Book: Трасса смерти



Трасса смерти

В тексте скопирована и использована работа «Фейк-спейс-лабс» с любезного согласия «Фейк-спейс-лабс», Менло-парк, Калифорния. Я хотел бы поблагодарить Дэймона Хилла за эти круги по Сильверстоуну. А Мартина Брандля — за Магни-Кур. И Рассела Балджина, который выудил несколько моих ошибок в области высоких технологий и добавил частицу своего безупречного стиля.

Трасса смерти

SILVERSTONE

Copyright © Bob Judd 1993

Бог создает много комичного. Жаль только, что у него скверные актеры, которые стремятся сыграть это как трагедию.

Гаррисон Кейлер

Трасса смерти

Глава 1

Когда мне было семь лет, я мечтал стать автогонщиком. Когда мне исполнилось шестнадцать, мои родители, оказавшиеся к тому времени на разных континентах, заявили, что это не лучшая цель в жизни. Как выразился отец, это просто один из способов до срока покинуть этот мир.

К девятнадцати годам пришлось признать, что они были правы, но я уже ничего не мог с собой поделать. Мне нравилось крутить руль, резать ставки, отбивать чечетку на педалях и отрываться от земли на поворотах. Гонщики называют это «выкладываться». Посылаешь машину в вираж и ставишь на то, что вынырнешь на другом его конце целым и невредимым. Побоишься большого риска — проиграешь в скорости. Перегнешь палку — вылетишь с трассы. Для гонщика плохо и то и другое.

На дорожке я великолепно чувствую машину, владею собой, «режу углы» и, конечно, выжимаю скорость. За пределами трассы другое дело. Я мог за считанные доли секунды легким, как у танцора, нажатием ноги на тормоз сбросить скорость своей «ракеты» весом свыше полутонны со ста девяноста пяти до ста сорока пяти миль в час, перенести вес на наружные колеса, переключиться на пятую, «поцеловать» бордюр на повороте, дать газ и, выдерживая четырехкратную перегрузку, провести машину в полудюйме от кромки дорожки на скорости 180 миль в час.

Но тогда я, разумеется, не знал, что придется «выкладываться». Все, что я хотел, — это участвовать в гонках.

Я стою у окна своей лондонской квартиры на пятом этаже и смотрю на Холленд-парк. В воздухе кружатся хлопья первого снега и ложатся на стволы и ветки деревьев, одевая их в чернобелый мокрый наряд. Где-то внизу шелестят шинами такси и месят колесами слякоть. Хорошо бы, снег шел всю ночь и одел бы белым покрывалом город, но метеорологи, увы, предсказывают, что к утру все растает.

Почти в это же время год назад я очутился в Париже, выискивая шанс вновь принять участие в гонках «Формулы-1». Или, говоря по-другому, получить возможность «выложиться». Раздобыть деньги. Можно обладать лучшими в мире данными гонщика для «Формулы-1». Но если у тебя нет денег — «гуляй и дальше».

Год назад у «Шанталь» были деньги. Год назад Панагян, директор фирмы по маркетингу, опираясь о крышку стола длинными узкими пальцами с розоватыми ногтями, приблизил ко мне свежевыбритое лицо, излучавшее аромат то ли цветов, то ли конюшни и казавшееся бледным на фоне густых черных и блестящих волос. «Чего я хочу, — сказал он с французским акцентом, — так это превратить вас в самого сексуально привлекательного мужчину в мире».

На его толстых губах играла довольная улыбка торговца коврами, заполучившего покупателя, в то время как взгляд блуждал по комнате. Одет он был богато и броско, как принято у современных французских менеджеров; короткая стрижка, рубашка, застегнутая на все пуговицы, и кричащий галстук пурпурного цвета с золотым контуром Кинг-Конга, размахивающего красавицей Фей Рей в окружении бакланов, завершали портрет. Позади Панагяна на стеклянных полках, освещенных снизу, искрились и переливались хрустальные флаконы с баснословно дорогими духами, принесшие славу и богатство фирме «Парфюм Шанталь». Здесь «ФИКС» («Попробуй хотя бы раз», как гласила реклама), «ЛЮКС» («Самые естественные»), «КАЛМ» («Перед бурей»), «КЛИМА» («Конец. Начало»), И конечно же, классические «ШАНТАЛЬ» («Квинтэссенция успеха»). Маленькие памятники могуществу маркетинга и упаковки. Мечты в флаконах. Символы богатства и вожделения.

Там за окном Париж щурился от яркого солнца и дрожал от пронизывающего холода. Здесь в офисе «Парфюм Шанталь» все было освещено мягким светом, а воздух напоен ароматом цветов и секса.

— Я уже не участвую в гонках, — ответил я.

Панагян отмахнулся от моих слов с гримасой, какую делают французы, когда не желают слушать то, что не хотят слышать.

Он облокотился на стол и подпер подбородок волосатыми руками. Гримаса сменилась воодушевлением.

— Мы не будем это называть одеколоном для мужчин. «Мужской одеколон» — это слишком привычно, слишком уж по-женски. Да это и не одеколон, он почти без запаха. Если наши прогнозы оправдаются, то объемы производства вырастут, и за год по всему миру оборот составит 425 миллионов долларов. Знаете, что такое феромоны [1], как они действуют? Не важно. Просто примите к сведению, что этот сексуальный аттрактант для нас очень важный продукт.

Похоже, что так оно и было. Меня доставили сюда из Лондона на самолете, принадлежавшем компании, сняли номер в «Георге V». Все, чем могу их пока отблагодарить, подумал я, — это выслушать его до конца. В наше время уделять внимание становится все труднее и труднее. Кругом горит земля, а господа в смокингах все еще рассуждают о маркетинге. Я оторвался от созерцания смога за окном, ставшего неотъемлемой частью большинства городских пейзажей, и пробежал взглядом по флаконам «Пьюрели Примитив», которые выстроились на полках вдоль стены кабинета Панагяна. А тот продолжал говорить.

— Поэтому мы и придаем названию такое значение. Оно должно быть новым, современным и немного таинственным, как название секретного оружия, — он понизил голос, как будто раскрывал строжайшую тайну, — должно отражать назначение продукта, которое заключаются в том, что перед ним совершенно не могут устоять женщины.

— Неужели?

— Что «неужели»?

— Что этот ваш лосьон… или как его там называют… неотразим для женщин?

— Пока с уверенностью можно утверждать только то, что он их привлекает. Он определенно привлекает. — Панагян подарил мне снисходительную улыбку. — Мы провели маркетинговые исследования по всем названиям, которые только можно придумать. Это были «Мучо» [2], «Хит» [3]«Болле» [4], «Эрекшн» [5], которые, кстати, хорошо пошли в Германии, «Магнум» [6], «Хантер» [7], «Бритиш рэйсинг грин» [8]. Да, он может быть и зеленым, тут нет проблем — что-то вроде «назад к природе» в сочетании с первобытной агрессивностью, если вы улавливаете мою мысль. Но похоже, «Бритиш рэйсинг грин» не пошел среди холостых мужчин в возрасте до тридцати. Даже в самой Британии, — продолжал он, упиваясь своим красноречием. — «Эмфэзис» [9], «Вайв Ленгф» [10]составила несколько партий и заглохла. — Последовала пауза, чтоб дать мне возможность оценить шутку. — Затем, после войны в Персидском заливе, мы обратили внимание на военные ассоциации, такие как «Мис-сайл» [11], «СКАД» [12], «Файр пауэр» [13]. И все они имели свой шанс. Но мы испытывали моральный дискомфорт оттого, что наша продукция могла как-то ассоциироваться с оружием. Наконец удалось найти чуть ли не идеальное название, отвечающее всем нашим требованиям. Не сомневаюсь, что вы уже догадались, что это такое.

Я недоуменно пожал плечами. Он воздел руки, как бы сдаваясь перед величием этой идеи.

— Мы собираемся назвать его «Формула-1».

— Какое отличное название, — без всякого энтузиазма откликнулся я. — Но это не имеет ко мне никакого отношения. И я уже не имею ничего общего с «Формулой-1». Повторяю снова. Я не участвую в гонках.

Он улыбнулся так, как будто услышал от меня, что его ожидает пожизненная пенсия на кругленькую сумму.

— Вы — рискованный человек, Эверс. Противоречивый, но все же популярный. Вы были бы удивлены, узнав о своем рейтинге популярности на Дальнем Востоке, да, пожалуй, в Штатах и Европе тоже. К тому же, слава Богу, вы не женаты. Вас ожидает серьезный успех. Ну, а внешне, если позволите воспользоваться фразой из нашего проекта, вы похожи на ходячую каменную глыбу.

Я скорчил гримасу, подобающую каменной глыбе.

— Вы выглядите вполне реально, — продолжал он, — в вас нет ни капельки от осточертевших штампов. Нам вовсе не нужен джентльмен типа гомика, но нам не нужен и эдакий Том Крус, который так чертовски красив, что совершенно не нуждается в нашем снадобье. Нам необходимо показать, что это средство работает. Пожалуйста, не делайте такое лицо! С небольшим добавлением ретуши мы можем сделать вас вполне симпатичным. Но вы и так нам подходите, Эверс! Идеально подходите. В вас определенно что-то есть. Похоже, вам пока не везет после недавнего скандала, не так ли? Тем упорнее вы ухватитесь за шанс стать звездой, если он у вас появится. И мы намерены дать вам этот шанс. И не просто дать, но еще и заплатить при этом.

Он сделал большой глоток темного крепкого кофе из маленькой фарфоровой чашечки. Посмаковал, сложил толстые губы бантиком и аккуратно поставил чашку на хрупкое блюдце.

— Видите ли, мы не хотим, чтобы у покупателей складывалось впечатление, что наше средство предназначено для сексуально неполноценных людей. Нам надо, чтобы наши потенциальные потребители считали себя настоящими мужчинами, как вы, например, который как магнитом притягивает женщин, а вам самому вообще-то оно и не нужно. Мы предпочли бы, чтобы люди считали, что просто брызгают им на себя для моральной поддержки. Извините, но мне пора уже называть его настоящим именем. Они просто поливают себя «Формулой-1» ради удовольствия.

— И поэтому вы хотите заставить меня пользоваться этой штукой и твердить о ней на каждом углу?

— Как вам будет угодно. Естественно, для нас, как для фирмы-производителя, более подошло, если бы вы пользовались «Формулой-1» каждый день, но тут мы настаивать не будем. Думаю, это сделало бы вашу жизнь более интересной. Лично мне, — сказал он, отгоняя эту мысль, — совершенно наплевать, будете ли вы этим пользоваться или нет.

Мы хотели бы задействовать вас для рекламы «Формулы-1» в каждой из шестнадцати стран, когда там в течение недели будут проходить гонки «Гран-при». Старт будет дан в марте в Южной Африке, а финиш намечен на начало ноября в Аделаиде. В течение месяца, предшествующего недельному «Гран-при» в Южной Африке, мы накрутим в Киалами для кино и телевидения два коммерческих ролика на шестьдесят секунд. Кроме того, мы издадим рекламную газету и журнал в сорока восьми странах, но в основном будем использовать местные средства массовой информации. Поэтому просим вас принять во всем этом участие. Должен добавить, в компании с самыми желанными женщинами в мире. Вам это понравится, уверяю вас. И женщинам тоже. С вашим менеджером мы ведем переговоры об оплате, выражающейся шестизначным числом, в фунтах стерлингов, которая будет поступать в банк по вашему выбору на ваше имя каждый понедельник после очередной гонки «Гран-при». Он просит, и нет сомнения, что он вам об этом скажет, для вас что-то вроде «Феррари-40», плюс дорожные и медицинские расходы, отчисления в пенсионный фонд, гарантии под договор, страховку — вообще-то довольно много. Но я уверен, что мы сможем договориться.

Меня всего передернуло. Хватит и того, что я весь год не участвовал в гонках. Сама мысль о том, чтобы корчить из себя перед всем миром «плейбоя» во французском варианте, излучающего сексуальный аттрактант, вызывала у меня отвращение, увы, дипломат из меня никудышный. Я ответил:

— Это ошеломляющее предложение, но вас кто-то самым серьезным образом ввел в заблуждение. Мне неизвестно, насколько вы осведомлены о гонках «Формулы-1», поэтому позвольте сообщить вам, что бывший участник автогонок «Гран-при» не более популярен, чем погонщик верблюдов.

— Что скажете о Джеке Стюарте?

— Три раза становился чемпиона мира и отработал все, что ему заплатили.

— И еще женат и работает на одного из наших конкурентов. Все же, мистер Эверс, я абсолютно согласен с вами. Но нам не нужен бывший гонщик. Мы ищем гонщика. И предварительную работу мы проделали достаточно тщательно, чтобы выяснить, что у вас все еще водительские права суперкласса и что в вашем последнем сезоне, который был чуть больше года назад, у вас был шанс на победу в чемпионате мира. Нам также известно, что в прошлом году вы дважды пытались создать свою команду для «Формулы-1», впрочем, чем меньше мы будем говорить об этом, уверен, вы со мной согласитесь, тем будет лучше.

Панагян отодвинул свое желтое шикарное кресло и встал, раздумывая, что же сказать дальше. И очевидно, эти слова в данный момент витали где-то на улице. Он повернулся спиной ко мне и стал смотреть в окно.

— Как я вам уже говорил, в своих расчетах мы делали ставку на того, у кого есть шанс стать звездой, а не того, кто уже был ею. Этот шанс мы вам даем. Оставляем за вами право — выбрать машину и команду. Здесь вам и карты в руки. Мы полностью полагаемся на вас. — Он повернулся ко мне, зная, что купил меня. — В нашем распоряжении три месяца, до того как команды заявят гонщиков. Отправляйтесь и отбирайте все лучшее из того, что имеется. Мы выделяем шесть миллионов долларов на то, чтобы написать «Формула-1»на борту вашей машины. На крыльях. Мы хотим, чтобы нас видели.



Глава 2

В дальнем конце выездной дорожки из ангаров «Бенеттона» выруливал с ревом автомобиль, размалеванный так, что походил на связку разноцветных воздушных шаров.

Под крылом самолета красовался Монако. Сине-зеленое море искрилось; солнечные блики вспыхивали на хромированных поручнях и плясали на серебристых тележках с омарами и шампанским, которые катили на веранды к бассейнам. И тут же презервативы покачиваются рядом с медузами, но зачем придираться к городу, такому очаровательному, как Монако, только потому что он приходит в упадок. И кроме того, стоит весна, вечера восхитительны, а сам город похож на драгоценный камень, выброшенный морем, — мечту вора. А если еще кто-то платит по твоим счетам, то бывают даже моменты, что подумываешь: не остаться ли здесь навсегда.

Бросай якорь, Бромптон. Подкатывай серебристую тележку, Алисон. Будь любезен, Ремингтон, откупорь бутылку шампанского, настало время поиграть в богачей. Я люблю изображать богатого, и на моем лице расплывается улыбка, как у крокодила, когда вспоминаю, как вдовствующая княгиня Монако, заслышав рев гоночных машин за стенами своей виллы, презрительно фыркнула:

— Прежде джентльмены играли в механиков. А сейчас механики играют в джентльменов.

Мы летели над городом в самолете Фила. Перед тем как приземлиться в Ницце, Фил решил сделать еще один круг над гаванью. Его широкое овальное лицо было зажато наушниками.

— Похоже, это стало событием года, Эверс! Не знаю, говорил ли тебе, но я был на трибуне в тот момент, когда ты одержал здесь свою первую победу три года назад. Боюсь сглазить, но мне бы очень хотелось увидеть, как ты сделаешь это вновь.

— Я рад, что кто-то еще, кроме меня, помнит об этом. Самая лучшая гонка в мире, на которой стоит одерживать победы, — ответил я, вспоминая тот солнечный майский полдень, когда выиграл свой первый «Гран-при». Для современных гонок Монако слишком тесен и медлителен. К тому же он еще и опасен, с машиной тут некуда выскочить, и любая ошибка — роскошь. Давным-давно следовало свернуть здесь эту гонку. Тогда в Монако я не столько радовался победе, сколько тому, что все закончилось и больше не надо делая очередной круг, испытывать муки слона в посудной лавке, не знающего, куда поставить ногу. И все равно мне не терпелось вновь пронестись по этим улицам. А Фил был прав. Тот год был особенным.

Мы смогли победить.

Каждая гонка «Гран-при» в Монако, помимо всего прочего, это еще и праздник бездельников и поле деятельности для любителей легкой наживы, которые ошиваются в барах, с побитыми мордами, в льняных брюках, рубашках цвета морской волны и с бегающими блестящими глазками. Некоторые вещи не меняются.

Я себя чувствовал в некотором роде проституткой, поэтому полагал, что здесь мне и место.

Четыре месяца назад в тот холодный декабрьский день в Париже я критически взглянул на себя и на предложение «Шанталь» и подумал: а почему бы и нет? Что мне еще остается?

Да ничего, черт побери!

Моя жизнь как бывшего гонщика могла бы быть вполне сносной, если бы я не ушел с позором, не оставался под подозрением. И этот позор и подозрение все еще висели на мне, и, похоже, ничто не говорило о возможной перемене к лучшему. Та авария в последней гонке привела к гибели моего товарища по команде и загубила команду и мою карьеру. Меня столь же жаждали видеть на круге почета «Формулы-1», как и кусок дерьма в чашке для мытья рук.

Да, Панагян был прав, я сделал две попытки создать свою команду «Формулы-1»: первая — в Америке — так и не переросла стадию задумки. А вторая — в Британии — воплотилась в жизнь как раз настолько, что съела практически все мои деньги еще до того, как мы коснулись колесом гоночной трассы. Отсюда вытекает сформулированный Эверсом Первый закон гонок: «Гран-при» получит тот, кто в этом не нуждается. Тот, кто нуждается, — останется в дураках.

Я вовсе не жалуюсь, просто обобщаю для вас, притом бесплатно, все то, чему научил меня этот маленький урок, который мне обошелся в два миллиона фунтов стерлингов.

В тот ясный денек в Париже мне было сделано глупое, неприятное и даже оскорбительное предложение. Но проблема состояла в том, что никогда не знаешь, какой шанс выбрать, когда сидишь в глубокой дыре. И любой шанс может оказаться последним. Надо видеть положительные аспекты, думал я. Появилась возможность восстановить репутацию. Шанс вновь вернуться в клуб избранных. Шанс прекратить проедать последние сбережения, наблюдая, как денежки тают на глазах. А может быть, даже и вновь выиграть гонки. При спонсорских шести миллионах под рукой мой менеджер, возможно, сумеет выторговать для меня один-два миллиона в год. Ради этого я с удовольствием гонял бы машину в течение шестнадцати уик-эндов в году и тренировался бы в перерывах между гонками. Стал куклой — жди, пока дернут за ниточки. Нищие под свою музыку не пляшут. Если придется, буду натираться за ушами до посинения этой дрянью из яиц самцов летучих мышей… или из чего бы там они ее ни делали… и делать вид, что мне это приятно. Буду рад встретить женщину, на которую это не подействует, убеждал я себя.

И я взял эти деньги и стал искать команду.

Автогонки всегда были не столько спорт, сколько деньги. А сейчас это в десять раз больше деньги, чем спорт, и одного, даже самого яркого, таланта тут недостаточно. Если достанешь несколько миллионов долларов и сумеешь проехать по треку, не врезаясь в ограждение, значит, ты можешь быть гонщиком «Формулы-1». Если денег нет, то нечего и надевать костюм. Это несправедливо, но канули в лету те времена, когда «Формулу-1» можно было упрекнуть в справедливости.

Готовясь к выезду на дистанцию сквозь скопление механиков, фотографов, менеджеров команд, техников, гонщиков и их машин, запрудивших все пространство перед ангарами, Беренсон, на своем «бенеттоне», переключился с первой на вторую: раздался щелчок — двигатель словно поперхнулся и вновь взревел во всю мощь своих семисот пятидесяти пылающих лошадиных сил.

Команды, где ворочают большими деньгами — «Мак-Ларен», «Вильямс», «Феррари» и «Бенеттон», — заявили своих гонщиков. И если даже они еще не сделали этого, все равно не стали бы со мной разговаривать. Но команда «Джойс» стала. Проведя год в «Формуле-1», она сохранила энтузиазм, талант и дисциплинированность, нужные для победы в гонке. Единственное, чего не хватало этим ребятам, — это денег. Поэтому, конечно, они будут рады потолковать со мной на эту тему, но надеются, что я не оскорблюсь, если перед этим попросят меня пройти небольшую проверку. Например, в Эшториле, где они сами тренируются. Я-то ведь уже, как-никак, больше года не сидел за рулем. Им просто надо убедиться, что я все еще знаю, как нажимать на педаль. Не мог бы я в следующем месяце наведаться в Португалию? Это следовало понимать так — в гонщиках у них нет недостатка. В деньгах они тоже не настолько нуждаются, чтоб брать к себе первого встречного только потому, что у него шесть миллионов в кармане. А посему не буду ли я столь любезен после года неучастия в гонках показать им, что я все еще могу держать машину на дорожке и что, несмотря на один или два срыва, тем не менее способен достаточно быстро добраться до пьедестала. Потому что команда «Джойс» не стремится просто участвовать. В отношении к гонкам они старомодны. Им нужны победы.

Эшториль расположен в десяти милях от самой западной оконечности Европы. В январе сюда с Атлантики пришли дожди, так что впору было призадуматься, а стоило ли уезжать из хмурой дождливой Англии. Но тем январским днем было так же солнечно, как в июне, и когда я залез впервые в кабину «джойса» и взялся за руль, то сразу почувствовал себя в своей тарелке. И даже писк в ушах показался знакомым, когда я с грохотом выкатился из ангара, втиснувшись в тесноватую для меня кабину, задевая щитками о корпус. Я легко промчался четыре круга, не спеша, привыкая к дорожке. Пустой автодром — это подмостки для гонщика, место, где он воет и пляшет, поет и клянет судьбу. Никто не висит у тебя на хвосте и не режет спереди, когда ты летишь по черной полосе на такой скорости, что забываешь обо всем и только одна мысль сверлит в мозгу — выиграть микросекунду на конце дорожки, где придется послать своего злобного монстра в другом направлении, не дать ему выйти из-под контроля, чувствуя, как нарастает жар и сопротивление руля, вчетверо превышающее нормальное, в тот момент, когда жмешь на тормоза и аэродинамическая сила придавливает твою машину к дорожке. Еще два круга, и кажется, будто никогда и не покидал гонок. Возможно, это то, что откладывается так, что забыть уже невозможно: так, сэр Джон Уитмор, сев за руль своей машины, после того как навсегда оставил гонки, показал в «Бренде-Хотч» в первый же день общее время, отличающееся всего на сотую долю секунды от времени, которое было у него тридцать лет назад.

Судя по тому, как машина вела себя на повороте, она была жестче, быстрее и грубее, чем машина команды «Арундель», которую я еще помнил. Чуть больше времени уходило на то, чтобы выжать дополнительную скорость, чуть дольше выжидать перед тем, как нажать на тормоза. Но я чувствовал, что легко могу справиться со всей той мощью, которая, подобно волне, пытается вынести машину за пределы дорожки, и обуздать ее в самый последний момент. Я не спешил, чувствуя, как под камерой сгорания корпус содрогается от грохота и вибрации, догадываясь, что что-то не так, и затем, когда левое переднее колесо стало вести в сторону, за тысячную долю секунды до непоправимого чуть вывернул это колесо и перенес на него чуть больше веса машины, тем самым вновь став хозяином положения.

В твоем распоряжении, как говаривал Стюарт, есть куча времени. По-моему, машина не очень слушалась руля, при тринадцати тысячах оборотов в минуту наблюдалась какая-то странная вибрация, исходившая вроде бы от левого заднего колеса, в кабине было тесно для ног, а мои бедра и щиколотки терлись о жгуты проводов и огнетушитель, но у меня была улыбка до ушей. Это была самая замечательная машина из всех, что мне посчастливилось водить. Пятнадцать кругов на гоночных шинах я прошел за 1 минуту 11,565 секунды — достаточно быстро, чтобы оказаться на втором месте в прошлогоднем итоговом протоколе. И на две десятых секунды хуже, чем у моего нового товарища по команде Рассела Симпсона, двадцатитрехлетнего парня из лондонского Ист-Энда, выигравшего британский чемпионат «Формулы-2» и обладавшего природным талантом в гонках. Рассел свое уже отработал утром и сейчас стоял на старте в футболке и джинсах и следил за мной с секундомером. Машина и трек на дневное время были целиком в моем распоряжении.

Когда я подрулил к ангарам, Фил спросил:

— А это что за хреновина?

— Какая? Я думаю, что сегодня у меня была совсем недурная скорость для человека, выехавшего покататься.

— Да нет, ради Христа, — ответил он, — тут работы еще навалом, чтобы тянуть до уровня, Эверс. Вижу, что ты слишком поздно тормозишь на виражах, поэтому входишь в них немного с треском, но гонку ты сделал. Я хотел спросить, что за чертовщину ты собираешься повесить на моих машинах. Что это за чушь под названием «Формула-1»?

— Это сексуальный аттрактант. То, в чем крайне нуждаются такие, как ты.

Фил изобразил самодовольную улыбку, которая в ходу у менеджеров команд:

— У меня проблема в том, чтоб отшивать баб. Если я буду пользоваться этой штукой, мне ни на что другое не хватит времени. Я спрашиваю, из чего она сделана? Как она действует?

Я еще не успел вылезти из машины, а он уже спешил узнать, как эта чертовщина от «Шанталь» повлияет на его сексуальную жизнь.

— Ты же читаешь рекламные объявления, — ответил я, — на последних страницах «Аутоспорт» под заголовками «Вы привлекаете женщин». Так вот эта штука что-то вроде этого. Она не пахнет, но считается, что притягивает баб как мух на мед. И даже к таким старым паукам, вроде тебя.

— На моей машине этой хреновины не будет.

— Шесть миллионов за сезон, Фил.

— Слушай, а она вправду действует?

— Говорят, в радиусе пяти миль, — солгал я. На самом же деле я не имел представления, «работает» средство или нет.

Если работает, то это — трюк. А если нет, то это лишь потеря времени. В любом случае я не собирался им пользоваться.

Предположим, что оно работает. Предположим, средство это фантастически эффективно. После того как я перебрал всех введенных в заблуждение женщин, которых привлекло ко мне это средство, и обнаружил ту самую, которая мне нравилась, и предположим, вылил часть жидкости на спинку кровати. Что будет тогда? Она влюбится в кровать? Или в следующего мужика, который окажется поблизости и покапает на себя этой дрянью? Ее влечение ко мне естественно или это воздействие современной химии?

Фил поднялся и отошел назад, оглядывая свою машину с отцовской гордостью.

— Да-да, по-моему, это треп, — произнес он. — А можешь достать мне немного?

Фил ранее принимал участие в «Формуле-3», работая с собственной командой, и выиграл европейский чемпионат. Потом он отошел от вождения и стал работать с командой в «Формуле-2». Его команда «Джойс» после двух сезонов победила на первенстве Европы, а теперь он намеревался победить на первенстве мира в «Формуле-1». Фил был маленьким, щуплым, с крупным носом, глубоко посаженными глазами и большой лысиной, на которой красовалась накладка из искусственных волос.

— Это только для тепла, — цедил он обычно сквозь зубы.

Менеджеры команд «Формулы-1» старались говорить не разжимая рта и ходили как аршин проглотив, не сгибая ног в коленях. Это должно было означать сосредоточенность, необходимую для ведения бизнеса, где важны детали и ничто так высоко не ценится, как деньги. Но у Фила была еще и душа. Смешливость. И Сьюзен.

Жена его, Сьюзен, выполняла самую неблагодарную работу, разыскивая спонсоров и ублажая их. Она устраивала им презентации с участием пишущей братии и внушала специалистам по маркетингу — независимо от пола — чувство радости от сознания того, что они являются частью такой крутой и удачливой команды в таком прибыльном и блестящем виде спорта. Она казалась маленькой, у нее были мягкие каштановые волосы, слегка вздернутый носик, чувственный рот и ямочки на щеках. Один глаз у нее чуть косил, придавая всему, что она говорила, что-то лукавое и игривое. Так что иногда требовалось некоторое время, чтоб до вас дошло, что она «пришпилила ваши крылышки к стене». Когда я встретил ее в первый раз, она улыбнулась обворожительной улыбкой и заявила, что если я разобью одну из «ее» машин, то мне лучше не вылезать из кабины. Позже она сообщила мне, что у нее с Филом были ожесточенные споры о том, стоит ли брать меня в команду. Насколько ей позволяло самолюбие, она понимала, что проиграла. И спустя две недели, как меня приняли в команду «Джойс», у меня возникло ощущение, что все, что я делаю правильно, только вызывает у нее раздражение.

Штаб-квартира «Джойс» находилась в Пьюри-Энд, небольшой деревушке в шести милях от Сильверстоуна. Одна извилистая улочка из каменных коттеджей, две пивные, магазинчик, почта и время от времени возникающий в тишине один из самых величественных звуков Великобритании — шум заводящегося гоночного мотора, холостой режим, пронзительный вой и замирание.

Чтобы участвовать в «Формуле-1», Фил купил ферму площадью двести акров с просторным домом и получил разрешение переделать фермерские строения в современный комплекс. Снаружи это все еще выглядело, как обычная овцеферма. А оказавшись внутри больших сараев, можно было подумать, что команда «Джойс» работает на космическую программу, при виде автоклава на двенадцать тысяч градусов для изготовления труб из углеродистой стали и механической мастерской, которой могла бы гордиться и компания «Бриттиш аэроспейс».

По сути дела, ферма команды «Джойс» была отражением самого Фила. Невзрачный и обыденный внешне, он был в действительности в высшей степени квалифицированным и целеустремленным человеком. Весь смысл «Формулы-1», утверждал он, в том, чтобы побеждать. Если будешь выигрывать гонки, все остальное придет само собой.

Пьюри-Энд находилась в двух часах езды от моей квартиры в Лондоне. Как раз настолько далеко, чтоб после долгого дня испытаний в Сильверстоуне возник соблазн остаться там на вечер и побеседовать о том, что предстоит еще сделать и как. После месяца совместных обедов мы с Сьюзен заключили мир. Я получил свою комнату в их грохочущем фермерском доме и, с благословения Сьюзен, стал частью их семьи.

В команде «Джойс» были две расхожие шутки. Одна касалась накладки Фила. Коврик для птичек, чтоб вытирать лапки, говорил он.

Зимой он должен вернуть свой хохолок еноту, вторила Сьюзен.



А вторая шутка была насчет его, как он сам называл, невероятной сексуальной привлекательности.

— Я неотделим от нее, как волны от моря. Бедняжка Сьюзен просто этого не замечает. И никто не замечает.

— Еще как замечаю, — как-то ночью за джином с тоником возразила она. — Ты просто никогда этого не видишь, потому что в такие моменты я тебе завешиваю глаза твоим хохолком.

Задние колеса дернули машину Беренсона влево к ограждающей стене трека и обратно в толпу на трассе, пока они раскручивались с нуля до 60 в первые 1,7 секунды и с шестидесяти до ста в следующий промежуток, равный одному удару сердца.

Неделей раньше я отправился в Южную Африку на съемки двух рекламных роликов «Формулы-1» для фирмы «Шанталь». Один под руководством Лейна Хекмайера, о котором каждый из присутствующих посчитал своим долгом напомнить мне, что в прошлом году в Каннах этот человек завоевал «Золотую Ворону». Ролики Хекмайера славились тем, что в них всегда полно тумана и недомолвок. А иногда — неожиданный кроваво-красный всплеск на прозрачно-голубом фоне. Возможно, вам довелось увидеть один из тех, что мы сняли… рассвет, солнце только-только выглянуло из-за холмов (холмы в тумане), трасса пустынна (клочки тумана), и на этой пустой гоночной трассе я вхожу в ремонтно-заправочный пункт. Опять кадры с пустынной трассой и трибунами, которые окутало дымкой, чтобы у вас не было сомнения: на многие мили вокруг нет ни души. Затем из густого тумана вдруг материализуются полдюжины потрясающих женщин. Они стоят в гараже, наблюдая за мной, а я забираюсь в свою гоночную машину «Формулы-1» и выезжаю на трассу. Самая высокая женщина, обалденно красивая, широкоскулая Марго с огромными невинными глазами, которая когда-то не сходила с обложек «Фэйс», «Вог», «Елли», «Вэнити Фэйр», «Космо», «Харпере» и т. д., смотрит, как моя машина исчезает вдали, и говорит: «Он вернется. Он станет лучше». А на маленькой эмблеме в углу изображен флакон с этим средством («Формула-1» для мужчин), а под ней строчка со словами «Секрет притягательности». В конце ролика крупным планом дается флакон под названием « „Формула-1“ для мужчин»,а внизу — надпись: «Тайна привлекательности». По моему мнению, этот ролик был бездарен, прямо так я и заявил. Он, казалось, устарел на добрых двадцать лет, прилетев сюда из времен старых времен «Плэйбоя» и детских сексуальных грез. При обсуждении присутствовали шесть человек из агентства, четыре представителя от клиента, директор Хекмайер и съемочная группа из двенадцати человек. Они терпеливо меня выслушали и дружно заявили в самой любезной форме: «Заткнись и крути баранку!»

Оказалось, что в Южной Африке отбоя нет от симпатичных моделей-подростков, согласных работать почти задаром, радуясь лишь тому, что их «откроют» и отправят в Париж и Лондон. Они визжали, читали комиксы и просили меня научить их актерскому мастерству. В таком окружении я ощущал себя в свои сорок лет чуть ли не стариком.

А вот Марго мне нравилась. Мэгги Кленеген, если вам хочется знать ее настоящее имя, была шести футов и двух дюймов ростом (на целый дюйм выше меня). Костлявая, как рабочая кляча, она не надевала лифчика под свитер, который могла носить не меняя целую неделю, и читала «Уолл-стрит джорнел» («Извини, Форрест, ты что-то сказал?»), чтобы быть в курсе движения своих капиталовложений. Она была профессионалом до мозга костей («Нельзя ли повторить еще разок, Лейн? Мне не понравился жест моей правой руки»), не терпела шуток относительно привязанности, которую питала к животным («Собака имеет столько же прав, сколько любой человек»), Марго была скучна как собеседница, но тем не менее она мне нравилась, из-за того, что была собранной, трудягой и воспринимала свою работу всерьез. А в остальном? Поразмыслив, я пришел к выводу, что она так же сексуальна, как полка для шляп. Вне всякого сомнения, то же самое она думала обо мне.

Четыре дня подряд мы вставали ранним утром в четыре часа, чтобы поймать самое начало восхода, этот золотой свет над горизонтом, который так чудесно смотрится на пленке, а затем примерно девяносто восемь процентов дневного времени сидели и ждали, пока специалисты разберутся с отснятым материалом. «Опять у нас Марго получилась выше, чем Форрест. Мартин, у тебя не найдется какой-нибудь подставки для мистера Эверса?» Часы и часы ожидания, потом камера жужжит двадцать секунд — и снова многочасовое безделье.

После четырех дней такой работы у меня родилось ощущение, что я попал в какое-то дурацкое шоу, а мы с Мэгги все продолжали и продолжали штамповать кадры для прессы и рекламы. «Вот Марго и гонщик „Формулы-1“ Форрест Эверс садятся в лимузин и выходят из него, вот они шумно веселятся в дискотеке, вот неотрывно смотрят друг другу в глаза в каком-то кафе, вот вместе прогуливаются, а вот валяются на песке на пляже». Клише за клише. Для службы связи с общественностью сюжет был таков: одна из самых желанных в мире женщин повстречала меня на гонках «Гран-при» и влюбилась. Некоторые из снимков Мэгги — простите, Марго — были использованы для рекламы, но большинство наших совместных фотографий было разослано в журналы для мужчин и газеты по всему свету за неделю до начала «Гран-при» в Южной Африке вместе с фальшивой историей, описывающей жаркий роман и мощь магического зелья под названием «Формула-1». Лучшие снимки использовались в рекламной кампании, которая разразилась на страницах газет за неделю до «Гран-при».

После того как меня целую неделю толкали, передвигали, гоняли с места на место и снимали, я был рад встретиться в аэропорту с командой «Джойс» — узкоплечим большеголовым Филом с неизменной волосяной накладкой и Сьюзен, впечатляющей своей деловитостью, а в данный момент находящейся явно в хорошем настроении, она одарила меня теплой милой улыбкой.

— Что ощущаешь, когда занимаешься любовью с женщиной, которая выше тебя ростом, а, Форрест? Она устраивается на тебе сверху или ты становишься на стул? — нежно поинтересовалась Сьюзен.

Вслед за ними из самолета вышел смущенный длинноволосый мужчина с тощей, как карандаш, шеей, торчащей из широкого ворота мятой гавайской рубахи дикой расцветки. Фил представил Алистера Бенкинса как нового специалиста по аэродинамике. Я подумал что это еще один симпатичный двадцатипятилетний технократ, внешне настолько вялый, что казалось, будто большую часть жизни он провел в спячке и настолько ослаб, что на сквозняке его до сих пор качает ветром. «Формула-1» всегда служила прибежищем странного вида беглецам с дальних оконечностей компьютерной науки и теоретической физики. Этот парень по натуре был застенчивым, но превращался в незыблемый утес, когда заводил речь о своей любимой аэродинамике.

Фил, стоя лицом ко мне и спиной к выездной дорожке, смотрит на меня с удивлением. Вот его нижняя челюсть отвисает, а глаза вылезают из орбит. Он пятится.

В Киалами до финиша не дошла ни одна машина. Хорошо, что мы могли хоть составить конкуренцию остальным. Я пробился на пятое место, еще до того как коробка передач начала выбирать скорость по своему усмотрению. В Бразилии мы выступили получше, там Рассел финишировал четвертым, а я пришел седьмым. И не по своей вине. Если хотите, я объясню, почему пришел после Рассела. Расскажу о потекшем амортизаторе, о фокусах гидравлики и что это такое, когда передок машины прыгает на скорости 170 миль в час. Я могу посвящать вас в свои проблемы до тех пор, пока вы не захотите послушать о Нале.

Лаля была моей очередной пассией, вернее таковой в изложении бразильской прессы, и оказалась поразительным созданием. Этакая мультяшка, состоящая из носа и губ, торчащих вперед грудей, тропической парфюмерии, блестящих ресниц и густых черных волос, свисающих до ее маленькой попки. Для Лали эмансипация женщины означала готовность заняться сексом где угодно и как угодно, как она мне и призналась при первых же наших совместных съемках.

На следующий день наш дуэт снимали в студии, лишенной кондиционера, и мы обливались потом, сидя на заднем сиденье такси, корпус которого распилили пополам для удобства съемок. Оператор заставил Лалю перекинуть ногу через меня, а мне пришлось уткнуться лицом ей в подмышки, где красовалась большая коричневая родинка и откуда несло вареным луком и вчерашним дезодорантом.

— Боже мой, это так возбуждающе! Я думал, что кончу! — воскликнул оператор. Пока ассистенты режиссера расставляли софиты, Лаля наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

— Тебе нравится моя попка, Форрест? Сеньор Клемендес, министр культуры, трахал меня туда и говорил, что у меня самая лучшая копия в Южной Америке. Попробуй сам — и запомнишь навсегда.

Я уклонился от этой сомнительной чести и, все еще уткнувшись в подмышку, ответил:

— Не сомневаюсь, что твоя задница великолепна, но, к сожалению, из этого ничего не выйдет, потому что я обручен с моей подружкой в Англии.

Маленькая святая ложь. А она ответила:

— Ну и что, натяни прочную резинку, и никто ничего не узнает. Заплатишь долларами, я с тебя возьму только три сотни. У тебя есть наличные?

В Мехико у нас просто не хватило пороха держаться на равных с именитыми командами. Я был на финише седьмым, а Рассел — восьмым, причем всю дистанцию он шел за мной почти вплотную, обычное дело между членами одной команды, когда каждый из кожи вон лезет, чтобы доказать, что он — быстрейший, и наносит удары в своей манере.

В этот уик-энд моей очередной любовницей стала Мария Тереза Санта Каравака, студентка юрфака университета Мехико, которая открыто презирала меня («Рекламный крестьянин» — так она меня называла) и все то, чем мы занимались, она участвовала в съемках (как довела до моего сведения) единственно из желания доставить побольше неприятностей своему отцу. Теперь у него в банке возникнут страшные проблемы — радовалась она. На всех фотографиях Мария Тереза сияла одной и той же искусственной улыбкой. А я на них выглядел как выжатый лимон.

Панагян позвонил мне в гостиницу в Мехико, чтобы сообщить, что эти фото он считает пока самыми лучшими. Ему пришелся по душе мой «надменный» вид, как он это обозвал. И ему было наплевать, какой ценой мне дался этот снимок.

К тому времени, когда мы перебрались в Италию для участия в гонках «Гран-при» в Сан-Марино и открытии сезона в Европе, Бенкинс вкупе с компьютером добавил машинам новое тройное заднее крыло и приподнял нос на три миллиметpa. He думаю, что это незначительное аэродинамическое новшество сыграет существенную роль. Все, что нам надо, — это мощность.

— Я этим сейчас занимаюсь, — заявил Бенкинс своим глубоким бархатным голосом.

Фил с ужасом смотрит на меня и делает еще один шаг назад, а я бросаюсь к нему, пытаясь уцепиться за рубашку и притянуть его к себе. Но Фил быстро отступает еще на два шага и оказывается прямо на пути «бенеттона», которого он совершено не слышит, уставившись на меня. У Беренсона еще было время сбросить газ, я даже слышал, как он сделал это, но уже не было времени затормозить. Было слишком поздно. Переднее крыло вонзилось Филу в лодыжки, отшвырнув его в сторону, а потом, превратившись в облако из частиц стекловолокна, отбросило его обратно к машине. Фил врезался головой в трубу ограждения, отлетел назад и перекувырнулся через заднее крыло. Его большие желтые наушники лениво взлетели в синее небо Монако вслед за волосяной накладкой.

Глава 3

Лимузин чуть прополз вперед и остановился. Дождь барабанил по крыше, а по обе стороны дороги поднимались и опускались зеленые поля сочными волнами, которые с удалением становились водянисто-серыми. Впереди и позади нас длинной вереницей ползли машины «порше», «феррари», «мини», «мерседесы», «ягуары», «бентли», «рэнджроверы» и «рентакары» — направляясь к кладбищу по узкой дороге. Нам полагалось возглавлять процессию, но когда мы добрались до дороги, все уже было забито машинами, так что мы оказались где-то в середине своей траурной колонны. Сьюзен сидела рядом со мной в длинном черном платье и синтетической, взятой у кого-то, шляпке на голове. Джош, ее девятилетний сын, и Сью Вторая, ее трехлетняя дочь, причесанные и одетые подобающим образом, сидели на откидных сиденьях лицом к нам.

— Почему мы живем в этой скверной стране? — спросила Сьюзен, пристально глядя на дождь. Сью Вторая соскользнула со своего сиденья и прижалась к ноге матери.

— Мамочка, ты же любишь наш дом?

Сьюзен наклонилась, притянула дочь к себе, обняла, посадила на колени.

— Конечно, я люблю наш дом.

— А еще ты любишь соседей, — вступил в разговор Джош. — Кроме этих засранцев Фергюсонов.

Теперь он единственный мужчина в семье. Прямая осанка и храброе лицо. У него был нос Фила, но мальчик будет ростом выше отца.

— Не называй их так, Джош!

— Ты сама всегда о них так говоришь.

— Но не сегодня, — возразила Сьюзен.

Мы проехали в молчании несколько ярдов, но показалось, что на это ушло целых десять минут.

— Я не думала, что будет так много народу, — сказала Сьюзен, повернувшись к окну. — Не знала, что стольким людям он был дорог. Считала, что знаю всех его друзей, но, клянусь, половину людей, что приехали утром, в жизни не видела. Я рада, что ты здесь, Форрест. Знаю, мне надо к этому привыкнуть, но не хочу встречать их одна.

— Они же — и твои друзья, — возразил я, желая хоть как-то ее подбодрить.

Остановка.

Опять ползем.

Остановка.

В церковь набилось полно народу, а когда после окончания службы вышли наружу, то чуть не ослепли от мощных ламп, направленных нам в лица телевизионщиками.

Потребовалось несколько секунд, пока до нас дошло, что здесь за стенами церкви собралось двести, а то и триста человек; целый лес зонтиков и цветов, мокрых от дождя и блестевших в лучах прожекторов.

Похоронной процессии потребовалось не менее часа, чтобы преодолеть пять миль до кладбища. Но это и не важно! Никто никуда не спешил, земные дела подождут.

Кладбище располагалось на южном склоне холма. Похоронный оркестр ежился от холода под навесом из брезента, несколько сот человек терпеливо мокли под нескончаемым дождем. Когда гроб опустили, викарий вверил душу Фила Богу, а оркестр несколько раз сыграл величавую мелодию, почему-то напомнившую мне песенку: «Обезьяна обматывает хвостом флагшток». Я не слышал этой вещи уже лет двадцать, а сейчас слова этой маленькой глупой песенки вертелись в моей голове вместе с мелодией. «О, обезьянка мотает хвост на флагшток, на флагшток». Трубы и саксофоны, ударники и кларнеты пищали и громыхали, придавая проводам Фила шутовской оттенок. Происходящее больше походило на оживленную вечеринку. Но это был его выбор. Сьюзен сказала, что они обсуждали этот вопрос на случай преждевременной смерти одного из супругов, наставления Фила на этот счет были неординарными.

Мы бросили по комку земли на крышку гроба, постояли несколько секунд, наблюдая, как под дождем комки превращаются в жижу, как маленькие грязные ручейки стекают по лакированному дубу. Оркестр смолк, и мы вернулись к машине, с трудом переставляя ноги в высокой мокрой траве. К нам склонялись озабоченные лица, залитые дождем, и выражали соболезнование, твердя, как они сожалеют о случившемся, о том, какая это ужасная потеря.

Никто не знает, что говорить перед лицом смерти. Но даже если бы и знали, это звучало бы все равно фальшиво, это была бы только фраза, помогающая преодолеть неловкий и болезненный момент. Мы живы, а он — нет, и ничто из сказанного не изменит этого порядка вещей. Потому мы бормочем первое, что приходит на ум («Я так сожалею, Сью», «Он был чудесным парнем, Сьюзен. Чем мы можем тебе помочь?» «Через неделю на небесах ангелы преподнесут ему турболеты»), и отходим от могилы, зная, что эта земля с разинутой пастью ждет нашего возвращения. По пути к машине Сьюзен улыбалась и пожимала протянутые руки. Наконец нырнула в лимузин, радуясь, что обрела убежище. На обратном пути Джош резким движением вытер рукавом бороздку слез с щеки Сью Второй, и мы какое-то время молчали.

Неожиданно Сьюзен взяла мою руку и заговорила:

— Когда я впервые встретила Фила в заброшенном песчаном карьере, за нашей деревней, в Мидленде, это было — о, целых двадцать лет назад. Мы учились в одной школе, но он был на три класса старше меня, поэтому я знала, кто он, но фактически никогда не встречалась с ним. В тот день он соревновался с еще более старшими парнями, они заключили пари, кто быстрее съедет на велосипеде с крутого склона песчаной выработки. Только ему удалось доехать до подножия холма. Кажется, он выиграл что-то около фунта, а я пряталась еще какое-то время после того, как все ребята разошлись по домам, наблюдая за ним. И когда Фил стал откапывать доски, которые он заранее зарыл в песке, чтобы велосипед не увяз, я подумала: «Вот это да…» Он — ловкач, но он — победитель. Я хочу сказать, он всегда рисковал, Форрест. Но лишь тогда, когда знал, что игра стоит свеч.

Эта же мысль посетила и меня. В прессе говорилось, что это был несчастный случай, которого следовало ожидать. Что ангары в Монако настолько малы и переполнены зрителями, что даже нечего и думать о гонках «Формулы-1». Если бы такие ангары были на любой другой гоночной трассе мира, то проводить гонки там никогда бы не разрешили… Ангары Монако не соответствуют ни одному из требований ФИСА. Конечно, все это правда. Но Фила не толкали. И он не споткнулся. Я сам видел, как он сделал шаг назад, второй, затем третий прямо под колеса беренсоновского «бенеттона». Он поднял руки вверх, будто внезапно испугался меня, на его лице было выражение ужаса. В самый последний момент он стал переводить взгляд на машину, приближавшуюся к нему со скоростью около 125 миль в час, но было уже слишком поздно. А вплоть до этого момента он смотрел прямо сквозь меня на что-то еще. Сейчас я жалею, что не догадался оглянуться. Возможно, мне удалось бы понять, что могло напугать Фила. Одно я знаю точно — что-то было.

— Было ли что-нибудь, чего он боялся? — спросил я у Сью.

— Иногда мне кажется, что он боялся меня, — ответила она со слабой улыбкой, припоминая.

— Он боялся собак, — заметил Джош. — Вот почему мы не могли завести собаку. Папа говорил, что от них одни неприятности, но он их и боялся, ведь так?

— Только больших, Джош. — Сьюзен повернулась ко мне и принялась объяснять: — Когда он, будучи мальчишкой, гулял в какой-то усадьбе, за ним погнались эльзасские овчарки, одна из них укусила его за ногу. Фил любил рассказывать эту душещипательную историю, как его чуть не загрызли до смерти, но я всегда воспринимала ее скорее как выдумку. Никаких шрамов на нем не было.

Я стал перебирать в памяти толпу. Обычная мешанина из фотографов, механиков, позеров, кинозвезд и кинозвездочек, обалденная девица на роликовых коньках в сексуально возбуждающих штанишках, но, насколько я мог припомнить, никаких собак там не было. Их никогда не допускали на автодром. Если же все-таки собака там была и Фил так отреагировал на нее, то она оказалась бы на видео.

— Если и была собака, то невидимая, — сказал я, вспоминая, как Фил отступил назад с поднятыми руками. Перед глазами встала ужасная картина пережитой трагедии. Машины «Скорой помощи», напирающая толпа и Фил, лежащий на бетоне, изломанный и мягкий, как кучка нестираного белья, запачканного его собственной кровью. Конечно, мы прекратили участие в гонке. Нам предстояло выполнить необходимые формальности и преодолеть массу бюрократических преград, чтобы вывезти тело Фила из страны.

Первые два дня Сьюзен проявляла невероятную силу духа, постоянно слыша гудки и скрежет автомашин за окном ее номера в отеле. В воскресенье она не выдержала и рыдала до тех пор, пока доктор не дал ей успокоительного. Мой партнер Рассел Симпсон и его жена Джуди вместе с Сьюзен самолетом вернулись в Лондон. Мне же пришлось остаться для съемок. Я попытался отделаться от них, но это оказалось невозможным. Я был связан с «Шанталь» контрактом, и фирма подчеркнула, что в этом документе есть параграф о суровом наказании в том случае, если я не выполню свои обязательства. При моей неявке на съемки они прекратят спонсировать «Джойс». А это значило, что я выбываю из гонок, а Сьюзен теряет свои деньги, в которых она сейчас крайне нуждалась. Кроме того, мне напомнили, что реакция общественности будет ужасной.

В Монако моим цветком любви была симпатичная американская модель — девчонка-подросток из Калифорнии с чистыми синими глазами, которая представилась Майей и произносила слово «круто» почти так же часто, как слово «жутко». Я был совершенно разбит, и ее яркое, счастливое, сияющее дружелюбием лицо наполняло меня отчаянием. На съемках мы ощупывали друг друга в казино Монако, на яхте и обнимались на волнорезе. Может быть, это прозвучит странно, но я еще раз повторяю: пока мы с этой симпатичной, полной жизни девушкой играли в фальшивую страсть, время для меня тянулось бесконечно долго. В перерывах между сеансами я висел на телефоне, пытаясь найти судно для переправки тела Фила. Я вернулся к себе домой, в Лондон, за день до похорон, а на автоответчике меня уже ждало сообщение от Сьюзен — она просила приехать к ней как можно скорее, пожить у нее и помочь «выдержать эту тягомотину», как она выразилась.

Водитель лимузина высадил нас у подъездной дорожки, ведущей к дому «джойсов» и одновременно штаб-квартире команды «Формулы-1». Я взял на руки Сью Вторую, Сьюзен взяла за руку Джоша, мы пробежали сотню метров под дождем мимо машин, застрявших в пробке на тренировочной трассе команды «Джойс», и ворвались в парадную дверь. Мы тяжело дышали, с нас потоками лилась вода, но никто не обратил на это особого внимания. Вечеринка была в полном разгаре. Как и оркестр на кладбище, она была идеей Фила. Я хочу, чтобы поминки справлялись в ирландском духе, говорил он. Только вначале положите меня в землю, и потом пусть дым стоит коромыслом.

В «Формуле-1» все, начиная от журналистов и заканчивая гонщиками, рисковали и очень многим жертвовали, впрочем, большинство людей сочтут это нормальным для спорта явлением. Люди, так или иначе причастные к гонкам, движимы убеждением, что в любой момент они могут стать лучшими в мире. Поэтому оставляют дом, во многих случаях и семью, чтобы колесить по свету с марта по ноябрь. Вот почему коллектив «Формулы-1» так же сплочен, как цирковая труппа. Соберите их вместе под одной крышей, вложите им в руки бокалы — и через несколько минут можно будет затыкать уши от болтовни и смеха. Без сомнения, именно этого и желал Фил. Ему хотелось, чтобы его дом наполнился теплом и шутками друзей.

Первым нас приветствовал Алистер Бенкинс. Он был одет в конструкторский комбинезон, висевший на нем мешком, словно Алистер без примерки купил его на Харвей-Никольс и притащил домой в авоське. На плечах топорщились складки, рукава были слишком коротки, длинная шея Бенкинса, как палка, торчала из широкого ворота рубашки. Сьюзан мягко коснулась губами его щеки, он ответил тем же, а потом прижал ее к себе, так крепко, словно они на пару свалились с небес. Сьюзен взглянула на Алистера, провела ладонью по его щеке и отошла, чтобы увести детей в их комнату. Алистер проводил ее взглядом и потащил меня в сторону.

— Ты говорил с ней? Меня она игнорирует. Я схожу с ума. Сьюзен сказала тебе, что собирается делать с командой? — спросил он, вцепившись мне в плечо своей длинной рукой. — Как ты думаешь, не продаст она ее? Мы сейчас так близки к решающим переменам, а перенести разработанные технологии на другую машину… Это займет полгода. Меня это убьет.

— Ничего подобного, — ответил я, проникаясь симпатией к честнейшему малому. — Что бы ни случилось, с тобой все обойдется.

Сам я был без понятия о том, какие намерения у Сьюзен. Это волновало и меня и окружающих. Но никто не решался спросить, каковы ее планы, пока тело Фила не было предано земле. Ни один из нас не мог позволить себе оскорбить память друга, хотя всех очень беспокоило будущее команды. Алистер мне нравился. Он занимался аэродинамикой и конструированием гоночных машин, отличался сдержанностью и даже какой-то унылостью, как будто боролся со всей Вселенной. У него была собственная компания, по особому контракту занятая работой только на Фила. А это означало, что Бенкинс всегда был где-то поблизости. Как бы то ни было, я был доволен его обществом.

В соседней комнате кто-то постучал ложкой по бокалу. Наступило время поминальных речей. Мы собрались в главной зале дома с высокими кафедральными потолками и продолговатыми стрельчатыми окнами, выходящими на поля. В ближнем углу я узнал коренастую фигуру Джереми Бэкингема, менеджера по маркетингу транснациональной инвестиционной группы «Эмрон», являвшейся нашим основным спонсором; одетый в темный костюм, он выглядел очень торжественно.

Рядом с ним возвышался худощавый Сэм Нотон — председатель совета директоров и главный исполнительный директор «Эмрон». Я видел фотографии Сэма в деловых журналах, которые лежали на моем столе. Они пестрели предложениями приобрести пластиковые кредитные карточки. Время от времени его имя появлялось в колонках сплетен вместе с именем очередной красавицы, предпочитающей в одежде глубокое декольте, а в поведении — высокие амбиции. Его продолговатое, мягких очертаний лицо со слишком длинными, по общепринятому мнению, волосами появилось на обложке «Форчун» примерно год назад. Я не смогу подробно воспроизвести статью, помещенную рядом с фото, — в ней обсуждался политический вопрос, который так любят деловые журналы. А именно: удержится ли на своем посту должностное лицо и сохранит ли оно свою империю. Тем не менее я запомнил довольно прозрачный намек, содержащийся в ней. Речь шла о том, что строительные фирмы и оружейные заводы «Эмрон» осуществляют свои операции на Ближнем Востоке под прикрытием ЦРУ.

На первый взгляд, «Эмрон» выглядела вполне респектабельно. «Эмрон» — это крупная независимая международная инвестиционная организация. Но благовидный общественный фасад прикрывал целое скопище холдинговых компаний, отделений, филиалов, разрозненных автономных финансовых директоратов, внутренних торговых агентов, подставных корпораций, основанных безымянными членами Правления, и закулисных сделок, заключенных корпоративными структурами. Эти многочисленные фирмы подвергались лишь частичным ревизорским проверкам. В общем, типичные уловки, к которым прибегают современные корпорации для уклонения от уплаты налогов.

До настоящего момента мне не представлялось возможности воочию лицезреть Нотона. Этот мужчина, покрытый загаром, которым богатые бизнесмены не прочь похвастать зимой, одарил меня едва заметным кивком, приличествующим ситуации. Этим жестом он дал мне понять, что узнал меня, но кивок Нотона был слишком малозаметен, потому что я работал на него.

Другие сведения о нем из деловой прессы были еще туманнее. Самые последние слухи гласили, что «Эмрон» слишком разрослась и в связи с этим испытывает определенные трудности. Как сообщал «Форбс», организация «Эмрон» из поколения «молодых пиратов», которые наживаются на опасностях и носятся на бешеной скорости по мелководью. «Барронс» придумал другое определение — «вампир-капиталист» из исчезающей породы скороспелых финансовых титанов 1980-х годов — и отнес Нотона к этому поколению. Сэм разбогател в восьмидесятых, скупая крупные компании и распродавая их по частям. Когда этот бум затих, Нотон оказался владельцем кучи фирм-банкротов без каких-либо доходов, да и еще и в долгах за дюжину из них.

Поверх голов собравшихся в зале людей мы увидели Сьюзен. Она стояла у противоположной стены. Ее волосы свободно падали на плечи, а спина была неестественно прямой. Вдова Фила подняла вверх руки, прося тишины. Стоящий рядом со мной журналист вынул из кармана куртки блокнот.

— Я хотела поблагодарить всех вас, — произнесла она, делая невероятные усилия, чтобы голос не срывался, — за то, что вы были так дружны с Филом. Пользуюсь тем, что вы сейчас все здесь, а мне так много нужно сказать вам. Вот я и подумала: лучше сделать это теперь, хотя, возможно, буду выглядеть полной идиоткой. Надеюсь, мне это простят собравшиеся. Я боюсь, что совершу еще большую глупость — зальюсь слезами, например. — Сьюзен перевела дух, закусила губу и мимолетно улыбнулась всем присутствующим. — А потом продолжала: — Фил двадцать один год был частью моей жизни. Я любила его и всегда буду любить. Вот почему я так рада, что вы здесь сегодня. Фил погиб, занимаясь любимым делом, и думаю, нам следует помнить об этом. Он прожил яркую жизнь. И я также — рядом с ним. Мне все еще кажется немыслимым, что его нет с нами. И я не уверена, что когда-нибудь смирюсь с этим. Но, как вам известно, в «Формуле-1» не ждут удобного момента. Решения, которые мог бы принять Фил, должны приниматься, и кое-что я уже сделала. Думаю, вам необходимо знать это, чтобы не возникло никаких недоразумений. Итак, — сказала она, еще раз глубоко вздохнув, как ныряльщик, бросающийся вниз со скалы, — конечно, команда «Джойс» будет существовать. Никто, и я менее всего, не может недооценить того, что Фил дал команде: энергию, направление развития, стимулы, веселый задор — все это лишь часть списка, который можно было бы продолжить. Я в самом деле не знаю, как можно найти замену хоть части того, что Фил дал команде. Кроме того, у нас есть обязательство перед спонсорами, которое выходит за рамки контракта. Я оглядываю комнату и вижу лица людей из «Тексон и Гудъир», «Мальборо», «Эмрон инвестментс», «Лаунстон спортвэа», «Нейшнл бэнк катар», «Ходзуки индастриз», «Ристон хоум тулз» и «Фелпс секьюрити». Они были нашими друзьями, поддерживали нас, и теперь мы не можем подвести их. Думаю, у нас еще большие обязательства перед Филом. Он бы ужасно огорчился, и я тоже, если б мы их не выполнили. Мне трудно представить, каким пустынным станет этот дом, если вы все уйдете, и, думаю, я бы просто не смогла в нем жить, если бы не мои дети и не команда. Кое-кто из вас предложил отказаться от участия в следующей воскресной гонке в Канаде. Нам необходимо перегруппироваться. Вероятно, вы знаете, что мы добились некоторых технических достижений по машине, над которой работали здесь, в гараже. Нам надо почтить память Фила, — сказала она, закрыв глаза, — нам надо очнуться и понять, как много мы утратили и как много надо восстановить. Поэтому, может быть, команда «Джойс» пропустит следующий канадский «Гран-при». Полагаю, в этих обстоятельствах и вы и ФИСА все поймете правильно. Я отвечаю за деловую сторону жизни команды. И мне приходится принимать трудные решения. Я делала это раньше — буду делать и впредь. Я мысленно спрашиваю Фила. И сейчас, когда я думаю, что бы сделал Фил, будь он жив, ответ однозначен: конечно, мы будем участвовать в гонках. Среди присутствующих есть наши друзья из других команд, и я хочу их заверить: мы обойдем вас на трассе.

Послышались смех и аплодисменты, и Сьюзен, приподнявшись на цыпочки, повысила голос, чтоб ее было слышно:

— А пока спасибо вам, что пришли почтить память замечательного человека, которого я люблю. За самого дорогого мне человека.

Сьюзен взяла со стола стоящий перед ней бокал шампанского, приглашая присутствующих поддержать тост, и подняла его вверх. Не зная ее, трудно было б догадаться, какие огромные усилия потребовались, чтоб удержаться от рыданий. Можно было подумать, что она улыбается.

Когда позже, на кухне, Сьюзен подошла ко мне, на ее щеках все еще виднелись две бороздки от слез, тушь была размазана, но голос звучал ровно.

— Форрест, — сказала она, взяв меня за руку и с силой сжимая ее, — у тебя хватило бы сил ненадолго задержаться, когда все разойдутся? Я должна тебе кое-что сказать.

Несколько часов спустя, когда гости ушли, а обслуживающий персонал сновал туда-сюда, загружая бокалы и подносы в пикап, мы с Сьюзен сидели на диване в гостиной. Дождь лил не переставая, и капли, проложив однажды на оконном стекле извилистую дорожку, без устали сбегали по ней вниз. Однако снаружи было еще достаточно светло, чтоб разглядеть за домом контур холма, на вершине которого рос одинокий дуб, протягивая к небу свои ветви.

Сьюзен сбросила с ног туфли и прилегла, положив голову на диванную подушку. Я снова поразился, насколько она казалась мягкой и невинной сейчас, почти как ребенок, с пухлыми щеками и ямочками на них. Но и какой жесткой она могла быть.

— Завтра, — поговорила Сьюзен, — я буду орать, как дитя. Но прежде я должна сделать одну вещь. Одна я с этим не справлюсь.

— Не вижу смысла, почему именно ты должна заниматься этим, — возразил я. — Джим Бартон, помощник Фила, мог бы взять на себя команду, хотя бы на какое-то время.

— Джим никогда в жизни не принимал решений. Он — отличный номер два, этб очень редкое качество, и его надо ценить, но Джим не может быть лидером команды.

— Хорошо, а как насчет Тони Фарнхэма? Он вел и «даллару», и «марч», и он знает это дело изнутри.

— Он умеет заканчивать трассу. Послушай, Форрест, мне бы не хотелось показаться невежливой, Тони — отличный парень. Но я точно знаю, кого я хочу поставить менеджером. Я хочу, чтобы команду взял ты.

Я подозревал, что Сьюзен может попросить об этом именно меня, но я не хотел этого. Да попроси любого гонщика, целиком посвятившего себя этой работе. Хотя бы Джека Бребхэма, который на днях выиграл чемпионат мира со своей собственной командой. Его соперниками были не только команды размерами с небольшие корпорации, но и их спонсоры, и телевидение. Или спроси Эмерсона Фиттипальди, который был чемпионом мира, как можно надорвать сердце и потерять все деньги, работая со своей командой. Нет, я не хочу брать на себя команду, я хочу остаться гонщиком. И я сказал:

— Я пробовал руководить командой, но у меня не получилось. И я не хочу лезть в ботинки Фила.

— Ты пробовал в «Формуле-1» с разношерстной командой. А эта — на подъеме и в движении. Кроме того, ты не будешь один на один с проблемами. Я оставляю за собой право владения командой, но дам распоряжение моим адвокатам подготовить проект контракта, по которому ты получишь дополнительные акции к текущему договору и существенную прибавку к доходу. Конечно, тебе придется потрудиться, но я знаю, что работать ты умеешь. Не хочу, чтоб пришел кто-нибудь посторонний и наложил свою лапу на нашу команду. Мне нужен человек, которого я знаю и которому доверяю. Я хочу, чтобы этим занялся ты.

— Сьюзен, я люблю тебя и люблю эту команду. Но я — гонщик!

— А я и не прошу себя бросать гонки. Мне просто необходим человек, который сможет отгонять драконов. Придать команде верное направление. Я всегда занималась финансовой стороной дела, а Фил вел гонки. И ты мог бы делать то же самое. Может быть, возьмешься? Как друг Фила? — спросила она, второй раз за день взяв меня за руку. — Я дам тебе гарантии, в письменном виде, что ты будешь управлять командой в течение года или что я буду платить тебе дополнительные суммы к тому, что ты получаешь сейчас. Так что тебе не придется стараться понравиться мне или кому-либо еще. У тебя будет полная свобода действий. — Она отпустила мою руку и посмотрела на меня. По ее лицу струились слезы. — Форрест, ну пожалуйста! Ты сделаешь это для меня?

Глава 4

— Я хочу чувствовать твой большой, толстый и теплый джимми во мне, — прошептала она. — Я хочу сосать…

— Кто это? — спросил я. — Что за Джимми?

— Меня зовут Ванда. Ванда Хамф.

— Послушай, Ванда, прошу прощения, что прерываю тебя, но у меня герпес, СПИД и есть дружок.

— Тогда не могли бы мы просто так поболтать?

С тех пор как «Вог» напечатал статью обо мне, я вынужден каждый день отвечать на два-три таких дурацких звонка. Не имею понятия, где они раздобыли мой номер телефона, но эти женщины не из стеснительных. Одной хотелось узнать, «люблю ли заниматься этим в собачьем стиле».

— Естественно, да, — ответил я. — Как ротвейлеры, фокстерьеры…

Кто их знает… Любая из них могла оказаться джентльменом в женском халате. Или леди с ледорубом. Или, что более вероятно, серьезно помешанной, одинокой и эмоционально неполноценной. Все они названивали мне из-за этой проклятой статьи, и я ничего не мог с этим поделать, пока «Бритиш телеком» не поменяет мне номер телефона.

Статья в «Вог» называлась «Летние гонки». Фотографии в июньском номере занимали шесть страниц, начиная со сто сорок седьмой. Там были все: Мэгги, Лаля, Мария Тереза, Майя и Клаудиа из серии «Сан-Марино», где она валялась на пляже вместе с «мужественным автогонщиком Форрестом Эверсом», прижималась к нему, целовала его, ощупывала его зад. Предположительно в статье шла речь об одежде (или отсутствии иной), но почти на каждой странице было упоминание о том, что весь мой «гардероб» забрызган каплями нового неотразимого средства «Формула-1» фирмы «Шанталь». В статье было множество связанных воедино деталей, как это свойственно журналу «Вог»: модельеры, магазины и цены на одежду, снимки флакончика «Формулы-1» на столике или скрытого в складках одежды, данные крупным планом. Глядя на эти снимки, я вспоминал, как чесалась моя потная спина, как лампы слепили глаза, а пятнадцать человек толкали, тянули, переодевали и понукали: «Поднимите колено совсем чуть-чуть, а теперь опустите другое, так держите, а вы не могли сделать еще раз такой задумчивый отрешенный взгляд, Форрест? Пожалуйста, больше страсти, Майя! Минуточку, Форрест слишком вспотел. Мартин, прошу, ради меня, оботри Форреста! Нет, нет, только животик, Мартин, потная грудь хорошо смотрится. Форрест, вы опять щуритесь».

И все же должен признаться, что снимки возбуждали. Мне казалось, что полуголый натурщик на них не слишком походил на меня, но клюнувшие на крючок незнакомые женщины звонили мне по ночам и рано утром.

Я уже опаздывал. Мне надо было встретиться с Джереми Бэкингемом в офисе «Эмрон инвестментс» на завтраке в 8.30 на Беркли-сквер. Завтрак, на жаргоне нынешнего делового мира, означает чашку остывшего растворимого кофе у кого-то в офисе и к нему куча «сочных» проблем на серебряном блюдечке. А на улице уже тарахтит заказанное такси.

В подземном гараже у меня стояло четыре машины. Ни за одну из них я не платил из своего кармана. Боссы автомобилестроения раздают водителям «Формулы-1» новые машины, как конфетки. Они полагают, что если публика увидит, что герой-автогонщик сидит за рулем «флогмобиля», то все тут же бросятся раскупать «флогмобили». Возможно, так оно и было, потому что мне продолжали звонить из Германии, Франции, Италии и Средней Англии, интересуясь, не хотел бы я получить еще один автомобильчик, хотя самое лучшее, что я мог сделать в этой забитой клоаке — Лондоне, — это держать их в гараже.

В последний раз, когда я выезжал из дому на Холленд-парк, направляясь в центр Вест-Энда, какая-то девчонка с пломбами в зубах узнала мой «астон-мартин» и оставила на ветровом стекле три отметки розовой губной помады. Признаюсь, красивый и приятный жест, особенно в обстановке недоверия и страха, которая царит в большинстве наших городов. И все же сознание того, что подобные девицы могут возникнуть на дороге в любой момент, заставляло меня быть осторожным, и, когда это было возможно, я предпочитал такси. Кроме того, в нем можно и поразмышлять, расслабившись на заднем сиденье.

Пока мы плелись по Найтсбридж, направляясь к автомобильной пробке на Гайд-Парк-Корнер, моя дисциплинированная мысль уже перелистала страницу за страницей весь список вопросов к встрече с «Эмрон инвестментс», пролетела мимо сорока семи пунктов, которые с безусловной необходимостью должны быть выполнены этим утром для команды «Джойс», и благополучно спустилась между надушенных грудей Клаудии — итальянской актрисы, которую «Шанталь» выбрала в качестве моей главной леди на этапе «Гран-при» в Сан-Марино. Я до сих пор помню запах ее духов.

Для первой съемки, проходившей в отеле в Болонье, Клаудиа надела черную комбинацию, а я был в брюках, без рубашки и босиком. Позади нас стояла неприбранная постель, и я пришел на съемки, полагая, что теперь-то я уже профессионал в этом деле и знаю, что мне положено делать и как. Мне она показалась весьма симпатичной, эта смуглая полногрудая итальянка.

Нас поставили напротив кровати, при этом Клаудиа обвила меня руками, а я смотрел вдаль, словно наблюдал за какой-то чайкой, чтобы изобразить то, что потребовал от меня фотограф. «Если не трудно, дайте нам этот глубоко задумчивый взгляд, Форрест. Думайте о дожде в Испании». И пока они проверяли свои экспонометры и приводили простыни в беспорядок, я вдруг почувствовал, что ее рука скользнула вверх по моей спине, а ее тело, теплое и мягкое, прижалось к моему. Рука ее добралась до моей шеи и склонила ее к себе, а упругие бедра и мягкая, теплая — прошу прощения за то, что буду повторяться, но я еще не успел толком разглядеть ее и все мои ощущения были расплывчатыми — и ее мягкая и теплая ложбинка между ними прижались к моей ноге. Я опустил взгляд и встретился с самыми обворожительными карими глазами, какие только видел в своей жизни и, успев ничего подумать, утонул в них.

Клаудиа смотрела на меня взором, полным страсти, вожделения, обожания и любви, и, когда я очнулся, мы целовались, а фотограф сходил с ума, прыгая вокруг нас и делая снимки своим «Хассельбладом».

Потом он воскликнул: «Отлично, стоп! Мне надо перезарядить кассету. Давайте-ка на минуту прервемся».

И Клаудиа сомкнула губы и отошла в другой конец комнаты, переговариваясь со своим парикмахером. А я для нее перестал существовать.

Нас снимали на полу, сидящими на кровати, лежащими рядом и друг на друге — вот она на мне, потом я на ней — и каждый раз было одно и то же. Эта немыслимо красивая чувственная женщина разжигала во мне невероятную страсть, и по ее глазам я видел, что она тоже без ума от меня. Она была полна такой любви ко мне, мне оставалось только отплатить ей тем же. Восхитительная, умопомрачительная женщина! А когда фотограф объявлял перерыв, я оставался вновь с раскрытым ртом и стоящим членом. Испытав во второй раз в течение тридцати секунд жгучее разочарование, я понял, что она — просто актриса и выполняет свою работу исключительно хорошо, и мне надо делать то же самое. Правда, Клаудии на то, чтобы выйти из образа, требовалось куда меньше времени, чем мне. Все, на что меня хватало, это лишь не ринуться за ней, когда она вставала с постели.

Автобусы, походившие на красных слонов, выстроились в шесть рядов, заблокировав Гайд-Парк-Корнер. Уже 8.15 утра. Если бы я захотел, то вполне мог отправиться пешком. Я глянул в окно на стоящие впереди пять рядов машин. Выхлопные газы клубились в воздухе. Я вспомнил ошарашенное, испуганное лицо Фила, отступающего от меня под колеса надвигающегося автомобиля. Кроссовки слетают с его ног и опускаются на дорожку пустые и одинокие, словно ожидая хозяина.

Я пытался объяснить полицейским в Монако, что его что-то напугало и заставило шагнуть назад. И они заинтересовались этим, но я ничего не мог добавить к сказанному.

Аварию на месте видело несколько сот человек и еще несколько миллионов по телевидению, и никто не заметил ничего такого, что бы могло его испугать. И даже если бы он был чем-то напуган, мне было неизвестно, что же это такое. Трагедию отнесли к разряду «несчастных случаев», да так и оставили в этом виде. Вполне возможно, у Фила были недруги. Невозможно вести бизнес в двадцать пять миллионов долларов в таком высококонкурентном предприятии, как «Формула-1», и не наступить кому-нибудь на мозоль. Но я не мог припомнить ни единой души из тех, кто знал его, но не любил. Так же и Сьюзен.

Я попросил водителя высадить меня в глубине Беркли-сквер — великолепной миниатюры великолепного парка. Эти огромные деревья здесь были посажены еще в 1790 году, когда самой западной границей Америки был Коннектикут. Они вымахали на большую высоту, образовав зеленый полог из листьев над овальным островком, окруженным движущимися автомашинами. Деревья были столь высокими и старыми, что когда бродишь между ними и думаешь о том времени, когда их сажали, то исчезает повседневная суета и рокот транспорта. Лужайка ласкала глаз зеленью, а лучи проникали сверху золотистыми столбиками, и все равно на этом островке спокойствия меня не покидало искаженное ужасом лицо Фила. Что же мне делать с его командой? Для начала — заручиться поддержкой его главного спонсора.

Лондонский офис «Эмрон» представлял собой пятиэтажное здание на восточной стороне Беркли-сквер, украшенное красным деревом и орехом, спиральными мраморными лестницами и хрустальными канделябрами, которые воплощали фантазию американского миллиардера, ставшего хозяином городского дома прежнего лондонского джентльмена.

— Форрест Эверс к мистеру Бэкингему, — представился я администратору. Она посмотрела на меня, как будто ожидала, что я доставил посылку. Возможно, мне следовало надеть костюм. Когда-нибудь я его все же куплю. Такой темно-синий в полоску.

Не соблаговолю ли я присесть? В данный момент мистер Бэкингем «ангажирован».

Я перелистал журналы по финансам. «Не рассчитывайте, что „Дженерал моторе“ оправится от потрясения». «Подскачет ли вновь цена на золото?» И тут какая-то женщина в черно-белом клетчатом костюме с очень широкой юбкой повела меня вверх по мраморным ступенькам через «библиотеку», уставленную до потолка книгами в кожаных переплетах, и через небольшую дверь в панельной стене, в кабинет Бэкингема.

Впечатление было такое, будто меня ввели в комнату для прислуги. Если бы из окна не виднелась Беркли-сквер, можно было подумать, что я оказался в кабинете менеджера средней руки. Обычные, выкрашенные в зеленый цвет стены, на них вывешены календари и графики, заурядный серый ковер на полу, просторный деревянный стол с тремя мониторами компьютеров, три кресла и. диван. Прижав телефон к уху, не сводя взора с монитора, Бэкингем знаком показал мне на кресло.

Женщина с овальным лицом и очень длинными ногами поинтересовалась, не желаю ли я сливок к кофе.

Я ответил, что черный кофе меня бы вполне устроил.

Подавая фарфоровую чашку на блюдце, она низко наклонилась ко мне, повернувшись спиной к Бэкингему, и фыркнула. Выпрямившись, она так посмотрела на меня, будто я был ящиком для деловых бумаг.

— Это действует на сексуально одаренных людей, — отреагировал я. Может, правда, а может быть и нет. Я никогда не пользовался этим средством и не был большой шишкой. Но меня никогда и не обнюхивали, как собаку.

Бэкингем положил трубку.

— Спасибо, что пришли, Эверс. У меня есть кое-какие опасения, которыми я хотел бы поделиться с вами.

— Времена настали нелегкие, — вставил я. Бэкингему было двадцать шесть, но выглядел он на все сорок пять. Акцент выдавал в нем британскую закрытую школу со степенью выпускника американского колледжа по бизнесу. Часы, проведенные в кресле за столом допоздна, сделали его лицо одутловатым и добавили мешки под глазами. И еще лицо было в прыщах. Несчастный парень.

— Сегодня утром у меня множество вопросов, Эверс, и я не хочу их откладывать. Вероятно, вы знаете, что я занимаюсь финансами. Я изучаю рынок с позиций прибыли и потерь. И я анализирую наше участие в «Джойсе» и должен вас спросить, какого черта мы там делаем? При чем тут автогонки? Зачем связываться с подобной командой, которая не входит даже в шестерку лучших? Только включите ТВ, и я вам покажу еще десяток видов спорта, которые производят большее впечатление на зрителя, чем автогонки. Например, кегли, ведь тут шары постоянно ударяются друг о друга. А вы, парни, даже больше не обгоняете один другого. Мы несем ответственность перед нашими инвесторами, мы пересматриваем весь наш бюджет, и я не могу понять, какого черта вы делаете с нашим рыночным тестом?

— Я не смогу отличить рыночное тесто от обычного, — сказал я, — хотя этого не следовало делать. — У них под контролем половина нашего бюджета. «Будь вежливым, Форрест, по отношению к руке, которая тебя кормит. Помни, что эти молодые выскочки вначале тебя треснут, а потом будут пожимать руки. Постарайся»! Очень жаль, что Сьюзен нет здесь, — добавил я. — Это скорее ее епархия. Она еще не пришла в себя.

— Она — симпатичная женщина, и у нее очень хорошие деловые качества. Об этом не переживайте! Я вам просто говорю то, что думаю. Я не руковожу этой компанией. Это личное дело Нотона, поэтому, нравится мне или нет, я должен сделать все, что смогу. Так какие у вас планы?

Планы… Какие у меня были планы? Я сказал:

— Единственный смысл в гонке — выигрыш. И если не можешь этого добиться, единственный смысл гонки — готовиться к этому. И именно сейчас…

— Нет, нет, нет, — оборвал он меня, замахав руками. — Мне нужны маркетинговые планы. Мне абсолютно безразлично, как вы работаете с командой. Я ищу пути для выхода продукции «Эмрон» на рынок. Ладно, вы еще новичок, Эверс. Может, еще не было времени поднатаскаться. «Эмрон» — крупная международная корпорированная инвестиционная группа, владеющая собственностью в ряде больших компаний. У нас серьезные вложения в такие строительные компании, как «Чартер корпорейшн», которая сейчас восстанавливает половину Кувейта, мы владеем «Фелпс секьюрити», крупнейшим в мире залоговым агентством, вместе с рядом заграничных банков и холдинговых компаний, и если вы внимательно читаете прессу по финансам, то знаете, что в данный момент на этом можно и прогореть. Поэтому мы пересматриваем нашу финансовую стратегию в пользу высоких технологий. Понятно? Это официальная линия, и это главная и единственная причина, почему мы вкладываем двенадцать миллионов долларов в год в команду «Джойс». Чего мы хотим, так это заявить во всем мире о своем участии и в этой сфере, как это сделал «ТАГ», когда стал спонсировать «Мак-Ларен». Это понятно? Потому что, это сугубо между нами, Эверс, если интерес к вам упадет, нам придется урезать ваш бюджет. — Я кивнул со всей серьезностью, подобающей случаю. — Поэтому я хочу знать, что вы намереваетесь делать для нас. Мне бы следовало поговорить об этом с Филом. Он организовал для нас некоторые очень заманчивые связи. Например, с «Софт эйр». Нотон как раз особенно заинтересован в развитии этих связей. Как дела у этого помешанного на аэродинамике, который работает у вас… Алистер, или как его там, Бенсон, что ли?

— Бенкинс, — поправил я. — А почему вам бы просто не пригласить его?

— Правильно. Так и надо было сделать. Но вот Фил нашел способ свести нас вместе. Так же, как и посодействовал нашему сближению с «Сумото бэнк» для гонок «Гран-при» в Японии. Это было здорово! В любом случае «Софт эйр» заявляет, что им пока не надо инвестиций, и я думаю, они немного напуганы нашим размахом. Мы не собираемся идти туда, где нас не ждут, но мы хотим знать, какие настроения у наших партнеров инвесторов по команде «Джойс». Мы за перекрестное опыление и возможность совместного участия в рыночных экспериментах. Можно сказать, что-то вроде корпоративного симбиоза. Мистер Нотон находит эти отношения весьма полезными. Извините, ваш кофе не остыл? Сильвия, принесите мистеру Эверсу еще одну чашку, — крикнул он в пространство. Он наклонился ко мне поближе: — Как мужчина мужчине, — и, понизив голос, добавил: — Она — сущая тигрица в части секса.

Глава 5

Подписавшись на роль менеджера команды «Формулы-1», тут же обнаружишь за собой хвост из конструкторов, физиков, механиков, бухгалтеров, бизнесменов, гонщиков, рекламных агентов, журналистов, спонсоров, дилеров и даже дам, разносящих напитки. Длина хвоста может меняться, но в тот миг, как ты вошел в любое служебное помещение, от тебя уже не отстанут, с нетерпением требуя решения по каждому вопросу и по каждой мелочи. И будь у тебя даже семь пядей во лбу, то все равно твои шансы на принятие верного решения о том, скажем, сколько дополнительно литров «легкой воды», заменяющей охлаждающую жидкость, надо брать в Мексику, весьма невелики. Но они все равно ждут от тебя решения, потому что знают, что ты оторвешь им головы, если они к тебе не обратятся. Как я понял, умение отшивать посетителей — серьезная наука.

Сейчас настал черед Алистера, и он топтался передо мной, дергая на себе гавайскую рубаху, ту красную, с рисунком, где были изображены зеленые и золотистые пальмы на фоне синего моря, кишащего оскалившимися пурпурными акулами. Он походил со своей длинной шеей на истощенного серфингиста. Его усы, как у моржа, уныло обвисли, пока он излагал мне свои шестнадцать неотразимых доводов. Интересно, подумал я, где такой тощий человек, как Алистер, прячет свой резонатор, если кажется, что его голос исходит откуда-то из подземелья? Я не прислушивался к нему особо внимательно, так как знал, что он хочет сказать, и мне вообще не хотелось слушать подобные вещи. Фразы вроде «векторные промежутки» или «многозначная логическая девятка» возникали в море его слов, как мрачные неизвестные острова. Не то чтобы Алистера трудно было понять. Ему просто нужны были деньги. Он хотел дополнительную сумму на оплату машинного времени на компьютере «Грэй», а у меня этих денег не было. Без разницы, прав он или нет, команда «Джойс» была без средств. Мы оказались в стесненных обстоятельствах. Постоянно отмечены красным в бухгалтерских ведомостях.

Как я усвоил, наиболее распространенное слово, которым пользуются менеджеры команд с небольшим бюджетом, — слово «нет». Я находился сейчас в мастерской вместе с механиками и техниками, которые готовили машины к отправке. Пол был выкрашен в ослепительно белый цвет и так блестел, что можно было разглядеть на нем синие и зеленые отражения трех машин нашей команды, как на фотоснимке «техниколор». Машины были установлены на узкой платформе из легированной стали — ни дать ни взять колесница Бен Гура. Этакий археологический курьез для будущих исследователей.

— Хорошо, если тебе неинтересно меня слушать, — воскликнул Алистер, зная, что мое внимание он уже утратил, — тогда посмотри сюда. Мне вовсе не хотелось первым сообщать тебе такое, но деваться некуда. И тебе необходимо знать, какие гадости ожидают тебя впереди.

Он подал мне номер «Эклипс» — газеты, которая чередует сплетни о королевской семье с «клубничкой» и убийствами. Нам оставалось всего часов шесть, чтобы подготовить три машины (две для гонок и одна запасная), инструменты, запасные части, компьютеры и радиооборудование — более пяти тонн имущества гоночной команды — к перевозке и погрузке на транспортеры до Хитроу, разгрузке там и погрузке на два грузовых лайнера, вылетающие в Монреаль, и декларацию на 32543 предмета на 347 страницах. Каждую мелочь проверить и перепроверить.

Я замотался с работой и уже неделю не читал газет, поэтому предположил, что «Эклипс» просто выдернула некоторые сомнительные кадры из съемок для «Шанталь». Газета была сложена пополам на пятой странице. Быстрый взгляд на нечеткие фигуры на снимке — и я понял, что здесь большая грязь, чем я предполагал. Я ощутил, как вокруг стало тихо: лица присутствующих обратились ко мне.

— Я и не собирался показывать, — сказал Алистер. — Но потом мне в голову пришла мысль, что все же тебе лучше увидеть это до нашего отъезда, иначе этот топор так и будет висеть над тобой.

Расплывчатое лицо на снимке определенно было моим. Должно быть, фотографировали не менее чем с полумили.

И я вспомнил то утро. Мы сидели в конторе — переделанная столовая с высокими потолками на дубовых балках. В одном углу комнаты Карен, наш бизнес-менеджер, занимала исцарапанный сосновый стол с принтером и ксероксом. Наши два секретаря — Джилли и Чарльз — сидел за столами у стены. Стол Сьюзен стоял перед окном, выходящим на фермерские поля, а я сидел за расшатанным столом, ранее принадлежавшим Филу.

Сьюзен разговаривала по телефону с «Лаунстон спотсвэа», объясняя секретарю исполнительного директора, что места располагаются напротив ангаров. «Не в ангарах, — терпеливо объясняла она в трубку, — напротив ангаров — это хорошие места». Последовала пауза, и Сьюзен посмотрела на меня, подняв брови, и изобразила улыбку в голосе, говоря, что она знает значение слова «ангары» и если друзья сына исполнительного директора желают другие места, она, возможно, сумеет это устроить, но ангары в автогонках — это места, где машинам меняют покрышки и делают мелкий ремонт, а их места будут находиться напротив линии «старт-финиш». «Там, где начинаются гонки», — добавила она.

Я просматривал счета Фила на экране компьютера. Как Сьюзен заявила, она занималась бизнесом, а Фил — гонками, но не все было так просто. Повсюду фигурировали огромные суммы на различных счетах. Если верить словам Сьюзен, мы тратили больше, чем получали. Но если учесть два субсчета Фила, один из которых предназначался для незапланированных побочных доходов, а другой — для «менеджмента», то казалось, что денег полным-полно. «Казалось» — это самое подходящее слово, потому что деньги на счетах Фила были переведены в какие-то коды, смысла которых я не понимал. Другими словами, команда работала себе в убыток, а кто-то неизвестный получал от этого доходы. Я проверил поступления по отчету менеджмента и обнаружил, что некоторые гонщики, причем двое в «Формуле-1», платили Филу по несколько тысяч фунтов в месяц. Один из гонщиков был моим товарищем по команде — это Рассел Симпсон. Есть о чем порасспросить Рассела. Если, как это утверждает счет, Фил платил Расселу за вождение, то почему Рассел отстегивал назад Филу треть своего заработка? И куда шли деньги, после того как попадали к Филу? В его карман, на какой-нибудь секретный счет в Швейцарии?

Я вернулся к зарплате Расселла. Она у него, как у гонщика, в первый год выступления в «Формуле-1» за команду «Джойс» составила 750 тысяч фунтов в год. Вроде бы справедливо для одаренного парня в начале его взлета. Но вот чеки, свидетельствующие о том, что с Рассела Симпсона удерживалось по 35 тысяч фунтов в месяц. Плата шла в «Фил Джойс энтерпрайз». Фил вел бухгалтерские записи с какой-то чертовской изобретательностью, удерживая компанию на плаву тогда, когда она могла пойти ко дну. Но почему так много денег удерживалось с Рассела? Кто непосредственно платил Филу? У Рассела были свои спонсоры: табачная компания, один иностранный банк, японская компания электроники и некий консорциум, занимающийся недвижимостью и имеющий виллы в Португалии и Бразилии. Это по крайней мере удваивало доходы Рассела. И у Фила было несколько посторонних источников дохода. Один из них — личное руководство.

Я взял на заметку спросить у Рассела о заработках Фила за менеджмент, когда в офис вбежала Сью Вторая со слезами на глазах. Она не произнесла ни звука, просто подбежала к ноге матери и прижалась к ней. Сьюзен шлепнула дочь по мягкому месту и сказала в трубку: «Я перезвоню попозже», — затем положила трубку и обратилась к дочери: «Давай-ка, принцесса, идем в туалет», — и, подхватив ее на руки, вышла.

Со времени похорон Фила у Сью Второй наблюдалось недержание мочи. И девочка молча переживала свою беду, поскольку была уже достаточной большой, чтобы стыдиться этого. Спустя несколько минут я услышал, как Сьюзен крикнула сверху: «Вернись!» Послышался топот бегущей трехлетней девочки, и Сью Вторая, совершенно голая, но с улыбкой ворвалась в кабинет и ринулась прямиком ко мне. Я подхватил ее и держал на руках, когда Сьюзен спустилась по лестнице. «Ты не возражаешь, — спросила она, — если она у тебя побудет несколько минут».

«Я погуляю со Сью, а отчеты просмотрю в любое другое время», — ответил я и, держа девочку на руках, вышел наружу, посмотреть, что творится в саду в этот солнечный день. И вот в этот самый момент, должно быть, и был сделан этот снимок. Заголовок гласил: «Новая обнаженная Эверса».

«Постельный попрыгунчик, он же гонщик „Формулы-1“ Форрест Эверс, известный тем, что за пределами трассы разъезжает быстрее, чем на ней, завел себе новую подружку. Эта юная любовница — Сьюзен Джойс, дочь хозяина команды Фила Джойса, который трагически погиб две недели назад в Монако. Среди соседей ходят слухи о его ночных заездах в спальню сногсшибательно сексуальной мамочки маленькой Сьюзен — вдовы Джойса, по имени Сьюзен, — в доме Джойсов в Нортхэмп-тоншире стоимостью 2,2 миллиона фунтов».

Это было низко, мерзко, грязно. Конечно, я оставался там на ночь. На этом настаивала сама Сьюзен. Она заявляла, что чувствует себя так безопаснее и что нет смысла тратить по несколько часов в день на дорогу туда и обратно, когда у меня так много работы. Я спал в другой части дома на другом этаже в комнате, где всегда останавливался до этого. Но эта деталь в «Эклипс» [14]была затемнена.

— Сьюзен видела это? — спросил я.

— Сомневаюсь, — ответил Алистер. — Не думаю, что «Эклипс» одна из ее любимых газет.

— Я сейчас вернусь, — бросил я на ходу, направляясь к дверям.

— Успокойся, Форрест! Удели мне еще две минуты перед тем, как уйдешь! Мне нужно тебе показать кое-что. Поверь, это крайне важно!

— Я приду через две минуты! — ответил я.

Сьюзен сидела за своим компьютером, склонившись над «редактором».

— Секундочку, Форрест! — сказала она. — Я хочу написать письмо в газету и распечатать его до того, как уйдем. Собиралась черкануть что-нибудь про Фила, но все получается типа: «наш мужественный руководитель, покинувший нас…» Не знаю, то ли смеяться, то плакать.

— До того как смеяться, прочти-ка вот это, — предложил я.

Она изогнула бровь и взяла газету. Наклонилась над столом; ее каштановые волосы, чуть тронутые золотом от полуденного солнца, проникающего в окно, закрывали ее лицо, поэтому я не мог видеть, какое на нем выражение, пока она не подняла голову, довольно улыбаясь.

— Разве это не остроумно? — спросила она.

— Ты говоришь «остроумно», Сьюзен? Мы обязаны притянуть эти задницы к суду! Вот так эта бульварная пресса в наши дни преподносит новости, извращает факты, лишь бы поддерживать высокие тиражи. Чтобы рекламодатели были довольны. Эти сволочи запачкали нас, чтобы распродать свою вонючую макулатуру! Так что я вовсе не думаю, что это остроумно.

— Форрест, какой же ты старый бука! Кончено же мы подадим на них в суд. Не будь таким мрачным! Согласна, для наших друзей из «Бэнк оф Катар» это будет неприятная шутка. Но мы с ними разберемся сами. И обещаю тебе, что воспользуемся этой лошадкой-подарком и поскачем. Этим публику не купишь. Мы заставим «Эклипс» купить нам дюжину двигателей, а также обяжем пожизненно доставлять мне розы, пока я не умру. Филу бы жутко понравилась эта мерзкая фраза «сногсшибательно сексуальная». И он бы с ней носился повсюду. О-о-о-о, подожди минутку, у меня идея. Какой размер твоей сорочки?

Я уже выходил из кабинета, но Сьюзен окликнула меня:

— Послушай, Форрест, а это правда? Ты действительно остаешься у нас на ночь?

Я отыскал Алистера в его конструкторском бюро вперившимся в чертеж автомашины на экране компьютера. Он не поднял головы. Произнес, нажимая на клавиши:

— Вот твоя машина, понятно? Это самая последняя конфигурация по конструкции Билла и Кэти. — Изображение машины было точно в деталях и все же выглядело необычно, этакий трехмерный рисунок в ярких, без оттенков компьютерных красках. Он нажал на клавиши, и колеса стали вращаться. Они поднимались вверх и вниз, создавая впечатление, что машина несется по трассе, делает повороты, преодолевает подъемы и спуски.

— Это модель прошлогодней трассы в Барселоне, — объяснил он, — взятая из базы данных нашего компьютера, тут и градиенты, и ускорение, и побочные тормозящие силы. В придачу к этому я могу ввести температуру, атмосферное давление, влажность. Ну и конечно, с учетом всего всего этого определить точную скорость на любом заданном участке трассы. Я мог бы показать тебе и Канаду, но там так много изменений в трассе по сравнению с прошлым годом.

— Похоже на адскую игрушку, — заметил я.

Алистер подарил мне взгляд, смешанный с жалостью и отвращением, и отвернулся к монитору.

— Попробую объяснить попроще, чтобы ты смог понять, Форрест. Используя через спутниковую связь компьютерного центра «Грэй» в Стенфорде программное обеспечение турбулентного потока, разработанного в «Фейк-спейс-лабс» в Пэл-Альто, мы создали здесь модель аэродинамической трубы.

— В пику реальной?

— Правильно. Такие большие команды, как «Мак-Ларен», и «Вильямс» тратят от пяти до десяти миллионов долларов на свои собственные аэродинамические трубы с подвижными наземными проекциями и совершенным компьютерным анализом, в то время как команды наподобие нашей вынуждены клянчить, одалживать и воровать время, чтобы поработать на первой попавшейся под руку трубе. Но аэродинамические трубы таят в себе и множество проблем. В них не используются реальные автомашины, а применяются модели, которые дороги и требуют как минимум две недели на изготовление. «Вильямс» тратит полтора миллиона в год только на модели. Кроме расходов и времени, даже минимальное отклонение от размеров обычной машины может дать неверную картину. Аэродинамическая труба — это труба с большим вентилятором, прогоняющим через нее воздух. Ставим модель в ее середину и получаем все виды вихрей и воронок, которые никогда не увидишь на открытом воздухе на гоночной трассе. Плюс к этому завихрения, возникающие на изгибе гоночной дорожки, вот тебе еще не учтенные воздушные потоки. Аэродинамические трубы до десять миллионов долларов не смогут имитировать программное вращение по осевой и не дадут ударную волну, возникающую при ускорении машины с восьмидесяти пяти до ста шестидесяти пяти миль в час в течение трех секунд. А вот компьютерная аэродинамическая труба все это может.

— Даже и не знаю, как мы сможем обойтись без ударной волны, — пошутил я, стараясь отвлечь его, но, похоже, он меня не слышал.

— Смотри: все, что от нас требуется, это обеспечить связь между топологией внешней поверхности нашего чертежа с обеспечением «Фейк-спейс-лабс», и мы сможем смоделировать любую ситуацию, какую захотим. Даже более того, через «Грэй» в Пэл-Альто мы сможем связаться со станциями «Кларенс», «Билл» и «Кэти», а они смогут внести изменения в любую часть нашей машины на компьютерном автоконструкторе, и мы тут же увидим эффект. Можем заказать любые изменения в конструкции, какие захотим, и для этого не надо готовить модель и дожидаться ее несколько недель. Ты понимаешь, о чем я говорю? Можно проверить математически эти изменения за десять минут, переделать и опробовать снова, десять минут спустя. Ты не хуже меня знаешь, Форрест, что большинство гонок в наши дни выигрывается до старта. Мы могли бы получить огромное преимущество. Уверен, мы обштопаем такие команды, как «Вильямс», которая затратила десять миллионов на новую аэродинамическую трубу. — Я снова попробовал его остановить, но Алистер метался, размахивая руками, как огромная птица: — Даже прямо сейчас. Можешь взять эти машины с собой в Монреаль, и если мы найдем лучшую обтекаемую конфигурацию, то опробуем ее на компьютере, заставим наших парней сделать за ночь, и ты получишь ее для трассы на следующий же день и увидишь в деле.

Он перевел дух, и я вставил:

— Сколько стоит машинное время на твоем суперкомпьютере в Калифорнии?

— Ну, учитывая разницу во временных поясах, мы действительно находимся в выгодном положении из-за сниженных ночных расценок и особого договора, который этот Вильбур из «Фейк-спейс-лабс» имеет…

— Короче, — сказал я. Менеджеры всегда спешат, потому что знают, что если когда-нибудь даже будет изобретен сорокавосьмичасовой день, его все равно не будет хватать. Поэтому приходится экономить время за счет другого. — Сколько ты просишь?

— Двести двадцать пять тысяч долларов на первичное исследование и выявление технических дефектов. Дефекты всегда будут, — ответил он.

— Можешь их тратить, — был мой ответ.

Глава 6

Отель «Гран-Каяк» высился над рекой Святого Лаврентия, вытянувшись на юг, как форштевень корабля, причалившего к рукотворному острову Иль-де-Франс. Его построили к Всемирной выставке в Монреале 1957 года, и не было особых причин останавливаться именно в нем, если б не недельные канадские гонки «Гран-при». Главный вход — «Гран-Каяк» (да, здесь произносят так) находился в пяти минутах ходьбы от трассы. Каждый, кто приезжает семьей, старается остановиться здесь, потому что это так удобно, разве не знаете?И отель «Гран-Каяк» наглядно демонстрирует факт, что у меня денег больше, чем у тебя. Разве не знаете?

«Большой Петух», как Рассел прозвал отель, был выбран по желанию Сьюзен. Она заявила, что мы должны быть в первых рядах. Что если хочешь добиться успеха, надо вести себя так, как будто он уже у тебя в кармане. Избитые истины… Впрочем, я помалкивал. Деньги были ее, и она достаточно настрадалась, да и впереди ее ждали тоже тяжелые времена. Команда «Джойс» подкатила на нескольких такси. В круговороте людей, снующих по ступенькам вверх и вниз, были и ребята из ТВ, внимательно вглядывавшиеся в окна такси, стараясь высмотреть, кто там внутри.

Нет, ни я, ни Рассел им были не нужны. К черту этих гонщиков, где же «Сногсшибательная Секси Мамочка»? Та, которая является Хозяйкой Команды «Формулы-1». Недавно Овдовевшая. Замешанная в Сексуальном Скандале. В наше время группы телерепортеров успевают повсюду. В этой группе была блондинка с дежурной улыбкой и в отличном красном костюме, которая вела прямой репортаж с «Иль-де-Норт-Дам». Еще длинноволосый оператор в мешковатых штанах, щурившийся в свой объектив. И еще один бесформенный, нудный и лысый звукооператор, увешанный источниками питания и магнитофоном, а в руке он держал длинный шест, на конце которого болтался микрофон. Из надписи на его футболке можно было узнать, что «Звукооператор — это ваши уши». И наконец долговязая женщина-режиссер в джинсах и кожаной мотоциклетной куртке, которая держала в руке подставку для бумаг и начала уговаривать Сьюзен, как только мы вышли из такси: «Давайте займемся этим прямо сейчас, дорогуша, потому что нам дали время только на одну сцену, и мы хотели бы успеть к пятичасовому выпуску».

«Сногсшибательная» Сьюзен бегала по ступенькам в вестибюль и обратно в сопровождении трех рассыльных, которые таскали коробки, и крупной мрачной женщины на высоких каблуках и в платье из печатной ткани, которая бегала за ними.

— Форрест, — сказала Сьюзен, положив руку мне на плечо, — я хочу, чтоб ты встретил Салли Бабанье — нашего пресс-аташе в Монреале.

У Салли было гладкое, лоснящееся лицо, как у угря кожа, с глазами-бусинками, и блестящие черные волосы, стянутые сзади в конский хвост. Она вглядывалась в мельтешащую толпу и заметила нас, когда я сказал: «Привет». Она кивнула, не глядя на меня. А Сьюзен продолжала говорить: кто те в куртках? Где же ЭСПН, я не вижу ЭСПН. Салли Бабанье нетерпеливо ответила, как будто Сьюзен полагалось это знать:

— ЭСПН сообщили, что они не имеют эфирного времени. И их группа в любом случае будет здесь не раньше пятницы. Я разговаривала с их продюсером, мистером Скульником. Ты знаешь Мэла? Он душка. И пользуется очень большим влиянием в ЭСПН, — ее лоснящееся лицо на момент изобразило улыбку оттого, что она знает Мэла, — Мэл сказал, что посмотрит, как пойдут дела. Возможно, они организуют встречу с тобой в студии в субботу. И потом вставят этот кусок в репортаж о гонках, если эта история к тому времени не выдохнется.

Сьюзен ответила:

— Черт побери! Ладно, давай надевать куртки и займемся делом. Ты сделала мои сообщения для прессы? — Салли передала Сьюзен лист бумаги с печатным текстом. Сьюзен пробежала его взглядом и сказала: — Ты мне не поможешь, Форрест? Эти куртки нужно надеть на всех.

Куртки были из фиолетового атласа, с эмблемами всех наших спонсоров, кроме «Бэнк оф Катар». Вместо него яркими красными буквами красовалось «Сногсшибательная Секси».

Сьюзен беседовала с тележурналистами. Где она должна встать? О чем пойдет речь? Как много времени займет ее заявление? Мисс Бабанье хотела быть уверенной, что будет показан крупным планом «Гран-Каяк». «Это входит в сделку», — заявила она.

Я взял Сьюзен за руку.

— Тебя можно на минуту?

— У меня нет ни минуты!

— Найди! — ответил я и потянул ее за собой. — Лучше не зарывайся. Вспомни о том, кто ты есть.

— Давай поставим точки над «i», Форрест. Во-первых, в следующий раз, если ты меня вот так же утянешь куда-нибудь, я тебе врежу. Честное слово! Во-вторых, я занимаюсь делами моей команды. А ты выигрываешь гонки. Если сумеешь.

— Прекрасно! Ты занимаешься командой. Но мне думается, здесь у тебя неважные перспективы, Сьюзен. Прошло три недели со дня похорон Фила. Документы…

— Что, по-твоему, мне остается делать? Надеть вуаль и заливаться слезами? — Она натянуто улыбнулась. — Никакой печали. Я не собираюсь сидеть не шелохнувшись из-за той вонючей истории в «Эклипс». Может, ты считаешь, что место жены — у могилы ее мужа? Но это не для меня, да и Филу это не нужно. Более того, на моем месте он сделал бы то же самое. Теперь слушай, Эверс! — сказала она, положив руку мне на грудь и понизив голос, так что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать ее слова. — Я хочу продвинуть эту команду даже дальше, чем он мечтал. Чтобы выиграть «Формулу-1», есть два пути. Первый — выиграть гонку, потому что это приносит известность, а это то, что надо спонсорам. А другой путь — это вылезти и стать известным любым иным способом.

Люди из телегруппы махали нам руками. Они работали по каналу спутниковой связи, и времени было в обрез.

— Ради Бога, выше нос, Форрест! Если боишься, спрячься где-нибудь.

Она поднялась на ступени отеля, надела фиолетовую куртку и достала лист бумаги. Ветер шевелил ее волосы, и на фоне высокого портала она казалась такой беззащитной и хрупкой.

— Мой муж погиб ровно три недели назад, — произнесла она в микрофон. — И я уверена, что он был бы рад за меня, узнав, что я подаю в суд на газету «Эклипс» с требованием возмещения ущерба на сумму в сто миллионов фунтов стерлингов. Именно столько стоит команда, которая для своего существования нуждается в доброй воле и расположении спонсоров. Единственная причина, по которой наши спонсоры сотрудничают с нами, — наша репутация. Тот факт, что мы потеряли как спонсора «Королевский Бэнк оф Катар», свидетельствует об ущербе, который нанесла нам эта злобная клевета. Клевета, из которой только одно утверждение я не отвергаю как необоснованное и лживое, а именно то, — она сделала секундную паузу, — что я «сногсшибательно сексуальна». Хоть это и говорит о вульгарном стиле, характерном для «Эклипс», но я не собираюсь оспаривать в суде это конкретное утверждение. Кроме всего остального, что было напечатано обо мне. Смерть Фила была так тяжела и болезненна для нас, чтобы еще оказаться жертвой мерзкого копания в чужом белье. Я считаю, что имею право на личную жизнь и на свою семью, а в эти обе сферы бесцеремонно вторглась эта мерзкая газетенка. Жизнь женщины не кончается со смертью ее мужа, и я теперь докажу, что я действительно «Сногсшибательная Секси». Я докажу это на деле.

Без всякого сомнения, камера давала крупным планом заставку «Сногсшибательная Секси». Оператор снял аппарат с плеча, и Сьюзен повернулась к Салли:

— Я не могу так говорить.

Салли чуть вскинула нос:

— Да нет же, можешь. Ты только что это сделала.

— Что докажу это на деле. Это не шутка.

Салли посмотрела на Сьюзен с верхней ступеньки.

— Ты понимаешь, — сказала она, — это как раз то, за что газеты тут же ухватятся. «Сногсшибательная Секси» докажет это на деле! Это суперзаголовок! Мы же на этом заработаем!

— Выражение «дерьмо собачье» тебе о чем-нибудь говорит? — спросила Сьюзен.

— Ладно, — ответила Салли. — Не знаю, есть ли у нас для этого время, но я попробую уговорить босса кое-что переснять.

Посыльный тронул меня за рукав:

— Простите, вы — Форрест Эверс?

Я утвердительно кивнул, автоматически потянувшись за шариковой ручкой, полагая, что он просит автограф.

— Вам звонят из Парижа.

Из-за стойки администратора дежурный поверх голов сказал мне:

— Седьмая кабина. Ждите звонка.

Телефон зазвонил.

— Форрест, друг мой, я прочитал о тебе в английских газетах. Как себя чувствуешь в ранге супержеребца?

— Какая радость слышать тебя, Панагян! В той статье сплошная брехня.

— Напротив, милый друг! Я хочу сказать, пойми меня правильно, но то, чем ты занимаешься в свободное время, мне не совсем безразлично. Она очень привлекательная женщина.

— Зачем ты звонишь?

— Мы провели телефонный экспресс-опрос в Британии, где вышла статья, — в основном отношение негативное.

— Меня не волнует реакция на эту статью. В ней — ложь. И больше ничего! Хватит об этом!

— Не все так просто. Я хочу сказать, что формируется сложная реакция на нашу рекламную стратегию. На то, что в каждом порту женщины разные. В основном это не нравится женщинам, но похоже, что и некоторые мужчины ощущают неловкость. Сейчас не самое подходящее время, чтоб тебя видели с разными партнершами.

— Прости, Панагян, но это же ваша стратегия!

— Конечно, конечно. Мы здесь не говорим о том, чтобы ее менять, речь идет лишь о незначительной корректировке.

— Что это за маленькая корректировка? Ты хочешь, чтобы я спал с Сьюзен? Ты считаешь, что это будет остроумное маркетинговое решение?

— Успокойся, Эверс. Нет, нет. Интересно то, что мужчины, на которых мы рассчитывали как на потенциальных потребителей «Формулы-,1», в большинстве своем позитивно реагировали на концепцию постоянства. Они не склонны к тому, чтоб соблазнять многих женщин, они желали бы найти свою единственную. Они склонны к тому, чтоб тебе угомониться и устроиться. Мысль о том, что ты мог переспать с миссис Джойс, им не по душе. С маркетинговой точки зрения, я бы не рекомендовал этого делать.

— Я так благодарен вашему руководству!

— Что ты такой чувствительный сегодня, друг мой? Просто выслушай меня хоть секунду, если можешь. Я говорю о том, что мы впредь не будем гнать тебя сквозь строй женщин. В нашем списке еще около семидесяти стран, которые, возможно, придется посетить, и сложно сказать, какие там будут результаты опросов, но остаток года мы собираемся предоставить тебе для романтической связи с одной женщиной. Великолепной женщиной. Ты знаешь Вирджинию?

— Закатывающуюся поп-звезду?

— Последний ее диск был платиновым. Она очень возбуждена перспективой встречи с тобой, Форрест!

— Ее последний диск вышел пять лет назад. Вирджиния — это пиранья!

— Она очень приятная девушка. Ну и что же, что ее карьера на исходе? И пусть в Европе она особенно не котировалась. Но сейчас это для нее великий шанс пробиться в Европу. И у нее на выходе новый диск.

— «Мощные Титьки».

— Прошу прощения?

— Так ее зовут мальчишки.

— Альбом называется «Готова ради тебя» и обещает быть очень популярным. Мы внедряем вас в Западной Европе вместе с «Олимпия рекорд». Вирджиния очень милая, милая женщина, Эверс, и ты получишь наслаждение, работая с ней. Такой вид наслаждения купить невозможно.

Есть какая-то совершенная простота в точке на горизонте. Она возникла в моем поле искаженного зрительного восприятия при скорости машины 195 миль в час. Математическая вероятность достичь ее такая же, как и то, что она существует. Забудь о моральных проблемах. Нет никаких репортеров и смущенных девочек-подростков, закидывающих удочку, чтобы словить «кайф». И никаких директоров, умоляющих тебя сделать это еще разок с чуть более жизнерадостной улыбкой, чтобы мы могли получить снимок. Ты должен дать ответ на единственный вопрос. Настолько же простой, как и любой другой вопрос. Вопрос не о законах человеческой природы или о законах физики, скорости, трения, степени скольжения, температуре, аэродинамике и инерции. Вопрос о том, повернуть ли? Или тогда потеряешь контроль над машиной?

Я уже наполовину отработал свою утреннюю тренировку в пятницу, во многом надеясь на нее. Я старался хоть как-то приблизиться к приличному зачетному времени. У «Мальборо», «Мак-Ларена», «Феррари», «Вильямса» и «Лотуса» были активные подвески и датчики, которые замечали неровности трассы и сразу же сообщали о них электронному мозгу, который тут же устанавливал для каждого колеса — на сколько подняться на данном участке, изменяя степень амортизации подвески. Я же был привязан к шасси и болтался, как горох в консервной банке. У нас не было автоматической трансмиссии или дистанционного управления, которые позволяют не столько управлять машиной, сколько думать о стратегии гонки. У нас не было и космической технологии лидеров, и у нас не было шанса оказаться в их числе. Все, что мы имели, — это шанс получить одно или два очка за финиш пятыми или шестыми. Если у лидирующих команд кто-нибудь вырубится или врежется в другого, а у нас будет только одна или две незначительные поломки и Рассел и я выжмем из машины максимум возможного, мы можем финишировать с зачетными очками, выиграть какой-нибудь денежный приз, избежать ужасов переквалификации и, возможно, привлечь достаточно спонсоров, чтобы купить что-то из новинок передовой технологии. Это и была наша точка на горизонте, к которой мы стремились, — больше денег, чтобы выдвинуться в передние ряды.

И вот я жму на газ лишнюю микросекунду, отпускаю и нажимаю на тормоз, чуть резче делаю поворот, отлетаю от наружного бордюра, резко ударяюсь о внутренний, резче, чем следует, жму на газ, и машина завертелась.

Велики те гонщики, которые могут заставить машину, любую машину, идти быстрее, чем кто-либо другой. Например, Джимми Кларк сел в устаревшую модель «астон-мар-тин» на «Фомруле-1» в Сильверстоуне и побил рекорд трассы. На первом же круге. С общего старта. Но нет таких гонщиков, которые могут заставить машину идти быстрее, чем ей положено. И в этом — еще один маленький закон Эверса для гонок. Я уже не гонщик, машина вышла из-под контроля — я просто пассажир. Машине потребовалось много времени, чтобы вдоволь покрутиться, пересечь трассу, уткнуться носом в зеленую траву на обочине дорожки, пробивающуюся сквозь гравий, уплотнившийся от дождя, лившего прошлую ночь, засыпать свой нос и крылья щебнем, взметнувшимся из-под колес машины, и в конце концов врезаться в ограждение. Навалом времени, чтобы подумать, что Фил изошелся бы, видя все это. И вспомнить о том, что он уже не менеджер команды, он — покойник. Это я был менеджером команды. И я сказал, что говорят пилоты самолетов в диктофон, когда замечают, что нос самолета устремился к земле, а на борту триста восемьдесят семь визжащих пассажиров, а казавшаяся точкой крыша какого-то пригородного домика быстро вырастает и заполняет весь экран. Я сказал, что они всегда говорят перед столкновением:

— Ах, мать твою…

Глава 7

— Как там мой диффузор? — Глубокий, резонирующий голос Алистера звучал так, будто он сидел в подвале отеля, а не доносился по спутниковой связи из Пьюри-Энд. За окном моего номера плыл по реке какой-то сухогруз. Время было обеденное, а моя кровать площадью в пол акра была все еще не прибрана, а на подушке валялись обернутые в фольгу трюфели в шоколаде, словно перья некой экзотической птицы. Никаких конфет героям гонщикам не полагается, чтобы они, не дай Бог, не прибавили в весе хотя б унцию. Никаких томных молодых женщин, которые могли бы наводить беспорядок в их постели и затуманивать мозги лаской и желанием. Первый квалификационный заезд начнется через час, и у механиков были хорошие возможности подготовить машину. Никаких запахов лосьонов и прочей парфюмерии в ванной с зеркалами во всю стену. Когда видишь себя в полный рост в этих зеркалах, то начинаешь сомневаться: действительно ли гонщик «Формулы-1» настолько неотразим? Как можно быть в этом уверенным, если видишь себя со всех сторон и рядом никого нет, кто мог бы высказать свое мнение.

— Так мой диффузор не вышел из строя, правда? — настойчиво допытывался голос Алистера.

Его диффузор. Если вы в самом деле из когорты тех ненормальных, которым нравится рассматривать зад гоночной машины, то знаете, что диффузор — это что-то вроде фена для волос. Именно диффузор ускоряет и рассеивает воздушный поток на выходе, создавая большой вакуум под днищем автомобиля и устраняя его сзади машины. Специалистам «Формулы-1» по аэродинамике может не хватить и шести часов, чтобы поведать все о диффузорах. А мой лимит — около шести секунд.

— Все прекрасно. Зад машины вообще не пострадал. Досталось носу, передним крыльям и колесам.

— Это хорошо. А как себя чувствует гонщик?

— Гонщик полон раскаяния, но скоро справится с этим, — ответил я.

На палубе сухогруза стояла какая-то молодая женщина. Она смотрела в моем направлении, видя, вероятно, как ее судно отражается в огромных стеклянных блоках современного отеля. Потом она открыла дверь и исчезла за ней.

— Как менеджер команды могу сказать, что водитель был неклассный. Он слишком старался и слишком спешил. А что ты имел в виду под своим «это хорошо»?

— Я хочу сказать, что мы сейчас получаем интересные результаты в связи с нашей компьютерной аэродинамической трубой. И еще потребуется несколько недель, пока мы получим новую конфигурацию диффузора, так как чертовски много времени уходит на углеродистую сталь. Но новые пластины оперения переднего крыла уже почти готовы. Они помогут тебе держаться на трассе подальше от ограждения.

Творцы аэродинамики любят изображать из себя вольных духов, витающих в высших сферах неисследованной области физики. Они парят (до тех пор пока вы не развеете их грезы, предложив пообедать за ваш счет).

В принципе, все очень просто: можно либо поднять крылья, чтобы лучше держаться на поворотах, или же опустить их, чтоб повысить скорость на прямой. Короче говоря, можно поднять крыло, чтобы улучшить устойчивость, или опустить его, чтобы повысить скорость. Вся штука в том, чтобы поднимать и опускать крыло в одно и то же время. «Феррари» отыскала в 1991 году пробел в ограничениях на передние крылья, и с тех пор инженеры аэродинамики выдают все новые виды оперения передних крыльев, чтоб увеличить силу давления на перед машины.

— Мы и так еле ползем на прямой, — заявил я. — Я не нуждаюсь в большем торможении, мне нужно больше мощи.

Алистер проявил терпение, словно объяснял премудрости жизни недоверчивому ребенку.

— Мы дадим тебе больше скорости. Сейчас мы проверяем, как влияет форма переднего крыла на обтекаемость, добиваясь, чтобы она отводила поток воздуха от передних колес и от днища машины. В то же время мы ускоряем прогонку воздуха под крылом, чтобы снизить его тормозящий эффект. И мы большей частью уже избавились от завихрений, возникающих от передних колес. Разве это не великолепно? Ты меня слушаешь, Форрест?

— Частично.

— Дело в том, что все, что мы сейчас получаем на экране компьютера, пока только результаты расчетов, не проверенные на практике, но они обнадеживают. Мы можем проверить самые различные варианты векторных промежутков в трехмерном пространстве. Какое-то время у нас были неприятности со сложными кривыми на восходящем участке. Мы вот-вот закончим изготовление новых передних крыльев и сегодня вечером установим их на макет, дтобы у тебя было время проверить их завтра утром и посмотреть, что это такое. Какая там обстановка со всем этим дерьмом по поводу Сьюзен?

— Сьюзен держится молодцом.

— Да, она и в самом деле отлично выглядит. По всем каналам. Только вот в ней не просматривается тот шарм маленькой милой леди, которую я привык видеть.

— Да, это так.

— Она всерьез намеревается довести дело до суда? Все-таки сотня миллионов фунтов — мы могли бы заняться настоящей аэродинамикой.

— Пока не трать их.

— Ты сегодня полон юмора, Форрест. Всю ночь буду обкатывать крыло, так что раньше чем к утру до тебя не доберусь. Пока.

— Возьми самолет.

— Что ты сказал?

— Шутка.

— Правильно. Держи хвост пистолетом, пока меня нет.

— Попробую. Не слишком ли ты петушишься для своих лет и стажа? Неужели это крыло такое хорошее?

— Да, и мне только что звонили из «Эмрон».

— Когда я с ними встречался на Беркли-сквер, они сказали мне, что собираются купить часть твоей компании.

— Они хотят скупить всю. Я посоветовал им трахать самих себя. Получат огромное удовольствие. — Последовала пауза. — Между тобой и Сьюзен есть что-нибудь?

— Около восьми этажей шикарного отеля. Ты развлекаешься сам с собой более двух раз в день, Алистер?

— Что за чушь ты несешь?

— А что такого, поскольку мы говорим об интимных вещах. Сьюзен сейчас в трауре. И тебе наверняка трудно оценить это без программных обеспечений, но разные люди реагируют по-разному. Думаю, Сьюзен обозлена, крайне обозлена смертью Фила, и притянуть газету в суд — это для нее возможность как-то спустить пар.

— У тебя есть какие-нибудь свежие мысли по поводу гибели Фила?

— Если бы. Только и думаю об этом, но ничего нового не приходит.

— Я только что подумал вот о чем. Я сказал бы и раньше, но просто забыл об этом. Хочу сказать, что это случилось тогда, да и прежде было не редкость. А может, это и не имеет значения.

— О чем ты, Алистер?

— Он надел наушники. Поскольку мы все сидим на одном канале — это без разницы. Но знаешь, наушники лежали на стенке ангара, и я просто схватил какие под руку попались, а Фил схватил другие, и только потом я обнаружил, что на моих наушниках было написано его имя.

— А, эти маленькие ярлыки на липучке. Ты кому-нибудь говорил об этом?

— Нет. Я об этом не думал. Ты считаешь, тут что-то есть?

— Ну, если б ты был таким параноиком, как я, то тебе в голову пришла бы мысль, что тот, кто подстроил этот несчастный случай с Филом, может, охотился вовсе не за Филом.

— Ты только что утверждал, что я слишком хорохорюсь.

Я не мог заснуть. Послеобеденные квалификационные заезды прошли не очень удачно. С машиной вроде все в порядке. Просто она недостаточно быстра. Мы с Расселом перепробовали все и бились о бордюры дорожки, нажимая на акселератор на микросекунду раньше. Но компьютерные распечатки вынесли беспристрастный приговор. На прямой мы шли медленнее на 15 миль в час, чем машины команд «Вильямс» и «Мак-Ларен». Убирали крылья, выигрывали пару миль в час на прямых и ковыляли, как пингвины, на поворотах. Никакой активной подвески! Никакой автоматической трансмиссии! Никакого заумного двигателя, созданного творчеством тысяч инженеров, связанных воедино крупным моторостроителем. Мы гоняем допотопные машины в век гипертехнологии. Рассел пришел девятнадцатым, а я — двадцать первым. Где-то ниже допустимого.

Рассел заявил, что «мак-ларенов» он доставал на поворотах, но на прямых те просто исчезали из виду. Он хорошо водил машину, не боялся никакого риска и, будь у него достойная машина, после гонки мог бы подняться на пьедестал. Но он был рад и тому шансу, что в двадцать три года он уже был гонщиком «Формулы-1». Он был на подъеме, и, если мы не сумеем обеспечить ему приличную скорость, команда «Джойс» станет для него просто камнем на ногах. Он был самолюбив и еще не опытен, но проблем с ним не было.

Я и в самом деле так выразился: «не было проблем». Это у меня была проблема — мой пост менеджера команды. Оказалось, что я не в той форме, которая требовалась. У меня просто не хватало времени на привычные ежедневные трехчасовые тренировки. И я стал везде сокращаться, все упрощать. Ведь у меня было очень много дел, так что этот симпатичный курчавый мальчишка-блондин с острой нижней челюстью, который слегка припрыгивал при ходьбе и водил машины, как бог, «не создавал проблем». Я стал понимать, почему менеджеры команд ходят с видом, будто их хватили пыльным мешком из-за угла. Потому что о чем бы ни подумал — все «проблема».

Одна из проблем, например, была связана с газетчиками, которые толпились в ангарах, шныряли вокруг, делали снимки. Просили интервью. Команда носила куртки с надписью «Сногсшибательная Секси». Я сказал Сьюзен, что это по-детски и что это — плохой вкус. Она мне ответила:

— Когда это ты стал таким занудой?

— Еще с тех пор, как двадцать третий журналист попросил интервью о наших «отношениях», — ответил я.

— Ладно, придумай что-нибудь. Что-нибудь такое, чтоб я могла опровергнуть. Это долго не протянется.

Что еще мне причиняло беспокойство, это мерзкое, как вонь от лужи мочи под ковром, подозрение, что я забрался в постель Фила Джойса и захватил его команду. Что я воспользовался его смертью. Сьюзен, похоже, это не волновало. Но кто знает, что ей придет на ум завтра. Или на следующий день.

Эта вонь будет меня преследовать все время, пока я буду связан с командой «Джойс». А это значит, до конца сезона, потому что не было уже другой команды, куда бы я мог податься. Все мои деньги, полученные от «Шанталь», были вложены в «Джойс». И даже если я сменю команду, этим дело не кончится. Не кончится, пока не возникнет объяснение гибели Фила. И пока занимается рекламой Эверс.

А сон все не приходил.

Было еще не поздно, немногим более полуночи. А потому я натянул синие джинсы, надел шлепанцы и майку и направился в вестибюль, чтобы взять какую-нибудь книгу и отвлечься от своего подвешенного состояния и смутного чувства вины перед Сьюзен. Хотя винить себя было не в чем. Когда я вошел в холл, закрыв за собой дверь в свою комнату, Рассел спускался в холл в шортах, неся ведерко со льдом.

Улыбнулся, заметив меня.

— Форрест, старик! Ты куда-то крадешься в такую за полночь? Хочешь прогуляться в шалман, подцепить своих поклонниц? Дать им себя обнюхать? — Прямо за ним виднелась открытая дверь его комнаты.

— Детям в твоем возрасте давно пора спать, — ответил я. — Не знаешь, не приехал ли Алистер? Он должен нагрянуть с новым передним крылом.

— Не видел. Ты же знаешь эти воздуходувы — они же всегда ш-ш-ш-ш. — Он с улыбкой во все лицо изобразил рукой полет самолета. — Их никогда не слышно. Хочешь, скажу тебе, кто только что прибыл: Вирджиния. Ты ее видел? Для старой кошелки выглядит преотлично.

— Ей тридцать восемь.

— Да ну и Бог с ней. Ты не слышал о Рикки Моралли? — Я отрицательно качнул головой. — Это мой новый менеджер. Ты знаешь, у меня был уговор с Филом.

— Я как раз собирался спросить тебя об этом. Фил получал тридцать процентов от твоих доходов?

— Да задница! Я тогда только начинал. — Его голубые быстрые глаза гонщика пристально смотрели на меня, по нему было видно, что он думает о многом, да еще и заглядывает в открытую дверь за моей спиной. — Мы тогда только что поженились. У Кэти был ребенок. Лучше я бы чистил клетки гориллам, понимаешь, в зоопарке. Но я был глуп. И в жизни, и во всем. Понимаешь, куда бы я ни ехал, Фил должен был получать свои тридцать процентов. Могли быть и миллионы. — Улыбка не сползала с его лица. И я вспомнил о его ребенке и жене на седьмом месяце беременности там, в Лондоне.

— Да, задница! — подтвердил я.

Из-за его спины донесся голос из спальни:

— Рассел-л-л-л-л!

— Бегу! — ответил он.

Я спустился в вестибюль, выбрал новую книгу Стивена Хоукинга, уверенный, что она точно наведет сон, а когда вернулся в свой номер, обнаружил под дверью записку, подписанную «Сьюзен».

«Двадцать первый — это никуда не годится», — говорилось в ней.

Глава 8

— Я слышала, у тебя среди гонщиков самый большой член. Это правда или просто легенды?

После двух часов толчков, ушибов, тряски и мата в адрес семисот лошадиных сил и всех усилий, чтобы удержаться на дорожке, мои мышцы просто онемели. Боль придет позже. Я был обезвожен, мозг требовал отдыха и забвения, а в глазах все еще мельтешило. После гонки необходимо время, чтобы успокоиться и прийти в себя.

Мои мысли были все еще там, на трассе, я все еще думал о том, как за шесть кругов до финиша, перед полосой препятствий, вышел из ряда и обошел Патрезе, у которого что-то произошло с подвеской на длинном изгибе трассы слева у Сан-Мари, и тут машину развернуло поперек дорожки прямо перед ним, и он затормозил, чтобы не врезаться в меня. А я подумал, что, может быть, перемахну через бордюр, направил туда машину, поддал газу и в следующее мгновение смачно врезался в него — передние колеса подбросили машину в воздух, а я врезался голенями в переборку. Я повис на руле. Задние колеса поочередно задели за бордюр, отрываясь от земли, а машина оказалась в воздухе, пролетев некоторое расстояние, прежде чем клюнула носом, и правое переднее колесо коснулось дорожки точно за бордюром следующего поворота, перед машины на мгновение подпрыгнул, в то время как зад шмякнулся на землю. Я вывернул руль, машина устремилась вперед и, опередив Патрезе на шесть корпусов, я стал от него отрываться, газуя вовсю. Ему пришлось отстать, не имея понятия, что я сотворил и что еще могу выкинуть. Просто счастливая случайность, удачный рывок… Я сам не ожидал и не рассчитывал на это и если бы попробовал снова, то вряд ли смог бы повторить этот трюк.

С другой стороны, если трасса не позволяет обойти соперника, надо попытаться обойти трассу. И я вновь и вновь переживал это невероятное ощущение — четверть секунды свободного полета, когда машина не вибрирует, а затем прыжок на бетонную полосу и мощный удар по позвоночнику, который вышиб из меня дух. Я думал об этом, пока меня расстегивали, разгоряченного, потного, а солнце светило слишком ярко, слепя глаза, и тут я понял, что это не солнце, а прожектора ТВ для съемок. Что вообще-то было бесполезно. Потому что я финишировал шестым. И в то время, пока я испытывал непомерную гордость, что завоевал драгоценное очко, было не похоже, что кто-то еще оценил это событие, и меньше всего — пресса. И я просто снимаю мой запятнанный бензином шлем, стягиваю промокший насквозь подшлемник «Номекс» и снимаю перчатки, ощущая освежающий бриз, долетающий с реки, уже собираясь вылезать из машины, чтобы принять душ, переодеться и отправиться спать к себе в отель. И вот тут какая-то крашеная блондинка с непропорционально большой головой говорит мне эти вещи.

Она была худощава, с копной белокурых, за счет перекиси водорода, волос, с ослепительно голубыми глазами, похоже, искусственными бровями, с лицом настолько бледным, словно она не была на воздухе целый год, и красно-коричневой помадой на губах. Шея казалась жилистой. Я положил руку на борта машины и подтянулся, чтобы вылезти, когда она протянула руку и через мой костюм гонщика фирмы «Номекс» и три слоя белья из несгораемой ткани твердо схватила меня за яйца. Не сжимая до боли, но держа в сжатом кулаке и не отпуская.

На ней была прозрачная желтая блузка, через которую просвечивали груди, живот, а еще шорты, разукрашенные красными птицами. И она продолжала пищать, подделываясь под маленькую девочку:

— А правда, что у всех автогонщиков они такие большие? — И все это с приятной улыбкой. — Или это бабий треп?

Как мужчина я отреагировал незамедлительно. И невзирая при этом на окружающих и возможный общественный резонанс. Мой член вскочил, как у подростка, у которого мелькнула мысль в голове, и он корчится и смущается от этого.

Что ж, это длилось какое-то время, пока самая примитивная часть моего бытия наслаждалась, посылая в мозг сообщение о том, что ей так хорошо-о-о-о! Но вообще-то это было оскорбление и дешевый публичный трюк, а мне совсем не хотелось стать чьей-то игрушкой, да еще к тому же перед объективами ТВ. А она — это же просто замухрышка, кожа да кости. И коротышка. Я выбрался наружу, схватил ее за ковбойский пояс с серебристой пряжкой и поднял на воздух. Она вряд ли весила больше сорока пяти килограммов. Я поднял ее над головой обеими руками. На какой-то момент она пробовала сохранять хладнокровие, выпрямившись, пока я держал ее наверху. На видеозаписи по каналу новостей показывали ее улыбку над моей головой, какую демонстрируют, воздев руки, фигуристы на Олимпийских играх.

Сквозь улыбку она пробормотала так, чтобы слышал только я:

— Опусти меня, ты, дубина!

Я отпустил ее голобой вниз, и она вскрикнула. Я поймал ее за ногу в тот миг, когда голова вот-вот должна была коснуться земли. И тут я медленно опустил ее.

Голова коснулась бетона, тогда я отпустил ноги, она кувыркнулась и вскочила, ее белокурые волосы были перепачканы маслом, обильно залившим бетонную дорожку, лицо было красным, рот разинут, она бросилась на меня с кулаками, целясь в пах. И орала:

— Жопа! — во весь голос.

Я перехватил ее руку.

— Прошу прощения, — сказал я, — как, вы сказали, вас зовут?

Глава 9

Меня поглотила волна репортеров. Пока я выбирался из нее, один из них, с висящей на шее камерой, с трехсотмиллиметровыми линзами и с переменным фокусом, спросил:

— По какому поводу вся эта шумиха, Форрест?

— Просто я пришел шестым, — скромно ответил я. Он посмотрел на меня, озадаченный на мгновение, а затем ринулся плечом вперед, держа камеру повыше, чтобы успеть заснять все, что попадет в объектив.

Болельщики прорвались через ограждение и разбежались по дорожке в нескольких направлениях. Ближе к ангарам гонщики выбирались из своих машин, а Баренбауэр был на пути к пьедесталу, чтобы отметить свою первую победу в «Гран-при». У подножия пьедестала уже топталась группа фоторепортеров, направив свои объективы вверх, как птенцы, и ожидая, когда их обольют шампанским. Их было вполовину меньше обычного, потому что подиум находился не там, где произошли основные события.

Бог знает, что она им наговорила. Ко мне сзади приклеились четыре репортера, а спереди пятились еще трое, пока я проталкивался сквозь толпу к своему гаражу в ангарах. А репортеры не отставали:

— Как давно вы с ней знакомы, Форрест?

— Привет, Форрест, вы с Вирджинией устраиваете друг друга или нет?

— Как она, Форрест? От нее можно обалдеть?

Я им не отвечал. У меня хватало своих забот.

Может, потребность быть знаменитым приходит оттого, что ты с шести лет — отверженный, а может, оттого, что твоя мать умерла до того, как ты ощутил себя в безопасности у нее на руках, или, может, оттого, что ты слишком скоро понял, что и ты умрешь. А может быть, тому и не было причин. Может, это просто электромагнитные колебания, которые определенным образом возбуждают некоторых людей. Заставляют звезды сиять ярче, а новоиспеченных знаменитостей думать, что все, что им надо делать, — это надевать правильную одежду, покупать модные товары, произносить яркие фразы, мурлыкать правильные мелодии, и тогда, парень, все будет гладко. Даже не представляя, как слава ломает хребты. Потому что самое трудное — это быть всегда на виду. Ты на виду, пока разгуливаешь по сцене и огни рампы греют твою душу. Но вот спектакль окончен, гаснет свет, и поклонники уже названивают новой девушке с новой болтовней, вот тогда прими-ка пилюли, дорогая, чтоб поднять настроение, налей вина, чтоб унять боль оттого, что друзья и импресарио вдруг скрылись за дверью. Процент самоубийств среди юных суперзвезд ползет вверх, потому что оттуда, куда они взобрались, все дороги ведут вниз, а усилие удержаться стоит жизни.

Но что за черт? Может, я просто завистлив? Совершил свою акробатику в потном костюме в течение двух часов, рискуя жизнью ради своего удовольствия и публики, а эта баба перекрыла мои литавры столь же легко, как духовой оркестр перекрывает мальчишку с игрушечным тромбоном.

В темноте гаража какой-то человек, с блокнотом в руке, мешковатых, шоколадного цвета брюках, темно-зеленой рубашке с надписью «BOSS» на карманчике, на случай, если вы не заметите, что это дорогая вещь, и тщательно зачесанный (прическа — волосы короткие по бокам и длинные сзади), подошел ко мне со словами:

— Что это за дела с новым крылом, Форрест?

— Обратитесь лучше к Алистеру, это вон там, — сказал я, кивнув в сторону изможденной фигуры, склонившейся над монитором в углу. — Это наш воздуходув. Он вам больше расскажет, чем я. — Я вовсе не грубил, но я просто устал и жаждал как можно быстрее сбросить горячий влажный костюм и встать под душ. По крайней мере, лучше б он спросил меня про гонки.

— Вы поменяли эти крылья, — сказал он, — перед субботней квалификацией и потому каждый круг проходили на секунду быстрее.

Я пригляделся к нему. Такого рода вопросы не практикуют на «Формуле-1». Есть, конечно, фанаты, которых волнуют крылья, и еще, да прости им Господь, журналисты, которые пишут отчеты о топологии диффузоров. На шее у него висел пропуск для прессы. Лицо было пухлое, но здоровое. И он очень опрятно выглядел. Большинство репортеров выглядит так, будто кто-то спал на них.

— Меня зовут Билл Хошоувер, — представился он. — «Роад энд трэк». Ваши ребята много потрудились в аэродинамической трубе.

Что-то в его вопросе меня насторожило, но на меня благоприятно действовали разговоры о машинах.

— У нас есть новая программа, над которой Алистер сейчас работает. Я вправду не могу вам много сказать о ней, так как все, что я знал об аэродинамике, развеяло на ветру.

— Понятное дело, — заметил он, — но вы должны были заметить разницу в поведении машины.

— Вы правы, машина была гораздо устойчивее на поворотах, и мы даже добрали с трехсот до четырехсот оборотов в минуту на прямой. Но вам лучше поговорить с Алистером.

Он щелкнул выключателем магнитофона.

— Нет, спасибо, — возразил он. — Это все, что мне нужно.

— Форрест? — прямо позади меня оказалась Сьюзен. Я обернулся, и она обняла меня за шею и поцеловала в щеку, как сестра. — Поздравляю, — сказала она. — Тебе пришлось совершить заезд по пересеченной местности, но ты принес нам весомое прекрасное очко.

— Эгей, будь осторожна! — сказал я. — Я всего лишь грязный гонщик и могу запачкать твою прекрасную атласную куртку!

— А, эта тряпка! — улыбаясь и тряхнув головой, сказала она. — Это был трюк на одну гонку. Что там за столпотворение снаружи?

— Всего лишь поп-звезда, — ответил я, — хлопушка. А ты выглядишь жидкой для Монстра-Мамочки, кумира прессы.

— Не жидкой, а измотанной, — возразила она, улыбнувшись, и отвела прядь волос от лица. А оно у нее заметно осунулось, резче выделялись скулы. Под глазами темнели круги, и вид у нее был такой, словно она нуждается в защите. Кстати, это было ее лучшее оружие — такой беззащитный вид. — Мы выиграли очко, что очень хорошо для наших спонсоров, хорошо для наших доходов. А я собираюсь домой к Джошу и Сью Второй. Может, им это и ни к чему, а я буду чертовски рада.

— Так что ты счастлива, — заметил я.

— Не говори ерунды, — ответила она. Позже, когда я разговаривал с Алистером, описывая эту гонку и мою реакцию на новое крыло, он спросил меня, с кем я беседовал у входа в гараж. Я сказал ему, что это был репортер из американского журнала «Роад энд трэк».

Он ответил:

— Этот журнал прекратил освещать гонки «Формулы-1» с тех пор, как их перестали проводить в США. Что ты ему рассказал, Форрест?

Может, это из-за контракта. Но на следующий день после гонки отель «Гран-Каяк» показался мне одним из самых тихих уголков в мире. Несколько фанатов и спонсоров спокойно покидали отель, несколько пожилых пар и парочка молодоженов сидели в комнате для завтрака, но большинство столов пустовало. Когда я проходил через главный вестибюль с его нависающими над головой пятнадцатью этажами, у меня было такое ощущение, что через день-два я буду единственным, кто останется на этом корабле. Чья-то рука коснулась моего плеча.

— Мистер Эверс? Вам звонят.

Я взял трубку у главной стойки, наблюдая за потоком отъезжающих. Голос был медоточивый, но с привкусом уксуса.

— Я хочу, чтобы ты извинился, Форрест. Позвони ей и извинись.

— Панагян, она схватила меня за яйца! На глазах у всех! И вы хотите, чтоб я пошел поцеловал ее и помирился?

— Она очень чувствительная девушка, и она проплакала все свои глаза. И еще угрожает уйти. Вдобавок ее адвокаты обещают подать в суд за публичное оскорбление. Тебе, возможно, пришлют такое же извещение. Так что будь с ней помягче. Наша операция еще не завершена и требует продолжения. И у нас очень плотный график.

— Ну и пусть рвет контракт! Ты же сэкономишь кучу денег. В ней столько же сексуальности, как и в боа-констрикторе! А целовать ее — явно не то удовольствие.

— Ты ее целовал?

— А ты ее видел?

— Естественно, видел. Ее видел весь мир.

— Недавно, я имею в виду. Она не выглядит моложе своих лет.

— Это не проблема. Для этого я нанял Скатуччи, Скатуччи сделает привлекательной даже оскалившуюся черепаху! Все-таки позвони ей и скажи, что был измотан после гонки, но сейчас чувствуешь себя гораздо лучше и будешь работать с ней.

— Как бы не так! У тебя не хватит денег, чтоб заставить меня сделать это!

— Мне не хотелось бы разрывать наш контракт.

— Если разорвешь мой контракт, я буду самым счастливым человеком из всех пассажиров сегодняшнего рейса на Лондон. — Это был чистейший блеф. Если б он разорвал мой контракт, мне бы пришлось вернуться в свою квартиру на Холленд-парк и заниматься тем же, что и до этого: глазеть в окно и выть на Луну.

Полчаса спустя я спустился в холл, намереваясь позвонить этой женщине, но услышал, как в моей комнате зазвонил телефон. Какое-то время ушло, чтоб открыть дверь, пересечь комнату и выглянуть в окно. Телефон продолжал звонить, поэтому я снял трубку.

— Прошу прощения, я была такой дурой, — сказала она спокойным стеснительным голосом, словно примерная ученица.

— О чем это вы? — спросил я.

— Вы же устроили такую шутку. Вы тупы или только прикидываетесь?

— И то и другое.

— Не могли бы вы мне сказать, что вы тоже сожалеете?

— Сожалею? С моей стороны это была просто вульгарная, дешевая и скверная выходка! Поэтому конечно же я сожалею, что все так произошло.

— Я думаю, что, поскольку нам придется работать вместе, может, не мешает познакомиться поближе. Вы не хотите, чтобы я пообещала больше не хватать вас за яйца?

— Нет, — ответил я. — Я не хочу от вас никаких обещаний. Но если вы снова схватите меня за яйца, я вас не отпущу так легко.

— Ладно, — засмеялась она. — Я знала, что мы сможем работать вместе.

Глава 10

Спальня была по высшему классу: декорированные высокие потолки, белый камин из мрамора и французские двери, ведущие на балкон с видом на озеро. В комнате отсутствовала мебель, если не считать красной, покрытой лаком кровати. Маленькая бронзовая табличка в ногах постели признавалась в том, что кровать эта по частям была перевезена из Шанхая в качестве трофея Британии, добытого во время опиумных войн. Ее боковые плоскости изобиловали фризами драконов, тигров и цветов. Повыше толстый китаец, возможно прежний владелец кровати, размахивал, поглаживал и засовывал член, который своими размерами привел бы в ужас и гиппопотама. Этот мощный жилистый орган был облизан, обсосан и засосан таким множеством склонившихся, раскинувшихся и распростертых ничком дам различных размеров и форм, одетых и раздетых, на лицах которых застыло выражение скуки. Или блаженства. Трудно было догадаться, что художник имел в виду.

Может быть, резчик всего лишь следовал указаниям Чунг Хун Ли — Могущественного владыки времен Великой Войны, для которого и была сооружена эта постель (согласно этой небольшой бронзовой табличке). Несомненно, среди друзей он был известен как «Старый Ишачий Член». Как и вообще в порнографии, здесь были сплошные повторы.

Я прошлепал в вельветовых тапочках по мозаичному полу, вощенному на протяжении столетий, к французским дверям и балкону, выходящим в сад и на лужайку, которая сбегала вниз к маленькому озеру. Воздух был напоен свежестью и запахом сосен, а солнце только что поднялось из-за макушек деревьев. Канадские гуси, мама и папа, плавали по озеру, временами приближаясь к берегу со своим выводком, который бултыхался где-то позади, выщипывая мягкие побеги. Молодежь устроила гвалт о том, кому достался длинный стебель. Одним словом, семейный завтрак. Я вернулся в спальню, повесил халат на нос дракона, сбросил вульгарные шлепанцы, забрался в просторную китайскую колыбель, откинулся на подушки и стал ждать.

А ждать пришлось недолго. Стоило сомкнуть веки, я тут же услышал, как дверь отворилась и закрылась. Я оперся на локоть и стал наблюдать. Она должна была обозначить свое присутствие, а мне полагалось ждать. У нее были серебристые волосы, серебристый бархатный халат с завязками и серебристые туфельки кинозвезд сороковых годов. У нее был ярко-красный страстный рот, который широко раскрылся при виде меня. Она сделала поворот и остановилась спиной ко мне, позволив своему халату упасть, и оглянулась через плечо, чтоб убедиться, что я наблюдаю за ней. Естественно, я наблюдал. Я рассматривал туфли «Джинджер Роджерс» на шпильках и длинные стройные лодыжки, икры, синюю вену, пульсирующую под коленкой, серебристый атласный бант, мерцающий в складках теплого женского нижнего белья. Она сжала губы в воздушном поцелуе, снова повернулась, сбросила туфли, потянула к себе простыню и уютно уселась неподалеку.

Поблизости можно было разглядеть очертания ее настоящего рта, большие поры вокруг носа и темные круги под глазами, проглядывающие через макияж. Она закрыла эти большие голубые глаза и выключила свет, трюк, который она проделывала, как я впоследствии понял, чтоб перехитрить всех и ухватить хоть несколько секунд отдыха.

Мгновенно над ней склонился парикмахер и ее помощница и начали укладывать, завивать ее серебристые волосы руками и расческой, завершив процедуру несколькими нажатиями на пульверизатор.

— Отлично! — подвел итог Скатуччи, оказавшись сзади со своим «Хассельбладом» на треноге. — Наклонитесь над Вирджинией, почему б вам этого не сделать, Форрест, и дайте нам взглянуть, как это выглядит: Принц будит Спящую Красавицу легким поцелуем.

Вирджиния, не раскрывая глаз, произнесла:

— Привет!

— Вы часто бываете здесь? — спросил я.

Она одарила меня профессиональной легкой улыбкой.

— Ты все еще писаешься? — спросила она, по-прежнему с закрытыми глазами.

Я наклонился и мимолетно поцеловал ее. Скатуччи попросил:

— Задержитесь-ка в этом положении на секунду, Форрест! Дайте-ка мне попробовать еще одну точку. Уиллард, ты не мог бы чуточку сдвинуть этот рефлектор? Мне не хватает света на рту Вирджинии.

Открыв наконец глаза и глядя на меня, эта мнимая любовница в пятнадцати сантиметрах от меня проговорила:

— Когда в последний раз ты побывал в постели с новенькой?

— Чудесно! — воскликнул Скатуччи. — Еще один маленький поцелуйчик, Форрест!

— Трудно вспомнить, — ответил я, чуть прикасаясь к ней губами. — Давным-давно. Еще до того, как узнал, что секс убивает.

— А я просто стараюсь думать, что каждый, с кем я бываю в постели, — незнакомец.

Скатуччи воскликнул:

— Вас не затруднит стереть помаду с Форреста, Ларри? Нельзя ли побольше света на Форреста? И передвиньте второй «Динст». На его глаза падает тень от столбика кровати. Не двигайтесь, Форрест!

— В том числе и я? — был мой вопрос.

— Ну ты вряд ли, мы знакомы уже два дня, и у нас уже были и первое сражение, и первый поцелуй. В нашем бизнесе этого достаточно, чтоб считаться старыми друзьями. — Она обвила мою шею рукой и потянула к себе.

— Великолепно! — выкрикнул Скатуччи. — Просто считайте, что нас тут нет!

Наверное, так же было в Голливуде много лет назад, когда снимали немые фильмы. Актеры обсуждали цены в магазинах, сплетни и изучали философию по книжечкам карманного формата и страстно играли роли, пока человек в ковбойских штанах и берете, как журавль, склонялся над камерой. Наподобие: «Ты видел новый испанский фильма Купера?» — «Не-е-е, но слышал, что билеты дорогие. Подвигай ляжкой, лапушка, а то моя рука вот-вот заснет. Кароль говорит, что она заставила Франко купить ей билет только для того, чтоб взбесить Кларка».

Правда, мы не обсуждали с ней сплетни о кинозвездах. Беседовать с Вирджинией — это все равно что ловить ручные гранаты. Откуда узнаешь, выдернула ли она уже чеку.

— А ты неплохой специалист по поцелуям, — заметила она.

— Это жалоба или комплимент?

— Я просто говорю. Говорить с тобой — тоже одолжение.

— Ах, она не только целуется! Она и разговаривает со мной! Как же мне повезло!

— Да, тебе повезло. — Она помолчала и продолжила: — Ладно, это был комплимент. Зови меня Джейнис.

— Да, «Джейнис» много легче выговорить не морщась, чем «Вирджиния». Это твое настоящее имя?

— Меня зовут Джейнис Корловски. Это звучит фальшиво. — Она наклонилась ко мне, одна из ее знаменитых грудей угрожала вот-вот выпасть из атласа, а другая знаменитая грудь теснилась, пытаясь вылезти наружу.

— «Вирджиния» звучало здорово, когда мне было девятнадцать, для начала. Как-то театрально и подчеркнуто.

— Я помню. Твоя первая запись была, что же это было?

— «Попробуй меня».

— Да, точно.

— «Попробуй меня», — пропела она мне на ухо поддельным детским голоском. Три ноты по нарастающей.

— Мне кажется, это пошло на рынке.

— Все, что я делала, было удачным для рынка. Кроме того, что ныне «Вирджиния» звучит нелепо для женщины тридцати двух лет. Но я привыкла к нему.

— Я думал, тебе тридцать восемь.

— По крайней мере, «Вирджиния» лучше, чем «Джейнис Корловски». Когда я была девчонкой, одноклассники звали меня «Лойски». Как метку на грязном нижнем белье для прачечной.

— А теперь ты можешь продавать им свое грязное исподнее за тысячи.

— Ага, может быть, — ответила она, как будто эта мысль ей была вовсе не нова.

— А новую запись можешь назвать «Деньги не пахнут».

— Чушь! Ты ведешь себя как рекламный агент. Ладно, к черту. Я богата, а они — нет. Какие переживаешь ощущения, когда находишься в постели с самой желанной женщиной в мире, а?

— Не имею представления.

— Ты не можешь даже вообразить себе?

Скатуччи заставил нас затянуть поцелуй, пока он суетился вокруг нас, делая снимки.

Когда нам наконец разрешили шевелиться, мой рот онемел.

— И ты хочешь, чтоб я называл тебя Джейнис?

— Зови меня как хочешь, только вовремя зови на обед.

— B.C. Филдс.

— Нет, это Мэа Уэст. Ею написаны все самые лучшие строки.

— Ты как-то на нее похожа.

— Не как-то, а во многом, потому что мы обе — комедиантки. Тебе смешно? Ты не хочешь посмеяться? — Она скорчила гримасу. — Ну и ладно, не смейся, но называй меня Джейнис. Я просто устала быть другой.

— Ты это всерьез?

— Всерьез? — Она немного подумала. — Забудь серьезность. Когда я чувствую, что становлюсь серьезной, я прерываю себя шуткой, так что берегитесь, спортивные фанаты.

— Ты тоже была замужем, не так ли?

— Да, поначалу это было здорово, потом мы стали серьезными и все превратилось в плохую шутку. Ты сказал «тоже»?

— Я был женат, но у меня не было дома. Знаешь эту старую строчку «не знаешь, что имеешь, пока не потеряешь».

— Надо понимать, ты все еще ищешь?

— Вирджиния! — возник Скаттучи. — В камере сейчас больше, чем надо, места занимает Форрест. Не можешь ли ты чуть подвинуться, душа моя? Позволь мне коснуться твоего подбородка. Благодарю, вот сейчас идеально! Гарольд, я сотру немножко влаги на подбородке Вирджинии.

А под покрывалами шел иной разговор. Невидимый взгляду. Безмолвный. Неподвижное лицо. Когда мы передвинулись в другую позицию, рука Вирджинии прошлась по моему пенису. Слегка. Почти случайно. Задержавшись на мгновение. Шелковый пижамный костюм, в который меня вырядили, сделал ее прикосновение скользящим, возбуждающим. Не поймите меня неверно. Было вовсе не плохо, было приятно. И тот факт, что оператор, три осветителя, два электрика, девица-косметолог и люди из канадского рекламного агентства наблюдали за нами и не имели представления, что происходит, делал всю эту сцену еще более возбуждающей.

Мы смотрели в лицо друг другу, и она просто подержала мой пенис на момент под простынями кончиками пальцев.

— Только проверяю — шепнула она мне на ухо.

Опыт не дает советов на такие случаи. «Эй, прекрати!» — казалось бы, глупо такие веши произносить взрослому человеку. Я вовсе не был ее игрушкой. И я не сердился, совсем нет. Но я и не чувствовал расслабления. Некоторые из снимков не получились, потому что попытка мужской фотомодели скрыть эрекцию ни к чему не привела: выдали простыни. Великий манипулятор, как ее звали в индустрии звукозаписи, оправдала свое прозвище, правда уже в ином смысле. Естественно, моему пенису это пришлось по душе. Члены, как вы, несомненно, успели заметить, глупее, чем собаки. Прояви к этому типу самое ничтожное внимание, и он готов — вскакивает, высунув язык, и виляет хвостом. Старый прыгун упорно не желал понимать разницу между самым обычным половым актом и дешевым публичным трюком. Но попробуйте ему это объяснить.

Потом, до того как сделали перерыв на обед, пока Скатуччи маячил над нами со своей стремянкой, она схватила мои яйца и сжала. Сильно.

— Зови меня Джейнис, — потребовала она.

Боль была самая настоящая. Может, Вирджиния полагала, что это любезность со стороны суперзвезды. Вначале я порывался ударить ее, чтобы ослабить хватку. Потом вместо этого рукой скрыто под простыней ущипнул ее за сосок.

— Отпусти, Джейнис, — предложил я.

Она отпустила.

— До следующего раза, — произнесла она, — кстати, почему ты не попробуешь поцеловать меня, как ты это умеешь?

Следующего раза не было. Мы сделали несколько пробных снимков: я в постели, Вирджиния в разном нижнем белье, наши обнаженные ноги выглядывают из-под простыней: мои по стойке «смирно» снизу, а ее разведенные сверху. Но для бывшей суперзвезды это было только разминкой перед юпитерами. В полдень ее уже не было в постели, так как она умчалась в Монреаль, чтобы успеть на самолет до побережья.

— Встретимся через пару недель, мастурбатор, — бросила она, сладко улыбаясь и помахав рукой на радость съемочной группе, когда выходила в двери. — Не заждись!

Два часа спустя, по пути в Монреаль в лимузине, который наняли для меня, зазвонил телефон. Этот негромкий хрипловатый электрический звук, ничего общего не имевший со звонком, напомнил мне кое о чем, что оставил недоделанным. С чувством вины я на момент расслабился, закрыв глаза, и откинулся на мягкие сиденья «кадиллака», ожидая, когда погаснет красный глаз светофора. Ладно, если хочешь получить розы, знай, что будут и шипы. Пока видишь, как большие суммы денег проходят через твои руки, поверьте, телефон найдет тебя своим электрическим жалом, напоминая, что не так давно было время, когда ты радовался его звонкам и сам звонил с удовольствием. Я не жалуюсь, нет, просто отмечаю, что денег просто так не дают. Даже полученное наследство сушит мозги и связано с новыми налогами. Если хочешь стать богатым, говаривал мой суровый отец — выходец из Норфолка, — позабудь про праздники.

— Привет!

— Здравствуй, Сьюзен! Как ты меня отыскала?

— Как обычно. Я сказала Джилли: «Найди Форреста!», и вот, полчаса спустя, ты на проводе. Где ты был?

— Утро я провел в постели. С Вирджинией.

— Ого! Расскажи поподробней!

— Ради Бога, Сьюзен! В комнате было тридцать человек. Шли съемки.

— Ладно, это меня не касается. Вернее, касается в той части, что ты запустил мои дела.

Впереди нас на шоссе образовалась пробка. Водитель моего лимузина потянулся вверх, включил мигалку и прерывистую сирену, словно в машине находилась высокопоставленная особа. Мы шли со скоростью примерно 50 миль в час, оставляя позади себя высокий хвост пыли. Прочь с дороги — мистер, чье время дорого, в машине. Едет в Лондон, где время дорого.

Я попросил:

— Говори погромче, Сьюзен, я тебя плохо слышу.

— Вот что я хочу сказать. Когда команду вел Фил, он всегда был здесь. Все двадцать четыре часа. На этой неделе в связи с испытаниями в Сильверстоуне произойдет многое, а я по горло занята со спонсорами.

— Я уже еду.

— Этого недостаточно.

— Да объясни же мне, что происходит?

— А то происходит, что Сэм Нотон взял на себя обязанности менеджера команды «Джойс».

— Взял на себя?

— Да, Fait accompli [15], Форрест. Послушай, это не в пику тебе. Я считаю, ты делаешь большую работу. И тебе будет заплачено соответственно. Я не хочу, чтобы ты уходил. Не могу позволить, чтобы ты ушел и забрал свой пай. Но ты слишком перегружен, Форрест! Тут и все твои обязательства перед «Шанталь», и тренировки, я хотела бы, чтобы ты в полной степени отрабатывал то, за что мы тебе платим, чтобы ты участвовал в гонках. Не отвлекаясь больше на руководство командой.

Две машины канадской полиции блокировали обочину дороги, и нашему лимузину пришлось остановиться. Полицейский направился к машине, солнце отражалось в его зеркальных защитных очках. Если бы полицейские не смотрели специальные фильмы, они бы выглядели менее нелепо.

— Сьюзен, мне кажется, ты паникуешь. В Монреале мы заработали очко. Машиной сейчас управлять гораздо легче. У Алистера есть еще кое-какие штучки в рукаве. И если ты считаешь, что у меня не хватает времени, тогда, черт подери, как ты думаешь, откуда оно возьмется у человека, который руководит двадцатью корпорациями.

Я спорил, испытывая противоречивые чувства. С одной стороны, безотчетное облегчение. Мне не нравилось руководить командой. Я не считал, что с этим хорошо справляюсь. И часто тосковал по дням, когда все, что от меня требовалось, — это было поставить ноги на педали и вести машину. С другой стороны, когда тебя увольняют с должности менеджера команды, это не похоже на свободу, это больше смахивает на неудачу.

— Зато он предлагает тридцать пять миллионов долларов за пятьдесят один процент акций команды «Джойс». Если он намерен вложить такие деньги в команду, то, я думаю, найдет и время заниматься ею. Подумай, мы сможем получить аэродинамическую трубку, а возможно, и выбить приличный двигатель. Это бы выдвинуло нас в первые ряды. Он замечательный человек, и это большой рывок для команды, Форрест.

— Попроси его показать деньги перед тем, как ударите по рукам, — ответил я.

— Понимаешь, Форрест, это уж наша проблема. Не думай о себе слишком много.

Полицейский постучал в окно, его силуэт просматривался в верхней половине моего затемненного стекла. Я нажал на кнопку. Стекло чуть поднялось, полностью закрыв окно. Неважное начало. Я нажал кнопку вторично, и полицейский наклонился ко мне, положив руки на окно.

— Ваш водитель говорит, что вы — Форрест Эверс.

Я испытал приятное чувство от сознания своей популярности.

— Верно, — ответил я.

— Мать вашу… кто же вы такой? — спросил он.

Глава 11

Мой самолет приземлился в Хитроу в 6.35 утра посреди этого ежедневного скопища грохочущих гигантских лайнеров, которые каждое летнее утро доставляют в Британию четверть миллиона туристов. Поскольку отсутствие чемодана не привязывало меня к багажной чехарде, я сразу покинул аэропорт и к 7.30 был уже на автостраде на пути к Пьюри-Энд, что через шесть миль после Сильверстоуна.

Было приятное английское летнее утро. Солнце встало уже в пять часов, умытое ранней утренней дымкой, и поднимало туман с полей и лесов, свежих и зеленых, с желтыми прогалинами. Я взял машину марки «кавальер» в агентстве мистера Аламо, на спидометре которой было всего девятнадцать миль. По встречной полосе машины медленно, но верно шли вперед — однорядный поток в одном ряду, — преодолевая плотные пробки.

Я сбавил скорость. Спешить некуда. Меня особенно никто не ждет. Времени вполне достаточно, чтобы подивиться, с какой это стати я думаю о Вирджинии-Джейнис, словно мне больше думать не о чем. Она испорченная, эгоистичная женщина, преодолевшая вершину и ныне быстро катящаяся под гору. Она шумная, беспечная и бестактная. Моток проволоки и проводов вместо сердца. Я постоянно возвращался к этим театральным поцелуям, к ее теплу и ее капризным претензиям на внимание и интерес. Бледно-голубая жилка чуть видна под кожей массивной впечатляющей груди. Меркнущая звезда.

Что же с огнями поворота? Их почти не видно. Маленькая выжженная душа. О Боже, Эверс, ты — идиот! Таким я и был, если отвлечься от безмозглой романтики. Ведь она сильна, как бык, и она — одна из самых богатых женщин на Западе. Как может мужчина болтать о свободе, когда все, что надо сделать женщине, это коснуться его члена, и он последует за ней, виляя хвостом? И все-таки я не мог забыть об этом. Мне хотелось увидеть ее снова. Я с нетерпением ожидал новой встречи. Которая удивит меня. Вблизи, а мы определенно было близко, я не чувствовал такого влечения. Как бы там ни было, но меня тянуло к ней, она была словно одна из потухших звезд в далеких галактиках, черные дыры которых засасывают.

Интересно, не опрыскала ли ее «Шанталь» женским эквивалентом «Формулы-1», средством, против которого мужчине не устоять? С позиции маркетинга вполне обоснованно. Организовать в первый год всю шумиху и полемику вокруг варианта для мужчин и запустить вариант для женщин на следующий год. И назвать это, может, «Формула-2»? Или «Гран-при»? Человеческая раса совокупляется сто миллионов раз в день. Что бы случилось, если бы человечество приобрело непреодолимые сексуальные аттрактанты? Мужчины и женщины стали бы заниматься любовью до изнеможения, триста, четыреста, пятьсот миллионов раз в день. Отупевшие улыбки и потухшие взгляды, пронизанные отчаянием. Нет больше «этнических чисток» в Югославии, люди слишком заняты сексом в кустах и за стенами домов. Ладно, подумал я, сейчас самое время расслабиться и почувствовать себя школьником, прогуливающим занятия.

Времени навалом, чтоб притормозить у дорожного кафе в Беркли. Прежде я никогда не завтракал по-английски. Никто в Англии не завтракает по-английски. Кроме тех случаев, когда возвращаешься домой и видишь здоровенное блюдо с жирными коричневыми сосисками, консервированными бобами, фаршированной половинкой помидора со сморщенной шкуркой, двумя перевернутыми ножками вверх грибами, изогнутым кусочком мяса и жидкой яичницей — и все это плавает в теплом прозрачном сверкающем жире и позволяет тебе вновь ощутить себя дома, в Британии. Можно пару кусочков холодного белого тоста, чтобы обмакнуть в желток. К черту эту вечную диету Эверса из пшеничной мякины и родниковой воды! Я здесь в кафе — просто еще один водитель, баранкой зарабатывающий на жизнь.

Полчаса спустя я въехал на нашу полосу в Пьюри-Энд и, намереваясь подрулить к дому в своей обычной форрестовской манере, резко дал по тормозам, послав облачко гравия в новую черную «БМВ-850» — ту самую, что снаружи побольше и потяжелее «форда-гранада», а внутри поменьше, чем «хонда-сивик». Совершенно верно, я был раздражен, что какой-то увалень перегородил проезд. Раздражен тем, что это чужой, а не мой проезд, хотя и привык считать его своим. И никогда не был моим.

Проблемой водителя этой нафаршированной приспособлениями германской коробки на колесах, как я увидел, когда вышел из машины, был шеренга авто, припаркованных перед входом и загораживавших проезд. Солидные машины, уткнувшиеся друг в друга. Площадка перед зданием была занята еще двумя большими черными «БМВ», «фордом-транзит-вэном» и дымчатым «бентли-континенталь-купе» с номерным знаком SNI. Из двери вышел Лорель, сопровождаемый Харди, заметил меня, слегка кивнул и вернулся в дом. Странно. Двое мужчин в костюмах в узкую полоску, блестящих ботинках, с аккуратными прическами с мрачным видом также вышли из двери, оглядели меня, вычислили, кто я такой, перевели взоры на ангары и с тем же хмурым видом ушли за угол дома по направлению к главным мастерским. Судя по всему, страшно были рады меня видеть.

Они оставили входную дверь открытой, и я вошел. В ближнем офисе услышал голоса.

— Сьюзен, — позвал я.

— Здесь, — отозвалась она из кабинета.

Она склонилась над моим столом, просматривая на мониторе какие-то данные. Из-за плеча выглядывали три молодых лица.

— Привет, Форрест! — сказала она, не отрываясь от экрана. — Я только что вместе с Дэвидом, Дженни и Викторией просматривала твои файлы. — Она выпрямилась, изогнув спину, давая понять тем самым, какое это неблагодарное дело. — Мы не можем разобрать, где у них начало, а где конец. Ты не мог бы сказать нам, какой системой ты пользовался?

— Нет.

Дженни, Дэвид и Виктория встали, на их лицах читалось легкое удивление. Виктория выглядела изможденной, как будто ее морили голодом. Дженни была хорошенькой, хотя и корчила из себя недотрогу.

— Да ладно, Форрест! — сказала Сьюзен. — Не будь таким обидчивым. Мы же все из одной команды.

— А я и не обидчивый, Сьюзен. Просто никогда не приходило в голову дать моей системе название.

— Похоже, что все находится в главном каталоге, — сказала Виктория, изобразив некоторое удивление от моего ответа. У нее были прямые длинные светлые волосы и длинное бледное лицо. Английский завтрак явно не для нее. — У вас письма, заявки и графики все записано в одном месте?

— Правильно, — согласился я.

— Вы не разделяете на отдельные файлы поступления, текущие и дополнительные счета? — спросил Дэвид.

— Дело в том, что я не отвечал за ведение бухгалтерии.

— Ничего страшного, — сказала Дженни с приятной профессиональной улыбкой. — Мы разберемся. Работы не много.

— Почему бы вам ею не заняться, — предложил я, — пока я поболтаю с Сьюзен.

— Отпусти, — сказала Сьюзен, когда мы вышли из офиса в холодный вестибюль, — отпусти мою руку!

— Это я просто чтобы убедиться, что ты — это ты, — объяснил я. — Все вокруг выглядит не по-настоящему.

— Сэм не желает ждать. Что ты хочешь, Форрест?

— Может, того, чтобы кто-нибудь сказал: «Здравствуй, Форрест, как здорово, что ты приехал!» Или вот это: «Форрест, старый пес, мы по тебе скучали!» Или: «Слушай, ты отлично сработал в Канаде, Форрест! Давай я тебе расскажу, что тут произошло, пока тебя не было».

— Мы ничуть по тебе не скучали, если хочешь знать правду.

— А я не хочу знать правду, Сьюзен. Я хочу, чтобы ты наврала мне. Скажи, что ты рада встрече со мной. Что тут происходит?

На Сьюзен была одна из белых рубах Фила, полы завязаны в узел впереди, а рукава закатаны, под ней голубая футболка и узкие выцветшие синие джинсы. Типичная домашняя рабочая одежда, правда, все сикось-накось, чтобы выглядеть заправской домохозяйкой.

— Сэм внедряет некоторые свои корпоративные системы, а это требует времени. Мы вводим все наши данные в его главный компьютер, и это позволит нам работать более эффективно.

— Наверняка это выглядит эффективно. Только сейчас у нас примерно раз в шестнадцать больше суетится народу, чем было неделю назад.

— По крайней мере, они все здесь, а не раскатывают по другую сторону Атлантики, с некоторыми списанными звездами.

— Я постараюсь держаться поближе к дому, Сьюзен.

— Делай, что хочешь. У меня не было менеджера, на которого я могла бы рассчитывать, а теперь есть. — Ее трясло от бешенства или от усталости, а может, от того и другого.

— Теперь у тебя есть. А потому обними своего старого дружка-гонщика, — сказал я, обняв и прижав ее к себе.

Она ответила слабым объятием.

— Извини, Форрест. Не хотела быть такой сукой. Помню, что сама просила заняться этим. Но просто не сработало. И я должна была принять такое решение. — Она оттолкнула меня. — Мне надо увидеть Сэма. Очень много дел.

— Если увидишь его, передай, что я тоже хотел бы переговорить с ним.

— Он тебе назначил на 10.45, — ответила она через плечо.

— А откуда тебе это известно?

Она остановилась в дверях. Откинула прядь с высокого гладкого лба. Тяжелые груди распирали белую рубашку. «Сногсшибательная Секси Мамочка».

— Из сегодняшнего распорядка дня, — произнесла она, как будто я обязан был это знать. — Он висит на доске объявлений в холле.

— Какая доска объявлений?

— Или найди его в своем компьютере. Там все есть, — добавила она, уходя. — Попроси Викторию показать, как это делать.

Я думал, что я сносно имитировал менеджера команды, но что за черт? К черту все это руководство командой! Должен признать, я никогда не был эталоном эффективности. Но я и не просил для себя эту работу. «Я делал все, что мог», — гласит эпитафия к памятнику Забытому Человеку. Я вышел из дома, чтобы глотнуть свежего дневного воздуха и поглазеть на мужчин и женщин со склоненными головами, выходящих из дверей и входящих туда же, пересекающих площадку перед домом с озабоченным видом, занятых на ходу чем-то очень необходимым.

Я улыбнулся. Есть настоящее удовлетворение в том, что твое место заняли двадцать человек. И огромное облегчение в том, что, кроме вождения, на тебе ничто не висит. Я обошел угол дома и корпуса 2, чтобы взглянуть на машины. Мою наверняка разберут и переделают кусок за куском для проверки шин, идущей в Сильверстоуне. Мне хотелось увидеться с Алистером и рассказать ему о подготовке машины к гонкам, которые мы называли домашними. Я открыл дверь в корпус 2 и вошел в ярко освещенное пространство с блестящим белым полом и высокой стеклянной крышей. Три машины были полностью собраны, и они были разными. Что-то в них было не то. И еще было шумно.

Вместо синих и зеленых цветов команды «Джойс», они были перекрашены в пурпурный и золотой. Печатные буквы на боковых крыльях гласили «ЭМРОН». К стене мастерской был прикреплен большой лист бумаги. На нем большими золотыми буквами было написано «ЭФОГК».

А наверху вопил Алистер.

Глава 12

Я поднялся по ступенькам в корпус 2, прошел по мягким серым коврам к комнатам в глубине дома, где у Алистера были свой кабинет, лаборатория и комната чертежников. Туда, откуда доносился шум. Раньше мне никогда не приходилось слышать рассерженного Алистера, поэтому такой шум был для меня любопытен. Его глубокий резонирующий голос звучал громче, но не быстрее или выше. Почти успокоительно. Но определенно раздраженно.

— Сто двенадцать тысяч часов… — произносил он в тот момент, когда я вошел в комнату через открытую дверь.

Алистер стоял спиной к своему большому видеоэкрану, лицом к Нотону, защищая свои труды. В комнате было тепло от солнечных лучей, проникающих сквозь стеклянную крышу, даже несмотря на распахнутые окна. Кларенс, Кэти и Билл — его чертежники — развернулись в своих креслах и уставились на Алистера с разинутыми ртами, а за ними мерцали синие экраны их мониторов.

— …только на основной пакет программ, и «Софт эйр» — это не только моя работа. В нее вложен труд лучших умов Кембриджа. По крайней мере, в ней участвовали пятьдесят студентов-выпускников. Черт побери, тут пять кандидатских диссертаций по аэродинамике, написанных при поддержке правительства. Вы никоим образом не можете владеть этим!

Нотон услышал, как я вошел, и обернулся, чтобы узнать, кто это. На его мальчишеском лице была заметна какая-то краска на тронутых оспой щеках, и он отметил мое присутствие поднятием бровей и тем, что округлил глаза с выражением: мол, «смотрите, с кем приходится иметь дело», сделав быстрый кивок в сторону воздуходува. Поскольку мы нормальные люди, кивок явно говорил о том, кого он считает умственно неполноценным. И Нотон снова повернулся к Алистеру.

Алистер обратился ко мне через плечо Нотона. Так как тот был ростом под метр восемьдесят пять, то Алистеру пришлось встать на цыпочки.

— «Софт эйр» — это моя компания, — говорил Алистер. — Мы передаем на правах аренды нашу информацию команде «Джойс», и команда «Джойс» не имеет права на мое имущество.

Мне уплачено за информацию, а на мой материал вы не имеете прав.

Нотон ответил, стараясь говорить басом и убедительно:

— Команда «Джойс» передала мне пятьдесять один процент пакета акций и контроль за расходованием средств, и начиная с этого утра в команде «Джойс» новый менеджмент, новое название и новое направление. Все данные по команде на сегодняшний день, архивы, все имущество, долги, контрактные обязательства и, поверьте мне, все пакеты программ, которые вы именуете «материалом», принадлежат, как и этот поднос для чая, компании «Эмрон». «Формула-1». «Гоночная команда».

— Привет, Сэм, — обратился я. — Что за проблема, Алистер?

Нотон не стал оборачиваться, он просто слегка повернул голову и поднял палец вверх, давая понять, что сейчас занят и примет меня позже.

— Десять сорок пять, — изрек он.

— Я просмотрю свое расписание, Сэм. Может, и выкрою для тебя время. Так что за проблема, Алистер?

Тут уж Нотон изволил повернуться ко мне лицом. Чуть заметная улыбка должна была демонстрировать, насколько он терпелив. А сквозь улыбку он стал объяснять:

— Я хочу выяснить, — он говорил медленно, — нужна ли «ЭФОГК» обуза из двух машин и двух гонщиков.

— Что за ЭФОГК?

— «ЭМРОН», «Формула-1», «Гоночная команда». «Э-Ф-О-Г-К», — произнес он по буквам с еще более широкой улыбкой. Понятно, что это была его идея.

— Сьюзен мне сказала, что ты вливаешь наличными в команду тридцать пять миллионов. Ты намечаешь сократить машину и гонщика, то есть сократить команду наполовину, чтобы платить своему менеджменту.

— Мой менеджмент, как ты его называешь, состоит из нескольких моих людей, нанятых сюда на короткий срок и подчиняющихся непосредственно мне. Их задачей является разобраться в этой бестолковке, которую ты называешь гоночной командой, и составить план, как ее превратить в прибыльное предприятие. До того как тебя пригласят в этом участвовать, Эверс, я тебе посоветовал бы держаться поскромнее. И как предлагают мои эксперты — будет весьма выгодно для начала сократить гонщика, находящегося на закате своей карьеры.

— Не знаю, кого ты имеешь в виду, когда говоришь о закате карьеры. Возможно, себя, Сэм. Хотя я полагаю, если ты вкладываешь тридцать пять миллионов наличными, то это дает тебе право действовать, как настоящее дерьмо.

— Никто не говорит об инвестициях наличными. У команды серьезные проблемы с финансированием, и если она собирается существовать и дальше, то должна приносить прибыль, а не убытки для «Эмрон». Команда обязана сама добывать себе средства.

— Что наделала Сьюзен, Форрест, — объяснял Алистер, — она обменяла пятьдесят один процент своих акций в команде «Джойс» на акции «Эмрон». И что я пытаюсь вдолбить этому кретину ковбою, — произнес он в своей неторопливой заученной манере, — это то, что у Фила и Сьюзен со мной договоренность. Они согласились платить мне зарплату за мою работу. Но программное обеспечение остается за моей компанией. Боже мой, я потратил на эту вещь полжизни, а этот, — он остановился на момент, подыскивая наихудшее слово, — этот горе-менеджер собирается забрать меня со всеми потрохами.

Нотон сунул руки в карманы, оперся спиной в стол. Впечатляющая картина: хиповый капиталист, выехавший на день из штаб-квартиры поработать на периферию. Вполне обычный парень. Просто прихватил случайно с собой винтовку, заряженную монетами, вот он и водит дулом перед прочими. Именно так в наши дни сражаются люди в смокингах. Негромким голосом угрожает кишки вырвать.

— Я не собирался расстраивать вас, парни. Я… э-э-э… обязан изучить досконально ситуацию, чтобы найти способ эффективного управления командой. За это мне и платят. — Он помолчал, задумавшись. — И если это означает, что в ходе операции мне придется потерять гонщика и аэродинамиста — очень жаль. — Он кивнул в подтверждение и напустил мрачный вид, чтобы подчеркнуть, насколько это ему тяжело. — Корпоративная хирургия всегда болезненна. И я не верю в анестезию.

Я сделал по направлению к нему полшага. Оказался лицом к лицу. И так же, как и он, спокойно проговорил:

— Сколько ты сейчас стоишь, Сэм? Когда я смотрел последний раз, твои акции шмякались вниз так же смачно, как коровьи лепешки.

Сэм отодвинулся назад, крутнув плечами:

— Не знаю, насколько это тебя касается, Эверс, и откуда ты черпаешь эту дезинформацию, но на твой вопрос я отвечу. — Он вновь пошевелил плечами. — Да, наши акции опускались в цене. Но в этом нет ничего постыдного в наш рыночный век. Был трудный период для большинства компаний и особенно для занятых строительным бизнесом. Замедление темпов строительства, которое мы наблюдаем в Британии, превысило…

— Знакомая песня, — прервал я его, — это можно каждое утро прочесть в «Файнэшнл таймc». Позволь мне попробовать отгадать: ты собираешься пуститься в рассуждения в выражениях типа «превалирующие рыночные условия», «неблагоприятный обменный курс» и «глобальная политическая нестабильность» и пустить в ход слабые отговорки типа «прогнозы падения спроса потребителей». Как мне кажется, все, что у тебя осталось на сегодняшний день, — это отговорки. Я догадываюсь, что ты не вложил никакой наличности в команду, потому что у тебя просто ее нет. Догадываюсь, что ты сейчас переживаешь то, что называется нехваткой средств. Возможно, разорение.

— Миллиардную корпорацию разорение не постигает, Эверс. Ты слишком много времени уделяешь спортивным страницам. — В его полном скуки голосе прозвучала едкая нотка.

— Что ж, мне меньше всего хотелось говорить тебе об этом, Сэм, но в наше время высокопрофессиональный спортсмен если сам не читает финансовых разделов до спортивной информации, то поручает это своему финансовому советнику. Позволь мне рассказать тебе, Нотон, что я читал, и ты увидишь, прав ли я. Я читал, что в 80-х ты преуспевал, скупая компании и платя за них обязательствами… каким-то липовыми облигациями, которые будто бы будут оплачиваться из доходов захваченных компаний. А когда подошел срок оплаты по этим липовым облигациям, оказалось, что прибылей нет и платить тебе нечем. Ты не мог начать выплаты, а банки и крупные инвесторы насели на тебя. Они потребовали своих денег. Вот ты и оказался здесь, чтобы выкачать немного свежей налички.

Чтоб спастись, ты решил воспользоваться маленькой курочкой-несушкой, принадлежащей Сьюзен.

— Не знаю, Эверс, что ты читаешь или что ты куришь. Считай, что попал пальцем в небо. Но в любом случае ты уволен. — Его лицо побагровело. — Ты уволен прямо сейчас, ты меня слышишь? У меня есть кое-где пара друзей, так что обещаю сделать так, что тебе не доверят руля даже детского гоночного автомобиля. — Улыбка уже исчезла, но мы все еще говорили не повышая голоса.

— Можешь как угодно уволить меня, если тебе этого так хочется, Сэм. Но я б на твоем месте еще раз подумал перед тем, как звонить своим друзьям, — ответил я. — И пусть твои адвокаты еще раз внимательно заглянут в мой контракт. Потому что он гласит, что если я увольняюсь, то забираю спонсорские шесть миллионов долларов от «Шанталь». И плюс оставшуюся часть от моих полутора миллионов зарплаты наличными в любом случае. И еще два миллиона фунтов неустойки. Прочти его все-таки, Сэм. Если бы ты так не спешил наложить свою лапу на эту команду, ты бы это определенно знал. Если я уйду, сообщение об этом появится в газетах на следующее же утро и твоим акционерам будет о чем подумать. Некоторые из этих крупных пенсионных фондов вдруг додумаются, что ты раздеваешь нашу команду так же, как ты уже раздел свою вотчину «Эмрон». И могут прийти к мысли, что ты на грани банкротства. Что пришел подходящий момент взять «Эмрон» за грудки. — Чтоб подчеркнуть смысл сказанного, я положил руку ему на плечо и почувствовал, как он окаменел. — Они так и поступят, Сэм, а ты бы подумал, как остальные твои, как ты их теперь называешь «ЭФОГК» — спонсоры, воспримут весть о том, что они оказались прикованы к тонущему кораблю. Они же станут нырять налево и направо в поисках спасительных закорючек! Конечно, в гонках «Формулы-1» ты новичок, так что позволь мне рассказать, что стоит за этим трюком со спонсорами. Ты тратишь пять лет, чтобы охмурить их, расходуешь пару сотен тысяч, чтобы затянуть к себе в упряжку, а исчезнуть они могут в пять минут. И пока твои крючкотворы будут возиться с моими контрактами, ты взял бы да просмотрел, хотя бы краем глаза, соглашение с Алистером. Я это сделал и своих адвокатов заставил. Там многого нет. Нет и того, что кто-либо, помимо Алистера, может владеть его программами. Но все равно проверь, Сэм.

Держи под контролем. Рад, что ты залез к нам на борт. Да, послушай, ты не будешь против, если я вычеркну тебя из моего расписания на 10.45 сегодня утром? Я хотел бы поговорить с Сьюзен. А заодно и проверить, нет ли какой-нибудь подоплеки в том, как ты представил ей стоимость акций «Эмрон».

— Эверс, твой срок годности уже вышел, и ты начинаешь вонять. В этой команде тебя больше нет.

— А ты нюхай меня, Сэм, — посоветовал я. — Не забывай, что запах сексуального аттрактанта делает меня неотразимым.

— Мое терпение кончилось, а тебя, — добавил он с легким злым тиком, — здесь уже нет.

Мы послушали, как Сэм спускался по ступенькам лестницы. Кларенс, Билл и Кэти все еще смотрели на нас с разинутыми ртами. Алистер повернулся к ним и произнес:

— Ладно, продолжайте работу!

Они развернулись на своих креслах и склонились над мониторами, а блондинка с кольцами на пальцах и мешками под глазами то и дело оглядывалась на нас. Алистер взглянул на нее в упор, и она повернулась окончательно к экрану.

— Почему ты не делал этого раньше? — спросил он.

— Чего не делал? Я только что приехал.

— Я имею в виду, не действовал как менеджер команды.

Если бы ты вел себя так и раньше, Форрест, Сьюзен не пустила бы Нотона с парадного входа. Где ты вычитал все это о нем?

— В «Форчун», «Бэррэнс», «ФТ». В деловой прессе каждую неделю появляются сообщения о пиратах в море бизнеса. Я решил взять его на пушку, и это прозвучало здорово.

— Да, звучало здорово. Жаль, если это не так.

— У тебя есть мысль получше?

— Как ты думаешь, зачем джентльмен, который ворочает миллиардами, оказался здесь, пачкаясь со второразрядной командой?

— Не знаю, почему они так обожают гоночные команды, но это так. Может, нравится надевать наушники в ангарах в воcкресный полдень. Показать всему миру, кто они такие. Конечно же это больше показуха. «Роджер Пенске» не занимается этим развлечения ради. Они делают это так же, как «Франк» в Дидкот или «Рон Деннис» и вышибают более десяти миллионов в год.

— Да-а. Может быть, когда-нибудь так и будет. Но не здесь и не сейчас. И даже если он рассчитывал нагреть на нас руки, не думаю, чтобы его прельстила наша наличность. Да ты знаешь эти бухгалтерские книжки лучше меня, но сколько же ее у Сьюзен? Ну хорошо, пусть он — бизнесмен, и его всегда интересуют наличные, и все-таки это не главная причина, почему он здесь.

— Может, он влюбился в твой пакет программ?

— Ты об этом что-то слышал?

— Да нет, просто удачно пошутил.

— Нет, это не шутка. «Эмрон» принадлежит «Мачтел», — уныло сказал Алистер.

Я ждал продолжения.

— «Мачтел», — повторил он тоном, каким беседуют за завтраком, — это самый крупный в мире проектант и строитель аэродинамических труб. Специалисты «Мачтела» работают на американских военных, НАСА, фирмы «Аэроспасиаль», «Боинг», «Детройт», «Тойота», одним словом, это очень большой бизнес. На миллиарды долларов. Только что завершили строительство гигантской аэродинамической трубы для ВВС Саудовской Аравии.

— И «Мачтелу» понравились бы твои программы.

— Только вдумайся, Форрест! Окончание холодной войны серьезно ударило по их интересам. Все страны мира без исключения сокращают военные бюджеты. «Мачтел» сейчас идет ко дну, и это здорово тянет «Эмрон» в финансовую пропасть. В глубокую финансовую пропасть… Наверное, ты читаешь те же газеты, что и я. Да это есть в ряде журналов. — Он подошел к столу, разгреб кучу прочих и полдюжины «Аутоспорт», перелистал несколько журналов и передал их мне. — Вот, посмотри кое-что за этот месяц. Там должно быть что-то на эту тему. У «Мачтела» на подходе пара контрактов с американцами. — Он отошел и вгляделся через плечо одного из своих проектировщиков в цифры на экране, потом остановился около меня, прислонившись к своему столу… — Как видишь, привлекательность моего обеспечения, если у тебя есть комплекс САПР [16], состоит в том, что его можно реализовать на компьютерах, которые у всех есть, и размеры компьютера не играют роли. Моим программным обеспечением можно пользоваться на 747-м компьютере и получать точные расчеты данных о высоте, температуре и скорости движения воздуха, если пожелаешь. Можно сконструировать часть или целиком «Спейс шаттл», если надо. Так что если бы ты даже был американским сенатором или, скажем, отставным генералом авиации в правлении «Локхида» и сидел бы в министерстве обороны и должен был бы утвердить заказ на аэродинамическую трубу стоимостью пять миллионов долларов, но тут выясняется, что можно ее моделировать на компьютере примерно за одну тысячную этой цены и что все будет готово завтра, а не через год, когда построят этот чертов вентилятор, что бы ты сделал?

— Да-а, значит, твой пакет программ действительно чего-то стоит.

— Боже мой, да это я и пытаюсь вдолбить тебе, Форрест! Если я смогу наладить его, ему цены не будет!

Я задумался на минуту, дыхание лета вплывало в распахнутые окна.

— Хорошо, если это так, — сказал я, — тогда есть разница между нашим новым менеджером команды и твоим прежним капитаном, который надевает наушники и участвует в гонках.

— О чем ты?

— Твой прежний начальник опять стремится выиграть гонки.

Когда я спустился вниз по лестнице, мой коллега по команде Рассел сидел в своей машине. В Монреале он набил синяков на голенях и на плече, и поэтому сейчас ему переделывали сиденье и меняли обивку внутри кабины, чтобы сделать интерьер более удобным.

— Здорово, да? — спросил он, глядя на меня и имея в виду машину.

— Старые цвета мне нравились больше, — ответил я.

— Да, конечно, но их уже нет, ведь так? Понятно, они были неплохи, но эти вообще крутые. Мистер Нотон объяснил, ну, понимаешь, как надо понимать эти цвета. Что они означают.

Я покачал головой.

— Это класс, Форрест! Высший класс! Он сказал, что золото символ того, за чем мы гоняемся. Как на конце радуги. А пурпурный — обозначает страсть, которая привела нас сюда.

— Значит, тебе нравится наш новый хозяин и менеджер команды.

— Да, сильный мужик! Он сказал, что подцепит для меня целую охапку новых спонсоров, будет мне отдельно доплачивать. Понимаешь, мои фотографии будут в газетах.

— Ты можешь стать звездой, — обнадежил я его. Он был таким пылким, так был рад заниматься любимым делом, что к нему можно было чувствовать лишь расположение.

— Эй, слушай, чуть не забыл, — остановил он меня. — Как тебе Вирджиния в постели? Наверное, темперамент дикий, а? А сиськи ее видел?

— У ее сисек, Рассел, есть свои собственные менеджеры. Обратись к ним с этим вопросом. Как вела себя твоя машина в Монреале? Твою гонку ввели в компьютер? — И мы завели заурядную беседу гонщиков. Стали вспоминать критические ситуации, отдельные случаи, некоторые из тех долей секунд, когда что-то, кажется, вело себя ненормально или, наоборот, слишком нормально, в те моменты, когда мы мчались быстрее или медленнее, и выискивали на компьютере возможность увидеть, какое из колес плохо тормозило и почему, сколько точно g и какая скорость были в этот момент и что, если такое случалось, выходило из строя и делало машину неустойчивой или, наоборот, придавало скорости. Это медленная, утомительная и к тому же требующая аккуратности работа, но если хочешь быть на уровне в «Формуле-1», этим ты и должен заниматься, вылавливая в веренице цифр то, что даст тебе хотя бы малюсенькое преимущество перед соперниками.

К моменту, когда мы покончили с этой работой, было уже час дня, и я нашел Сьюзен на кухне.

— А где Нотон?

— Сэм уехал в Лондон. Может, он все еще в машине. Тебе дать его номер?

— А ты чем занята?

— Готовлю сандвич, чучело. Тебе дать?

— Я говорю о команде. Алистер сказал, что ты продала ее Нотону.

— Часть ее. Ты точно не хочешь сандвич?

— Я очень хорошо позавтракал. Нотон сказал, что не вложит в нее никаких наличных.

— На данном этапе нет. Зато в дальнейшем… Смотри, вот секрет хорошего салата из тунца: выдавить сок лимона. — Она положила лист салата на кусок тунца, затем кусок хлеба сверху и откусила со смаком так, что при этом по бокам стал сочиться майонез.

— Приятного аппетита, Сьюзен, ты приняла это свое решение в спешке. Я думал, мы с тобой партнеры. Может, поделилась бы со мной, а не вела себя так, будто я нанят в помощники.

— А ты и нанят в помощники. О, не делай, ради Бога, такое лицо! Иногда я не могу удержаться, чтобы не подразнить тебя, Форрест, ты такой колючий! Ты точно знаешь, что не хочешь сандвич, ну хотя бы кусочек?

— Только половинку.

— Я сейчас приготовлю еще один, и тогда, если захочешь, другая половинка твоя. — Сьюзен захлопотала над хлебом и приготовлением еще одного сандвича. — Когда я вернулась сюда, было десять утра, предстоял еще целый день впереди, а у меня уже не было сил. У Сью Второй были мокрые трусы, и она вопила вовсю, а Джош вырезал свои инициалы на обеденном столе. И я решила, что своих детей я ни за что больше не брошу, так как не хочу, чтобы они выросли без меня. И если ты думаешь, что я сматываю удочки, то позволь сказать тебе, что руководить командой «Формулы-1» — это цветочки в сравнении с воспитанием двух детей. Я устала от этих поездок по всему миру, выдавая себя за то, чем я не являюсь. Какая-то расфуфыренная деловая сучка в костюмах от модных портных и с прелестным кожаным кейсом. А воспитывать детей — это круглосуточная работа, и я буду ее выполнять в любом случае, пока Сью Вторая ходит в школу. — Она сделала большой глоток воды. — Вот об этом, Форрест, я и думала, когда вернулась домой, а там меня ждала записка от Сэма. Он спрашивал, не могу ли я приехать в Лондон для встречи с ним. И я позвонила ему и ответила отказом, потому что мне нужны были день или два, чтобы навести порядок в доме. А он сказал, что это действительно очень важно. У него есть что мне показать, и, если я не возражаю, он бы сам подъехал ко мне. Он в самом деле был очень приятен в обхождении, заказал обед «У Айви» и устроил там настоящую презентацию. Она на меня произвела большое впечатление, Форрест. Он привел с собой своих ведущих специалистов, и они устроили целое шоу. Видео, музыка, много графиков и диаграмм. Тебе надо попросить, чтобы он устроил презентацию и для тебя.

— Презентацию чего?

— Ну, главным образом «Эмрон». Он продемонстрировал потенциальные возможности своей компании, а они огромные! Причина, по которой он все это устроил — а он тут был предельно откровенен, — в том, чтобы задействовать «Эмрон» в области высоких технологий, используя для этого прямое участие в гонках «Формулы-1».

— Почему ты не позвонила мне?

— Позвонила тебе? А где тебя ловить? Здесь тебя не было. И команда эта не твоя. А ответ ему нужен был сразу.

— И ты дала ему пятьдесят один процент?

— В обмен на половину его будущих чистых доходов. Начиная через два года.

— Значит, сейчас ты ничего не получила? Никаких наличных?

— Теперь нет, но потом это могут быть миллионы, сотни миллионов!

— А сколько их сейчас?

— Чего сейчас?

— Чистых доходов «Эмрон»? Тех, с которых ты собираешься получать пятьдесят процентов?

— Точно не знаю. Это же такая огромная компания.

— Из того, что я знаю и что ты можешь проверить сама, компания несет убытки.

— Сейчас?

— Да, сейчас.

— Хорошо. Ну что ж. Кажется, он мне говорил об этом. За два года мы раскрутимся. Такова отправная точка рассуждений Нотона. Он хочет, чтобы команда побеждала, тем самым создавая имидж «Эмрон». А тебе он что сказал?

— Он сказал мне, что я уволен. А я ответил, что это обойдется ему весьма дорого.

— Ты не уволен. Он не может тебя уволить. Мы уже об этом договорились. Где ты будешь ночевать сегодня?

Я вспомнил свою мирную и тихую квартиру в Лондоне на верхнем этаже одного из старых викторианских домов, выходящих фасадом на Холленд-парк. Целая куча коричневых конвертов, содержащих послания, надписанные красными чернилами: «Срочно», «Последнее предупреждение», «В случае неуплаты…» и т. д. Балкон, выходящий во двор, на запад, на закат солнца. Гостиная с книжными полками и старым кожаным диваном, пустая, как старый ботинок. Автоответчик, набитый звонками от старых друзей и тех, кто ошибся номером.

— Поеду в Лондон, — ответил я, — отдыхать.

— Я уже постелила тебе, — сказала она, — в твоей прежней комнате. Слушай, я себя плохо чувствую. Мне было бы лучше, если б ты остался в этом доме, ну пожалуйста!

— Сьюзен, что ты подписывала? Можно моему адвокату просмотреть эти бумаги?

— О, послушай, не сейчас! Давай поговорим об этом завтра. Если хочешь, поужинаем. Я так от всего устала. Документы в банке. Там сказали, что все нормально. — Она отодвинула тарелку от себя, как бы ставя точку в разговоре. — Когда Фил сделал мне предложение, он вытащил из кармана вот это кольцо, — она подняла палец, вглядываясь в большой алмаз, — и он начал запинаться. А я бросилась к нему на шею. Выбила кольцо из его руки, и оно улетело за кровать. А он был шокирован и сказал: «Что ты, черт возьми, делаешь? Это значит, ты согласна, да?» И я ответила: «Конечно да, ты, чучело!» А он сказал: «Я еще не закончил. Где кольцо?» — «В углу, — ответила я, — под шкафом». Я даже не видела, куда оно упало, но точно знала, где оно. — И Сьюзен посмотрела на меня: ее глаза были спокойными и усталыми. — Я знала, что к чему, пока он был со мной. И я предполагала, что я много сильнее, чем есть на самом деле. Да, мне надо быть дома и мне надо быть рядом с детьми, и мне наплевать на то, что нужно от меня команде. Вся моя страсть к ней умерла вместе с Филом, и наверное, только сейчас я это осознала. И начала жить своей жизнью. Мне надо знать, что происходит в моем доме, чтоб я могла спокойно заснуть. И мне нужно пока хоть немножко опереться на тебя. Если я с Нотоном дала маху, тогда исправь это. Делай, как хочешь. Кончай свой сандвич.

Глава 13

— А это что такое? Одна из наших межконтинентальных баллистических, ракет? — На экране вращалась какая-то странная синяя воронка в разрезе да еще с зубами в горловине.

— Эта программа не занимается ракетами, — ответил Алистер. — Как и ее автор.

— А я думал, твое программное обеспечение может все, кроме танцев.

— И я не намерен создавать бомбы. Вглядись, Эверс! Узнаешь свой диффузор?

— Правда, я не вижу на нем своего имени, парень, но цвет мне нравится.

— Да заткнись ты наконец! — вдруг сердито вскричал Алистер. — Смотри сюда, Форрест, и извини. Этот тип действительно выбил меня из колеи. Я не могу бросить эту работу. Прежде всего надо закончить ее. Ладно, ты прав, сверхзвуковая скорость мне еще не по зубам. НАСА работает над этим в лабораториях «Эймс» в Калифорнии, но я ничего не видел из их программного обеспечения. Мне потребуется не меньше года и соответствующие условия, чтобы выйти на этот уровень. Я имею в виду, чтобы добиться результатов. На базе этого автомобиля и компьютера «Грэй» в Стенфорде. Уйдут месяцы при огромных финансовых затратах, чтобы сделать из этой колымаги самолет. Не знаю, этот тип, кем бы он там ни был, имеет ли понятие об этом. Возможно, у него преувеличенное мнение о возможностях моих программ.

— Ты говорил, что они не имеют цены! — Мне захотелось встряхнуть его. Он был застенчив, даже робок — качество столь редкое в среде «Формулы-1», пока речь не заходила о его программах. Стоило коснуться этой темы, как он становился тигром.

— В принципе это так. Но работы еще много. Уверен, что программы не подведут, но надо их проверить полностью. Так что сказала Сьюзен?

— Она говорит, что мы обсудим все это завтра утром.

— Та-ак, если ты собираешься оставаться здесь до вечера… — Он нажал какие-то клавиши, и воронка остановилась. — Смотри сюда, — он показал на экран, — следи за картинкой.

Рябь внутри туннеля превратилась в выпуклости. Потом они вновь задвигались.

— Очень впечатляет, — прокомментировал я.

— Ты увидишь, как это впечатляет, когда вся система заработает. Это будет равноценно дополнительному крылу машины. Это даст секунду на круг. А может, и две и три, если гонки будут в Венгрии или в Магни-Кур. Стенки внутри горловины диффузора чувствительны к изменению давления. Когда едешь быстро, они расширяются, пропуская больше воздуха. Когда уменьшаешь скорость, они сужаются, ускоряя поток воздуха. Поэтому на низкой скорости тяга будет больше, и ты сохранишь неизменной осадку машины. И как я вычитал в правилах, эта штука не должна меняться. Просто временами корпус деформируется благодаря вибрации.

— Когда я смогу его получить?

— Мы прокачаем диффузор через компьютерную аэротрубу, и, если все будет нормально, ты получишь его для гонок в Сильверстоуне. Что это за белая капля у тебя на подбородке?

Зазвонил телефон. Он взял трубку, а я стер майонез с подбородка, и тут он с видом заговорщика произнес:

— Еще какая-то женщина ищет тебя. — Алистер передал мне трубку и, отвернувшись к своему монитору, стал нажимать клавиши. — Как-нибудь в ближайший вечер, — предложил он, — почему бы тебе не пригласить одну из них? Ты, Сьюзен и я могли бы вместе пообедать.

— Мы так и сделаем, — пообещал я. — Хотя при этом можем оказаться лишь втроем. А эта штука будет работать?

— Это зависит от водителя, — ответил он с пристыженной улыбкой.

Из трубки донеслось:

— Тебе сегодня не звонил миллиардер?

— Кто это?

— Ты — негодяй! Вчера ты был со мной в постели, и я просто решила позвонить и сказать, что скучаю по тебе, а ты даже не знаешь, кто это?

— Я просто прикидываюсь. Как дела?

— Так сколько миллиардеров звонит тебе? Или миллиардерш? Мне так больше нравится. Сексуальнее звучит. Я только что проснулась.

— По правде, я не знал, что ты — миллиардерша. Я считал, что ты — скромная маленькая богатенькая девочка из Нью-Джерси.

— Я только что подписала большой новый контракт с «Уорнере». Гигантская, восхитительная, выдающаяся сделка! В сумме столько знаков! Это разве не ЗДОРОВО! Ну, а ты скучаешь по мне?

— Я скучал по тебе раньше.

— Правда?

— Правда.

— А как сейчас? Просто дурачишься. Может, ты и подумаешь, что это глупо, но я уже сколько месяцев не была в постели с мужчиной. Наверняка ты считаешь, что я все время только и делаю, что трахаюсь с мужиками.

— Я не очень размышлял на эту тему. А что ты делаешь все время?

— Пашу до одурения! Все считают, что рок-звезды только пьянствуют и трахаются. Я работаю по шестнадцать часов в день, прихожу домой и падаю носом в подушку. Мне понравилось с тобой в постели.

— Мне тоже.

— Мне тоже? С тобой еще кто-то есть?

— Я нахожусь в комнате, полной аэродинамистов. — Алистер оторвался от экрана и повернул ко мне лицо. — А они все смотрят на меня.

— Что ты делаешь с этими аэродинамистами? Ну и ладно, не отвечай. Но все же это здорово? Я про свой контракт.

— И ты хочешь собрать все эти денежки в один подвал и нырять в них, как Скрудж Мак-Дак?

— Да я такая! А потом я их все раздам. Часть их это уж точно. Нуждающимся звездам. Через неделю хочу видеть тебя.

— Если я все еще буду водить машину.

— Как это «если буду»?

— Команду только что приобрела одна корпорация. Идут разговоры о том, чтобы меня выгнать. Ты когда-нибудь слышала о Сэме Нотоне?

— Естественно. Я знаю Сэма. Он милый парень.

— Ты шутишь!

— Нет, не шучу. Не до этого. Он вложил кое-какие деньги в один фильм, который я ставила пять лет назад. Ты помнишь «Девичий бархат?»

— Нет.

— Ну и ладно, никто не помнит. В этом фильме я впервые выступала в качестве директора. Еще «Варьете» назвала его «Скука в роли звезды». Тем не менее он получил на этом денежки и уехал в Палмдейл. Он — душка.

— Не думаю, что он — душка. Я думаю, он — жулик.

— Некоторые жулики — тоже душки. Приезжай-ка лучше туда.

— Ты про будущую неделю?

— Конечно, я говорю про будущую неделю. Я звонила в «Шанталь», потому что у них появились дурацкие идеи по поводу того, чтобы мы на пару стали заниматься повседневными, обыденными делами, типа покупок в супермаркете. Мне это скучно. Вирджиния не занимается обычными вещами. И я заявила, что хочу провести с тобой ночь в Париже на Тур-д’Аржан и в лучшем клубе, в любом, им лучше знать. И там они могут снять любые фотографии, какие хотят, а потом я хочу двинуть с тобой в «Риц» или нечто подобное, а они пусть ждут на улице. Всю ночь.

— Ты меня приглащаешь на свидание?

— Это судьба. Не сопротивляйся ей.

Когда я повесил трубку, Алистер спросил:

— Кто это?

Я ответил:

— Обед и свидание.

Этой же ночью, когда Сьюзен уложила детей в кровати, она сказала, что просит прощения, но надеется, что я не буду возражать, если она прямиком отправится в постель, потому что слишком устала и нет аппетита, но благодарит меня за то, что остался, мол, утром увидимся, а пока спокойной ночи. В офисе зазвонил телефон, и я поднял трубку.

— Это ты, Форрест?

— Я сегодня вечером дежурю на телефоне.

— Отлично, что застал тебя. Это Сэм Нотон.

— Тоже очень рад поговорить с тобой, Сэм.

— Слушай, у меня мало времени. Я звоню тебе, чтобы извиниться. Я новичок в этих делах, и я должен первым признаться, что мне еще многому надо учиться. Прошу извинения, что мы начали с неверной ноты.

— То есть ты прочел мой контракт.

— Не я лично, нет. Но мои юристы этим занимались, и они подсказывают мне, что ты в основном прав. Я не могу себе позволить уволить тебя. И поскольку я хочу, чтобы все шло путем и чтобы «ЭФОГК» побеждала, нам обоим было бы легче, если бы мы сумели найти общий язык.

— Было бы лучше не называть команду «ЭФОГК».

— Все документы уже разосланы, рекламные агентства уже придумали символ, а утром начнется кампания в газетах. Я не говорю, что ничего нельзя сделать, если ты самым решительным образом против, но мы понесем крупные расходы в то время, когда нам нужны деньги на машины, так что давай оставим это на потом, когда сумеем все обдумать как следует. Причина, по которой я звоню тебе, Форрест, в том, что я должен сегодня вечером улететь в Токио, и я не увижу тебя до Магни-Кур.

— Сэм, я тоже буду скучать по тебе.

— Не усложняй и без того трудную ситуацию, Эверс. Мне нужна твоя помощь. Я поручаю Джереми Бэкингему, с которым, я думаю, ты встречался, вести дела команды, чтобы все поставить на свои места и добиться эффективности.

— Сэм, есть кое-что еще, что ты можешь сделать для команды, если хочешь. У тебя будет в Токио свободное время?

— Пока не знаю. Что у тебя там?

— Ты в курсе, что у нас есть контракт с «Ходзуки» по двигателям?

— Конечно. Правда, сам контракт я не читал…

— Не важно. Они поставляют нам бесплатно двигатели в обмен на их рекламу на боковых крыльях, мне кажется, что они начинают терять интерес к нам. Еще с Мексики они обещают нам новый двигатель. Ты не мог бы позвонить Джорджу Ходзуки? Он основатель и ведущее лицо в компании. Его настоящее имя — Хашишимиту или что-то вроде этого, но ему надоело, когда его имя коверкают и делают при этом круглые глаза, поэтому он предпочитает, чтобы его звали Джорджем. Он — медведь, но мужик правильный. По-английски он говорит лучше, чем я, и, если бы ты встретился с ним и выяснил, в чем загвоздка, и переговорил… Короче, если бы ты вернулся с новым двигателем под мышкой, я мог бы полюбить тебя.

— Я займусь этим. Что-нибудь еще?

— Что с Алистером?

— Договаривай.

— Он мой друг. И лучший аэродинамист в «Формуле-1». Он остается?

— Посмотрим.

Глава 14

Участок в Эбби-Керв — ровный, как стол. Ногу на газ — до отказа. Испробуем все, что умеем, до конца. А в результате — удар всем телом о корпус машины.

— Черт возьми!

Думаю, что если б я нажал на газ чуть раньше, когда на второй скорости выходил на прямую из поворота в Вейл и Клаб… Но я это уже пробовал. Машина на малых скоростях неуклюжа, нет силы, прижимающей ее к трассе, она взбрыкивает, колеса прокручиваются. Мне нужца большая скорость, а машина дать ее не могла.

Вдавленный в кабину ускорением, откинув голову и плечи, лежа на спине, стиснув вибрирующий руль в руках, под возрастающий рев мотора на скорости 195 миль в час проношусь по Эбби-Керв. Чуть коснувшись шинами бордюра, отлетаю вправо, словно хочу вместе с машиной выскочить на вал, на котором через две недели будет пятьдесят рядов зрителей. А в данный момент там лишь один фотокорреспондент Блоксем, по-моему из «Аутоспорта», прохаживается по гребню, согбенный, как запятая, и увешанный камерами и объективами.

Вот повеяло запахом свежескошенной травы, наверное, недавно выкашивали лужайку. Я не отрываю ноги от педали и возвращаю машину обратно, подстраиваюсь, чтобы нырнуть под мост и затем выскочить на него, нога по-прежнему на газе, чуть-чуть сбрасываю его, чтобы выровнять машину, а потом выжимаю, ныряю вниз с высоты, как истребитель, жму еще сильнее на газ, машина входит в поворот, чувствую, как она вся сжимается подо мной вплоть до бампера. Пересекаю вновь дорожку, руль слушается с трудом, выруливаю к правому краю, затем рывок туда, где трасса меняет серый цвет на черный, и точно на этой линии жму на тормоза, сбрасываю передачу и резко вхожу в двойной левый поворот у Прайори и Брукфилда, выскакиваю за трассу, на выход, выравниваю машину так, чтобы ее не занесло, жму на газ в течение секунды и тут же резко пересекаю дорожку влево, чтобы нацелиться на двойной правый в Лаффилде. Стараюсь не касаться бордюров, не потерять устойчивость машины и уложиться за полсекунды. Заставляю эту телегу мчаться быстрее, выигрываю здесь микросекунду, за счет того, что чуть позже, чем следует, жму на тормоз, но все равно этого недостаточно, явно недостаточно. Машина настолько медлительна, что можно на ходу писать письма домой. Или куда-нибудь еще!

Проклятье!

Машина выкатывается на жесткое грохочущее бетонное покрытие за пределами дорожки в Вудкоут, начисто сойдя с трассы. Давай скорей обратно, и вновь — на газ, и я возвращаюсь на главную прямую, выжатый как лимон, давай, давай, и вот пересекаю финишную, зная, что время у меня хуже, как минимум, на три, а то и четыре секунды, чем у Мэнселла и Патрезе. В «Формуле-1» — это целая вечность!

Может, Сенна смог бы заставить эту машину мчаться быстрее, но я — нет.

Полторы секунды спустя, при входе в Коупе в конце главной прямой, это случилось опять: двигатель отключился как раз перед тем, как я нажал на тормоза. Сегодня это происходило столь часто, что можно подумать, что я к этому уже привык. Но это не так. Всякий раз это происходило по-разному, и каждый раз это меня чертовски пугало. На сердце наверняка остались шрамы. Сейчас трассу переделали, и в Коупсе поворот стал другим. Он стал значительно проще, чем раньше. Или должен стать проще. В Коупе входишь заранее. Со скоростью, близкой к 200 милям в час на шестой, затем слегка тормозишь, снижаешь до пятой, более круто, чем прежде, разворачиваешь машину вплотную к бордюру, который сейчас сделан там, где раньше было ограждение. Теперь этот участок больше похож на петлю, чем на поворот, так что скорость можно набрать очень рано, уже на выходе, и разогнаться перед Магготс, поскольку предстоит подъем в гору, переключившись на шестую. Если, конечно, двигатель не станет захлебываться и кашлять.

Нажимать на газ в «Формуле-1» — все равно что стоять на тормозах в вашей любимой «феррари». Плюс — потеря устойчивости. Поскольку движок вырубился, машина теряет мощность, и я вхожу в поворот медленнее, скажем, на скорости 175 вместо 190. Разница в скорости для зрителей незаметна, но без двигателя машина теряет прижимную силу, ту самую, что держит меня на дорожке, и передок начинает заносить за колею, выложенную резиной, наружу к откосу трассы, покрытому пылью и клочками резины, слетевшими с покрышек двадцати четырех машин «Формулы-1», безостановочно носящихся по кругу. Потом машина дергается, когда двигатель врубается и резко бросает меня вновь на трассу, затем отказывает мотор, и я выравниваю машину, затем вновь в ней просыпается энергия, и вот я уже опять в пути, вверх по склону, к Магготс, привлекая внимание небольшой кучки людей возле Коупса, которые пришли поглазеть на разминку. Сегодня у них чудесный день оттого, что имеют возможность наблюдать за мной. «Посмотрите-ка на клоуна! Смотри, как он снова влетает в поворот, паникует, почти потеряв управление, а вот опять выжимает газ, управляя машиной с грацией индийского буйвола. И опять же на такой скорости!»

Фокусы с двигателем так и продолжаются.

День уже почти на исходе. И я сдаюсь. Все к черту! Почти всякий раз, когда я собираюсь пройти круг на пределе, машина начинает застревать в конце главной прямой. Однажды — это произошло как раз перед тем, как мне войти в поворот, — вдруг проснулись 750 лошадиных сил и рванули машину вперед в тот момент, когда я собирался выровнять ее и уменьшить нагрузку на левый передний край при повороте. Меня словно затянуло в цепную пилу.

Мы поменяли черный ящик, зажигание, проводку и проверили каждую мыслимую электрическую цепь от аккумулятора до преобразователя. Данные телеметрии говорят, что причина в электрике, но мы не смогли обнаружить никаких даже намеков на неисправность.

Рассел промчался мимо меня, направляясь в Стоув, на хвосте у него сидел Алези, намереваясь обойти моего товарища по команде в конце Вейла. Ну и пусть едут. С меня на сегодня хватит.

Я не торопясь совершил круг по Вейлу. Снова въехал в Эбби, уступая дорогу Патрезе, его «вильямс» просвистел мимо меня как вихрь. Сине-золотая вспышка, летящие искры — и все исчезло. Я сделал двойной левый поворот у Прайори и Брукфилда и двойной правый у Лаффилда. Не самые мои любимые повороты. Машина дергается туда-сюда, как в моррис-дансе [17], словно напоказ, перед трибуной в Пэддок-Клаб, чтобы убедить картежников, просаживающих по пятьсот фунтов в день, в том, что перед ними — стоящее зрелище. Я выруливаю с трассы и подъезжаю к ангарам, втискиваюсь на стоянку и выключаю зажигание. Никогда раньше не замечал, как удивителен момент, наступающий после выключения двигателя гоночной машины. Наступает невероятная тишина, мир возвращается к нормальным звукам и нормальным скоростям. Нет грохота в барабанных перепонках. Не вибрирует все тело. Не бьет тебя о корпус кабины. Тишина и спокойствие ошеломляют.

Надо мной склонился Пэт Хатчинс, начальник механиков, и я прошу его:

— Закати ее в гараж, эти фокусы все еще продолжаются.

— Мы выясним, в чем дело, — заверяет он меня. — Парни из «Ходзуки» говорят, что, похоже, ответ ими найден. Один из датчиков воздушного потока пишет странные вещи. Не беспокойся, мы все выясним.

— Надеюсь, что так оно и будет. А то как будто ведешь по трассе заряженную пушку и понятия не имеешь, когда она бабахнет.

Тут протиснулся ко мне Джереми Бэкингем, человек Нотона из «Эмрон». На случай возможного дождя на его приземистое тело был надет желтый плащ, вокруг шеи болтались наушники, глаза чуть косили.

— Ты, случайно, не касался страховочного выключателя, а, Форрест? — спросил он. — Я конечно, понимаю, что это маловероятно.

— Может быть, Джереми. Ты же знаешь, что я всегда машу толпе рукой, когда врезаюсь в поворот. Теперь надо будет попробовать проехать пару кругов, держась за руль обеими руками.

— Да брось ты, Эверс, я серьезно!

— Тогда почему бы тебе не глянуть, сколько понадобится специалистов от «Ходзуки», чтобы отыскать неисправность в электроцепях?

Моррис-данс — танец с колокольчиками, пришитыми к платью.

— Пошел к черту!

Я последовал его совету. Конечно, дело было серьезное. Цель в гонках «Формулы-1», если в них вообще есть смысл, — стать лучшим в мире, для второго места нет ни одобрения, ни славы. И это может объяснить, почему я не переживаю особо за дилетантов. Даже имеющих добрые намерения. Бэкингем занялся инвентаризацией и статистикой. Начал составлять диаграммы для разных деталей и расставлять по таблицам наличие запчастей. Все это хорошая деловая школа. Возможно, и я этим бы занимался. Но ни от одной из этих процедур машина не помчится быстрее. Начав с сокращения расходов по какому-то узлу, будешь потом дотошно следить за каждой заменой, которую производишь в машине, потому что каждая замененная деталь будет влиять на поведение других взаимосвязанных компонентов. Потому ведешь в компьютере учет каждой замены и эффекта от этой замены, чтобы не чесать потом в затылке, когда на миллиметр приподнимешь заднее крыло. Это хороший деловой стиль, и без него не поедешь быстрее. Но быстрая езда зависит не только от хорошего руководства.

Скорость целиком зависит от мощности, способа ее получения, использования и увеличения. Мощность зависит от компании — производителя моторов, от компании, которая поставляет топливо, от денег, от всего. Потому что деньги и мощность неразделимы, особенно когда мощность измеряется в лошадиных силах. Все же, подумал я, пора и расслабиться.

Испытание шин, конечно, занятие полегче, чем гонка по выходным. Вообще-то оно не имеет ничего общего с проверкой шин. Дело в том, что единственные шины, которыми мы тут пользуемся, — компании «Гудъир» и они, слава Богу, великолепны. Испытание шин — проверка машины к «Гран-при» во Франции на будущий уик-энд и потом для Сильвер-стоуна — еще через неделю. Поэтому и гоняемся, стараясь лучше подготовить машину. По чистой случайности здесь оказались и другие команды. Тот факт, что каждый круг хронометрируется и мы проводим половину своего времени, уставившись в мониторы, чтобы получить свежайшие данные по соперникам, — это просто совпадение. К тому же появляется возможность обойти ангары, поприветствовать друзей и подсмотреть, не пристроили ли они навесную кабину, а заодно и увидеть, что же собой представляет новая моношоковая подвеска.

Я разминал ноги, вышагивая мимо «Лижье», «Бенеттона» и «Корелли» к гаражу Тайрелла, где Кен Тайрелл собственной персоной прислонил свое длинное тело к стене ангара.

— Как жизнь, Кен?

— Да беспокоит меня одна вещь, — ответил он, его крупное ястребиное лицо повернулось ко мне, зубы торчали изо рта в разные стороны, а глаза щурились сквозь дымчатые очки в роговой оправе. — Лучше бы они установили эту проклятую верхнюю решетку до «Гран-при», иначе птицы засрут выездную дорожку. — Рядом с ним по всему проходу штабелем были уложены трубы ограждения.

— Выходит, не только Джекки беспокоится о нашей безопасности.

— Я беспокоюсь о ней, когда это касается меня. Меня беспокоит моя собственная безопасность. Видел я, как ты вертелся в Коупсе. Что у тебя там случилось?

— Будь я хорошим водителем-испытателем, тогда бы знал.

— Да ладно, не кипятись.

— Кен, движок вырубается и снова врубается. Может, ты отдыхаешь, когда твои 750 лошадиных сил включаются и выключаются на повороте при скорости 195 миль в час, но я не могу.

— Это оттого, что ты закачиваешь в топливные баки, по причине нашей бедности, странную вонючую смесь, которая якобы дает удачливым командам дополнительные 50 лошадиных сил.

— Ну и поэтому мне не стоит волноваться?

Его лицо скривилось, когда мимо пронесся его гонщик Груйяр.

— Водитель-испытатель, говоришь, — процедил он. — Не те великие водители, которые гоняют здесь, выжигают трассу, возвращаются и дают указание техникам добавить четверть ома в датчики конечной платы левого переднего крыла. Великие водители, — он повернулся спиной к трассе и сложил руки, улыбаясь и воодушевляясь от своей речи, — великие водители эту технологию не ставят ни в грош. И у них нет политического мнения, которое заслуживало бы внимания, или художественного вкуса в декоре, в духе «Вог», и вовсе не обязательно им ходить, окруженными фанатами. Но великий гонщик сидит на своем месте в машине, и, когда ты кивнешь, он поставит ногу на педали и задаст жару испытателям.

— Бергер говорит, что единственная ощутимая разница между ними и Сенной в том, что Сенна знает, как лучше подготовить свою машину. Все эти годы Сенна водил детские коляски и гонял в «Формуле-3».

— Железки — дело не твое. Пусть техники разбираются. Твое дело — сесть в машину и нажать на педали.

— По-моему, слишком просто. Вот что гласит Универсальный закон Эверса номер 12: «Любая чужая работа легче моей».

— Что ж, — сказал он, — я с тобой согласен. Твоя работа чертовски легче, чем моя.

Универсальный закон Эверса номер 13: «Гоночная трасса — самое неподходящее в мире место для поиска симпатии». И в самом деле, если ищешь сочувствия — не лезь в гонщики.

Я проковылял обратно к своему ангару. «Феррари» свои двери закрыли, вероятно, что-то прячут. По крайней мере, у них есть двери, чтобы закрывать. В Сильверстоуне, в довершение ко всему прочему, в ангарах не на всех еще гаражах навешены двери. Это не самое страшное, погода была прохладная и ясная, а у нас было не так уж много технических достижений, которые следовало бы скрывать. Но если повезет, через две недели нам маячил «Гран-при» Британии.

Поодоль, возле трибун, стоял автобус радиовещания компании «КСН», кто-то собирал антенное хозяйство и упаковывался. Мой одноклубник Рассел Симпсон заскочил, чтобы поменять резину. Гаражная группа ремонтников продолжала критиковать изменения в трассе, а он вновь умчался, взбив облако цементной пыли возле здания. Я вошел в гараж, схватил пару наушников со стойки, пошел назад через выездную дорожку и остановился возле Алистера у ограждающей стенки.

— Как дела? — спросил я.

— Мы чуть убрали с его заднего крыла, чтобы он мог немного прибавить на прямых. Сейчас он проходит круг приблизительно за 1 минуту 27,095 секунды — примерно на секунду быстрее тебя.

— Я ни одного круга не прошел нормально.

— Так давай попробуй!

— Отремонтируй эту стервозную машину!

— Скажи электрику.

Мимо, вовсю стараясь, промчался Рассел. Он сообщил по радио:

— Шины горячие, на прямой я набрал более 200, надо понимать, что скорость возросла и круг будет неплохим.

Алистер поднял большой палец вверх, счастливый, что его аэродинамическая уловка сработала, а я подумал, что буду рад, если это так, как вдруг без предупреждения на меня набросилась какая-то собака.

Совершенно из ниоткуда.

Она неслась на меня с огромной скоростью.

Прямо передо мной раздалось глухое рычание, я даже слышал, как она прыгнула после своего рывка ко мне, и низко над землей раздался громкий яростный вой зверюги, я инстинктивно шарахнулся в сторону и когда обернулся, чтобы защитить себя, то оказался на пути машины Милезе. Падая, я потянулся к Алистеру, схватил за куртку на спине, потянул его за собой, и Алистер тоже начал падать. Милезе до отказа выжимает акселератор и успевает проскочить за долю секунды до непоправимого.

Подсознательно мой мозг четко зафиксировал последовательность и детали случившегося. Я падаю спиной на дорожку, крепко ухватившись за Алистера, поворачиваю его, сам пытаясь встать, но при этом тяну его вниз, и он хватается рукой за желтый дождевик Бэкингема. Тянет Бэкингема вместе с нами, и этого оказалось достаточно — едва достаточно, чтобы замедлить наше падение на дорожку и чтобы Милезе пронесся мимо нас: голова моя коснулась дорожки буквально через сотую долю секунды после того, как тут пронеслась машина, а полсекундой позже сюда же падают и Алистер с Бэкингемом.

Глава 15

Я падаю назад. Что за собака, откуда?

Могу поклясться, что я видел, должен был видеть, длинную узкую оскаленную морду, розовые и черные десны и влажные зубы в широко раскрытой пасти. Собака была в ярости. И целилась прямо в горло.

Думай, времени полно. Потянувшись к плечу Алистера, сначала промахнулся, а потом в падении назад успел вцепиться пальцами в его рубашку. Рев машины «далара», которой правил Милезе, был все ближе, когда Алистер начал тоже падать назад и медленно поворачивать голову ко мне, ноги его стали подгибаться под моим весом, а рубашка — рваться в моих руках. Так же было и с Филом. Так же неожиданно, так же в падении с выражением испуга на лице. Как же они могли быть столь тупыми? Ведь это надо — повторить тот же трюк. На этот раз со мной, но в том же самом виде. Руки Алистера вытянуты, он ими машет вверх и вниз, как заводная игрушка. Голова его отворачивается от меня. В сторону Джереми. Который на него не смотрит и пытается отбросить руку Алистера. Джереми совершенно не готов удержать на себе вес тела Алистера, а потом и моего, это заставляет его резко отступить назад, а потом сделать еще один шаг туда в пустоту. В удивлении Джереми раскрывает рот, его позолоченные, в круглой тонкой оправе очки слетают с носа. А надувшийся желтый полихлорвиниловый макинтош, взмыв в синее небо, опускается вниз, становясь все больше в размерах, когда я начинаю ощущать горячее дыхание машины, пролетающей где-то подо мной, толчок, а затем — пустота, и шум, и запах масла, выхлопных газов, горячей резины и удар затылком о покрытие, и в этот же момент плечо Алистера опускается на мое плечо и мягко падает Джереми.

— Форрест! — доносится откуда-то издалека. Форрест? Да ведь это мое имя!

— ФОРРЕСТ! — Я не хочу просыпаться, хочу по-прежнему оставаться в этом теплом сне, в котором я беспрерывно падаю. Я открыл один глаз, и большая неясная голова склонилась надо мной.

— Кажется, он меня слышит. Форрест!

— Прошу вас, — произнес другой голос, — его нельзя трогать!

— Все в порядке, — сказал я, открыв глаза и увидев над собой лицо с падающими короткими коричневыми волосами, симпатичным ртом в губной помаде. — Привет, Сьюзен!

Вот ее лицо оказалось в фокусе, а за ним открылся бледно-зеленый потолок. И тут же — раскалывающая голову боль. Я снова прикрыл глаза.

— Очнись, Форрест!

— Может, вам зайти позже? — произнес голос за ее спиной.

— Уже поздно. ФОРРЕСТ!

Я вновь открываю глаза:

— Я отдыхаю!

— У Алистера вывихнуто плечо. У Джереми сломан нос, и я хочу знать, что произошло?

— Я в полном порядке. Спасибо, что спросила!

— Я знаю твое состояние. Я смотрела рентгеновский снимок.

— И что случилось?

— Ты разбился, Форрест. Без машины. Трудно поверить, но и Алистер и Джереми говорят, что ты откинулся назад, упал со стены ограждения и потянул их за собой. И все это они заявляют единодушно. Но, полагаю, об этом надо спросить и тебя.

— Поскольку ты что-то подозреваешь?

— Да, есть у меня такая мысль.

— Ты же ничего не видела!

— Естественно, не видела. Я была дома, играла роль мамочки. Считала, что все дети при мне.

— Ты же слышала, что я упал, — сказал я, чувствуя невыносимую тяжесть и усталость. Мои веки стали свинцовыми.

— Да, я слышала, что мой гонщик, падая, прихватил с собой со стенки половину моей команды.

— Который час?

— Начало седьмого. Тебе что-нибудь нужно?

— Вечера?

Она утвердительно кивнула:

— День тот же.

— Мне надо переговорить с Алистером. Что говорят врачи?

— Они заявляют, что мне надо поискать гонщика, который может передвигаться по ограждению выездной дорожки, не падая со стенки.

— Как ты думаешь, что произошло, Сьюзен?

— Я ничего не думаю. Конечно, меня там не было, когда это случилось. Понятия не имею. Но не думаю, что это могло быть то же самое, что и с Филом. Какой бы чертовщиной «оно» ни оказалось. Не хочу даже думать об этом. Доктора говорят, тебя можно будет выписать завтра утром. Они считают, что у тебя легкое сотрясение, но ночь ты проведешь здесь под наблюдением. Что же произошло, Форрест? — Ее испуганные карие глаза были широко раскрыты.

— Не могу точно сказать. Мне надо поговорить с Алистером.

— Он уже ушел домой. Несколько часов назад. Тебе надо немного отдохнуть, а я поеду домой и покормлю своих маленьких монстров.

— Приласкай их за меня.

— А это тебе. — Она низко склонилась, вся пахнущая духами и лавандовым мылом, ласково взяла мою голову в руки и поцеловала. Слегка. И недолго. В губы. — Я рада, что с тобой все в порядке, — прошептала мне на ухо. — Расскажешь все утром. — Она снова поднялась. Ну точно мамочка, укладывающая ребенка в кровать. Склонилась ко мне. Глаза мои закрылись, на губах был привкус губной помады.

— Осторожно веди машину, — попросил я.

— Осторожно ковыляй, — ответила она.

Глава 16

Сестра Кэролайн подняла спинку моей кровати так, что я мог одним глазом наблюдать, как под клеенкой проступают мои яйца. Я уронил вилку на этот неровный желтый холмик, и она подпрыгнула. Интересно!

Желтая жидкость в пластиковой чашке отдавала жестью. А кофе в полистироловой посуде имел привкус газетной бумаги. Прелестно!

Сестра Кэролайн была достаточно высокого роста, чтобы достать до верха моей кровати. У нее было симпатичное округлое лицо, длинные волосы и сильные плечи, которыми приходилось упираться в спинки кроватей до двухсот раз за день. Она все еще стояла передо мной с выжидательным выражением лица. Затем протянула телеграмму.

— Кто-то вас любит, — прокомментировала она этот факт.

Я взял телеграмму, а она одарила меня улыбкой типа «очень жаль, что тебе придется умереть». И помахала рукой на прощанье.

Ну что ж, подумал я, от какого-нибудь фаната. О, смотри-ка, да это прямиком из «Токио Телеграф энд Радио». В ней говорилось:

«Форрест. Естественно, я разочарован твоим выступлением, особенно твоими результатами по заездам. Ты хотел прямого контроля над командой, и ты его получил. Если машина не тянет, за это отвечаешь ты. Твои результаты ниже средних, а Рассела — ненамного лучше, и вся ответственность за машины и за него тоже лежит на тебе. Не может быть никаких оправданий, и мне не нужны комедии. „ЭФОГК“ — это прорыв стандартов группы „Эмрон“ в двадцать первый век. Позвони мне.

Необходимо обсудить пути роста конкурентоспособности команды.

Выздоравливай.

Сэм».

Телеграмма от Нотона позволила мне понять, почему повсеместно так ненавидят тех, кто осуществляет руководство в глобальном масштабе. За то, что этот «глас свыше» уверен в своей непогрешимости и ожидает, что ему будут внимать и следовать. Его шансы, что я позволю ему сесть мне на шею, были близки к нулю. Насчет ответственности он был прав. Ответственность за управление командой лежала на мне. Я этого и просил. Но когда что-то непонятное происходит с моей машиной и когда что-то непонятное толкает меня под колеса гоночного автомобиля, это уже выходит за пределы моих полномочий и возможностей. Но вовсе необязательно, что выходит и за пределы его возможностей.

— Надеюсь, хорошие новости? — У ног моей кровати стоял подросток со стетоскопом вокруг шеи. — Я — доктор Меннинг, мистер Эверс. Как вы себя сегодня чувствуете?

— Болей нет, страданий нет, чувствую себя прекрасно. Не знал, что доктора до сих пор носят стетоскопы.

— Не будем затевать разговор об оснащении этой больницы. Вас это не касается. Рад слышать, что вы хорошо себя чувствуете. Вы скоро встанете на ноги. Не удивлюсь, если узнаю, что у вас голова почти не будет болеть.

— Мы, гонщики, славимся тем, что быстро поправляемся, — ответил я. — И еще своим остроумием.

— А еще и крепкими черепами, если судить по вашему. — Он обмотал мою руку черной тряпкой, накачал в нее воздух и стал прикладывать к ней то тут, то там свой холодный стетоскоп. — Да, вы здорово треснулись, но не думаю, чтобы у вас были серьезные повреждения. Временами вы можете испытывать приступы тошноты. И возможно, легкую головную боль. Если какой-нибудь из этих симптомов проявится в течение ближайших двух дней, позвоните нам. — Он сложил свою черную тряпку, заглянул внутрь бумажной папки, а потом вновь взглянул на меня воспаленными от бессонницы глазами. — Ваша одежда будет в шкафчике. Отдыхайте, не спешите. Но знайте, что нам эта кровать понадобится в девять утра. Боюсь, что у вашего соседа — серьезное ранение.

Он прошел за штору, отгораживающую кровать, чтобы осмотреть моего соседа по палате. Мужчину, которого я не видел в глаза и который непрерывно стонал.

Часы на стене показывали 6.38. Я спустил ноги с кровати, и голова тут же пошла кругом. С огромной осторожностью я перенес одну ногу, а потом другую снова на кровать, лег на подушку и на мгновение закрыл глаза.

— Мистер Эверс! — Я смог только на четверть приподнять веки, надеясь, что, кто бы это ни был, не заметит моей слабости. Какой-то мальчишка. — Говорят, что им нужна ваша кровать. Уже 9.30.

Мне удается открыть глаза наполовину. Он не уходит, он по-прежнему рядом с кроватью. И это вовсе не ребенок. Это взрослый мужчина, одетый как студент академии изящных искусств.

— Доброе утро, мистер Эверс! Я — Майк Кулер из «Норт-хэмптон эдл». — У него была манера северян говорить вопросительным тоном. Он протянул руку, ожидая рукопожатия.

— И вам хочется разузнать об этом инциденте со мной? — спросил я, невольно подражая его манере разговаривать. Это был бледный и высокий человек с короткими темными курчавыми волосами, синими глазами и серебряными браслетами на руке, которые вопреки моему ожиданию не соскользнули при рукопожатии. К одному из них был прикреплен магнитофон.

— А что интересного в вашем инциденте? — сказал он. — Ну, пьянчужка шлепнулся на спину. Неужели вы думаете, что такой материал годится для первой страницы? А вот что я действительно хотел бы знать, так это — что из себя представляет Вирджиния?

— Она — коротышка.

— Продолжайте, возможно, вам удастся подкинуть лакомый кусочек для наших читателей.

— Она — из средних миллиардерш. Короткая, ну совсем как наша нынешняя королева. Подайте мне рубашку.

— Это жадная маленькая крашеная блондиночка, бесстыдная, готовая мастурбировать при всем честном народе. Как ты себя чувствуешь, форрест? — приветливо спросила Сьюзен. — И почему надеваешь рубашку наизнанку?

Сьюзен выпроводила репортера с обещанием пригласить его на обед и показать гаражи местной команды «Формулы-1».

— На следующей неделе. Позвоните мне, — крикнула она ему вслед. На ней была одна из белых рубах Фила и замшевый жакет цвета какао, короткая складчатая зеленая юбка и босоножки. Каштановые волосы были стянуты золотистым ободком. Ни дать ни взять деревенская девчонка. — Давай одевайся, — произнесла она.

— Чего это все сегодня утром так спешат?

— Ты же говорил, что хочешь увидеть Алистера. Я звонила ему, и он сказал, что будет дома только до обеда. Ему надо сделать рентген плеча, того, что вывихнуто. Я пригнала твою машину.

— Ты поедешь назад в Пьюри-Энд?

— Ты поедешь со мной.

Мы отправились по пересеченной местности в сторону Кембриджа через небольшие поселки типа Блитсо, Турлей и Степло. Все, что я успевал разглядеть, — это смутные очертания коробок из красного кирпича или наполовину бревенчатых с окнами, да еще соломенные крыши.

— Эта дорога намного живописнее, чем А-45, — сказала Сьюзен. — Да еще и более короткая. — Она вела машину с непринужденной и действующей на нервы уверенностью женщины, которая выросла, носясь взад-вперед по этим кротовым ходам, которые в Англии почему-то именуют «сельскими улицами», врываясь в узенькие, три метра шириной, переулки на скорости 60 миль в час, с изгородями по обеим сторонам, закрывающими солнце, выскакивая без особых на то причин за обочины шоссе, пережидая, пока некий Найджел Мэнселл, мчащийся навстречу со скоростью 60 миль в час, не помашет приветственно рукой. Что бы ни собирались женщины сельской Британии сделать в течение дня, они непременно будут делать это в страшной спешке.

— Ты не должна была приезжать, — заметил я, когда она откинулась назад, а «воксход» взревел изо всех своих сил. Есть что-то сексуально притягательное в женских ножках, когда они нажимают на педали, а у Сьюзен — очень симпатичные ножки, загорелые и гладкие, с хорошо развитыми мышцами, и мне уже пора, видимо, определиться в личной жизни, пока я не начал хватать женщин на улицах. Или, по крайней мере, когда они ведут машину.

— Я ничего не д-о-л-ж-н-а. А ты, с другой стороны, ничего не м-о-ж-е-шь. Доктор сказал, что тебе нельзя водить машину, смотреть телевизор или ходить в кино в течение двух дней. Кроме того, я хочу знать, что ты затеваешь на пару с Алистером.

— Ничего, если мы куда-нибудь врежемся.

— Ты иногда бываешь таким занудой, Форрест! Мы из-за тебя проехали лишнюю милю. Я же могу проехать по этой дороге с завязанными глазами. Ладно, глазей на мои ноги, если боишься смотреть на дорогу.

— Сегодня утром ты что-то раздраженная.

— Наоборот, по сравнению с тем, какая я бываю по утрам последние несколько недель, сегодня я еще конфетка! Впереди однорядный мост!

— Держись!

Дом Алистера представлял собой последнее достижение аэродинамики XVIII века: низкая соломенная крыша, чуть пониже макушки зеленого поля, а внутри него — полы из широких досок, каменные камины, настолько большие, что в них можно было вполне зажарить и быка, и голые потолочные балки. На меня произвела впечатление прочность одной из балок, проходящих над кухней; ударившись об нее лбом, я мгновенно понял, почему Алистер ходит постоянно сутулясь. Привычка, чтобы дома не выбить мозги.

Алистер протянул для пожатия левую руку, говоря при этом:

— Осторожнее с балками! — С рукой на перевязи он выглядел еще более сутулым, чем обычно.

— Извини, — сказал я. — Больно?

— Да, — ответил он своим заупокойным голосом. — Больше, чем можно выразить словами. Привет, Сьюзен!

Сьюзен осторожно обняла его и поцеловала в щеку, привстав на цыпочки.

— Разве тебе не дают болеутоляющего, дорогой? Ну, дарвон или что-нибудь в этом роде? — спросила она.

— Он не верит в лекарства, которые притупляют мозг. — В комнате возникла электрическая коляска с сидящей в ней маленькой фигуркой. Широко открытые черные глаза окинули нас пытливым взглядом. Когда она въехала в прямоугольник света, проникавшего сквозь кухонное окно, то оказалась очень молодой, лет девятнадцати — двадцати особой, на лице играла довольная улыбка. — Этот болван просил мескалина, но они прикинулись, что никогда о подобном и не слыхали. Привет тебе! — обратилась она к Сьюзен, затем оставила панельку дистанционного управления, которую держала в длинных тонких пальцах, и протянула руку мне. — Привет, меня зовут Мерри. Вернее, то, что от нее осталось, если вы не против такой жуткой шутки. Я много слышала о вас, Эверс. И должна сказать, что не думаю, что с вами поступили честно.

Мы пожали друг другу руки, и Алистер сказал:

— Это Мерри — моя жена и совладелец «Софт эйр». Ты не хочешь рассказать о том, что с тобой случилось, дорогая?

— Боже, конечно нет! Он иногда такой глупый, — сообщила нам Мерри, как будто бы Алистера здесь не было. — Мы попали в автомобильную аварию буквально перед свадьбой, и он считает, что каждый, с кем мы ни встретимся, горит желанием узнать подробности о том, как мы летели бок о бок по воздуху. Это было исключительно приятно. Слушайте, я знаю, почему вы оказались здесь, и не хочу вам мешать, потому что скоро надоем. А поэтому с вашего разрешения я займусь теми немногими вещами, за которые я редко берусь, например, приготовить чай и печенье для вас? Приятно познакомиться! О, Алистер, перед тем, как уйдешь, не положишь ли ты вниз диджестивы [18]?

Мерри выполнила пируэт своей коляской, четко вырулила к уэльскому буфету и мягко притормозила. Ее движения, которыми она управляла коляской, были точными и элегантными, возможно, отражая изящество, которое было ей присуще до аварии. Подъехав, она достала из-за него длинный полированный алюминиевый шест с щипцами на конце, наподобие тех, которыми пользуются продавцы в гастрономах, чтобы достать коробки или банки с высоких полок. Должно быть, Алистер сам смастерил его. Она подняла шест вверх, проводя щипцами по верху шкафа, в тщетной попытке достать что-то.

— Я положила их наверх, чтобы он не сожрал все сразу, а сейчас я их, проклятых, не могу достать! — пожаловалась она.

Алистер сморщился, когда протянул свою здоровую руку и нашел печенье на шкафу. Перед тем как отдать пачку Мерри, угостился сам и, громко чавкая, повел нас из кухни.

— Обычно она любит рассказывать гостям об этом кровопролитии в деталях, — начал он. — И это ей доставляет какое-то странное удовольствие. Но в остальном она вполне нормальна.

— Могу ли я чем-то помочь? — спросил я, кивнув в сторону его повязки.

— Наверняка! Прежде всего, сбрось с себя эту печаль, приятель! Словно ты смотришь в лупу. Думаешь, я бы поступил с тобой иначе, если бы летел вверх тормашками под колеса «минарди»? Ладно бы «феррари» — это еще куда ни шло! — Словно это чуть ли не честь — попасть под колеса «феррари»! — Но под «минарди»! Она столь же быстра, как и коляска Мерри! Впрочем, — он запнулся на момент, — коляска, правда, не столь уж и тихоходная. Под гору она дает до пятидесяти. На ней я установил шесть двенадцативольтовых автомобильных аккумуляторов и авиационный стартер для мощности. Возможно, это единственная в Британии инвалидная коляска с привязными ремнями, хотя Мерри никогда их не пристегивает. А надо бы, потому что до деревни вниз по склону все-таки две мили.

— Ты ее сконструировал сам? — спросил я.

— Все — мое до винтика. Сейчас я работаю над другой моделью с подвеской, настоящим управлением и верхом, чтобы укрываться от дождя, так что Мерри сможет отправляться в город даже при плохой погоде. — Он провел нас через дом в заднюю комнату, где в оранжерее расположилась его мастерская. — Добро пожаловать, — пригласил он нас широким жестом руки, — в «детскую».

Это была большая, просторная оранжерея. Через открытые стеклянные рамы наверху проникал летний воздух. Птицы и реактивные истребители, бабочки, пассажирские авиалайнеры, бипланы, стрекозы и разные крылья, подвешенные к потолку, спокойно покачивались под легкими дуновениями ветерка вместе с машинами «Формулы-1», океанскими гоночными судами и парящими абстрактными формами, назначение которых было трудно определить. Каждая модель была великолепно отделана и ярко раскрашена. Вдоль одной стеклянной стены располагались несколько дисплеев, а посредине стоял большой чертежный стол. В дальнем углу возле другой прозрачной стеклянной стены с небом на заднем плане на высоте человеческих глаз висела модель самолета братьев Райт. Мое искусство, если можно так выразиться, — в летящих мгновениях. Найти дополнительную тысячную долю секунды, или, если повезет, сотую там, где еще никому не удавалось. А потом она пролетела, исчезла. Поэтому я всегда восхищался чьим-то умением создать нечто материальное, что может висеть на нитке или на стене. Механики — это настоящие художники, если это даже просто впускной трубопровод.

— Я сделал этот антиквариат, когда мне было двенадцать лет, — сказал он мне, подведя Сьюзен под руку, чтобы поближе рассмотреть эти хруцкие конструкции. Я построил пару моделей по чертежам Леонардо да Винчи и сначала хотел было приступить к работающим моделям, чтобы можно было сесть и полететь. Но камнем преткновения оказались двигатели. В оригиналах применялся старый хлам, который я не смог скопировать. Я мог бы установить на ней двигатель от «фольксвагена», но это было бы ошибкой, да и где найдешь хороший «ФВ» за пятнадцать фунтов, которыми я тогда располагал? Поэтому я принялся за обычные модели. Большинство из них — проекты, над которыми я работал в разные периоды. Разумеется, кроме птиц и жуков.

— «Летают только ангелы и Бог». — Сьюзен прочла вслух надпись на табличке на одной из моделей. — Откуда ты это выкопал?

— Это сказал епископ Милтон Райт в 1903 году. И сказал это как раз перед тем, как его сыновья покинули дом и отправились учиться летать. — Он ласково обнял Сьюзен за плечи здоровой рукой и повернулся ко мне. — Как ты себя чувствуешь, Форрест? Надеюсь, не так плохо, как выглядишь? Никаких побочных эффектов, как, например, утрата чувства юмора?

— Пока никаких. Мне не полагается смотреть ТВ или водить машину в течение двух дней. Полагаю, это я вынесу. Единственная серьезная боль — сидеть в кресле рядом с Сьюзен, когда она ведет машину. Почему-то не горю желанием умереть молодым.

— А брось ты, Форрест! Мы не вылезали с третьей.

— Сьюзен переключается на третью при восьмидесяти пяти милях в час, — пояснил я. Сьюзен мило улыбнулась Алистеру.

— Да я знаю, — сказал тот, обнимая Сьюзен. — Я знаю…

Он подошел к компьютеру, включил его и сел перед ним.

Экран засветился синим, красным и зеленым.

— В будущем не надо будет путешествовать по дорогам, Форрест, и все эти штуки, — он махнул рукой в сторону своих моделей, — станут ненужными. Это звучит странно, но мы недалеки от того дня, когда за рулем окажется компьютер. Это более экономно и несколько безопаснее.

— Можно даже будет сексом заниматься через компьютер, — сказала мне Сьюзен, оглянувшись через плечо. — Так будет намного безопаснее.

— Я бы не против, — вставил Алистер.

— А как насчет бешеных собак? — спросил я. — Они тоже будут безопаснее?

Алистер перевел взгляд на меня:

— Какие бешеные собаки?

— Помнишь, что случилось, когда убили Фила?

— Да, я видел, как это произошло, Форрест. Но я далек от уверенности в том, что это было на самом деле. Ты не против, Сьюзен, если мы поговорим о прошлом?

— Не беспокойся обо мне: все кончилось несколько недель назад. И я устала от людей, осторожничающих вокруг меня. Не знаю, что я могу добавить. Кроме того факта, что Фил не мог встать на пути гоночной машины. Ни под каким газом.

— На нем были наушники Алистера, — напомнил я. — Точно так же, как и вчера на мне.

— Ты же просто сделал шаг назад. — Алистер выключил компьютер, встал и подошел к одному из своих бипланов. Крутанул пропеллер.

— Боюсь, что не так, — ответил я. — Я пытался разобраться, и в результате получается ерунда. Я знаю, что видел собаку, но не могу сказать, что это было на самом деле, потому что не могу описать ее внешность. И что там на выездной дорожке делала собака? Я пробовал вспомнить, на что она похожа, и просто не мог. У меня было ощущение, что это большая и быстрая собака, и я знал, что она бежит ко мне слева снизу и рвется к моему горлу. Я слышал ее и думал, что вижу, но не мог ее увидеть. Она до чертиков напугала меня. Все это вместе имеет какой-нибудь смысл, а?

Сьюзен ответила:

— Нет, если ты говоришь о Филе. Возле Фила нигде не было ни единой собаки. Я смотрела видеозапись. Кроме того, их и не допускают в ангары.

— Да. Но то, что ты говоришь, Форрест, — сказал Алистер, — имеет смысл. Ты слышал о виртуальной реальности?

— Только когда ты твердил это раз по шесть в день.

— Ладно, чтобы понять, что это такое, надо вернуться к материалам по Хейлиговской конвергенции в Мексику в пятидесятых годах и в Эймсовский научно-исследовательский центр НАСА в Маунтин-Вью, Калифорния, в восьмидесятых годах за первыми прототипами.

— Мне это не надо понимать, — прервал я его, — я просто хочу знать, что произошло.

— То, о чем мы здесь говорим, — есть зрительная адаптация звука.

— Алистер! — предупредила Сьюзен.

— Тогда, может, вы предпочтете объемный усилитель восприятия?

— Я предпочел бы что-нибудь попроще. Без науки.

— Ладно, стереозвук вам известен. Ты слышишь в каждом ухе разные звуки и разную тональность. Как, например, сидя в концертном зале. Если, конечно, ты не в наушниках, которые, в отличие от динамиков, обеспечивают неизменное восприятие звука, даже если крутишь головой. Так вот недавно создано оборудование, с помощью которого удалось воспроизвести мнимую реальность. Звук адаптируется в зрительное восприятие так, словно он исходит от реального предмета. Например, ты слышишь, как к тебе слева бежит собака, которой нет, ты поворачиваешь голову, а звук такой, что она прыгает на тебя, и ты представляешь все это.

Это длилось не долго.

— А ты бы и не поверил, если б это тянулось долго. Секунда-две — вполне достаточно, чтобы повернуть голову и подумать, что пора уносить ноги. Здесь есть и другая сторона вопроса. Угол зрения человека по горизонтали составляет примерно сто восемьдесят градусов. Если что-то происходит за пределами твоего зрительного восприятия, то самая важная информация в этом случае — звук. Ты поворачиваешься к источнику звука и слышишь, как он приближается прямо на тебя, — реальность очень убедительна.

— Кто-то следил за мной.

— Должно быть. Это необходимо было рассчитать. Ты понимаешь, надо быть готовым выйти в эфир, когда машина начинает выруливать на выездную дорожку.

— Но я не думаю, что за мной следили. По-моему, следили за тобой.

Алистер ответил:

— Похоже, что они в самом деле кретины. Я же совсем не похож на тебя!

— Может, они кретины. Или, может, они просто не знали, что твои наушники надел я. Как хорошо ты знаешь Сэма Нотона?

— Оставь Сэма в покое! — приказала Сьюзен. — Сэм — нормальный парень.

— Послушайте, а что, если я проверю, готов ли у Мерри чай? — предложил Алистер. — Это займет какое-то время.

Глава 17

— Еще кусочек? — это спрашивает Том Каслмен тоном монарха Британской империи. Не голос, а чистое золото под бархатным плисом. Звуками своего голоса он в прежние времена завораживал банкиров Нью-Йорка. Предложенный кусочек был от морского окуня — такой сочный, гладкий и светлый, что можно было и не заметить, что он слегка пережарен.

— Да нет, спасибо, я больше уже не могу, — поблагодарила Сьюзен, наклонившись вперед и выбирая себе порцию. На ней было короткое шелковое летнее платье цвета морской волны, с низким вырезом, а сквозь вырез видны были ее полные груди.

— Тогда вы тоже присоединяйтесь, Форрест! Честное слово, жалко выбрасывать такую прелесть. Его привезли сегодня утром рейсом «Эр-Мексико». Может, еще вчера плавал этот окунь где-нибудь у берегов Вера-Крус. — Он извиняющимся жестом развел руки. — Если б я позволил, они б каждый день заваливали меня такими вещами. Как-то я внедрял один проект по рыболовству вместе с маленьким чудесным человеком по имени Ренальдо Рамирес, бывшим в то время министром сельского хозяйства Мексики, и вот с тех пор он время от времени шлет мне угощения как скромный жест благодарности. Проект этот все еще в начальной стадии, но когда он заработает… — Том развел руками, показывая, какими обильными обещают быть прибыли. — А как насчет еще одной креветки, Сьюзен? Они очень вкусны, не правда? Хотя я сам предпочитаю те, что поменьше. Давайте, давайте, Эверс, несколько кусочков не повредят. Иначе Маргарет выбросит их на свалку.

Вы бывали в Мексике? — спросил он, переключая все внимание на Сьюзен. — Не верьте ничему, что о ней услышите. Если серьезно, это самая замечательная страна в расцвете своего развития. Настоящий экологический рай! Вам надо обязательно побывать там. Может, как владелец команды вы, Сьюзен, могли бы объяснить мне, почему в наш век люди все еще любят глазеть, как машины носятся по кругу и жгут органическое топливо? Или почему такие мужчины, как Форрест, садятся в них и набивают синяки на боках. Это мне вообще представляется бессмысленным!

— Мне бы очень хотелось побывать в Мексике, — ответила Сьюзен. — Но мои дети вряд ли захотят остаться одни.

— У вас есть дети! Серьезно? Я даже и не предполагал! Наверное, их не много, да? Я бы вам дал не более двадцати пяти.

— Двадцать восемь, — сказала Сьюзен. — И двое детей.

— Ну так что же, возьмите их с собой! В моем доме всегда бегают дети. — Том Каслмен улыбнулся своей неторопливой довольной улыбкой. Так улыбаются перед тем, как ударить. Я все никак не мог решить, сколько же ему лет. У него была все еще стройная атлетическая фигура, слегка выпуклые карие глаза, похожие на оптические линзы, под густыми бровями. Но животик вот округлился, а плечи начали сутулиться. На тыльных сторонах рук виднелись пигментные пятна — признак возраста, а прилизанные волосы стали седеть и выпадать. Словно половина шевелюры ушла на пенсию.

Мне бы стоило догадаться, что он предложит пообедать. В старые добрые времена у него никогда не было времени на обед. Как-то несколько лет назад, когда он нанял меня по контракту по всяким спонсорским делам и я предложил переговорить за обедом, он ответил:

— Если хочешь пообедать, пригласи одну из моих бухгалтерш. Она сможет тебе рассказать все, что я хочу.

Внизу за пределами типичного английского парка, с его строгими газонами в обрамлении аккуратно постриженных кустарников, несла свои воды сквозь английскую глубинку Темза. Был теплый солнечный день, и мы сидели на террасе перед Бернхемом — английским загородным домом Каслмена. Таким же, как его дома в Бель-Эр, или в Мауи, или в Нью-Йорке, или в Киото, или как тот грандиозный дворец, который он строил последние пять лет на тихоокеанском побережье Мексики.

Каслмен откинулся в кресле, держа в руке бокал белого вина.

— Здесь чудесно, не правда? Вы знаете, вам повезло. Если бы меня не было здесь, вам бы сюда не попасть. Национальный трест допускает в Бернхем посетителей каждый февраль, после дождичка в четверг во время обеда. И только по предварительной договоренности. — Он засмеялся своей шутке.

— Величавые английские особняки, — пропела Сьюзен, размахивая своим бокалом, — как они прекрасно демонстрируют, что высшие классы все еще что-то значат.

Каслмен рассмеялся:

— Да, мне это всегда нравилось. И это одна из причин, почему я здесь. Во всяком случае, летом. В Британии все это так хорошо разложено по полочкам, не так ли? Высшие классы располагают всеми деньгами и не платят никаких налогов. Средние классы выполняют всю работу и платят все налоги. А низшие классы наводят страх на средние классы. Великолепно! — подвел он итог, осушив бокал монтраше. — Вам взаправду повезло, что застали меня здесь. Наверное, думаете, как все это старомодно? Пережиток тех дней, когда я считал, что создаю империю. Мне следовало бы переделать эту махину в отель, чтобы максимально использовать, хотя, надо сказать, бассейн совсем не плох, если вы в состоянии платить за то, чтобы в нем можно было плавать. Я всерьез подумываю превратить дом в отель. Пусть американские туристы по выходным разыгрывают из себя герцогов и герцогинь. — Он наклонился к нам, делясь секретом: — Правительство может быть весьма щедрым, если способствует развитию туризма. Могут гарантировать окупаемость и освобождение от налогов. — Он показал жестом на креветку в тающем льду. — Серьезно не хотите?

— Нет, нет, благодарю. — Мне хотелось побыстрей покончить с этой волынкой. Может, Каслмен и собирается довольствоваться пенсией, но мне всегда приходилось следить за содержимым кошелька, когда я бывал рядом с ним. Он никогда не делал поблажек. Он лишь выплачивал долги. С минимальным по возможности процентом. К его небольшому афоризму о классовой структуре Британии он мог бы добавить афоризм о себе подобных: класс стервятников, парящих над классом хищников, выжидая момент, когда можно будет подобрать куски прибыли от растерзанной туши налогов от среднего класса.

— Вы помните «Тексон»? — спросил я.

— Естественно! Это самое первое, что ты упоминаешь каждый раз, когда мы встречаемся. Как ты навел меня на них. И как они дали мне восемьдесят пять миллионов, чтоб я исчез. — Он доверительно улыбнулся Сьюзен. Мужчина, у которого по всему свету были разбросаны жены, любовницы, корпорации, дома и доходы. Как будто Сьюзен могла бы быть приятным дополнением к этому. Потом повернулся ко мне, и улыбка сменилась гримасой. — Я чуть не погиб тогда, Эверс, и все еще жду достойного конца. Мне не надо говорить тебе, чем была нефть, добываемая из шахт последние пять лет, но, похоже, ты считаешь, что я должен быть вечно тебе благодарен. Чего же тебе надо на этот раз?

— Как я читал, не только в «Тексоне» вы держите тридцать процентов акций.

— Кстати, выплаченные.

— Но и «Кортленде» тоже. Который я вам преподнес на серебряном блюде.

— Давай, давай, мой дорогой, — сказал он, стараясь создать впечатление благородного рыцаря, — ближе к делу! По телефону ты говорил, что хочешь узнать про «Эмрон». Что ты хочешь узнать про «Эмрон»? Я бы определенно не стал в него вкладывать деньги. — Он слегка повернулся в кресле к предмету, стоявшему на соседнем столике и походившему на портативный компьютер. Его длинные изящные пальцы прошлись по клавиатуре, как у маэстро — по роялю. Он взглянул на нас. — Серьезно, если у вас там есть какие-то деньги, на вашем месте я бы их забрал.

Сьюзен аккуратно положила вилку на стол, не сводя с Тома глаз:

— Что заставляет вас так утверждать?

— Если честно, я считаю, что крупные транснациональные корпорации обречены. Как в свое время — динозавры. У них одна маленькая головка в каком-нибудь вымирающем городе, как Лондон, или Нью-Йорк, или Рим, а она тщится принимать все решения для тела, распростертого по всему земному шару. А все аборигены съедают их живьем. Это только мое мнение, конечно, но могу спорить, что эта корпорация отдаст концы до конца года. — Он вгляделся в ярко-зеленое и черное изображение перед собой. Цифры, насколько я мог различить, постоянно менялись, как будто поступали откуда-то. И это было удивительно, потому что нигде не было электрических проводов. — Этот клоун Нотон, — продолжал он, подняв на момент глаза и снова уставившись в экран. — Как-нибудь я выставлю мою коллекцию кукол главных менеджеров. Тех, которых я сам набиваю трухой и вешаю на стену. У него в течение последних пяти лет кривая доходов с ускорением падала вниз, и что же он делал? Он делал то, что делают во всем мире глобальные менеджеры без мозгов. Он каждый год наполовину урезает средний управленческий персонал и сокращает на десять процентов общую рабочую силу, но притом продлевает аренду самолета корпорации и себе платит премию в 2,5 миллиона долларов. Он заявляет «Уолл-стрит джорнал», что проблемы «Эмрон» — от «переменных величин внешнего генезиса». Он подразумевает внешние проблемы, которые его контролю неподвластны: мировая экономика, падение покупательской уверенности. Война в Персидском заливе. Бог мой, да это же его работа — ожидать, какие проблемы грядут в будущем. Если он не удерживает свои корабли вдали от скал, тогда каким же чертом он занимается, помимо начисления себе премий? Даже если бы он не ожидал войны в Заливе, это даже для меня совершенно очевидно, даже если он не видел, что происходит с его компаниями, все равно мог бы сделать кучу денег. А взгляните на это, — предложил он, не сводя глаз с цифр, которые нам не были видны. — Он перечисляет списания, неудачные приобретения. Но ни разу не критикует своих главных менеджеров. Что они, никогда не ошибаются, что ли? Им бы броситься на мечи, а они раздали себе по золотому парашюту, жадные букашки! Что еще? — Он нажал еще несколько раз на клавиши. — Читая между строк, я сказал бы, что Нотону пришлось совершить крупные выплаты в Вашингтоне по военным контрактам, которые были урезаны после Ирангейта. — Он поднял глаза с выражением триумфа на лице. — А потом его подловили на том, что прозевал войну в Заливе, что усугубилось тем, что его потребительские продажи упали. Правда, его радиовещательные компании выглядят не так уж плохо. Некоторые даже почти вышли из прорыва. Ага, точно! — воскликнул он. — Смотрите сюда. — У него, оказывается, есть эта самая «Фелпс», так что не хотелось бы мне быть среди его врагов. По сравнению с ними ЦРУ — моя маленькая кошечка. — Он нагнулся и посадил на колени кошку.

— «Фелпс», — натянуто произнесла Сьюзен, — это крупнейшая в мире страховая компания. Наверняка она в стадии роста.

Каслмен снова поднял голову и отпустил кошку.

— Единственная область роста, моя дорогая Сьюзен, — сказал он, положив свои руки на ее, чтобы быть более убедительным, — это сотрудничество с правительством. Очень немногие правительства в наши дни готовы самостоятельно заниматься убийствами. Поэтому они спокойно предоставляют это другим. Конечно, секрет современных убийств в том, чтобы обставить их так, чтобы никто и не заподозрил их в этом убийстве. Но даже той работы, как мне говорили, становится все меньше. Это не моя сфера, поэтому точно не могу сказать. Они, наверное, лучше разбираются в своей бухгалтерии. Его сеть вещания, у него есть компания «КСН»… как это расшифровывается? Спортивные новости по кабельному телевидению?

Сьюзен утвердительно кивнула.

— Вроде здесь он мог получить наличку, продав эту сеть. Хотя если бы я был на его месте, я бы держался за нее зубами. Это все равно что сойти с трибуны. Конечно, какая-то наличность имеется, но ее недостаточно, чтобы не потонуть. — Он снова отвернулся к экрану монитора. — Ага, вот теперь все понятно! Как я и думал. Я знал, что он без денег. Абсолютно ровная линия, он пуст. Ему предстоит, давайте-ка посмотрим, платеж по кредиту, Боже ты мой, через три недели. Да, это интересно! Если хотите вкладывать в «Эмрон», подождите тогда три недели, когда банки обрушатся на него. Если подсуетитесь, сможете подхватить акции «Фелпс» по пять пенсов за фунт.

— Да, пожалуй, вы смогли бы, — подтвердил я.

— Так вот, если я это делаю, не кричи, пожалуйста, что это твоя идея, Эверс! Карл! — позвал он кого-то через плечо. — Принеси нам кофейник с твоим изумительным напитком, если не затруднит.

Позднее, когда мы с Сьюзен наслаждались ароматом бренди стопятидесятилетней выдержки, а молодая женщина в очках и купальном костюме убирала со стола, Каслмен придвинулся ко мне и негромко сказал:

— Форрест, эта штука, которая на тебе…

Я озадаченно посмотрел на него, считая, что он имеет в виду мои полотняные слаксы или темно-зеленую рубашку поло.

— Да этот состав «Формула-1»! — нетерпеливо объяснил он. — Эти духи, которые ты всем навязываешь на снимках, где раскатываешь повсюду с полуодетыми женщинами, с этой штучкой Вирджинией. Они в самом деле помогают?

— О, абсолютно! — сказала Сьюзен, выглянув из-за бокала.

Выехав из Бернхема по длинной извилистой аллее через буковую рощу в сочную зелень полей, которые окружали Бернхем, Сьюзен опустила боковое стекло и откинулась на подголовник. Послеобеденное солнце отливало золотом вокруг ее волос.

— Я хочу сделать признание, — заявила она, повернувшись лицом ко мне: глаза были немного сонными после выпитого бренди.

Она выглядела такой хорошенькой и сексуальной, что мне пришлось спросить:

— По поводу того, почему ты сказала ему, что «Формула-1» работает, хотя ты знаешь, что я ею не пользуюсь?

— Понятия не имею, чем ты пользуешься. Я просто помогла старому распутнику. Все, что я знаю, это то, что ты в ней купаешься.

Мы проехали ворота, и я повернул налево в направлении Мейденхед.

Немного помолчав, она сказала:

— Я хотела сказать про «Фелпс».

— А что там с «Фелпс»?

— Да я наняла их. Двоих человек из этой компании. Компания «Фелпс» обратилась к нам в начале этого сезона, сразу же после того, как Фил подписал договор с «Эмрон». Они сказали, что за чуть большую сумму, чем я плачу двоим компьютерным аналитикам, я могла бы иметь у себя этих специалистов плюс «дополнительные льготы по обеспечению безопасности».

— Фил подписал договор с «Эмрон»? А я думал, что это ты пасла спонсоров и подписывала контракты!

— А я и занималась этим. И сейчас занимаюсь. Но «Эмрон» делала упор на то, чтобы договориться с Филом. Сэм Нотон лично звонил ему, уверял, что восхищен тем, что Филу удалось сделать. Говорил, что является болельщиком Фила, рассказывал о том, что спонсорство над нами идеально увязывается с его планами переориентации «Эмрон» на область высоких технологий.

— И они до сих пор в команде?

— Да это Лорель и Харди.

— Так это все объясняет! И что же «Фелпс» имела в виду под «обеспечением безопасности»?

— До этого у нас пару раз взламывали замки, воровали терминалы, несколько шин от гоночных машин. Ничего особенного, но мы подумали, что в следующий раз, если ничего не предпримем, можем потерять машину, документы, программы к компьютеру. Такие взломы были уже в нескольких командах. Где же это? В «Финиксе». Ты же там был? Помнишь, в марте мы приобрели аппаратуры на несколько миллионов фунтов? Не автомашины, а компьютеры и различные транспортные средства. А кроме того, понравится тебе или нет, но у нас есть свои секреты. Ну, знаешь, всякие маленькие трюки, которые, как мы полагаем, никому больше не известны. Так что мы были в несколько возбужденном состоянии. Как бы то ни было, «Фелпс» утверждала, что ее специалисты обучены электронным системам охраны и слежке, так что они смогут обеспечить нам полную сохранность всего имущества. У них к тому же есть свое собственное супермодерновое специальное оборудование. И они подключились к центральному пульту управления, и Фил считал, что это — благо для команды, убедил наших спонсоров, что все это придает нам современный вид. Ты же помнишь, как покойник обожал всякие механизмы.

Сьюзен положила руку мне на колено.

— Как ты думаешь, сумеешь ли ты обогнать этот караван, Форрест? Или хочешь, чтобы я села за руль?

Я обогнал запыленный караван, и некоторое время мы ехали молча. Вдруг Сьюзен спросила:

— Ты думаешь?..

— Что думаю?

— Ничего.

Дорогая Сьюзен! Дорогая, милая моя Сьюзен! Надо мной нависли полные, ничем не стесненные груди Сьюзен. С широким клубнично-розовым ободком вокруг сосков. Время от времени они задевали мою грудь.

— Форрест! — говорила она. Губы у нее полные и сладкие, и она целовала меня широко открытым ртом. — Я так долго этого ждала. Целые годы, — шептала она мне на ухо, выдавая свою тайну.

Я подумал, «месяцы», но вовсе не собирался противоречить ей. Что я знал? Что я знал, так это то, что она была теплой и мягкой и легко скользила вверх и вниз. Долгое и медленное любовное скольжение вверх, а потом на момент — пауза. Как бы дразня меня. Давая мне время осмыслить это ощущение, как будто мы были с ней вместе всю жизнь. А затем снова медленно скользит вниз, втянув живот, опускается вниз так, что касается меня сосками. Целует мой лоб и повторяет:

— Форрест! — Точно так же мы занимались любовью с моей первой женой, тоже Сьюзен, Сьюзен Эверс, как она все еще себя величает. Моя мочалочка — так она называла свою штуку. Без какой-либо одежды, только туфли на высоких каблуках, она устраивалась на мне, двигалась вверх и вниз, извиваясь, как червяк. На людях чопорная, подтянутая британская моралистка, в хорошо сшитом костюме и сексуально возбуждающем нижнем белье. Со своей тайной жизнью.

Этакая холеная девочка. Однажды она выдавила губную помаду на свои соски, а потом у меня по всему телу были ярко-красные полосы. «Засосы от сосков», так она назвала их. А я придерживал руками эти туфли на высоких каблуках, как у проститутки. Интересно, а сейчас моя Сьюзен — жена — так же занимается любовью в нашем старом доме на Эдвардс-сквер? С этим разведенным адвокатом, с которым сейчас живет. Они, видите ли, созданы друг для друга.

— Сьюзен, Сьюзен! — говорю я вслух, приподнимаясь, чтобы обнять ее. — Это не то.

— Ну и что, — отвечает она, — скажи мне тогда как. — Она снова опускается, слегка изгибаясь. — А мне так нравится, — говорит она, снова поднимаясь, — просто нравится. — Она кладет голову мне на плечо, склонившись надо мной. — Всего лишь один раз, дорогой. Мы сделаем это всего лишь раз. Только раз. Мы же никому не причиняем зла. А завтра ты уезжаешь во Францию. — Она села и затихла, на момент. Потом оперлась рукой на мой живот, приподнялась и остановилась. А так правильно? — спросила она. — Так я правильно делаю? Тебе нравится так? Я ни с кем так раньше не делала. Ты не хотел бы еще хоть раз? Так хорошо?

Я привстал так, чтобы положить руки на ее ягодицы. И почувствовал, как ее груди прижались ко мне.

Одного раза, подумал я, никогда не бывает достаточно. Я переместил руки ниже, ощущая, как ее мышцы сокращаются под моей ладонью. Или его слишком много.

От Сьюзен веяло сном, слабыми духами и терпким запахом секса. Она движется вверх и вниз. У нее есть самообладание, смелость, и она чудесна, такая возбуждающая, особенно если смотреть, как я сейчас, снизу вверх. Как с ней легко и как тяжело оторваться от нее! Никогда не смогу этого сделать! Она никогда даже не пробовала сверху над Филом. Джош и Сью Вторая — дети Фила. Это семья другого мужичины. Мне пора бы уже заводить свою собственную семью. Притягательности и страсти уже недостаточно. Всегда недостаточно, подумал я.

— О, Форрест, проснись! — говорит Сьюзен. — Мы — друзья с тобой. Очень хорошие друзья. И мы можем, если захотим, быть любовниками. Нам не надо ничьего разрешения. Ведь мы живем не в средние века. — Она подсовывает руку под себя, берет мои яйца и сжимает. Своими длинными тонкими пальцами. С острыми ногтями с маникюром. — Это же никому не причинит вреда. В самом деле. Никто не будет знать.

Она сильнее сжимает их для убедительности.

— Проснись! — Она отпускает яйца и кладет руки на грудь, расталкивая меня. И даже трясет. — ПРОСНИСЬ!

Я открываю глаза и вижу Сьюзен возле постели в ее старом, стального цвета шелковом халате. Она склонилась надо мной и трясет меня изо всех сил.

— Проснись, будь ты проклят, Форрест! — твердит она. — ПРОСНИСЬ! — Слезы текут по щекам. — Мерри звонит. — Голос ее прерывается, и, видя, что я проснулся, она начинает терять контроль над собой. — Алистер разбился!

И я знал, что что-то должно случиться с Алистером. Знал. И понимал, что знаю, что это произойдет. Это должно было произойти.

И мне подумалось, Что я действую так, словно принимаю участие в какой-то игре, словно это все во сне. А это не игра. И не сон.

Вовсе нет.

Глава 18

— Форрест, где сахар? Почему я не могу найти сахар? — Мерри размахивала в воздухе своим алюминиевым шестом, а его резиновые наконечники цеплялись за горшки, тарелки и чашки на полках над ее головой.

— Я не пью чай с сахаром, Мерри, — попробовал я ее успокоить. — Уже три часа ночи. Не нужен мне никакой чай!

— Да куда же этот сукин сын его спрятал? Он всегда все прячет от меня. Прятал.

Мерри крутанулась в своем кресле и подъехала ко мне на середину кухни. У нее было небольшое и типично английское овальное лицо — гладкое и бледное, большие черные глаза под густыми бровями, прямые темные волосы, маленькие аккуратные нос и рот. На вид ей было не более двадцати двух — двадцати трех. И она, сидящая в своей коляске, была такая маленькая, как ребенок: ее ноги беспомощно болтались из-под ночного халата. Она плотно сжала веки, стараясь сдержаться, но не смогла, и ее лицо сморщилось и покраснело. Мерри уронила алюминиевый шест, обхватила лицо руками и зарыдала.

Я опустился возле нее на колени и взял в руки ее горячее, мокрое от слез лицо.

— Мне так жаль, Мерри! Мне очень-очень жаль!

Я был подавлен, чувствовал себя глупым и виноватым. Я же знал, что это произойдет с Алистером! И ничего не сделал, чтобы предотвратить беду. Он был моим другом, ему было только двадцать шесть! Я знал его и доверял ему свою жизнь всякий раз, когда выезжал на трассу, я чувствовал, что над ним висела опасность, и я не воспринял это всерьез. Не знаю, как бы я смог ее устранить, но что-то я был обязан предпринять. Должен был что-то сделать. Хотя бы что-нибудь, но не бездействовать. Мерри взглянула на меня так, как будто в моем лице можно было обрести какую-то надежду. И отвела взгляд. Я встал, и после долгого молчания она сказала:

— Всем жаль, Эверс. Все всегда сожалеют. И таким образом выражают радость, что покалечена моя жизнь, а не их. Я их не ругаю, но что толку в сожалениях? Жалость ничем не поможет. — Она отвернулась, стараясь подавить слезы, а затем повернулась ко мне, как будто могла у меня найти ответы: — А теперь кто поможет мне сегодня лечь в постель? И кто поможет мне встать? Ну и сволочь! Мне без него не обойтись! Сначала он превратил меня в инвалида, потом все делал за меня, так что я не могу теперь вылезти из кровати без его помощи, я едва ли смогу сходить на горшок без него, а сейчас он исчез. Ни до свидания, ничего вообще! Я готова убить его! — Она стала смеяться сквозь слезы. — Боже мой, какая я сволочь! Мне тоже жаль, Форрест. Мне противно, что я устраиваю тут сцены. Прости, что не знаю, где лежит сахар. Мне жалко Алистера. Я жалею о том, что встретила этого сукина сына. Но если я замечу хоть подобие жалости ко мне, Форрест, я изобью тебя своим шестом! Подай его мне, пожалуйста! Спасибо. Как он выглядел?

— Я его не видел, Мерри. Он уже…

— Умер, — прервала она. — Алистер умер!

К тому времени, когда я приехал в больницу, Алистер уже был мертв.

Он умер задолго до этого, и шансов дождаться меня у него не было. Мне сказали, что лучше, если бы я не видел его.

— Вы его родственник? — спросила медсестра, сидевшая в приемной «Скорой помощи». — Вы знаете, мы в любом случае не можем позволить вам осмотреть тело. И было бы много лучше, если бы вы запомнили его живым. — И я поверил ей.

— Тебя уложить в постель?

— Нет, нет, нет! Естественно, я могу сделать это сама. Я просто хнычу от жалости к себе. Мне это позволяется, но больше никому. Не будь таким мрачным, Форрест! Ложиться в кровать и вставать — это просто одно из сотни акробатических упражнений, которые мы «вынуждены» выполнять сами без страховки. Попробуй как-нибудь встать из постели, не напрягая мышц ног или живота. Это не очень приятное зрелище, но я справляюсь с этим сама. — Она потянулась и зевнула. — Я измотана до предела. Была бы не прочь выпить чашку чая, если ты действительно хочешь сделать что-то полезное. Я могу сделать это и сама. Но если бы ты поставил чайник, нашел сахар и рассказал мне, что произошло… если у тебя есть силы для этого… — Она насухо вытерла щеки рукавом, как ребенок.

— Может быть, лучше подождать до утра?

— А уже и так утро.

— Я не знаю, что там произошло.

— Но ты же ездил на место происшествия и наверняка что-то видел?

— К тому времени, когда я приехал, там уже никого не было.

Кроме последней полицейской машины — белого «ровера» с красной и желтой полосками по бокам. Как зовут их на севере, штопор для автомобильных пробок. Лучи его фар высвечивали следы автомашины на мокрой траве и отражались на дереве. Это был дуб с липкими от смолы рваными ранами на стволе, где была содрана кора. Он был мокрым от разбрызганной крови. Я спросил полицейского, сидевшего за рулем, нашли ли они что-нибудь в машине Алистера: какие-нибудь записи или дискеты от компьютера.

— Так ты не считаешь, что это был несчастный случай, верно? — спросила Мерри. — Загляни-ка в шкаф над раковиной. Иногда он прячет там.

— С чего ему прятать сахар?

— Доктор Квэк говорит, что он мне вреден. Посмотри еще за сушилкой. Ну, нашли они что-нибудь?

— Они сказали, что осмотрели всю машину, но ничего не обнаружили.

Это было не совсем так. Двое полицейских сидели во второй машине на обочине этой короткой извилистой проселочной дороги, заканчивая составление отчета, пили кофе из бумажных стаканчиков и слушали рацию. В глубине Кембриджшира ничего особенного не происходило. Мне сказали, что когда нашли Алистера, его тело наполовину застряло в смотровом стекле, а вся машина «БМВ» была залита кровью, ею была пропитана обивка. Считают, что он врезался в ствол дерева и отлетел назад в салон машины: внутри нашли клочки его тела, части черепа. Полицейские собирались осмотреть машину еще раз, уже утром, когда станет светло и внутри машина высохнет. Как они заявили, еще один идиот гнал со скоростью 110 миль в час и не пристегнулся. Может, напился до чертиков.

— Оставайтесь за желтой ленточкой ограждения, сэр, — предложили мне, — мы не хотим, чтобы вы на что-нибудь наступили. — А внутри ограждения уже натоптали механики, полиция, работники «Скорой помощи» и, кто знает, возможно, зеваки. Место происшествия стало похоже на деревенское поле во время футбольного матча, трава и листья были мокрые и затоптанные. Земля еще хранила свежие следы автомашины, пропахавшей траву, когда ее тащили назад. Маленькие поблескивающие лужицы то ли крови, то ли масла, отсвечивавшие чернью и золотом в свете мощных ламп полицейской машины. Что-то привлекло мой взгляд. Это был маленький кусочек бескровной плоти. Кусочек губы Алистера или руки — с такого расстояния разглядеть было невозможно. А муравьи уже до него добрались.

— Ты что-нибудь видел?

— Я поеду туда утром и осмотрю, когда рассветет.

— О, наконец-то ты нашел сахар! Пожалуйста, мне три ложки. Как ты считаешь, с какой скоростью он ехал?

— Машину я не видел. Полицейские говорят, что свыше ста.

— Чепуха! Алистер всегда ездил быстро, вот почему он купил себе эту грохоталку. Он же ученый. То есть был ученым. Он всегда был собранным за рулем. И кроме того, по той дороге не проедешь с такой скоростью, даже на его машине. Он ездил по ней тысячи раз, так что ни один поворот для него не был новостью. Даже на своем мотоцикле он никогда не развивал предельной скорости. И он никогда, да нет, конечно, он не пил за рулем! Никогда, — она возвратила мне свою белую чашку, — ты положил мало сахара. Еще одну ложку, прошу тебя.

— Теперь я понимаю, почему от тебя прячут сахар. Я вот над чем думаю, Мерри. Почему это он возвращался с работы ночью? Насколько я понимаю, он ехал домой с работы, ведь эта дорога — между твоим домом и командой. Он тебя предупреждал, что задержится?

— Предупреждал? Не будь идиотом! — Ее голос стал веселым, почти беззаботным.

— Я думал, он наверняка работал допоздна. Копировал программы. Усовершенствовал свои системы. Обдумывал какую-нибудь новую идею. Загружал компьютер «Грэй» в Калифорнии или что-то в этом роде.

— Боже мой, Эверс, ты в самом деле ничего не знаешь, а? Я-то думала, что все вокруг знают.

Она умолкла, и воцарилось долгое молчание. Наконец я не выдержал:

— Что знают?

— Знают, что у него интрижка с Сьюзен. Уже сколько лет, Эверс! Целых два проклятых года. Живешь в одном доме и ничего не знаешь?

Мне хотелось одного — исчезнуть, провалиться сквозь сланцевые плитки пола на кухне и забыть об этом, как о дурном сне. Уйти в дверь. Любым образом исчезнуть из этого мира.

— Да ладно, не стой разинув рот! Он мне все рассказал. Он говорил мне об этом до того, как я попала в аварию. До того, как мы поженились. Ради Бога, Форрест, сядь, пока не упал, а я тебе расскажу. Мы вместе жили в Бристоле. Тебе бы он в те времена понравился. Он был неугомонным, забавным, то есть таким, какими бывают некоторые одаренные люди, которые все быстрее схватывают, нежели окружающие. Там на курсах воздухоплавания я изучала физику и была убеждена, что среди тех, кто занимается аэронавтикой, не найти даже и наполовину столь же одаренного и привлекательного человека. Мой Бог, у него был мотоцикл. Изумительный! — Она засмеялась, отдаленно напомнив сообразительную красивую студентку, какой была прежде. — У него не было шанса ускользнуть от меня, раз уж я решила. Я же была очень симпатичной, не так ли? И я обожала его, просто обожала. Я бы все для него сделала. Конечно, может, Алистер и не смотрится, как дар Божий, для тебя, но на фоне бумажных крыс, среди которых я провела три года, пока корпела над диссертацией, я тебе гарантирую, что он выглядел, как Мэтт Диллон и молодой Син Коннэри вместе взятые. А когда произошла авария, он совсем не пострадал, Форрест! Ну, пара шрамов и царапин, и все. Ему даже не понадобился лейкопластырь. А я сломала спину, четыре позвонка — вдребезги. — Она попробовала чай. — По-прежнему мало сахара. Да ладно, сиди спокойно!

Итак, я провела в госпитале семь месяцев и знала, что уже никогда не буду ходить, а тут он просит меня выйти за него замуж. Он сказал, что у него роман с Сьюзен, и он его не прекратит, и выйду ли я за него замуж, зная об этом, и я ответила «да». — Она подалась вперед в своей коляске: из глаз струились слезы. — Я правда была очень хорошенькая, — сказала она.

Алистер пристроил пандус к их спальне в дальнем конце дома, и я поднялся вслед за жужжащей коляской Мерри в высокую и светлую комнату с потолочными брусьями, как в церкви, и с выступом с большим окном — «фонарем». В слабых лучах рассвета на западе край темной долины начал окрашиваться в розовый цвет. Кое-где в отдалении мигали фары «жаворонков», уже сидящих за рулем, и красные габаритные огни машин, возвращающихся домой. Я откинул сине-зеленое одеяло на их кровати и перенес Мерри с коляски в мягкую постель. Казалось, что она плывет, настолько была легкой. Она, моргая, смотрела на меня, веки ее покраснели. Я наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Может быть, это ошибка, — пробормотала она, когда я укрывал ее одеялом. — Может, это был не он.

Я вернулся к машине и поехал назад в Пьюри-Энд. До дома Сьюзен пять миль, полиция уже уехала, и было достаточно светло, чтобы выйти из машины, пересечь желтое покрытие дороги и осмотреться. Но я не затормозил.

Подъехал к парадному входу, бесшумно поднялся по задней лестнице в свою комнату, в десять минут собрал чемодан, бросил его в багажник и умчался в Лондон.

В 5.30 утра в Лондоне в первый день июля воздух чист, а автомобильное движение, как сейчас выражаются по радио Большого Сити, ненапряженное. И поскольку дома и деревья были окрашены в серый цвет, возникало ощущение, что мир как-то странно выглядит. По-иному. Как будто исчезла какая-то часть материи. Как будто за ночь распалась каждая вторая молекула и дома по Ноттинг-Хилл существовали только отчасти, такими они казались невесомыми, призрачными. Еще не зыбкие, но уже не совсем плотные.

Согласно некоторым исследованиям, британские дети по достижении восемнадцати лет успевают увидеть по телевидению более ста тысяч актов насилия и более десяти тысяч убийств. Не уверен, видел ли я лично столько ужасов по телевидению, потому что смотрю его редко. Но могу сказать, что, когда видишь настоящее насилие вблизи, оно кажется почти знакомым, как будто это всего лишь еще одна сцена из кинофильма или новой программы, только названия не вспомнить. Но есть в этом и что-то новое, незнакомое. Как будто снимали не тем объективом — слишком близко и слишком ярко. Пятна крови на расщепленном дереве, впитавшиеся в ствол, навсегда останутся красными. Ты всякий раз будешь цепё’неть, когда увидишь в фильме, который показывают ночью, или в вечернем выпуске новостей, разорванных в клочья актеров, солдат, придурков и бабушек, и муравьи, пожирающие куски твоего друга, возникают в твоей памяти, воскрешая весь тот ужас, которому ты был свидетелем, заставляя тебя вновь и вновь переживать те же самые печаль и горе. Шок притупляет мозг, но все равно знаешь, что будешь хранить в памяти эту картину, содрогаясь от ужаса. Отныне ты уже никогда не посмотришь на своих друзей теми же глазами, что и прежде. Всегда будешь думать, что и с ними может случиться то же самое. И с тобой тоже.

Насилие и жестокость, когда их видишь воочию, уносят напрочь уверенность и безмятежность и не вернут их вновь.

Я подъехал к своей квартире на Холленд-парк, понимая, что в девять все равно придется вставать, чтобы насытить счетчик на стоянке новой горстью двадцатипенсовых монет, хотя, впрочем, к черту все это, пусть отбуксируют этот «аламобиль» куда угодно. Сьюзен как-нибудь это переживет. Поэтому я поднялся на пятый этаж, дважды повернул ключ и прошел в квартиру мимо груды почты, в основном предупреждений и уведомлений, и мигающего автоответчика. Вошел в спальню, сбросил одеяло, снял туфли, и тут зазвонил телефон.

Я дал ему вволю назвониться и заснул раньше, чем включился автоответчик.

Глава 19

Солнце нагрело мою кровать и разбудило меня, объявив, что уже полдень. Я перевернулся на другой бок, взял трубку и позвонил Сьюзен.

— Где тебя черти носят? — был вопрос. — Я с ума сошла, беспокоясь за тебя. У тебя было полно времени, чтобы доехать до меня! Или ты хочешь заставить меня вновь повторять, как ты мне нужен? Чем ты там занимаешься?

— Как поживаешь, Сьюзен?

— О Боже, ты еще спрашиваешь? Форрест, где ты? Почему не здесь? Полиция все утро не дает проходу.

— Они не спрашивали о тебе и Алистере, о ваших отношениях, о том, что вы были любовниками?

— Это не их дело! И не твое тоже! В конце концов, какое это имеет значение?

— Ты мне никогда не говорила об этом.

— Естественно, не говорила. Я никому не говорила. Я хотела сохранить свою семью… Слушай, хватит об этом. Мне очень плохо, и ты мне нужен здесь. Почему ты не приехал?

— Как говорят, нажми на кнопку — и Форрест тут как тут. Сьюзен, ты там не одна. Есть Джереми Бэкингем, Джим Бартон и целая команда из сорока человек, которые готовятся к отъезду во Францию. У тебя еще дети, целых двое.

— Команда уехала несколько часов назад.

— Через полчаса я улетаю в Париж. В шесть часов у меня встреча с Панагяном, а потом я отправлюсь в Магни-Кур.

— Нельзя ли все это отложить? А если улетишь самолетом из Лутона? Тебе же не надо было в Магни-Кур сегодня вечером. Никого там сегодня не будет.

Бывают моменты, когда я думаю, что провел всю жизнь, убегая от обязанностей.

— У тебя все будет прекрасно, Сьюзен. Сейчас тебе никто не нужен. Ты приедешь во Францию на «Гран-при»?

— Нет, я остаюсь здесь вместе с Джошем и Сью Второй. Сейчас я никого видеть не могу. — Последовала долгая пауза. — Удачи тебе, Форрест, — сказала она. — Ты мне-позвонишь?

— Обязательно. Сьюзен, ты не знаешь, наши друзья из «Фелпс» Лорель и Харди прошлой ночью были в мастерской?

— Не знаю. Могли быть. Спроси их, когда в четверг увидишь. — Последовала еще одна пауза, и я услышал ее всхлипывания. — Извини меня, — сказала она и положила трубку.

Все оказалось легче, чем я предполагал. И много труднее. Я сбежал от нее тогда, когда ей нужен добрый друг. Она манипулировала мной, как марионеткой. А сейчас ей очень больно. Она солгала мне. Истина лежала где-то посредине между этой ложью и болью. Истина была в том, что мне надо быть в Париже в шесть, и это было таким же подходящим оправданием, как и любое другое, чтобы выбраться из трясины, оглядеться и решить, хочет ли Дон Кихот в своих заржавевших доспехах вновь погрузиться в нее. И увязнуть. Все, что я действительно хотел, так это взять в руки руль и вести машину. Возможно, раньше — до спонсоров, телевидения и всеобъемлющего маркетинга — это было так же просто, как появиться на трассе, рискуя сломать собственную шею, а если повезет, получить шанс рисковать ею вновь. Сейчас же нужно было помнить о том, что я живу двойной жизнью. Хотя и не по своей вине. Но забывать об этом я не имел права. Я принял душ, оделся для деловой встречи с всемирно известным парфюмером (светло-синяя шелковая куртка, белая тенниска и широкие джинсы), собрал вещи и позвонил Мерри.

— Форрест, — сказала она, — я рада, что ты позвонил.

— Как ты там?

— Неизмеримо лучше. Много, много. Мне полагается принимать литий, и я, по-моему, пропустила одну таблетку, но это не важно, следующую все равно принимать через… сейчас вспомню… через два часа.

Я знал, что такое литий. Его предписывают для ослабления маниакальных депрессией, чтобы уберечь больных от душевных стрессов. Мне однажды пришлось уложить своего друга в больницу, потому что он перестал принимать это лекарство. Его жена позвонила, и я подъехал к ним. Было такое впечатление, что по дому пронесся ураган. Он сбросил с полок все книги, пробил стену между столовой и кухней, и как только ему приходила в голову какая-то мысль, она сразу же становилась навязчивой идеей, и он тут же стремился ее реализовать. В голосе Мерри звучали те же интонации, что и у него: торопливость, взбудораженность, но речь ее была более ясная и понятная, что объясняется ранней стадией заболевания.

— В любом случае, — продолжала она, — я хочу использовать свой шанс, чтобы быстрее попасть в тот сад за глухими стенами и колючей проволокой. Сейчас я на стадии отупения, когда знаешь, что тебе полагается чувствовать, но не чувствуешь. Ну как тот акробат, который запнулся на канате, машет руками, стараясь удержаться, и знает, что лишь полсекунды отделяют его от падения, а внизу нет страховочной сетки. — Тут она судорожно вздохнула. — Может, завтра дойдет и до меня, и мне станет жаль себя, и буду оплакивать Алистера, но сегодня у меня не было и секунды свободной. Разговаривала с полицией, Боже, это такие жуткие бюрократы, а все, что я могла им сказать, это то, что он был, а сейчас его нет. Как говорится в сказках, однажды, давным-давно. Каждый сосед в радиусе пяти миль побывал здесь, предлагая пирожные и выражая сочувствие, я еле отделалась от них, изображая благодарность и храбро улыбаясь. Конечно, они приходили с добрыми намерениями, и Бог знает, может, все они когда-нибудь понадобятся, но хочу тебе признаться, что испытала страшное облегчение, когда всех выпроводила. Я просматриваю материалы Алистера по твоей машине. Ты не возражаешь?

— Конечно же не возражаю. Какие материалы?

— Ну, тут есть две вещи. Он, вероятно, не говорил тебе, что я работала вместе с ним. Он никогда никому не говорил обо мне, во избежание пространных объяснений. Но я собираюсь вновь заняться и ускорить работу над известным тебе впрыскивателем. Дело в том, что для меня лучше заняться делом, чем сидеть и плакать, тем более что он, как мне кажется, не учел одну возможность.

— Что именно? — Я дал Мерри возможность перевести дух.

— Только одну. Наверное, ты знаешь, как важен для работы нашей компьютерной аэродинамической трубы грамотный рисунок, чтобы учесть не только расчетные параметры, но и возможные последствия, связанные с характеристиками предполагаемого материала при изготовлении из него узла машины, ну так вот эта штука, впрыскиватель, сущий кошмар, если рисовать его объемное изображение на экране. Я имею в виду саму воронку с тремя отводами, не говоря уже о всех причиндалах на выходах и защитных приспособлениях от воздействий двигателя, подвески и выхлопной трубы. Подумай, каково все это только нарисовать, а затем, когда рисунок готов, точно изготовить по нему конструкцию из высокопрочной стали. Ну так вот, я подумала: нельзя ли ускорить процесс изготовления за счет изменения технологии производства. Похоже, есть способ быстро получить твой проклятый впрыскиватель. И успеть сделать его до гонок в Сильверстоуне. Ты меня слушаешь?

— Да, хотя и не врублюсь, что к чему.

— Врубишься, это все просто. Думаю, если вместо воды использовать высокотемпературную субстанцию, тогда можно будет за ночь сформировать отливку целиком из углеродистого волокна с отдельными деталями. Но для этого мне нужен компьютер «Грэй» в Калифорнии, а там потребуют кучу денег, перед тем как допустят к нему.

— Мерри, я представления не имею, что ты хочешь делать, но полный вперед и за работу, — ответил я, давая ей разрешение, на которое вряд ли имел право. — А что еще?

— Я все думала о типе или типах, которые убили Алистера. Я все обдумала, и я хочу их прикончить. Как считаешь, ты мог бы их найти? Ты же что-то должен знать, мне это нужно, чтобы выбрать способ, как их убить.

— Прими литий, Мерри!

— Само собой, сейчас, но что ты сказал полиции?

— Я с ними еще не разговаривал.

— Ну ладно, а что ты собираешься им рассказать? Я знаю, ты не думаешь, что это несчастный случай, так что же ты собираешься говорить? Или ты просто намерен сбежать во Францию и вести себя так, будто ничего не случилось?

— Я не знаю всего.

— А кто знает все? Я хочу знать, что думаешь ты, Форрест, потому что я знаю и ты знаешь, что это случилось не просто так.

Она почти орала в трубку. Через час или три или завтра кто-то или что-то обрежет ниточку, на которой висит ее жизнь, и она рухнет вниз лицом. А пока ее просто немного заносило, но в принципе, она была права. Это не могло быть несчастным случаем. А думал я о том, что «БМВ» Алистера, модель 850, как и «Мак-Ларен», управляется через компьютер. Когда жмешь на тормоза или на акселератор, то не накачиваешь гидроцилиндры, и не толкаешь накладки к тормозным дискам, и не открываешь задвижку дросселя, а посылаешь электрический сигнал в компьютер. И всякий, кто достаточно разбирается в компьютерных чипах, может составить программу так, чтобы заслонки дросселя остались открыты, движок не выключался и тормоза не работали. Это весьма тонкая работа, но у «Фелпс» специалисты для этого найдутся. Да если еще связать систему с таймером, скажем, установить на десять минут после того, как завелся двигатель. Любой, имеющий отвертку, может заменить главный чип в компьютере машины, хватит и двух минут. Единственное, что может сделать водитель, обнаружив, что его машина мчится с открытой заслонкой, тормоза отказали, а зажигание не отключается, да еще находясь на темной улице и извилистой дороге, — это поискать что-нибудь такое, во что можно врезаться, не угробив себя и не взорвав машину. Однако не вижу причины, почему организаторам несчастного случая не запрограммировать и отключение фар. Если уж Лорель и Харди сумели выкинуть штуку с наушниками и организовать электрическую неисправность в моей гоночной машине, то уж это они сделали бы запросто. Если один из них находился в тот момент в мастерской. Но вначале мне надо все выяснить. Следует поговорить с полицией, но сейчас уже поздно. Я опоздаю на самолет. Ладно, завтра.

— Форрест?

— Может быть, кто-то влез в компьютер его машины. Это мысль! Мне надо ее обдумать.

— А они не замели свои следы? Чтобы по крайней мере обезопаситься на случай, если кто догадается, в чем дело?

— Для того, кто собирается в дурдом, ты слишком сообразительна, Мерри!

— Ладно, приму-ка я литий! И позвоню в полицию и поделюсь своими предположениями. Но ты обязан рассказать мне больше и перестань обращаться с доктором физики как с ребенком.

— Ты знаешь «Мачтел»?

— Каждый работающий в нашей области знает эту фирму. Они дважды в неделю звонили Алистеру. Хотели перекупить его. Он ответил, что они дешево ценят его творение, потому что как только программа заработает и пройдет наладку, она будет стоить в тысячу раз больше того, что ему предлагают. Ты думаешь, здесь есть какая-то связь?

— Как много они знают о тебе, о твоей работе?

— Не имею понятия. Может быть, ничего. Не думаю, что Алистер упоминал обо мне, и не думаю, что он обсуждал с ними все до деталей, но я не присутствовала на этих переговорах. Например, он когда-нибудь намекал тебе о моем существовании?

— По-моему, нет.

— Так что не беспокойся. Я в порядке. Послушай, если хочешь, я могу воспользоваться кодом, когда буду загружать «Грэй», так что никто и не узнает, кто я такая. Пусть Лорель и Харди позвонят мне и помогут это устроить.

— А вот их как раз об этом и не следует просить.

— В самом деле? — спросила она тоном, в котором мне почудилась улыбка.

Глава 20

Для компании «Парфюм Шанталь» это был год желто-коричневого цвета, цвета меда и шампанского. Светло-коричневый пушистый ковер, обтянутые шелком цвета меда стены, овальный стол для заседаний, обтянутый замшей цвета шампанского, в зале без окон и с экраном в дальнем конце. Панагян сбросил свой отлично сидевший на нем пиджак, шелковый, мягкий, кремового цвета, на спинку кресла и ослабил галстук цвета винограда, подчеркивая всем этим серьезность происходящего. Примемся за дело!

Его личный помощник Катрин, в новом, хорошо сшитом шуршащем шелковом костюме и в розовой шелковой блузке, под которой скрывались небольшие хорошенькие груди, ходившие ходуном при каждом ее вздохе, разлила кофе эспрессо по маленьким чашкам. Лицо Катрин, в отличие от того оживления, которое царило под ее блузкой, было неподвижно. Она вынула из кармана диктофон и вручила его, как оружие, Панагяну. Как намек на то, что разговор, каждое слово будут записаны и, если потребуется, будут использованы против него как доказательство. Средняя продолжительность жизни управляющего в «Шанталь» составляла четырнадцать месяцев.

— Этот год для нас был не из легких, — начал Панагян. — В период спада женщины меньше пользуются духами и наблюдается стойкая тяга к более натуральным запахам, таким как… — он скривил губы, выражая отвращение к их рыночному сопернику, — «Соуп». А мужчины везут из командировок в качестве подарков флаконы в одну восьмую унции вместо более объемистых четверть и пол-унции. Исторически так уж сложилось, что предметы роскоши страдают первыми при экономических потрясениях, и мы не являемся исключением. Потому в последнем квартале наш общий объем производства упал на четыреста пятьдесят тысяч литров, а доходы в глобальном масштабе снизились на тридцать шесть процентов. В силу вышесказанного мы сейчас занимаемся крупным пересмотром всей нашей рыночной стратегии и, я должен с сожалением сообщить, урезаем наш бюджет в среднем на сорок два процента.

Единственным исключением на общем печальном фоне, — сказал Панагян; на его хмуром лице сверкнули белые зубы, изображая улыбку, — является «Формула-1». Сегодня на всех рынках, по нашим данным, объемы продаж превзошли прогнозы в среднем на тридцать восемь процентов, а в одном случае — в Бразилии — даже на сто двадцать девять процентов. Я счастлив сообщить, что в Бразилии мы даже столкнулись с проблемой поставок. Но и на солнечном небосклоне «Формулы-1» есть облачко. Это отсутствие постоянного спроса. Он очень низок. Но пробные продажи в Хельсинки и Милуоки свидетельствуют, что в будущем году нам удастся вновь заинтересовать потребителя, когда мы выпустим «Формулу-1» Эстракт.

Мы в курсе, что в сфере потребительского рынка, исключая наших потенциальных покупателей, наблюдается негативное отношение к «Формуле-1», основанное на том, что это стимуляция мужской мощи, подавляющая свободу выбора женщины. Обвинение, которое нам на руку, и мы предпринимаем все возможное, чтоб поддержать его, поскольку вы знаете, наши основные потребители — сексуально неустроенные мужчины до тридцати пяти лет. И анализ использования продукции по другим группам мужчин, проведенный в Южной Африке и Северной Америке, показывает, что «Формула-1» эффективна… э-э-э… несколько меньше, чем на сто процентов, что подтверждается падением спроса. Но так как наши покупатели не читают отчетов о потребителях и не являются феминистами, я упоминаю об этих данных только с познавательной целью. Простите меня за такие подробности, Форрест, но я хочу быть уверенным, что наши друзья из отделения рекламы «Джонатан Рейнольдс» — нашего британского агентства — полностью введены в курс дела. Они в прошлом не всегда до конца понимали наши проблемы.

Панагян кивнул в сторону темноволосого нервного мужчины, с оспинами на лице, грызущего карандаш, а также женщины, похожей на мощи, упакованные, как в пакет, в несколько слоев газовой ткани и шарфики. Они, как по команде, быстро перевели взгляды на меня, а потом вновь уставились на Панагяна. Заложники, догадался я, утратившие доверие из-за какой-то ошибки в прошлом.

— Простите за сбивчивую речь. — Панагян покрутил плечами, как бы разминаясь. — Вы знаете, что француз говорит до тех пор, пока не убедится, что сказал то, что хотел. Нам, разумеется, пришлось внести некоторые коррективы в рекламную тактику. Иными словами, добавить немножко мороженого на пирожное. Да, конечно, Вирджиния — это дорого. И мы знали, что она представляет опасность — как это точнее выразиться — перевесит все другое. Или, вернее, что она затмит другое. Затмит важность «Формулы-1». Но, как мы теперь видим, этот риск был более чем оправдан резким увеличением интереса к нам в средствах массовой информации. На сегодня, я счастлив это сообщить, ее с энтузиазмом восприняли во всех наших агентствах в мире, за исключением Британии. Гениальным решением наше германское агентство назвало созданный нами союз Вирджинии с партнером Форрестом. — Британские рекламщики кисло улыбнулись. — Какая там у вас была фраза? — спросил Панагян, впервые взглянув в упор, положив руки на стол и подавшись всем корпусом. — Что Вирджиния «это прошлое». Что она будто бы — перезревший плод. Разумеется, так оно и есть, и мы не дураки. Вот почему мы наняли ее за такую небольшую сумму. Сравнительно небольшую сумму. Для Вирджинии. Немногим больше, чем платим Форресту.

Это было новостью для меня. Значит, они платят Вирджинии больше шести миллионов? Женщина из рекламного агентства заерзала в своем кресле, теребя один из своих шарфиков.

— Но в этом и состоит ваша работа — придать ей свежий вид. Для нас Англия — самый важный рынок в Европе. И потенциально самый большой. Даже больше, чем Италия. И кроме этого, англичане более всего в этом нуждаются. — Он приподнял флакон с «Формулой-1» — длинную узкую бутылку с узким горлом, похожую на лабораторную мензурку своей резиновой пробкой — капельницей. Это и был тот самый сексуальный аттрактант, о котором говорил оратор и для которого я был предназначен. Ибо если исключить то, что оратор держит его в руках и улыбается, все, что связано с этим флаконом, связано в основном со мной. — У нас полностью налажены реклама и оповещение, — сказал Панагян, вновь показывая белые зубы на смуглом лице. — Но я хочу большего, чтобы внедрить его здесь. Мне нужен скандал, да, скандал, понимаете?

Рекламщики в полном составе закивали: «да».

БА-БААХ! В дверях стояла Вирджиния с бокалом шампанского в руке. На ней были узкие красноватые брюки, что-то наподобие серебряной куртки матадора, под ней красноватый корсаж, который чуть ли не выдавливал ее груди наружу, яркобелые волосы, а все остальное — макияж. Похоже, она утомилась под тяжестью грима, но волна ее энергии докатилась до наших ног.

— Привет, Панни, старый гомик! — проговорила она, слегка коснувшись губами его щеки, кивнула британской творческой группе и сунула свою руку в мою ладонь. — Привет, душка! — прошептала она мне на ухо.

— Присаживайтесь, присаживайтесь! — произнес Панагян, разводя руками. — А мы только что о вас говорили.

Мы все уселись, Вирджиния жала мою руку, пока рекламщица из агентства сообщала:

— Наши мысли шли в том же направлении — Панни…

— Мистер Панагян, — поправил он ее.

— Мистер Панагян.

— Я думаю, что самое важное для Вирджинии — избежать скандала, — заявил я. — Эта фотография, где я держу на руках трехлетнюю девочку замужней женщины, вызвала — цитирую — «негативную реакцию среди холостых до двадцати пяти лет». Как вы говорили, это напоминало им о «негативных» последствиях секса.

— Да, именно так, — подтвердила английская рекламщица, потянувшись, чтобы скрыть свое смущение, за пачкой сигарет. Она выбила на стол одну сигарету «Житан», закурила и выдохнула аромат французских баров и кафе.

— После того как к излишествам восьмидесятых добавился продолжающийся упадок нравов, мы стали очевидцами моральной реакции во всей Европе. Особая важность ныне придается семье, и ваши действия, Форрест, рассматриваются как чуждое вторжение в эти ценности. Вас расценивают уже не просто как сексуально притягательного богатого спортсмена. Можно быть кумиром толпы до тех пор, пока это не угрожает семейному очагу.

— Мы говорили о скандале, — вмешался Панагян, чуть не срываясь на крик. Все это он уже слышал ранее. — О новом скандале.

— Да, конечно, объявления и реклама, возбуждающие воображение, — темноволосая женщина убрала с губы крошку табака, — являются наиболее эффективным средством. Все мы насмотрелись на откровенный секс и уже устали от него.

— Говори за себя, крошка, — вставила Вирджиния, радостно улыбаясь.

— Я только докладываю, что дают наши последние опросы общественного мнения. По ним семьдесят четыре процента.

— В семь часов у меня еще одно заседание, а в восемь — свидание, — прервал ее Панагян.

— Хорошо. Ладно, — сказала она. — Мы организовали, а вы утвердили, — она кивнула Панагяну, который не ответил ей тем же, — для Форреста и Вирджинии самую удивительную ночь в Париже, всю заснятую видеокамерой, съемка на улице, они садятся в лимузин и выходят из него — в черно-белом изображении, а интерьер мы снимаем в цвете. Мы входим с ними в самого высшего класса кафе, ресторан и в самый возмутительный, с британской точки зрения, клуб в Париже, а потом, когда они возвращаются в шикарнейший номер в самом дорогом отеле Парижа, мы остаемся снаружи, я хочу сказать, мы видим, как они входят в двери, проходят через вестибюль и входят в лифт, и я проверила, в лифте есть такой старомодный бронзовый указатель, так что можно видеть, как они поднимаются выше и выше. И последний снимок — мы на улице, смотрим вверх, задрав головы, на единственное освещенное окно, как будто это комната принцессы в замке, а потом последний кадр — мы видим, как свет в их комнате гаснет.

— Для меня это звучит скорее как волшебная сказка, чем скандал, — заметил я.

— Да, верно. Но вам необходимо понять, что Британия — самая консервативная страна в Европе. И у нас самое богатое воображение. После французов, конечно, — быстро добавила она, услышав, как Панагян заерзал в кресле. — Так что мы не должны показывать слишком многое, если хотим заинтриговать публику. Кроме того, — добавила она, улыбнувшись в первый раз, — нам не хотелось бы, чтобы аудитория воспринимала вас как обычные человеческие существа. Хочу сказать, я видела фотографии, где вы снимались вдвоем в Канаде. Я говорю о грязных пятках.

— Эти снимки пользовались большим успехом здесь, во Франции, — раздельно произнес Панагян в диктофон Катрин.

— Пленка кончилась, — сказала Катрин, откинув назад длинную золотистую прядь с таким безразличием, что поневоле можно подумать, что вызвать у нее интерес мог только разве что акт насилия.

— Мы зря тратим время, — сказал Панагян. — Утром вы принесете все видеокассеты в мой офис.

— В первую очередь мы хотели бы их отредактировать, — заявила женщина из агентства.

— Когда вы их будете редактировать — в первую очередь, во вторую, — мне безразлично. При условии, что все материалы съемок будут на моем столе в восемь утра. Я плачу за все эти снимки, и я хочу видеть каждый снимок. И ожидаю увидеть предварительный монтаж самое позднее в два тридцать. Таким образом, в вашем распоряжении завтра после обеда и ночь, чтобы завершить работу. Я просмотрю их в пятницу, здесь, в девять утра, и, если все будет нормально, мы сможем отправить материал в британскую редакцию телевидения с тем, чтобы там получили его в понедельник утром, и мы сможем выйти в эфир, по нашему графику — какое же здесь слово… «ускоренным показом» — в среду, четверг, пятницу и субботу, а там уже и Сильверстоун.

— Я рад бы вам помочь, — вмешался я, — но на сегодня у меня зарезервирован отель «Невер».

Панагян задержал на мне взгляд, потом отвернулся:

— Катрин, отмените резервирование его отеля, — потом обратился ко мне: — Завтра, мистер Эверс, вы можете быть автогонщиком. Сегодня вечером вы будете Богом.

— Благодарю вас за то, что вы все продумали наперед, — поклонился я, — но то же самое сделал и я.

— Мистер Эверс, какими бы ни были ваши планы, у нас есть договор и смета. И если вы желаете оставаться в нашей анкете, могу ли я предположить, что в ваших интересах — насладиться своим сегодняшним пребыванием в Париже? Иначе не будет смысла ехать завтра в Магни-Кур.

Вирджиния, все еще не выпускавшая моей руки, чуть сжала ее и посмотрела на меня, как ребенок, у которого что-то случилось с его молочком.

— Форрест, извини. Но завтра мне надо возвращаться в Лос-Анджелес. Умоляю тебя! Ради меня! Все будет о’кей. Вот увидишь.

Глава 21

Парижане обходили микроавтобусы, извергающие из недр своих софиты, кабели, отражатели, помощников директора с папками для бумаги, саквояжами и пижонов в грязных футболках, словно тут всегда был центр по производству фильмов и столпотворение на улице Ансьен-Комеди — дело привычное. Парижане почти не обращали внимания на яркие белые лампы, сверкающие в ранних сумерках возле «Les Deux Magots», одного из последних баров с оцинкованной крышей в Париже. Создавалось впечатление, что киносъемки здесь — явление обычное.

Этот «Les Deux Magots» мог быть тем баром, где Жан Габен подхватывал чемоданчик с поросенком Жан-Поля Бельмондо внутри. Он походил на бар, где вполне мог сидеть Жан Моро за угловым столиком вместе с Натали Бай, а Жерар Депардье, в фартуке, мог вытирать прилавок. Могло бы, но не было. За стойкой бара расположилась мадам дю Фромаж с лицом рыхлым, как вызревший сыр, которым здесь угощали клиентов. Она озиралась по сторонам, переводя взгляд с часов на стене на объектив камеры, которая не давала ей ходу. (Лоране арендовал бар на полтора часа, мадам было уплачено вперед, но она, как старая потаскушка, которой, возможно, и была, не могла дождаться, когда же мы выметемся отсюда.) Объектив видеокамеры был сфокусирован на Вирджинии и автогонщике, ростом шесть футов и один дюйм, в красно-желто-зеленой кожаной куртке — последний вопль моды в Лос-Анджелесе, той, где на спине нарисован индеец.

Лоране с карандашом во рту, с лицом сморщенным, как у бульдожки, наводил видеокамеру на наши лица. Камера была не из новых, и он постоянно крутился возле нас, то спереди, то сзади, то вдруг возникал из-за бара, то бесшумно появлялся сзади со своим жужжащим аппаратом, проталкивая нас сквозь наружные стеклянные двери. Но после двух минут болтовни мы уже не замечали его.

Вирджиния произнесла, держа в руке бокал с едко-зеленой жидкостью:

— Первый, кто скажет: «Мы не можем продолжать в таком духе», — заплатит десять тысяч долларов.

— Встреча здесь — это твоя идея, — возразил я, вглядываясь в низкий нетронутый бокал французского пива. Вторая видеокамера кружит вокруг Вирджинии, фокусируясь крупным планом, без сомнения, на моих ноздрях.

— Не говори, что я тебя не предупреждала.

— Я не произнесу ни слова, — ответил я. — Как раз перед тем, как ты вошла в офис Панагяна, все они утверждали, что «ночь в Париже» — их идея.

— Да ладно, — бросила она, махнув рукой, — просто если у тебя появляется хорошая идея и ты хочешь, чтобы она воплотилась в жизнь, подари ее другому. Я поделилась ею с Шейлой, моим бизнес-менеджером, и сказала: «Бегом, крошка! И назад не возвращайся, пока не выполнишь!» У тебя все в порядке?

— Все нормально, Джейнис. Просто не выспался. И ты тоже выглядишь усталой.

— Летела всю ночь из Лос-Анджелеса. Потому не выгляжу как маргаритка. А ты-то из-за чего не спал?

— Прошлой ночью погиб мой друг.

— О Боже! Форрест, какая жалость! — Она взглянула на меня с искренним участием. Нежное фарфоровое личико под словацкими бровями. — Знаю, что это глупо, но если я могу чем-то помочь… Я имею в виду, если тебе надо излить душу или что-то в этом роде… — Она сжала мою руку.

— Это делает тебе честь, Джейнис. Но я и так все, что делаю, это только говорю.

— Ладно, а что ты мог еще сделать? Попробуй рассказать, иногда это помогает, знаешь…

— Предположим, Джейнис, он был твоим другом, и ты знаешь не из-за того, что что-то видела, а из-за того, что слишком хорошо его знала, что это не мог быть несчастный случай. И более того, допустим, ты знаешь, кто убил его и как его убили. И у тебя есть основания считать, что и с тобой могут сделать то же самое, если ты не найдешь способ остановить убийц.

— Ты, случайно, не балуешься наркотиками или чем-нибудь в этом роде?

Лоране перегнал нас в угол бара, повернув спинами к двери. И тут он сделал этот знаменитый снимок, тот, что обошел все газеты: снимок с улицы. Мы стояли спиной к камере, видимые сквозь открытые двери напротив стойки бара, перед нами ряд наливок, а наши лица отражаются в бутылках на полках в тусклом свете. Достаточно увидеть хотя бы силуэт фигуры, чтобы догадаться, что это — Вирджиния. Она слегка повернулась вправо, в профиль видна ее знаменитая грудь, нависшая, но не висящая, вопреки силе тяготения, ее головка платиновой блондинки склонилась, чтобы продемонстрировать прическу, одна рука — на затылке, а другая как бы случайно опустилась мне на ягодицу и сжимает ее в характерной для Вирджинии манере, самым небрежным и непристойным образом. Впечатление такое, что просто два любовника решили провести ночь в Париже в сопровождении съемочной группы.

Нас сфотографировали вдвоем, садящихся в «ситроен», который со своим откинутым верхом походил не на автомобиль, а скорее на перевернутую ванну, выполненную в стиле ретро 50-х. Вирджиния прильнула ко мне, забравшись, как девочка, с ногами на сиденье. Лоране пробрался на заднее сиденье. С видеокамерой на плече он снимал, как я вел машину, подсказывал мне дорогу к Тур-д’Аржан. Вирджиния спокойно положила руку мне на колено и сказала:

— Знаешь, мне нравятся твои волосы. Что-то мальчишеское, как у древнеримских сенаторов. Как ты думаешь, Лоране, положить мне руку ему на ширинку или оставить это до ресторана?

— Снимаем оба варианта, — ответил Лоране.

— Тогда отель подождет, — сказал я.

Башня была всего в нескольких кварталах от нас, на берегу Сены, и после безразличия французов на Ансьен-Комеди здесь мы словно бы попали в другой мир. По-моему, эту толпу собрали так же, как собирают подобные скопища в наши дни: раздали прохожим бесплатно майки с портретом Вирджинии, бейсбольные кепки с той же картинкой и пообещали позволить увидеть ее воочию, а также дать купоны со скидкой на ее новый диск. Когда мы прибыли и привратник подскочил, чтобы открыть дверцу для Вирджинии, в небо взметнулись лучи прожекторов, а позади толпы над Сеной возвышался Нотр-Дам. Я думал, что все они собрались здесь ради Вирджинии, пока в промежутках между скандированием: «ВИРДЖИИН! ВИИИРДЖИИН!» — не услышал, как женщины выкрикивали «Форрей! Форрей!»

По странной ассоциации то, как они произносили «Форрест», напоминало мне те годы, когда я мотался в «Формуле-3» по всей Европе. Как-то я искал стоянку в сосновом лесу, о котором слышал ранее, на юге Франции возле Кармарга. И не мог понять, почему каждый раз, когда я спрашивал, как мне добраться до «forray des pins» [19], местные жители падали и катались на земле от хохота. Пока один из них, давясь от хохота, не объяснил мне, что я произношу «pins» по-французски так, что это звучит как «пенис». Поэтому когда я услышал крики «Форрей!», «Форрей!», «Посмотри на меня, Форрей!», — у меня в мозгу возникли ассоциации с пенисом.

Французских газет я не читал, поэтому не знал, что одна из наших фотографий с Вирджинией, снятая в Канаде, та, где она, раздвинув голые ноги, лежит подо мной, этим утром появилась в большинстве газет в разделах для объявлений размером на всю страницу. В тот момент, когда толпа окружила машину, женщины наперебой умоляли меня на французском: «Дай понюхать, Форрей! Лишь один раз!» Около Вирджинии их крутилось больше, чем возле меня, но она уже привыкла к подобной осаде. Она просто наклонила голову и ринулась к ресторану. Ко мне же со всех сторон тянулись руки, и я застрял в них, и меня больно дернули за яйца, пока я продирался сквозь толпу в ресторан, считавшийся лучшим в Париже с тех пор, как компания «Мишлен» стала присваивать звездочки. Когда я добрался наконец туда, метр слегка прикоснулся полотенцем к моему потному лицу и провел меня к лифту, где уже поджидала ухмыляющаяся Вирджиния.

— Как тебе утка, Вирджи?

Вирджиния вертела на серебряной вилке кусочек красного мяса.

— Я думаю, ничего страшного не произойдет, если я ее съем?

— Как раз этим знаменит Тур-д’Аржан — своей фаршированной уткой.

Вирджиния, удерживая кусочек утки в белых зубах, раздвинула губы в широкой улыбке, ибо на нее была наведена камера. Она умела все превращать в рекламу. Даже то, как разжевывает кусок утки.

— Знаешь, почему они зовут это Тур-д’Аржан? — спросила она, не разжимая зубов. — Потому что тут можно и стоит поесть.

Позади нее Сена несла свои тускло поблескивающие воды перед квадратными каменными звонницами и словно парящими в воздухе опорами Нотр-Дам. Над ее плечом высился огромный серебряный пресс с зажатой в нем расплющенной, сочащейся соком уткой.

— Ты неважно выглядишь, Форрест, хоть прикинься, что тебе хорошо. А потом можешь и похандрить. Подумай о гараже, набитом «феррари», или о том, о чем вы, мужчины, любите думать. Эй, в самом деле! — Она подалась вперед, ее груди скользнули по белой скатерти. — Если тебе все равно, где находиться, лапушка, так здесь как раз совсем неплохо, — она вновь опустилась на стул и развела руками, — тем более со мной. Правда ведь? Особенно если учесть, что мы за это не платим. Что вообще-то смешно, потому что, возможно, — я самый богатый человек в этом зале. А может быть, и в Париже. Если бы пожелала, то могла бы купить это заведение.

— Сомневаюсь, чтобы его продавали, — возразил я, поворачивая в руке бокал с темно-рубиновым «Шато-Марго 64». Я вдохнул аромат вина, даже рискнул отпить немного, смакуя восхитительный бесценный нектар, ощущая во рту великолепный букет розовых цветов, который просочился вниз по горлу. Одного глотка достаточно. Это выше нормы. В воскресенье мне сидеть за рулем.

— Хочешь поспорим? Сколько ставишь против того, что это место принадлежит какому-нибудь японскому консорциуму, отчаянно нуждающемуся в деньгах? Ты что, хочешь выдохнуть это вино через ноздри?

— Ты выиграла, — рассмеялся я. — Каково себя чувствовать, когда можешь купить все, что пожелаешь?

— Чувствуешь себя, как Калигула. За исключением того, что всего, что пожелаешь, не купишь. Конечно, приятно иметь красивые дома и знать, что у тебя есть куча денег, которых хватает на всю оставшуюся жизнь. И приятно совершать сумасбродные выходки, как, например, нанять этих танцоров в «Жан-Поле Готье» и сказать им, что они могут покупать все, что душе угодно. И они охрипнут от восторга. Ведь они зарабатывают пару сотен в неделю, так что это для них поистине королевский жест. Но чем дороже вещь, тем больше возни с бухгалтерами, адвокатами, страховкой. В результате оказываются вовлеченными слишком много людей, и радость понемногу испаряется. Трудно насладиться крупным бриллиантом, когда вокруг тебя топчутся бугаи в пуленепробиваемых жилетах с «узи» на взводе. А еще загвоздка в том, что не хочешь тронуться, стараясь определить, чего же ты хочешь, потому что потом всегда оказывается так, что это тебе не по зубам. Ну а ты чего хочешь?

— Я хочу стать чемпионом мира. Хочу жить проще, без осложнений.

— Так в чем же проблема? Если хочешь чего-то, стремись к этому. Хочешь знать, чего я хочу? Хочу быть богатой и знаменитой.

— Этого хочет каждый, Лойски.

— Естественно, но они хотят недостаточно сильно. Я имею в виду, если бы мои одноклассники не третировали меня, я, быть может, все еще прозябала бы на окраине, покупала бы в дешевых магазинах и цепляла бы каких-нибудь типов, которым нечего делать по ночам. Но за все надо платить, понимаешь. Хочешь быть богатой и знаменитой — заставь окружающих хотеть тебя.

— Тебе нравится эта толпа внизу?

— Да. Если бы не было толпы, не было бы и меня. И еще я люблю их деньги. Поверь, быть богатым — приятно, Форрест! А теперь давай-ка, давай еще раз, чего бы ты хотел? Серьезно!

Я вспомнил Сьюзен, ее связь с Алистером, и мне захотелось, чтобы все это никоим образом не было связано с гибелью Фила. Сьюзен, Сью Вторая и Джош — стали мне как родные. Вспомнил свою пустую квартиру на Холленд-парк — берлогу одинокого волка. Стал вспоминать, как давно женские руки ласкали меня, думать о том, как остановить Нотона, наезжающего на меня. Остановить, утопить! Чтоб и следа не осталось! Через день я его увижу. Я хотел не много, и у меня было в изобилии все то, что называют жизнью, хотя жизни еще и не было. Я думал об этой привлекательной агрессивной тридцативосьмилетней женщине напротив, еще играющей девочку, внешне грубую, как резиновая кукла, и жалкую, заплаканную, как девчонка. Вирджиния — она же Джейнис Корловски — вся переливалась по милости осветителей, направивших на нее свет ярких ламп, установленных на подставках. Ее огромные серосиние глаза в прожилках вен моргали от этого света. Все это организовала она сама, и притом почти по капризу, и летела сюда двенадцать часов. Ради чего? Ради продвижения в карьере? Ради меня? И я понял, что устал быть пешкой, устал быть игроком, помимо своей воли участвующим в крупной игре.

— Что бы я хотел, — ответил я, — это выиграть гонки «Формулы-1».

— Вот это мне в тебе и нравится, — воскликнула Вирджиния, потянувшись через стол и коснувшись моего лица. — Ты такой ребенок! Довольствуешься такой мелочью!

Может, с ее точки зрения это было мелочью. Но я так не считал. Возможно, это было моей ошибкой — довольствоваться малым. Возможно, если бы я стремился к большему, все было по-другому.

— А ты такая взрослая! — ответил я. — И несчастлива, имея так много!

— Все это — дерьмо! — заявила Вирджиния настолько громко, что к нам обернулись люди, сидевшие за столиками, расставленными вокруг нас, как декорации на сцене.

— Тогда зачем ты здесь?

— Форрест, — сказала она, беря меня за руку, — что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Скажи «спокойной ночи»!

— «Спокойной ночи»? Что ты имеешь в виду? — Ее бледное лицо начало краснеть.

Мне как-то говорили, что нрав у нее ужасный. У меня шевельнулась ленивая мысль, а как она поведет себя, если что-то будет не по ней?

— Послушай, я вычитала об этом заведении в журнале, — обратилась она ко мне. — Оно считается крупнейшим рестораном в мире. Ты не поверишь, но на десерт здесь подают грушу. Нам предстоят еще съемки в «Катафалке». Там эта новенькая девочка, француженка — да как же она себя называет, Кокиль? Так она всякие сексуальные штуки проделывает прямо на сцене, мне надо взглянуть на нее, о ней сейчас много говорят. Там все для нас уже организовано. Я проделала весь этот путь, чтобы увидеть тебя, а ты все, что хочешь от меня, это чтобы я сказала: «Спокойной ночи»?

Я отодвинул стул и встал.

— Вирджиния, — сказал я, — прошлой ночью погиб мой друг. Я сейчас возвращаюсь в отель, и ты можешь ехать со мной, если хочешь. Или можешь заехать к Кокиль. Я пошел спать.

— Ты — ПОДОНОК! — ответила она, тоже вставая.

Я кивнул метру, который стоял подле Вирджинии на случай, если она пожелает что-либо, Лорансу, который опустился на колени на ковер, фотографируя ее, и прошел мимо молчаливых, хорошо одетых мужчин и женщин за столиками, пожирающих нас глазами.

На лифте спустился вниз, вышел через парадную дверь, сунул привратнику пятидесятифранковый банкнот и молча остановился, вглядываясь в самых настойчивых, все еще стоявших за полицейским желтым ограждением. Мое появление было встречено без интереса. Они знали, что настоящая звезда все еще внутри. Привратник придерживал передо мной открытую дверь такси, и тут в толпе раздался возглас, а затем послышались крики «ВИИИИИИИРЖИИИНИИЯЯ!».

Они пролезли за ограждение, и ей пришлось проталкиваться сквозь них, а Лоране и другие фотографы держали свои камеры над головой, мелькали вспышки. И вот тогда был сделан еще один снимок, тот, где она протискивается через толпу ко мне и который шайка рекламщиков из «Шанталь» продала в британские газеты. Потом про фотографию Панагян заявил, что это — гениальное творение. Она схватила меня за руку и прошептала на ухо:

— Ты — настоящий хрен!

Я сказал водителю ехать в «Крийон». Вирджиния опустила стекло в двери.

— Только не заблуждайся, — предупредила она, высовываясь из окна и махая рукой толпе в фейерверке фотовспышек.

Я вовсе не бегаю за тобой, как какая-то дурочка. — Она подняла стекло и устроилась удобней. — Я раздумала ехать в «Катафалк». Какой-нибудь вонючий фотограф, охотник за сенсациями, улучит момент, чтоб снять меня вместе с Кокиль, а я рядом с ней буду выглядеть как дохлый попугай.

— Ты прекрасно смотришься, — возразил я. В полутьме на заднем сиденье такси она смотрелась вполне прилично, так как видны были одни глаза и рот.

— Я и без нее выгляжу как дохлый попугай. Тогда как, по-твоему, я буду смотреться рядом с девятнадцатилетней девчонкой. Иногда себя чувствую такой разбитой, — пожаловалась она, протирая глаза. Она выпрямила спину и насупилась, пока мы пересекали реку. — Ты когда-нибудь пользуешься этим средством? — спросила она, глядя через окно на туристский теплоход, который скользил под мостом, освещенный вместо ламп свечами.

— Чем именно?

— Да «Формулой-1», дурачок! Духами, которые нам положено рекламировать.

— Все это — трюк, — ответил я. — По-моему, они их готовят из мастики для натирания полов.

— У меня есть флакон, — сказала она, повернувшись ко мне в последнюю минуту, — не проверить ли его на деле?

Глава 22

Мы бежали.

Наше такси высадило нас возле отеля. Для съемок ночи в Париже еще было рано: не было и десяти часов, — а по нашему сценарию мы должны были поселиться в отеле лишь в час ночи. Но для небольшой толпы репортеров и фанатов было вовсе не рано, чтобы поджидать нас возле отеля. Я было рассчитывал, что мы сможем проскользнуть мимо них, выскочить из такси и смешаться с толпой, прикинувшись такими же зеваками, пошляться вокруг, подождать, когда начнется съемка. Но в полумраке такси я упустил из виду, что Вирджиния — это настоящая речная сирена, которая трубит в туманную погоду. Ее заметно издалека. Эти платиновые волосы, восьмиугольные тени, пурпурно-розовое платье, с разрезом ниже пупка, в сочетании с черными баскетбольными кроссовками, могли считаться маскировкой разве лишь в Голливуде. Как только сверкнула первая вспышка, разразились крики «ВИИИИРДЖИИИИНИИИИИЯЯЯ!!! ВИРДЖИИНИИИЯЯ!». Я первым нырнул в сумятицу, Вирджиния — за мной вплотную, наклонив голову, на полусогнутых ногах, проталкиваясь через эту толпу, напоминающую осьминога с щупальцами из ног, рук, видеокамер и бледных кричащих лиц.

«Фооорррреееест! Фооооррреееесст!» — выкрикнуло несколько женщин из недр этого моря «ВИИРДЖИНИИИИЙ!». Пока я пробирался сквозь толпу, меня жестко ощупывали со всех сторон. Уже нет пассивных «группи», робко предлагающих лечь под вас. Уже подросло новое поколение, активное, агрессивное. Они берут все, за что можно ухватиться. «Хваталы».

Вестибюль в отеле «Крийон» похож на старую скрипку из ценных пород дерева, заключенную в деревянный футляр цвета марочного шампанского и меда. Построенный за десяток лет до Первой мировой войны из двух городских домов Людовика XV семьей виноделов Таттингер и выходящий фасадом на один из красивейших и крупнейших городских пейзажей в Европе, ныне отель «Крийон» превратился в источник больших денег. Деньги приходят и уходят через его вестибюль с точностью и размеренность океанского прилива и отлива. Этих денег вполне достаточно, чтобы удержать от краха империи стали и вина, когда рушится вся наша экономика. Деньги вполне достаточные, чтобы обеспечить безбедное существование четвертого, пятого и шестого поколений Габсбургов, Романовых и Ротшильдов. Это та часть страны денег, где просто богатым делать нечего. Торговцев валютой, кинозвезд и скороспелых компьютерных миллионеров направляют в «Риц» или «Плаза Атене» со словами: «Извините! Мы весьма сожалеем, но все места заняты», — и служащие, разделяя огромное финансовое бремя своих постояльцев, обычно изображают на лицах только озабоченную услужливость. Поэтому они проявили весьма слабый интерес, когда мы с Вирджинией вломились в парадную дверь, как коммандос.

Вирджиния только прокричала «Ключи!», как тут же бледный молодой человек в сером костюме за стойкой повернулся назад, выхватил тяжелый бронзовый ключ с кисточкой из череды ящичков позади него, повернулся к нам и подбросил ключ в воздухе. Вирджиния поймала его на лету, пока мы мчались с ней через вестибюль. Какие-то обычные постояльцы, одетые для какой-то древней послевоенной церемонии типа коктейля, замерли, как статуи, а мы бросились в лифт, отделанный панелями из орехового дерева.

Тяжело дыша, Вирджиния бросила: «Привет!» — блондину лифтеру, стоявшему у панели с кнопками. Он кивнул в ответ, нажал на кнопку, двери сошлись, и мы взмыли над волной туристов, фанатов и репортеров, хлынувшей в вестибюль.

Лифт остановился, двери раздвинулись, и коридорный в зеленой униформе повел нас через холл к номеру.

— Я буду здесь toute la nuit [20], мадемуазель Вирджиния… э-э-э… месье, возле вашей двери, — произнес он, беря ключ и открывая дверь в наш номер, — чтобы вас никто не потревожил.

В этот раз Вирджиния на него даже не смотрела, она к этому давно привыкла. Цодошла к окнам и раздвинула шторы. Тусовка внизу уже закончилась, и толпа расходилась, расплываясь в разных направлениях, словно меломаны после концерта. Время от времени мелькали отдельные вспышки фотокамер, как последние пузырьки шампанского.

— Тупицы, идиоты, — выругалась Вирджиния, глядя вниз. — Почему бы им не заняться своей собственной жизнью?

— А мне казалось, что это тебе нравится.

— Это мне нравилось, пока я думала, что нам с тобой предстоит величайший вечер в жизни. До того, как я узнала, что ты такая свинья. До того, как ты все изгадил.

— Хорошо, я все изгадил, Джейнис. Пропал твой великолепный вечер. Почему твой, потому что я от него ничего не ждал. Давай, как ты без устали твердишь мне, жить настоящим. Прямо здесь и сейчас, — сказал я, положив руку на ее плечо. — Посмотри-ка на эту площадь, Джейнис. Взгляни, как она прекрасна. И как восхитительно просты очертания ее и прилегающих улиц. А теперь интереса ради взгляни на Триумфальную арку вон там, а потом на тот берег Сены, на эти фонари вдоль реки и на купол Дома инвалидов, на той стороне. Остановись на мгновение и задумайся, из какого далека ты прилетела сюда, чтобы увидеть одну из самых красивых панорам одного из красивейших городов мира.

— Вместе с самым худшим из херов, — добавила Вирджиния, начиная улыбаться. Она подбежала к огромной кровати и прыгнула в нее. Перевернувшись на спину и задрав вверх ноги в черных баскетбольных кроссовках. — Ооооойееееееййй! — Выпрыгнула из кровати и бросилась в ванную. Оттуда донеслось, как из пещеры, эхо ее голоса. — Ого! А тут все из мрамора и так красиво, Форрест! Только подумать, какие богатые задницы сидели на этом унитазе!

— Ладно, ты думай о них, — сказал я, пока она прикрывала дверь, — а я иду спать!

Заработал душ, почти перекрывая шум воды, спускаемой в туалетном бачке. Я сбросил одежду, натянул коротковатый халат и уселся на постель в ожидании. А Вирджиния пела под душем какую-то песню, которой я до этого не слышал. Может, она ее сейчас готовит к записи, а может, только что записала. У нее был сильный хрипловатый голос, немного вибрирующий, когда она выводила припев.

Это наша единственная ночь, единственная ночь,

Когда мы с тобой одни.

Это наша единственная ночь,

А завтра я останусь одна.

(Действительно, энтузиазма хоть отбавляй!)

Люби меня сейчас, если можешь,

Возьми меня сейчас, если посмеешь.

Люби меня сейчас, потому что завтра,

Сволочь, ты останешься один!

Из ванной комнаты Вирджиния вышла босиком, в длинном кремовом шелковом халате с завязками, волосы у нее были влажные. Она вытерла лицо полотенцем и посвежела. Уселась рядом со мной на кровать и сказала:

— Очень сожалею, что умер твой друг.

— Я тоже, — ответил я. — Извини, что испортил тебе вечер.

— Он еще не кончился. Ты собираешься принять душ?

Я кивнул в знак согласия, и она наклонилась ко мне и, чуть коснувшись волосами, поцеловала в щеку, сказав:

— Я буду ждать тебя.

Мраморная душевая комната была выполнена в викторианском стиле с разнообразными бронзовыми кранами и большим старомодным душем в виде бронзовой головы, из которой хлынули дождем струи теплой воды, смывая грязь и пот минувшего дня. Я вытерся, оставил свой халат висеть на дверном крючке и вернулся в комнату, скользнув под простыню рядом с Вирджинией, которая наблюдала за мной, не поднимая головы с подушки. Я выключил лампы, и луна залила комнату своим чистым неярким светом, проникающим через высокие окна от потолка до пола.

Вирджиния вскочила с кровати и в другом конце комнаты включила напольную лампу.

— Пусть будет хоть небольшой свет, ладно? — спросила она, скрывая лицо в полумраке, в то время как желтый свет падал на ее тело. — Если захочешь, потом выключишь. — Ноги и руки ее были как у бегуна-стайера — результат ежедневных тренировок. Животик все же отвис, и время добавило бедрам полноты.

Она пошла к кровати, ее розовые обворожительные груди колыхались при этом. Самые знаменитые в мире груди, которые видели сотни миллионов в журналах, по ТВ и рекламе по всему свету.

— Почему мне так спокойно с тобой? — спросила она, съежившись под покрывалом.

— Мы накрутили слишком много постельных сцен, даже для Парижа. Ты просто устала. — Мы лежали лицом друг к другу. Без макияжа ее глаза казались меньше и рот не так выделялся и казался вполне обычным. Возвращение в реальность. Рука ее нашла мою под покрывалом и сжала. Думая, что надо что-то сказать, я произнес:

— А когда в первый раз ты отдалась мужчине?

Она на мгновение прикрыла глаза, вспоминая.

— О папаша, папаша, — сказала она. Потом открыла глаза и добавила без улыбки: — Шучу. Это интервью для журнала или как?

— И так и этак.

— Дело в том, что я уже отвечала на этот вопрос некоторым журналам.

— И что же ты им рассказала?

— Кому что. А когда ты, Форрест, в первый раз встретился с женщиной? По-настоящему.

Я перевернулся на спину, вспоминая тот полдень в Норфолке. Рука Джейнис гладила мой живот в ожидании ответа.

— Тогда мне было пятнадцать или шестнадцать. И я был в Норфолке на летних каникулах. Родители мои жили раздельно, ну, они поделили и меня так, что учился я в промерзшей школе в Бристоле, а лето поочередно проводил то с отцом, то с матерью. И тем летом, когда я было собрался ехать в Аризону, чтобы провести его на ранчо моей матери, она вдруг подцепила какого-то типа…

— Что за тип? Можно поподробней?

— Не знаю, она говорила, что это директор из Голливуда. А я считаю, что он выпускал рекламные ролики для пива. Ну и она переехала к нему на Беверли-Хиллз, и было решено, что лучше всего для пятнадцатилетнего Форреста, который к тому же не отличался примерным доведением в школе, подойдет летняя доза строгого папенькиного пуританского воспитания в Норфолке.

— Он на самом деле был строгим?

— Он верил в пользу труда. Похоже, он знал, о чем говорил. Поэтому я всегда испытывал перед ним чувство вины. Всегда я в чем-то ошибался. Поэтому первое, что он сделал, — заставил меня чистить коровник, на что у меня ушло около недели. Чтоб понять, что такое этот коровник, представь себе средневековую мазанку с соломенной крышей и вековыми залежами навоза. Когда он вручил мне лопату и я вошел в коровник, мне почудилось, что этот коровник длиной с километр. А когда я покончил с навозом, отец послал меня чинить соломенную крышу. И вот однажды, а день был жаркий, я подумал: а к черту все это, хватит с меня крестьянской работы. Слез с крыши и пошел через его поля.

— У нас полей не было, был всего лишь задний двор с пятачком зелени, песочница да качели. Он был богатым?

— Богатым он не был, но земли у него было много. Он был священником и вел себя так, будто мы жили на пожертвования прихожан. У него было две тысячи акров земли, принадлежавшей его семье еще с двенадцатого века. Когда-то Генрих II подарил ее одному из предков моего отца — архиепископу Эверарду Норфолкскому. Ну так вот, в тот день я решил, что пора бы и взять выходной. И пошел по полю, сбросив рубашку, а когда дошел до одного из каналов, которых в Норфолке полным-полно, то лег на берегу и заснул.

Проснулся оттого, что на лицо мне лил дождь. Выяснилось, что это не дождь, а три девушки… Вообще-то не девушки, а молодые женщины в шортах. Они стояли надо мной и капали на меня воду. Набирали ее в ладошки и капали. А я смотрел снизу на их обнаженные ноги.

Сара, Мишель и Фэй арендовали на день лодку. Вот они и катались, загорали, пили вино и потому были немного пьяны. Как сейчас помню, Сара была полной и не носила лифчика. Мне это представлялось фантастическим. Фэй — симпатичная девица с длинными ногами. А у Мишель были голубые глаза, и она каждый раз улыбалась краем губ, когда смотрела в мою сторону. Они решили, что я буду их талисманом. Что-то вроде тотема. А я был рад отправиться с ними. Ведь это куда приятнее, чем ковыряться в дерьме и чинить соломенную крышу. И к тому же я был немного знаком с лодками и каналами, поэтому и поехал с ними, полагая, что это очень здорово — плыть к морю с женщинами, которые по возрасту могли бы уже учиться в Кембридже. И мы попивали холодное винцо, которого я до этого в жизни не пробовал, а Мишель, у которой были великолепные, изумительные груди и светлые волосы, вдруг объявила, что хочет что-то показать мне в трюме, и я, спотыкаясь, спустился вниз… Я знал, что произойдет, хотя не совсем был уверен, что должен делать.

— И что же ты делал?

— Она положила мою руку себе на грудь и спросила, нравится ли мне это.

Джейнис положила под простыней мою руку себе на грудь.

— Она спросила меня, жарко ли мне, и я сказал, что да. И мы оба сбросили одежду. Я очень стеснялся, потому что никогда еще у меня член не стоял на виду у кого-либо. И когда она это увидела, то сказала, что это очень хороший признак.

Джейнис приподняла простыню и посмотрела вниз.

— Когда я был ребенком, мы эту штуку называли «торчком».

— Это очень хороший признак, — сказала она, опуская простыню. — Что дальше?

— Потом она легла на койку, и груди ее раскинулись, а ноги она раздвинула, взяла меня за руку и притянула к себе.

Джейнис потянула меня к себе, раздвинула ноги, груди разошлись в стороны.

— И потом?

— А потом она целовала мою грудь.

Джейнис спрятала лицо у меня на груди и нежно поцеловала.

— И потом? — спросила она, не поднимая глаз.

— Потом она коснулась пальцем кончика моего члена.

Джейнис сделала то же самое.

— Дальше?

— А дальше она начала мне рассказывать о том, как в первый раз занималась любовью, когда училась на первом курсе в Кембридже.

— Что именно?

— Однажды с концертом приехал знаменитый рок-певец…

Вирджиния села на постели, ее всемирно знаменитые груди повисли надо мной.

— Ты все это врешь!

— Только там, где идет речь о женщинах.

Вирджиния встала с постели, надела шелковый халат и, отойдя к окну, уставилась на площадь и реку. Через минуту вздохнула, плечи ее поникли, и она вернулась к кровати, присела, глядя на меня.

— Зачем ты это делаешь со мной? — спросила она.

— Я с тобой этого не делаю.

— Тогда почему ты этого не делаешь со мной?

Я сел, оказавшись с ней лицом к лицу.

— Ты прекрасна и желанна, и от тебя у меня стоит, как телеграфный столб…

— Мистер Романтик. Пять лет назад у тебя не было бы никакого шанса. Тебе надо было видеть меня, Форрест.

— Прошлой ночью я не упустил бы такой шанс. Но сейчас — нет. Я плохо себя чувствую, и время неподходящее.

— Это еще неизвестно, — ответила она, подняв брови.

— Джейнис, я устал оттого, что делаю вещи, которые вынужден делать.

— О, черт побери! Да если хочешь чего-то, так бери!

— Ты так и поступаешь, просто берешь и все?

— Да, так и поступаю. А почему бы и нет? За это так или иначе платишь. Платишь за это, независимо от того, берешь или нет. Ничто не дается даром. Что тебя встревожило, Форрест?

— Да эта история про моего отца. Она напомнила мне, что Фил…

— Какой Фил? Я думала, мы говорим обо мне.

— Владелец команды «Джойс». Ты наверняка встречала это имя в газетах. Они его убили в мае в Монако.

— Они убили? О чем ты говоришь, что за мания какая-то? Те парни, что убили Кеннеди?

— Это не мания, Джейнис. Когда я тебе рассказывал про отца, я понял, что думаю о Филе, ну ладно, там много всяких деталей, но он мне как-то напомнил отца. Правда, Фил был счастливым, веселым, щедрым… всего этого у моего отца не было.

— Послушай, Форрест, тебе нужно завести семью — валяй. В этом случае ты сам станешь папой. Черт бы тебя побрал, ты меня заводишь! Ты заставил меня взглянуть на выражение «динамистка» в совершенно новом свете, зачем ты ищешь всюду виновных. Если тебе что-то нужно — пойди и добейся! Сезон в Голливуде тебе бы не повредил. Там или используй сам — или используют тебя!

— Ты меня не понимаешь. Человек, который убил Фила и Алистера, будет охотиться за мной и убьет меня.

— Так сделай что-нибудь, ради Христа! Позвони в полицию. Достань оружие. Или заведи телохранителя. У меня есть эти парни из «Фелпс», и они совсем неплохи, ты их даже не видишь, а они рядом. Боже, какой ты странный! О чем идет речь?

— Ты ничего не понимаешь.

— Что? Что я не понимаю?

— Однажды я уже убил человека. Второй раз я этого сделать не смогу.

Она озадаченно уставилась на меня, ожидая объяснения.

— Это было два года назад в Монца. Шла гонка «Формулы-1». Я вынудил его врезаться лбом в стенку. Его машина взорвалась, и он погиб.

— Я думала, что именно такая работа у автогонщиков — врезаться и гореть.

— Было совсем не смешно. Я до сих пор вижу, как его машина врезается в барьер. И все еще слышу, как он кричал, сгорая заживо.

— Да-а, ладно, — сказала она спокойно. — Понятно, что ты больше не хочешь убивать. Послушай, я не знаю эту историю, но мне кажется, что тут не все так просто. А может, ты ее вспоминаешь просто потому, что это оправдывает тебя. Как мне представляется, ты сейчас ничего не хочешь предпринимать, правильно? Потому что в противном случае можешь опять кого-нибудь убить. Что я могу сказать? Хочешь быть посторонним наблюдателем — иди и околачивайся вместе с теми долболобами возле отеля. О ком мы сейчас говорим?

— О твоем старом приятеле Нотоне.

— Нотоне? Да это просто финансист и ничего больше. Чековая книжка — вот его любимое оружие. Да он собаки с дороги не отшвырнет, он ее просто объедет, ты понимаешь, о чем я говорю? Кто еще у тебя виноват? Ты обвиняешь своего папочку, потому что ненавидишь его. Ты считаешь, что кто-то прикончил твоих друзей, а сейчас гоняется за тобой, так? А сам не собираешься ничего делать, потому что когда-то ты сделал что-то и тебе это не понравилось. Следовало бы тебе знать, Форрест, что Нотон — в Токио. И там он уже несколько дней. Более того, — добавила она, сбрасывая с себя халат, — если ты не хочешь заниматься любовью с одной из самых фантастических женщин, то она идет спать.

— Что здорово в фантастических женщинах — о них надо только мечтать.

— А вот здесь ты дал маху, — парировала она, повернувшись на другой бок. — Надоест мечтать — позвони мне. Тогда поговорим.

Во сне мы прижались друг к другу, и я обнял Джейнис так, будто мы с ней были любовниками. Затем, когда проснулся, то продолжал лежать с закрытыми глазами. Я чувствовал тепло ее тела, вдыхал ее аромат, и понемногу меня разобрало. Я привстал, лег меж ее бедер, и Джейнис стала медленно сдвигать и раздвигать ноги. Всего на несколько сантиметров. Как мягкие ножницы. Аппетитная женщина. Опытная шлюха. Наглая грубиянка с банкнотами вместо сердца. Богатая, знаменитая и испорченная баба! Я положил на нее руку, сжимая тяжелую, самую знаменитую в мире грудь, горячую в моей руке, чувствуя, как набухает под пальцами ее сосок. Она потянулась ко мне и поцеловала меня в щеку.

— Из всех мужиков на свете ты самый, — сказала она, — так как лучше тебя назвать?

— Законченный ублюдок, — ответил я.

— Наверное, ты пользуешься «Формулой-1».

— Нет, честное слово! — заверил я, целуя ее в шею.

— Я много могла бы для тебя сделать, — сказала она. — Просто забудь о всяких Нотонах и обо всем прочем. Забудь об оставшемся сезоне и поехали со мной в Голливуд. Помоги мне сосчитать мои денежки и выбросить их на ветер. Я бы помогла тебе получить хорошую роль в каком-нибудь фильме. Нет проблем. В кино ты бы хорошо смотрелся.

— Я Голливуду нужен как бородавка на заднице. Ничего не обещай мне, Джейнис, ладно? Ты чудесна и не нуждаешься ни в каких лишних переживаниях.

— Ты займешься этим делом?

— Как только решу, как именно, — ответил я.

— Сообщи, когда решишь, — сказала она. — Мне хотелось бы знать об этом.

Джейнис повернулась ко мне спиной, словно мы только что не занимались любовью, ее ребро просматривалось в холодном свете луны, проникающем в окно. Через несколько мгновений она вновь повернулась ко мне, полная желания. Древнейший способ предложить себя, возникший еще до появления речи. Самый убедительный. Досле всех переживаний и злоключений наши пращуры нуждались в успокоении, теплоте и близости. Я прижался к ней, и Джейнис протянула руку вниз, чтобы ввести мой член, и стала двигать его взад-вперед в теплом, влажном, скользком отверстии. Ну ладно, подумал я, входя в ритм и чувствуя, как меня затягивает волна вожделения. Я сделаю это. Только один разик. А потом опять надену броню.

Когда я вновь проснулся, на горизонте уже виднелась светлая полоска, на фоне которой в высоком окне вырисовывался купол Дома инвалидов. Я встал, надел тенниску, джинсы, обул кроссовки, пробрался мимо спящего коридорного, прислонившегося к стене, и вниз по ступенькам через тихий вестибюль на улицу и побежал вдоль Сены. Две с половиной мили туда, две с половиной обратно. Чтобы прочистить мозги и держать мышцы такими же упругими, как струны в пианино. Мне завтра предстоят гонки, так что нужно размяться. Шлепки подошв по неровным камням напоминали всплески реки о берег, а небо становилось все светлей и светлей и движение обретало обычный дневной ритм. А на реке, на баржах, с их цветочными горшками и висящим на веревках бельем, мужчины и женщины варили утренний кофе и глазели на реку, бегущую у них под ногами. Люди на реке живут совсем другой жизнью, движутся по другому течению. Когда я возвратился в номер, кровать была пуста, а Вирджиния исчезла, уехала.

На ночном столике лежала записка:

«Ф. Извини, но мне надо спешить. Без обиды, ладно? До встречи в Сильверстоуне.

Люблю. В.».

«В.»было зачеркнуто, и под ним она написала «Дж.».

Глава 23

Руль мой задран вверх, находится вровень с коленом, и он еще поднимается, и машину заносит влево. Вес ее перемещается на правую переднюю часть на этом чертовом спиральном спуске, и тебя разворачивает прежде, чем ты успеваешь взглянуть на то, что делается на прямой перед ангарами. Машина тяжела, неуклюжа и разболтана. Когда ее зад начинает заносить, я все еще держу без нажима левую ногу на тормозе, а правую — на полу, до отказа выжимая проклятый акселератор, чтобы получить хоть чуть-чуть дополнительной мощности на третьей, обращаясь с этой махиной как с детским картом, пересекаю дорожку, отлетаю от бордюра, вновь пересекаю дорожку, снова врезаюсь в бордюр, чтобы швырнуть эту проклятую улитку на прямую. И я слишком часто молотил ее, внутреннее заднее колесо стало буксовать, двигатель начал кашлять и чихать, как будто наткнулся на ограничитель оборотов, и стал терять мощность как раз в тот момент, когда мне она была нужна, а зад машины стал вилять, делая меня похожим на ковбоя, под которым взбрыкивает лошадь. Я попробовал было восстановить положение, судорожно вращая руль, на микросекунду возвратив тягу, черт бы побрал все эти компьютеры, наблюдая, как стена лиц на дальней трибуне вырастает передо мной, как суд присяжных. Они были от меня за сотню метров, но я различал их лица, как будто сидел рядом, — пока ожидал, когда же вновь заработает двигатель. И вот он вновь работает, маленькая драма осталась позади, я прохожу поворот и мчусь по прямой этой проклятой трассе, вспоминая старую поговорку Мо Нанна, что способный гонщик постарается превзойти возможности плохой машины, а вот я этого не смог.

Мать ее так!..

Я барахтаюсь на грани возможного, и стоит только мне переступив эту грань, как сразу же получаю по морде. И машина мечется, стукаясь о бордюры в непонятном диком танце, который может кончиться тем, что задние колеса отлетят, а передние — окажутся у меня на шее, если я не спохвачусь вовремя и не подожду, пока машина не войдет в норму, наскребет немного скорости и выиграет немного времени. Из рук ускользают целые десятые доли секунды! А в это время машины богатых команд с мощностью 125 и более лошадей, с весом на 60 кг меньше, с лучшей аэродинамикой и системой подвески, сделанные по последнему слову техники, уверенно утюжат трассу (пока я стою на ней на цыпочках и жду, жду, жду, когда заработает двигатель), и машины быстро тают вдали на прямой, исчезая из виду. Магни-Кур — совершенно новая трасса, и можете ссылаться на меня, когда я скажу, что она с душком.

Магни-Кур — один из гоночных атрибутов нового поколения «Формулы-1». Конкретно, это не трасса для гонок. Или кольцо, как в этой стране привыкли называть трассу. Магни-Кур — созданное компьютером маркетинговое устройство, предназначенное для получения максимальных прибылей, наилучшего использования площади, обеспечения безопасности гонщиков, места для размещения эмблем спонсоров, удобства для работы ТВ и контроля за зрителями. Гонки никогда нельзя описать уравнением. Но все же Магни-Кур не совсем уж плох. Он мог бы быть вполне приличным, если бы его не поместили в эту коробку. А так он втиснут во французское поле и состоит из сплошных изгибов и обратных поворотов. Не в пример большой кривой, которая приковывает ваше внимание на О’Руж в Спа или Лесмо-1 и Лесмо-2 в Монца. Эх, проклятый Лесмо-2!

Не скажу, что здесь вести машину легче, чем на настоящей трассе. Труднее, много тяжелее, потому что даже с компьютерным контролем тяги, активной подвеской, управляемой компьютером, автотрансмиссией и двумя тоннами прижимной силы на большой скорости, также управляемыми компьютером, совершенно современная, стоимостью несколько миллионов фунтов машина «Формулы-1» оказывается беспомощной на медленных поворотах. На них суперсовременные машины «Вильямса» и «Мак-Ларена» не имеют прижимной силы, теряют устойчивость, и если не сумеешь сбросить мощность в момент, когда тебе указывает твой датчик, то в лучшем случае сидеть тебе около дымящихся колес. Кроме, естественно, тех машин, что кружат на поворотах, не имея преимуществ в сотню миллионов фунтов компьютерного обеспечения. Здесь компьютерные машины выглядят неуклюже. А я — как корова на льду.

Опять в штопор, и черт — зад машины снова подкинуло на спуске (который называют «Лицеем» и смысл которого я, похоже, постиг на собственной заднице), выводящем на прямую. Тут я подкачал, потому что покрытие было нагрето и трение меньше. Что, конечно, не оправдание. Я подкачал, потому что струхнул и включил тягу слишком рано, насилуя машину, теряя время на бесполезное дурацкое скольжение. Этот танец гонщика, что я исполнял, выделывая руками и ногами тысячи запутанных манипуляций с педалями, рулевым колесом и коробкой передач, этот размашистый бессмысленный танец скоро будут показывать публике вместе с танцем с колокольчиками на поясе на ярмарках. Спешите видеть гонщиков в забавных доспехах, покрытых пятнами, как они пляшут на задницах в пяти сантиметрах от земли.

В будущем настоящие гонщики будут сидеть в смокингах и нажимать на кнопку «старт», а компьютеры возьмут на себя заботы об остальном, в то время как гонщик-аналитик вернется к серьезному делу маркетинга: психографики предполагаемого потребителя, схемы конкурентоспособного распределения продукции и анализа движения акций за десять дней. И они будут вхожи во все главные офисы корпораций. И скоро появятся и на экранах ваших домашних компьютеров. Только нажми на кнопку.

Джереми Бэкингем перегнулся через стенку ограждения и держит в руке табло с моим временем. Джереми, наш новый руководитель команды, говорящий всем своим видом: «Я финансист!», то есть финансовый менеджер из «Эмрон», который никак не может взять в толк, с какой стати «Эмрон» стала поддерживать команду, которая не была даже шестой, и он мне кричит, что я потерял еще целую секунду. Из-за этого мы откатываемся на двенадцатое место. Я, мол, слишком жестоко обращаюсь с машиной. И перегреваю шины. Теряю моральную собранность. Даю волю эмоциям. Так вести себя — совершенно непрофессионально, глупо и опасно. Гонщику так же нужны эмоции, как быку — роликовые коньки.

А мои мысли блуждают, выведенные из равновесия моим собственным скулежом. Спроси любого гонщика, каково себя чувствовать в хвосте после того, как был в первых рядах. Нет, не надо. Лучше другое. Я очнулся, сообщил Бэкингему, что шины — ни к черту, и вырулил с трассы к гаражам. Было утро пятницы. Времени полным-полно. Времени поболтать с Нотоном, только что вернувшимся из Японии. Времени поглядеть, что там на мониторах у Лореля с Харди, этих убийц и подонков.

Я плохо знал Нотона. У него было достаточно власти, чтобы убить Фила и Алистера, оставаясь в тени. Управляя группой компаний, разбросанных по всему миру, с общим доходом в 2,4 миллиарда, все, что ему надо было сделать, — это щелкнуть пальцами, и «Фелпс» прибежит на задних лапках. Нотон оказался в стесненных финансовых обстоятельствах, под прессингом, загнанным в угол, как говорил Каслмен. Когда погиб Алистер, он был в Японии, а когда убили Фила, он находился в Нью-Йорке. Так что прямой связи убийств с ним не прослеживается. Мне надо вытащить его на свет, выставить на всеобщий позор. А я не имел представления, как это сделать. Но начало плана у меня уже было. Скверного, тайного, грязного, мошеннического плана. Я стану его врагом. Там, на вершине, куда он вознесся, одиноко, и ему, наверное, скучно без врагов. В наше время, когда рушатся небеса, каждому нужен свой враг. Я возьму его за грязную руку и выведу на чистую воду, где он сможет стрелять в меня.

На верхнем этаже нашей автомобильной обители, оснащенной кондиционерами, стояли рядами компьютеры, поблескивая на экранах непогрешимыми цифрами. За клавиатурой одного из них сидел Харди, вглядываясь в поступающие данные, позади него стоял Лорель.

— Привет, Форрест! — сказал Харди. Рубаха-парень. — Как дела? — Перед ним перемещались сверху вниз цифры, цифры. Он и сам отлично знал, как дела. Я не ответил на его вопрос.

За другой клавиатурой сидел Джим Бартон, мой инженер по гонкам, и занимался тем же самым. Он повернулся вместе с креслом ко мне, и я увидел расстроенное, морщинистое лицо, печальное, как у сборщика налогов. Он провел ладонью по своему лысому черепу. У Джима был дар вникать в дело до малейших деталей, да еще и огромное терпение, а чтобы пробиться сквозь джунгли цифр, необходимо и то и другое. Нотой, как зритель на этом компьютерном шоу, стоял чуть позади, поэтому, чтобы разговаривать с ним, им приходилось оборачиваться назад. Небрежный кивок в сторону экранов подтвердил тот факт, что мое появление не осталось незамеченным.

Сейчас Нотон был без своих кожаных одеяний, но в костюме высшего руководителя гоночной команды — в пурпурном пуловере команды «ЭФОГК» с опущенным воротником, на нагрудном кармане были вышиты буквы ЭМРОН,а над ним — ГК,т. е. «Главнокомандующий». Это его небольшая шутка. И естественно, он был в спортивных, застиранных, выцветших и крайне мятых джинсах, что должно символизировать «своего парня», «одного из наших». У него была привычка создавать себе ореол человека, лучше информированного, чем кто-либо еще из окружающих, как будто у него под рукой находились недостающие элементы головоломки по имени «жизнь». Нотон — симпатичный высокий мужчина с длинными седеющими волосами, привыкший командовать. На длинном лице и в морщинах на лбу лежала печать огромной ответственности за корпорацию. Нижняя челюсть несколько выдавалась вперед, говоря о человеке с волевым характером, достаточно крупном и сильном, чтобы нарушать правила, если этого требовали интересы корпорации. Короче, у него был облик ясноглазого, целеустремленного, дальновидного бизнесмена, готового хоть сейчас на обложку какого-нибудь делового журнала.

После обеда в четверг он появился на автодроме на черном мотоцикле, одетый в подобающий случаю узкий кожаный мотоциклетный костюм, дополненный белым шелковым шарфом и тяжелыми черными мотоциклетными сапогами до колен. Седые волосы были перевязаны на затылке лентой, на лбу — солнцезащитные очки, ключ к этому — загар Карибского моря. Все вместе придавало ему вид законченного фашиста нового поколения — Штурмовик Нотон, Верховный Главнокомандующий Войск СС Корпорации.

Единственной деталью, подпортившей Сэму снимок нового «Орла индустрии», намеченный к публикации в следующем номере «Форбса», было то, что в эти выходные забастовали французские водители грузовиков и заблокировали основные транспортные магистрали. Поэтому когда кортеж Сэма — в него входили лимузин с самим Сэмом, сопровождаемым Имаджи — модным фоторепортером, с пятью ассистентами, включая грубоватую на вид даму среднего возраста с прогулочной корзиной, полной предметов макияжа для великого человека, его группа по связям с общественностью, странники, личный секретарь и исполнительный помощник (а вся кавалькада насчитывала один лимузин, два микроавтобуса и пять легковых машин) — направился по объездным дорогам, надеясь не привлечь к себе особого внимания, то все, кому делать нечего, устремились туда же. Среди них оказалась одна французская студентка, любительница фотографии, которой посчастливилось оказаться на той же проселочной дороге как раз позади машины шефа, и она остановилась, когда остановился лимузин Сэма, не доезжая нескольких сот метров до дороги номер 7. Студентка засняла Сэма, выходящего из своей машины в своих кожах. Она также засняла мотоцикл, который подвели к «Орлу индустрии», а также и длинноволосого Имаджи — модного в этом году фоторепортера из журнала «Вог», скакавшего вокруг, пока Сэм стоял вскинув голову, положив руки в крагах на руль и зажав между ляжек седло мотоцикла. Местные газеты, имевшие понятие, что хорошо для них, опубликовали официальную версию, но французская, германская и итальянская левая пресса и британские таблоиды распечатали серию снимков с Сэмом, высовывающим длинные ноги в кожаных штанах из своего «лимо», Сэма, морщащегося, пока девушка-гример пудрит его физиономию в машине, пока торчат на перекрестках. Мне лично больше всего нравилось фото, где женщина по «связям с общественностью» поддерживает его за руку, пока он задирает ногу на мотоцикл, а на заднем плане торчит его «лимо». Этот снимок показали по международным каналам ТВ. «Дейли мэйл» назвала его «Мотоциклистик», и это имя прочно приклеилось к нему у нас на автодроме в этот уик-энд.

Правда, я лично не слышал, чтобы кто-либо назвал его так в лицо. Даже в своих старых джинсах и дешевой рубашке Сэм сохранял осанку. Во время беседы с людьми он не крутил головой, все поворачивались к нему и слушали. Так сказать, толкач и потрясатель рассказывает о толчках и сотрясениях. Люди с большими деньгами всегда привлекательны. Думаешь, что надо как-то научиться, как себя держать, если вдруг окажешься близко к ним. И чем ближе ты к ним, тем более нелепыми они становятся в твоих глазах.

Мы всматривались, в экран компьютера в мастерской, и Нотон произнес:

— Похоже, ты не можешь управиться с машиной. Ты отстал от Рассела на полторы секунды, Эверс.

— Рассел водит лучше. Если хочешь знать причину, то я езжу медленнее, потому Что управлять тяжелее. Предел возможности машины, Сэм, — сказал я, — определяют, переступая его. Шины перегреваются и скользят. Настройка в порядке, мы много времени не наберем, меняя настройку машины. Нам просто не хватает мощности и прижимной силы. В квалификации сегодня я потеряю еще полторы секунды, разве только солнце не вмешается и не сделает трассу медленной и для всех остальных. В любом случае мы будем в верхней половине.

— Давайте просмотрим некоторые участки, где ты потерял время, — не обращая внимания на меня, сказал Сэм.

Всего две недели руководит командой и, естественно, несет чепуху. В цифрах всегда можно найти ответ.

На борту современной гоночной машины находится 258 измерительных устройств, на которые можно взглянуть в любой заданный момент или в любой заданной точке любого круга гонки «Гран-при». Обороты, передача, угол скольжения, коэффициент трения, положение дросселя, отклонение тормозной педали, сила ускорения или замедления — это самые очевидные параметры. Меньше внимания при анализе мы обращаем на отклонение бампера, кручение труб, угол отражения при столкновении шин со стенкой и их эффекты, которые замеряются лазерными сенсорами высоты езды. Вдобавок, если желаете, можно вычислить реакцию амортизаторов на столкновение. И клянусь Господом, мы этим занимаемся. Конечно, вместе с анализом условий трассы, радиуса поворота, поверхностных условий дорожки, неровностей трассы. И все эти результаты измерений можно связать с параметрами настройки машины, то есть низко- или высокоскоростной удар в амортизаторах, степень сжатия пружины, инерция и движение, высота езды на каждом повороте, настройка каркаса и крыльев машины — это лишь малая толика информации.

Как-то Алистер подсчитал, что если распечатать замеры всех моментов на всех кругах гонки только одной машины, только в один из заездов — и можно будет заполнить все полки всех библиотек Британии этой абсолютно бессмысленной информацией.

При всем этом изобилии данных мы не обращаем внимания на большую их часть. Можно ослепнуть, если просматривать колонки цифр все подряд. Мы выискиваем необычные моменты, которые запоминаются водителю. Хороший гонщик тратит уйму времени, стараясь вспомнить мелочи: например, как вела себя машина, входя в левый поворот в конце прямой, входящей в длинный правый поворот на семнадцатом круге, как раз в начале правого поворота. Потом он проводит часы вместе с техниками за тем, что высматривает «хоть какой-нибудь просвет» в этом частоколе цифр. Я не беспокоился здорово о цифрах. С другой стороны, я ни у кого не вырывал дверей на обгонах. Я просто крутил колеса.

— У Рассела другое крыло?

— Впереди на два градуса больше, — ответил Харди, — а сзади на три градуса меньше.

— Проверьте, не круче ли у него поворот. Если да, давайте попробуем эту штуку.

Харди окинул меня пустым взглядом охранника с плохо скрытым подозрением и недовольством. Его настоящее имя… простите, но я не знаю его настоящего имени. Он нам сам представился как Лачс. Уильям Говард Лачс. Росту в нем было примерно на сто восемьдесят пять, а весил более ста десяти. У него — бычье круглое лицо, маленькие глазки-бусинки и редкие черные волосы, зачесанные назад для камуфляжа лысины. Руки выглядывают из рукавов, а на волосатом мощном запястье виднелись маленькие золотые часики на тонком золотом ободке. И еще не выпускал изо рта жвачку.

Партнер Харди — Лорель — отирался позади него. Специальностью Лореля была электроника, как бортовая, так и внешняя. Он больше, чем Харди, походил на отставного полузащитника, но имечко у него, наверное, тоже было слишком примечательное, чтобы выдавать его каждому встречному. Нам он представился как Ричард Сайкс. Каково бы ни было его имя в действительности, мы звали его Лорелем, потому что у него были водянистые синие глаза и плоское лицо. Никогда не видел, чтобы он улыбался.

Харди набрал код на клавиатуре, экран померцал и выдал сетку цифр.

— Нет, не круче, — сказал он своим мягким высоким голосом. — Он более плавный.

— Но его скорость входа ниже, — возразил я, глядя на экран. — Позволь-ка мне взглянуть на его скорость выхода.

Харди набрал команду, все цифры изменились, и он поднял в удивлении брови.

— Ты соображаешь, Форрест? Он выходит на четыре мили в час быстрее тебя! А занимает меньше дорожки. — Харди немного самодовольно улыбнулся мне.

— А с какой скоростью ехал Алистер, когда врезался в дерево? — спросил я, еле удерживаясь от искушения стереть эту улыбку с его лица.

— Форрест! — сказал Нотон, положив руку мне на плечо. — Можно тебя на пару слов? Один на один.

— Конечно! — ответил я. Мы спустились по ступенькам и вошли в бар в глубине мастерских. Там возле стены стоял диван с серой кожаной обивкой, а стены были отделаны панелями со скрытой подсветкой с матовыми зеркалами в деревянных рамах, покрытых хромом, а на полу — бургундский ковер с длинным ворсом. Таковы были представления Фила об элегантности: звуконепроницаемая кожа и деревянная пещера. Фил любил забрасывать ноги на стеклянный кофейный столик и любезно беседовать с любимыми журналистами.

Я расслабился в кресле Фила. Нотон утонул во встроенном диване из темно-серой кожи и вытянул ноги.

— Я понимаю, что ты сильно огорчен гибелью Алистера, — начал он, — но не могу допустить, чтобы ты в таком тоне разговаривал с моими людьми.

Его людьми. Ну да, он же — новый капитан. Он еще даже не купил команду, но раз у него деньги, или, по крайней мере, Сьюзен считает, что есть деньги, — значит, это «его» команда.

— Алистер, — медленно проговорил я, — вылетел через ветровое стекло и врезался в дерево головой. На траве рядом с машиной остались клочья его лица. — Я хотел, чтобы он живо представил себе эту картину, хотел внести ее внутрь его тихой, безопасной обители. — Алистер был моим другом, Сэм. Кроме того, я имею склонность становиться немножко чувствительным, когда я выжимаю из машины, что могу, а этого недостаточно, и она все равно ползет как черепаха. Но ты прав. С какой стати я должен это переносить на старину Харди? Я схожу и скажу Харди, что он — настоящая кошечка. Ладно?

— Я раз это слышать. Я испытываю неудобство, — проникновенно сказал он, — когда в моей команде происходят нелады. Не имел представления, что ты так переживал. Мы все очень скорбим по поводу гибели Алистера, но я должен тебе сказать, что именно сейчас мы должны сплотить всю команду «ЭФОГК». От таких безответственных заявлений, вроде твоего, никому не будет пользы. И тебе — меньше всех. Кроме того, — сказал он, позволив себе слабую улыбку, — у меня есть исключительно приятная новость.

Он был прав. Надо сдерживать эмоции. Я совсем не собирался начинать разговор на эту тему, это получилось непроизвольно, вышло у меня из-под контроля, как и моя езда. Я тосковал по Алистеру до головной боли. И ощущал, как муравьи вползают и выползают узкой ленточкой. Бедный болван!

— Нам всем не помешала бы хорошая новость, — согласился я.

— Я встретился с Джорджем Ходзуки, как ты предлагал. Очень впечатляющий руководитель высокого разряда. И я признателен тебе за то, что ты подсказал мне это направление, потому что, похоже, мы с ним можем вести кое-какие дела. Мы можем помочь им по эту сторону Тихого океана, а он может оказать содействие в доступе к закрытым кругам для распределения некоторой нашей финансовой продукции в Японии.

Я улыбнулся в знак похвалы.

— Конечно, ты его знаешь, ты же с ним встречался. Но он производит сильное впечатление, Эверс. Он просто феноменально владеет статистикой. Хотя должен тебе сказать, мне понравилось, как японцы ведут бизнес. У них двенадцать молодцев, постоянно кланяющихся, они соглашаются со всем, что ты говоришь, и хотят, чтобы ты прошел через семнадцать традиционных церемоний перед тем, как тебе подадут мясо и картофель, а в конце всего этого я обычно говорил: «Все это — бред, а вот цифры и вот то, что мы собираемся делать». И девять раз из десяти они говорили «да». Рассел, друг мой…

Я поднял глаза. Мой одноклубник стоял в дверях, криво улыбаясь. Весь потный, в гоночном костюме, лицо запачкано грязью.

— Входи, садись! Скажи Салли принести воды со льдом.

Посмотри на этого парня. — Сэм обернулся ко мне, понизив голос для пущего театрального эффекта. — У меня в отношении его — великие планы. Рассел будет чемпионом мира, не правда ли, Рассел? Мальчик мой, — продолжал он, вернув голосу прежнюю тональность, — я только что рассказывал Форресту о том, что Джордж Ходзуки — это представитель нового поколения Японии. Давай, присаживайся, у меня есть хорошая новость. — Затем повернулся ко мне, забыв про Рассела. — Очень прямой, очень быстрый. Ничего лишнего. Мы начали работать после обеда у него в офисе и продолжали до вечера. Обсудили чертовски много вопросов. Завершили — у него в личном клубе. Это была сцена, которая тебе бы понравилась, Эверс! Мы вдвоем лежим голые на животах на полках в парной, нас массажируют обнаженные женщины, работает карманный магнитофон, поэтому мы ничего не упускаем. Конечно, мысль не обостряется, когда тебя растирают голые дамы, но у него привычка размышлять вслух, поэтому мы отлично понимали друг друга. Как я тебе говорил, мне нравится его ведение дела. Так вот, хорошая новость — это новый двигатель.

— Я не знаю, что они разрабатывали новый мотор.

— Так вот, он мне сказал, что они были более чем смущены, особенно учитывая конъюнктуру внутреннего рынка, работой предыдущих моделей и нашим выступлением в «Формуле-1». В итоге они до упора, втайне, круглосуточно работают над новым двигателем.

— Японцы всегда работают до упора. Они рвутся к работе.

— Ну, может быть, он подшучивал надо мной. Его первой мыслью было дождаться момента, когда они добавят как минимум сто лошадиных сил, чтобы оказать реальное влияние на конкурентов. Но проблема, как ты знаешь, в том, что мы не можем ждать. Мы в погоне за движущейся целью. Если не будем постоянно улучшать наши элементы, мы неизбежно окажемся позади. Я сказал ему, что нам надо работать вместе. Сказал, что ставлю сто процентов на поддержку Ходзуки.

— Имея в виду и меня. Ты понимаешь, что реклама Ходзуки будет сидеть рядом с моей рекламой «Шанталь».

— Да Боже мой, Эверс! Если можешь продвигать эту штуку — а цифры, что я видел, говорят, что спрос на нее не удовлетворен, — можешь продвигать, что угодно! В моей игре с ним ты был моим тузом. Кстати, он шлет тебе дружеский привет. — Нотон откинулся на спинку дивана, запрокинул голову и прикрыл глаза. Корпоративный ясновидящий, да и только. — Понимаешь, я сейчас вновь и вновь возвращаюсь к мысли, кстати, Джордж знал об этом, что мы находимся на пороге концентрации огромной мощи в руках очень небольшой группы людей. Ведь именно этим мы занимаемся в области глобальных электронных сетей. Процесс этот во многом болезненный. Наше нынешнее политическое развитие не способно еще справляться с глобальными проблемами. Об этом мы говорили с Джорджем. Японцы понимают необходимость глобальных электронных сетей. Они знают, что в будущем предстоят глубокие социальные изменения, которые вызовут такую депрессию, перед которой та, что мир пережил в 1930 году, покажется деревенской ярмаркой.

Рассел гонял кусочек льда в своем бокале. Потом выудил его и проглотил. Нотон услышал характерный звук, открыл глаза и некоторое время смотрел на Рассела, собираясь с мыслями.

— Я руковожу многими компаниями и не сомневаюсь, что некоторые из них могут исчезнуть. Но в конце концов, что бы ни случилось, происходит концентрация информации. Информация привлекает информацию. А пользование информацией — это власть. Ради чего и создана команда «ЭФОГК». У нас была потрясающая беседа.

— Что он сказал о новом двигателе?

— В моем понимании, Форрест, то, что он называет новым двигателем, — в основном то же самое, что мы имеем на сегодняшний день. Но они сумели добавить еще семьдесят — восемьдесят лошадиных сил. Так что хорошая новость состоит в том, что мы получаем большую мощность. И еще здорово то, что нам не надо самим ничего в нем переделывать. Они уже сами изменили головки и клапаны, пристроили пневмопружины к вентилям и сбросили целых пятнадцать килограммов. Сейчас Ходзуки пересылает двигатели к нам самолетом, и мы должны получить их к гонкам в Сильверстоуне.

И я представил, как бы радовался сейчас Алистер. Как мальчишка, которому подарили новый велосипед. Ведь чем больше мощи в машине, тем лучше работает диффузор. При большей мощности мы сможем эффективней использовать крыло. С большим диапазоном крыла можно быстрее тормозить, делать круче повороты, быстрее проходить виражи. Или, на столь быстром автодроме, как Сильверстоун, просто не трогать крылья и лететь на прямых.

Рассел, держа в руке пустой бокал, произнес:

— И как скоро это будет? Нам надо какое-то время потренироваться перед Сильверстоуном.

— Скорее, чем ты думаешь. Если удастся пройти через французскую таможню, два двигателя уже будут у нас здесь в субботу утром. Правда, я сомневаюсь, что мы успеем вовремя установить их на машинах перед квалификационными заездами, но, если не будет проблем при установке, к гонке вы их получите. А это кое-кого удивит. Когда похороны, Форрест?

Его вопрос заставил меня призадуматься. Почему, если он хотел, чтобы команда провалилась, сделал такой сюрприз? Если он убил Алистера, если он действительно устраивал поражения команды, зачем ему возвращаться с новыми двигателями? Уже не в первый раз меня посетила мысль, что я погружаюсь в такие темные глубины, откуда не видно поверхности. Может, думал я, мне следует заткнуться и гонять себе.

— Когда я уезжал из Лондона, это еще не было решено, — ответил я, — я позвоню Мерри сегодня днем, после квалификации.

— Ах да, это его жена? Бедняжка в инвалидном кресле. Как она восприняла это?

— Лучше, чем можно было предполагать, — ответил я.

Он поднялся, глядя на меня сверху вниз.

— Ладно, дай мне знать, если понадобится моя помощь, — сказал он, положив мне руку на плечо. — Сообщи мне обо всем, что ей понадобится. Полагаю, ты в курсе, что я был в контакте с Алистером по поводу приобретения некоторого его оборудования. Когда будет подходящий момент, когда ты сочтешь это пристойным, Форрест, намекни ей, что я по-прежнему интересуюсь. Хотя без Алистера мне придется еще раз проанализировать цифры. Так как тебе понравился «Крийон»?

Глава 24

— Слушаю, — послышался ее сонный и хриплый голос.

— Здравствуй, Мерри!

— Кто это?

— Форрест. Как поживаешь?

— Просто здорово, Форрест. А как ты думаешь? Я в инвалидной коляске, а Алистер разбился на кусочки. О чем тут еще можно спрашивать?

— Мне показалось, что в последний раз, когда я говорил с тобой, ты неплохо чувствовала себя.

— Да, а сейчас препаршиво! Чего тебе надо?

— Поговорить с тобой, задержать на телефоне. Узнать, могу ли быть чем-то полезен для тебя?

— Ты читал британские газеты?

— А что там пишут?

— Не очень много. Всего лишь пара газет, «Мэйл» и «Гардиан», напечатали некролог, посвященный Алистеру. Всего лишь две строчки. А «Дейли экспресс» по поводу этого инцидента привела маленький изящный намек. Мол, неясно, пил ли он раньше.

— Это что, полиция сказала, что он был пьян?

— Официально — нет, но прессе они сказали и это. Я не могу этого вынести, Форрест. Я не могу вынести этой грязи. Когда же все это кончится!

— Когда состоятся похороны?

— Я хороню его через пару часов. В шесть часов.

— Ты мне ничего не говорила! Я тоже хочу быть там!

— Он — не твой. И не мой. Он мертв, и я хочу, чтоб он был в земле. Я хочу, чтобы вокруг перестали перемывать его косточки. Я хочу побыстрей с этим разделаться. Его мать заедет за мной.

— Мне очень жаль.

— Не начинай эти песни! Всем вам очень жаль.

— В последний раз, когда я разговаривал с тобой, ты хотела, чтобы диффузор заработал.

Она вздохнула. Последовала долгая пауза.

— Да, я помню. Подкрылок.

— Ты хочешь сказать, дно машины, поддон?

— Называй это, как тебе угодно, это перевернутое крыло, то есть выхлопная труба, но соль в том, что она действует как крыло. Если у тебя на машине активная подвеска — это одно дело. Назначение активной подвески в том, чтобы удерживать аэроплатформу на абсолютно горизонтальном уровне, понятно? То, что машина — это аэроплатформа, тоже понятно? Ясное дело, водить куда приятней, а если вдруг врежешься в бордюр, остальные колеса останутся по-прежнему на поверхности, но весь смысл гидравлики активной подвески — удерживать аэроплатформу в стабильном состоянии. А твоя машина такой стабильностью не обладает. Поэтому я и вожусь тут с кусками диффузора и расширяю его камеру, чтобы через выхлоп проходило больше воздуха. Вроде все выглядит логично, но не знаю, какое влияние это окажет на высоту машины, если переместить центр давления. Без активной подвески потребуются недели, чтобы разобраться с крыльями, амортизаторами и пружинами.

— Ты же считала, что сможешь все быстро собрать воедино, чтоб успеть к Сильверстоуну!

— Форрест, тогда я была под кайфом, в шоке. Наверное, я не смогу ничего сделать. Даже если бы захотела, Форрест! После разговора с тобой я провела десять часов за компьютером. Алистер всех вводил в заблуждение.

— Я никогда не замечал, чтобы он лгал.

— Конечно, он был добрым, не правда ли? Например, этот трюк, что имеется в наличии множество программ, из которых можно подобрать алгоритм для любой части машины, ну, например, руля. Или, положим, заднего крыла. Но все это — отдельные элементы, и если прогонять их раздельно, то конечно, можно изучить их аэродинамику, но при этом не выяснить, как это будет влиять на машину в целом. Он как раз и пытался объединить раздельные детали в комплекс. Программа, которая у него была, являлась интерфейсом между «Фейк-спейс» — моделью аэродинамической трубы, созданной с применением виртуальной памяти компьютера, — и пакетом САПР вашей команды. Но все это невероятно сложно, там полно технических дефектов и есть многое, чего я просто не понимаю.

— Он говорил мне, что пользуется программой из лабораторий «Фейк-спейс». Что если загнать в компьютер с помощью САПР всю машину, можно испытать ее в компьютерной аэродинамической трубе целиком.

— Это верно, и я тебе говорила то же. Только он не говорил тебе, что она не работает. Над ней у него корпели двадцать студентов-выпускников, а потому могу тебе заявить, что до ее запуска еще осталось, может, год, а может, и пять лет. У некоторых больших компаний, таких как «Форд дженерал моторе», есть программы аварий, где на компьютере проводятся тесты на столкновения. А у нас просто нет этого пакета программ. Я предполагала, что у него есть такой пакет. Думала, что по крайней мере есть система связей. Может, она где-то и есть здесь, я не знаю. Тут сплошной кавардак. И моя жизнь — тоже сплошной кавардак. Ничего не могу тебе обещать.

— Мерри, не важно, что ты не можешь сделать диффузор. Ты говорила, что хочешь этим заняться. Если не хочешь, то и не волнуйся. А еще ты говорила, что попросишь полицию изъять из его машины черный ящик. Я уже и не думаю, что ты это сделала.

— А я ничего не делала. И не могу ничего делать. Я хочу похоронить Алистера, а потом буду спать двадцать дней подряд, а когда проснусь, то больше никогда не буду думать о нем.

— Значит, Нотону бояться нечего.

— Не знаю, в чем его проблемы, но думаю, если бы у Алистера в самом деле что-то было под рукой, он бы это продал Нотону. Я хочу сказать, чем он занимался, так это старался, чтобы его программа выглядела более современной, чем была на самом деле. Ученым не следовало бы преувеличивать значимость своего труда, но они это делают. Потому что они — оптимисты. И это помогает нам справляться с тяжелой, неприятной работой.

— Нотон по-прежнему готов купить твою компанию.

— Нам надо с ним это обсудить?

— Что, если я позвоню тебе завтра?

— Разве завтра не гонка, «Гран-при» Франции?

— Я мог бы позвонить после гонки.

— А потом ты возвращаешься в Англию, не так ли?

— Конечно. Доберусь на попутной с кем-нибудь из водителей. У них всегда есть свободные места в кабине.

— Не уезжай.

— Не знаю…

Она оборвала меня.

— Ты спрашивал, можешь ли чем помочь, и вот я сейчас тебя прошу. Проведи со мной здесь ночь. Пожалуйста. Ради меня. Ради Алистера. Только одну ночь.

— Ты полагаешь, будешь лучше спать?

— О, спать я буду нормально! О моем сне не беспокойся. Просто мне кажется, я знаю, как достать тех подонков, которые угробили Алистера, и мне хотелось бы знать твое мнение.

— Я полагал, ты заляжешь в спячку на двадцать дней.

— А ты не полагай, а просто приходи.

С террасы Шато-Баллад, где мы остановились, видна Луара, петляющая по самому дну долины, и медленно едущий и расползающийся по проселочным дорогам, которых тут видимо-невидимо, поток машин на узких одно- и двухрядных дорогах, бегущих через покрытые травой поля и рощи. Передо мной на белом столе стоят пустая кофейная чашка, сахарница, чайная ложка, надорванный счет, выданный официантом, и устройство, которое связывает меня с остальной частью мира, при помощи подобных же устройств, сотрясающих воздух своими звонками ежедневно, ежечасно, устройство, без которого не могут обойтись заговорщики, банкиры, министерства обороны, дизайнеры разных континентов и автогонщики, старающиеся шагать в ногу с собственной жизнью в ритме бешеных скоростей. Устройство, начавшееся как локальная связь и выросшее до глобальных масштабов. Взломщики и телефонные компании даже не называют эту штуку телефоном. Сейчас это просто «конечный абонент». И совершенно идеальная вещь для того, чтобы боль Мерри заползла в мое ухо, словно густая и назойливая вереница муравьев.

Снаружи в входа в шато [21]на благоразумном расстоянии, поддерживаемом жандармерией Невера, топчется небольшая группа девочек-подростков и более зрелых женщин, поджидающих возле своих машин шанс глянуть хотя бы издали на сексуального автогонщика. Того самого, который заполонил все рекламные сексуальные разделы. Мужчину, перед которым абсолютно невозможно устоять. «Форрест-сексот». Который, если б они смогли понаблюдать его поближе в течение дня, разбил бы напрочь все их туманные сексуальные идеалы. Я уже начал понимать презрение Вирджинии к ним. Неужели они не найдут для себя лучшего занятия!

Я глядел на телефон, стоящий на белом столе, как черная жаба, а французская глубинка отливала зеленью в лучах предвечернего солнца. Посмотрел на белый удлинитель и решил, что легче все равно не будет, поднял трубку и набрал номер Сьюзен.

— Привет, Сьюзен!

— Форрест, как я рада, что ты позвонил! Я все пытаюсь заставить себя думать только о хорошем и в том числе о том, что ты можешь позвонить.

— Я же обещал.

— Да, ты обещал. — Наступила пауза.

Я спросил:

— Как твои дела?

— У меня все в порядке, Форрест. Я словно отупела. Такое впечатление, что все это уже со мной было. Не могу заставить себя думать о том, что делать дальше. Но здесь мне нечем заняться. Сью Вторая спрашивала про тебя.

— Как она?

— У нее с Джошем все прекрасно. Джош решил, что настало время покупать для него велосипед. А я в этом не уверена. Я представляю себе, как он выезжает на дорогу и его сбивает машина.

— Тогда купи ему лыжи и скажи, чтобы бегал только на твоей территории. Ко времени, когда он нарушит правила, он уже научится ездить. Я только что разговаривал с Мерри.

— О, я чувствую себя такой виноватой перед ней! Как она?

— У нее то взлеты, то падения. Сидит на литии. Сегодня она хоронит Алистера.

— Ты знаешь где?

— Она не говорила. Думаю, там будут только она да мать Алистера.

— Мне всегда было так неудобно перед Мерри.

— Но ты же любила его!

— О Господи! Откуда у тебя такие мысли?

— Ты была замужем, двое детей, и тем не менее у тебя был роман с ним. Оправдание этому самое обычное — любовь.

— О, Форрест! Ты иногда бываешь таким романтиком! Я любила Фила, по-настоящему любила его. У него были проблемы физического порядка, о которых ты не знаешь. Он говорил мне: «Все в порядке, делай, что хочешь!» Внешне это выглядело как приятное, чистое и простое решение проблемы. Мерри не могла, и Фил не мог. И мы с Алистером встречались раз в неделю. Особой тайны мы из этого не делали. А надо было. Было бы лучше, если бы мы хранили свою тайну. Однако наступил конец. Нам обоим было не по себе от такой ситуации и оттого, что то, что может быть приятно нам, может быть вовсе не приятно другим. В конце концов это превратилось в привычку. Сейчас я даже думать спокойно об этом не могу. Сегодня была квалификация?

— Что с тобой? Раньше ты не отрываясь сидела бы у монитора и следила за репортажами из Мальборо о гонках.

— Сказать правду, я была в саду, сидела на скамейке под той старой сливой, которую пора спилить, и плакала и жалела себя. Жалела себя. Потому что плачу. Потому что такая глупая. Очень рада, что ты позвонил. Так как твои дела? Где ты в таблице?

— Двенадцатый. Рассел — четырнадцатый.

— Тогда неудивительно, что не хвастаешься. Что-нибудь с наладкой машины? А лучше выступить не мог?

— Из Японии вернулся Нотон с новыми двигателями под мышкой. Сейчас мы их устанавливаем на машины. Он говорит, что эти мощнее на семьдесят — восемьдесят лошадиных сил. Если не подведут, мы будем с очками.

— А что после гонки, Форрест? Ты сюда вернешься? Тебе же в следующие выходные стартовать в Сильверстоуне, и ты хорошо знаешь, что мотаться туда-сюда по шоссе нет смысла. Я постелила чистые простыни в твоей комнате.

— Мерри просила меня остаться у нее на ночь.

— Ого!

— Она в замешательстве, и ее мучает боль.

— Естественно! Конечно, Форрест, — сказала она, поколебавшись, — в этой ситуации отказать невозможно. Но не мог бы ты найти какой-нибудь способ сделать что-нибудь и для меня? Маленькую услугу? Можешь сказать ей, что я очень переживаю свою вину перед ней?

— Если действительно хочешь ей что-то сказать, подожди несколько дней и позвони или напиши. Она не желает ничьей жалости, но помощь ей может понадобиться.

— Форрест…

Я молчал, ожидая.

— Форрест, пожалуйста, не отворачивайся и ты от меня! Я ничего не сделала. Ты мне нужен. Мне нужна твоя дружба.

— Я этим займусь, Сьюзен.

Глава 25

В десять часов вечера воздух все еще горяч, а небо все еще пурпурно-золотое на закате.

Вместо того чтобы проехать мимо небольшой группы женщин, ожидающих меня у входа из Шато-Баллад, до сих пор не знаю: то ли мне помахать им рукой, то ли попробовать проскользнуть незамеченным, то ли расписаться на их задницах? А потом объехать пикет бастующих французских водителей грузовиков возле Ла-Ренессанс на трассе Магни-Кур и присоединиться к участникам «Формулы-1» в час приема пищи, так вот, вместо всего этого мы прошлись пешком под полосатым навесом вниз к реке, где было прохладнее. Видавший виды, построенный в XIX веке дом на реке, собранный на каменных быках, как массивный Шенонсо, возвышался над водой. Тут нас ожидало много улыбок, рукопожатий. «Да, мсье Эверс, мы приготовили для вас столик. Может быть, завтра вы догоните мсье Мэнселла».

Официанты и автобусные мальчики и девочки в униформе передвигались по ресторану «Глори Луар» так же неслышно и грациозно, как рыбки. Этот ресторан открыт совсем недавно и помечен звездочкой в путеводителе компании «Мишлен». В зале — новый светло-синий ковер, скатерти на столах — розовые, а через распахнутые для доступа свежего воздуха арочные окна открывался привлекательный вид. Сине-зеленая Луара плескалась под нами, с трех сторон омывала ресторан, хорошо видная из окон. А с четвертой стороны на широкой лужайке сквозь причудливо подстриженные деревья в саду возвышался замок (первоначально построенный в XIII веке как загородный дом герцога Орлеанского и некоторое время оккупированный англичанами), освещенный золотистыми лучами садящегося солнца.

Лицо Нотона оказалось в полосе света, и его покрытые оспинами щеки обрели позолоту, придавая ему сходство с изображением, выгравированным на металле. Губы неспешно скривились в улыбке.

— Рад тебя видеть, Форрест. Хорошо, что ты здесь, — отметил он, знакомясь с перечнем вин.

— Обычно в ночь перед гонкой я ужинаю с кем-нибудь из наших главных спонсоров, — сказал я. — Почему сегодняшний вечер должен быть исключением?

— И в самом деле почему? — спросил он, оторвав взгляд и наслаждаясь золотыми вечерними бликами, играющими на реке. — Хозяин, спонсор… звучит внушительно, все это означает, что я должен наблюдать, как ты будешь ублажать себя.

Откинувшись на спинку, этот по-мальчишески круглоголовый, седой, с короткой стрижкой, окаймленной золотом солнечных лучей, в легкой зеленой рубашке и девственно чистых светло-синих джинсах, этот мужчина вполне чувствовал себя здесь как дома, словно сидел в своей столовой, словно он наследник самого первого герцога. Этакая уверенность мошенника. Если Каслмен прав, Нотон разорится и, возможно, через две недели окажется под следствием в группе по расследованию особо крупных мошенничеств.

— Должен признаться, Форрест, впервые за несколько недель у меня есть возможность расслабиться.

— Если не считать массажа в Токио.

— О Боже мой, Форрест! — воскликнул он, резко выпрямившись. — Это была скоропалительная встреча, полная локальных схваток. Я завоевал один, а может, два трофея. Но это была работа. Это моя работа, которой я занимаюсь: веду переговоры, даю и беру, больше беру. Твой Джордж Ходзуки — игрок мирового класса. Так что это была и учеба одновременно. — Он отложил список вин и наклонился вперед с доверительным видом. — Чего только я не узнал в тот день! Японцы сейчас находятся в таком электронном мире, который американцам еще только мерещится. Вот тебе маленький пример: как они собирают налоги. Ты слышал об определителе номера? Ну, кто-то тебе звонит, а твой телефон показывает номер твоего абонента? Мы используем это, чтобы завести досье на людей, которые звонят в «Эмрон». Так вот для японцев это — песочница для детских игр. Сейчас у них в ходу пятое поколение лазерного устройства идентификации на компакт-дисках. Например, есть один-два японских банка, которые могут за секунду опознать отправителей переводов. И если ты один из их добрых клиентов и сидишь у них в компьютере, они могут взять твой небольшой переводик на, скажем, двадцать миллионов иен, долларов, любой другой валюты, поделить эти деньги на двадцать пять тысяч переводов между, скажем, двумястами пятьюдесятью банками, рассеянными по всему миру, переправить их через соответствующий космический спутник, и ты получишь их целыми и невредимыми где-нибудь в подвалах в Будапеште или на Каймановых островах, прежде чем ты успеешь слово вымолвить. И более того, твои деньги осядут на каком-нибудь подпольном счету какой-то тайной, свободной от налогов корпорации без каких-либо следов, потому что программа изменяет твои коэффициенты до того, как они будут где-либо зафиксированы. Должен сказать, эти парни — настоящие разбойники в мире финансов и у них денег пересылается по спутникам больше, чем у нас лежит в банках. Конечно, сейчас Восточная Европа — настоящее раздолье для банков. Большие деньги сегодня делают в Венгрии.

Сэм заказал бутылку «Шато-Пегрю 61» под лягушачьи лапки. Я же попросил принести бутылку марочной воды «Эвиан» (очень хорошая неделя выдалась!) в компании с морским салатом (салат «Морской сад», составленный шеф-поваром Марсо Мартэном), который буду жевать, размышляя над диетой для широкоплечих гонщиков ростом 184 см, которые с трудом втискиваются в тесную кабину машины. За любым столом вокруг меня мужчины и женщины запросто поглощали такие аппетитные куски, которые я даже не могу осмелиться попробовать, потому что получу лишние пятьдесят граммов, которые буду таскать за собой по всей трассе. Бессмысленно тратить девять тысяч фунтов на титановую подвеску в стремлении сэкономить три фунта веса, если водитель набрал за обеденным столом четыре фунта. Я уже и так самый тяжелый гонщик в «Формуле-1», расплачиваюсь за это как минимум лишней секундой на круг. Да, мне только низкокалорийный салат, воду и свежеподжаренный хлеб с хрустящей корочкой вместе со смутными воспоминаниями о том, что на нем в детстве бывало масло. Я буду просто делать вид, что ем за столом, накрытым розовой скатертью, если вы не против.

— Один из секретов бизнеса, — говорил Сэм, пока официант, разносящий вино, жестом отправил подростка с туповатым лицом в подвалы замка принести одну из последних бутылок «Пегрю 61», — в том, чтобы уметь подписывать свои счета расходов.

В некотором отношении Сэм выглядит странно. Это ученик старой школы бизнеса, который усвоил почему-то, что хвастаться о своих нечистых проделках — шик. Раньше «Формула-1» являла собой просто сражение агрессивных мужиков на гоночной трассе. Сейчас это закомплексованные типы, которые просиживают штаны в разного рода правлениях. Победу в гонках вычисляют, как уравнения!

— Как идет твой бизнес, Сэм? — спросил я. — Судя по газетам, ты сейчас страшно загружен. — Из того, что мне рассказал Каслмен, выходило, что сейчас он находится в свободном падении без парашюта.

— Я считаю, что в данный момент «Эмрон» стоит на пороге крупного прорыва. Мне надо в понедельник лететь в Лос-Анджелес, принять участие в презентации, которую мы там устраиваем. На обратном пути я захвачу сенатора Дикерсона и конгрессменов Уолкера и Джордини из Комитета по ассигнованиям на оборону. Они согласились быть моими гостями в Сильверстоуне, и я думаю, что атмосфера гонок произведет на них впечатление, не говоря уже о технологии «Формулы-1». Естественно, это значит, что мне придется положиться на тебя и в некоторой степени на Сьюзен в части руководства командой…

— Пресса, похоже, не разделяет твоей уверенности.

— Ну, те снимки, которые попали в печать, наводят меня на мысль: а стоит ли ввязываться в перепалку.

— Денег назад не отдают, не так ли, Сэм? — Я чуть не добавил, что их придется украсть.

— Дело не в деньгах, — мягко возразил он, когда перед ним появилось широкое фарфоровое блюдо — настоящее жирное озеро из лягушачьих лапок в грибном соусе. Он осторожно опустил в него ложку, набрал липкой жидкости и стал дуть, чтобы она остыла. — Дело, — сказал он, — в рабочих местах. — Ложка на мгновение исчезла во рту, затем быстро вернулась в блюдо. — Покажи мне страну, которая сейчас не нуждается в новых рабочих местах, и я поверю в сказку. Любая страна мира отчаянно нуждается в рабочих местах. — Его речь и ложка набирали необходимую скорость. — Мировая экономика идет под уклон так быстро, что нам потребуется чертовски много времени, чтобы привести ее в порядок. — Снова ложку в рот. — Чем я занимаюсь, Эверс, — невнятно проговорил он, — тем, что плыву против течения. — Еще одна ложка. — Финансирую благоустройство человеческих жизней, предоставляя им стабильный доход. — Дует, чавкает. — А в странах, — ложка, — где в этом нуждаются, — дует и чавкает, — учу рабочих зарабатывать деньги, — ложка, — и платить налоги. — Дует, чавкает. — В их обществе — это плюс. — Еще ложка. — Ведь если никто не делает деньги, — подул, почавкал и капнул похлебкой на лацкан своей безукоризненно чистой светло-синей джинсовой куртки, — то никто не платит налогов. — Снова ложка. — Никто не платит налогов — правительство разоряется. — Опять подул и почавкал. — А если правительство без денег — народ звереет. — Наклонив чашу, он выловил маленький кусочек лакомства. — Тот, кто делает деньги, тот спасает мир.

Я мог бы поспорить с ним. Компаниям третьего мира он платит нищенскую зарплату, а ведет себя так, словно принес воду в пустыню. Но у меня не было желания спорить с ним. Я хотел просто прищемить ему яйцо.

— Да, — сказал он, всколыхнув и нюхая вино в бокале. — Это грязная работа, но кто-то должен ее делать. Ты всегда такой раздраженный перед гонкой?

— Всегда.

Он посмаковал вино во рту, вытянул губы, проглотил и облизнулся.

— Точно не хочешь попробовать капельку этого вина? Оно бы наверняка улучшило твое расположение духа.

— Но не мое время по кругам, — возразил я. Да, когда-нибудь я осчастливлю какую-нибудь девственно чистую кумушку. Никакого спиртного, никакого крема из лягушачьих лапок в грибном соусе. Ложка Сэма подобрала последний кусочек лягушки, и зубы щелкнули вслед за исчезнувшей во рту ложкой. А ложка героя-гонщика покрывалась пылью.

— Энцо Феррари обычно утверждал, что пара бокалов вина улучшает время его гонщиков.

— Это потому, что они ездили на «феррари». Ими можно управлять только под газом. А я не знал, Сэм, что ты фанат.

— Фанат? А как ты думаешь, чем я тут занимаюсь? Боже, я слышал, что люди платят до трехсот долларов за место на трибуне на этот уик-энд. А я заплатил миллионы, чтобы быть здесь. Потому что я люблю это дело.

Сэм ничего не платил, и я подозревал, что он планирует выдоить все деньги из команды, какие только Сьюзен от нее получает. Мне подумалось, что он купил команду «Джойс» только лишь для того, чтобы помешать Алистеру разрабатывать его компьютерную аэродинамическую трубу. Нет, никогда не быть мне дипломатом! Я сказал:

— Дерьмо собачье!

Сэм взглянул через мое плечо и улыбнулся.

Я почувствовал на шее чьи-то мягкие руки и уловил аромат духов, а также услышал чье-то фырканье. Я обернулся и уткнулся в желтое, с глубоким вырезом платье, под которым трепетали, как розовые и белые птички в клетке, маленькие совершенные груди. Так вот откуда исходил аромат духов.

— Меня зовут — сказала она, — Глорианна. Мой номер в отеле — четырнадцатый. Буду одна до десяти. А потом пойду спать.

Я оглядел ее. У нее был лощеный вид, характерный для дорогих французских шлюх.

— Поговори лучше с ним, — ответил я ей, разглядывая эту женщину, которой было под тридцать, и кивнул в сторону Сэма. Глядя на ее гладкое лицо, зачесанные назад волосы, можно было подумать, что она только что вышла из плавательного бассейна. У нее был крупный чувственный рот, который, казалось, смог бы поглотить как минимум половину тебя. Только что она продемонстрировала безукоризненно белые зубы. На ней были небольшие золотые сережки, а макияжа ровно настолько, чтобы выглядеть достаточно богатой. — Он весь в деньгах, — добавил я.

Она выпрямилась и изучающе посмотрела на Сэма.

— А, деньги… — протянула она. — Деньги — это отвратительно. — Она снова наклонилась ко мне так, что я слышал ее запах, чувствовал ее теплое дыхание. И сказала: — Это очень легко, Форрест. Глорианна. Четырнадцатый. Ты меня не забудешь. Я пойду переоденусь. — И она прошла через весь зал ресторана к двери, ведущей внутрь шато.

— Мой Бог! — воскликнул Сэм, наблюдая, как ее желтый силуэт скользит по темной лужайке… — Не поверил бы, если б не видел все это собственными глазами. Значит, все-таки твоя «Формула-1» работает!

— Если она и работает, то это — чудо, — ответил я. — Я никогда не пользовался этими духами. Действует только шумиха вокруг них.

— Так ты, старый пес, принимаешь ее предложение? Пойдешь в ее номер? Найдешь ее лежащей на постели, может, в атласном ночном халате, раскинувшейся, стонущей от страсти? Боже, я бы не против и сам подзаняться этой шлюшкой. — Он наслаждался, только лишь вообразив эту картину.

— Трудно сказать, что у нее на уме, Сэм. Сомневаюсь, чтобы она обалдела от меня, которому что раньше мы никогда не встречались. Может, ей интересно увидеть, как будет реагировать ее муж, обнаружив ее верхом на зарубежном джентльмене. Может, она только что узнала о том, что у нее положительная реакция на СПИД, и хочет поделиться своей проблемой. Может, кто-то нанял ее для Бог знает какого публичного скандала, а может, она просто достаточно глупа и желает оказаться на снимке в каком-нибудь журнале. Хотя это и не очень солидно, но почему бы тебе не вылить на себя бутылку этих духов и не постучаться в ее дверь и тем самым проверить их эффект на себе? Правда, я хотел бы предупредить тебя, Сэм, у меня в последние недели было много сказочных женщин, которые гонялись за мной. И никогда не получалось так, как они рассчитывали.

— Зависит от того, на что рассчитываешь. Если бы я не дал волю своим фантазиям, возможно, я бы до сих пор работал где-нибудь в страховой компании. Ты тут сказал «Дерьмо собачье!».

— Я хотел сказать, что причина, по которой ты купил команду, Сэм, была в том, чтобы не дать Алистеру возможности доказать, что его компьютерная аэродинамическая труба — стоящая вещь, чтобы, не дай Бог, она не начала работать до того, как ты подпишешь свои контракты с правительством.

Сэм отпил вина и посмотрел на меня, смакуя его во рту. Когда он выпил вино, в уголке губ осталось маленькое красное пятнышко. Он стер его.

— Эверс, этот ужин — твоя идея. Я ожидал его с нетерпением. Предполагал, что мы сможем наладить отношения, может быть, даже стать друзьями. Я надеялся, что вечер пройдет приятно. В виде приятного обмена мнениями между двумя мужчинами и в приятном месте. Хотел бы напомнить тебе, что отвечаю за несколько тысяч работников. За их рабочие места и в некоторой степени за их семьи. И я не могу терпеть и не потерплю подобный поклеп. Скажешь это при всех — и я буду обязан защитить их права и подать на тебя в суд, и ты получишь столько, сколько тебе даже и не снилось. Ты точно знаешь, что не хочешь каплю этого божественного напитка? — спросил он, вынимая бутылку из маленькой плетеной корзины и наливая себе еще один бокал.

— Сэм, я б не удивился, если б ты отравил его.

— Эверс, если бы я это мог, я бы определенно так и сделал, — ответил он, непринужденно улыбаясь.

— Только каплю?

— Только каплю, — согласился он, думая, что сам попался на крючок, — только каплю.

Глава 26

Усмешка большого воскресенья. Стенка на стенку. Внутри белого скафандра фирмы «Номекс» с отверстиями для глаз и рта, в напяленном шлеме размером с арбуз и под пластиковым козырьком, я ухмыляюсь, как бродячий пес, оказавшийся в новом доме перед миской, полной супа.

Утром в субботу Рассел проехался вслед за мной по трассе в Магни-Кур, пока я искал, где можно выиграть время. Оно было везде и только ожидало, пока его подберет кто-нибудь с более мощным двигателем. Со слабым движком показать хорошее время было куда труднее. Вот, например, участок Имола. Он хорош тем, что здесь можно набрать время на поворотах и при подъеме по волнообразному серпантину. Там машина идет легко, когда трасса слегка понижается, ведя к Шато-д’О, то есть V-образному повороту. Въезжая в Имола, изо всех сил набираешь обороты на шестой, затем резко переходишь на пятую и газуешь, когда выходишь из поворота, перед тем как отпустить тормоза. Здесь при выезде я обнаружил, что вполне могу выиграть целую десятую долю секунды, если буду газовать резче и увереннее. Машина все еще управляема, хотя перед машины так и заносит к бордюру, и, чтобы избежать этого, выкручиваешь руль до боли в руках, а зад, возможно, начинает заносить в тот момент, когда ты вылетишь на прямую, но все-таки она есть, эта целая десятая доля секунды.

Во время субботних квалификационных заездов, налетая на бордюры, буксуя, удерживая машину на дорожке, влетая в повороты, уклоняясь от машин на тесной трассе, нам удалось занять двенадцатое и четырнадцатое места по итогам. Расселу не удалось чисто пройти ни одного круга, и он проиграл мне три десятых секунды. А я вел так, как никогда. Я вел свою машину быстрее, чем она хотела двигаться, касаясь стенок ограждения и моментами находясь на волоске от того, чтобы самому разбиться в лепешку. Держаться среди трассы не легче, а труднее. Много труднее.

Новые двигатели Ходзуки прибыли в десять часов вечера в субботу. После криков «банзай» мы бросились потрошить внутренности машины Рассела и моей тоже, вытащили два старых мотора, разбирая их по винтику и по болтику, потом механики, в основном с помощью техников из «Ходзуки», установили новые двигатели к двум тридцати ночи. А потом эти проклятые движки не завелись.

Не завелись!

Бартон сказал, что в течение трех часов перепробовали все возможное, но двигатели не работали. Они сдались и были уже почти готовы снять новые и поставить назад старые, как один из техников «Ходзуки» заглянул в пустые коробки из-под двигателей и обнаружил конверт с новым программным обеспечением. И тут ОООНИИИИ ЗААРАБОООООТААЛИИ.

Утреннюю воскресную разминку мы провели осторожно, на полных баках, опасаясь, как бы чего не поломать до начала гонок, и пришли соответственно седьмым и восьмым. Мы оба чувствовали, что могли ехать и быстрее, но решили приберечь двигатели для гонок. До сих пор двигатели «Ходзуки» в этом сезоне время от времени и без видимых на то причин вели себя, как ручные гранаты. Поэтому с новыми беби нам следовало обращаться ласково. Смех да и только. Впервые в гонке за этот сезон. Диапазон мощности сузился до ширины ремешка для часов. От 12 ООО до 14 500 оборотов в минуту мощность есть, ниже этого предела мотор начинает чихать и глохнет. А кроме того, наблюдается вибрация, от которой рябит в глазах.

Гюгельман передо мной выбрасывает облачко масла, которое покрывает пленкой мой козырек. Машина по-прежнему плохо слушается на поворотах, но это ничего. Я усмехаюсь, потому что когда мы пройдем серпантин, который здесь назы вают «крючком», а потом через этот дьявольский «Лицей», выводящий на прямой отрезок трассы, я обойду Гюгельмана, потому что у меня есть мощность. Я нажму на газ и р-р-раз… Вот что могут сотворить лишние семьдесят лошадиных сил! Даже если они не Бог весть какие. Гонщику всегда не хватает мощности, но сейчас это похоже на хорошее начало. БААААН-ЗЗААААЙ ХОДЗУУУУККИИИИИИ!!!

Педаль — до пола, как в старые добрые дни, и машина в самом деле движется. Пристраиваюсь к Гюгельману, весь заляпанный грязью из-под его колес, заезжаю, и справа в воздухе клубятся выхлопные газы, иду вплотную за ним по главной прямой. Трибуна остается слева, ангары — справа, поэтому я не успеваю разглядеть табло со своим временем, это не важно, меняем передачу — третья, четвертая, пятая, под мостом обхожу его, заляпанный, одуревший от его выхлопов, и вырываюсь на чистый воздух, проношусь на шестой передаче и вхожу в длинный левый поворот, все еще давя на газ, вот уже он далеко позади, я уже шестой, впереди вижу «феррари» Жана Алези, и я могу нагнать его. Справа в своих зеркалах вижу Рассела, он позади меня в трех метрах, седьмой. Я сбрасываю до пятой, чтобы войти в длинный поворот направо, идущий слегка на подъем. Выжимаю скорость и держу ее, все еще давлю на газ на шестой, поднимаюсь по пологому холму, а мотор ревет во всю мощь.

Небольшой диапазон переключения мощности вынуждает меня вести машину предельно осторожно, все время следя за оборотами. Приходится манипулировать педалями, сохраняя нужное число оборотов двигателя, но хорошо, что уже не надо дожидаться, когда двигатель наберет обороты. Сложнее придется на серпантине у Аделаиды, что сейчас впереди меня. Приходится сбрасывать скорость со 190 миль в час до каких-то 45 на отрезке в тридцать пять метров, тормозя с таким напряжением, что глаза вылезают из орбит, а голова превращается от перегрузок в свинцовый шар. От них же тело стало тяжелее в пять раз, в то время как я пытаюсь найти нечто среднее между скоростью, торможением и пытаюсь удержать машину на дорожке, потому что передние колеса плохо слушаются руля при 50 милях в час. Вся штука в том, чтобы войти в поворот как можно раньше и не потерять контроль над машиной, пока ты это делаешь на скорости. Надо быть сумасшедшим, чтобы рискнуть на это, а я, наверное, и есть сумасшедший. Я бы похлопал сам себя по спине за эту хитрость, если б Рассел не сидел у меня на хвосте, давая знать всем своим видом, что шел бы еще быстрее, если б я уступил ему путь.

А я не уступаю. Алези рано тормозит перед серпантином Аделаиды, и я на момент настигаю его, летя с быстротою пули, машина его казалась красной точкой, когда я начинал поворот, а теперь растет и приближается, а на моем индикаторе — 14 200 оборотов в минуту. Сейчас уже не до двигателя, черт с ним! Он у меня отличный, мощный, а я настигаю соперника! Точнее, мы настигаем его. Алези исчезает за гребнем, а я ищу свою точку торможения — шест с широкой желтой полоской за ограждением — и начинаю отпускать тормоза левой ногой, не отрывая от пола, а затем отпускаю газ, поворачиваю, давая машине возможность вынести меня по инерции, и вдруг среди шелеста шин, воя ветра и скрежета коробки передач слышится хруст, меня кренит влево, зад машины заносит, и я обнаруживаю, что красный нос машины Рассела нацелен в борт моей машины, а его левое переднее крыло скользит в сантиметрах над моей головой, возникнув в темном небе, как коса.

Его передние колеса заклинило, они повернуты вправо и скользят совсем не вращаясь, а там, где они прошли рядом, по покрытию дорожки поднимается дым. Нос машины Рассела словно судно, входящее в док, врезается в мой борт и крушит его. А я просто двигаюсь по инерции, мою машину швыряет поперек дороги, и пропахиваю грязь и полоску зелени и заезжаю на гравий — крупный, как грецкий орех, — насыпанный с наружной стороны поворота, когда мои ноги отрываются от тормоза и нажимают на газ, стремясь не терять скорость, не очутиться на камнях, а мои задние колеса с хрустом прокатываются по смятому коническому носу, посылая шлейф грязи и камней. Для него все кончено, ну и черт с ним, с Расселом, а я выкарабкиваюсь обратно на трассу, прокручиваю колеса, чтобы освободить их от грязи и камней, прилипших к горячей и липкой поверхности шин, и почти врезаюсь в Гюгельмана, который только что проскользнул мимо нас.

Ладно, не важно, я еще раз догоню его, если еще не пропорол шин, но они ведут себя прекрасно, вибрации нет, а я вновь на трассе, снова — в гонке, ногу — вниз, я потерял в худшем случае полторы секунды, не знаю, может, еще что-то сломано, не исключено, что обломки той машины и грязь попали в радиаторы, но круг я промчусь, если все будет в норме, под мостом перехожу на третью, и тут мой двигатель глохнет. Нуль. Абсолютно ничего. Как мертвый. Проклятый Рассел! Проклятье мне за то, что дал ему врезаться в себя.

Я молча выруливаю с трассы на малых на несколько метров вперед, пытаясь вновь завести мотор, но он совершенно никак не реагирует. Лишь та изумительная тишина, которая режет ухо после недавнего грохота. Я выключаю машину и ложусь на траву справа от нее и от трассы, и тут же начинается дождь.

Глава 27

— Как же ты мог, Форрест?

Это из серии таких вопросов, которые заставляют тебя отводить глаза и смотреть в окно. Во Франции шел дождь, так что, естественно, дождь шел и на холмах Кембриджшира. Доказывая тем самым Закон Эверса об английской погоде: «Если где-то на планете идет дождь, значит, дождь также идет и в Англии». С другой стороны, в десять часов вечера небо было все еще светло-серым. Никаких поблажек в этом дурацком климате.

«Желтые куртки» считают, что в системе есть какие-то неполадки, ответил я. «Желтыми куртками» для краткости называли специалистов «Ходзуки», которые носили ярко-желтые спортивные куртки, на них японскими иероглифами на нагрудных карманах были вышиты имена специалистов. Какими бы ни были эти имена, их все равно выговорить было невозможно. «Хириоси», «Нобюхико» и т. д. Сьюзен предположила, что они меняют куртки, чтобы запутать нас. А по моей теории, они, наоборот, хранили куртки и каждую неделю меняли техников. Я поставил чашку и прислонился к стойке. Разговор займет какое-то время. Когда мою машину закатили в гараж, она вновь завелась, а потом заглохла. Снова завести ее не сумели, так что с нее сняли всю телеметрию и хотят прокрутить всю гонку в Нагое. Завтра через модем «желтые куртки» проверят всю программу.

— Это все чушь, Форрест! Меня не интересуют неполадки и пакеты. Слушай меня внимательно! Как ты мог врезаться в Рассела?

— Я тоже страшно рад поговорить с тобой, Сьюзен! — сказал я, отмахиваясь от Мерри. Она угрожала мне новой чашкой чая. — Рассел шел слишком близко от меня. Он ловил момент, чтобы выскочить мне на прямую. Чуть передержал и пропустил меня внутрь, когда я входил в серпантин. А когда он ударил по тормозам, было уже поздно, и колеса заклинило. Он не мог свернуть, не мог затормозить и потому врезался в меня.

— Ерунда! Я все видела по ТВ, так что не сваливай на Рассела. Эпизод повторили пять раз. Джеймс Хант был вне себя от бешенства. Он заявил, что ты нарочно повернул раньше времени, чтобы вышибить Рассела из гонки. Ты мне уничтожил команду только ради того, чтобы не дать Расселу обойти тебя!

— О Боже мой, если мастер Джеймс так утверждает по телевизору, значит, все так и было. Спроси Рассела, если у тебя есть сомнения. И почему это ты все валишь на меня? Мне казалось, ты хотела дружбы со мной.

— Вообще-то да, если это все не проделка. Я, дура старая, захотела подружиться с типом, у которого единственные претензии на знаменитость — проталкивать «сексуальный аттрактант» «Формула-1»! Вылей-ка на себя побольше этого волшебного зелья и увидишь, как леди начнут раздвигать ножки. Я вполне серьезно, Форрест! Не кажется ли тебе, все это слишком примитивно! Не говоря о твоей сексуальной озабоченности и смешном виде. Вы, мужчины, — как дети. Все сделаете, если светит возможность потрахаться.

— Сьюзен, ты не в форме.

— Что?

— Ты выпила. У тебя речь нетрезвой леди.

— Я не пьяна. Я сейчас только вы-пи-ва-ю. А это — большая разница.

— Послушай, если бы я не взял денег у «Шанталь», я не мог бы водить машину. — Я хотел было добавить, что и ей эти деньги пригодились, но у нее мысли пошли в другом направлении.

— Если бы не ты, возможно, было бы не так плохо. По крайней мере, мне не пришлось бы видеть, как ты увиваешься лебедем вокруг любовницы Сэма.

— Не знал, что у Сэма есть любовница. Кто это такая?

— Да Вирджиния, дурачок! Вирджиния встречалась с ним в парижском аэропорту. Было очень трогательно. Два любовника слетелись с разных концов света, чтобы встретиться в Париже. Сэм — «закаленный в боях финансист». А Вирджиния — «стареющая, но все еще активная суперзвезда». Финансы и легенда вновь соединяются. Я читала это в «Дейли миррор». Могу достать, если хочешь.

— Это не важно, — сказал я, — мы с ней хорошие друзья. — Слабая шутка с целью спрятать нож, засаженный меж ребер. Воспринимай это легче, улыбайся и продолжай корчить из себя дурака. Всем все равно, всем все безразлично. Я не любил Вирджинию. Да ее и нельзя было любить. Но у нее было самообладание, думал я, да и какое-то время мы были любовниками. Чувствовали себя неплохо в объятиях друг друга. Вернее, друг на друге. Не ожидал, что Сьюзен читает «Дейли миррор».

— Форрест, извини меня, — услышал я. — Я не хотела быть такой грубой. Я просто немножко ревную, если хочешь знать правду.

— Ревнуешь к кому? — громко удивился я.

— К Вирджинии, естественно, Форрест, конечно же я хочу, чтоб мы были друзьями. Я просто не хочу, чтоб ты угробил мою команду.

Я сделал то, что издавна делали все мужчины, когда им предлагали мир. Я отказал.

— Это не твоя команда, Сьюзен. Ты ее продала.

— Не продала, а про-да-ю. Я подписала всего лишь предварительный протокол. Завтра утром я должна подписать контракт. Из Лондона приезжают адвокаты.

— Скажи им, пусть остаются в Лондоне. Не подписывай его!

— Разумеется, я его подпишу. Я буду дурочкой, если не сделаю этого. И кроме того, я обещала.

— Ты все так же хочешь сидеть дома и присматривать за Джошем и Сью Второй?

— Ну конечно же. Не считая того, что Джош весь день в школе, а Сью капризничает, если я околачиваюсь возле нее. И после обеда она уходит в детский сад. Так что пока вы все были во Франции, я сидела одна в пустом доме и глазела в окно. Представь себе такую домашнюю картину. Сьюзен Джойс, «Супермамочка», на руках полно детишек, и чайник кипит на плите. Но если хочешь знать правду, это длилось даже меньше недели, и с меня уже достаточно. Я скучаю по тебе. Я даже скучаю по Лорелю и Харди. Мне не хватает работы по горло.

— Можешь ты проболтаться еще неделю до подписания?

— А какой смысл, Форрест? Мы еще больше отстанем в нашей технологии, мы теряем деньги, половина наших спонсоров грозится порвать с нами. Я боюсь, что, если перегну палку, Сэм откажется от всей сделки.

— Ты просила меня разобраться с этим контрактом, если мне он не покажется выгодным?

— Я помню это.

— Я прошу у тебя еще одну неделю.

— Я должна его подписать. Все уже согласовано.

— Ты ничего не должна подписывать. Нотон не вложил никаких денег, так? — Наступила пауза. — Его сделка построена на том, что он не вкладывает никаких денег, потому что у него их нет. Ты же слышала Каслмена. Через неделю Нотон будет плавать брюхом вверх. Ты же потеряешь свою команду ни за что, Сьюзен, ты ему ничего не должна. Придумай какое-нибудь оправдание. Скажи, что тебе нужна еще неделя, чтобы изучить «Эмрон», спланировать его доходы. А это совсем неплохая идея. Скажи, твоя кошка заболела. Скажи, что угодно, это не имеет значения. Если ничего еще не произойдет, я думаю, через неделю ему будет так необходимо наложить лапы на твою наличку, что он удвоит цену. Там не так много наличных — одну неделю! Ты же говорила, что хочешь моей дружбы, Сьюзен, и я ради этого и действую.

— Я, наверное, сумасшедшая, но ладно. Занимайся этим еще неделю, ради меня. Если обещаешь больше не наезжать на Рассела. Передай Мерри, что я ее люблю, если она сможет это перенести, бедняжка. Ну и часть моих пожеланий можешь отнести и на свой счет.

— Как там старая перечница? — спросила Мерри.

— Она просила передать тебе свою любовь.

— Пошла она…

— Для автогонщика, — заметила Мерри, помещая в посудомойку последнюю тарелку, — ты приготовил отличного цыпленка. Какую-нибудь женщину ты в свое время осчастливишь.

— Так мне постоянно говорят. Ненавижу, когда женщина ест из консервной банки.

— А это и не так уж плохо. И это не из банки. У меня холодильник полон всякой всячины, я даже не видела, что там. Принесли соседи, из церкви, от женского комитета. А местная ячейка консервативной партии прислала пирог с уткой. — Она скатилась по пандусу, который Алистер построил для нее, вдоль стоек к середине старой кухни, шины ее коляски поскрипывали на полированном полу, а моторчик шумел не громче, чем его коллега из холодильника. — Если мы не сможем это сделать по моему плану, — сказала она, — тогда как же мы его убьем?

— Это не шутка, Мерри. Я хочу вывести его на чистую воду.

— Все, что я должна сделать, это въехать в его кабинет, оставить пакет, ба-бах — и взорвать его на кусочки! Все очень просто. — Она слегка улыбнулась, вскинув руки вверх, изображая взрыв.

— Тебя не пропустят к нему в кабинет…

— Если у тебя инвалидная коляска, то чувствуешь себя уродом, но меня пропустят. Он встретится со мной. Ты еще говорил, что он хочет купить вашу компанию. Как же он не увидит меня?

— Он вернет тебе пакет.

— А я заверну его, как подарок. Скажу ему, что это торт, ну, мол, что-то я испекла сама.

— Тебя повесят.

— Я уже мертва. И мы уже обо всем этом говорили. Что же ты тогда предлагаешь? Ничего?

— Прими свой литий, и я расскажу тебе.

— Мне уже не нужны таблетки. Давай пойдем в гостиную и разожжем камин. А потом расскажешь о своем поразительном плане.

Мы пошли по проходу из кухни мимо ряда крюков, на которых висели выцветшие зеленые джинсы Алистера, частично прикрывая его же зеленые резиновые высокие сапоги. Рядом с ними висел его серый свитер, поверх которого была бесформенная шляпа для защиты от дождя. В углу стоял зонтик, а старая кожаная куртка, которую я видел на нем, висела на последнем крючке. В гостиной на буфете стояла фотография Мерри и Алистера, еще студентов, до аварии, они обняли друг друга, Мерри смотрит прямо перед собой, Алистер счастливо улыбается, глядя на свой трофей — самую симпатичную и самую талантливую девушку в Бристоле. Кожаный диван, пододвинутый к массивному, в человеческий рост камину, также напоминал о нем. Недочитанные журналы в беспорядке валялись на полу. Тут же была груда сухих дубовых поленьев, которые он напилил, расколол и сложил у очага. В корзине лежали старые газеты, растопка и коробка длинных спичек.

— Проходи, — пригласила Мерри, — Алистер не укусит тебя. Давай, накладывай дрова, пусть гудит.

Комкая газету, ломая лучину и складывая ее крестом, я время от времени оглядывался на Мерри. На ней был старый, цвета зеленых морских водорослей свитер Алистера, уже поношенный, из тех, что мужчины из Оксфорда обожают носить дома. Под глазами у нее были темные круги. Она похудела, а волосы чуть ли не прилипали к голове. Но глаза блестели. И потому, что она была стройной И маленькой, она была похожа на капризного ребенка, который играет инвалидной коляской. Как будто вот-вот она встанет и уйдет, когда эта игра ей надоест.

Я поджег уголок старой «Гардиан», и пламя разгорелось вначале медленно, потом загорелась растопка, и огонь ожил. Смотришь на языки пламени и будто видишь свои самые прекрасные сказки. Еще до того, как они стали сказками, были огни, в которых таились сказки, ожидая своего момента, чтобы выскочить на свободу. Присмотрись к любому огню, и ты увидишь пещеру, где разгорается огонь от пламени дьявольской мысли. Понаблюдай, как это пламя растет, испускает голубые протуберанцы и пульсирует само собой, пока не заглохнет.

— Если сможешь на момент оторваться от созерцания своей работы, Форрест, то знай, у Алистера есть отличный старый бренди в шкафу слева. Не тот, что сразу перед тобой, а сбоку.

Я поднялся.

— Нет, спасибо, Мерри, — отозвался я. — Я не пью.

— Знаю. Но я пью.

— Я думал, тебе не полагается.

— Если верить врачам, глубокое дыхание может убить меня. Ну, а я — доктор аэронавтики. И как доктор воздушных наук я заявляю, что имею право сделать вдох и выпить, когда пожелаю. Капли тут же на второй полке.

Я налил в бокал из бутылки, и Мерри поболтала бренди, понюхала его, любуясь, как пламя отражается в стекле. Она взглянула на меня, как будто задала вопрос и ждала ответа.

— Что сказали в полиции по поводу черного ящика машины Алистера? — спросил я.

Она продолжала изучать меня.

— Я тебя спрашиваю про систему электронного управления. Про микрочип, который ты собиралась попросить их проверить.

— А, да. То есть нет. Я не спрашивала. После похорон я два дня ничего не делала. Я просто была не в состоянии. Это одна из десяти тысяч вещей, которые я не сделала. Уже поздно? В смысле, стоит ли еще?

— Я думал, может, эксперт по компьютерам сможет ответить, был ли изменен этот чип или заменен. Или, если они обнаружат какое-нибудь приемное устройство, которое способно повлиять на систему электронного управления, заставить дроссель находиться в открытом положении. Что-нибудь наподобие этого. Что бы позволило выявить умельца.

— Вот мы и увидим этого умельца…

— Да, этого. Помнишь, когда Дороти отдернула штору и мудрец оказался маленьким лысым человеком, дергающим за рычаги, от которых раздается рев и гром?

— Натурально.

— Отдерни штору, там стоит Нотон, — дергающий рычаги и нажимающий кнопки.

— Ты уверен?

— Нет никаких сомнений. Нотон убил Алистера и Фила, а теперь пытается убить меня. Он думает, что я знаю, как он это сделал.

— А ты знаешь?

— Помнишь то утро, когда мы со Сьюзен приехали к тебе после госпиталя? То, что я услышал в наушниках, должно быть, было то же самое, что слышал и Фил, — атакующая собака, и она звучала очень натурально, так что заставила меня отпрыгнуть. Оба раза это были наушники Алистера. Как раз те, которыми должен был пользоваться он. А когда эта штука дважды не сработала, они настроили компьютер на машине Алистера так, чтобы вывести из строя акселератор, выключить освещение и закоротить зажигание.

— И ты считаешь, что все это устроил Нотон?

— Нотону ничего не надо делать самому, надо только махнуть рукой. Одна из его компаний — охранное агентство, и два его агента работают на нашу команду. Я думаю, Нотон приказал им сделать это. Не думаю, что он сказал им, как сделать. Они по радио создали помехи в электронике моей машины в Сильверстоуне. Но я не знаю как. Создается впечатление, что это — сложная профессиональная операция.

— Так вот почему, ты считаешь, твоя машина глохла в Сильверстоуне? — Мерри покрутила свой бокал с бренди и сделала большой глоток. Ее лицо уже утратило бледный оттенок, исчезли пятна под глазами. В свете огня она порозовела. Смесь красного и золота. — А откуда они вели передачу?

— Понятия не имею. Откуда-нибудь.

— Электроника находится несколько за пределами моей области, но я считаю, что для того, чтобы внести помехи в электронную систему управления от постороннего источника, необходимо иметь большую мощность излучателя. С расстояния изменить программу нельзя, можно только испортить ее вмешательством мощного электрического поля. Или, может, им удалось подсунуть особый приемник. В любом случае нужна направленная антенна. Ты видел что-нибудь похожее на антенну?

И тут я вспомнил Коупе и отключившийся двигатель, и ко мне вернулась эта картина. В конце трибуны стоит автобус телевещания, прямо перед въездом в Коупе, где отказал мой мотор. Это было на тренировке. И я еще подумал, с чего это средства массовой информации стали показывать проверку шин. Обычно это событие занимало пару абзацев в автомобильных журналах и этого вполне хватало.

— Неплохо иметь антенну и для видеомагнитофона, — добавила она, — чтобы увидеть твоих собак-фантомов. Что ты собираешься делать?

— Я считаю, что Нотон — убийца. Похоже, это доставляет ему наслаждение. Я дал ему основание для того, чтобы убить меня.

— Красиво звучит. Хочешь подождать и посмотреть, убьет ли он тебя? А если убьет, тогда ты будешь точно знать, что он тот убийца?

— Тогда я буду знать. Надеюсь вовремя отскочить в сторону.

— Предположим, он не станет за тобой охотиться, а? Может, он преследовал только Алистера? И теперь наша бедненькая аэродинамическая машина уже не представляет для него угрозы. Может, он не захочет рисковать?

— Я хочу заманить его в ловушку. Ты знаешь Тома Рейфилда?

Она задумалась.

— Это комедиант. Занимается пародиями. Например, на королеву, Джоша Мэйджера, Джонатана Росса. Я видела его по телевизору, но никогда не встречала. Я вообще никого не встречала.

— Он здорово копирует Мюррея Уолкера, — напомнил я.

— К чему все это, Форрест?

— Хочу все устроить так, чтобы Нотон видел по телевизору другую гонку, ту, которую организую только для него и его сенаторов. Если Мюррей и Джеймс Хант, или те, кого он будет считать Мюрреем и Джеймсом, скажут, что новая аэродинамика моей машины получена на модели аэродинамической трубы, созданной с применением виртуальной памяти компьютера, он будет в панике. И постарается остановить мою машину, заставить ее разбиться или что-нибудь подобное. Возможно, он попытается связаться с Лорелем и Харди и возложить эту задачу на них. Я хочу, чтобы он подумал, что мы изменили обтекаемость машины с помощью твоей компьютерной аэродинамической трубы и что мы выигрываем эту гонку.

— Насчет выигрыша — тут смахивает на мошенничество, — заметила она, заметно радуясь всему этому.

— Если я начну гонку только с третью топлива в баке, у меня будет огромное преимущество в весе.

— Пока не кончится бензин.

— Естественно, мы же говорим о первых нескольких кругах. Сможешь ты сделать какое-нибудь заметное, крупное изменение в конфигурации машины, чтобы оно не слишком противоречило аэродинамике?

— Не думаю, что мы смогли бы заметно изменить крылья или поддон с диффузором, если и захотим, а это — девяносто процентов аэродинамики.

— Ну что-нибудь такое очевидное, бросающееся в глаза, например нос.

— Не совсем понимаю, чего ты хочешь. Прилепить бугорок на машине и назвать это аэродинамикой? Можно изменить корпус, это было бы наглядно и не дало бы большого эффекта.

— Можем мы посмотреть на эту штуку завтра?

— Наверное, да. Я дико устала. — Она выглядела полностью измотанной, бокал с бренди накренился в ее руке. — Бомба мне все-таки представляется лучшей идеей. Ты не знаешь, какими программами пользуются Лорель и Харди? Они присоединились к нашей системе «Сайрус», но у них могла быть и своя собственная.

— Я выясню.

— Не смотри на меня такими глазами, это не так сложно. Я все время была в курсе работ Алистера. Я дам тебе дискету. Все, что тебе надо будет сделать, это вставить ее к ним в компьютер. Она установит, что это за машина, какая у нее операционная система и какое у них программное обеспечение. Если я смогу войти в пакет Лореля и Харди, то смогу установить, как они это устроили. Я могла бы выяснить все. Как, сможешь? Если да, я подготовлю другую дискету, а ты сможешь изменить их программу, нажав на пару клавишей.

— Посмотрю, что смогу, — ответил я. — А похоже, тебе пора в кровать.

— Ты не возражаешь? — спросила она, толкнув вперед рычаг коляски, и выехала из комнаты в зал. Остановилась у дверей своей спальни. — Все в порядке, — сказала она, — мне надо раздеться и все прочее. Еще несколько дней, и я буду в норме. Все требует тренировок, и не надо задумываться, как глупо выглядишь.

Я наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Твоя комната рядом, — сказала она, слегка ткнувшись мне в щеку. — Простыни на постели. Надеюсь, не обидишься, что придется расстелить самому. Туалет на первом этаже. — Она въехала в спальню, а я пошел в соседнюю комнату — тихий уголок, предназначенный для гостей, со старой кроватью с фермы и умывальником с тиснеными цветочками на овальной раме. Разобрал постель и уснул.

Глава 28

— Форрест! — с громким криком во всю прыть ко мне мчался по гравию Джош, чуть не полетев вверх тормашками, но удержавшись в последнюю минуту. — Привет! — крикнул он. И тут же стал серьезным. — Это бездельник Рассел сбил тебя?

— Да, бездельник, — согласился я, удивляясь, как рад видеть мальчишку. — Если б я смотрел в зеркала, может, этого бы и не случилось.

— Так и мама говорит, — сказал он, глядя под ноги и шагая со мной рядом. — Но он был уже неуправляем. Непонятно, как он хотел сделать там поворот. И потому он врезался в тебя.

— То же самое и я утверждаю, — ответил я, прислушиваясь к топоту маленьких ножек за моей спиной. Я успел повернуться в самый последний момент и подхватить Сью Вторую, летевшую ко мне с распростертыми руками. Она уткнулась мне в шею, прижав свое маленькое личико, и я обнял ее. — Как это вы, друзья, оказались дома после обеда? — спросил я.

— У нас ветрянка, — радостно сообщила мне на ухо Сью Вторая.

— Вот как! — воскликнул я. — Да ты вся в красных пятнах!

— И у меня есть несколько штук! — с гордостью сказал Джош. И точно. — Мамочка говорит, что если они есть у мужчины, то когда он совсем вырастет, его яички будут в пятнах, как футбольные мячи.

— Мне кажется, это свинка, но лучше я не буду смотреть. А где же ваша мамочка?

— Разговаривает по телефону. Она сидит на телефоне целый день. Ей надоедают адвокаты. А я должен был приготовить сандвичи к обеду, — сообщил Джош с видом взрослого человека, в глазах которого читаешь, какая же это подлая штука — жизнь.

— Как от-вра-ти-тель-но! — заявила Сью Вторая, повиснув у меня на шее.

— Веди меня к ней, — попросил я.

Сьюзен действительно разговаривала по телефону в своем кабинете. «Я очень благодарна, да, понимаю. Да. Может быть, и так…» Сьюзен взглянула на нашу троицу С виноватой улыбкой и выгнула бровь. На ней были теннисные туфли, пара старых джинсов и растянутая и выцветшая тенниска команды «Джойс», но выглядела она потрясающе. Высокий чистый лоб, мягкие каштановые волосы. Мне показалось, эти карие глаза были рады видеть меня. А может, мне только привиделось?

Я взял трубку у нее из рук, приложил к одному уху, возле другого была Сью Вторая. Сухой женский голос вещал: «…рассмотреть наши варианты, потому что мистер Нотон считает, что крайне важно решить этот вопрос как можно быстрее, миссис Джойс, и я боюсь, существенный…»

— С вами говорит Элмор Гинесс, — произнес я низким, медленным и внушительным голосом, с паузами. — Я финансовый советник миссис Джойс. Позвоните через неделю. Всего доброго!

— Форрест! — воскликнула Сьюзен, и пугаясь и смеясь одновременно, когда я положил трубку. — Я должна им перезвонить. Ты испортишь всю сделку!

— Я надеюсь, что так и будет. У тебя есть что-нибудь поесть?

На кухне был такой ералаш, будто девятилетний парень готовил сандвичи со всем, что было в доме: с горчицей, майонезом, бананом, виноградным желе, салатом, ветчиной, сыром и томатом.

— Хочешь, я тебе тоже приготовлю? — спросил он меня.

— Сделай для нас, обоих, Джош, только убери банан, желе и ветчину, а я расскажу твоей мамочке про новую машину.

— Мне сделай с ветчиной и сыром, Джош. Какая новая машина? Постой, мне без банана, Джош! И Форресту.

В комнате зазвонил телефон. Мы не трогали его, пока автоответчик не принял звонок.

— Это утро я провел вместе с Мерри у монитора комплекса САПР.

— Как она себя чувствует?

— Выглядит усталой, но, кажется, уже лучше, более раскованна. Да ты-то уж наверно знаешь, как она может себя чувствовать!

— А я не хочу думать об этом. Я думала, что уже почти успокоилась после смерти Фила, как тут случился этот ужас. Вспомнила, с каким лицом Фил смотрел на меня, когда я одевалась тогда утром. Ладно, так до чего вы с ней додумались?

— Она создавала различные конфигурации и прогоняла их через компьютерную аэродинамическую трубу. Мы придумали новый, чуть приподнятый нос, — объяснил я, рисуя рукой в воздухе воображаемый нос, — на нем перед водителем будет небольшой изгиб. А создает он эффект небольшого дополнительного крыла. А вакуум позади него позволяет получить шестьдесят пять процентов дополнительной тяги. Если расчеты Мерри верны, новый нос к тому же будет замедлять встречный поток воздуха в шлеме автогонщика, так что мы уже не будем стукаться головами о заднюю стенку на нормальных скоростях. Трейлеры еще не вернулись?

— Сегодня утром Раймонд звонил мне из какого-то кафе. Они все еще во Франции, крепко застряли где-то в окрестностях Фонтенбло. Забастовка водителей идет на убыль, так что он думает, что будет здесь до полуночи. Джош, перестань морочить голову со своим бананом! Нам совсем не нужен банан. О чем ты говорил, Форрест? Вы меняете конфигурацию, не так ли? На что же они будут похожи?

— Они будут немного похожи на курлыкающих журавлей, — ответил я. По крайней мере, это хоть была правда.

Глава 29

— У Кларенс — простуда. Где ты был?

— Ел сандвич с ветчиной и бананом. Что это за Кларенс?

— Твоя лучшая чертежница, Форрест, Кларенс Хармон, остались только Билл Генри и Кэти Байбер. Ты что, не знаешь своих людей? Да, Алистер так и говорил, что ты никогда выше первого этажа не поднимался.

— Я только что ходил туда, смотрел, как продвигаются дела.

— Билл сейчас застрял с настройкой нового диффузора.

— Я считал, что это уже позади.

— Так оно было вначале. Но после того как ты ушел, я слонялась по комнате и стала просматривать файлы САПР, созданные Алистером, и обнаружила чертеж, который он сделал, — как раз то, что нам надо, и он практически завершен. Я думаю, при соответствующей термической обработке мы сможем сделать новый из твоего старого. Если ты понимаешь, о чем я говорю.

— Тот самый — с гибкими стенками в глушителе, чтобы придать мне больше прижимной силы при малой скорости?

— Вот именно! И это неплохая новость. Все, что от тебя требуется, — взять старый, изменить пару размеров в выходной части и нагреть его. Это я так считаю. А плохая новость — это то, что у тебя будет только один новый капот и один диффузор, потому что Билли будет занят прогонкой диффузора, а капотом будет заниматься только Кэти.

— Так что все будет в одном экземпляре. Прекрасно!

— Почему?

— Причина, по которой Нотон был так счастлив, что привез новые двигатели, заключалась в том, что это решало его проблемы. Если эти машины окажутся быстрее, он всегда сможет заявить: «Ага, дополнительная мощность сыграла свою роль!»

— Так он утверждает?

— Именно так, лапушка!

— Да брось, ты смеешься над ним, Форрест! Ты ведешь себя, как распорядитель церемонии. Я все еще не вижу, что ты пытаешься доказать.

— Если моя машина будет отличаться по виду от машины Рассела и будет быстр ее при одинаковых двигателях, тогда очевиден вывод, что влияет аэродинамика.

— Но это будет не намного быстрее. То есть новый диффузор даст тебе полсекунды на круг. В лучшем случае, может, три четверти секунды. Если это такой быстрый автодром, как Сильверстоун. А изгиб на носу может съесть половину твоего выигрыша. Всякий, кто хоть чуть разбирается в аэродинамике, догадается, что это подделка.

— Мерри, есть одно великое правило гонок — так же, как и великое правило Голливуда. «Никто ничего не знает». Ты отлично понимаешь, что это дает дополнительную тягу, потому что прогнала модель через свой «КАДТ». Но люди воспринимают технологию самым странным образом. Многие, например, думают, что двойной пол «феррари» дает ей преимущество.

— Так это в «феррари»!

— Не важно. Мне надо одурачить единственного человека — Нотона.

— Хорошо, но даже если он купится, трюк с капотом можно будет сыграть только один раз. Его приготовят за ночь. Но понадобится почти целая неделя, чтобы подогнать его к машине. А если ты налетишь на кого-нибудь на тренировке или кто-то въедет в тебя в гараже, тебе придется вернуться к старому корпусу.

— Буду беречь нос машины, как собственный. Тебе уже лучше?

— Да. Намного. Спасибо, что остался у меня на ночь. И за то, что положил меня в постель. Я очень тебе благодарна. — Ее голос звучал спокойней и уверенней. Не понял, что она имела в виду, потому что я не укладывал ее в постель той ночью, но голос ее звучал намного лучше, и я не стал раскачивать лодку. Просто сказал:

— Можешь и впредь на меня рассчитывать.

— Увидимся на трассе.

— Ты приедешь в Сильверстоун?

— Я ни за что не пропущу эти гонки.

— Тогда до встречи!

Глава 30

— Как дела, радость моя?

— Да просто стою и смотрю через плечо Кэти на новую форму, которую мы прогоняем через компьютерную аэродинамическую трубу. Пока накануне Сильверстоуна выглядит многообещающе. Ты отлично сделала, что отыскала меня!

Передо мной Кэти на экране монитора вращала длинный острый изогнутый капот, делая при этом кислую мину, чтобы показать свое отношение к этим фальшивым нововведениям Мерри в аэродинамику.

— Да-а, — прозвучало в трубке, — я могла бы стать великим охотником, пуская стрелы во все стороны — вжик! — и нате вам тираннозавра! Я скучаю по тебе.

— Слушай, не Нотон ли там, случайно, сопит у тебя за спиной?

— Это сопит твоя паранойя из твоих же ноздрей. Да что это с тобой, Форрест? Он — мой друг. Пригласил меня на ужин. И он беспокоится о тебе.

— А что он делает в Голливуде?

— Я звоню из Бель-Эр, а это далеко оиГолливуда, в чем бы мог убедиться, приехав сюда. Ты бы еще узнал, что его здесь нет и он со мной не очень-то делится. Мне кажется, что было бы здорово, если б ты прилетел сюда.

— Что, Голливуд изнывает без такого актера?

— Там не так много стоящих мужчин-артистов. Ну, Дуглас, Джер, Уиллис, Гибсон, Крус, кто еще? Хофману уже за пятьдесят, и он, в любом случае, карлик. Полу Ньюмену — шестьдесят восемь. Так что звезд не очень много. Голливуду не хватает сексуально привлекательного мужчины, а ты мог бы быть им. Ты несешь ощущение реальности, как, например молодой Рэндолф Скотт.

— Какой такой Рэндолф Скотт?

— Ты что, никогда не смотрел старых вестернов? Скотт был похож на Роберта Стэка, знаешь, того, который, когда вглядывался в горизонт, очень хорошо смотрелся.

— Кто такой Роберт Стэк?

— Ладно, не утруждай себя! В любом варианте поверь мне, ты несешь ощущение реальности, а это здесь — редкость. Ты в самом деле мог бы стать величиной.

— Сколько больших звезд ты можешь назвать и сказать, что они счастливы?

— Ай, Форрест! Нельзя быть великим и счастливым, так что не пой мне эту песенку про счастье среднего обывателя.

— Звучит неотразимо, Вирджи! Кстати, британские газеты переполнены репортажами о твоей встрече с Нотоном в аэропорту.

— Это здорово! Это все идея Келли, потому что это она установила, что наши рейсы пересекаются. Она связалась с его людьми из «СО», и они все устроили. Съемка длилась десять минут. А в скольких газетах?

— Не знаю, я только слышал об этом.

— Я выясню. Прилечу в Лондон через пару, а может, три-четыре дня. Я серьезно очень хочу тебя видеть. Келли организует съемку после гонок. Ты будешь весь потный и в масле после гонки, а я — девственно белая, и на мне — твои грязные руки. Это будет отлично смотреться. Знаешь, когда мы закончим эту съемку, я жду от нее чего-то особенного. Я хочу сказать, что я на самом деле люблю тебя, понимаешь?

— Передай Нотону, что мы добились настоящего прорыва. В Сильверстоуне будем на первых местах.

— Ладно, передам. У тебя есть что-нибудь еще для меня?

— Я тебя люблю, Джейнис. Очень. А когда услышал, что в Париже в аэропорту ты встречалась с Нотоном, меня как будто кто-то ударил ножом в спину.

— Ай, это же была съемка! Через пятнадцать минут я оттуда уехала.

— Знаю. Но меня беспокоит, что ты никогда не говорила мне об этом.

— Форрест! Если б я тебе говорила обо всем, что делаю, ты бы умер со скуки.

— Возможно, но это дает мне право думать, что я тебя люблю, но не представляю нас с тобой как семейную пару.

— Что, жить в маленьком белом домике с детишками и какашками? Держаться за руки, сидя в кинозале? У нас бы здорово получилось.

— Ты — большой игрок, Джейнис. И следующий ход — за тобой. Но все это мне кажется нереальным, похожим на игру.

— Ну. и играй тогда сам с собой, если ты так чувствуешь. Ты действительно хрен, Форрест! Позвоню, когда вернусь. Если захочу.

Положив трубку, я заметил, что на меня смотрит Кэти, сидевшая у своего экрана, подперев подбородок четырьмя пальцами, а на каждом — по кольцу. Брови были вздернуты, под глазами — темные круги.

— Кто это был? — спросила она.

— Тот же самый вопрос задавал мне Алистер.

— Правда? И что вы ему сказали?

— Сказал, что понятия не имею.

— Наверное, до вас доходит как до верблюда.

Позже в этот же день я позвонил Тому Рейфилду.

— О, Форрест! — воскликнул он. — Что за приятный сюрприз! — Голос автора нескольких абсолютно схожих с оригиналами имитаций звучал легко и непринужденно, как у диктора сегодняшней Би-би-си, который изъясняется на языке центральной культурной Британии с некоторой примесью восточнолондонского диалекта, для шика. Ни за что не подумаешь, что он родился в старой деревушке — Джеймс-Мезон в Йоркшире. — Подожди, я скажу Гарри, что ты звонишь. Он — твой старый болельщик.

— Ладно, и скажи ему, что я — его фанат. — Я и в самом деле любил его. В семь лет он лучше всех подражал голосу Джона Мейджера. У него хорошо получалась и Мэгги Тэтчер, но для дилетанта его Мейджер был великолепен. — Ты занят? — спросил я.

— Ничего особенного.

— Я хотел тебя спросить, можешь ли ты для меня подделать голос Мюррея Уолкера?

— Нет проблем, а зачем?

— Хочу подшутить над старым другом.

— Можно, если это будет безвредная шутка.

— Я хочу предотвратить одну неприятность. Можно это сделать для записи?

— Не для эфира?

— Строго лично.

— В чем вопрос! Когда тебе это надо?

— Было бы неплохо к четвергу.

— Дай-ка я посмотрю… У тебя аппаратура настроена?

— Как насчет оплаты?

— Рад, что сам поинтересовался. Семьдесят пять в час пойдет?

— Прекрасно.

— У тебя есть инженер или ты хочешь, чтоб занялся я сам?

— Если можешь, я хотел бы, чтоб ты справился сам.

— Идет! Как со звуковыми эффектами, музыкой?

— Звуковые эффекты нужны, но без музыки. Ты не знаешь, кто сможет имитировать Джеймса Ханта?

— Это хорошо получается у Ника Саламана. Правда, он дорого берет. Сто пятьдесят в час без возврата денег.

— Нет проблем. Только не переваливай за тысячу. У тебя есть факс модем?

— Конечно. Подключен к всемирной сети.

— Я пришлю тебе вечером факс.

— А почему бы тебе не привезти самому? Приезжай! Поужинаем вместе.

— Если бы мог, я бы непременно приехал, Том, но сейчас совершенно нет времени.

— Никогда его нет, ведь так?

— Обними за меня Элен.

— Ради Бога, не распускай свои руки! — ответил он своим все умеющим, но на этот раз возмущенным женским голосом.

Глава 31

Вторник подарил нам чудесный долгожданный английский летний вечер, когда солнце еще висело над горизонтом с одной стороны, а луна уже появилась на другой. В деревнях возле Сильверстоуна мужчины и женщины собирались возле пабов, наслаждаясь теплом и светом уходящего дня, несмотря на то, что было десять часов вечера, и отдыхали с кружками в руках, сплетничая, болтая и флиртуя. А в Пьюри-Энд команда, недавно переименованная в «ЭФОГК», копошилась, как куча котов в мусорном баке.

Трейлеры пришли из Франции только в понедельник в шесть вечера. Их направили там на пропускной пункт к северу от Фонтенбло, где их окружили обозленные бастующие водители грузовиков. Трейлеры могли бы проторчать там неизвестно сколько дней, если бы не дождь, загнавший забастовщиков в кафе. Наш асс, водитель грузовика Моррис Хэмилтон, воспользовался этим и стал выводить колонну из тупика. Когда он уже почти отъехал от пикета, один из водителей-французов выглянул в окно из их прокуренного кафе, увидел наших, выскочил наружу и ударил монтировкой по грузовику. Но Моррис не остановился. На следующем перекрестке он сообщил французским «дальнобойщикам» из следующего пикета, что «парни, которых мы встречали по дороге, пропустили нас», и вот так они проскочили. Полицейский эскорт довел их по проселочным дорогам до Булони, а оттуда они ринулись на автостраду и примчались в Пьюри-Энд в шесть часов вечера, благодаря этому мы отстали от графика только на восемнадцать часов. Джереми Бэкингем и «желтые куртки» провели понедельник в Хитроу, пропуская через таможню новые двигатели. Специалисты из «Ходзуки» в это время разобрали наши машины и начали переделывать их для испытаний, намеченных на среду в Бранд-Хэтч. Когда наконец-то новые двигатели прошли таможню и прибыли в пять утра во вторник, мы бросились вскрывать ящики.

Эти творения из магния, алюминия и углеродистой стали можно по праву считать настоящим монументом компьютерного века. Всего лишь чуть более полуметра в длину и меньше шестидесяти сантиметров в высоту и ширину, они могли чуть ли не летать, обладая более чем 750 лошадиными силами. Или, по крайней мере, так нам думалось. До тех пор пока не начали устанавливать эти двигатели на машины, мы не догадывались, что не хватает черных ящиков — электронных мозгов, без которых ничто не заработает. Позвонили в Нагою, Япония, в 7.45 утра по нашему времени и узнали, что инженеры «Ходзуки» «Формулы-1» только что ушли, завершив рабочий день. «Ай хай! Хай! Ноу, ноу! Челные ясики был полосены в колобки и посланы!»

Вооружившись номерами еще тепленьких квитанций, Джереми, Хиро Минору и Такэо помчались назад в Хитроу. После еще одного дня баталий с офицерами Ее Величества Таможни и Акцизных Сборов они вернулись в шесть вечера с двумя небольшими черными ящиками, завернутыми в свинцовую фольгу. В первом корпусе механики и техники стали разбираться, какой ящик от какого двигателя, так как все они, согласно сопроводиловке, были собраны по-разному. Это навело меня на мысль, что все двигатели находятся на разных стадиях доводки. Поэтому, даже если нам удастся подобрать эти маленькие компьютеры к двигателям, еще не было ясно без дополнительных звонков в Нагою, какой из движков будет работать стабильно, а какой взорвется, как граната, после дюжины кругов. 9.45 вечера во вторник по местному времени означало 6.45 утра в среду в Нагое, и нам оставалось ждать еще два часа, пока команда «Ходзуки» «Формулы-1» появится на рабочих местах, чтобы ответить на наши вопросы. Пока мы ожидали, «желтые куртки» подготавливали факсы с серийными номерами двигателей и строчные запросы, чтобы их коллеги в Нагое начали действовать без промедлений.

А тем временем техники выяснили, что из-за нового передка машины по проекту Мерри не хватит места для нормальной работы подвески, а Кэти была занята подбором варианта изгиба. Я попробовал вспомнить, когда же в последний раз стоял возле паба летним вечером, когда меня достал из Лос-Анджелеса по телефону Сэм и вцепился мертвой хваткой.

— Введи меня в курс дела, ладно, Форрест? — Это было вроде приветствия. — Я только что вернулся с обеда, и в моем распоряжении пятнадцать минут, а потом я уезжаю на следующую встречу.

— Всегда рад слышать тебя, Сэм, — ответил я и рассказал о двигателях и о наших планах проверить их сегодня утром.

— Хорошо, так держать. Я хочу, чтобы «ЭФОГК» произвела хорошее впечатление в воскресенье. Не думаю, что наши друзья из Конгресса будут на гонках, но я заарканил сенатора Дикерсона из Комитета по ассигнованиям на оборону. Мы сядем в аэропорту Даллеса, заправимся, прихватим доброго сенатора и приземлимся в Лутоне примерно в восемь утра. На вертолете прилетим на автодром в воскресенье в девять утра. Вирджиния говорит, что ты ревнуешь. Это мне льстит.

— Я не ревнивый, Сэм. Я подозрительный. И подозрения внушаешь мне ты.

— Не стоит быть таким мнительным, Эверс. Я уволю тебя, если смогу, вот и все. А еще Вирджиния говорит, что ты трезвонишь повсюду о новой аэродинамике в своей машине. Что это за чертовщина?

Внутри здания корпуса завелась какая-то машина, и мне пришлось кричать в микрофон.

— Я надеялся, что она тебе передаст, — кричал я. — Мы собираемся устроить для тебя потрясающее шоу, Сэм.

— Ради Бога! Я не желаю никаких сюрпризов! Мне надо переговорить со Сьюзен, ты можешь соединить меня с ней?

— Нет проблем, Сэм. До встречи в воскресенье.

К полуночи мы разобрались, что к чему. Из двенадцати двигателей три подлежали проверке, шесть находились на разных стадиях доработки и могли быть использованы только как резерв, и три подходили для гонок. Еще одна партия двигателей ожидалась через неделю — к гонкам «Гран-при» в Германии. А между тем предстояли еще проверки и испытания отобранных двигателей на стенде.

Бэкингем не спал уже три дня. Он и сегодня не собирался ложиться, пока не будет все закончено. И все же, несмотря ни на что, он радовался, как школьник на каникулах. Я сказал ему, что мы никогда бы не установили эти двигатели без него.

— Или без Нотона, который заставил Ходзуки работать сверхурочно. Или Бог его знает, без Хиро Минору и Такэо. Это действительно мужики, Форрест!

— Рад это слышать, — ответил я. Джереми не уловил иронии, хотя от него ускользает не так уж много.

«Формула-1» живет за счет денег и скорости, но все это вместе взятое не достаточно, чтобы выиграть гонку. Спросите у «Феррари»! Главное в «Формуле-1» — мелочи. Несколько миллионов бит информации, включая не очень важную, необходимо собрать и проанализировать. И в зависимости от этого в уравнение, в соответствии с которым машина то ли перевернется, то ли врежется в стенку, можно включить и параметры, описывающие, как степень отдачи амортизатора влияет на упругость шин вместе с весом при высоте крыла, который, в свою очередь, влияет на прижимную силу, обеспечивающую сцепление колес с покрытием дорожки, плюс влияние внешней температуры и учет душевного состояния гонщика. Я уже не говорю о наличии нескольких тысяч механических деталей и элементов, каждый из которых имеет свою степень сжатия и деформации, в отличие от прилагаемой спецификации, и может быть в наличии или отсутствовать на складе. А поскольку «Формула-1», подобно спутнику или реактивному лайнеру, пересекает все страны и континенты, главный фокус для менеджера команды состоит в том, чтобы собрать воедино эти бесчисленные детали в ходе шестнадцати уик-эндов в разных уголках земного шара и устроить на их основе двухчасовой запланированный взрыв для себя и своей команды. При своей финансовой подготовке и наличии кандидатской степени Джереми, похоже, справляется с этой задачей.

В тишине ночи послышался хруст гравия под ногами, и Сьюзен заговорила до того, как мы ее разглядели.

— Как вы думаете, который уже час? — спросила она Джереми, появляясь на свету, вся усталая и расслабленная, откинув прядь со лба.

— Если точно, то три. Мы устанавливаем «Зап» 1 и 2; «Гон» 1, 2, 3 и три «Проб» оставили на полке до Сильверстоуна, — ответил Джереми на жаргоне, который придумал сам, пока возился.

— Если мы не испытываем гоночные двигатели, тогда что мы испытываем? — удивился я. Бренде — это узкая, ухабистая, извилистая трасса с частыми подъемами и спусками. Мне она нравилась, но она очень отличалась от Сильверстоуна, так что не было смысла испытывать здесь подвеску и установку крыльев. Ведь настройка этих двух элементов будет радикально отличаться на разных автодромах.

— Из того, что сказал Такэо, следует, что основное различие между «Зап» 1 и 2 и «Гон» состоит в металле, — ответил Джереми. — Двигатели «Зап» не смогут протянуть так же долго, но рабочие характеристики у них аналогичны.

— Я считаю, как только они будут готовы, — сказала Сьюзен, — вам лучше всего погрузить их на трейлеры и сразу отправить на место. Если будем ждать до утра, то из-за пробок на дорогу может уйти три-четыре часа. Я разговаривала по телефону с Никола в Брендсе. Она сказала, что оставит ворота открытыми.

Джереми отправился к машинам, а Сьюзен спросила:

— Чем ты занимаешься, Форрест?

— Тем, что делает каждый хороший менеджер, — помогаю.

— Я тебя спрашиваю, что ты замыслил? Ты же бегаешь вокруг как сумасшедший, и я хочу знать, что происходит. Что ты затеял?

На кухне у Сьюзен царил полумрак, видно было лишь ковер да окна в слабом полуночном свете.

— У тебя есть кассета, можно мне послушать? — спросила Сьюзен, наливая себе бокал джина с тоником. — Мне кажется, если кто и может имитировать Мюррея, так это Том Рейфилд.

— Мне надо захватить ее у Эмметта. Он подключает магнитофон к ТВ в кабинете администрации «Эмрон» с дистанционным управлением так, чтобы можно было включать и выключать запись прямо с гонок. Когда будет интересный момент, он сделает плавное включение.

— Так значит, твоя идея состоит в том, что когда Сэм услышит, как Мюррей и Джеймс разглагольствуют о чудесной компьютерной аэродинамической трубе, он бросится звонить, свяжется по радио или как-либо иначе с Лорелем и Харди и прикажет им организовать для тебя аварию?

— Правильно. А когда он не сможет связаться с ними, ему придется бежать в автобус телевещания и самому нажимать на кнопки.

— И вся толпа, — продолжила Сьюзен, сделав большой глоток, — увидит, как он стучит по клавишам, а ты выбываешь из гонки, потому что Нотон оказался на больших экранах «Даймонд вижн».

— Высотой в пятнадцать метров на пяти экранах вокруг трассы.

— И ты все это серьезно?

— Эмметт уже смастерил видеоролик для автобуса ТВ. Он рассчитывает включиться в «Даймонд вижн» так, что они этого даже не заметят.

— Руб Голдберг был простачком по сравнению с тобой, Форрест! И все это для того, чтобы подать убийцу на экран, где каждый сможет его увидеть?

— Если он не убийца, тогда не будет серьезного вреда. Он не станет звонить Лорелю и Харди и не бросится в автобус. Но если это он… Нотон так привык издалека нажимать на кнопки…

— Может, ты прав в отношении методов ведения им бизнеса, и я буду рада еще раз просмотреть мой контракт с ним, но не думаю, что он — убийца.

— Тогда кто же?

— Если никто другой тебе не идет в голову, это не значит, что Сэм — убийца. Он бизнесмен, в конце концов.

— Он рискует несколькими миллиардами долларов, и, если он не добьется этих контрактов по аэродинамическим трубам, он погиб. У него нет выхода.

— А что ты скажешь обо мне?

— Я думаю, он видит шанс заполучить команду «Формулы-1» за просто так, и он хотел бы наложить лапу на программы Алистера.

— Я имею в виду: если, предположим, это сделала я?

— Убила Фила?

— Эта команда, которую, как ты обвиняешь меня, я пытаюсь подарить Сэму, стоит огромных денег. И ты знаешь, что у меня с Филом не было физических отношений. Так что налицо два мотива. И еще тебе известно, что Алистер в ночь своей гибели был здесь. Может, ты еще не знаешь, что я порвала с ним.

— Я этого не знал.

— Мы встречались — это деликатный, я полагаю, способ описать наши отношения — дважды после гибели Фила, и это было ужасно. Когда Фил был жив, я как-то могла жить с Алистером, убеждая себя, что этим я смогу сохранить семью. Не бросая Фила. Это была просто физическая сделка. Да, правильно. Алистер не Бог весть что внешне, но он был добрым. И он обожал меня. А когда тебе одиноко, это качество в мужчине может быть очень привлекательным. Даже если знаешь, что ты — ничто, но тебя все равно обожают. Даже если ты его не любишь. А когда умер Фил, все эти доводы утратили силу, а отношения превратились в обузу, да еще и без любви. И если тебе повезло не знать, что это такое, позволь сказать, Форрест, что это ужасно — заниматься любовью, не любя, лишь бы заполнить пустоту. Потому я покончила с этими отношениями. Алистер этого не хотел, настаивал на том, что придет снова. Мы с ним как раз все это обговорили в ту ночь на этой кухне. Он сидел на твоем месте, а я говорила ему, что не люблю его. Кроме того, — сказала Сьюзен, вставая и подходя к окну, но не глядя на меня, — было кое-что еще. Я сказала ему, что люблю тебя. Люблю тебя, Форрест, с первого момента, как ты вошел сюда. Такого вот глупого, какой ты есть. Не может ли это быть самой подходящей причиной для Алистера, чтобы разбиться вдребезги?

— Не знал этого, — сказал я.

— Да ты не знал и не знаешь до сих пор. Тебе нравится верить во всю эту техническую галиматью. Компьютеры и как ты еще там говоришь — «плавное включение»? Ты веришь в эту высокотехнологическую белиберду, потому что не можешь обеими руками найти, где у тебя сердце. Тебе не приходило в голову, что Алистер мог просто быть расстроенным, мог просто слишком быстро гнать машину? Я до сих пор не верю, что Фил погиб в результате несчастного случая. Но другого объяснения нет, ведь так? Нет правдоподобной версии. Я помню, как был расстроен Алистер, когда уходил. Если хочешь винить кого-то, вини меня.

Сьюзен повернулась и посмотрела на меня холодно, как игрок в покер. Я поднялся и обнял ее, а она зарыдала в приступе боли, которую до сих пор сдерживала.

— Ты подонок, Эверс! — выкрикнула она, захлебываясь от слез. — Ты такой тупой, безнадежный негодяй. Ты вправду не пользуешься той дрянью, которую рекламируешь?

За ее плечом в кухонное окно я увидел Джереми, направляющегося к нам. Пора ехать.

Глава 32

На взлетной полосе стоят Грегори Пек и Тревор Говард. На них строгие костюмы 50-х годов, в тонкую полоску и с широкими лацканами, и оба хотят выпить по чашечке крепкого кофе. Сквозь трещины в бетонном покрытии пробивается трава, на крышах ангаров — ржавые дыры, а на заднем плане виднеется старая армейская столовая.

Ветер гуляет вовсю над этим широким полем. Только ветер да еще эти двое мужчин, которые стоят на пустынной взлетной полосе, прислушиваясь к ветру.

Потом слышится глухой шум в отдалении, вот он переходит в грохот, и задрожала земля, когда эскадрильи «Ланкастеров» и «Б-17» заполнили небо над головой, а мы снова оказываемся на земле, где Тревор Говард — тогда еще мальчишка с шестью неделями тренировок в Королевских ВВС за плечами — въезжает в главные ворота на джипе, отдает честь и кричит:

— Где здесь, к чертям собачьим, штаб?

В конце фильма, после того как их закадычные друзья погибают, а война заканчивается, Тревор Говард и Грегори Пек стоят на потрескавшейся и выветренной полосе, бегущей через фермерские кукурузные поля, и ветер раздувает их волосы и шевелит полы пиджаков. Потом они исчезают и остается только взлетная полоса, пересекающая кукурузные плантации, а ветер шевелит кукурузные стебли.

Так, должно быть, все и происходило, когда в 1948 году Ассоциация гонщиков решила использовать старый аэродром бомбардировочной авиации для первых послевоенных гонок «Гран-при» в Британии.

Первая гоночная трасса в Сильверстоуне проходила по краю взлетного поля по старой дороге вдоль периметра аэродрома. На середине она сворачивала на главную взлетную полосу и шла по ней, потом делала U-образный поворот назад, к краю поля. Далее трасса шла по периметру и переходила уже на противоположную сторону поля, чтобы вновь вернуться на главную полосу, только теперь с другого конца. Она доходила до середины поля и делала U-поворот назад к дороге по периметру. В конце этих поворотов Ассоциация установила брезентовые щиты, чтобы уберечь гонщиков от неприятного зрелища на случай, если какая-либо другая машина, участвующая в гонках «Гран-при», вдруг на всей скорости врежется в ограждение. Это была первая в мире попытка уйти от реальной жизни.

С воздуха Сильверстоун по-прежнему выглядит как старый аэродром. А на самой земле приходится тщательно присматриваться, чтобы отыскать следы аэродрома на том месте, которое называется теперь «служебные площадки» «Формулы-1». Но старая взлетная полоса (в сорок восьмом ее называли «Сигрейв» и «Симэн» — в зависимости от того, садишься ли с севера или с юга) все еще цела, как и ангары для бомбардировщиков, которые не попали под снос при строительстве жилья и помещений для участников «Гран-при». По-прежнему в тихий день посреди недели есть что-то такое в открытом пространстве да в бездонном небе, напоминающее, что колыбелью британского «Гран-при» была военная машина.

Я люблю это место. Сильверстоун — это мой родной автодром и сердце британских автогонок. По духу и сути он ближе к Бирмингему, чем к Лондону, и тут целое наслоение исторических пластов, если сумеешь внимательно присмотреться. Ангар «Прямой», как вы догадываетесь, внутри себя вмещал целое скопище бомбардировщиков. Населенные пункты Клаб и Вудкоут были так названы в честь клуба Ассоциации гонщиков в Пэл-Мэл и ее загородного клуба в Вудкоуте и Суррее. Глубже, в лесах между Бекетс-Корнер и Чейпл-Керв лежат развалины часовни Томас-а-Бекет. Ее снесли бульдозером, чтобы очистить трассу для бомбардировщиков. Как говорят в местных пабах, часовня была сооружена, чтобы задобрить семью потомков святого Томаса, заколотого на алтаре Кентерберийского собора в 1179 году. Заговор, к которому вполне мог приложить свою кровавую руку мой предок, Эверард Норфолкский, поскольку король вскоре после этого убийства дал ему половину Норфолка.

А Стоув назван в честь особняка XVII столетия, принадлежавшего герцогу Бэкингему, и сейчас именуется Стоув-Скул. Эбби-Керв и двойные повороты у Лаффилда своими названиями уходят к монастырю Лаффилд XIV века. А краеугольный камень монастыря, первоначальный Сильвер-Стоун, был алтарем, на котором друиды проливали при лунном свете кровь жертв.

Так что старая макушка холма, снесенная при строительстве аэродрома, оказалась как раз отличным местом для трассы «Формулы-1». Тут всегда ощущался какой-то налет крови и магии.

Было раннее утро четверга, и туман все еще висел над холмами. Но я выехал не слишком рано.

Легковые автомобили и автобусы, громоздкие фургоны, звенящие бутылками с выпивкой и посудой, уткнулись носами в хвосты самых мощных в Европе тягачей, разрисованных эмблемами своих спонсоров и напичканных самой мудреной электронной аппаратурой. Они терпеливо ползли шаткими «караванами» на свой ежегодный выезд на поля за автодромом. Все медленно продвигались вперед к заветной цели — левому повороту с дороги А43 на старый аэродром. Цирк космического века — «Формула-1» — процессия творцов маркетинга, механиков, физиков, менеджеров, инженеров-электронщиков, журналистов, «деятелей» рекламы, девочек, «Мальборо», группы телерепортеров, чиновников, болельщиков, собак и кошек и в придачу к ним один гонщик — все это прочно застряло в дорожной пробке, длинной, как сама Британия.

Я внимательно осмотрелся по сторонам, проверил пристяжной ремень и рванул «астон-вираж», который «Форд» одолжил мне в рекламных целях, на травяной газон. Зад слегка забуксовал в кювете, и я направил машину вперед, не отпуская ногу от газа. Машина перестала вилять, а впереди, в двадцати метрах, был заметен бетонный водосток. Не останавливаясь, со скоростью около семидесяти пяти, вошел в выемку, которая не выглядела очень уж гостеприимной, но, к счастью, оказалась достаточно широкой. Караван как раз перед эти водостоком чуть сбавлял скорость на подъеме, и я крутанул руль влево и вправо на пятачке твердой поверхности, там, где и нога едва уместится, и снова выскочил на газон, так и не снимая ногу с педали газа, двигатель ревел, подталкивая стрелку к красной отметке, за мной взлетали куски дерна, а я усмехался. День сегодня обещал быть великим.

Во всяком случае, он должен быть лучше, чем среда. Должен быть. В среду мы приехали в Бренде в четыре часа утра, подремали в отеле, а в 6.30 утра проснулись под аккомпанемент проливного дождя. Да, мы следили за прогнозами метеорологов. Да, они предсказывали солнечную и теплую погоду. Нет, мы не захватили шин для мокрой трассы, да мы бы и не выехали, если бы они у нас и были. Так пришлось ждать у моря погоды, пока к двум часам дня небо не прояснилось. В три мы уже рискнули выехать на трассу, медленно двигаясь по ней, просушивая дорожку. После пяти медленных кругов я вышел на главную прямую, нажал на газ, и тут сломался коленчатый вал, пробил корпус и улетел далеко в поле, да при этом еще разбрызгав масло и разбросав части дорогой гоночной аппаратуры по трассе. Потребовалось полчаса, чтобы привести дорожку в порядок. Возвратился Рассел, тоже попробовал разогнаться на дальней части трассы, которую тут называют «Дингли-Делл», но у него тоже сломался коленчатый вал, заклинило колеса, и он врезался в ограждающую насыпь.

Мне повезло больше, чем ему. Я обошелся без шрамов и повреждения плеча. И мне не надо было сидеть пришпиленным к своему креслу, когда опять начался дождь, и ждать, когда придет тягач и пока появится «скорая помощь».

В предвидении часа пик мы оперативно собрались, поползли на Лондон по дороге М25 и выкатили на стоянку для автомашин, которой нет конца и которую почему-то называют дорогой Ml, вернулись в Пьюри-Энд в четверть десятого вечера и сразу же стали вынимать из машин и демонтировать поврежденные двигатели и ставить другие с молитвами, чтобы в них не оказалось осколочных бомб вместо коленвалов. Единственное, что было хорошим в среду, насколько я помню, это то, что Лорель и Харди в то дождливое утро ходили пить кофе. Так что у меня оказалось время, чтобы вставить дискету Мерри в их лэптопы [22]. Хотя при этом у меня было чувство, что я действую, как трусливый вор.

Поэтому даже то, что я въехал в ворота Сильверстоуна, говорило, что четверг будет лучше. «Въехал» может оставить у вас неверное впечатление. После моего рывка по зеленому газону я сумел опередить многие машины благодаря тому несчастному дню, когда я стал взрослым, и притом нахальным взрослым. И все равно потом пришлось пристроиться к шеренге машин. Сантиметр за сантиметром вперед к заветному и проклятому полю гонок.

Как гоночная трасса Сильверстоун оставляет двойственное впечатление. Он может быть великолепным, как, например, в тот день в 1951-м, когда лавровый венок повис на шее Флориана Гонсалеса за первую победу «Феррари» в истории «Гран-при». Но бывает и неприятным. Как в тот день, когда Грейм Хилл стартовал в британском «Гран-при» в первом ряду за Джеком Бребхемом. Или, скорее, не стартовал. К моменту, когда автомобиль Хилла рванул со старта, он на полкруга отставал от всей группы. Грейм вел гонку уверенно, легко проходя повороты, обходя соперников как по внутренней дуге, так и по внешней. Он обошел все машины на трассе. После семидесяти пяти кругов, влетев в Коупе, он имел солидное преимущество, а впереди оставалось только пять кругов, и тут его педаль тормоза проваливается до пола, а машина переворачивается и вылетает с трассы. Когда-нибудь, независимо от твоих стараний, роковые боги Сильверстоуна сами сотрут все эти воспоминания.

Это та самая трасса, где Кик Росберг штамповал круги в зачетах к британскому «Гран-при» 1985-го на скорости 160 миль в час на своей «вильямс-хонде» мощностью в 1200 лошадиных сил. У него был самый быстрый круг в «Гран-при» всех времен. От этого полные дамы подняли крик в своих комитетах по борьбе за снижение скорости в автогонках. И именно здесь — то поле битвы, где Найджел Мэнселл нарочно вилял влево, вправо и пошел все-таки влево по травяному покрытию, а затем выжал свыше двухсот миль в час, чтобы отобрать лидерство у Пике, и ворвался в Стоув за победой в британском «Гран-при».

Я осторожно продвигался вперед. Еще на пятнадцать сантиметров ближе к цели.

А Стирлинг Мосс? Невозможно говорить о Сильверстоуне, не упомянув Стирлинга. В 1954 году сто тысяч болельщиков собралось в Сильверстоуне, чтобы увидеть езду Стирлинга Мосса на «Мазерати-250 Ф». Его «мазерати», потому что Мосс заплатил за эту машину пять тысяч фунтов из своего кармана. Фанхио был в команде «Мерседеса».

Но до того, как Мосс смог настичь Фанхио, ему пришлось обойти Майка Хоторна из «Феррари». В течение часа они охотились друг за другом, проходя бок о бок повороты, четыре раза меняясь лидерством. Об этом трудно было судить, наблюдая гонку, но Стирлинг не вел машину очертя голову, Стирлинг, который всегда был аккуратен со своими деньгами, не хотел ими разбрасываться. Пять тысяч фунтов — большие деньги! Альф Френсис, механик Стирлинга, держал в руках табличку, подсказывая Стирлингу: «так держать, выжать из „мазера“ все возможное!» Следующий круг Стирлинг прошел на целых две секунды быстрее, оставив позади себя в пыли Хоторна и устремившись за Фанхио. Мосс обошел Фанхио на пятьдесят пятом круге. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы в дождь наверстать двадцать секунд отставания от Гонсалеса, так что Моссу надо было обеспечить себе хотя бы второе место. И тут друиды Сильверстоуна решили, что Мосс уже получил свою долю славы, и сломали его коробку передач (они обязаны были это сделать, потому что никогда прежде у «мазерати» не выходила из строя коробка передач). Стирлингу пришлось сойти с дистанции. Майк Хоторн финишировал вторым за Гонсалесом на «феррари», но фанатов Стирлинга это не огорчало. Мосс стал новым молодым львом «Формулы-1». В следующем сезоне руководство команды «Мерседес» решило не допускать никаких случайностей, поэтому наняли Стирлинга, включив его в одну команду с Фанхио. И тогда Стирлинг Мосс выиграл свой первый британский «Гран-при».

Служителей богини информации стали пропускать через будочку в воротах, там они предъявляли свои удостоверения, а очередь стала расти на глазах.

Гонсалес и Мосс, Фанхио, Джимми Кларк, Питер Коллинс, Джеки Стюарт, Эмерсон Фиттипальди, Джеймс Хант, Клей Регаццони, Джон Уотсон, Алэн Прост, Айртон Сенна и Найджел Мэнселл — все они побеждали в Сильверстоуне. Одно только участие в британском «Гран-при» дает право войти в историю.

Но история не простирается в будущее, и история не имеет ничего общего с моей усмешкой. Моя глупая усмешка — оттого, что меня разбудила Сьюзен. Когда я зашел в дом, было за полночь, и Сьюзен уже уснула, что меня вполне устраивало. Я так устал, что не мог связать и двух слов. Я поднялся по ступенькам, прошел через зал в мою комнату, разделся, принял душ и рухнул на подушку. А следующее, что я помню, — Сьюзен трясет меня за плечо и говорит:

— Проснись, Форрест! Ты, старый козел! Уже утро!

На ней был ее выцветший синий шелковый халат, а лицо было милое и сонное, сейчас на вид ей было меньше чем двадцать восемь. Легко могла бы сойти за выпускницу университета или мою однокашницу. В руке она держала чашку чая для меня. Я взял чай и сел на пуфик, взял ее руки и притянул к себе.

— Ой, я еще не проснулась.

— Тогда иди и досыпай.

— Форрест, я не готова к этому. Это слишком быстро. — Она была взбудоражена, не зная, что делать.

— Конечно, это слишком быстро, — согласился я. — Только то, что я потянул тебя на постель, не значит, что мы должны проделать все до конца.

— О чем ты говоришь?

— Я говорю, что все в порядке, Сьюзен. Расслабься! У нас полно времени. Все еще впереди, — ответил я. — Мы можем подождать. Но это опять же не значит, что мы не можем оставаться добрыми друзьями.

Она успокоилась, и я поцеловал ее в губы. Он нее пахло зубной пастой и чаем. Как будто я был у себя дома.

— Кроме того, я слышал, что спать с боссом весьма опасно.

— Ты чертовски прав, — ответила она, чуть касаясь меня губами. — Хотя мне казалось, что ты любишь рисковать.

— Это и твой риск, — заметил я. — Ты же знаешь, что я не домашнее животное. И не думаю, что Джош и Сью Вторая легко меня примут, когда, после Фила прошло так мало времени. Да еще учитывая, что я так часто бываю в отъездах: то тренировочные заезды в Бразилии, то надо пожать руки спонсорам в Катаре.

— У нас нет спонсоров в Катаре. Но, увы, я не знаю. То есть я уже ничего не знаю, — сказала она.

Мы немного полежали неподвижно, обняв друг друга, чувствуя, как нарастает жар в крови. И я видел, как напряжение уходит из нее. Нам обоим было легко, и мы рады были вот так держать друг друга в объятиях.

— Мне надо будить детей, — сказала она, отстраняясь.

— Обними их за меня, — попросил я.

— Ты можешь сделать это сам, — ответила Сьюзен, наклонившись, чтобы еще раз поцеловать меня. — Они заслуживают этого.

Вот поэтому я улыбался. Времени действительно было навалом. И дел у меня было более чем достаточно. Теория Сьюзен, что никто не виноват, выглядела убедительно и была правдоподобна, но я этому не верил. Я нутром чувствовал, что Нотон причастен к происшедшему с Филом и Алистером, и я собирался воздать ему за это. Сделать всемирно известным.

Обветренный служащий заглянул ко мне в машину, увидел мою карточку FISA и жестом показал на ворота. Тут же за воротами меня ждал Эмметт в низко надвинутой на глаза кепке. Я остановился, открыл дверцу и впустил его.

Глава 33

— Немного мрачновато… — сказал Эмметт, глядя в окно на трассу. Ему было девятнадцать, он уже второй год изучал электронику в Кембридже и произносил, например, слово «мотор», как если бы в нем не было буквы «т». Также он мог сказать «ка-ку-а-ор» вместо «калькулятор» и при этом ухитрялся не вывихнуть челюсть. Тот, кто заявляет, что ист-эндский акцент несложен, просто не пробовал его.

Мы находились в офисе «Эмрон» на Паддок-Клаб, выходящем двумя окнами на Прайори и Бруклендс и их зеркальное отражение — Лаффилд.

— Попробуй, — сказал я.

— Мне немного не по себе от всего этого, — произнес Эмметт. — Я понимаю, что у меня всего лишь сезонная работа охранника, но я могу потерять ее.

— Слушать не грех, — парировал я. — Я же тебе сказал, что работу я тебе гарантирую.

Эмметт подошел к телевизору и включил его на канал Би-би-си-1. С легкой озабоченностью читала последние новости умопомрачительная чернокожая женщина в красном платье. «Сегодняшние беспорядки в Анголе, — говорила она, — сопровождались стрельбой…»

Как только Эмметт нажал кнопку у себя в кармане, голос, похожий на голос Мюррея Уолкера, произнес:

«Абсолютно невероятные перемены произошли в поведении машины Эверса из команды „ЭФОГК“. В то время, как команды вроде „Вильямс“ тратят миллионы на настройку аэродинамических труб, поверите ли вы, „ЭФОГК“ создала модель аэродинамической трубы с применением виртуальной памяти на своем компьютере почти бесплатно. Нос этой машины, может быть, и похож на окурок, но, ей-богу, он работает!»

Пока Би-би-си показывала кровавые тела смертельно раненых покупателей в Анголе, голос Ханта вторил дифирамбам Мюррея:

«Я перед гонкой разговаривал с Форрестом, Мюррей, и он сказал мне, что благодаря их компьютерной программе эти огромные аэродинамические трубы размером с самолет станут такими же рудиментами, как динозавры».

Вновь появилось изображение дикторши, а голос Мюррея вещал:

«Я поверю в это, когда увижу своими глазами, но Эверс после гонки обещал сделать очень важное сообщение».

Опять прорвался голос ведущей.

«В Каире, — говорила она, — мусульманские фундаменталисты…»

Эмметт выключил телевизор, крутанулся в кресле и вскочил из-за стола.

— Смотри, вот плейер с микроприемником, — стал он объяснять, показывая на небольшую черную коробочку, — когда я его включаю с дистанционного пульта, он подбирает уровень звука так, чтобы Мюррей вошел в эфир на той же громкости, что и основная станция. Это и есть главное включение. — Он положил устройство на место, пришлепнув по нему ладонью. — Особенно когда понимаешь, вместо дерьмовых новостей ты видишь гоночные машины на весь экран. Правда, должен сказать, в конце дня было бы более заметно, если эти двое старперов, которые у тебя записаны здесь, не будут трещать без умолку, как будто у них обычный воскресный треп. Ты затягиваешь разговор.

— Небольшая затяжка полезна для тебя, — ответил я, представляя себе, как Нотон сидит рядом со своим сенатором и слушает голос Мюррея. — Ты установил камеру в автобусе КСН?

— Заняло десять, может, двенадцать минут. Я ее там приклеил, так что можешь ее увидеть. — Он понажимал на клавиши своей панели управления, и на экране ТВ появилось широкоугольное изображение контрольной панели, нескольких компьютеров и пустых видеомониторов в салоне автобуса телевещания КСН. Как будто я оказался внутри подводной лодки.

— А ты врезался со своим сигналом в экраны «Даймонд вижн»?

— Нет, — ответил он. — Они еще даже не подъехали. Не знаю, смогу ли, потому что не имею представления, какого типа линейными детекторами они пользуются. А если даже и сумею, то ты сможешь быть на экране минуту или две, не больше, потому что они посмотрят на свои мониторы и тут же обнаружат врезку.

— Это не займет много времени, — успокоил я. — Просто надо включить сигнал, когда Нотон ворвется в автобус.

— Ну ты действительно голова! — восхитился Эмметт.

Снаружи светило солнце, и вокруг моего «астон-мартина» собралась небольшая толпа. Детишки с папочками, мамочками, школьники, которые приехали из Стоува. Они протягивали мне программки для автографа. «Привет, Форрест!» «Удачи, Форрест!» Я улыбался и подписывал.

Пожимал руки. Конечно, фаворитом был Мэнселл. Но и мы покажем, на что способны. Тоже рад познакомиться с вами. Я проскользнул за руль «астона» и поехал к главной взлетной полосе мимо вертолетных площадок, через ворота на автостоянку. Поднял верх машины, вышел из нее и прошел через ворота Пэддок к нашему пурпурно-золотому автодому команды «ЭФОГК». Несмотря на то что был только четверг, фанаты уже стояли у ограды Пэддока, сцепив пальцы и образовав живую цепочку, в надежде хоть краешком глаза увидеть Сенну или Мэнселла. Двое из них помахали мне, и я им — в ответ.

Джералд Берримен, корреспондент по автоспорту из «Ганнет ньюспейпер груп», угощался чашкой кофе эспрессо в нашем дворике.

— Какие новости, Форрест? — спросил он.

— Могу сообщить, — сказал я. — Мы втиснули аэродинамическую трубу в свой компьютер.

Глава 34

Машина дернулась и остановилась. Над головой синеет яркое летнее небо. Я прикрыл глаза: все-таки жарко внутри моего костюма «Номекс», рассчитанного на Аляску, в перчатках, одежде и шлеме. Медленно, откуда-то издалека до меня начинают доноситься звуки. Металлический грохот пневмодомкратов — это механики меняют шины, слышу шум их голосов. Двигатель слегка меня сотрясает. Кто-то — это Пэт Хатчинс, мой начальник группы, — наклоняется над «фонарем» и что-то кричит. Я киваю, но не слышу ни слова.

Я нахожусь в Бекетсе, думая, как вести себя дальше: на четвертой войти в поворот на полной мощности, рвануть влево, чуть коснувшись бордюра, или бросить машину на пятой на прямую — я прокрутил в голове мой предстоящий великолепный круг.

У нас еще было время для одной попытки до конца зачетов, еще один шанс — поправить дела и передвинуться вверх с пятнадцатого места в таблице. Пятнадцатый — это там, где спонсоры начинают спрашивать о своих инвестициях и искать в контрактах параграфы, оправдывающие бегство. Это там, где о гонщиках забывают еще до того, как они сходят со сцены. Это там, где невозможно добиться победы. Это там, где происходят аварии, потому что гонщики стремятся превзойти пределы возможностей машин, а эти пределы можно достичь, но превзойти невозможно. Пятнадцатый — это никто. Пятнадцатый — это боль и мрак.

Я отбросил переживания и сконцентрировался на трассе и на соперниках. Груйяр, Сенна, Патрезе и Кавелли, два Йорданса — Модена и Гюгельман и, может быть, Фиттипальди на своем «минарди». Дорожка слишком переполнена для хорошей гонки, но лучше не бывает.

Груйяр останавливался на полчаса и, может, просто сойдет с трассы. Кавелли и Патрезе разминаются, набирая скорость для быстрых кругов, и я пропущу их вперед, перед тем как выйду на трассу. Оставалось семь с половиной минут, времени хватит, чтобы пройти два круга до того, как закроют трассу. Легкий стук по шлему, открываю глаза, когда машина опускается с домкратов на грунт, выжимаю сцепление и газую к дорожке, пробую все передачи, не торопясь подъезжаю к трассе с конца от Коупса, смотрю в зеркала, и вовремя: вижу, как Сенна круто входит в поворот, быстро надвигается и со свистом проносится мимо, а потом возникает звуковая волна, как будто я нахожусь у дула винтовки, откуда вылетела пуля, сопровождаемая горячим газом, а затем возник вакуум, который на момент затягивает тебя, увлекая следом.

Сенна исчезает за холмом, а я жму на четвертой, набирая скорость, постукивая по кнопкам фиксации времени, так, давление масла в порядке, набираем скорость.

Нет смысла идти на неполной скорости по любому кругу, если шины нагрелись. Не стоит думать во время зачетов, что сумеешь вернуть свою уверенность, порыв и концентрацию, когда начнется основная гонка. Это все дается путем учебы и упорных тренировок, как, например, это делают пианист-маэстро или чемпион мира по теннису. Одна гонка — это все равно что в течение двух часов без перерыва принимать подачу Бориса Беккера, когда его крученый мяч летит со скоростью сто пятнадцать миль в час. До того как один мяч ударится о площадку, из его ракетки уже вылетает другой. Нет времени глазеть на свою ракетку в промежутке между подачами. Вылетаю возле Бекетса из левого — правого — левого поворота, на меня надвигается трибуна, вырастая из-под земли, как волна из бетона и стали, я мчусь со скоростью 160 миль в час, и надо принимать решение уже сейчас, пока трасса заворачивает вправо, сужается и ведет вниз.

Приступая к изучению трассы, я начинаю с разложения кривой на серию отрезков и заставляю себя это запомнить, находя траекторию, прикидывая, что надо притормозить на маркере «165 метров», пройти после этого полкруга, повернуть в начале черной тормозной отметки, похожей на вопросительный знак. Я все это уясняю для себя до гонок, а потом даже не думаю об этом. Если буду думать, то буду ехать слишком медленно. Когда я хорошо веду машину, мой мозг находится во взвешенном состоянии, где-то над мышлением и ощущением, там, где эти два процесса сливаются, а время и пространство исчезает. Когда я хорошо веду, я как бы сливаюсь с машиной, ощущаю ее через рев мотора, трение, ускорение, торможение и повороты, чувствую сцепление шин с грунтом, компрессию проклятой подвески, и мой мозг уже на участке кривой, что впереди, настраивая меня на то, что предстоит.

Вылетая сейчас из Лаффилда на новый круг, я уже гоню машину на прямую мимо линии «старт-финиш», что в четверти мили впереди. Машину все время упорно заносит боковыми колесами на разбитую, изъеденную обочину, а я держу мощность, в то время как ускорение заламывает мне голову назад. На микросекунду отпускаю газ и слегка нажимаю на сцепление, чтобы сменить передачи, поворачиваю в Стоув, где белым на трассе нарисована стартовая позиция, и она смутным пятном проносится мимо меня, потому что я уже далеко впереди, перехожу на пятую, шестую, а мое зрение сфокусировано на этой белой точке, небольшой белой отметке «100 м», где я начну поворот в Коупе, куда Сенна, вернее его машина — красно-белое пятнышко, — уже сейчас поворачивает.

Посреди выездной дорожки из ангаров (в голове мелькает мысль: стоит ли за оградой автобус телевещания КСН) чей-то «минарди» — возможно, Фиттипальди — подал вправо, пропуская меня. Наш ангар находится ниже по дорожке, и я показал кулак механикам, проезжая мимо. На этом круге мы должны или показать достойное время, или умереть. И я отдам все, что смогу, для этого. Руки упали на руль, скорее чувствую, чем вижу, как заполнены сегодня трибуны, и ощущаю внимательные взгляды, следящие за мной. Я потихоньку беру влево, готовясь войти в Коупе, прохожу мимо отметки, нажимаю на тормоз ногой, которую не убирал с педали, проезжаю еще пять метров за пять сотых секунды, вновь жму на тормоз и резче вхожу в пятый переделанный поворот, знаю, что иду слишком быстро и что задену на выходе бордюр. Прекрасно! Я выиграю здесь время и срежу угол там внутри, там, где осталась часть прежнего поворота, что позволит при моей скорости выскочить на прямую. Я набираю мощность на подъеме, который постепенно становится шире, и тут я чувствую, как передок начинает вилять, словно уговаривая меня отпустить акселератор и держаться на середине дорожки, но я набираю обороты и лечу вдоль почерневшего бордюра, пока не подлетаю на черно-белый указатель конца поворота.

Шины выскакивают на бордюр, проезжают по нему ярд, а я стараюсь вернуть машину на дорожку и держу обороты, идя под уклон, переключаясь на шестую перед Магготсом, который уже практически слился с Бекетсом, на пятой здесь вконец запутаешься — лучше не рисковать. Рулевое колесо заело, и мне приходится напрягать плечо, чтобы крутить его и прогнать машину поперек дорожки несколько раз, задевая при этом слегка бордюры, чтобы убедиться, что могу использовать всю ширину трассы, не вылетая при этом за ее пределы.

Моя машина — это четырехтонный шар для боулинга, мечущийся с одной стороны на другую, — четырехкратные перегрузки мгновенно возникают при каждом отскоке от бордюра, а я пытаюсь не дать ей выйти из-под контроля и сдержать ее мощь, цепляясь за руль и держа ногу на акселераторе. Чувствую, как при перегрузках кровь переливается из одной половины тела в другую, и я вешу двести семьдесят килограммов при каждом ускорении. Руль по-прежнему вращается с трудом, зато машина сейчас обладает максимумом прижимной силы, и я сбрасываю до четвертой на последней петле, потому что машина ползла на пятидесяти милях в час через этот двойной S-поворот, который я хочу быстрее проскочить, так как впереди прямая, а я не хочу дожидаться, пока выкачусь на нее, а сразу жму на акселератор. Этот последний выход из поворота самый важный, потому что от него зависит моя скорость в Бекетсе, и я, отскочив от бордюра, направляясь к выходу, быстро переключаюсь на пятую, затем на шестую, рука, закончив с переключением передач, вновь ложится на руль и опять на передачу, движения более быстрые, чем у карточного шулера, когда я бросаю машину на полумильную прямую, под названием «Ангар», ныряя под мост Шелл, чиркаю днищем за какую-то. выбоину, ощущаю боль в позвоночнике, оставляя после себя сноп искр, и первое, что я вижу, — красно-белая машина, поворачивающая в Стоув.

Трибуны в Стоув массивные, как бывшая берлинская стена, и если на них смотреть, то создается впечатление, что они набегают на тебя, как волна. Мой глаз прикован к гребню на повороте, пока спокойно заворачиваю и нажимаю на тормоз, когда проезд сужается, переключаюсь с пятой на шестую, легким движением касаюсь сцепления, а поворот становится все уже вниз к Вейлу, а я упрямо лечу на четвертой, пятой, следя, как черно-красная машина заходит, может это «даллара», на поворот в Клабе. Без прижимной силы машина теряет устойчивость, поэтому она скользит на неровностях дороги, а мне именно сейчас непременно нужна мощность, я стараюсь набрать скорость, но задок «даллары» вдруг подбросило, когда гонщик пытался слишком рано дать газ, и я вижу, как ее задние колеса стали бешено вращаться, и машину занесло передо мною; меня охватила паника, не из-за страха столкновения, а от мысли, что я теряю время, что для меня было недопустимо. Моя нога жмет на педаль до упора, и я посылаю машину за край дорожки, левые колеса касаются травы, вздымая вверх комья земли, а я вновь на трассе, направляясь в Эбби, потеряв, может быть, десятую долю секунды или более, пока машина какое-то время восстанавливала устойчивость, вихляя задом на нескольких метрах, затем я действительно выжимаю из нее все возможное, проношусь через Эбби, не давая себе опомниться, и не думаю о «далларе», которая виляет сзади меня, мои мысли уже впереди, под мостом в Фостерс, за которым следует широкий поворот.

И вот я на холме, ныряю вниз с высоты, как в самолете-истребителе, вхожу в кривую и чувствую, как перегрузка ослабевает, и здесь меня ожидают не два, а фактически один поворот. То же самое было и в Лаффилде, где два поворота составляют по сути дела один, только в этот раз будь внимателен, не касайся бордюра и не выбивай из ритма машину, так как на выходе из поворота попадешь на грохочущую полосу бетона и здесь уже ничего не выиграешь, и останется только сожалеть о потерянных десятых и сотых секунды, которые сдвинут тебя вниз в таблице результатов, пока сидишь, ожидая, пока твоя машина проскочит Стоув и пересечет финиш.

Завершив круг, я четыре раза нажимаю на кнопку фиксации времени, и появляются цифры в холодном зеленом цвете — 1.23.804 — это мое зачетное время, почти на секунду быстрее, чем я показывал до этого. Когда я поворачиваю в Коупе, слева остается автобус КСН, и я начинаю различать какой-то крик. Это Джереми вопит по радио:

— Десятый, десятый, мы в первой тройке.

Поворачиваю вправо и выезжаю из Коупса, пропуская мимо себя три машины. Десятый — не так уж быстро, но это уже что-то значит.

Глава 35

От дремоты меня пробуждает стрекот вертолетов. Сегодня — большое воскресенье — «Гран-при», и аэропорт в Сильверстоуне оживает, возрождается. Каждый вертолет в Британии способен поднять в воздух множество всевозможных «шишек» и доставить сюда, сделав на день аэропорт в Сильверстоуне одним из самых важных аэропортов в Европе. Умножим двести пятьдесят фунтов за четырнадцатиминутный круговой полет на три тысячи раз, да еще на среднее количество посадочных мест в вертолете, и тогда, возможно, вы броситесь покупать вертолет. Большинство из этих взлетов-посадок расписано на восемь утра. В одной из них на борту вертолета будут Нотон, Вирджиния и известный сенатор. Это должен быть особый для меня стрекот.

Я терял самообладание. До начала гонки еще полно времени, чтобы сбегать туда и обратно со скоростью пули. Отвести в сторону кого-нибудь из механиков и уговорить его до старта залить баки на четверть. Придумать, как скрыть этот обман от Джереми и «желтых курток», которые по распечаткам определят мой расход и фактическое наличие. Да еще попробовать убедить себя самого пойти на это.

А это было самое трудное. Даже, хотя это был мой единственный шанс оказаться в лидерах, это означало потом неизбежно сойти с дистанции. Стартовать с четвертью необходимого горючего означало, что я не смогу финишировать. Было бы еще понятно, если бы Нотон стал жать на свои кнопки и вышвырнул меня из гонки. К этому я уже был готов, уже отрепетировал мысленно, как сойду с дорожки в Коупсе, где снова произойдет эта катавасия с двигателем, прямо перед автобусом КСН. Там есть длинная и широкая дорожка, места достаточно. Конечно, будет неприятно, но от этого не умирают. Но если я выхожу участвовать в гонке, то только для того, чтобы победить! Даже зная, что не имею разумного шанса на это. Начинать десятым — значит быть на целых четыре секунды или круг после Мэнселла, на три секунды после Кавелли, тут уж потребуется нечто большее, чем удача, чтобы финишировать с зачетными очками. Тут нужно чудо, чтобы победить. И даже зная это, я не мог стартовать в гонке без запаса горючего, нужного для победы. Просто не мог.

Так пусть будет, что будет! Голоса фальшивых Мюррея и Ханта должны сделать свое дело.

Вкупе с Гусиным Носом, как уже успела окрестить «Дейли мейл» поддельный нос моей машины.

Заснул я поздно, потому что лег в постель только после полуночи. Предыдущую ночь, когда я ушел в свой вагон, чтобы прилечь, вернувшись после ужина с Сьюзен и нашими любимыми спонсорами «У Айви», я обнаружил на своей постели какой-то бугор. Сдернул покрывало и увидел обнаженную девочку-подростка. Она проснулась от страха, узнала меня и села на мятую постель, пожав под себя ноги.

— Привет, Форрест! — сказала она. — А я тут уснула. — Это была костлявая, рыжеволосая, неопытная на вид школьница. Ее бледную кожу украшали веснушки и розовые пятна. Чья-нибудь младшая сестра.

— Как ты очутилась здесь? — спросил я. Попасть на автодром стоило двадцать фунтов в день, а доступ к трассе требовал специального пропуска. Трасса обнесена оградой, а у ворот стоит охрана. Так что это довольно трудное предприятие. Бог знает, как ей удалось отыскать мой вагон и мою постель.

— А легко, — ответила она, натягивая на себя до носа простыню, как вуаль в гареме, и выглядывая оттуда большими зелеными глазами. — Я доехала до Стоува на попутках. И я знакома с этим парнем, ну, Сэмом, мы с ним как-то танцевали, и я прошла с ним и его друзьями через специальные, ну, как их, ворота. А потом утром я прошла на арену, держась за руку Дарио. Он — отличный парень, механик у Бребхема, так он мне сказал, а по-моему, он — просто игрок в гольф. Потом я немного поболталась утром, пока ты все тренировался, и просто вошла к тебе в вагон. Большую часть времени пряталась в туалете. Даже не помню, когда легла в кровать. Может, около шести?

— Так что, до сих пор ты ничего не ела? — спросил я.

— Нет, только булочку на завтрак. Я умираю с голоду. Я… меня зовут Линда, — представилась она, впервые улыбнувшись. — Иди ко мне, великан, — позвала она, отпустив простыню. — Давай займемся делом. — Эти фразы она отрепетировала заранее.

Признаюсь, я чувствовал острую боль. Или даже больше чем боль — острую горечь. И я сказал:

— Оденься, Линда, и я тебя чем-нибудь покормлю из холодильника. А потом я попрошу тебя покинуть автодром.

Вначале на ее лице появилось огорчение. Затем, взвесив ситуацию, она пожала плечами и успокоилась.

— Ты никому не скажешь? — спросила она, заглянув под кровать и вытащив оттуда пару синих джинсов с засунутыми в них колготками.

— Не скажу до тех пор, пока не встречу тебя опять здесь.

— О том, что мы с тобой этого самого не делали? Это для меня очень важно. Я поспорила на пятьдесят фунтов.

— Одевайся, — повторил я.

Пережевывая сыр и остатки картофельного салата, она рассказала мне, что ездит в школу в Лангоувере, это десять — пятнадцать миль отсюда в сторону Бенбьюри.

— Сегодня я уже никак не могу вернуться туда, — призналась она.

Я отвел ее в резиденцию «Мальборо», и Вероника, одна из ассистентов службы СО, предложила отвезти Линду в ее школу. А я пошел спать на своих простынях, пропахших духами и затхлым и слегка кисловатым запахом школьницы.

Восемь часов вечера — для кофе время позднее, но мне захотелось выпить чашечку, и я натянул свои полотняные джинсы (каждый гонщик «Формулы-1» должен иметь пару полотняных джинсов) и пурпурную с золотом майку команды «ЭФОГК», сунул ноги в шлепанцы и отправился через поле к вагону «ЭФОГК», чтобы чуть-чуть встряхнуться перед тем, как улечься спать. Никакой пищи — иначе не залезешь в кабину. Всегда существует опасность аварии, при которой содержимое твоего желудка может оказаться снаружи. Как-то слышал, что Наннини за день до выезда выпивает по сорок чашек эспрессо. По мне, если я выпью пять чашек, можно вообще не выходить на трассу.

Поле для гонок «Гран-при» Сильверстоуна занимает одну из самых больших площадей в Европе. Озелененная, в тридцать метров шириной и сто метров длиной аллея, проходящая между рядами кафе на тротуарах с навесами, пристроенными к двухэтажным декорированным домикам на колесах различных команд «Формулы-1»: «Вильямс», «Феррари», «Бенеттон», «Лижье», «Мальборо», «Мак-Ларен», «Эрроуз» и «ЭФОГК». И еще административные вагоны — домики «Форда», «Рено», «Хонды», «Мальборо», «ЭЛФ» и «Гудъир». В кафе обслуживают завтраками и обедами членов команд и их жен, спонсоров и журналистов и еще тех, кого команды считают нужным угостить обедом. Вход, если не считать маленькую Линду, — только по приглашениям.

Шагая посредине зеленой аллеи к красно-золотому навесу домика «ЭФОГК», я прошел мимо Кика Росберга с его сигаретой, которую он не может докурить с утра. Из дворика «Форда» меня приветствовали Джек Бребхем и его сын Джефф. Две потрясающие брюнетки в кожаных мини-юбках одарили меня ослепительными улыбками, идя под ручку с каким-то итальянским бизнесменом-моторостроителем, который оказался их папочкой. Несколько помятых журналистов дефилировали взад-вперед, стараясь придать себе вид, будто они куда-то идут, в то время как надеялись получить от кого-нибудь приглашение попасть во внутренние круги. Дэвид Хоббс, комментатор «ИСПН», разговаривал с двумя журналистами из «Аутоспорт». Эдди Джордан и Джош Уотсон болтали с главным конструктором команды «Вильямс» Патриком Хедом. А Мартин Брундль и его очаровательная жена направлялись к навесу, где расположилась команда «Бенеттон». Вдали виднелись пальцы, уцепившиеся за стену, — фанаты стояли уже в два-три ряда, в надежде хоть краешком глаза увидеть героя.

На полпути к невысокому забору из столбиков, окружающему созвездие кресел и столиков с фруктовыми напитками и тарелками с горячим завтраком команды «ЭФОГК», меня остановил Элтон Баркер, корреспондент по автоспорту «Аделаид экспресс».

— Доброе утро, Форрест, — произнес он. — Как ты относишься к плакатам «Форрест, трахни сам себя!»?

— Я их обожаю, — ответил я, проходя мимо него к столикам «ЭФОГК» с завтраком, куда для него доступа не было. Я видел такой плакат, висевший на трибуне в Бекетсе. Это была, по определению Панагяна, «ответная рыночная реакция». Как бы там это ни называли, все равно налицо были признаки растущего сопротивления «Формуле-1», этому «сексуальному аттрактанту». Несколько женских журналов выступило с осуждением «Формулы-1» как «подделки», «орудия сексотов», «символа мужского шовинизма» и «наименьшего общего знаменателя в грязной попытке мужиков поработить, оскорбить и взять верх на женщиной». Последняя фраза, приведенная в «Приват ай», впервые появилась в радикальном феминистском еженедельнике «Тренчес».

«Гардиан» провела опрос по поводу этого средства и пришла к заключению, что, будучи далеко не аттрактантом, «Формула-1» является скорее отталкивающим средством. Если подставной ванька-встанька «Шанталь» Форрест Эверс может завоевать женщин, пользуясь этим средством, говорилось в заключении «Гардиан», тогда, может быть, «Шанталь» имеет смысл подумать о том, как его самого разлить по флаконам. Да, похудеть можно от ноши секс-символа.

В 8.15 утра столы «ЭФОГК» под пурпурно-золотым тентом были почти все заняты. Я постоял в очереди за кофе, пока Ренни Мак-Алистер, упитанный и лысый журналист из «Трэксайд», управлялся с яйцами, беконом, фасолью, грибами, томатами, сосисками, жареным картофелем и тостами.

— Трудный денек? — спросил я его на ухо, когда он насаживал на вилку третью сосиску.

— О, привет, Форрест! — воскликнул он. — Не так, конечно, как у тебя. Когда приезжает Вирджиния?

— Ей, думаю, не донравится, когда она окажется здесь и увидит, как ты сожрал ее завтрак.

Мак-Алистер взглянул на меня и насадил четвертую сосиску.

— Ты должен рассказать мне про «новый нос».

Мы присели, и я сказал:

— Мой «новый нос» — это способ увеличить прижимную силу и уменьшить аппетит водителя.

— Нет, серьезно! — проговорил Мак-Алистер ртом, набитым сосисками, яйцами и картофелем. — Для чего эта штука? Понятно, что не для косметики. Ты думаешь, что она позволит тебе на полсекунды обогнать Рассела?

— Даже больше, Мак, — ответил я. — Рассел имеет привычку в зачетах показывать время на полсекунды лучше меня. Так что разница может быть не менее полутора секунд.

Мак-Алистер немного помолчал, потом достал из кармана маленькую записную книжку в кожаном переплете и нацарапал эти цифры.

— А почему тогда у Рассела нет такого носа?

— Потому что менеджер команды — я, — ответил я, заканчивая свою чашку эспрессо и вставая из-за стола. Через газон в нашем направлении перемещались лучи вспышек.

— Мак, — спросил я только из любопытства, — хочешь оказаться на час наедине с Вирджинией?

— Эксклюзивное интервью? — Глаза у него загорелись надеждой осветить обширную область за пределами автогонок.

— Только тебе придется полностью раздеться, чтобы она убедилась, что при тебе нет микрофона или камеры. Только ручка и блокнот.

— Согласен, — ответил он.

— Попробую организовать, — сказал я. Вспышка света заставила меня обернуться. На лужайке в водовороте журналистов и фоторепортеров вертел головой во все стороны Нотон. Фотографы подпрыгивали вверх, держа над собой фотоаппараты, чтобы сделать снимки Вирджинии и Нотона. Их ужимки придавали этой суетящейся толпе сходство с бродячим цирком.

Вирджиния вырвалась из круга и повернулась в мою сторону.

— Форрест! — кричала она, раскинув руки и пытаясь бежать по мягкой траве в своих туфельках из посеребренной кожи на шпильках и строгом деловом костюме, наглухо закрытом, с узкой короткой юбкой и с темным шелковым галстуком. Волосы ее были все еще коротко острижены, но сейчас уже — цвета вороньего крыла. Лицо бледное, с темными кругами под глазами. Вирджиния подбежала ко мне, находясь в фокусе всех прожекторов. Все лица были обращены к нам. Она чуть не грохнулась на землю в своих туфлях с тесемками, и я перепрыгнул через заборчик, чтобы вовремя подхватить ее. Да, подумал я, нелегким должен быть перелет из Лос-Анджелеса да еще с остановкой в Вашингтоне, чтобы захватить сенатора.

Пока камеры порхали позади нее, она падала, хватаясь за воздух темно-красными ногтями. Я подхватил ее под руки и удержал от знакомства с влажной травой.

— Какого черты ты мне не звонил, ты, трахальщик, тупица? — сказала она, как только я ее поставил на ноги. Потом она обняла меня и от души поцеловала, оставив на губах свежую помаду, пока вокруг лихорадочно работали камеры. Она оторвалась и повернулась лицом к вспышкам, вовсю улыбаясь. Затем понюхала воздух. И снова понюхала и прошептала мне на ухо: — Передай крошке, с которой ты спишь, мой маленький совет, ладно? Скажи ей, чтобы тратила больше денег на то, чтобы расходовать меньше духов.

Глава 36

Может, и в самом деле настоящие звезды, подобные Вирджинии, блистают только для себя. Могу вам заявить, что яркая жизнь утрачивает часть своего лоска, когда на нее смотришь из-за рампы. С одной стороны, перед тобой мигают вспышками фоторепортеры, три телевизионные камеры, крутящиеся вокруг, пока звукооператоры тянут свои направленные микрофоны к нам, надеясь выхватить какую-нибудь ключевую фразу из тех, что произносят люди позолоченного света, привыкшие к огням прожекторов. Что, конечно, было великолепно для нашей команды «ЭФОГК» и наших спонсоров. Современная машина «Формулы-1» — это протянутая ладонь, просящая денег. Так что чем пристальнее к тебе приковано внимание, тем лучше.

А с другой стороны, я сидел перед тарелкой вареных яиц и бекона, наблюдая, как застывает жир, сидел, как рыба, вынутая из воды, с женщиной, которая уже явно перезрела, глядя в лицо человеку, которого терпеть не мог, и напротив сенатора Соединенных Штатов, который пытался задавать умные вопросы. На которые я, естественно, старался давать умные ответы, не обращая внимания на тычки, которыми меня награждала под столом Вирджиния с помощью каблучков-шпилек. Из-за шума взлетающих и садящихся вертолетов, дополненного ревом двигателя «Формулы-1», доносившегося из гаража, нам приходилось кричать. Для телекамер и людей, уставившихся на нас, мы, возможно, выглядели так, как будто это чуть ли не самый знаменательный день в нашей жизни. Не знаю, что думали за столом другие, а я лично не мог дождаться, когда все это кончится и я смогу уйти из-за стола, принять душ, облачиться в гоночный костюм и сесть в машину.

— А что, — хотелось узнать сенатору Дикерсону, — предпринимается в части охраны окружающей среды? — У сенатора, как и у всех людей, живущих посреди беспрерывной потребности к вниманию, был ограниченный кругозор. Шоры эволюционируют вместе с властью. Я его не упрекаю, он представляет чьи-то интересы. Такова его работа — быть в курсе «проблем». Окружающая среда была на сегодня, без сомнения, жгучей проблемой в его штате. Скоро она станет жгучей и в Британии. Да еще у него выдалась такая тяжелая поездка. Я представил, как он выходит с заседания сенатской подкомиссии по увеличению доходов, сбору налогов, ползет в час пик сквозь охваченный смогом Вашингтон в аэропорт, его сажают, как в клетку, в неудобный самолет, он летит ночь без сна, потом его перебрасывают в вертолет для участия в зарубежном зрелище, которого он не понимает.

— Мы об этом думаем, — крикнул я ему через стол. Он пришел в замешгательство. — Я говорю о вопросах охраны окружающей среды. Мне кажется, все мы очень скоро перейдем на использование сжиженного газа, — сказал я.

— Так что же вы используете сейчас? — спросил он.

— Они используют ту же самую штуку, — объяснила Вирджиния, — которая позволяет Эверсу быть непобедимым у женщин. Она пахнет, как кошачья моча. — И ласково подтолкнула меня под столом, чтобы подчеркнуть свою мысль.

— Правда? И эта штука действует? — спросил сенатор. — А не могли бы вы мне дать флакончик? — Лицо у него было молодым, если не считать свисающий второй подбородок, да еще хохолок над низким лбом, отчего он отдаленно походил на Джека Кеннеди.

— Вам лучше проверить, что она работает, на Форресте, — сказала Вирджиния, проводя своей туфелькой по моей ноге.

— Я достану вам флакончик, сенатор, — вмешался Сэм, глядя на репортеров и морщась от вспышек. — Может, на вас это лучше будет действовать, чем на меня.

— Тебе этого и не надо, лапушка, — сказала Вирджиния.

Интересно, что же она делала под столом другой ногой?

— Что меня интересует, так это технология, — поделился сенатор за чашкой кофе, легко переходя к своей манере говорить так, чтобы могли услышать и другие. — Народы вооружают себя оружием прошлого, в то время как войны выигрываются оружием будущего. Я считаю, великое сражение, которое нам предстоит, будет за окружающую среду, и надеюсь, что ваш спорт может развиваться на основе соответствующих технологий. Я как-то читал об автоматических трансмиссиях, управлении тягой, активных подвесках. Похоже, ваши парни из «Эмрон» не имеют ничего этого.

— У нас есть чудо в виде одной аэродинамической программы, — возразил я.

— Я ожидал этого, — сказал сенатор, отставив свой кофе. — Хотя я надеюсь, вы не столько получаете, сколько Сэм хочет с нас содрать за свои аэродинамические трубы? — Он широко, подбадривающе улыбнулся Сэму.

— Мы не пользуемся аэродинамическими трубами, сенатор. Эти трубы — вчерашний день, — сказал я и встал, чтобы уйти. — Вы должны извинить меня, — добавил я, — мне пора надевать костюм.

— А что вы надеваете? — Сенатор расплылся в улыбке, помогающей завоевывать голоса избирателей. — Плащ?

— Жаропрочный «Номекс» в несколько слоев, — ответил я. — Поэтому я не кончу свой путь похожим на этот бекон на вашей тарелке. — Мне не стоило распускаться перед гонкой. Я становлюсь раздражительным, рассеянным и невыносимым для окружающих. Моя бывшая жена Сьюзен называла это ПГН — предгоночное напряжение.

— Прошу вашего прощения на секундочку, — произнес Сэм, вставая, когда я отходил от стола. — Мне надо переговорить с моим водителем.

Сэм шел рядом со мной по траве до тех пор, пока мы оказались вне пределов слышимости сенатора. Тут он положил руку мне на плечо и остановил меня.

— Что за чушь все эти дела с этим новым передком? — спросил он. — Похоже, ты смеешься надо мной. И я желаю, чтобы ты на эту тему не говорил ни с кем из тех типов из прессы! Подожди пару недель, а там неси все, что пожелаешь. А сейчас я хочу, чтобы ты держал язык за зубами. И ради Бога, не трогай аэродинамические трубы! Это не твоего ума дело!

— О, привет, Форрест! — Чистый, звонкий голос Мерри перекрыл шум вертолета. Она подъехала сзади Сэма, и он отступил в сторону. На ней было мягкое белое облегающее платье и белые туфли с каблучками. И она накрасилась ярко-красной губной помадой. При темный волосах, бледной коже и глазах чересчур больших для ее хрупкого лица, она выглядела сегодня красивой и утомленной.

— Привет! — сказала она, протягивая руку, а другой держа мини-компьютер. — Вы, должно быть, Сэм Нотон. Алистер все время рассказывал о вас. Если б я знала, что вы будете здесь, я бы приготовила торт.

— Рад познакомиться, миссис…

— Бенкинс. Мерри Бенкинс. Может, вы не помните, я жена Алистера. Точнее, бывшая. Вы меня понимаете. Тоже рада познакомиться.

— Взаимно, — сказал Сэм с холодным лицом. — Не ожидал увидеть вас здесь.

— Алистер достал мне постоянный пропуск, так что мне удается посмотреть большинство европейских гонок, — сказала она. — Вы готовы видеть, как Форрест восхитит мир? — Затем она обернулась ко мне и выпалила, не переводя дыхания: — А где Сьюзен? Я думала, что сейчас она увивается вокруг тебя, Форрест!

— Мы многого ожидаем от наших новых двигателей от «Ходзуки», — сказал Нотон, пытаясь переменить тему разговора и вести его в официальном тоне.

— Ах да, двигатели, — сказала она, пренебрежительно махнув рукой. — Японские двигатели. Так знайте, что любое улучшение рабочих параметров происходит только благодаря аэродинамике.

— Мерри, если ваше «аэро» может дать нам хотя бы половину от восьмидесяти лошадиных сил, которые преподнесли нам работники «Ходзуки», то тогда можно будет о многом поговорить. У меня всегда находилось время для вашей компании. И даже когда-то я был заинтересован в ее покупке. Как вы ее называете, «Софт эйр»? Почему бы вам не присоединиться к нам и не наблюдать за гонками из офиса «Эмрон»?

— Спасибо, Сэм, — сказала она, натянуто кивнув. — Боюсь, у меня уже есть замечательное место, чтобы наблюдать за гонкой. И еще у меня масса дел, — закончила она, развернув коляску ко мне. — Поцелуй меня, Форрест. Я сегодня еще не получила свой утренний поцелуй.

Я нагнулся и поцеловал в щеку. Она взглянула на меня, глаза ее горели, губы были плотно сжаты.

— Ого, а это и вправду так сексуально, Форрест! Не знаю, кто оставил на тебе эту помаду, но ты обязан когда-нибудь дать и мне шанс. Вам не противно, когда целуют такую развалину, как я? — обратилась она к Нотону. Уже отъезжая, она повернулась к нам: — Не волнуйся, умная твоя голова, Эверс! Я все устрою, как надо. Приятно было встретиться лицом к лицу, мистер Нотон!

— У нее все в порядке? — спросил Нотон, глядя, как она катит по траве между вагончиками команд «Джордан» и «Минарди» по направлению к ангарам.

— Бывает, она забывает про литий, — сказал я. — И она считает, что Алистера убили. — При этих словах Сэм сморщился.

— Где же Сьюзен? Мне надо с ней увидеться. Надо убедиться, что мы говорим прессе одно и то же.

— Раскрой глаза, Сэм, и увидишь ее на гонке.

Сьюзен, как я рад был видеть ее, уже приехала. Она ожидала меня в домике на колесах. Вскочила из-за стола, стоявшего напротив холодильника, на ней были просторные шелковые шорты и короткая блузка с открытым воротом. Она обвила меня руками, чтобы поцеловать, и остановилась.

— Если собираешься пользоваться губной помадой, Эверс, так и скажи!

— Это Вирджиния оставила, — оправдался я. — По-моему, она это сделала неумышленно.

— А я хотела было поцеловать тебя от Сью Второй. Но я лучше подожду, когда ты смоешь с лица эти дорожные отметки. Говоришь, Вирджиния? — спросила она, отступая на шаг. — С чего это ты расцеловался с неудавшейся поп-звездой? Боже! Терпеть не могу целовать следы чьих-то губ.

— Таков мой контракт, — улыбаясь, объяснил я, радуясь, что вижу Сьюзен.

— Привет, Форрест! — Это появился Рассел. Я был так поглощен Сьюзен, что и не заметил его, сидящего на диване с расстроенным видом. — Давайте, парни, вперед! А я просто посижу и поболею на ковре.

— Мне жаль, что ты против поцелуев. Мы просто разминались, — сказала Сьюзен.

— Да не в вас дело! Я просто ужасно себя чувствую.

— Не переживай, — успокоил я. — Это горячка Сильверстоуна. Каждый британец заболевает ею перед своей первой «Гран-при» в Британии.

— Все это здорово, Форрест, но мне кажется, что я всерьез болен.

— Это потому, что в твоих венах бурлит полгаллона адреналина. Это похоже на страх, но сразу почувствуешь себя лучше, когда выйдешь на трассу. Только пройди вовремя один поворот. Тебя ищет Нотон, — сообщил я Сьюзен. — Говорит, что хочет поговорить с тобой.

— Знаю. У него есть список первоочередных дел. Подписать контракт, подписать контракт, подписать контракт. А потом пункт «Как избавиться от Эверса?».

— С ним Вирджиния и сенатор Дикерсон.

— Попробую сохранить невозмутимое лицо. Я обещала, что гонку буду смотреть с ним вместе.

Я пошел в спальню принять душ и переодеться.

— Только не верь всему, что увидишь по телевизору! — крикнул я ей, перед тем как закрыть дверь.

Глава 37

Фил Балмор, который проработал в Ассоциации гонщиков тридцать лет, поднимает сигнал минутной готовности. Одна минута умчится за горизонт и растает в сером английском небе.

Так будет всегда перед началом гонок. Я сосредоточиваюсь на левой задней шине «феррари» Капелли, который стоит передо мной. Так лучше коротать время, уставившись в черную липкую резиновую поверхность с налетом мелких камешков и куском обертки от жвачки, припечатавшимся к шине.

Перед этим, кажется, столько лет назад, хотя прошло только полчаса, мы сделали по трассе парадный круг. Я ехал мимо автобуса КСН, когда поворачивал в Коупе, и думал о своем сложном плане: Би-би-си выходит в эфир с поддельными голосами и Нотон, не сумев вызвать по радио Лореля и Харди, сам врывается в автобус и нажимает код на компьютере, отсылая меня в Коупе, в то время как его преступная фигура появляется на гигантских телеэкранах вдоль трассы. И пока мы кружили по автодрому, я подумал, что если бы был умнее, то придумал бы план попроще. Но и этот должен сработать.

За Фила и за Алистера.

Все это уже ушло. Сейчас моя голова пуста, как чашка в буфете моей бабушки. Дожидаюсь зеленого света, двигатель шумит на 2500 оборотов в минуту, сцепление нажато, только жду сигнала. Над головой в облачном небе мечется стайка птиц, и я чувствую напряжение в их полете и спешку, с какой они хотят пересечь это шумное пространство, до того как весь этот ад взорвется, и я опускаю взгляд и задерживаюсь на красной лампе светофора. Я смотрю на этот темно-красный свет, ожидая команды «старт», смотрю на ячейки в этих линзах, вижу красный оттенок стекла и грязь на поверхности линз. Лампа за этими стеклами по-прежнему горит, и я перевожу взгляд туда, где должен загореться зеленый через две-семь секунд. Вокруг меня еще двадцать пять машин присоединяются к реву моего двигателя. Правая нога находится на тормозе, левая — на акселераторе, а сбоку от моей ноги обороты поднялись до восьми тысяч, слежу за темным зеленым стеклом, ожидая, когда там вспыхнет свет. Терпеливо, как кошка, поджидающая, когда же птичка спустится на одну ветку ниже.

Не торопиться! Всему свое время. Я сосредоточился на лампе за зеленым стеклом. Ее я видеть не могу, и, когда она начинает светиться, разогреваясь до полного накала, я отпускаю сцепление и жму на полную катушку на акселератор, опуская глаза до земли, на вращающиеся колеса, извергающие песок и дым вместе с горячими глазами и запахом сжигаемого очищенного топлива.

Двинулся Капелли на «феррари» впереди меня, завертелись колеса, а зад начало заносить влево, слишком рано дал большую мощность. Я переместился вправо, у моих колес будет сцепление больше, и тронулся вместе с ним, когда зад его машины вдруг занесло в моем направлении, и я прижался чуть ли не к бетонной стене ограждения, переключив со второй на третью, увеличивая скорость, как только возможно, удваивая свой вес от перегрузки, которая прижимает меня к спинке сиденья. Мы весьма далеки от комфорта. Если я коснусь стенки, она зацепит мои колеса, размажет по себе. Или еще хуже — отбросит меня назад в этом мощном порыве, когда колеса несут на скорости 100 миль в час, а ускорение предельное. Но вот вижу впереди просвет, который смещается влево, выстраивая машины для входа в Коупе. Я не отрываю ноги от пола.

На два сантиметра от стены, но не задев Капелли, я прохожу вперед и выхожу перед «феррари», переключаясь на четвертую при скорости 140 миль в час и все еще разгоняясь, когда один из «лотусов» в двух метрах передо мной неожиданно замедляет ход, и мне приходится нажать на тормоза не сильно, но достаточно. Нос моей машины слегка касается коробки передач этого «лотуса».

Повреждений пока не вижу. Не знаю, что заставило его затормозить, может, кто-то выскочил на трассу.

Снова давлю на акселератор и хочу перестроиться влево для входа в Коупе, но нас трое в одном ряду. Самая дальняя слева синяя машина — это «лижье», на полкорпуса посредине — машина цвета морской волны, должно быть «марч», у которой передние колеса как раз перед моими, так что обе машины могут врезаться в меня при первом же повороте. Я газую изо всех сил, уже в полуметре от передней машины. Мне нужно больше простора на трассе. Я хочу вырваться вперед вместе с «марчем». В то же время слежу за выхлопными трубами идущего впереди меня «лотуса». Они помещены глубоко позади кронштейнов подвески, но мне надо их видеть, чтобы получить первый сигнал тревоги в случае, если передняя машина начнет тормозить. Мне нужно его место. Каждый действует по-своему, и мы все тормозим друг друга, выискивая дополнительный сантиметр пространства.

Впереди машины лидеров уже кружат вокруг Коупса, взбираясь вверх по холму. А я в середине этого стада все еще качусь в Коупе. Старая поговорка гласит, что на первом повороте гонку выиграть нельзя, а вот проиграть можно. И я почти делаю это: «лижье» и «марч» бок о бок касаются меня, и на мгновение «марч» подлетает в воздух. Но я уже поворачиваю, сбрасывая мощность и выискивая способ, как обойти «лотус», что впереди меня, в котором, наверно, за рулем Герберт.

Герберт отваливает от меня на маленьком подъеме в Бекетс. У него новый двигатель «Форд-8», и похоже, что в нем больше лошадиных сил, чем в моем «ходзуки».

Ко времени, когда мы пересекаем линию «старт-финиш» в конце первого круга, Герберт впереди меня на полсекунды, а на своей табличке я вижу цифру «7». Значит, переместился на три места вверх. Я обошел Капелли на старте, а от «лижье» и «марча» оторвался в Коупсе.

Гонщики выстраиваются в одну колонну. Я на одну-две секунды позади Герберта, Капелли в двух секундах позади меня. К десятому кругу я все более успокаиваюсь, входя в ритм, отдыхая и при этом успевая взглянуть на большой экран «Даймонд вижн», ожидая увидеть лицо Нотона. Полагаю, что оно может появиться в любой момент. Все зависит от того, сколько времени понадобится Нотону, чтобы дойти до автобуса КСН.

И я жду, каждый раз, когда поворачиваю в Коупе, что двигатель заглохнет и пропадет прижимная сила. Наверное, я не смогу удержаться в линии, но просто отпущу машину выехать на бордюр или как получится.

Прошли двенадцать кругов. Ничего не происходит.

Я пробую нагнать Герберта в Стоуве, поворачивая быстрее и делая большую дугу, и обнаруживаю, что получается. Тут я могу выиграть у него пять метров. Но он, похоже, может набирать мощность быстрее, чем я, и ко времени, когда мы пересекаем линию «старт-финиш», у него все еще две секунды отрыва от меня. Это почти двести метров.

Пятнадцать кругов. По-прежнему на большом экране ничего нет.

На восемнадцатом круге, когда я приближался к Коупсу и оставалось только коснуться рукоятки мощности и снизить до пятой, чтобы выйти в поворот и вновь набирать мощность, произошли две вещи. Как только я заметил фигуру секунданта внутри поворота, размахивающего желтым флагом, мой двигатель зачихал и заглох. Так быстро! Затем снова завелся с таким бешенством и ревом во всю свою мощь и уже не выключался.

А второе — это инвалидная коляска, мчавшаяся мне навстречу. Белая фигура в темной коляске, направляющаяся ко мне. Белое платье развевается на ветру.

Мне казалось, что я владею ситуацией. Что я нажму на тормоза и отверну от нее. Но я не сделал этого. Я мчался со скоростью почти 90 метров в секунду. Мерри мчалась на меня, не знаю, на какую скорость был способен этот аппарат, может 40 миль в час. Так что мы сближались друг с другом со скоростью около 200 миль в час. Я начал сбрасывать мощность, поставил ногу на тормоз и сцепление, повернул колеса, но времени уже не было. Двигатель почти обезумел, он ревел и грохотал, зашкалив на красной линии прибора, набрав свыше 14 тысяч 500 оборотов в минуту, и тут я начал тормозить. Секунду я поворачивал, заставляя себя войти в дугу через бордюр на выход, и в тот же самый момент она оказалась здесь, летя навстречу мне, одна рука на пульте управления в конце правой ручки ее коляски, а другая — на компьютере. Мерри простерла ко мне обе руки, и, по-моему, ее рот был открыт в полуулыбке — призывном полупоцелуе. Но все это потом дописало мое воображение, потому что нос машины врезался в ее ноги, она врезалась лицом в нос машины, прямо передо мной, разбив вдребезги фибергласе, дальше ее зашвырнуло высоко вверх. Нос машины проскользнул под ее коляской и пробил эти шесть двенадцативольтовых автомобильных аккумуляторов, они взорвались, послав в машину мощный электрический разряд и швырнув меня вперед к дыре в окне, а коляска повисла в воздухе.

Я почувствовал, что машина стала вертеться, и краем глаза успел заметить, что на большом синем экране не было лица Нотона, а вместо этого белая и красная разорванная кукла летела в воздухе, осыпанная обломками своей коляски, тут же моя машина, а сразу позади нее — ручной компьютер, спускающийся с небес. К тому времени моя машина вышла из-под контроля и занялась самоуничтожением. Моя нога оставалась на сцеплении и тормозе, и я помню, как услышал, как двигатель рванул, когда машина врезалась в бордюр, взлетела в воздух, а потом рухнула на галечник, разбрасывая камешки, как из пульверизатора. И я потерял сознание, поэтому уже не увидел, как Мерри подняло высоко в воздух от взрыва, перевернуло, как акробата, и она полетела вниз головой на черную дорожку. Или как еще три машины запетляли и свернули с трассы и врезались в гравий за несколько секунд до того, как замахали красным флагом и остановили гонку. Это зрелище я видел уже позже, когда многократно воспроизводили на экране эту запись, пока не пришли к решению, что моей вины нет.

Глава 38

Садясь в свою машину, я все еще вижу лицо Мерри, которая рвется из своей коляски мне навстречу. Вот она летит, волосы развеваются на ветру, глаза широко распахнуты, рот красный от губной помады и открыт для поцелуя до того момента, когда она начнет падать вниз и врежется в нос моей машины. Эта картина стала моим наваждением, и я боялся, что меня будет трясти от воспоминаний, оттого, что опять вижу ее, вижу, как я сбиваю ее, что эта картина будет трясти меня много сильнее, чем удар тока от шести двенадцативольтовых батарей, пробитых на скорости 200 миль в час. Потом я обнаружил, что все мое тело было в царапинах и порезах от моей «упряжки безопасности».

Пожарники быстро сообразили, что шипение фибергласса на окне и разъедание корпуса машины вызвано аккумуляторной кислотой. И раз эта кислота оказалась на моей машине, то вполне вероятно, может быть и на мне. Поэтому, когда я вылез из машины, меня промыли в воде. Кто-то снял мой шлем и плеснул мне в лицо и на ноги холодной воды. Я слишком устал, чтобы самому расстегивать пояс. И мне подумалось, как хорошо было бы сейчас лежать в холодной воде и не видеть всех этих обломков. Не смотреть на то, что я натворил.

Все было сейчас потрясающе очевидно. Бедная озлобленная девочка! Алистер превратил ее в инвалида, обманывал ее и прятал. Она дважды пыталась убить его. И продолжала свои попытки. Убила Фила и чуть не убила меня в тот день, когда мы кучей упали со стены. В этих шести двенадцативольтовых батареях вполне достаточно энергии, чтобы вести передачу на наушники Алистера. Полно возможностей, чтобы перепрограммировать машину Алистера. И мою тоже. И я даже помог ей в этом. Я даже помог ей убить саму себя. Хотелось бы знать, не Придала ли она специально носу моей машины такую форму, чтобы он отбросил ее вверх и в сторону с моего пути. Бедная разбитая женщина! Обманутый, заблуждавшийся Форрест! Надо же, охотился за Нотоном! Дон-Кихот бросил вызов мельницам и швырнул копье в воздух. И убил ее.

Я стал различать голоса.

— У тебя все в порядке?

— Можешь двигать ногами?

— Чувствуешь где-нибудь боль?

Гонку остановили, и надо мной склонились озабоченные лица людей. Один из них сказал:

— Я очень сожалею, Форрест! Мне следовало остановить ее. У нее был пропуск на трассу, поэтому я подумал, что она — нормальная, Форрест, и она проехала прямо мимо меня, туда, где были фотографы внутри поворота. Я думал, что все в порядке, ведь у нее был пропуск. Но она не остановилась. Я пытался догнать ее, Форрест, но ее же машина — быстрая, как черт знает что!

Я медленно посылал мысленные приказы частям тела, заставляя их двигаться, как командир авиалайнера делает предполетную проверку. Ноги могли двигаться, икры, колени, бедра, руки и так вплоть до шеи и головы. Я до ниточки промок, но в остальном отделался синяками.

Доктор склонился надо мной, спрашивая, как я себя чувствую. Луноликое лицо с усами. В красной рубашке.

— Нормально. Как она?

— Она умерла, Форрест. Полагаю, еще до того, как коснулась земли. — Лицо его белым-бело, как молоко, и его всего трясло. Он уже видел ее. — Ты можешь ходить? — спросил он.

Я расстегнул пояс, оперся о борта машины и оттолкнулся. Болезненно, но терпеть можно. В пятидесяти метрах отсюда закрывали двери машины «Скорой помощи». Мигалка выключена. Спешить уже некуда. Какой же она была, подумалось мне, в студенческие годы? Я пошел через трассу.

Когда я перешел на ту сторону, меня окружили работники автодрома и судьи, фанаты и репортеры, которые сбежались на место происшествия, и еще меня охватило особое ощущение пространства вокруг меня, как будто бы я шагал в молчании к веренице машин, столпившихся у гаражей. К сверкающим лампам-вспышкам.

Раздувшееся лицо Мерри поднималось в вышину, чтобы поприветствовать меня. И поцеловать.

По дорожке ко мне бежала Вирджиния на своих безнадежных шпильках, приведя в неистовство лампы-вспышки. Мне пришла в голову совершенно неуместная мысль, что для своих тридцати восьми она в великолепной форме, чтобы пробежать эти сто метров в такой обуви и деловом костюме.

— Боже мой! — воскликнула она, остановившись передо мной, а потом обняв меня. Мы пошли рядом, и она тяжело дышала. — Как себя чувствуешь?

— Прекрасно! — ответил я. Мой голос звучал отдаленно и подавленно.

— Я все видела на большом экране, — сказала она. — Господи, как ужасно! Жутко! Кто она такая, сумасшедшая?

— Нет, она не была сумасшедшей… — заговорил я. Потом до меня дошло, что я и не знаю. Вряд ли она могла быть нормальной. Мне она нравилась. Она была моим другом. — Я знал ее, — сказал я. — Ее звали Мерри. Это жена Алистера.

— Алистера, — повторила Вирджиния, остановившись. — Ты упоминал это имя раньше.

— Он был моим другом. Это человек, которого убили за ночь до нашей встречи в Париже.

— И она была его женой?

— Думаю, она же и убила его.

— Она чуть не убила тебя! Ты ее знал? — Вирджиния смотрела на меня, не отрывая глаз, ожидая более полного рассказа. Нас окружали фоторепортеры, и все равно казалось, что они — за мили от нас.

— Она и Алистер полюбили друг друга, еще учась в университете. На его мотоцикле они попали в аварию, и она осталась парализованной на всю жизнь. Она сказала мне, что пролежала несколько месяцев в больнице, а пока она была там, он крутил любовь со Сьюзен.

— Какой Сьюзен? Это?..

— Это не важно. И все равно его связь со Сьюзен не осталась тайной, он рассказал об этом Мерри. А потом попросил ее выйти за него замуж.

— И что она сделала? Согласилась? Это очень странно, Эверс.

— Мне казалось, она, должно быть, очень его любила, чтобы после всего этого выйти за него замуж.

— Любила его?! Да он же ее изуродовал! Пока она лежит, как ты говоришь, в больнице несколько месяцев, он заводит шашни с этой красоткой? Да ты, наверное, шутишь! Вообще-то ты же у нас такой романтик! Тогда спроси любую женщину. Если уж она и вышла замуж, то не ради любви.

— А ради чего тогда?

— Ради того, чего хочет всякая женщина, — чтобы отомстить.

Репортеры совали к нам свои небольшие магнитофоны, выкрикивали вопросы. Может быть, Вирджиния и права, что Мерри уже столько лет собиралась убить Алистера. Мы пошли дальше.

— А как там Сэм?

— Сэм? Отлично! — Она довольно улыбнулась.

— И как он отреагировал на телепередачу?

— Какую передачу? О чем ты говоришь?

— Репортаж о гонке, — объяснил я, — когда Мюррей Уокер и Джеймс Хант обсуждали новую аэродинамику.

— Понятия не имею, о ком ты. Мы вообще не включали ТВ.

Наверное, это было просто чувство облегчения, но я захохотал. Я разработал такой грандиозный план, а они вообще не включали телевизор! Ведь все было продумано до деталей.

— Ладно, скажи мне честно, Вирджиния. Как ты оказалась здесь и почему идешь рядом со мной?

— Ради съемок, дурачок, — ответила она улыбаясь, а потом постаралась принять более серьезный вид, глядя во вспыхивающие камеры. — Сегодня утром мне позвонил Панни. Он сказал, что «Шанталь» урезает свой бюджет на «Формулу-1». Наверное, они удовлетворились снимком ног.

Я ничего не соображал.

— Ну, помнишь, тот самый, что был сделан в Канаде, ну, там, где мои ноги задраны вверх, а твои меж моих — внизу. Им понравился тот снимок. Поэтому он сказал, сделай пару снимков с Форрестом в гаражах после гонки, и все. А всего, что мы отсняли, нам хватит до конца года. Вот так. Печально, да? Вообще-то когда захочешь, ты — настоящий негодяй, Форрест, но я тебя люблю. Нам было хорошо вместе.

— У меня нет никаких сожалений по этому поводу. Ведь это Сэм, не правда ли, послал тебя за мной, когда ты возвращалась в Монреаль?

— Правильно. Ну и что? Он считал, что это будет полезно для моей карьеры, даст мне определенную встряску, и он оказался прав. Да, кстати, так и есть, ты попал в точку. Я думала об этом, знаешь, и Сэм тоже может быть порядочной сволочью, когда захочет. Но между тобой и Сэмом есть одна большая разница. — Мы дошли до гаражей «ЭФОГК», и Вирджиния привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха. — Я ему нужна.

— Ты уверена, что он не охотится за твоими деньгами?

— Конечно, и это правда. Это — часть моего обаяния. — Она одарила меня улыбкой киноведьмы. — Слушай, мне пора идти. Просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Будешь в Лос-Анджелесе, позвони мне, нам обязательно нужно встретиться.

Если бы Вирджиния смотрела в сторону гаражей, она бы заметила, что Сьюзен вышла из задней двери. Но Вирджиния смотрела в другую сторону, стараясь получше выглядеть на фотоснимках на фоне гаражей. Я обернулся с радостной улыбкой к Сьюзен, дал ей понять, что все в порядке, поэтому не успел заметить, как Вирджиния протянула руку и схватила меня сквозь гоночный костюм за член.

— Не очень больно? — поинтересовалась она.

Послесловие

Боб Джадд пишет об автомобильных ралли и о гонщиках экстра-класса с 1967 года, когда оказался свидетелем триумфа Дэна Гарви, выигравшего гран-при в Бельгии.

Глубокое знание в деталях одного из самых популярных и дорогих видов спорта — автогонок, в сочетании с умением использовать все атрибуты современного бестселлера, позволили Джадду создать произведения, привлекшие к нему пристальный интерес критики и обеспечившие заслуженный успех у читателей во всем мире.

Вот что писал журнал «Autosport»:

«Это экскурс в мир „Формулы-1“ со всем, что присуще современному роману: смертью, сексом, наркотиками, авариями и катаклизмами, — словом, это бестселлер в полном смысле слова».

Ему вторит журнал «Car»:

«Гоночные автомобили… секс… живое изложение и глубина чувств… динамика и накал интриги как нельзя лучше помогают донести до широкой читательской аудитории все многообразие и подлинную сущность захватывающих гонок „Формулы-1“».

Не лишним будет привести выдержки из отзыва Мюррей Уолкер на роман «Инди» («Indy»):

«Блестящий триллер, полный откровений, искрометное, как брызги шампанского, повествование о монстрах автомобилях, носящихся со скоростью 320 миль в час, и о многих-многих миллионах долларов, питающих финансовую артерию этого самого зрелищного и популярного вида спорта…

Но Боб Джадд в своем романе также поднимает новую и все более актуальную проблему власти… Той самой власти, которая контролирует средства массовой информации и банки… И еще — о власти женщины над мужчиной… „Инди“ выписан с такой скрупулезной точностью и мастерством, что кажется, будто слышишь рев автомобилей, ощущаешь в руках штурвал, а в ладонях — шелест денег… Бобу Джадду вновь это удалось! Что за потрясающая история!.. Обязательно прочтите!..»

Все сказанное выше в полной мере можно отнести к романам «Смертельная трасса» («Silverstone») и «Финикс» («Phoenix»), включенным в эту книгу.

В первом из них Форрест Эверс, гонщик экстра-класса, участник «Формулы-1», кумир многих женщин, для которых, благодаря рекламе парфюмерной компании, стал символом мужской привлекательности, ведет сложную и противоречивую жизнь, где секс подменяет любовь, а смерть буквально ходит по пятам. Мир высоких технологий, который окружает Эверса, преподносит ему страшный сюрприз — при загадочных обстоятельствах гибнут двое его друзей! Он пытается найти убийц…

Во втором романе мир гонок присутствует в меньшей мере — в основном в воспоминаниях Форреста, — зато делается акцент на криминальный элемент повествования. Приехав в Штаты, Эверс, в попытках вернуть землю, доставшуюся ему в наследство от матери, сталкивается с местной мафией, а в поисках убийц Билла Барнса, популярного репортера и борца с коррупцией, постоянно рискует жизнью…

Перу Боба Джадда принадлежат также свыше тридцати сценариев для фильмов с участием Джеки Стюарта, трехкратного чемпиона мира по автогонкам. Будучи исполнительным директором одного из крупнейших рекламных агентств в Европе, он совместно с Ли Якокой выпустил несколько коммерческих роликов, которые помогли спасти от краха «Крайслер» и содействовали популярности «Форда» в Европе.


Трасса смерти

Библиография произведений Боба Джадда

Романы

Formula One

Indy

Monza

Phoenix

Silverstone


СОДЕРЖАНИЕ

ФИНИКС

Роман

Перевод с английского Ю.П. Лисовского5

ТРАССА СМЕРТИ Роман

Переводс английского А.С. Цыпленкова235

Послесловие 489

Библиография произведений Боба Джадда 491


Примечания

1

Феромон — запах, издаваемый самцами насекомых для привлечения самки.

2

«Мужчина».

3

«Неотразимый удар».

4

«Яйца».

5

«Эрекция».

6

«Великолепный».

7

«Охотник».

8

«Британский зеленый мустанг».

9

«Акцент».

10

«Длина волны».

11

«Ракета».

12

СКАД — аббревиатура советских противоракет.

13

«Огневая мощь».

14

Игра слов: Eclipse (англ.) — затмение.

15

Свершившийся факт (фр.).

16

САПР — система автоматического проектирования.

17

Моррис-данс — танец с колокольчиками, пришитыми к платью.

18

Диджестивы — вещества, способствующие пищеварению.

19

Сосновый лес (фр.).

20

Всю ночь (фр.).

21

Замок (фр.).

22

Лэптопы — портативные компьютеры.


home | my bookshelf | | Трасса смерти |     цвет текста   цвет фона