день, по личному распоряжению Сталина, отобрали и поместили в государственное хранилище праздничных дней, где он и пылился до тех пор, пока его не выпросил командующий воздушно-десантными войсками для своих головорезов.

Во дворе музея стоит преогромный центробежный насос, который может перекачивать воду на расстояние хоть от самой Австралии до Москвы, если, конечно, случится такая нужда. Слава богу, нужды такой нет, да и… насос, честно говоря, не работает. Не потому, что не хочет, а потому, что не может. Его сделали для того, чтобы доказать, что наши центробежные насосы самые центробежные в мире, и приготовили для него место рядом с царь-пушкой и царь-колоколом, и даже медную табличку с надписью «царь-насос», но… грянула перестройка, и хорошо еще, что нашлось место ему во дворе Мосводоканала.

И в конце нашего рассказа вернемся к тому, с чего начали — к сине-белому, с золотым ободком, гжельскому унитазу. Сам унитаз крошечный — на ладони уместится. Изготовили его наши умельцы для подарка одной далекой африканской стране, где живут эльфы. Думали развивать с ними торговые и культурные отношения. Вот их эльфийской принцессе и изготовили. Она сама родом была из Европы, и наши дипломаты думали, что ей будет приятно… И только когда изготовили — вдруг вспомнили, что принцессы не… Короче говоря — не нужен он ей. Вот такие у нас дипломаты — элементарных вещей не знают. Чему их только учат в академиях.

* * *

В музее городского освещения Москвы в самом начале осмотра стоит уличный фонарь, до которого не было дела фонарщику. Заправляли этот фонарь конопляным маслом. Масло фонарщики, само собой, употребляли для собственных нужд. Ели его с кашей. С гороховой или пшенной. Ели в темноте, поскольку фонари не горели. Через какое-то время власти темнота на улицах надоела. И тогда Анна Иоанновна, поскольку это было при ней, издала указ — глупый и немецкий. О замене конопляного масла хлебным спиртом. Ну формально все так и получилось — фонарное топливо есть перестали. Его начали пить. Как раз тогда и возникла поговорка «ему не до фонаря», имеющая ввиду пьяного фонарщика, которую теперь мы пользуем шиворот-навыворот. Уже без всякого указа стали добавлять в спирт скипидар. А толку-то… Потом и вовсе заменили спирт керосином. С таким же успехом. Фонарщики плакали, кололись клялись, что в последний раз, но продолжали пить все, что горит, обогатив родной язык еще одной поговоркой. Последнюю мы даже некоторым образом дополнили… Речь, однако, совсем не об этом. Только с внедрением газа освещение на улицах все же стало появляться. Конечно, и газ пытались красть, но возникли технические трудности с переносом газа в мешках или ведрах. Думали хоть нюхать его, раз нельзя унести. Но и тут никакого удовольствия не получили, плюнули и стали освещать им улицы.

В отдельной витрине выложены огромные лампочки, которыми светятся негасимые кремлевские звезды. На самом деле они время от времени перегорают и тогда их нужно менять. Сначала думали использовать для этих нужд лестницу подлиннее, но в тогдашнем ЦК не дураки сидели, и быстро сообразили, что наш человек, забравшийся на такую высоту, вряд ли устроит перед искушением плюнуть на самое высокое начальство сверху. Хорошо еще, если только плюнуть… Потому поступили хитрее. Завели специально обученных мышей, которые по игрушечной, длинной лестнице внутри башни должны были забираться на самый верх, внутрь звезды и менять перегоревшую лампочку. Но мыши, хоть и были абсолютно благонадежны, не потянули. Лампочки были слишком тяжелы. Пробовали запрягать мышей цугом и они тащили, точно бурлаки по Волге… Плюнули и мышей заменили крысами. Так крысы и служат десятки лет в особой роте кремлевского полка. Некоторые дослужились даже до офицерских званий. Кстати сказать, у кремлевских лампочек очень необычной формы спиральки. Их запатентовал один гинеколог из Саратова. Впрочем, в такие технические подробности мы вдаваться не станем.

В зале с коллекцией электрических часов есть те самые круглые часы на столбе, под которыми «Я ходил! — И я ходила! — Я вас ждал! — И я ждала!». Раньше, при советской власти, когда об учреждениях культуры заботилось государство, в музее была специальная ставка влюбленного, который все дни, исключая только выходные и санитарные, стоял под этими часами. И не просто стоял, а в руках держал букет живых цветов, которые в бюджете музея были прописаны отдельной строкой. Потом, когда началось то, что хотели сделать как лучше, а получилось как всегда, деньги на цветы урезали. Через какое-то время и ставку сократили. Специалист с многолетним стажем ушел, и на его место стали приглашать черт знает кого с улицы, буквально от фонаря, без всякого опыта, или вовсе знакомых и родственников сотрудников музея, которые за умеренную мзду неловко переминались с ноги на ногу на рабочем месте.

С тех пор жизнь музея изменилась. Пусть и немного, но к лучшему. Денег на цветы, правда, так и не дают, но влюбленного смогли вернуть. Он уж пенсионер, работает на полставки, а потому не стоит под часами на больных ногах, а сидит на стульчике и читает газету или разгадывает кроссворд. К концу смены за ним приходит девушка, которую он всю жизнь ждет, и они вместе идут домой. Между прочим, она ни разу за много лет не опоздала. Теперь таких влюбленных почти и не встретишь. Теперь ждут пять минут и уходят с другим. Даже и не уходят — стремительно уезжают или улетают. С кого будут брать пример наши дети, а тем более внуки… Всё же надо чаще ходить в музеи. Да не одним, а с детьми.

* * *

Музей «Палаты бояр Романовых»

Кто бы мог подумать, что московские купцы еще во второй половине шестнадцатого века вовсю торговали с американскими индейцами! Есть, однако, тому неопровержимые свидетельства. Среди женских вещей, сложенных в окованные медью сундуки бояр Романовых, есть удивительной красоты кокошник, «низанный в узор мелким жемчугом с изумрудцами» и отороченный ярко-зеленым, с синим отливом, мехом. Упорными исследованиями сотрудников музея было установлено, что это мех мексиканского тушкана. В подтверждение этому факту нашлась в путевых заметках архангельского купца Мелентия Удивительного запись о том, как вся команда его семивесельного коча «сапоги с ногами мыша и портянки в окияне полоскаша». Сам того не желая, словам Удивительного вторит вице-король одной из прибрежных испанских деревень Хуан Франсиско Мария Текила дель Соль и Лимон, который в одном из своих донесений в Мадрид сообщает о разразившейся экологической катастрофе как раз после описанного Удивительным события.

Набор детских игрушек Михаила Романова поражает своим многообразием: здесь и игрушечный трон, украшенный затейливой резьбой, и набор раскрашенных деревянных бояр с выдолбленными головами, в которые можно свистеть через уши, и стрельцы с пищалями, пищащими игрушечным мышиным писком, и даже несколько гончих собак величиной с мизинец, отлитых из серебра, для охоты на микроскопических зайцев из персидского плюша. Отдельного упоминания заслуживает большой деревянный медведь с подвижными лапами, глазами и заводными зубами. На плече у игрушки современные исследователи при помощи инфракрасной спектроскопии обнаружили нечитаемую надпись «Мишка — дуракъ», судя по почерку, процарапанную гвоздиком родной сестрой будущего венценосца, Татьяной.

В кабинете Федора Никитича Романова интересна чернильница перегородчатой эмали с двумя перьями. Белое перо самое обычное — гусиное, а вот палевое, в черную крапинку, незаметно выдернуто верным человеком Романова из хвоста Бориса Годунова аккурат в тот момент, когда он распускал его перед иностранными послами. Федор Никитич хотел воткнуть перо в… но не успел, поскольку был схвачен по навету и выслан в Сибирь.

На одной из стен кабинета висит гравюра, изображающая молодого москвича и москвичку второй половины семнадцатого века в ферязях, с засученными рукавами. Рукава у ферязей были длинные, до земли. Засучив их, молодые люди становились похожими на шарпеев. Боярская молодежь любила устраивать даже соревнования — кто быстрее засучит. Бывало так войдут в раж, что остановиться не могут и засучивают все, что под руку попадется, — рукав ли, штанина ли, подол ли… Парни хохочут, девки визжат…

На втором этаже женской половины палат устроена девичья светелка, где незамужние боярышни и их строгие мамки чесали лен, шерсть и пряли из начесанного пряжу. Молодежь чесала руками, а опытные в искусстве чесания мамки и руками, и языком. Спичек тогда не было, и детям нечем было баловаться. Не было даже кофейной гущи, чтобы на ней погадать. Жгли лучину, пели незамужние песни, зевали до судорог. Или вот еще забава была — начнут вспоминать кого-нибудь так, чтоб ему икалось. Каждая сидит за своим веретеном, молчит, как воды в рот набрала, и вспоминает изо всех сил свою товарку, сидящую за соседним веретеном. Кто первый икнул — тот и проиграл. Бывало, так крепятся, чтоб не икнуть — аж колики желудочные начинаются. Потом неделями об этом вспоминают и смеются, смеются… Вот такая страшная тоска их душила.

* * *

— А льготы у вас есть? — спросила меня старушка на входе в музей мебели на Таганской улице.

— Увы, льгот у меня нет, — отвечал я.

— И не было? — переспросила старушка.

— И не было, — вздохнул я.

— Никаких и нигде?

— Совсем никаких, увы. Иногда мне даже случалось переплачивать.

— Ну тогда с вас, к сожалению, за билет шестьдесят рублей, — печально сказала она.

Я заплатил и спросил, во что мне обойдется фотографирование.

— Понимаете, у нас дорого фотографировать. Походите, посмотрите… Если понравится, то заплатите и фотографируйте на здоровье. Зачем горячку-то пороть. Они ведь не убегут. Ножки у них деревянные.

— А как дорого? — настаивал я.

— Сто рублей.

— Давайте я сразу заплачу, чтобы потом не возвращаться. И еще будьте добры — вот этот буклет о музее.

— Так он тоже сто рублей. Есть по сорок.

— Если можно, я бы хотел за сто. Он подробнее.

— Я вижу, вы за ценой не постоите…

Девочка лет шести-семи, показывая на древнюю пишущую машинку «Мерседес», еще не тюнингованную, с ручной коробкой и без кожаной отделки, спрашивает у отца, для чего она.

— Это, Танюш, такой старый-старый принтер. Ему лет сто, а то и больше.

Ребенок, не дослушав ответ, показывает на диван красного дерева, обитый темно-синей тканью в голубой цветочек.

— Смотри, пап, какой диван красивый. Сколько ему лет?

— Да он еще старше машинки. Первая половина девятнадцатого века. Сто пятьдесят лет ему.

Девочка внимательно присматривается к дивану.

— Пап, а на нем сидели. Еще видно. Он мятый.

— Да это, блин, тут сидели разные… — бормочет отец.

— Они же все умерли давно, а как сидели осталось… Здорово! — восклицает Таня и бежит в другой зал.

— Все умерли, — думаю я, и мой указательный палец, которым я тайком потрогал подлокотник чип-пендейловского кресла, густо краснеет.

Семья — родители лет шестидесяти и дочь лет тридцати — внимательно осматривают гарнитур из карельской березы.

— Хороший гарнитур, — говорит мамаша.

— И столик компактный, — поддакивает ей дочь. Даже на кухне у нас встал бы.

— А я бы взял картину, — мечтательно говорит отец семейства, глядя на сельский пейзаж в дубовой раме. — Уж больно козы там хороши…

В маленькой проходной комнате, за каким-то массивным комодом или секретером, стоит изящная банкетка орехового дерева, обитая зеленым бархатом. Кто-то на ней сидел. Кто-то шуршал юбками и обмахивался веером после нескольких туров кадрили и вальса. У кого-то развязался бант на атласной бальной туфельке и у того, кому разрешили его завязать, так закружилась голова, что он вышел на улицу, прошел полквартала, сел в метро и поехал домой.

* * *

При Иване Грозном царский выход обставлялся очень торжественно. Государь одевался с исключительной пышностью. Даже носовой платок его был заткан золотом и обшит драгоценными камнями до такой степени, что вытереть им нос до крови или расцарапать пот со лба было проще простого. Случалось, Иван Васильевич в припадке смирения и услужливости подзывал Шуйского или Бельского и предлагал свой царский платок:

— На, вытри сопли-то. Ишь распустил. Не хошь сам — тебе Малюта вытрет…

Из того времени к нам и дошла поговорка «ни кожи ни рожи», имеющая непосредственное отношение… Ну да я не об том. О выходе. Свита была одета также богато. Обычно отдавался приказ, в какой быть одежде. Ежели кто по бедности не имел подходящей случаю одежды, то тем из царской казны выдавались праздничные ферязи, фелони и армани. Само собой, одежду выдавали под роспись и после церемонии сдавали, потому как сегодня ты в свите, а завтра, к примеру… не приведи господь. Мало кто знает, но обычай этот, выдавать одежду из царской казны, сохранился до наших дней. К приему верительных грамот одного африканского посла свите Ельцина было выдано: костюмов от Версаче — тридцать комплектов, швейцарских часов Патек Филипп — пятьдесят пар[9], туфель английских кожаных — сорок одна штука[10], денег для оттопыривания карманов — шестьсот восемьдесят две тысячи долларов, золотых цепей — пятьдесят три метра и два парчовых бюстгальтера, отороченных горностаем. К чему я это все рассказал? А к тому, что с того дня, как вещи были получены, этих свитских не видел никто. Даже африканский посол поклялся, что не видел, хоть его и во время допроса дергали за кольцо в носу до голубых искр из черных глаз.

Между прочим, одних горностаев на оторочку бюстгальтеров пошло до ста двадцати хвостиков[11]. Не то чтобы горностаев этих… а интересно было бы взглянуть…

* * *

Удивительное дело — еще в семнадцатом веке в обычае у москвичей было ритуальное омовение рук и подметание жилища после общения с иностранцами. Прошло каких-нибудь триста с лишним лет, и мы уже моем руки и тщательно подметаем свои жилища перед встречей с ними. Неизменно только одно — встречи с иностранцами много способствуют чистоте наших рук и жилищ. Кстати сказать, иностранцы тоже ведут себя непоследовательно — раньше обижались, что мы моем и подметаем после, а теперь недовольны, если не моем и не подметаем до. Черт их разберет, басурман этих.

* * *

Как Михаил Андреевич приказал долго жить — так сейчас же комиссию по организации похорон, венки, подушечки. ЦК плакал, Политбюро плакало, Леонид Ильич так слезами обливался, что его два раза во все сухое переодевали. И то сказать — второй человек в партии помер. Это сейчас их три и никто не заметит потери не только бойца, но и всего отряда, а тогда…

После похорон как стали законные наследники имущество его делить, так обнаружилось, что делить толком и нечего. Жил Суслов скромно, точно аскет, — даже телевизор у него был старый-престарый, еще с деревянными лампами. Он, правда, и его не смотрел. Больше любил диафильмы. Там можно ручку покрутить у фильмоскопа, а в телевизоре ручка только для переноски была. Он пробовал носить, но тогда смотреть было неудобно. А без дела он не только сидеть, но и лежать не мог. Из одежды у покойного имелись, большей частью, ордена да медали. Он ими, как святая Инесса волосами, мог прикрываться. Из продуктов нашли наследники в холодильнике кусок заветренной языковой колбасы, просроченный кефир и в хлебнице, расписанной под Хохлому, бублик с маком и две дырки от уже съеденных. Какой-то праздник был революционный перед тем, как ему богу душу отдать, и старик решил себя побаловать. Кажется, еще калоши отыскались ненадеванные, подбитые изнутри малиновым бархатом, траченая молью каракулевая папаха и, из драгоценного, авторучка с золотым серпом и молотом. Вот еще ножнички были маникюрные, трофейные. Но Михаил Андреевич ими стриг не ногти, а волосы в ушах. К старости они у него зарастали ужасно. И в этих зарослях застревали слова десятками. И шевелились. Вечно у него были голоса в ушах. Ему казалось, что вражеские, и он их выстригал, выстригал… Все равно, раз в полгода приходилось ему ходить к ухогорло-носу. Там молоденькая сестричка, даже и не без приятности, ему эти словесные пробки вытаскивала. Однажды, правда, нашлось слово, пролежавшее в среднем, кажется, ухе, чуть ли не с довоенных времен. Некоторые буквы в нем успели оторваться. Но сестричка была глазастая — смогла прочесть. С тех пор сестричку-то никто и не… Впрочем, нам все эти подробности без надобности. Наш рассказ о другом. Была у Суслова библиотека. Он ее всю жизнь собирал. Мало кто о ней знал мало. Многие вообще ничего не знали.

Само собой, имелись там раритетные издания классиков марксизма-ленинизма. К примеру, практическое руководство Энгельса «Построение развивающего социализма в отдельно взятой с вещами на выход семье» с подробными выкладками — сколько жене полагается по способностям мужа и сколько нужно от мужа, чтобы удовлетворить потребности жены. Или рукопись книги Ленина «Шаг вправо и два шага налево», написанная в целях конспирации почерком Инессы Арманд. Была у Суслова еще и шкатулочка краснеющего дерева, в которой хранился пепел от рукописи второго, так и ненаписанного тома «Капитала»[12]. Но это все вещи обычные, хоть и редкие. А вот берестяной партбилет члена новгородской партийной ячейки еще домонгольского времени или протокол партийного собрания второго штурмового манипула третьей когорты гвардейского легиона имени постановления сената о проскрипциях врагов римского народа армии Квинтилия Вара перед Тевтобургским сражением были документами бесценными. И это не все! Имелись в библиотеке такие уникумы, как папирус «Послание к Уклонистам», написанный на древнеармейском[13] языке. Я даже не упоминаю средне вековую миниатюру из коммунистического часослова «Карл Великий разоблачается перед Партией»[14] или записки комиссара стрелецкого полка, которым командовал Лаврентий Сухарев.

И стоило все это таких огромных и таких несоветских денег… Кинулись родственнички, кинулся специальный инструктор, присланный из ЦК, а библиотеки-то и нет. Только шкаф стоит пустой с распахнутыми дверцами и какой-то высохший таракан в самом углу шевелит надкрыльями как будто живой, а на самом деле…

Как только эту библиотеку не искали, кого только к поискам не подключали — ни пепла от рукописи «Капитала», ни даже и шкатулочки от пепла не нашли. На втором или на третьем году перестройки объявился в столице какой-то партийный расстрига — то ли бывший пятый секретарь пермского обкома, то ли седьмой киевского, утверждавший, что библиотеку найти может, потому как знает нужные заклинания. Не всякому, дескать, откроется место, где укрыта библиотека, но тому, кто сможет усыпить ее хранителей. И для этих самых целей он в квартире покойного Михаила Андреевича будет ночь напролет стоять в специальной трибуне и читать без единой остановки доклад Леонида Ильича на двадцать четвертом съезде КПСС, держа при этом в левой руке неугасимую лампочку Ильича, каковую ему выдали, выкрутив из самого мавзолея.

С лампочкой в руке и ужасом в обоих глазах его утром и нашли. Рассказать толком он ничего не смог, только нес какую-то чушь несусветную о светящемся серпе, которым… который… А может, это был и не серп, а молот. Или оба два вместе. Короче говоря, лет через пять-семь видели его, болезного, в каком-то глухом сибирском скиту сектантов-социалистов с человеческим лицом. Он им перед трапезами читал «Моральный кодекс строителя коммунизма». Чтобы не предавались греху чревоугодия.

Что же до библиотеки, то ее, по слухам, и сейчас ищут, но никак не найдут. А может, и нашли ее черные библиотекари, да продали какому-нибудь неизвестному миллиардеру и он теперь за бокалом камю, или сартра, или вовсе за рулем своей блондинки яхты лениво листает, к примеру, драгоценную рукопись «Утопленников» — продолжение «Утопии», романа, который Томас Мор написал, но не имел мужества сжечь.

* * *

Это еще при Хрущеве было. Объявился у них там, на дальнем Западе, человечек один. Вроде как беглый партийный секретарек какого-то райкома. Вроде как сын Ильича и Инессы. Вроде как не задушили его в тридцать седьмом посланные в Углич капитан Битяговский и майор Качалов. Поначалу-то все отмахивались от него — какой, мол, из тебя сын Ильича? На себя-то посмотри. Тот языком мог мешки ворочать, а ты трех букв в одно слово связать не в состоянии. Но тут сынка этого из Мексики по телефону сама вдова Троцкого признала. Все, сказала, сходится — плешив, усами рыжими таракан, картавит за троих, а главное — на левой груди татуировка с черновиком отцовского письма к съезду. С его же правками…

Сам американский президент в это дело влезать не стал. Тогда только-только Карибский кризис утих.

Они еще штаны толком высушить не успели, а тут на тебе — новая на носу бородавка. В Белом доме сына Ильича не приняли, но спровадили к какому-то сенатору-республиканцу, поляку по происхождению. Тот имел такой зуб на коммунистов, что он ему при ходьбе мешал — по паркету скреб. Дмитрий у этого сенатора пожил на ранчо месяц, другой и нацелился на третий — так ему понравилось. О Советской империи и своих правах на партийный престол и он думать забыл. На кой это все ему сдалось, когда и здесь неплохо кормят. Он и вообще изменился от хорошей жизни — волосы стали расти гуще, картавил не так оглушительно и даже татуировка на груди побледнела. И как его сенатор не уговаривал объявить во всеуслышание, что он единственный законный претендент на…

Была у этого сенатора дочка. Страшная, как социализм с человеческим лицом. И положила она на Дмитрия не только глаз, но и все, что у нее было, — все девяносто пять килограмм своего невыносимо живого веса. И так оно все заверте… Короче говоря, сенатор поставил перед самозванцем вопрос ребром — или давай женись, или…

Ровно через месяц Дмитрий уже пересекал границу Украины в районе Чернигова на рейсовом автобусе с группой паломников-челночников… Про кампанию шестьдесят третьего года рассказывать смысла не имеет — она прекрасно описана в исторической литературе. Взять хотя бы фундаментальный пятитомник известных кремленологов Уильяма Бонса, Израэля Хэндса и Джона Сильвера «Претендент на», в котором все события расписаны буквально по минутам. Там и про бой под стенами Нарофоминского райкома, когда самозванец в решающую минуту вынес на линию огня рукопись «Шаг вперед — два шага назад» и двери райкома сами собой растворились, и про то, как он открытым голосованием победил первого секретаря Тульского обкома, и про торжественный доклад на партийном съезде в Москве, после которого рядовые члены партии со слезами целовали край его трибуны… И тут американский сенатор приехал с дочкой в Москву…

Про дальнейшую судьбу самозванца говорили разное. Бонс, Хендс и Сильвер считают, что его забаллотировали насмерть на уличном партсобрании в районе Китай-города и какая-то сердобольная старушка, помнившая еще его отца, тайно похоронила самозванца в простой урне для голосования на станции метро «Площадь Ильича». Наши же исследователи Петров и Васечкин в работе «Партийные расстриги» утверждают, что Дмитрий долго жил по вьетнамскому паспорту на Черкизовском рынке, а потом переменил пол и исчез из Москвы. Только через десять лет следы его обнаружились в ведомостях партийных взносов одного из отдаленных райкомов Камчатки. Самозванец пережил и Хрущева, и Брежнева. Умер в самом начале перестройки. Горбачев знал о его существовании и велел его разыскать. Кинулись — а он уж успел помереть. Нашли, однако, могилку, сфотографировали и фотографию отослали в Москву. На снимке видна простая фанерная звезда с надписью от руки «Федор Кузьмич». И все. Даже фамилии нет никакой.

* * *

Об одном экспонате Геологического музея имени Вернадского

На втором этаже Московского геологического музея имени Вернадского, в одном из залов по правой стороне коридора, на полке за стеклом лежит небольшой бивень мамонта. Бивень как бивень. Весь в трещинах. Самое интересное в этом экспонате — музейная табличка, на которой написано «Бивень молодого мамонта с прижизненно залеченным окончанием. Плейстоцен, Россия». Куплен этот бивень у купца Загвоздинского в 1901 г. в Тобольской губернии. Музейная старушка не знала, кто «прижизненно» лечил мамонту бивень. Я приступал к ней с вопросом три или даже четыре раза. Может быть, это была работа одного из первых стоматологов. Он еще боялся работать с мелкими человеческими зубами, поскольку кремниевые рубила были великоваты для этого тонкого дела, и тренировался на мамонтах. Или этот мамонт жил в семействе купцов Загвоздинских еще со времен плейстоцена. Просто они за ним хорошо ухаживали. Вот он и прожил мафусаиловы веки. Мамонт ведь очень полезное в домашнем хозяйстве животное. Одного молока дает сколько. И какого! А бивень? А шерсть? Свитера и носки, связанные из мамонтовой шерсти, из поколения в поколение передавались от отца к сыну. Носки из мамонтовой шерсти носили известные сибирские землепроходцы Ерофей Хабаров и Семен Дежнев. Мало кто знает, что среди мехов, захваченных у сибирского хана Кучума Ермаком и присланных в Москву, были носки и двойной вязки свитер из мамонтовой шерсти, который не пробивала даже стрела. Сам Грозный носить этот комплект не стал из-за специфического запаха шерсти и отдал трофей в Оружейную палату, а уж там его с огромным трудом сожрала моль. Еще при Александре Первом в музее хранился фрагмент рукава свитера и оба носка. Увы, они бесследно исчезли во время пожара двенадцатого года. Ходили слухи, что носки украли обносившиеся донельзя французы, и какой-то маршал, то ли Мюрат, то ли Ней, убегал в них от русской армии по старой смоленской дороге. Да так быстро бежал, что они соскочили с него. Или утонули при переправе через Березину. Документальных свидетельств об этом не осталось никаких. Только одна табличка в геологическом музее.

* * *

Об одном экспонате Мемориального музея космонавтики

С виду этот экспонат, размером с детский кулак, на стенде, рассказывающем об истории группы исследования реактивного движения, не представляет собой ничего особенного — один маленький стальной цилиндр, несколько патрубков, пружинка, две гайки и больше ничего. На самом же деле… Но не будем забегать вперед и расскажем все с самого начала. Еще в тридцать втором году в штат московского отделения ГИРД был взят энтомолог, специалист по муравьям. Он был первым сотрудником секретной лаборатории пилотируемых космических полетов. Что за ерунда, скажете вы. Опыты с животными начались на двадцать лет позднее. Кто же не помнит Белку и Стрелку. С животными, конечно, позднее, а с насекомыми… Дело в том, что в условиях страшной нехватки средств не могло быть и речи о выводе космического корабля на орбиту не только с человеком, но даже и с обычной мышью. Лихорадочно изыскивались любые, пусть и самые невероятные способы удешевить программу освоения космоса. И тут как нельзя более кстати пришлось предложение использовать в качестве подопытных кроликов муравьев. Простые арифметические выкладки показали, что в пересчете на рост насекомого высота околоземной муравьиной орбиты равняется всего трем метрам. Это в апогее, а в перигее и того меньше — двум с половиной. Поскольку подъем на такую высоту не связан с огромными перегрузками, то и первый пилотируемый муравьем корабль МУР-1 был изготовлен из самых дешевых и доступных материалов — папье-маше, дерева и медной проволоки. Конечно, в связи с малыми размерами космонавта, были сложности со скафандром. По заказу ракетчиков один из московских ювелиров-виртуозов изготовил такой скафандр и шлем из платины, а окошко в шлеме — из кристалла сапфира для защиты от яркого космического солнца. Уже в шестидесятых годах, после официального начала эры космических полетов, один из наших историков изучил этот скафандр и шлем в электронный микроскоп. Каково же было его изумление, когда он увидел на внутренней стороне шлема три буквы: «к», «а» и «ц», составлявшие фамилию ювелира. На самом деле, фамилия этого человека была Циммерман, но в ней было слишком много букв для такого крошечного шлема. Первый успешный орбитальный полет длился три минуты и шестьдесят две секунды. Это по человеческому времени. Крошечный муравей, поскольку время для него течет во много раз быстрее, провел в космосе восемь суток. Секретным правительственным распоряжением первый муравей-космонавт был награжден именем Константин. До этого он, как и все муравьи из первого отряда космонавтов, имел только номер. Потом, когда в космос полетят собаки, им будут специальными указами присуждать воинские звания и даже награждать отчествами. Проблема питания с такими путешественниками решалась достаточно просто — одна дохлая муха могла кормить до пяти членов экипажа в течение двух недель. После нескольких полетов на короткие расстояния и на низких орбитах сотрудники лаборатории стали готовить первый межпланетный полет смешанного экипажа, состоящего из самки Серафимы и двадцати рабочих муравьев. Работы были в полном разгаре… когда неожиданно грянула кампания по борьбе с формализмом. Сотрудник органов, увидев в персональных делах космонавтов латинское слово Formicidae, лабораторию опечатал, документы изъял, а почти готовый к полету корабль раздавил каблуком вместе со стартовой площадкой. По счастливой случайности уцелел скафандр Константина, упавший в щель между плинтусом и стеной, и половинка запасного двигателя первой ступени, которую мы и видим в экспозиции музея. Скафандр же хранится в Алмазном фонде и демонстрируется только очень важным гостям.

P.S. Возле экспозиции, посвященной Циолковскому, экскурсовод рассказывает стайке младших школьников:

— Дети, в Калуге во времена Циолковского не везде был электрический свет, не было автомобилей, и все же Константин Эдуардович думал о космических полетах к другим планетам. Как мы с вами назовем такого человека? Мечта…

Дети молчат.

— Ну, кто же? — не унимается экскурсовод.

Дети напряженно молчат еще полминуты, и какой-то худенький мальчик, не выдержав, робко спрашивает:

— Ненормальный?

* * *

О некоторых экспонатах Московского музея музыкальной культуры

В холле второго этажа музея музыкальной культуры имени Глинки устроена небольшая выставка, посвященная нескольким знаменитым оперным и балетным спектаклям Большого театра. Тут и сверкающие наряды Царя Салтана с Милитрисой, и фарфоровые фигурки трех девиц под окном, и шемаханской царицы, и миниатюрный макет декораций к балету «Конек Горбунок», сделанный до того искусно, что ежели присмотреться, то можно увидеть разбросанные по крошечной, пятивершковой сцене булавочные головки лошадиного навоза.

Присмотримся повнимательнее и к бутафорским старинным гуслям середины прошлого века, на которых аккомпанировал себе Садко. В самый центр инструмента вставлена пятиконечная звезда, в центре которой вытиснен серп и молот, теперь уже еле заметный. Поневоле и задумаешься — что же за слова были в тогдашней арии Садко…

В зале с постоянной экспозицией трудно пройти мимо огромной царь-балалайки шестнадцатого века, принадлежавшей Ивану Грозному. Она чудом сохранилась в кладовых Александровского кремля, бывшего когда-то опричной столицей. Инструмент богато украшен миниатюрами на темы страшного царского суда над боярами. Струны целыми до нашего времени не дошли, но по результатам генетического анализа их обрывков ученые установили, что скручены они из жил опальных князей Куракиных и Старицких. Верхняя дека балалайки проломлена, поскольку именно этот инструмент Грозный надел на голову своего сына. Несчастный умер не от удара, как можно было бы подумать, а задохнулся головой внутри корпуса через трое суток.

Говоря об инструментах шестнадцатого века, невозможно не упомянуть флорентийский спинет, принадлежавший семейству Франческо Медичи. Сами Медичи на нем не играли, а приглашали заклятых друзей в гости и упрашивали сыграть какую-нибудь прелюдию или мотет. Те играли, играли по клавишам, намазанным ядом…

А вот скрипка-пошетта, такая маленькая, что на ней можно играть, не вынимая её из кармана. Этим частенько пользовались молодые люди, когда стояли под окнами своих прекрасных дам и незаметно для старого мужа наигрывали «Я здесь, Инезилья, я здесь под окном». В России такими миниатюрными, как пошетты, были только крошечные гармоники. И точно так же, как и на пошеттах, на этих гармониках играли в карманах. Правда, совершенно по другой причине. Дело в том, что играли эти гармоники нецензурные мелодии. Существовало два типа таких инструментов — саратовская двухрядка с пятью кнопками-буквами и тульская однорядка с тремя. Под этот незатейливый аккомпанемент обычно исполняли неприличные частушки. И вовсе не в каких-нибудь простонародных трактирах или гуляниях, где их и без того пели открыто. Наоборот — в самых, что ни на есть приличных гостиных. Сидит себе тихо за столом, допустим, коллежский секретарь или отставной поручик, и в перерыве между пуляркой с трюфелями и жарким из рябчиков, такое, понимаешь, в кармане наигрывает, что даже столичные барышни улыбаются и краснеют, не говоря о провинциальных, которые просто валятся под стол со смеху и дрыгают толстыми ногами.

Скромная флейта-пикколо в углу витрины с деревянными духовыми инструментами на первый взгляд ничем не примечательна. Мало кто знает, что она принадлежала вождю народов и последнему генералиссимусу. На ней он играл в самые критические моменты заседаний Политбюро, чтобы парализовать волю его членов. В неопубликованных главах переписки Хрущева с врагами описан случай, когда Сталин так задумался, играя на флейте, что очнулся только тогда, когда Ворошилов, Каганович и Молотов уже по горло вошли в воду Москва-реки. Известно также, что Берия неоднократно предпринимал попытки выкрасть этот волшебный инструмент, чтобы использовать его во внутрипартийной борьбе. Впрочем, ни одна из этих попыток не увенчалась успехом. Лишь после смерти тирана выяснилось, что флейту он прятал в усах.

* * *

О некоторых экспонатах Российского музея леса

Неказистое темное бревно в одном из залов Российского музея леса редко привлекает внимание посетителей, а зря. Мало кто знает, что из таких крепких дубовых бревен еще в Древней Руси делали чиновников — тиунов, подьячих, городских голов, их подголовников, волостных, уездных и других разнообразных начальников. Это только на первый взгляд такая идея кажется дикой и противоречащей здравому смыслу и защитникам зеленых насаждений. Если же разобраться… В Древней Руси леса росло — хоть заблудись. И самых ценных пород! Начальников же — всего ничего, и экология была не в пример лучше нынешней, когда леса мало, а начальников совсем наоборот. Основная задача древнего начальника была простой — не суетиться, не давать руководящих указаний, не кричать, не снимать стружку, сидеть тихо в углу и не мешать севу озимых или обмолоту яровых. В обмен на эти нехитрые услуги начальника кормили, поили и укладывали спать с какой-нибудь ядреной Лукерьей, или синеглазой Аграфеной, или обеими сразу, если начальника мучила бессонница. Понятное дело, что при такой-то жизни ни один нормальный человек, если он не бесчувственный деревянный чурбан, не удержится, чтобы не мельтешить, не кричать, не снимать стружку и не побежать к худенькой Параше или зеленоглазой Фросе, наскучив Лукерьей или Аграфеной.

Первое упоминание о деревянном старосте встречается в новгородской берестяной грамоте тринадцатого века. Уже тогда этому бревну было более ста лет.

Крестьянам одной из новгородских деревень он прослужил бы и еще сто, но… хоть и был начальник береза березой, а в последние лет десять-двадцать стали замечать, что правой веткой староста то в карман чей-нибудь незаметно залезет, то примется щекотать проходящих баб. Бревно-бревном, а за столько лет всё же сумел научиться безобразиям. Рассерчали мужики и прямо с живого начальника содрали бересту, отрубили правую ветку и сожгли.

Все же это был случай исключительный. Большая часть деревянных начальников служила народу верой и правдой. За это их украшали затейливой резьбой, раскрашивали, а одному боярскому тиуну из Черниговского или Галицкого княжества даже сделали вставки из полированной карельской березы в голову, что свидетельствует о развитых связях между средневековыми славянами и чухной. Была, однако, и обратная сторона у этой деревянной медали. Очень страдали начальники от жуков-короедов и полосатых древесинников. На срезе головы деревянного подьячего времен Василия Темного, хранящегося в музее, хорошо видны ходы, проеденные насекомыми и спутавшие все годовые кольца[15]. От этого подъячий, и без того бывший тугодумом, совсем потерял всякую способность соображать. С другой стороны, по замерам выходит, что у него еще и голова была не с того боку затесана от самого рождения. Для избавления от насекомой напасти к командующим бревнам часто приставляли ручных дятлов, которые каждый день с утра и до вечера истребляли короедов и древесинников. Дятлов, кстати, так и называли — птица-секретарь. И еще одно. Как известно, в деревянной Руси часто случались пожары. За один московский пожар в царствование Ивана Грозного только губных старост, не считая целовальников[16], натурально сгорело на работе более двух дюжин.

Петр Алексеевич специальным указом запретил любое использование древесины для изготовления чиновников, поскольку лес ему нужен был для строительства флота. Впрочем, в самой первой редакции табели о рангах еще разрешалось брать такие нестроевые породы дерева, как осину, березу или липу для делания чинов младших классов вроде коллежских регистраторов и губернских секретарей. Через какое-то время запретили и это, дозволив наличие у чиновников отдельных деревянных частей тела вроде голов, рук, ног, но не более двух на один организм. А уж как началось строительство Петербурга, так и вовсе начальниками стали назначать только людей. Справедливости ради, надо признать, что деревянные командиры еще долго сохранялись в глухой провинции, на Урале и в Сибири.

В архивах иркутской или омской Чрезвычайной Комиссии современными исследователями найден документ, в котором описаны удивительные события, произошедшие в двадцать третьем году прошлого века в селе Верхние Красотищи. Пять лет крестьяне этого села успешно противостояли всем усилиям большевиков по установлению новой власти. В конце концов село брал штурмом кавалерийский полк с приданной артиллерией. Каково же было изумление красных, когда они наконец ворвались в избу деревенского старосты и увидели рассохшегося, покрытого толстой корой мужика с узловатыми ветками. На следствии выяснилось, что именно он успешно руководил обороной села все эти годы. Да что двадцать третий год! Уже после коллективизации в райцентре Нижний Глум Красноярского или Хабаровского края был распилен на дрова по приговору тройки деревянный секретарь партийной ячейки местной похоронной конторы. Состоя при этой должности не один год, этот секретарь умудрился даже обзавестись фамилией Безенчук. Ходили слухи, что у него был еще и брат, которого, однако, изловить не смогли. То ли успел он уйти в городской сад и там затеряться, то ли бросился с обрыва в местную речку и впал вместе с ней в Енисей или Амур — неизвестно.

Теперь это все предания седой старины. От тех баснословных времен остались в русском языке пословицы и поговорки, смысл которых, хотя мы еще пользуемся ими, нам уже не вполне ясен. Поэтому, если услышите, что говорят вам «дубина стоеросовая» или «голова не с того боку затесана», а то и вовсе аттестуют «пень пнем» — знайте: чувствуют в вас начальника. Даже и не думайте сомневаться.

Глава третья

Опыт занимательного краеведения, или Истории Бабушкина переулка

Москва, Москва! Люблю тебя как сын…

Внебрачный, понаехавший, нерусский.

Шесть лет я в ней учился, потом приезжал в командировки и просто так почти каждую неделю, вот уж три года, как работаю, и… не полюбил, не смог. Что ни говори, а москвичом надо родиться или очень хотеть им стать. А если ни того и ни другого… Нет, ну живут же так люди — годами не разговаривают. Она в театр, а он на рыбалку. Спать ложатся — каждый к своей стенке отворачивается. А куда от Москвы отвернуться, если она вокруг и даже под ногами? Как же ее вытерпеть-то?!

Стивен Ликок как-то сказал: «Многие мужчины, влюбившись в ямочку на щеке, по ошибке женятся на всей девушке». Вот я и подумал — должна же быть у Москвы эта ямочка. Не та, конечно, что на мостовой — там целая яма, и не одна, а другая, в которую можно влюбиться. Если попробовать ее найти и… Гарантии, понятное дело, никто не даст, но вдруг слюбится, а потом уж и стерпится? А может, и вовсе потом терпеть не придется — только любить. И я стал искать. Вернее, подумал, что хорошо бы найти… когда-нибудь. И уехал от нее на рыбалку. Или отвернулся к стенке.

Прошел месяц, или три, или год. Ехал я ранним утром на служебной машине по Старой Басманной и хотел спать. И спал, разговаривая во сне с сослуживцем о каких-то пустяках. Вдруг сквозь сон на углу Старой Басманной и какого-то переулка увидел особняк с колоннами. Такой красивый, что я тогда подумал — да это просто Санкт-Петербург какой-то, а не Москва. Оказалось — не Петербург, и… если смотреть на первопрестольную с высоты птичьего гуглелета, то видно, как ручеек истории Бабушкина переулка, носящего с 1964 года имя Александра Лукьянова, впадает в реку истории Басманной слободы, а та, в свою очередь, впадает в море истории Москвы, а уж… но я не мореход и не летчик. Нет у меня ни корабля, ни самолета. Да мне и без надобности. Нет ничего увлекательнее пешей прогулки вдоль берега ручья или реки. Вот мы и прогуляемся вдоль маленького московского ручейка под названием Бабушкин переулок, соединяющего Новую и Старую Басманную улицы.

Впервые на московских картах этот переулок появился в 1789 году, а еще раньше в описании эпидемии чумы в 1770–1772 гг. упоминается Абушкин переулок. В том, что это был именно Бабушкин переулок, можно не сомневаться. Потеря заглавной буквы в названии подробно исследована историками-москвоведами. Найдены приказные, церковные и иные книги, из которых следует, что весь этот казус можно отнести на счет невнимательности летописца, у которого буква «Б» сорвалась с кончика пера и закатилась аккурат за вырез платья одной его знакомой — разбитной бабы-посудомойки из трактира «Разгуляй», каковая баба и была найдена, отведена в часть и примерно высечена за ношение казенной литеры на своей частной груди, хоть бы и была она самых что ни на есть прельстительных размеров. Грудь, а вовсе не литера, как можно было бы подумать.

В то время участком земли, по которому проходил переулок, владело семейство купцов Бабушкиных. Было их два брата — Петр Андреевич и Семен Андреевич. Батюшка их, Андрей Иванович, торговал мануфактурой и занимался питейным делом, а уж потом, как дела пошли в гору, стал владельцем фабрик в Китай-городе, на Ильинке и здесь же, рядом, на Старой Басманной, как раз напротив переулка. Фабрика на Старой Басманной была заведена еще в 1717 году и считалась одной из самых крупных в Москве.

Жили себе братья по обоим концам переулка, названного по их фамилии, ходили друг к другу в гости и не тужили, как вдруг в 1783 году некто Гурьев, местный домовладелец и гвардейский секунд-майор, стал просить городские власти переулок закрыть и передать землю ему, поскольку там «и мостовой не имеетца, и бывает великая в осеннее время грязь, от которой проезду и проходу пешим людям не бывает».

Что зря говорить — грязь там была. Да где ж ее не было? Может, Гурьев и плюнул бы на эту грязь и обходил стороной переулок, да пошел он как-то провожать на Новую Басманную засидевшегося у него в гостях своего старого приятеля, поручика Синюхаева. Дело было позднее, осеннее. Стемнело рано. А как рассвело, так и выяснилось, что в грязи Бабушкина переулка пропали двадцать рублей казенных денег из кармана Гурьева, форменная треуголка, новенькие томпаковые часы на серебряной цепочке и собственно Синюхаев. Поручик-то через две недели нашелся живой и нездоровый в кабаке на Разгуляе. Кстати, тоже без гурьевских денег и часов. Еще и без левого сапога. А вот Гурьева нашла супруга… Пришлось ему вымаливать прощение просить городские власти.

Бабушкиным, однако, удалось дело замять. Единственный и неотразимый аргумент их был тот, что надо им друг к другу в гости ходить. Что же это получится, если просьбу Гурьева удовлетворить? Утром в гости выходить, чтобы к вечеру добраться, обходя кругом гурьевские земли? Впрочем, может, и не обошлось тут без известных рекомендательных писем за подписью князя Хованского, иначе говоря — «писарям так и вышло по четвертаку, а остальное ушло к начальству».

Прошло одиннадцать лет с того спора, и Гурьев, владевший домом и участком земли на углу Бабушкина переулка и Старой Басманной, продает свою усадьбу и исчезает из нашей истории. Новый ее владелец, кригскомиссар П. И. Демидов строит двухэтажное здание. А вот через четыре года, в 1798 году, дом купил не кто-нибудь, а вице-канцлер князь Александр Борисович Куракин, в то время еще и глава Коллегии иностранных дел России. О княжеском роде Куракиных стоит сказать особо.

Имеет место быть версия о том, что род Куракиных пошел от князя Андрея Булгакова по прозвищу «курака». А уж это прозвище историки переводят с тюркского как «пустой», «высохший», «жадный» и даже «мечтательный». Кто бы спорил, что с тюркского! Но только не курака, а курага. Новейшими розысками в средневековых архивах одного из РОВД Бухарского ханства за шестнадцатый век было установлено, что основатель рода Куракиных приехал в Москву из Бухары с обозом кураги, киш-миша и соленых косточек урюка. Торговал он своим товаром с лотка. Ходил и кричал: «Курага! Кому курага! Кишмиш кому!» Первое время, конечно, мыкался без документов и регистрации. Чуть какой стрелецкий патруль — так сразу поборы, а то и побои. Однако, продав свой товар, Бободжон (так его звали) назад в Бухару не вернулся. Уже через несколько лет во взяточных ведомостях Посольского приказа, в отделе по работе с басурманами, мы обнаруживаем некоего Михаила Курагина на должности старшего специалиста по фруктовому вопросу. Имя «Михаил» Курагин получил при крещении. Имя, как оказалось, не очень удачное — сослуживцы дразнили его заглазно Кишмишкой. Вот почему в роду Курагиных, которые со временем превратились в Куракиных, почти не встречаются Михаилы. Куракины не любили вспоминать о своем фруктовом прошлом. Не дай Бог перепутать и назвать Куракина Курагиным. Куракины даже подали в суд на графа Толстого, выведшего в романе «Война и мир» Анатоля Курагина — мота и развратника. Но Лев Николаевич на суд не явился, сославшись на посевную, пахоту, косьбу и Софью Андреевну. Каким-то образом дело замяли.

Князь Александр Борисович, о котором пойдет речь, был Абрамовичем своего времени. Современники звали его «бриллиантовым». Прекрасно одаренный от природы, блестяще образованный и остроумный, князь, однако, имел довольно странную фобию. Он боялся остаться бездомным. Видимо, в нем говорил генетический страх еще Михаила Курагина, в бытность его Бободжоном. А потому везде ему строили усадьбы. Бывало поедет в командировку или отпуск, остановится отдохнуть или пообедать — тотчас зовут архитектора и строительного прораба. И немедля закладывают каменную усадьбу с портиком, колоннами и даже с двумя флигелями. Да что поедет — пойдет на прогулку — и тут, глядишь, два или три каменных домика или павильон в китайском стиле уже успеют построить. Хуже всего его кучеру жилось. После бала или аудиенции у императора сядет в карету и велит домой себя везти. А куда везти, в какую усадьбу, в какой дворец… он и сам не разберет. Бывало всю ночь так и скачут по первопрестольной, пока лошадей не загонят. Вернемся, однако, к усадьбе на углу Бабушкина переулка.

В 1799 году по проекту Р. Р. Казакова скромный одноэтажный демидовский дом перестраивают: он становится двухэтажным с портиком коринфского ордера. В усадьбе был устроен парк, выкопаны пруды и заведен театр. Построили и конюшню на тридцать лошадей, а кроме того каретный сарай на восемнадцать экипажей. Брат Куракина, присматривавший за строительством, в 1801 году, когда отделка дома подошла к концу, писал Александру Борисовичу: «Вы можете смело говорить, что у вас наипрекраснейший дом не только в Москве, но даже среди тех, что в Петербурге. Пусть Гагарины и Лопухины утрутся». В том же году, в честь коронации Александра Первого, Куракин в своем новом дворце устроил бал на пятьсот приглашенных.

Кстати, об усадебном театре. Александр Борисович был страстный поклонник Мельпомен. Проходу им не давал. Говорили, что только от актрис у него семьдесят внебрачных детей. Церковь даже отказала князю в надгробном слове, а уже после похорон в церкви, в Павловске, где его отпевали, рухнули колокола. Да и вообще ходили слухи, что не театр в своей усадьбе собирался строить Куракин, а гарем, и только мольбы несчастной жены его Александры Ивановны и угроза тестя, генерал-поручика и сенатора Ивана Васильевича Панина, набить светлейшую морду отвратили князя от этого срамного намерения.

Вскоре после упомянутого бала с Куракина была снята опала, и он был отправлен послом в Париж. И начались хождения его дворца по мукам, а вернее сказать, по арендаторам. Сначала-то его пытались продать, но кто ж купит такую громадину? Весь Бабушкин переулок со всеми его домами и жителями стоил дешевле. В 1813 году, еще при жизни владельца, он был сдан в аренду на три года Московской медицинской конторе. До чего ж убого смотрелись среди великолепных интерьеров дворца клистирные трубки…

После смерти князя в 1818 году его наследники, бароны Вревские, по-простому говоря, внебрачные дети, продолжали пытаться продать усадьбу. Ничего у них не получалось. Придумали сдавать дворец в аренду по частям. Полуциркульный корпус позади дворца, в котором первоначально располагался театр, перестроенный к тому времени в манеж, арендовала шведская цирковая труппа Финарди. Известно, что в 1821 году в одной из частей дворца квартировало частное училище с пансионом, а в 1826 году все здание арендовал чрезвычайный посол короля Франции маршал Мармон, герцог Рагузский, давший здесь 8 сентября бал в честь коронации императора Николая I.

Бал, несомненно, удался. Одних свечей было зажжено более полутора тысяч. Каждую даму галантные французы встречали букетом цветов, а в столовой, как писал в своем дневнике бывший на балу А. Я. Булгаков, «между украшениями столов находились розы, тюльпаны и разные другие цветы из сахара, сделанные столь живо, что я сначала все принимал их за настоящие цветы. Всякая дама запасалась оными беззапахными, но сладкими игрушками, всякая привезла домой гостинец и souvenir французского празднества». Между мазуркой и котильоном, или между шампанским и шампанским, среди танцующих распространилось известие о том, что в Москву из ссылки возвратился Пушкин. Друг поэта Соболевский как был при полном параде, во фраке, не отряхнув с себя даже пышных юбок вместе с их владелицами, отправился с бала к Александру Сергеевичу в дом его дяди на Старой Басманной. Пушкин тогда попросил Соболевского вызвать Федора Толстого «Американца» на дуэль. На наше счастье, Толстого тогда в Москве не оказалось. Да и вообще… Толстой убил Пушкина… Только представим себе вопрос на выпускном экзамене по литературе — кто убил Пушкина? И три ответа — Толстой, Гоголь или, к примеру, Ильф с Петровым…

Но вернемся в наш переулок, в куракинский дворец. Только в 1836 году Вревским удалось продать дворец Министерству юстиции для Межевого института за 160 тысяч рублей. Немедля архитектор Тюрин составил проект перестройки здания. Наняли строительную артель, и работа закипела, но… не та и не там. Помешанные на слухах о куракинских кладах, рабочие разломали все полы и изгрызли стены в поисках золота и бриллиантов. Нашли, однако, немного. Только список куракинских мельпомен с собственноручными его сиятельства пометками, вроде «ну и дура» или «украсить клубникой со взбитыми сливками и велеть подать на десерт», а то и «вывалять в перьях и отдать на кухню повару Прошке — пусть ощипывает». Список артельщики в сердцах разорвали.

Начальство, обнаружив такие вопиющие безобразия, артель выгнало взашей, а подрядчика оштрафовало и уж хотело примерно высечь, но тут неожиданно оказалось, что он сын одной из тех самых крепостных актерок и в некотором роде… Плюнули на него, выслали в Пермь и тем ограничились. Там он не спился, как можно было бы ожидать, а, разучив алфавит, написал мемуар о князе под названием «Курочки Куракина», который в конце прошлого века разыскали в архивах вездесущие краеведы и уж стали готовить к изданию в одном из столичных издательств, но ми нистерство иностранных дел, главой которого был двести лет назад князь, наложило на этот мемуар гриф… Впрочем, эта история выходит далеко за рамки нашего исследования. Да и вообще ни в какие рамки не лезет.

Наконец Межевой институт, называвшийся Константиновским по имени великого князя, сына Павла, въехал в перестроенный дворец. Первым директором института стал не профессиональный межевик вовсе, а писатель Аксаков. К нему в гости, на пироги с капустой, которые замечательно удавались его супруге, часто приходили друзья-славянофилы. Да и западники тоже. Бывало, придут, рассядутся вокруг пирога, а жена Аксакова даст ему в руку нож и говорит: «Ну что, Межуев[17] (так она его в шутку звала на манер ноздревского зятя), ты бы пирог-то размежевал». Другой бы раз-раз и готово, только Аксаков был не из таких. Затеет спор с друзьями — на какой манер пирог резать, на наш славянофильский или на их западный? Битый час могли спорить. А пока спорили, Белинский полпирога уж и съедал. Виссарион Григорьевич вообще был по части поесть в гостях — просто буря и натиск. Все сметал. У него даже и прозвище было — неистовый Виссарион. Сердобольный Аксаков потом по знакомству пристроил Белинского в свой институт — русский язык преподавать, но тот продержался на этой работе недолго — уж больно длинный был у Виссариона Григорьевича русский язык.

Аксаков и человек был прекрасный, и писатель замечательный, а вот как директор… Правда, территорию института при нем благоустроили — разбили клумбы, а на клумбах высадили маки, розы, пионы. Аксакову все равно было, какие цветы — лишь бы аленькие. Сорвет один, прижмет к груди и все шепчет, шепчет… Подчиненные уж тогда его не беспокоили — знали, что он на другой, литературной ниве межи проводит. Сами все размежуют, да так ловко, что никакой судейский комар носа не подточит. Но Аксакову всегда на подпись дела давали — уважали его.

Преподавал физику в институте некто Иванов. Мы бы его, наверное, и не вспомнили, кабы не был он женат на сестре Ф. М. Достоевского. Федор Михайлович часто приезжал погостить к сестре. Они с мужем на казенной квартире обретались, в институтском флигеле. По воспоминаниям соседей, брат с сестрой ссорились часто. Вера Михайловна с Ивановым были поведения тихого, даже замкнутого, а брат как приедет — тотчас наведет каких-то своих знакомых и незнакомых вовсе. Однажды и вовсе привел размалеванную девицу с улицы. Велел ее чаем поить с сахарными крендельками и часа три с ней разговоры разговаривал. И все записывал, записывал в свой блокнот, что она ни скажет. Ну тут натурально скандал разгорелся. Иванов кричит, чтоб девица убиралась немедля — здесь, мол, не вертеп, а межевой институт! Вера Михайловна в слезы. Так кричали и шумели, что пришлось околоточного звать. Тот пришел и с порога как гаркнет: «Попалась, Мармеладова! Предъяви регистрацию!» А той уж и след простыл.

Прошло время, и институт из куракинского дворца перебрался в другое место. В 1867 году в здании расположился архив министерства юстиции. Архивы, однако, имеют свойство распухать, и этот тоже распух, точно ущемленный дверью, до таких размеров, что назревала новая перестройка здания. Уж и чиновники составили такую смету, что только перестраивай да радуйся, и подрядчики в предвкушении радостно потирали свои загребущие руки, но кто-то наверху решил, что лучше построить другое здание архива, в районе Девичьего поля. Из соображений пожарной безопасности. И то сказать — надо же и пожарным потрафить.

И в 1888 году во дворец переехало Александровское коммерческое училище, основанное в память освобождения крестьян. Принимали туда мальчиков 8–11 лет — москвичей и жителей других губерний. На самом деле училище было создано на восемь лет раньше и все это время ютилось в различных помещениях в Москве, пока министерство юстиции не отдало для него куракинскую усадьбу. В июне 1885 года началась очередная перестройка по проекту архитектора Фрейденберга, которая длилась два года, а уже в феврале 1888 года вновь перестроенное здание было освящено. Образовался попечительский совет, в который вошли братья Третьяковы. А во главе совета был председатель московского биржевого комитета Н. А. Найденов. Писатель Ремизов, когда-то студент этого училища, вспоминал: «Затея его была — создать образцовую коммерческую школу рядом со старинной Практической академией коммерческих наук, куда попадали только привилегированные, по преимуществу первогильдейские». И затея эта удалась. Точные и естественные науки преподавались в училище по, так сказать, «высшему разряду». Мало того, студентов учили применять эти знания на практике, а такой подход к обучению и сейчас у нас не так уж часто встречается. Потому и выпускники училища имели право поступать в Институт инженеров путей сообщения, императорское Техническое училище и другие высшие учебные заведения технического и коммерческого образования. Кстати, ученики, окончившие полный курс, получали не только аттестат, но и звание личного почетного гражданина, а отличникам присваивали звание кандидата коммерции и вручали золотую или серебряную медаль. Учили там на совесть. Без поблажек. Настолько без них, что однажды преподаватель английского языка А. В. Мак-Клиланд был смертельно ранен выстрелом из револьвера учеником, не сдавшим выпускной экзамен.

Среди выпускников училища — видные промышленники, коммерсанты и банкиры из семей Крестовниковых, Липгартов, Лапиных, Морозовых, Прохоровых, Перловых, Хлудовых, Четвериковых и других.

А потом наступил семнадцатый, восемнадцатый и другие, ничуть не лучшие годы. Уже в 1918 году училище новыми властями было преобразовано в Промышленно-экономический институт имени А. И. Рыкова. В 1929 году институт снова был реорганизован. Теперь уже в Финансово-экономический. За всеми этими превращениями здание не поспевало — оно старело, ветшало, вышла из строя вся система отопления. В конце двадцатых началась новая реконструкция — надстроили еще два этажа, и измученное перестройками здание наконец приобрело свой нынешний облик.

В марте 1933 года в нем разместился МИХМ — Московский институт хороших мальчиков. Остряки называли его Московским институтом химического машиностроения. В пору своего расцвета МИХМ соперничал с МХТИ имени Д. И. Менделеева — Московским художественно-театральным институтом. Эк ты, братец, заврался, — скажет внимательный читатель, — еще и Менделеева приплел! Если уж художественно-театральный — так имени К. С. Станиславского. А вот и нет. Дмитрий Иваныч был завзятым театралом. Всех актеров и актрис знал наперечет. Хоть ночью его разбуди — без запинки мог сказать фамилию актрисы, которая рядом с ним находится. Даже составил большую таблицу, в каждую клеточку которой вписывал фамилию актера или актрисы, а под фамилией разные их свойства — кто с кем, когда и при каких обстоятельствах. Придет, бывало, в театр, и давай соседей по креслам на пари подбивать — кто из актеров быстрее всех свою роль в пьесе проговорит, или в каком акте ружье выстрелит, но промахнется. Сам-то заранее и с актером, и с ружьем договорится. Денег таким манером навыигрывает и митькой звали в буфет — коньяк пить. Про Менделеева вообще много разных историй рассказывали, но мы их не станем пересказывать, потому как они к Бабушкиному переулку не имеют никакого отношения.

МИХМ прожил в куракинском дворце долго — до конца девяностых годов прошлого века. В 1990 году институт горел. Должно быть, из-за неосторожного обращения хороших мальчиков со спичками и химическими реактивами. После пожара здание реконструировали, покрасили и тут… свежевыкрашенному МИХМу приказали долго жить, а вместо него в 1997 году организовали МГУИЭ — Московский государственный университет инженерной экологии, который, ежели на него смотреть сбоку, представляется теми же яйцами, что и МИХМ. Как-то весной проходил я мимо этого университета во дворце. Наверное, был перерыв между парами. На улицу высыпали студенты и студентки, которых явно было больше. Я смотрел на них и думал — ну зачем экологам столько красивых девушек? Взять, к примеру, математиков или физиков — у них с красивыми девушками просто последний день Помпеи. Почему девушки пришли учиться именно сюда? Неужто дух любвеобильного князя Куракина еще не выветрился из этих стен… И я вообразил памятник князю Куракину во дворе университета, посреди этого цветника. И довольную ухмылку на его холеном чугунном лице.

Впрочем, оставим Куракина с его инженерно-экологическим университетом и переместимся в другой конец переулка и лет на сто сорок назад. Около 1870 года в районе Басманных улиц появился и начал активно скупать землю купец первой гильдии Иван (Иоганн) Карлович Прове из Нарвы. В столице он назывался коммерции советником, как и все первогильдейские купцы, но… купец отличается от коммерции советника приблизительно так же, как Иван отличается от Иоганна. Разгульной жизни Иван Карлович был чужд, к цыганам в Яр на тройках не катался и шампанское реками не лил, хотя и средств у него на все эти безумства хватило бы в случае нужды.

Да нужды не было. Прове был хлопкоторговец. Но не только. Он вообще был не из тех, кто складывает все яйца в одну корзину. Многие вообще не могли взять в толк — откуда у него столько яиц. Только один список должностей, которые он занимал, поражает воображение — коммерции советник, директор правления Товарищества Кренгольмской мануфактуры (с 1883), совладелец торгового дома «Людвиг Кноп», член совета Московского купеческого банка, член совета Русско-Китайского банка, директор Московского страхового от огня общества (1875–1901), председатель правления товарищества «Эмиль Циндель» (с 1874), член правления Товарищества Екатерингофской бумагопрядильной мануфактуры, член правления Товарищества Измайловской мануфактуры, член правления Товарищества Вознесенской мануфактуры С. Лепешкина сыновей, член правления Товарищества мануфактур, основанных И. И. Скворцовым, член правления Товарищества каменноугольных копей и химических заводов Р. Гилля, учредитель благотворительного общества при московской Басманной больнице. А кроме того, Иван Карлович был одним из учредителей Музея изящных искусств в Москве (того, который наш Пушкинский), оказав финансовую поддержку его основателю Ивану Владимировичу Цветаеву.

Иван Карлович построил в Бабушкином переулке два дома — даже две усадьбы, если быть точным. Вообще говоря, это в Петербурге все дома и дворцы строили, а в Москве любили усадьбы. И была усадебная Москва такая красавица… ну да что об этом вспоминать, только соль на мостовые сыпать. Толку никакого, а машины ржавеют, и башмаки все в белых разводах.

В 1892 году по проекту архитектора Треймана в начале Бабушкина переулка, в той его части, что выходит на Новую Басманную, была возведена усадьба Прове, на фронтоне которой можно видеть инициалы его детей АК и ФП. Дочери — Адель Кулиш и сына — Федора Прове. Федор Иванович Прове был председателем Московского Нумизматического общества и обладателем уникальной коллекции монет, лучшую часть которой он передал в дар Государственному Историческому музею. Усадьба эта и сейчас стоит в переулке, и даже туберкулезный диспансер, который был в ней все годы советской власти, переехал. Теперь во флигелях разные конторы, даже банк какой-то. А в главном здании разместился Русский хор имени Свешникова. И, слава богу, наконец-то прокашлялись и стали петь.

Пройдем вглубь переулка по направлению к Старой Басманной. В доме номер четыре теперь помещается Ростехнадзор, у подъезда которого стоят такие автомобили, что закрадывается подозрение — неужто только надзирают, и больше ничего? А вот раньше в этом доме помещалась Мужская торговая школа имени императора Александра III, созданная при Александровском коммерческом училище в 1903–1906 гг. Было еще и Николаевское женское коммерческое училище — оно располагалось неподалеку, на Новой Басманной. Там готовили купчих. Училище гордилось тем, что за все годы существования из него не вышло ни одной худенькой купчихи. Каждая выпускница умела варить до десяти сортов варенья, а кончившая курс с отличием — до двадцати, не считая мармелада и пастилы. А уж с какой невообразимой скоростью молодые купчихи могли грызть каленые орехи и семечки… Летом, после сдачи экзаменов за пройденный курс, ближе к Троицыному дню, в Мытищах устраивались показательные ежегодные соревнования по чаепитию между учениками женского и мужского коммерческих училищ. Для этого на большом лугу неподалеку от Яузы сколачивалось два дощатых помоста — один для молодых купчих, а другой для купчиков. Соревнующиеся приходили нарядные — юноши в плисовых полосатых штанах, заправленных в сапоги-бутылки с кисточками, в длиннополых суконных сюртуках, залихватски заломленных картузах, и девушки в пышных платьях из гроденапля, цвета «я вся горю не пойму от чего», в крупных, величиною с орех, бусах и красных с шитою каймою платках. Из каждой команды выделялось по одному застрельщику на первое соревнование. Садились они друг против друга — каждый за свой стол. Перед каждым ставился ведерный красной меди самовар, разные варенья, калачи, сдобные булки и мед. Как судья взмахнет платком — так и начинается чаепитие. Только успевай наливать. Были такие хитрецы, которые перед состязанием наедались селедки или огурцов соленых, чтоб возбудить в себе жажду. Но за этим строго следили — чуть от кого учуют соленый огуречный дух или селедочный хвостик за обшлагом найдут — сейчас выставят неудовлетворительную оценку и переэкзаменовку на осень назначают. Но и без всяких хитростей бывали такие приемистые студенты и студентки, что махом, не уступая друг дружке в скорости, выпивали первый самовар и тотчас требовали второй. Еще и калачей при этом успевали умять штуки две или три. Боролись не на шутку — никто своего училища и родителей, бывших тут же, среди публики, посрамить не хотел. Бывало, так напьются, что не только встать, но даже и слова булькнуть не могут. Этих героев специальная команда брала под белы руки и уводила отдохнуть в тенек, в кустики. Одного чемпиона вот так подняли и увели. Потом глянули и ахнули — от него мокрое место осталось, чуть ли не в квадратную сажень. Ну, может, и не в сажень, а в три аршина точно. Вернемся, однако, из далеких пригородов в наш переулок.

По нечетной стороне переулка стоит дом номер семь — по-прежнему красивый, элегантный, хоть и изрядно облупленный особняк, выстроенный архитектором А. Э. Эрихсоном в неоклассическом стиле. Дом этот Иван Карлович Прове выстроил… и тут начинаются разночтения. Одни авторы пишут, что построен особняк был для дочери Прове, Эмилии Ивановны[18], другие утверждают, что для самого Прове и его жены, тоже Эмилии Ивановны, которая после смерти мужа снова вышла замуж и взяла фамилию мужа — Миндер. Те, кто придерживается второй версии, рассказывают уж совсем невероятное. Участок для этого дома Эмилия Прове покупает в 1879 году сама (а не Иван Карлович, как можно было бы подумать), и не у кого-нибудь, а у Софьи Александровны Миндер — жены статского советника Егора Филипповича Миндера, брата ее будущего мужа Александра Филипповича. Мало того, пишут, что Александр Миндер еще за четыре года до смерти Ивана Карловича Прове постоянно проживал в доме, о котором идет речь. Но и это не все. Егоров Филипповичей Мин деров было тогда в Москве целых два. Один врач, а другой инженер-текстильщик… Скажу откровенно — не верю я этим рассказам. Врач по фамилии Миндер — и Егор? Да еще и Филиппович?!

Достоверно известно только то, что в подвале этого красавца-дома находился самый обычный курятник, точно бязевые подштанники с тесемками под фрачной парой, и каждый вечер толстая кухарка с бородавкой на кончике сливового носа в красных прожилках спрашивала у хозяйки дома: «Мильванна, утром яйцы к завтраку подавать?»

С 1969 до 1991 года в доме располагался районный комсомольский комитет. Остался ли к тому времени курятник в подвале — мне не удалось выяснить. Историки-москвоведы об этом молчат. Комсомольцы прибавили к архитектурным памятникам Ба буш кина переулка бюст дедушки Ленина при галстуке. Когда я там был, то видел приклеенное к бюсту объявление о дешевом интернете и спутниковом телевидении. Сам бюст темно-коричневый и только нос Ильича почему-то красный. То ли краска так странно полиняла, то ли по революционным праздникам комсомольцы подносили вождю и учителю слишком щедрой рукой…

А мы с вами приближаемся к концу нашего путешествия — дому Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола. Этот деревянный особняк… удивительное дело — этот дом еще не дворец, но уже и не просто особняк. Как будто девушка, которая вот-вот разовьется в женщину, — так он очарователен. Думается, что это легкая полуротонда создает такое впечатление. Украшенный скульптурными барельефами, дом построен в классическом стиле и стоит на углу Бабушкина переулка и Старой Басманной.

Участком земли, на которой построен дом и его флигели, владели купцы Бабушкины. Земля эта была, что называется, «под огороды». Дочь одного из Бабушкиных ухитрилась стать княгиней, выйдя в 1795 году замуж за премьер-майора князя Ю. Н. Волконского. Видимо, Волконские и выстроили этот дом в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого века. Или не они. По другим источникам дом был построен по заказу некоего капитана П. И. Яковлева. Третьи источники говорят, что П. И. Яковлев лишь значительно перестроил дом и быстро продал его в 1805 году еще одному, совершенно другому Яковлеву, даже не однофамильцу и вовсе надворному советнику. А уж этот Яковлев продал особняк графине Е. А. Салтыковой. Скорее всего, Муравьев-Апостол приобрел этот дом уже после пожара двенадцатого года. Точная дата покупки неизвестна, но можно ее определить косвенно — по исповедным ведомостям церкви Св. Никиты Мученика. В 1815 году фамилия владельца дома, тайного советника И. М. Му равьева-Апостола впервые в них упоминается. Тогда на исповеди вместе с ним была его жена Прасковья Васильевна, дочь Екатерина и три сына — Сергей, Ипполит и Матвей. В 1816 году, согласно тем же ведомостям, в доме жил «гвардии штабс-капитан Константин Николаевич Батюшков». А через три года Муравьевы-Апостолы в этих исповедных ведомостях уже не упоминаются. Зато упоминаются в нашей, уже общей истории, три сына Ивана Матвеевича — старший, Матвей, приговоренный к каторжным работам в Сибири, средний, Сергей, повешенный в Петербурге, и младший, Ипполит, раненный на юге при восстании Черниговского полка и застрелившийся, чтобы не сдаться преследователям.

Дом был продан. После известных событий в Петербурге на Сенатской площади Иван Матвеевич уехал за границу, откуда вернулся в Россию только через двадцать с лишним лет. В середине девятнадцатого века один из его владельцев устроил здесь приют для девочек. Приют спустя некоторое время перешел во владение Ведомства детских приютов Императрицы Марии Федоровны. Собственно приют занимал только парадный этаж и антресоли. Все остальные помещения, включая флигели, сдавались внаем под квартиры, лавки и мелкие мастерские. В 1912 году кому-то в голову пришла мысль дом снести, а на его месте построить шестиэтажный доходный дом. К счастью, обошлось. Тогда еще обходилось. А в советское время в доме располагались различные конторы и даже художественные галереи.

Еще в 1925 году нарком Луначарский предложил устроить в усадьбе музей декабристов. Запрягают у нас не быстро. Можно и помереть, пока запрягут. Луначарский и помер. Тем не менее, не прошло и шестидесяти одного года, как музей создали, придав ему статус филиала Государственного Исторического музея. И целых пять лет дом этим музеем был. А потом… ну что у нас бывает потом… здание ни с того ни с сего пришло в аварийное состояние. Каких-нибудь двести лет без капремонта — и на тебе… Само собой, денег на реставрацию не нашлось. На дворе был девяносто первый год. Как всегда, нам было не до собственной истории. Нам проще все переписать еще раз, чем повторить давно пройденное. Дом стоял заброшенный, закрытый на реконструкцию, на которую не было денег, с ободранной неизвестно зачем штукатуркой, и гнил. Экскурсий в нем уже давно не проводили, и тут… Сделаем, однако, два шага назад во времени, чтобы сделать еще один шаг вперед. Вернемся в прошлое, к Матвею Муравьеву-Апостолу.

Вернувшись через тридцать пять лет из сибирской ссылки, он был довольно холодно встречен близкими родственниками. И только внучатый племянник, совсем молодой Владимир Коробьин, который был сыном дочери его родной сестры, Екатерины, отнесся к Матвею Ивановичу тепло… Нет, не тепло — по-человечески. Взял да и приютил больного старика. Потом опала была снята, и Муравьев-Апостол даже стал бывать при дворе. Не имея наследников и чувствуя, что жить ему осталось немного, Матвей Иванович ходатайствовал перед царем о передаче своей фамилии внучатому племяннику. Александр Второй дал свое высочайшее согласие. Кстати, и фамилия Муравьев-Апостол возникла в семнадцатом веке по той же самой причине — малороссийский род Апостолов не имел прямых наследников, и высочайше было разрешено присоединить фамилию племянницы Данилы Апостола к фамилии ее мужа Муравьева.

А потом у Владимира Коробьина родились дети — Андрей и Алексей, потом была эмиграция, жизнь во Франции, потом у нас случилась перестройка, и Раи са Горбачева от имени Советского фонда культуры попросила русских эмигрантов вернуть на родину реликвии, связанные с нашей историей. И Муравьевы-Апостолы вернули… Нет, не вернули — они нам ничего не были должны — подарили Фонду культуры уникальную библиотеку из трехсот семидесяти томов. В ответ их пригласили посетить Россию и свою усадьбу. Андрей Владимирович и Алексей Владимирович приехали. Андрей Владимирович взял с собой сына Кристофера. Они прошлись по Старой Басманной, по Бабушкину переулку, они вошли в дом, и тут… перестали быть русскими французами и швейцарцами. Прилагательное превратилось в существительное. Я знаю, такого существительного нет в русском языке, но ведь превратилось же. Муравьевы-Апостолы решили восстановить усадьбу на собственные средства и устроить в ней музей декабристов. Создали фонд и отрядили Кристофера заниматься восстановлением дома[19]. И начались его хождения по нашим бюрократическим мукам. Кристофер хотел, чтобы все было без взяток, честно. А может, он и вовсе не знал о том, что они (взятки) существуют. Все же долгая жизнь во Франции… Лишь к декабрю двухтысячного года ему удалось получить дом в аренду на 25 лет. Был бы бизнесменом и просил дом для устройства казино или массажного салона — тогда, по нашим законам, на 49 лет, а музей… Не станем описывать все круги, квадраты и многоугольники бюрократического ада, пройденные Кристофером и его сподвижниками в деле восстановления дома и создания музея, — нет таких слов, включая междометия и восклицания, чтобы их описать.

И реставрация началась. Во время нее выяснилось имя архитектора. Оказалось, что дом построен по проекту И. Д. Жукова, а не Матвея Казакова, как было принято считать. Реставрация была настоящей — вместо старых, сгнивших бревен кирпич не клали. На замену шли специальные, выдержанные не менее пяти лет бревна. Впрочем, это уж другая, хотя и не менее интересная история. Она еще продолжается. Точно так же, как истории Бабушкина переулка. Как истории Москвы, которая все несется и несется куда-то, точно черная птица-мерседес с мигалками или серебристая птица-ягуар. И сколько ее ни спрашивай… Хорошо, если просто не даст ответа и промолчит. Может ведь и послать куда подальше. Но она промолчит. Да и о чем с нами говорить? Она нас и без того насквозь видит. Вот и люби ее после этого. Я бы и не любил, но сердцу ведь не прикажешь…

Примечания

1

Все имена, фамилии и даже борщ — автор выдумал из головы. На самом деле, это было совершенно другое блюдо.

2

Не представляю, что такое «x-clusive». И вообразить не могу. Может, это был exclusive потерявший первую букву. Содержимое этих джинсов, однако, никак не тянуло на эксклюзив… а вот однажды мимо меня прошли джинсы, на которых не было написано ничего. Но это был настоящий all-inclusive. Впрочем, это уже совершенно другой, не телефонный разговор.

3

Названия станций, фамилии и имена изменены.

4

Думаете, что я наврал вам все? Из головы выдумал? А вот и нет. Чистая правда. Я ещё тогда кетчупом пятно посадил на джинсы. Или яйцом. При случае могу показать.

5

Именно иностранцами, а не иногородними, поскольку Москва никакой не город, а страна. А то и планета.

6

«Метать артикул» означало в те времена выполнять ружейные приемы. Что же такое флигельман, я и понятия не имею. Да и какое это может иметь для нашего рассказа значение? Никакого. Можно подумать, что он нам родственник, этот Флигельман. Даже не однофамилец. Короче говоря — не морочьте себе голову. Читайте дальше.

7

Внимательный читатель тотчас укажет мне, что биноклей в шестнадцатом веке никак не могло существовать. Ну да. Таких биноклей, какие есть теперь, со сложной системой окуляров и бинокуляров, не было, но при необходимости тогдашние разведчики всегда приставляли к глазам две свернутых трубочками ладони. Конечно, это не давало увеличения в двадцать и тридцать раз, но уж в два-три раза приближало рассматриваемый объект всегда.

8

Первый съезд красных водолазов проходил в Ленинграде.

9

Часов больше костюмов по той самой причине, что в те допутопные времена советские ордена уже кончились, а российские еще не начинались, и начальники, чтобы отличить себя от подчиненных, носили по нескольку пар часов на руках. Мало того, тайные председатели отличались от действительных статских председателей еще и тем, что имели право носить часы на ногах. Встреча чиновников такого ранга представляла собой довольно сложную церемонию — сначала пожимались левая и правая руки, поскольку часы были на каждой, а потом приподнимали брючины. Старики на мгновение приподнимали брюки, не вынимая даже рук из карманов, а только что получившая чин молодежь могла ходить с задранной до колена штаниной хоть весь вечер.

10

Туфель нечетное количество потому, что брали в запас.

Свитским приходится очень часто расшаркиваться.

Опытные шаркуны по кремлевскому паркету за один прием туфлю могут до дыр протереть.

11

Не токмо хвостиков, но и самих шкурок не осталось.

По документам все пожрал горностаевый долгоносик.

12

Надо сказать, что в советские времена были широко распространены подобного рода реликвии. На рынках бродячие беспартийные торговцы предлагали недорого то шкатулки с пеплом второго тома «Капитала», то окурки гаванских сигар Карла Маркса со следами его зубов, то пустые бутылки из-под любимого сорта рейнского, которое в огромных количествах поглощал автор «Манифеста коммунистической партии». А вот проймы жилета Ильича и его кепки, особенно меховые, стоили гораздо дороже. Тем не менее, нет оснований сомневаться в том, что в библиотеке М. А. Суслова был аутентичный пепел второго тома.

13

Диалект древнеарамейского, на котором разговаривали между собой военные древних арамейцев.

14

Словесное описание миниатюры можно было найти в добром десятке работ, посвященных истории средневековых компартий Европы. Ее сюжет представляется исследователям как бордельная альковная сцена с раздевающимся Карлом и поторапливающей его Партией. Что же в действительности на ней изображено — не знает никто. Вполне может быть, что Карл уже разделся или наоборот — Партия его не только не поторапливает, но отвернулась к стене и спит. Еще и храпит во сне.

15

Ботаники подсчитали — всего у подьячего было сто сорок восемь годовых колец. У деревьев годовые кольца, как известно, заменяют извилины, а поскольку они круговые, то дубы или березы могут думать свои мысли бесконечно. Потому и живут деревья гораздо больше нас с вами. Короеды же и полосатые древесинники своими ходами нарушают естественный ход мыслей деревьев, отчего последние начинают путать одни мысли с другими, сохнуть, покрываться лишайниками и гнить на корню.

16

Должность целовальника ныне совершенно не используется в нашем государственном устройстве, а напрасно. В годы засух, неурожаев, репрессий, глада и мора обыватель, подступавший к властям с криком «Доколе!», был обычно встречаем целовальником, который обнимал и целовал бунтаря, обещая что все обойдется, наладится и устроится, если не завтра, то послезавтра и уж, в крайнем случае, на следующей неделе. В целовальники брали народ губастый, с длинными руками. Бабы и вообще любили ходить к целовальникам по поводу и без повода. Когда их стали (не баб, а целовальников) делать деревянными, то поток жалобщиков к ним понемногу стал мелеть и совсем иссяк уже в царствование Михаила Федоровича.

17

Да знаю я, что у Гоголя Мижуев. Но в рифму-то — Межуев!

18

Хотел было я написать, что Эмилия Ивановна любила взъерошить старику бакенбарды, говоря при этом на своем немецком языке: «Ах ты мой пупсик», и уж спросил помощи в переводе этой фразы, и мне ее даже перевели, за что я благодарен переводчикам, но… не смог. Хороший был человек Иван Карлович Прове. Музею вот Пушкинскому помог. И вообще был не чужд благотворительности. А уж как я потом прочел про все те ужасы, которые выпали на долю рода Прове после переворота семнадцатого года, про тюрьмы, Соловки и прочее… Стыдно стало. Прости, Иван Карлович.

19

Это я так все просто описал — решили, создали и отрядили. В интервью «Буржуазному журналу» в 2007 году Кристофер вспоминал: «Помню, когда мы с отцом обсуждали еще саму возможность реконструкции усадьбы, он говорил: «Ты ничего не понимаешь! Ты никогда ее н