Book: Face-to-face



Face-to-face

Галина Тер-Микаэлян

Синий олень. Face-to-face

Глава первая

В середине декабря НИИ, где работал Сергей Муромцев, был взбудоражен слухами о переводе директора их института на работу в министерство. Профессорша Зинаида Викторовна, столкнувшись с Сергеем в коридоре, вцепилась в него коршуном:

— Сергей Эрнестович, подождите, что известно? Петя не звонил из Москвы?

«Петей» она называла старшего брата Сергея, Петра Эрнестовича Муромцева, и во всеуслышание была с ним на «ты», дабы регулярно напоминать окружающим: они с заместителем директора института когда-то вместе учились. Правда, в то далекое время Сергей ее не знал — хорошенькая студентка Зиночка не принадлежала к числу преданных друзей, навещавших Муромцевых после ареста их с Петром отца. Она вспомнила о былых студенческих годах лишь четверть века спустя, когда имя ее бывшего однокурсника приобрело известность в научных кругах, а карьера стремительно пошла вверх.

В течение долгих лет Сергей об этом не знал и находил естественным, что бывшая однокурсница брата порою звонит к ним домой поболтать, а его самого нежно зовет «Сереженькой» — в конце концов, она, как и Петр, была лет на двадцать старше. В гости ее, правда, никогда не приглашали, но он как-то не придавал этому значения, пока однажды случайно не услышал телефонный разговор — кажется, Зинаида Викторовна хотела приехать и поздравить Злату Евгеньевну, жену Петра, с рождением близнецов. А брат неожиданно твердым голосом ей ответил:

«Спасибо, Зина, я передам Злате твои поздравления, но приезжать не надо».

Когда он повесил трубку, их старшая сестра Ада Эрнестовна, тоже слышавшая разговор, запальчиво сказала:

«Тебе нужно было сказать, что ее визит задержался на тридцать с лишним лет. Кстати, она тогда тоже подписала просьбу группы комсомольцев института исключить тебя из комсомола, как сына врага народа?»

Сергея больно кольнуло — ведь не так давно он узнал, что и его мать Клавдия повела себя не лучшим образом, письменно отказавшись от мужа-«врага народа». Петр Эрнестович с мягкой усмешкой уклончиво ответил:

«Ты максималистка, Адонька, поэтому ни с кем не можешь ужиться.

Пойми, от каждого человека можно требовать не больше, чем он может дать, а если со всеми выяснять отношения, то нашей жизни не хватит. Зина — умная женщина, она с двух слов поняла, где грань, которую ей недозволенно перейти».

Спустя какое-то время бывшая однокурсница брата опять позвонила и ласково поздоровалась с взявшим трубку Сергеем:

«Здравствуйте, Сереженька, как у вас дела?»

Он в тон ей ответил:

«Это Сергей Эрнестович, здравствуйте, Зинаида Викторовна».

Зинаида Викторовна и впрямь была умницей — она сразу все поняла и с тех пор обращалась к Сергею только по имени-отчеству. Поначалу в голосе ее звучали насмешливые нотки, но они исчезли после того, как Сергей защитил докторскую диссертацию. Петр Эрнестович, от которого младший брат не стал скрывать случая со звонком, посмеялся.

«Ты такой же максималист, как и Ада, но ей-то простительно, она вечно останется ребенком. Впрочем, в данном случае ты прав, но мой тебе совет: не трать зря своих эмоций, береги душевную энергию для родных и близких»

Однако Сергей ничего не мог с собой поделать — Зинаида Викторовна, прежде казавшаяся такой милой, чуть ли ни родной, стала ему неприятна. С тех пор миновало почти полтора десятка лет, и все это время он старался свести общение с ней до минимума, поэтому теперь в ответ на заданные ею вопросы постарался ответить вежливо, но кратко:

— Не знаю, вообще не в курсе.

Ему страстно хотелось прошмыгнуть в свой кабинет, но она ухватила пуговицу его пиджака и удержала.

— Но ведь недаром же его так вдруг сразу вызвали в Москву! Не понимаю, почему в министерстве тянут — кроме Пети я не вижу достойных претендентов на пост директора! Неужели они хотят назначить кого-то из московских? Это же будет кошмар, натуральный кошмар!

Сергею обсуждать этот вопрос, тем более с Зинаидой Викторовной, совершенно не хотелось, да и смысла не было — как решат в Москве, так и будет. Он вежливо подождал, пока профессорша выскажется, и осторожно высвободил пуговицу, но ускользнуть так и не удалось — подошли два сотрудника, привлеченные тирадой Зинаиды Викторовны, и вступили в беседу. Поскольку тема была животрепещущая, и весь институт уже с неделю стоял на ушах, Сергей постепенно тоже завелся и, попав, в конце концов, к себе в кабинет, уже ни о чем другом не мог думать.

Действительно, «директор со стороны», может закрыть одни темы и начать проталкивать другие, может изменить все планы на следующий год, а ведь его, Сергея, исследование bacteria sapiens (разумной бактерии) включено в план работы института лишь благодаря настойчивости брата. И что делать, если данное направление вообще закроют?

Он вконец разнервничался, и из-за этого из головы совершенно вылетело, что нужно позвонить старшей сестре в институт. Обычно в половине десятого вечера кто-то из них — или Сергей, или его старший брат — обязательно набирал номер рабочего телефона Ады Эрнестовны, и имел место следующий короткий диалог:

«Адонька, ты не забыла о реальном времени?»

«Иду, иду, сейчас собираюсь».

Поскольку в тот вечер никто не позвонил, Ада Эрнестовна, естественно, о реальном времени забыла. Около девяти часов она разложила на столе очередные негативы, полученные от Сергея, и начала их разглядывать, раздраженно прислушиваясь к суете за стеной. Институт замирал постепенно — расходились по домам сотрудники, стихали голоса и топот ног студентов. Когда воцарилась тишина, профессор Муромцева с головой ушла в работу, и остальной мир перестал для нее существовать.

Вот оно! Обрывки фраз соединились в связные тексты, и глаза Ады Эрнестовны лихорадочно заблестели. От волнения участилось дыхание — до сих пор ей удавалось расшифровывать лишь выдержки из посланий, но сейчас она, кажется, нашла принцип действия ключа. Слова складывались в связный текст, кое-где Ада Эрнестовна делала для себя примечания в скобках, указывая при этом: примеч. А.М. Что означало «примечание Ады Муромцевой».


Разумным Белковым Материкам от Совета Независимого Разума.

Послание 1.

С тех пор, как первые Носители Разума прибыли на вашу Планету, она пять тысяч раз обошла греющую ее Звезду. Мы многое успели узнать о вашем мире, нам известно, что все живые существа в нем построены из особых структурных единиц, содержащих доставшуюся от предков наследственную информацию. В каждой такой структурной единице заложена программа жизни и развития. Организм Носителя также является сложной системой, но в отличие от любого обитателя Планеты он может сознательно и целенаправленно изменять свой наследственный код и даже прекратить свое существование, если этого требует Разум. Потому что Разум — это все мы и каждый из нас.

Послание 2.

Предки наши когда-то населяли планету, ныне уничтоженную межгалактическим взрывом. Атмосфера ее по массе в десять раз превосходила газовую оболочку, что окружает вашу Планету, и состояла из первого (водород, примем. А.М.), второго (гелий, примем. А.М.), седьмого (азот, примем. А.М) и десятого (неон, примем. А.М.) элементов. Поверхность покрывал океан — жидкое соединение шестого элемента (углерод, примем. А.М.) с первым в отношении один к четырем (метан, на Земле находится в газообразном состоянии, примем. А.М.). Но Белок Носителей Разума, как и ваш, построен из звеньев, и в каждом звене химически связаны первый, шестой, седьмой и восьмой (кислород, примем. А.М) элементы. На родной планете наших предков естественный синтез Белка был невозможен, ибо там не было дарящего жизнь восьмого элемента. И все же высокоразвитая цивилизация Носителей Разума сумела выжить и прогрессировать.

В открытом космосе, используя энергию горячих плазменных потоков, идущих от звезд в центре галактики, ученые и инженеры Разума синтезировали ядра восьмого элемента. На планете были созданы Белковые Материки — массивные Белковые комплексы, способные к само-регенерации. Обитая внутри них, Носители Разума имели неограниченный запас Белка для надстройки своих организмов. Абсолютная согласованность действий и единство стремлений позволяли им существовать, поддерживая баланс всех своих систем. В эпоху наших далеких предков родился Первый Закон — Закон выживания — и он гласил: Разум неделим, выживать и развиваться Носители Разума должны сообща.

Послание 3.

Второй Закон — Закон продолжения жизни — гласил: смыслом жизнедеятельности является сохранение Разума и потомков. Когда Интегратор элементарных вероятностных процессов проинформировал наших предков о предстоящей гибели их звездной системы, до взрыва оставалось столько времени, сколько нужно вашей Планете, чтобы 2x10 9 раз обойти греющую ее Звезду. Но Разум должен был жить вечно, и Носители древности, заботясь о своих далеких потомках, переселившись на космические корабли, навсегда покинули свою обжитую, хотя и суровую галактику.

Перечитывая расшифрованное, Ада Эрнестовна думала:

«Коллективный разум — это потрясает! Они умеют ждать, миллиарды лет для них — ничто. И это при всем том, что время существования отдельной особи в сотни тысяч раз короче человеческой жизни! Однако это их не волнует, и каждый в отдельности всегда готов принести себя в жертву, потому что главное — сохранить разум. Они получают кислород, управляя термоядерным синтезом — нереализованная пока мечта человечества. Жаль, что мы не можем вести с ними диалогов, очень жаль! Но мне надо работать дальше».

Символы послания оживали, складывались в мысли, рука бегала по бумаге, записывая расшифрованные фразы.

Послание 4.

Корабли неслись прочь от центра нестабильности, и на борту каждого из них поколение сменялось поколением. Пришло время, и индикаторы приборов зарегистрировали предсказанный учеными взрыв. Мощные струи нагретого первого элемента стремительно распространились в двух противоположных направлениях вдоль оси галактики, а поток заряженных частиц, несущихся со скоростью, близкой к скорости перемещения электромагнитного поля, породил смертоносное радиоизлучение, однако к этому времени цивилизация Носителей, уже находилась за пределами зоны нестабильности.

Послание 5.

Космические суда стали единственной родиной для многих поколений Носителей Разума. Обитатели каждого корабля были надежно защищены от гибельного жесткого излучения космоса, ибо оно приводит к необратимой деградации организма Носителя — программа, позволяющая гибко изменять наследственный код, дает сбой. Тех, кто подвергся облучению, Разум отторгает. Третий Закон — Жесткий Закон — гласит: Носители Разума, подвергшиеся облучению, должны прекратить свое существование, не дав жизни потомкам. Они должны сделать это прежде, чем их покинет сознание, и они перестанут ощущать себя частью Разума. Поэтому, если встречный поток твердых тел пробивал все три защитных слоя корабля, его пассажиры, послав последний привет, включали систему самоликвидации, не дожидаясь, пока их оставит Разум.


От напряжения у Ады Эрнестовны разболелась голова, она подперла одной рукой щеку, перечитала написанное и, уткнув кончик остро отточенного карандаша в текст, решила:

«Запутанно, но основное я, вроде бы, расшифровала верно».

Шум оживающего института заставил ее очнуться и взглянуть на часы — половина девятого утра. В коридорах вновь захлопали двери, отовсюду доносились голоса и смех выспавшихся сотрудников и студентов. В девять у профессора Муромцевой начиналась первая лекция, и Ада Эрнесовна подумала, что хорошо бы ей успеть заварить в стакане чай и съесть купленную накануне в буфете булочку, потому что сразу после лекций нужно будет ехать в Большой дом, как ленинградцы у себя в городе окрестили место, близкое по духу московской Лубянке.

Месяц назад профессор Муромцева отправила материалы доклада на международный симпозиум в Стокгольм, и теперь ей предстояла беседа с товарищами из госбезопасности на предмет определения степени своей благонадежности — процедура крайне неприятная, но необходимая для тех, кто собирается в загранкомандировку. Ада Эрнестовна проходила ее не в первый раз, полгода назад она два месяца читала лекции в Белградском университете. Однако Югославия — страна социалистического содружества, а в Швеции заправляют капиталисты, к тому же, так часто из Союза в загранку не выпускают, поэтому профессор Муромцева была на сто процентов уверена, что в Стокгольм ей ехать не разрешат. Тем не менее, директор института, очень милый человек, попросил ее пройти собеседование в Большом доме, и она выполняла его просьбу — для очистки совести.

Стоя на остановке, Ада Эрнестовна замечталась, вспоминая проведенное в Югославии время, и едва не пропустила свой троллейбус. В салоне было душно, когда тряхнуло, она едва не упала, поскользнувшись на брошенной кем-то апельсиновой корке, и вспомнила, как в Белграде кто-то из советских профессоров походя бросил в урну непогашенный окурок. Сопровождавший их молодой серб тогда тактично замедлил шаг, вытащил окурок и, погасив, отправил в ту же самую урну.

Нет, что ни говори, а за рубежом все как-то непривычно — семечки на асфальт не плюют, в транспорте никто не обругает, локтем в бок не заедет, а еще, того гляди, и место уступят. От этого постоянно ощущаешь себя не в своей тарелке. Ада Эрнестовна чуть не расхохоталась при этой мысли, а потом вдруг в память прорвалось воспоминание о том, о ком она всеми силами старалась не думать. Ганс.

Ганс Ларсон, математик из Стокгольма и специалист по односторонним функциям, каждый день при встрече долго тряс ей руку и шутил:

«Дорогая Ада, вы сегодня стали еще прекрасней, чем вчера, как вы это делаете? Поделитесь секретом».

Бессовестный старик ловеласничал, словно ему не семьдесят, а семнадцать. И она тоже хороша — улыбалась его шуткам, словно девочка, а не шестидесятипятилетняя дама. И ничего, пока была в Югославии, все казалось нормальным, а вернулась в Ленинград — становится стыдно, когда вспоминаешь. Хотя… приятно.

Лекции студентам они читали по-английски, а между собой говорили по-немецки, потому что оба — и профессор Муромцева, и профессор Ларсон — знали его намного лучше английского. Сколько же всего они обсудили в тихие часы отдыха! Почти каждый вечер вдвоем гуляли по городу — сидели в кафе, бродили по парку. А ведь во время собеседования перед отъездом в Белград ее несколько раз инструктировали — объясняли, что не следует уделять много времени приватным беседам с иностранцами.

«Вы можете беседовать с милейшим человеком и даже не заподозрите в нем сотрудника спецслужб. А он тем временем очень ловко сумеет выведать у вас нужную ему информацию. Какую? Да такую, о которой вы сами не подозреваете. Вы ведь читаете газеты, знаете, сколько провокаций постоянно устраивается против советских людей».

Ада Эрнестовна в ответ на это невнятно помычала — ей стыдно было признаться, что газет она практически никогда не читает, разве что просматривает программу телепередач.

В Белграде профессор Муромцева поначалу добросовестно старалась соблюдать данные ей инструкции, потом плюнула и решила, что если Ганс Ларсон сотрудник ЦРУ, то в этой организации работают милейшие люди. Никаких провокационных вопросов он ей не задавал, во время прогулок по большей части декламировал Гете, рассказывал что-нибудь о своей работе или о покойной жене. Почему же она на старости лет должна была отказать себе в таком приятном общении?

Конечно, в КГБ об этих идиллических прогулках знают, это еще одна причина, по которой ее не выпустят. Но как жаль! Так хотелось бы послушать чужие доклады, рассказать о своих исследованиях и еще… хотелось бы опять увидеть Ганса. Только лучше не мечтать — сейчас промурыжат два часа в очереди, а потом вежливо отправят взашей.

Заранее жалея о времени, потраченном на поездку в Большой дом, Ада Эрнестовна вошла в знакомое здание, и была приятно удивлена, когда ее пригласили в кабинет всего лишь на десять минут позже назначенного ей часа — перед поездкой в Югославию ожидать приема пришлось около двух часов.

Подтянутый мужчина приятной внешности вежливо указал на стул, делая вид, что поглощен чтением ее личного дела. Разумеется, он давно уже изучил всю папочку сверху донизу, но сейчас начнет ковырять и выспрашивать детали — словно что-то в прочитанном ему вдруг стало непонятно. Ада Эрнестовна была не в претензии — что делать, если у человека такая работа. Не всем же заниматься наукой, кто-то должен и о безопасности страны позаботиться. Она спокойно ждала стандартных вопросов, но человек внезапно отложил ее личное дело и вполне серьезно спросил:

— Скажите мне честно, Ада Эрнестовна, где лучше — здесь у нас или в Югославии?



Вопрос только на первый взгляд кажется простым, а чтобы на него ответить, нужно еще десять раз подумать. И профессор Муромцева постаралась не очень кисло улыбнуться.

— Говорят, под каждой крышей свои мыши, — дипломатично ответила она, — но Родина есть Родина, и ничто ее не заменит.

Движением, вошедшим у него, по-видимому, в привычку, КГБэшник пригладил рукой волосы, чуть прищурился и добродушно улыбнулся:

— Ладно вам, ведь ежику понятно, что жизнь здесь и там не сравнишь. Комфорт, свобода. Многие из-за этого тянутся в сторону Запада.

— Молодой человек, — сухо возразила Ада Эрнестовна, которая решила, что ей нечего бояться, потому что все равно не пустят, — не надо мне задавать провокационных вопросов. Я родилась в России, всю жизнь прожила в Ленинграде, у меня муж погиб за Советский Союз. Другой Родины мне не надо, но то, что у нас здесь полно недостатков, это тоже, как вы выразились, ежику понятно.

Мужчина неожиданно стал серьезным.

— Да, конечно, вы правы, недостатки есть. Как и везде, впрочем. Но вот скажите, Ада Эрнестовна, раз вы так преданны своей стране, то почему в свое время отказались работать в органах безопасности? Ведь в то время нам позарез нужны были специалисты вашего уровня.

Что ж, этот вопрос ей задавали не раз, и текст у Ады Эрнестовны уже почти что отлетал от зубов.

— В органах безопасности нужны главным образом криптографы — те, кто занимаются шифрами, а я — криптоаналитик, — приветливо пояснила она и, чтобы ее собеседнику-неспециалисту было легче понять, привела пример: — Криптография занимается проблемами секретности, кодами, поиском ключей — то, что нужно военной разведке. Во время войны я рвалась работать шифровальщиком, но меня не взяли, как дочь врага народа. Теперь же я много лет занимаюсь криптоанализом — расшифровкой открытых текстов, оставленных древними цивилизациями. Это совсем другая область, другая специфика, и мне в моем возрасте уже трудно будет переквалифицироваться.

Выговорила все это одним разом и облегченно вздохнула — прозвучало достаточно дипломатично. Лицо ее собеседника приняло непроницаемое выражение, он кивнул:

— Да, понятно. Тогда еще один вопрос: можете ли вы, как специалист, оказать нам посильную помощь?

От неожиданности она слегка растерялась.

— Ну… не знаю. А… какого рода помощь?

— Вы ведь знакомы с работами Диффи?

— Разумеется. Диффи сформулировал общую концепцию шифра с ассиметричным ключом. Они с Хелманом и Меркли даже запатентовали свою идею — три года назад, в семьдесят шестом.

— Вот-вот, именно — общую концепцию. Однако никакого конкретного шифра у них нет.

Ада Эрнестовна немного удивилась — неспециалист, а детали вопроса изучил тщательно, видно и тут не все глупые работают. Она снисходительно возразила:

— Есть более поздние работы — Ривест, Шамир и Адлеман в семьдесят седьмом опубликовали статью с описанием алгоритма RSA.

— Однако у нас есть информация, что секретные службы западных стран разработали другой, более надежный алгоритм. Вам знакомы имена Кокс и Уильямсон?

— Нет, — она отрицательно качнула головой, — таких я не знаю. Но вы ошибаетесь — RSA крайне надежен. Возможно, что секретные службы разработали какой-то вариант RSA, но ничего принципиально нового тут быть не может.

— Тем не менее, нам хотелось бы получить хотя бы представление о работах Кокса и Уильямсона. Уильямсон будет на симпозиуме в Стокгольме, и вы его увидите — если, конечно, ваши планы не изменятся, и вы решите туда поехать.

Профессор Муромцева не сразу переварила его слова — сначала она озадаченно похлопала глазами, потом все же сообразила:

«Да ведь он мне предлагает… Значит, меня все же выпустят на симпозиум, если я соглашусь собрать информацию у этого…как его… Уильямсона».

Улыбаясь, мужчина ждал ее ответа. Ада Эрнестовна лихорадочно ворошила в памяти все, что ей было известно об искусстве дипломатии.

— А… почему вы именно мне хотите доверить эту… гм… миссию? — осторожно спросила она. — Я всю жизнь занималась чистой наукой, а ведь для того, чтобы… ну… выведывать информацию, наверное, есть профессионалы?

Он улыбнулся еще шире — просто и открыто, прямо пай-мальчик.

— Конечно, есть, Ада Эрнестовна, не сомневайтесь. Однако дело в том, что здесь нужен именно узкий специалист вашей эрудиции и ученый с вашим именем. Ваша задача элементарна — просто следить за всем, что будет говорить Уильямсон, и составить свое мнение. Какими фразами и с кем он будет перекидываться, какие вопросы задавать Диф-фи или Шамиру — все они приедут на симпозиум со своими докладами. Возможно, вы и сами получите возможность с ним пообщаться. Что скажете?

— Я… должна подумать.

— Конечно. Я дам вам свой телефон, сообщите нам о своем решении… скажем, в течение двух недель, я вас не буду торопить.

В три у Ады Эрнестовны начинался семинар, в пять — следующий. Она раздала студентам карточки с практическими заданиями и сидела за столом, пронзая острым взглядом тех, кто, кособочась, пытался украдкой заглянуть в учебник.

«Разговаривать с коллегой, следить за ним, чтобы выудить информацию. Предположим, я выуживала бы у Ганса. Бр-р! Противно. Кактолько им пришло в голову мне это предложить? Неужели они могли подумать, что я… Нет, конечно, кто-то должен этим заниматься ради безопасности страны, но только не я. Как бы только мне сформулировать им свой отказ подипломатичнее?»

Ее грозный голос заставил нерадивых студентов испуганно выпрямиться:

— Слышу непонятное шуршание под столом!

Чья-то книга, соскользнув с колен, с шумом упала на пол. Студенты знали, что с профессором Муромцевой шутки плохи.

Лишь около семи вечера ей удалось вернуться к себе в кабинет и сесть за стол, на котором с утра так и остались лежать листки, испещренные символами и буквами. Бессонная ночь и напряжение дня давали о себе знать мучительным покалыванием в висках, Ада Эрнестовна с досадой думала:

«Ох, голова моя — опять разболелась, черт знает что! Придется идти домой — уже ничего не соображаю, и анальгин в аптечке кончился. Ничего, дома выпью анальгин, полежу, потом опять за работу. Хотя… дома тоже, кажется, нет анальгина, — она немедленно размякла от жалости к самой себе: — Очень плохо быть одной на старости лет — воды никто не подаст, за анальгином в аптеку не сбегает. Буду умирать, и «Скорую» некому будет вызвать. Хотя… Ганс говорит, что не надо думать о плохом, и тогда оно не придет. И еще он говорит, что старость — такая же нормальная вещь, как и молодость, но ей положено больше счастья, потому что меньше остается времени. Почему я стала так часто вспоминать Ганса и его слова? А «Скорая», если честно, мне ни к чему — от врачей никогда никакой помощи не дождешься, они только нервы умеют трепать. И хорошо, что некого послать в аптеку за анальгином — Ганс говорит, что анальгин разрушает печень. Опять Ганс! Но он прав — в молодости еще можно было травить себя лекарствами, а теперь уже пора лечиться естественными методами. Ганс показывал, как надо делать».

Сильно нажав двумя указательными пальцами на виски, она откинулась назад и расслабилась, представив себе, что парит в невесомости. Через пару минут подбиравшаяся изнутри головная боль начала постепенно уходить. Еще успела промелькнуть мыслишка, что хорошо было бы перед уходом домой вскипятить воды и выпить крепкого чаю, а потом веки ее сомкнулись, голова опустилась на грудь, и она уснула, слегка посвистывая носом — в последнее время на работе с ней это случалось довольно часто.

Ей привиделось, что они с Петей опять маленькие и играют в снежки с двоюродными братьями. Тетя Надя и отец стоят неподалеку, наблюдая за возящимися в снегу детьми, а потом к ним подходит коллега Эрнеста Александровича, профессор Бреднев, показывает газету, которую держит в руках, и все трое начинают что-то оживленно обсуждать. Вовка, старший сын тети Нади, которому уже почти двенадцать, пользуясь тем, что взрослые заняты разговорами, запихивает восьмилетнему Пете за шиворот снег. Ада бежит к старшим, чтобы пожаловаться, и слышит, как Бреднев говорит:

«Картина болезни лично мне совершенно ясна, последний бюллетень не оставляет сомнений — syphilis tertiaria с деструктивным поражением нервной системы, и пресловутая отравленная пуля Фани Каплан тут совершенно не причем».

«Думаю, вы правы, — соглашается отец, — и осталось ему дней семь-десять, не больше».

«Я только одного не пойму, — глубже засовывая руки в меховую муфточку, говорит тетя Надя, — Россия от всех этих перемен выиграет или проиграет? Кто займет его место?».

«Что можно сейчас знать, дорогая Надежда Александровна? — грустно усмехается Бреднев. — Главные претенденты на престол — Троцкий и Сталин. Один носится с маниакальной идеей мировой революции, у другого, как сплетничают в институте у Бехтерева, развивается паранойя вкупе с сухорукостью».

Маленькая Ада не выдерживает:

«А что такое паранойя?»

Головы взрослых, как по команде, поворачиваются в ее сторону. На лицах их написана растерянность, и тетя Надя торопливо говорит:

«Иди играть с мальчиками, Адонька, нехорошо слушать и повторять то, что говорят взрослые».

В кармане у Бреднева неожиданно играют часы, он достает их и долго жмет на кнопки, а звон все не хочет умолкать, такой резкий, тягучий и прерывистый.

Резко встряхнув головой, Ада Эрнестовна заставила себя открыть глаза — на столе вовсю трещал-заливался телефон. Еще не до конца очнувшись, она поднесла трубку к уху и, услышав голос старшего брата, обрадовалась:

— Петя, ты? Когда же ты приехал? Я думала, ты пробудешь в Москве до двадцатого.

— Ты что, решила теперь и ночевать у себя в институте? — поинтересовался он. — Одевайся, минут через двадцать я подъеду.

Спустившись, Ада Эрнестовна отдала вахтеру ключ от лаборатории и вышла на крыльцо института. Вдыхая всей грудью чистый морозный воздух, она ждала брата и, закрыв глаза, пыталась мысленно восстановить подробности сна, что приснился ей сейчас в лаборатории. Шуршание колес затормозившей «волги» не сразу заставило ее очнуться.

— Устала? Смотрю, ты уже спишь, — с укором заметил Петр Эрнестович, открывая дверцу машины.

— Петька! — радостно чмокнув брата в щеку, Ада Эрнестовна нетерпеливо спросила: — Ну, какие новости?

Он подождал, пока она заберется в машину, проверил дверцу, пристегнул сестру к сидению ремнем безопасности и только потом ответил:

— Институт предложили возглавить мне.

Хорошо, что она была уже пристегнута, иначе, по-детски подпрыгнув от радости, пробила бы головой потолок салона машины.

— Конечно, так и должно было быть, кому же еще!

— Ну, претендентов на это место достаточно.

— Что значит достаточно? Ни у кого нет такого опыта, как у тебя! А сколько раз, когда ваш директор болел или уезжал, ты официально выполнял его обязанности? К тому же, твое избрание членом-корреспондентом утверждено, и Сурен Вартанович тебя всегда и во всем поддержит.

— Разумеется, — тон его был суховат, но Ада Эрнестовна не обратила на это внимания.

— Знаешь, Петя, — мечтательно сказала она, глядя в окно, за которым кружились и падали с неба крупные снежинки, — я сейчас задремала в лаборатории, и мне приснилось, что мы с тобой опять маленькие, играем в снежки. И папа с тетей Надей там были. Мне приснились такие интересные подробности — раньше я этого не помнила.

— Скоро вообще на ходу будешь засыпать. Нормальные люди по ночам дома спят, а не в институте просиживают.

Ада Эрнестовна сама не поняла, что ее задело — иронический ли тон брата, его нежелание поддержать разговор о годах детства или то, что он упорно продолжал смотреть прямо перед собой, хотя они стояли у светофора, и можно, кажется, было бы повернуть голову в ее сторону.

— А куда мне спешить, дома меня никто не ждет, — с ребяческим вызовом в голосе проговорила она. На это Петр Эрнестович спокойно возразил:

— Переехать в отдельную квартиру было твоей собственной инициативой, Адонька, из родного дома тебя никто не гнал.

Именно это он говорил сестре, всякий раз, когда она начинала жаловаться на свое одиночество. Крыть тут было нечем — все правильно. Ада Эрнестовна вздохнула — протяжно, как и полагается обиженному судьбой человеку, — а потом откинулась на спинку сидения и умолкла.

…Давным-давно, институт, где работала Ада Эрнестовна, начал строить кооперативный дом, и все сотрудники бросились вступать в жилищный кооператив. Поддавшись общему порыву, она тогда тоже сделала первый взнос, хотя жилплощадь была ей абсолютно не нужна, потому что покидать свою квартиру на Литовском проспекте у нее и в мыслях не лежало. Но не оставаться же в дураках — все подали, ну и почему ей не подать?

Строительство было начато и тут же благополучно заморожено — предполагалось, что оно завершится в неопределенно далеком будущем. Со временем разговоры о кооперативном доме стали частью семейного фольклора Муромцевых. Петр Эрнестович поддразнивал сестру, слагая легенды о ее будущей кооперативной квартире, где будет жить правнук Сергея и Вали Синицыной — хорошей и умной девушки, на которой Ада Эрнестовна страстно желала женить младшего брата.

Однако в шестьдесят пятом события неожиданно начали развиваться с космической скоростью. Начать с того, что тридцатилетний Сергей, устав от холостой жизни, в одночасье женился, но не на Вале — он привел в дом восемнадцатилетнюю девочку Наташу Лузгину. Ада Эрнестовна повздыхала немного, но потом смирилась и даже обрадовалась, когда через месяц после свадьбы оказалось, что юная невестка ждет ребенка. Ко всеобщему изумлению оказалось, что беременна также Злата, жена Петра Эрнестовича, — ей было сорок семь, и прежде почти четверть века она безуспешно лечилась от бесплодия.

В течение нескольких месяцев в семье Муромцевых царила атмосфера восторженного ожидания. В марте шестьдесят шестого у Наташи и Сергея родилась дочка Таня, а две недели спустя появились на свет тройняшки — дети Златы Евгеньевны и Петра Эрнестовича. Эрнест, Евгений и Мария — так решили назвать их обезумевшие от счастья родители. В тот же год строительство кооперативного дома неожиданно возобновилось и было полностью завершено к весне шестьдесят седьмого. К тому времени Ада Эрнестовна, всю жизнь прежде мечтавшая о племянниках, успела понять, что четыре постоянно орущих младенца в одной квартире это совсем не то, что может способствовать ее научной работе. Однажды за ужином, отведя глаза в сторону, она сказала домашним:

«Я всех вас очень люблю».

Поскольку не в ее обычаях было объясняться в любви, за столом наступила ошеломляющая тишина. Сергей, первым пришедший в себя, с искренней тревогой в голосе поинтересовался:

«Адонька, ты не заболела?»

«Нет, но я решила, что всем нам будет намного удобней, если я немного поживу отдельно. Моя квартира готова к заселению, так что в ближайшее время я…»

Все ахнули, а Петр Эрнестович так рассердился, что даже стукнул кулаком по столу:

«Ты соображай немного, дорогая, как ты сможешь жить одна? Ты ведь совершенно неприспособленна!»

Злата Евгеньевна вторила мужу:

«Ты ведь даже поесть забудешь, если тебе не напомнить».

Однако Ада Эрнестовна была непреклонна. В конце концов, сошлись на том, что она переедет на время, а потом… Короче, посмотрим. Невесткам она бодро заявила:

«Не волнуйтесь, дорогие мои, вы ведь знаете, что я обожаю своих племянников и ради них готова на все — в любой момент вернусь, чтобы помочь вам с детьми. Если, конечно, возникнет такая необходимость».

Женщины переглянулись и, сдерживая улыбки, хором ответили:

«Спасибо, Ада!»

В дальнейшем особой необходимости в ее помощи не возникало, поэтому из-за недостатка времени Ада Эрнестовна все реже и реже забегала на Литовский проспект. Как-то раз получилось, что она отсутствовала в родных пенатах почти год, а когда явилась с очередным визитом, ее ждал неприятный сюрприз. Дело в том, что поначалу кроватки всех четверых детей поставили в бывшем кабинете Петра Эрнестовича, но через несколько лет Сергей с женой отдали свою комнату подрастающим девочкам, а сами переместились в спальню Ады Эрнестовны, однако забыли ей об этом сообщить. В другое время она отнеслась бы к данному факту с полнейшим равнодушием, но в тот день ее с самого утра допекала головная боль, и все вокруг представлялось в черном свете. При виде сурово сжатых в тонкую линию губ старшей сестры родные почувствовали себя виноватыми. Деликатная Злата Евгеньевна немедленно начала просить прощения:

«Адонька, прости, что мы не спросили твоего разрешения, просто мы были уверены, что ты не будешь возражать. Если хочешь, Сережа с Наташей сию минуту освободят твою комнату»

И так далее. Ада Эрнестовна сухо возразила:

«Ты же знаешь, Злата, что не только комната — вся моя жизнь принадлежит вам. Но можно было бы хоть поставить меня в известность».



«Конечно, конечно, мы просто не подумали — ты ведь даже ночевать здесь никогда не остаешься, если заходишь».

Естественно, с какой радости ей оставаться? Ночью кто-нибудь из малышей обязательно да проснется, начнется беготня по квартире — то на кухню попить, то в туалет. После очередного визита к братьям Ада Эрнестовна, успевшая оценить преимущества спокойной жизни, предпочитала заказать по телефону такси и уехать к себе. Тем не менее, созерцание виноватых лиц невесток доставило ей садомазохистское удовольствие, от которого головная боль вдруг начала проходить. Конечно, она еще немного поворчала:

«Выкинули старую тетку за ненадобностью, даже места в отеческом доме не оставили. Что ж, пусть так и будет. Нет, даже и не думайте ничего менять, пусть Сережа с Наташей остаются в моей комнате, иначе я очень рассержусь! Вы ведь знаете, что я всегда рада жертвовать собой ради вас! Если честно, я даже рада, что комната не пустует — я сама уже подумывала о том, девочки подросли, и им нужна отдельная спальня»…

Зажегся зеленый свет, машина вновь тронулась, и Ада Эрнестовна, закрыв глаза, представила себе племянников — Машу, Танюшку, Женьку и тезку ее отца Эрнеста. Душу наполнила нежность — родные, маленькие. На днях нужно будет обязательно выкроить время и съездить их повидать. Хотя… в квартире на Литовском проспекте всегда так шумно! Мальчишки вечно о чем-то спорят, что-то обсуждают, а Танька вообще стала невыносимая — хамит и не стесняется. После разговора с ней наверняка опять голова будет раскалываться. Машка не такая — вежливая, тактичная, постоянно бегает на занятия со своей скрипочкой. А вот с Наташей, женой Сергея, пришлось недавно поговорить на повышенных тонах — хорошо, что ни дети, ни мужчины не слышали.

При воспоминании о разговоре с младшей невесткой ей стало немного неловко — не нужно было, все-таки, перегибать палку. Ладно, шут с ней! Усталость все же давала себя знать, и убаюканная мерным движением машины, Ада Эрнестовна начала клевать носом. Очнуться ее заставил голос Петра Эрнестовича, притормозившего у подъезда ее дома.

— Прогуляемся немного, Ада? Погода хорошая.

Стряхнув сонное оцепенение, она глубоко втянула в легкие морозный воздух, задержав на секунду дыхание, зажмурилась и потрясла головой.

— Снег, чудесно, да, Петя? Помнишь, как папа возил нас в Александровский сад за Биржевым мостом? Мы долго ехали на трамвае, и нам казалось, что это очень-очень далеко.

— Мы были малы, и любая поездка представлялась нам кругосветным путешествием.

— Знаешь, Петя, я получила интереснейшие результаты, теперь…

— Потом, — перебил он, прижал к себе локоть сестры, а когда они дошли до угла, без всякого перехода негромко сказал: — Сейчас мне нужно серьезно поговорить с тобой, Ада.

Ее брови удивленно поползли вверх.

— Почему такой таинственный тон? Подожди, я только сниму очки, а то мне их совсем запорошило снегом, — она сунула очки в карман и, щуря свои подслеповатые блестящие глаза, пошутила: — Ладно, я вас слушаю, товарищ Муромцев.

— То, о чем мы будем говорить, должно остаться строго между нами, я вынужден просить тебя кое о чем. Возможно, моя просьба тебе не понравится, но ничего не поделаешь.

Странное выражение лица брата, его немного торжественный тон и то, что он замялся прежде, чем начать, Ада Эрнестовна неверно истолковала, как смущение. Чего это он? Наверняка Наталья поплакалась Злате в жилетку, а та, добрая душа, попросила мужа тактично дать понять старшей сестре, что не следует обижать «девочку». Хороша девочка — за тридцать уже!

— Если ты по поводу того, что я высказала Наталье свое мнение, то сразу говорю: я отвечаю за все свои слова и брать их назад не собираюсь. Могу повторить: мне не нравится, как она относится к своим обязанностям жены и матери.

— Я, собственно, не…

Брат искренне изумился, но ее уже понесло:

— Не перебивай, Петя, я еще не договорила. Когда-то она повесилась нашему брату на шею, залезла к нему в постель, и он, как порядочный человек, вынужден был жениться. Мы все с этим согласились, никто из нас даже слова упрека ей не сказал, разве не так?

— Ада, ты с ума сошла? Это нас с тобой абсолютно не касается! К тому же я не…

— Когда она родила, все с ней сюсюкались, особенно Злата: ты, мол, учись, Наташенька, получай диплом и ни о чем не тревожься. А ведь Златушка сама в то время родила троих, ей и без этого хватало забот.

— Злата была тогда так счастлива, — голос Петра Эрнестовича дрогнул, и взгляд его просветлел, — ей весь мир хотелось согреть своей заботой, а Наташа… Она недавно осиротела, ей было всего девятнадцать, и Златушка относилась к ней, как к ребенку. Однако я не…

— Дай и мне сказать, Петя! От всех домашних дел ее освободили, Таней она практически не занималась — Злата с няней заботились обо всех четверых детях одинаково. Материальных проблем она тоже не знала — Сережа даже ее сироте-племяннику Юре постоянно помогал, пока тот не начал работать.

— Ада, прекрати, пожалуйста!

— Нет, я ничего не говорю, наш брат — благородный человек и все делал правильно. Я просто спрашиваю: до каких пор это может продолжаться? Наталья уже давно врач, ей за тридцать, а Злата по-прежнему одна тянет на себе весь дом.

— Злата ушла с работы сразу же после рождения близнецов и решила полностью посвятить себя их воспитанию. Ей нравится заниматься домом и детьми, просто ты, Адонька, устроена иначе и не хочешь этого понять. И потом, почему это Злата одна — ребята и в магазин бегают, и посуду моют, и картошку чистят. Если генеральная уборка или что-то в этом роде, то мы приглашаем девушек с фирмы. А Наташа с утра до вечера на работе и, конечно…

— Пусть перейдет работать на полставки, Сережа получает достаточно. Просто ей нужен предлог, чтобы отвертеться от своих прямых обязанностей! Женщина должна заниматься домом!

В ответ на это безапелляционное утверждение брат Ады Эрнестовны лишь многозначительно поднял брови и усмехнулся.

— Да? Как я рад, Адонька, что ты тоже, наконец, начала так думать!

Слегка покраснев, она возразила:

— У меня нет ни мужа, ни детей, поэтому я могу жить так, как хочу. А Наталья… Ладно, пусть она работает, но свободное время можно ведь посвятить мужу? В выходные, как ни позвоню, только и слышу: Наташа в парикмахерской, Наташа у подруги, Наташа поехала в Москву к Юре. Нет, скажи, для чего ей постоянно мотаться в Москву к своему племяннику? У меня есть сильное подозрение, что она завела любовника.

Петр Эрнестович побагровел.

— Ада, как тебе не стыдно! Юра — единственный родственник Наташи, сын ее любимой погибшей сестры, они вместе росли, как брат и сестра. Естественно, что она к нему привязана — и к нему, и к его семье. Надеюсь, ты не высказала ей ничего подобного?

Она уклонилась от прямого ответа.

— Я… гм…я, разумеется, объяснила ей, что наш брат заслуживает лучшего отношения. И что Злате трудно одной вести хозяйство и воспитывать четверых детей, тем более, что ее Танька десятерых стоит — такая несносная, такая избалованная!

— Подожди, Ада, что такое? Танюшка тоже тебе чем-то досадила?

— Да ты посмотри — ей тринадцать, а она только и думает, что о тряпках. Глаза накрасила! Когда я ее в последний раз видела, меня чуть кондрашка не хватила! Я ей говорю: иди и немедленно умойся, бессовестная! А она мне знаешь, что ответила? Вильнула задком и говорит: а на меня так лучше пацаны западают. И это в ее возрасте!

— Да она просто решила тебя подразнить, вы с ней никак характерами не сойдетесь.

— Нет, это потому, что мать ею не занимается, и девочка делает все, что пожелает, а Злате неловко проявлять излишнюю строгость — Таня ей, все-таки, не дочь, а племянница.

— Не говори глупостей, Ада, Злата относится ко всем детям одинаково.

— Ну, значит, это просто плохие задатки. Девчонка даже не понимает, что я намного старше нее, что я ей не подруга. Нет, мне даже стыдно повторить, что она мне сказала! Тебе, говорит, тетя Ада, пора завести друга сердца — в Париже у женщин твоего возраста как раз начинается третья молодость. Только сначала закажи себе модную шляпу, сделай макияж и причешись.

— Гм, — Петр Эрнестович невольно покосился на воинственно сбившуюся набок меховую ушанку сестры, из-под которой свисала прядка спутавшихся волос.

— Чтобы я в ее возрасте посмела сказать такое кому-нибудь из старших! — кипятилась Ада Эрнестовна, вспоминая дерзкую эскападу дочери любимого младшего брата. — Тете Наде, например! Где, скажи, она вообще могла такого набраться? Вы хоть следите за тем, что она читает? Хотя, что я говорю, дети ведь растут все вместе, но твоя Маша, например, совсем другая — в ней столько такта, она такая приятная девочка! Мальчишки, конечно, есть мальчишки, но Танька… Наверняка сказываются гены.

— У нашей Танюшки вполне нормальные гены, хоть ты и за что-то невзлюбила ее маму Наташу. Таня наша племянница, не забывай.

— Да, конечно, — Аде Эрнестовне стало неловко от укоризненного тона брата, — конечно, Петя, я всегда это помню, и я люблю всех своих племянников, но… но тебе не кажется, что Танюша внешне стала очень походить на Клавдию?

— Трудно сказать, хотя в этом не было бы ничего удивительного — Клавдия была матерью Сережи. Однако, как ты помнишь, она никогда не была дерзкой и языкастой, все делала исподтишка. Если Танюша на кого-то и похожа, то это на нашу младшую сестру Людмилу. Однако ты ее никогда не видела, тебе трудно сравнивать.

— Ну, судя по вашим с Сережей рассказам, эта наша сестренка тоже еще та штучка, — недовольно пробурчала Ада Эрнестовна, не любившая вспоминать о существовании младшей сестры, — и если Танюша пошла в нее, то мы с ней еще наплачемся. Нет, чтобы я в ее возрасте…

Решив сменить тему разговора, Петр Эрнестович решительным движением сдвинул шапку сестры ей на макушку, оглядел ее и хмыкнул:

— Вот так чуток получше, а то ты какая-то несимметричная. Хватит тебе ворчать, Адонька, мир изменился бесповоротно, ничего не поделаешь. Лучше признавайся в своих собственных грехах — похоже, что ты провела ночь вне дома и утром забыла причесаться.

От его шутки недовольство Ады Эрнестовны как-то сразу улеглось, на губах ее мелькнула усталая улыбка:

— Ладно, Петька, ты прав, признаюсь: ночь я действительно провела вне дома — просидела в институте в обнимку со своими бумагами. И еще я стала старой ворчливой мымрой, раздражаюсь по каждому пустяку. Ладно, можешь с подобными просьбами ко мне больше не обращаться — не стану ни к кому лезть со своими нотациями, так что будь спокоен.

Лицо его неожиданно помрачнело.

— Я не это имел в виду, Ада, ты меня отвлекла своими глупостями. Помнишь последнюю работу Сережи?

Сморщив лоб, она покачала головой:

— Напомни.

— Это связано с фотосинтезом.

— Ах, да, вспоминаю — Сережа дал мне копию месяца два назад. Я просмотрела ее, а потом куда-то…

— Неважно. Дело в том, что этой работой заинтересовались физики из министерства обороны. Поскольку я соавтор и с самого начала курировал работу, меня в течение всех этих дней, что я провел в Москве, в прямом смысле слова затеребили.

Ада Эрнестовна в недоумении подняла брови:

— Почему? Как это связано с физиками?

— Если ты читала работу Сережи, то помнишь, что она связана с гало-бактериями. Между прочим, это древнейшие обитатели Земли.

— Если бы ты со мной решил поговорить о галлах, то я была бы на высоте, но тут…

— Сережа обнаружил, что bacteria sapiens переняли у галобактерий их способ проводить фотосинтез и…

— Нет-нет, только не начинай объяснять подробности, я просто хочу знать, чем это все чревато. Работу Сережи теперь засекретят? Вторая форма?

— Примерно так. Но в другом месте мы с тобой эту тему обсуждать не станем.

— Ясно, не маленькая. Что ж, печально, конечно, но не трагедия. У вас в институте ведь несколько лабораторий ведут закрытые исследования, разве нет?

— Не понимаю, сестра, — с усмешкой заметил Петр Эрнестович, — ты, кажется, работаешь совершенно в другом НИИ и занимаешься проблемами далекими от микробиологии. Откуда у тебя такая богатая информированность о том, что происходит в нашем институте?

— Не помню, кажется, Би-Би-Си сообщило, — беспечно ответила Ада Эрнестовна. — Ладно, Петька, хватит кота водить за нос, нас сейчас никто не слышит. Минус этой ситуации, как я понимаю, в том, что материалы по bacteria sapiens нельзя будет опубликовать в открытых журналах, а наш братик лишается возможности выезжать за кордон. Но с другой стороны есть и плюсы — финансирование закрытых работ намного выше. Помнишь, сколько тебе пришлось выбивать средства на создание экспериментальной базы в Дагестане, где обнаружили bacteria sapiens? Сережа каждое лето мотался туда со своими аспирантами, и они всегда возвращались злые как собаки — невозможно было работать с микроскопами из-за того, что постоянно отключали электричество.

— Ты права, нашу экспериментальную базу в совхозе «Знамя Октября» решено преобразовать в крупный научно-исследовательский комплекс, уже перечислены средства на закупку оборудования, а через месяц начинается строительство. Да, кстати, я виделся с Рустэмом Гаджиевым — его тоже вызывали в Москву по этому вопросу.

— Ах, да, это же ведь его совхоз! Ну, и как он отнесся к строительству комплекса на своей территории?

— Раз нужно — построит, мы это не обсуждали. Два дня назад пообедали вместе у Лузгиных, поговорили о семейных делах, а вечером он улетел обратно. Кстати, все Лузгины передают тебе приветы.

— А…ну, да, спасибо, — она смутилась при упоминании о родственниках Натальи и вспомнила самое начало их разговора. — Но о чем таком серьезном ты, все-таки, хотел говорить?

— Как продвигается твоя книга — та, где ты пишешь о возможности контактов с внеземной цивилизацией bacteria sapiens?

Изумленная Ада Эрнестовна вытащила очки, протерла их рукавом, нацепила на нос и, воззрившись на брата, какое-то время молчала.

— Продвигается помаленьку, — ответила она наконец, — но, конечно, раньше апреля я ее в редакцию не представлю. Может быть, даже и позже — видишь ли, нынче мне удалось сопоставить кое-какую информацию, и я получила ключ к расшифровке тех посланий, что прежде вообще отчаялась прочесть. Так что работы непочатый край.

— Ты уже говорила с редактором?

— С редактором? Нет. Вернее, говорила, что готовлю материал для печати, но о содержании никто ничего не знает, хочу, чтобы это стало для всех потрясением.

— У меня к тебе просьба. Ты ведь упоминаешь там о людях, которые в шестьдесят пятом вместе с Сережей уцелели в той аварии?

— Разумеется, — она потерла лоб, как всегда, когда хотела точно восстановить в памяти написанное, — там была супружеская пара — Тихомировы, у мужа еще очень такое оригинальное имя — Прокоп. Через две недели после аварии раздробленные кости ног полностью срослись. Года через три после катастрофы, у них родился ребенок, и Сережа один раз навещал их, чтобы сделать анализы. Младенец, как и его родители, носитель bacteria sapiens.

Петр Эрнестович усмехнулся:

— Что ж, у тебя прекрасная память юной девушки, Адонька.

— Ладно тебе, — буркнула Ада Эрнестовна, но не смогла не поддаться слабости и вновь продемонстрировать свою «девичью» память: — Там был еще грудной ребенок Васенька, отец и мать которого погибли в той аварии — у него тоже обнаружена bacteria sapiens, его через год после катастрофы тетка забрала в Воронеж. Года три назад, когда Сережа был в Воронеже на конференции, он каким-то образом раскопал телефон этой тетки и позвонил. Помнишь, еще рассказывал, что эта дама говорила с ним не особенно любезно, чуть ли не послала подальше? Об этом я, конечно, упоминать не буду — главное, что здоровье у мальчика прекрасное, учится он хорошо и даже побеждает на каких-то олимпиадах по математике или физике. Ну, и еще, конечно, Юра Лузгин — тяжелейшая травма позвоночника, через две недели на ногах.

— Я прошу тебя, сестра, уничтожить все твои записи, где упоминается об этих людях. И сделай это как можно скорее — прямо сегодня.

— Ты шутишь, Петя?

Он ответил медленно, делая ударение на каждом слове:

— Во время беседы — не буду уточнять где, сама понимаешь — меня попросили ознакомиться со списком.

— Со списком? С каким списком?

— Списком всех тех, кто при жизни или от рождения заражен bacteria sapiens. В нем фигурируют академик Оганесян Сурен Вартанович, наш брат Сергей Муромцев и его дочь Татьяна, моя жена Злата Муромцева и наш сын Евгений Муромцев. Сведения эти достаточно точны — им известно, например, что другие мои дети не являются носителями bacteria sapiens. В списке также Рустэм Гаджиев и все его односельчане. В том числе его дочь Халида Лузгина и ее дети. Всю документацию, в которой упоминались эти имена и результаты наблюдений, Сергей хранил у нас дома в специальном сейфе — на работе у него лишь открытые статистические данные. Однако каким-то образом госбезопасность получила эти данные.

Услышав такое, Ада Эрнестовна сразу впала в панику.

— Они проникли к вам в дом? — ее пальцы судорожно вцепились в рукав брата.

— Как ни неприятно признать, другого объяснения я не вижу.

— Но зачем? Для чего им этот список? Сережа занимается этим уже пятнадцать лет, но никогда прежде…

— Если скажу честно, Адонька, то ты не поверишь — не знаю.

— А вдруг… вдруг этих людей — тех, кто носит в себе bacteria sapiens, — почему-либо хотят уничтожить? Боже мой, ведь среди них Сережа, Злата, Женька…

— Перестань кричать, Ада! Не думаю, что кого-то хотят уничтожить, но уже какое-то время эти люди находятся под постоянным наблюдением. Меня лишь спросили, полон ли список. Я ответил, что да — согласно моим данным. Хотя это не совсем точно — там упомянуты не все.

— Почему?

— Тех, кто в шестьдесят пятом вместе с Сережей выжили после аварии, в списке нет. Ну, во-первых, сразу после катастрофы официально имен выживших никто точно не зафиксировал, потому что тогда творилась жуткая неразбериха с этим автобусом. А во-вторых, они живут в Воронежской области, и ездить туда, чтобы систематически наблюдать за состоянием их здоровья Сереже было трудно, да и незачем — у него и так достаточно материала. Поэтому их анализы он хранил отдельно — в своем архиве, который находился в ящике старого письменного стола в комнате мальчиков. Сегодня ночью Сережа уничтожил все эти бумаги, и мы решили, что к людям из автобуса не стоит привлекать внимания, потому что… Не стоит — и все. Ты поняла, Ада?

Тяжело вздохнув, она кивнула и внезапно почувствовала, что ноги в замшевых сапожках начинают мерзнуть.

— Да, Петя, ты прав, так для них будет безопаснее — мало ли.

— Все правильно. Юра Лузгин, брат Наташи, тоже выпал из их поля зрения, и мы решили, что его имени тоже не следует упоминать — вдруг парень соберется в загранкомандировку, кто знает…

Ада Эрнестовна изумилась:

— Но как же так могло получиться? Ведь Юра — муж Халиды, и он до шестнадцати лет жил в семье Рустэма Гаджиева.

— Сережа по-родственному хранил его данные в специальной папке в том же столе, что и архив. Хотя тут еще и крайне интересный случай, когда после тяжелейшей травмы спинной мозг восстановил все свои функции на сто процентов. Что же касается его жизни в Дагестане… Если мы сами не начнем об этом болтать направо и налево, то кто теперь вспомнит, где пятнадцать лет назад находился четырнадцатилетний подросток? Наташа оформила опекунство и положенную сироте пенсию, потом сама переехала к мужу в Ленинград, и все полагали, что ребенок с ней — никто даже и не знал, что мальчик два года прожил в Дагестане у Гаджиевых. В шестнадцать он вернулся на свою законную жилплощадь в Москве и получил паспорт. В Москве он окончил в университет и работает. Да, случилось так, что в студенческие годы они с Халидой Гаджиевой встретились, полюбили друг друга и поженились. Ну и что? Нет никаких данных о том, что он является носителем bacteria sapiens. Моя жена, например, носитель bacteria sapiens, а я — нет. Что же касается Халиды и их детей, то… тут мы уже ничего не можем поделать.

— Хорошо, я немедленно все уничтожу, — тихо сказала она, — и когда опубликую свою работу…

— Подожди, я не договорил. Пятнадцать лет назад ты по своей инициативе занялась расшифровкой так называемых посланий bacteria sapiens, никто это исследование тебе в план не включал, никому о нем неизвестно. Не думаю, что тебе стоит привлекать к себе внимание и публиковать результаты — пока, во всяком случае.

— Подожди, но моя книга о дешифровке посланий внеземных цивилизаций затрагивает лишь специфические проблемы криптоанализа, случай с bacteria sapiens я привожу только, как пример.

— Твоя книга хоть и косвенно, но связана с закрытыми исследованиями bacteria sapiens, поэтому я не уверен, что Первый отдел вообще разрешит тебе ее опубликовать.

— Позволь, но ведь исследование bacteria sapiens было включено в план работы Сережи, и оно стало темой его открытой докторской диссертации.

Петр Эрнестович с досадой поморщился.

— Ада, ты как ребенок! Когда Сергей этим занимался, тема была открытой. В настоящее время она засекречена, и разглашать какую-либо информацию, с ней связанную, он не имеет права. А ты вообще сотрудник совершенно другого института, тебя эта работа никаким боком не касается. Но если хочешь всем нам крупных неприятностей — действуй.

— Не повышай на меня голос, Петя! Я знаю, что ты большой скептик и не хочешь поверить, что бактерии, с которыми мы имеем дело, — разумный мир.

— Видишь ли, мы живем в социалистическом обществе материалистов, и в зеленых человечков нам верить не положено.

Разумеется, брат, как обычно, над ней подшучивал, но Ада Эрнестовна — тоже, как обычно, — закипятилась всерьез:

— Сережа этому верит! И Сурен Вартанович тоже верит, а он — ученый с мировым именем. Кстати, он года три назад давал на эту тему интервью какому-то молодежному журналу — потом даже напечатали статью, и никого это не встревожило.

— Сурену Вартановичу за восемьдесят, — устало вздохнул ее брат, — когда старик дает интервью молодежному журналу, то имеет право немного пофантазировать, и кроме пионеров никто серьезно его слова не воспримет. Что же касается Сережи, то в своих статьях он приводил только результаты исследований свойств bacteria sapiens и нигде не упоминал, что имеет дело с разумным миром. В противном случае, думаю, ВАК не утвердил бы его докторскую — нашему брату просто рекомендовали бы лечение в психиатрической больнице.

— Я работала пятнадцать лет, разработала уникальный метод дешифровки, и теперь не имею права опубликовать результаты?!

— Можешь посвятить в свою работу людей в белых халатах. Они выслушают тебя очень внимательно и госпитализируют с диагнозом «шизофрения».

Вот теперь это было сказано не шутливым, а вполне серьезным и очень резким тоном. От гнева и обиды у Ады Эрнестовны перехватило дыхание, лицо ее стало белей снега.

— Ты… ты, мой брат, мне это говоришь?!

Петр Эрнестович испугался.

— Прости, Ада, это и вправду было грубо сказано — замотался, совсем меня задергали в эти дни. Но я ничего не могу изменить — как мы с тобой ничего не могли изменить, когда арестовали и расстреляли папу. Если бы я начал возражать… Возможно, в институт пришел бы другой директор, и тему bacteria sapiens вообще у Сережи забрали. Публиковать свои результаты тебе нельзя — пока. Отложи это на будущее, к чему лезть на рожон? Криптоаналитиков твоего уровня в Союзе нет, в мире их единицы, поэтому тебя просто не поймут. Ты ничего никому не докажешь, а если нарушишь секретность, тебя упрячут в больницу, как шизофреничку. Представь себе Эйнштейна, который излагает теорию относительности средневековым алхимикам.

Комплимент его на Аду Эрнестовну не подействовал, плечи ее поникли, лицо как-то сразу осунулось и постарело.

— Хорошо-хорошо, Петя, я пойду, уже поздно, — она потопталась, пошевелила замерзшими пальцами ног, — спасибо, что так доходчиво объяснил. Это все, что ты мне хотел сказать?

— Да. Пойдем, а то ты замерзла, да и мне пора ехать — Злата, наверное, волнуется.

Поддерживая сестру, Петр Эрнестович повел ее обратно к подъезду. Уже у самой двери она неожиданно повернулась к нему и равнодушно сказала:

— Да, Петя, я тебя попрошу: передай, пожалуйста, Наталье, что я погорячилась во время нашего последнего разговора и извиняюсь. Я, наверное, действительно максималистка.

— Хорошо, передам, — устало ответил ей брат.

Глава вторая

Научный руководитель Юрия Лузгина, профессор Григорий Моисеевич Кравчук, с самого начала сумел заразить его своим энтузиазмом.

«С одной стороны, у нас реформы априори считались несовместимыми с плановым социалистическим хозяйством, — говорил он Юрию, — с другой стороны, их отсутствие неизбежно должно вести к спаду в экономике»

«Почему?»

«Вспомни азы политэкономии: производственные отношения должны соответствовать производительным силам. Мы живем в эпоху научно-технического прогресса, а социалистические производственные отношения в стране остаются на уровне тридцатых годов. Какой же все-таки умница Алексей Николаевич!»

С председателем Совета Министров СССР Алексеем Николаевичем Косыгиным Кравчук знаком был лично, именно тот заразил его идеями реформ в Советском Союзе. Его аспирант-очник Юрий Лузгин, до мозга костей захваченный идеями своего шефа, выполнил намеченную научную работу на одном дыхании и точно в срок готов был представить диссертацию ученому совету.

Однако случилось так, что в одно прекрасное утро энергичный и еще относительно молодой профессор Кравчук бодрым шагом вошел в кабинет директора института и, неожиданно схватившись за сердце, упал замертво. Юрия эта смерть настолько выбила из колеи, что в течение нескольких месяцев ему даже вспоминать не хотелось о пылившихся на полке пяти экземплярах диссертации и стопке неразосланных авторефератов.

«Так нельзя, — говорила мужу Халида, — ты начал кричать во сне, мечешься всю ночь напролет. Григорий Моисеевич умер, прими это, мы ничего не сможем изменить».

Она умела найти слова, Юрий понял это много лет назад, когда после страшной катастрофы, унесшей жизнь его матери, очнулся в далеком дагестанском селении. Рядом сидела девочка удивительной красоты и смотрела на него огромными печальными глазами.

«Мама! Где моя мама? Она погибла?»

«Мы ничего не можем изменить, — тихо проговорила Халида, касаясь тоненькими пальчиками его руки. — Да, твоя мама погибла. Мой брат тоже погиб».

Два года Юрий Лузгин прожил в семье отца Халиды, Рустэма Гаджиева. В шестнадцать лет он уезжал в Москву, чтобы получить паспорт, и перед отъездом очень серьезно сказал Рустэму:

«Я люблю Халиду, и она меня тоже. Мы поженимся».

Гаджиев чуть приподнял бровь и, усмехнувшись, потрепал его по плечу.

«Поживем — увидим. Вам с Халидой еще надо подрасти, а до тех пор сотня рек в море утечет».

Никто не верил в серьезность их чувств — ни Гаджиев, ни Наташа, тетка Юрия, ни ее муж Сергей. Они поженились через три года, когда Халида приехала поступать на биофак МГУ. Поразительно, но девочка, окончившая сельскую школу в далеком дагестанском селе, сумела сдать вступительные экзамены на одни пятерки.

Через год у них родился сын Тимур, но Халида не стала брать академический отпуск. Юные родители со смехом и шутками, по очереди прогуливая лекции, возились с малышом, пока не настало время отдавать его в ясли. Близнецы Лиза и Диана появились на свет, когда Юрий уже был аспирантом, а Халида заканчивала четвертый курс — ее отправили в роддом прямо с последнего экзамена. Трое детей не помешали молодой маме окончить университет с «красным» дипломом, она осталась работать на кафедре в университете, и все вокруг удивлялись, как эта удивительной красоты юная женщина ухитряется все успевать. Сама она объясняла это тем, что дети у Лузгиных росли на редкость здоровенькими — ведь физические и душевные силы у матери забирают, главным образом, болезни ее малышей.

После аспирантуры Юрий получил распределение на работу в планово-экономический отдел одного из крупнейших в Москве заводов. Ученая степень означала бы существенную прибавку к зарплате, но, когда он пришел в себя после смерти Кравчука, один из его официальных оппонентов уехал в длительную загранкомандировку, у другого же случился инфаркт. В результате защита была отсрочена на неопределенное время.

Весной семьдесят девятого молодой многодетной семье дали квартиру в Теплом Стане, а в начале июня того же года Халида тихо и, казалось, без особых усилий защитила кандидатскую диссертацию.

В декабре приезжавший в командировку Ильдерим, брат Халиды, увидел только что присланный из ВАКа диплом кандидата наук в красной корочке и сдержанно сказал:

«Недаром наш отец всегда говорит: «Моя дочка — свет моих очей». Ты, сестра, всех нас переплюнула»

Сухость его тона была понятна, Ильдерим всегда был крайне самолюбив, и то, что младшая сестра — бесконечно любимая, но, в конце концов, всего-навсего женщина — теперь кандидат наук, а он, Ильдерим Гаджиев, лишь скромный инженер-механик, работающий на тбилисском станкостроительном заводе, не могло его не задевать.

Два дня провел у дочери сам Рустэм Гаджиев, заходил в гости приезжавший по делам в Москву Петр Эрнестович Муромцев, и оба они от души порадовались за молодую женщину. Однако в похвалах жене Юрию почему-то послышался скрытый намек на его собственную, так и незащищенную диссертацию. Через день после отъезда тестя он созвонился со своим бывшим оппонентом профессором Лизуновым, недавно вернувшимся из длительной командировки. Голос профессора звучал дружелюбно, хотя в ответ на просьбу о встрече он слегка замялся, однако, в конце концов, все же ответил:

— Хорошо. Послезавтра, скажем, м-м-м… в шесть — вас устроит?

— Да, конечно.

Из-за этой легкой заминки в душе Юрия шевельнулась непонятная тревога, и он решил не говорить жене, куда едет — просто сообщил, что после работы задержится.

Профессор Лизунов, холеный мужчина лет шестидесяти, обычно тщательно зачесывал назад свои редеющие волосы, что делало его длинное лицо еще длиннее. Весь облик профессора и его манеры казались воплощением светской учтивости, но от ледяного взгляда водянисто-серых глаз Юрию почему-то стало не по себе.

— Итак, ваша диссертация, — сказал профессор, поглаживая мягкими белыми пальцами лежавший перед ним экземпляр в твердой синей обложке, — как я помню, посвящена исследованию реформ, как факторов, стимулирующих эффективность деятельности предприятий в социалистическом производстве, — он открыл диссертацию, скользнул взглядом по названию и вновь ее закрыл. — Почему вы решили взять для диссертации именно эту тему?

Оттона, каким Лизунов это спросил, в душе у Юрия засвербел неприятный холодок. Он набрал в легкие воздух и произнес, как можно уверенней:

— Мы с покойным Григорием Моисеевичем решили, что тема реформ актуальна и имеет практическую значимость. Григорий Моисеевич был лично знаком с Алексеем Николаевичем Косыгиным, и тот в целом одобрил это направление.

Профессор слегка поморщился.

— Да, понимаю. Конечно, если вы сможете заручиться поддержкой Косыгина, то… Но я сомневаюсь — он в настоящее время не совсем здоров, а реформы… реформы… гм, одним словом, в настоящее время это перестало быть актуальным, ВАК не пропустит вашу диссертацию. Ваши расчеты, конечно, очень и очень интересны, и их можно будет в дальнейшем использовать, но… гм… в другом контексте, разумеется.

Укладывая в кейс экземпляр диссертации и тоненький автореферат в светло-голубой обложке, Юрий мечтал лишь об одном — чтобы у него не дрожали руки. Лизунов сказал еще пару ничего не значащих вежливых фраз, проводил гостя до входной двери, и слышно было, как он тщательно запирает за ним замок.

Спустившись вниз, Юрий Лузгин постоял у подъезда, сделал несколько шагов, а потом неожиданно резким движением швырнул кейс с диссертацией в стоявший поодаль мусоросборник. Тяжелый чемоданчик, гулко стукнув по краю контейнера, разворотил припорошенную снегом груду картофельных очисток.

— Ну, даешь! — оказавшийся рядом с ним мужчина с испитым лицом смотрел на него с явным уважением. — Жена из дома выгнала?

— Нет, — раздраженно буркнул Юрий, чтобы отвязаться.

— Значит, любовница, — уверенно констатировал мужчина, дохнул перегаром и одним глазом с любопытством покосился на контейнер. — Чего у тебя там было, белье?

— Займитесь своими делами, если вам не трудно.

Человек, не отставая, шел рядом, и, судя по всему, не имел намерения заниматься исключительно своими делами.

— Слушай, парень, — увещевал он, — подбери свой чемодан, пропадет ведь твое барахло.

— Оставьте меня в покое, пожалуйста!

Мужчина вздохнул, хлюпнул носом и покивал головой.

— Ладно. Но ты молодец — с характером. Я раньше тоже такой был — принципиальный. А теперь что? Теперь вот водка весь мой принцип съела. Пойдем, посидим, а? Я тебе про свою жизнь расскажу. Да ты не бойся, у меня деньги есть, я угощаю, — он похлопал себя по нагрудному карману пальто и вновь хлюпнул носом. — Идешь? Я ведь не отстану.

Исключительно для того, чтобы от него отвязаться, Юрий заскочил в первый подошедший троллейбус. Мужчина с разочарованным видом потоптался на остановке и побрел в сторону пивного ларька.

На углу улицы Обуха и Чкаловского проспекта троллейбус надолго застрял в пробке. Водитель открыл двери, и Юрий с облегчением выбрался на заметенную снегом мостовую. Поездка в транспорте отрезвила его, слегка успокоила, и течение мыслей приняло философское направление.

«В конце концов, эта проблема не из тех, что заставит меня покончить жизнь самоубийством, пора заканчивать прогулку. Халида, наверное, уже беспокоится, и телефон нам еще не поставили — не позвонить. Ладно, сейчас спущусь в метро и прямиком домой».

Внезапно он ощутил зверский голод и вспомнил, что обедал в начале второго, а теперь был уже восьмой час. Из двери, над которой висела запорошенная снегом вывеска «БЛИННАЯ», вышел человек, и пахнуло аппетитным запахом дрожжевого теста.

«Заскочу перехватить чего-нибудь, народу немного».

Народу хоть и было немного, но свободных столов не оказалось — за каждым хоть один человек, да сидел. Юрий облюбовал себе местечко возле окна. Поставив поднос напротив мужчины, поливавшего блины шоколадом, он вежливо спросил:

— Не возражаете?

— Что вы, что вы! — от избытка дружелюбия тот даже взмахнул рукой, в которой держал нож. — Присаживайтесь, вдвоем веселее будет, главное, чтобы я вам не помешал, — он гостеприимно придвинул поближе к себе свой салат, освобождая место на столе.

— Благодарю, не беспокойтесь.

Судя по «окающему» выговору, мужчина был из приволжских мест. Покосившись на табличку с надписью «Распивать спиртные напитки строго воспрещается!», он вытащил из портфеля «чекушку», плеснул немного водки в свой стакан и нерешительно предложил:

— Как насчет того, чтобы за компанию?

— Благодарю вас, я не пью, — это прозвучало очень резко и почти грубо, потому что Юрия уже начала раздражать радушная говорливость его vis-a-vis. Он подосадовал на себя за то, что не сел за соседний столик — там гладко выбритый человек с индифферентным лицом неторопливо поедал блины. Он с методичностью автомата отправлял их в рот маленькими кусочками, и ничто на свете кроме еды его, казалось, не интересовало.

«Окающий» мужчина слегка смутился, убрал бутылку и сказал, словно оправдываясь:

— Да я, честно говоря, тоже не злоупотребляю, мне от язвы врачи рекомендовали. Предложил просто, потому что не удобно — сам пью, а человеку не предлагаю. Вы простите, если обидел — я ведь в Москве в первый раз и проездом, не знаю, как тут принято.

— Нет-нет, — Юрию стало неловко, — вы извините, у меня просто сегодня был трудный и не очень удачный день.

— В командировке здесь? — слегка раскрасневшись от водки, vis-a-vis вновь начал кромсать ножом блин.

— Нет, я москвич.

— Москвич? — удивился мужчина и, покосившись на толстое обручальное кольцо Юрия, деликатно поинтересовался: — А что ж дома-то не ужинаете? Домашняя еда для желудка полезней. Я один живу, и то в обеденный перерыв домой прибегаю покушать, от нашей столовой мне душу воротит.

Юрий слегка улыбнулся наивности провинциала.

— Ну, там, где вы живете, расстояния, наверное, другие. Мне, например, до дома еще около часу ехать, а мой желудок проголодался. Так что из всех зол приходится выбирать меньшее. А вы надолго к нам в Москву?

Мужчина вдруг сразу поскучнел и даже внешне как-то осунулся, а ответ его прозвучал отрывисто и горько:

— Не знаю, ничего не знаю. Я уже два года пишу во все инстанции, уже язву на нервной почве заработал. Решил вот лично в столицу приехать. Приехал, а теперь сам не знаю, что я тут делаю, зачем везде хожу — все словно оглохли, хоть криком кричи, и никому до правды дела нет. Словно мы живем не в советское время и не в Советском Союзе.

Пожав плечами, Юрий вспомнил о своей выброшенной на помойку диссертации и с легкой иронией в голосе ответил:

— Знаете, я как раз сегодня пришел к мысли, что никакая правда не стоит испорченного здоровья и нарушенного душевного покоя. Лучше оставить все, как есть. Зачем постоянно себя взвинчивать? Так можно искалечить себе жизнь или вообще сойти с ума.

Его слова и тон почему-то задели собеседника за живое.

— Сойти с ума! — саркастически повторил он. — Да, мне уже кое-кто намекал, что я нуждаюсь в стационарном лечении. — Однако нет, шалишь, у меня все запротоколировано, сфотографировано, я за свои слова и действия вполне отвечаю. Вот, посмотрите, посмотрите.

Юрию вовсе не интересно было разглядывать документы и фотографии, которые его разнервничавшийся vis-a-vis извлек из своего толстого портфеля.

— Да я верю вам, верю, не нужно, я… — взгляд его уперся в снимки:

— Что это у вас? Репродукции?

Он был не очень силен в живописи, но черно-белые фотографии не очень хорошего качества были явно сделаны с картин одного или нескольких художников эпохи Возрождения. Перебирая фотографии, мужчина говорил тоном человека, собирающегося излить душу перед прыжком в пропасть.

— Я вам сейчас расскажу, а вы уж сами судите, кто здесь сумасшедший. Для начала представлюсь: Самсонов Леонид Аркадьевич. Родился в Пензенской области, в семидесятом окончил областной институт культуры и по распределению был направлен работать в Кемь — есть такой городок там, где река Кемь впадает в Белое море. С исторической точки зрения интереснейшее место, я вам скажу. Посадница Марфа Борецкая в пятнадцатом веке пожаловала его Соловецкому монастырю, а с восемнадцатого века Кемь — уездный город. Открыл его, между прочим, сам Гаврила Романович Державин в бытность свою олонецким губернатором. Знаете, о ком сам Пушкин писал: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Вам не скучно меня слушать?

— Нет, напротив, — Юрий и впрямь теперь слушал Самсонова с живым интересом. — Я, знаете ли, по специальности экономист, но с детства всегда интересовался историей, меня в школе даже учителя обвиняли в том, что я специально читаю исторические книги, чтобы потом смущать их вопросами на уроках. Хотел даже сначала стать историком.

— Тогда вас это действительно заинтересует, — обрадовался Самсонов. — Так вот, в восемнадцатом веке там был выстроен деревянный Успенский собор. После революции, когда служителей культа изгнали, его собирались сносить, но потом все же решили оставить, как исторический памятник. Недалеко от собора открыли исторический музей — в самом соборе этого никак было нельзя, потому что он деревянный. По технике безопасности, сами понимаете — там ведь и школьники, и взрослые на экскурсию приходили. Меня назначили директором этого музея — должность не ахти какая важная, в подчинении у меня уборщица, нянечка из раздевалки и старушка-экскурсовод. Музей бесплатный, доходу государству, разумеется, никакого.

— Что ж, правильно, наверное, — пожал плечами Юрий, — истинно-культурные ценности должны быть доступны всем. Если буду в тех краях, обязательно посещу ваш музей.

— Вряд ли, — лицо Самсонова подернулось печалью. — Слушайте дальше. Однажды, когда мы с электриком, проверяли проводку в соборе, я обнаружил тайник, а в тайнике… Нет, вы представить себе не можете — там были подлинные полотна Ван Дейка, Дюрера, Хольбейна-младшего.

— Не может быть!

— Да, именно — двадцать неизвестных человечеству полотен. Подлинники.

— Вы могли ошибиться.

— Я немедленно написал в Москву, к нам выехали эксперты. В результате выяснилось, что в восемнадцатом веке в тех краях проживали купцы Соловьевы, которые вели торговлю практически со всеми странами Скандинавии. Семья невероятно богатая, предки их были старообрядцами, а в конце восемнадцатого глава семьи Михайло Соловьев перешел вместе со всеми чадами и домочадцами в новую веру и решил сделать подарок собору — бесценную коллекцию картин. Счастье, что собор уцелел во время пожаров, которые порою вспыхивали в тех местах — иначе коллекция была бы уничтожена. После революции попы спрятали картины в тайнике, чтобы они не достались Советской власти.

— Невероятно! И время пощадило картины?

— Да, они были практически не повреждены — плесень в соборе не водится, а температура и влажность оптимальны для хранения полотен. Эксперты немного почистили их, и нам даже разрешили выставить картины в музее. К нам приезжали туристы из Финляндии и Швеции, о нашей находке писали на Западе, к нам приезжала Каролина Вайс — известный английский эксперт-специалист. И вдруг — два года назад — поступает распоряжение закрыть музей. Из Москвы приехали новые эксперты, заявили, что полотна нуждаются в срочной реставрации, и увезли их. Мы стали ждать — о картинах ни слуху, ни духу. Альбина Ивановна — это наш экскурсовод — предположила, что их отправили в какой-то другой музей страны. Я писал во все концы Советского Союза, писал в Москву экспертам, но мне отвечали, что понятия не имеют, о чем идет речь. Год назад Альбина Ивановна умерла — ей было уже за восемьдесят — я же отправился в горком партии, но там на меня посмотрели, как на сумасшедшего. Так, словно полотен никогда и не было. Я написал в ЦК, но ответа не получил, а месяц назад наш музей закрыли. Меня перевели на работу в Воронежскую область, я должен был быть там еще две недели назад, но приехал в Москву и вот уже две недели ночую на Курском вокзале и бегаю по инстанциям. Был в ЦК, был в Академии художеств, где только не был! Смотрят, как на сумасшедшего, о картинах никто и слыхом не слыхивал. Да я и сам бы мог поверить, что сошел с ума, если б не успел сделать фотографии перед тем, как картины увезли. К тому же у меня есть заключения экспертов, которые приезжали к нам в первый раз. Посмотрите сами.

Юрий вновь потянулся за фотографиями и теперь уже очень внимательно начал разглядывать каждую, потом взял листки с печатями и начал их читать.

— Да, все это очень странно, — задумчиво заметил он, — двадцать бесценных творений искусства исчезли неизвестно куда. Они могли бы войти в коллекцию Пушкинского музея в Москве или Эрмитажа. Но ведь там их нет, вы узнавали?

— Да если бы! Конечно, узнавал, показывал фотографии — такие полотна вообще никому неизвестны.

— А эксперты, которые давали первоначальное заключение?

— Я не смог их найти. К счастью, у меня есть адрес Каролины Вайс — мы переписывались, пока полотна хранились в нашем музее. Но на последние два моих письма она почему-то не ответила.

— Возможно, что письма не дошли — письма за рубеж вообще часто пропадают.

Разговор настолько увлек Юрия, что он забыл о своих бедах и о времени, однако судомойка в грязно-белом переднике, начав собирать со стола посуду, напомнила:

— Закрываемся, товарищи, пальто с вешалки забирайте, а то сейчас гардеробщица уходит.

Действительно, кроме них и доевшего, наконец, свои блины мужчины с индифферентным лицом, в зале уже никого не было. Выйдя на улицу, Самсонов вздохнул полной грудью:

— Снег-то какой валит! Ладно, я на вокзал — вроде уже привык, как к себе домой иду.

— Вы что, все это время на вокзале? — поразился Юрий. — Неужели у вас в Москве нет ни знакомых, ни родственников?

Самсонов пожал плечами:

— А у меня вообще нигде родственников нет, я детдомовский. Женился, когда только в Кемь приехал — год пожили и разошлись, не пришелся я ее родным ко двору. Теперь и не помню даже, какая она была.

Они прошли еще несколько шагов, потом Юрий нерешительно предложил:

— Знаете, что я вам предложу…гм… поедемте ко мне, а? Квартира у нас большая, с женой познакомлю, переночуете, а завтра я, может, поговорю с кем-нибудь относительно вашего дела, меня самого это все крайне заинтриговало.

— Ну… не знаю, — голос Самсонова прозвучал неуверенно, хотя чувствовалось, что предложение Юрия пришлось ему по душе. — Неловко, наверное.

— Было бы неловко, я бы вас не приглашал. Поехали.

— Ну… хорошо, спасибо. Честно говоря, устал я, как собака, от всех этих хождений, хоть на одну ночь голову приткнуть. Только зайдем на вокзал — у меня в камере хранения чемодан с чистым бельем, а то не мылся уже сколько, псиной от меня несет.

Когда они подходили к Курскому вокзалу, крупные хлопья уже не падали, и мглистый воздух, пронизанный светом фонарей, состоял, казалось, сплошь из мелких сверкающих капель. Дворники, энергично орудуя скребками, с трудом сгребали снег к краю тротуара. Воздух звенел выражениями, что издревле несут облегчение русской душе. Старательно обходя сугробы, Юрий старался ступать по протоптанным другими пешеходами дорожкам, и говорил:

— Знаете, у меня сейчас возникла такая мысль: ведь полотна эти, если так рассудить, народное достояние, которое имеет огромную ценность. Раз они неизвестно куда сгинули, то этим, наверное, должен заняться Комитет государственной безопасности. Вы не хотите туда обратиться?

— Я уже думал, — хлюпнув носом и глубоко вздохнув, сказал Самсонов. — Правда, немного боязно — все-таки такая организация, еще пришьют что-нибудь.

— Ерунда, сейчас не тридцать седьмой год, что вы, право!

— Да, наверное. Что ж, наверное, я вашему совету и последую, другого выхода нет. В конце концов, мне терять нечего, я человек одинокий.

— Возможно, я сам… — начал было Юрий, но не договорил, потому что откуда-то сбоку донеслись крики и ругань, совсем рядом тишину разорвал пронзительный женский визг, и сразу же возник шум, обычно сопутствующий, пьяной потасовке.

Они обернулись, невольно замедлив шаг — у самого входа в метро три дюжих парня выясняли отношения кулаками. Неожиданно к Юрию бросился человек с залитым кровью лицом, обхватил его руками, и они вместе, потеряв равновесие, упали в сугроб. Другой верзила сшиб с ног Самсонова — свалился ему прямо под ноги и уцепился за пальто, не давая подняться.

Тут же послышался милицейский свисток, Юрий закричал от боли, почувствовав, что ему с силой заламывают назад руки. Краем глаза он видел, как два стража порядка защелкивают наручники на запястьях сопротивляющегося Самсонова, попробовал вырваться, но безрезультатно. Обоих их — скованных, растерзанных, окровавленных — втолкнули в машину с зарешеченным окошком, захлопнули железную дверцу.

— Выпустите нас! — Юрий отчаянно заколотил по стене скованными руками. — Выпустите, мы ничего не делали, мы просто проходили мимо!

Самсонов помотал головой, дотронулся браслетом наручника до заплывшего от удара глаза и испуганно сказал:

— Это же черт знает, что такое! Куда они нас?

— Ничего, сейчас разберемся! — от ярости у Юрия внутри все кипело. — Я тотчас же все выскажу их начальству, они у меня попляшут!

Увы, тотчас же поговорить с начальством ему не удалось — их вывели из машины, сняли наручники и втолкнули в тесную камеру, вдоль стены которой тянулась длинная скамья, а в углу стояла издававшая неприятный запах параша. Дверь заперли, а когда Юрий постучал в нее кулаком, крохотное окошко приоткрылось, и хмурая мужская физиономия произнесла длинное непечатное ругательство, после чего створка с треском вновь захлопнулась. Самсонов вздохнул:

— Порядки же у вас в столице, однако! Ладно, успокойтесь, они все равно не откроют, пока их начальник не придет протокол составлять. А мне, извините, по нужде надо, — и, деликатно повернувшись к Юрию спиной, он помочился в парашу.

Около полуночи в Серебряном Бору возле обнесенного оградой особняка остановилась черная «Волга». Из ворот вышел охранник, что-то сказал водителю, и после этого металлические ворота раздвинулись, пропуская автомобиль. Из него вышел плотный, крепко сбитый мужчина и направился к дому по расчищенной от снега тропе. На пороге ему преградили дорогу три человека в штатском, один из них спросил ничего не выражающим голосом:

— Оружие есть?

Пожав плечами, визитер отдал ему табельный пистолет, но, тем не менее, его одежду тщательно прощупали. Мужчина отнесся к обыску равнодушно — это была стандартная процедура, на которую не приходилось обижаться. После досмотра человек в штатском проводил его до кабинета и нажал на вмонтированную в стену кнопку звонка. Массивные створки двери раздвинулись, пропустив ночного гостя внутрь, и тут же вновь наглухо сомкнулись за его спиной. Навстречу, хрустнув пальцами, шагнула женщина, лицо которой выражало крайнюю озабоченность.

— Я давно жду, да садитесь же, рассказывайте! Почему Галя не позвонила мне?

Женщине было лет пятьдесят или даже больше, но красота лица ее казалась неподвластной годам. Пришедший опустился на мягкое сидение и почти неприметно дернул головой, как человек, желающий оглядеться по сторонам и убедиться, что его никто не подслушивает. Движение было сделано чисто по профессиональной привычке — ночной гость доподлинно знал, что именно в этот кабинет загородной резиденции министра внутренних дел СССР Николая Анисимовича Щелокова, доступ «гэбэшникам» закрыт. Поэтому он спокойно ответил:

— Галина Леонидовна решила последовать моему совету и лишний раз не привлекать внимания людей Андропова — все линии в доме в настоящее время прослушиваются.

— П-фу! — женщина с презрительным видом пожала плечами и села, проворчав: — Андропов слишком много на себя берет, он что, уже разобрался с диссидентами и академиком Сахаровым, что взялся за нас? Кажется, его люди наставили своих «жучков» даже в Кремле! Их дело — следить за надежностью нашей охраны, а не слушать наши разговоры! Когда Брежнев назначал Николая Анисимовича министром внутренних дел, у них была договоренность, что КГБ вмешиваться в дела милиции не будет.

Гость, терпеливо выслушав ее возмущенную тираду, спокойно кивнул головой:

— Да, конечно, вы правы. И все же совершенно ни к чему давать им в руки неопровержимый компромат против себя. Андропов только и ждет случая — чуть что, и КГБ начнет копать.

— Ой, да бросьте! Копать! Вы забыли, как они пробовали покопаться в кабинете Николая Анисимовича? — она нервно пригладила волосы. — Мы тогда отсняли их людей скрытой камерой, показали Брежневу, и он всыпал Антропову по первое число — тот стоял перед Леонидом Ильичем, как мальчик, и пикнуть боялся!

— Тем не менее, при нынешних обстоятельствах телефонную линию для обсуждения данного дела лучше пока не использовать.

Тон его был вежлив, но непреклонен — так говорят, когда вопрос обсуждению не подлежит. Женщина пожала плечами:

— Хорошо, хотя я уверена, что вы перестраховываетесь. Меня, если честно, совершенно не волнует этот бывший директор музея, который сейчас ходит и ломится во все инстанции. В чем проблема, ему ведь можно в принудительном порядке рекомендовать лечение? Я бы сама, как медик, подтвердила, что у этого человека на нервной почве возникла бредовая идея, так что тут дело и выеденного яйца не стоит, а вы разводите панику.

— Это как посмотреть, — возразил визитер, слегка постукивая костяшками пальцев по подлокотнику своего кресла, — меня бы он тоже не беспокоил, но тут может получиться вот какая штука, я уже объяснил это Галине Леонидовне. Предположим, Самсонов, устав от хождений в ЦК, обратится в ведомство Андропова, и КГБ им заинтересуется.

— Ну и что? Они ничего не докажут — полотна не были официально занесены в реестр, а что можно определить по каким-то скверно сделанным фотографиям? Возможно, бедняга под влиянием свой идеи фикс сфальсифицировал снимки — такое в медицинской практике случается.

— Некая Каролина Вайс, искусствовед из Лондона, видела подлинники и своим восторженным заявлением привлекла внимание западной прессы. Вы ведь помните об этом, не так ли?

Женщина вновь досадливо дернула плечом:

— У меня пока нет склероза, это вы забыли ваши собственные слова о том, что Вайс молода и, как специалист, не пользуется авторитетом у коллег. Многие сочли ее заявление выдумкой девчонки, которая хочет создать себе имидж ученого. Кроме того, с тех пор прошло два года, и пресса уже давно обо всем забыла, а Вайс больше СССР не посещала — ей наотрез отказали в визе.

Под конец фразы голос ее утратил уверенность, потому что лицо мужчины стало ледяным. Чуть наклонившись вперед, словно желая, чтобы до сидевшей напротив собеседницы дошло каждое слово, он медленно произнес:

— Вы также забыли, что в КГБ умеют собирать информацию по крупинке. Итак, что они имеют? Пару лет назад в СССР приезжал шейх Абу Мухаммед, тонкий ценитель живописи, зодчества и женской красоты. Он посетил несколько русских городов, где сохранились памятники старины, в том числе и город Кемь, а после этого преподнес вам и Галине Леонидовне редкие по красоте бриллиантовые украшения. Подарок есть подарок, придраться тут вроде бы не к чему, и можно считать случайным совпадением, что позже в картинной галерее Абу Мухаммеда появились редчайшие полотна художников эпохи Ренессанса. Сам шейх утверждает, что приобрел их у арабского коллекционера, пожелавшего остаться неизвестным. Только вот, если сопоставить заявление Каролины Вайс с вашими бриллиантовыми подарками и появлением полотен у шейха, то до полной картины «гэбэшникам» не хватает всего одного штриха. Этот штрих — Самсонов с его фотографиями.

Наступило молчание, женщина сидела, сдвинув брови и сосредоточенно глядя в одну точку.

— Хорошо, и что же нам делать? — спросила она наконец, качнув головой.

— Посоветовал бы вам с Галиной Леонидовной пока не встречаться, по телефону только «здравствуй, целую, до свидания». Остальное я беру на себя — Самсонов уже у нас, фотографии, что были при нем, уничтожены, но негативов мы не нашли. Я лично его допрашивал в течение четырех часов, и ничего не добился, после возвращения допрошу опять, но пока он молчит.

Руки ее бессильно упали, в глазах мелькнул ужас.

— Надеюсь, вы не собираетесь его… убить? — растерянно спросила она.

— Что вы, боже упаси! — нарочитый испуг в его голосе был смешан с иронией. — Как только негативы окажутся в наших руках, Самсонов отправится к месту своей новой работы в Воронежскую область. Там, на месте, думаю, его можно будет поместить в областную клинику — вы ведь в курсе, как это делается. Я лишь не могу пока определиться, что мне делать с парнем, которого мы взяли вместе с ним.

— Вместе с кем — с Самсоновым? Но зачем вам понадобился парень?

— Они разговорились в кафе — мой человек сидел рядом и слышал каждое слово. Самсонов показал фотографии, а потом парень пригласил его к себе домой. Этого никак нельзя было допустить, пришлось срочно брать обоих, и теперь не возьму в толк, что с парнишкой делать — задержать его надолго я не могу, отправить в клинику или что-то там еще тоже нельзя.

— Почему?

— Женой парня интересуются люди из КГБ, хотя я еще не до конца выяснил причину — информация, которую я имею, весьма противоречива, но похоже, это связано с какими-то испытаниями биологического оружия в той местности, откуда она родом.

— Если под эгидой КГБ разрабатывается биологическое оружие, то это же наш шанс против них! — оживившись, воскликнула она. — Почему вы не узнаете точнее?

— Это государственное дело, — сухо возразил гость, — а в делах безопасности государства Брежнев полностью доверяет Юрию Владимировичу Андропову и высоко его ценит. Поэтому сюда мы влезать не будем.

— Хорошо, хорошо, вернемся к парню — никаких ведь доказательств у него нет.

— Дело не в доказательствах, доказательства «гэбэшники» добудут сами — если привлечь их внимание к этому делу.

— Ничего страшного не случится, — изящное и небрежное движение тонкой руки, — припугните парня и поскорее отпустите.

— Я что-нибудь обязательно придумаю, — ночной визитер поднялся. — До свидания. Вновь повторяю свой совет: в ближайшее время постарайтесь избегать общества Галины Леонидовны. Ей, кстати, я посоветовал то же самое.

— Хорошо, благодарю вас, — она тоже встала, тронула пальцами виски. — Если вы не торопитесь, спустимся в гостиную выпить чаю — я угощу вас вашим любимым вареньем. Боже, как я устала от всех этих интриг КГБ! Когда-нибудь Андропов точно выведет меня из себя, и я всажу пулю прямо в его больную почку!

Вежливо улыбнувшись ее шутке, гость отказался от чая с вареньем, сославшись на нехватку времени, и откланялся.

Вернувшись в камеру после разговора со следователем, Самсонов со вздохом присел на скамью рядом со своим товарищем по несчастью. Юрий, измученный ожиданием, встрепенулся:

— А я? Когда же меня вызовут на допрос?

Но железная дверь, впустив Самсонова, захлопнулась, и возглас Юрия поглотили стены, а ответом ему было молчание.

— Сейчас вас, наверное, вызовут, — устало проговорил Самсонов, прислоняясь к стене и закрывая глаза. — Потерпите маленько, следователь мое «дело», наверное, дописывает.

Юрий вытащил из кармана золотые часы — свадебный подарок Наташи и Сергея Муромцевых с дарственной надписью.

— Уже скоро полночь, моя жена сейчас, наверное, с ума сходит, — в голосе его звучало отчаяние. — Ну, какое они имеют право нас тут держать?

— Никакого, — со вздохом согласился бывший директор музея и, выпрямившись, открыл глаза. — Вас скоро выпустят, не изводитесь так, подождите — я ведь тоже жду, что теперь поделаешь.

Время шло, а в камере царила тишина, и никто не показывался. Наконец, не выдержав, Юрий, вскочил и вновь нетерпеливо заходил по узкому пространству. Иногда он останавливался и с досадой изо всех сил пинал дверь ногой.

— Да я бы тоже, как вы, сидел и ждал, если б не жена!

Самсонов устало пожал плечами:

— Объясните ей все завтра, она простит. Вы пока подумайте о чем-нибудь другом.

— Не в этом дело, она же нервничает! Я, правда, предупредил, что задержусь, но не настолько же! И не сказал ей, главное, куда пойду — не хотел тревожить, пока не узнаю результатов.

— У врача, наверное, были?

— У врача? Да нет, какого лешего мне делать у врача — говорил с оппонентом по поводу своей диссертации.

— О, вон оно как даже! Серьезно живете! И что же?

— Ерунда, все ни к черту! — Юрий провел рукой по лбу и в изнеможении плюхнулся на скамью. — Сперва, если честно, хотелось утопиться, но теперь на фоне этой камеры…Черт, даже не верится, что все это про исходит со мной наяву, — кулак его с такой силой стукнул по стене, что руке стало больно. — Слушайте, о чем вас вообще спрашивали? Вы объяснили им, что мы с вами к этой драке не имеем никакого отношения?

— Объяснил, конечно. Но у меня ведь еще что — я с одного места выписан, еду в другое, а там еще не прописан, поэтому они сказали, что будут меня проверять — что к чему.

— При чем здесь это? Вы же ничего не нарушили, просто переезжаете из одного города в другой. Тем более, что мы были на вокзале — там девяносто процентов людей едут из одного города в другой.

— Да, конечно, но все-таки это ведь их милицейская работа — проверять.

— Предположим, — раздраженный этой, как ему показалось, покорностью, прозвучавшей в тоне собеседника, сказал Юрий, — но у меня-то в паспорте и прописка есть, и штамп о браке стоит, и трое детей вписано. Меня-то за что они здесь держат? Что вы им, кстати, объяснили?

— Как и было — проходили мимо, когда шпана эта драку начала.

— Но вас допрашивали почти четыре часа!

— Понимаете, следователь спросил, что я делаю в Москве — я тут и начал рассказывать про шедевры, которые у нас непонятно как испарились — знаете, это мое больное место, я как начну о них говорить, то уже и времени не замечаю.

— Послушайте, извините, но меня сейчас ваши шедевры мало интересуют. Про драку-то, про драку что спрашивали? А про меня?

— Да почти ничего и не спрашивали — я два слова сказал, они записали, а потом начали подробно расспрашивать про полотна. Следователь очень заинтересовался — смотрел фотографии, потом потребовал негативы.

— Вы что, четыре часа говорили про полотна и негативы? — недоверчиво хмыкнул Юрий.

Его собеседник неожиданно загорячился:

— Вы поверите — я и сам удивляюсь, чего этот следователь так с негативами прицепился! Со всех сторон уж подъезжал — где у вас негативы, да покажите негативы! Даже кричал на меня — нужно ему, видите ли, проверить, что я не аферист и говорю правду! А чего проверять, я что, преступник, какой-нибудь? Я сам специально в Москву приехал, чтобы найти эти полотна, — он насупился: — Захочу — скажу, а нет — мое дело!

— Да ведь вы, кажется, сами хотели, чтобы этим делом кто-то занялся?

— И займутся, я этого добьюсь! Но пусть меня сначала из этой клетушки выпустят, и не надо меня, как ворюгу какого-то, за грудки брать!

— Да покажите вы им, ради бога, эти негативы, — устало вздохнул Юрий, — пусть они проверят и поскорее нас отпустят.

— Во-первых, знаете ли, когда на меня ни с того ни сего так напирают, я упрямый становлюсь. А во-вторых, у меня негативов сейчас попросту нет. Видите ли, если честно, сам я в фотографии ничего не смыслю, но как раз в то время ко мне приезжал приятель Мишка Земцов — он с детства увлекался фотографированием, все, помню, бегал в кружок заниматься. В детдоме кормили неважно, так все ребята летом, как стемнеет, в рейд по чужим садам намыливаются, а Мишка в это время под кровать лезет свои пленки проявлять — завесится одеялом и пыхтит там. Так вот, он после армии в Сибирь подался, а в тот год как раз женился и повез молодую жену попутешествовать. Они у меня недели с две гостили, я его и попросил те картины сфотографировать — он ведь ас в этом деле. Позже он сами-то фотографии мне прислал, а пленку нет. Пришлет, конечно, если она еще у него, но кто ж его знает — мы уже с год не переписываемся, а они с женой еще тогда поговаривали, что на Дальний Восток собираются переезжать. При переезде могли все лишнее выкинуть и пленку тоже — сами знаете, как оно при сборах да в суматохе случается.

— Да, конечно, — прислонившись к стене, Юрий закрыл глаза и умолк.

Три человека внимательно слушали записанный разговор — высокий мужчина в форме полковника милиции, худощавый человек, лицо и взгляд которого выражали крайнее беспокойство, и ночной визитер дачи министра внутренних дел, после третьего повтора записи выключивший магнитофон.

— Итак? — спросил он, легонько барабаня пальцами по столу.

— Все ясно, — полковник слегка поморщился. — Жаль, что меня задержали дела, и я не смог приехать раньше, чтобы присутствовать на допросе. Думаю, вы зря развели панику — если бы вы так не спешили и не напирали, Самсонов сам бы вам все рассказал. Кстати, надеюсь, фамилии Лузгина и Самсонова нигде не зафиксированы?

Ночной гость министра вспылил:

— Вы считаете меня полным идиотом? Не надо читать мне нотаций, товарищ полковник милиции, мы равны по званию!

— Ну-ну, не стоит обижаться, — небрежно хмыкнул полковник, — равны-то мы равны, да только у меня есть практика и навык, а вы вознеслись вместе со своим начальством и на настоящей оперативной работе почти не бывали. Но я говорю это не в обиду вам, а просто следует учесть, что среди рядового милицейского состава есть осведомители КГБ. Вам это известно?

Ему, очевидно, хотелось еще сильней разозлить собеседника своим нравоучительным тоном, но тот уже взял себя в руки и, благоразумно решив, что сейчас не время выяснять отношения, ответил совершенно спокойно:

— Да, мне это известно, поэтому я сам оформил фиктивный протокол задержания Великанова и Котько — это два безработных алкоголика, которые постоянно трутся на Курском вокзале и клянчат у пассажиров деньги водку. Вы довольны?

Вопрос был задан с легкой ехидцей, и полковник, пропустив его мимо ушей, продолжил свои рассуждения:

— И вот я еще, что хотел сказать: думаю, этот его дружок — как бишь его, Земцов? — сам по себе не опасен и не представляет для нас никакого интереса. С Самсоновым он контактов не поддерживает, полотна его не интересуют. Со временем мы его отыщем и, если пленка еще у него, изымем ее. Разумеется, нельзя допустить, чтобы Самсонов с ним каким-то образом связался и поднял вопрос об этой пленке.

— Меня настоятельно просили обойтись без экстремальных мер.

— Бабий лепет, что с них возьмешь! Вы прекрасно знаете, что Щелоков и Андропов всегда жили, как кошка с собакой. Если КГБ получит хотя бы намек относительно этого дела, то кто окажется козлом отпущения? Понятно, что не дочь генерального секретаря и не жена министра внутренних дел, которые обожают бриллианты — настолько, что согласились передать бесценные полотна шейху Абу Мухаммеду в обмен на его камни. Крайними окажемся мы, и именно наши головы полетят с плеч. За хищение народной собственности в особо крупных размерах полагается высшая мера наказания, это, надеюсь, все здесь присутствующие помнят? Защищать нас никто не станет.

Худощавый человек, до сих пор не проронивший ни слова, поднял голову и, сглотнув слюну, испуганно спросил:

— Так что же вы предлагаете?

Полковник криво усмехнулся:

— Мой план предельно прост и вполне объясним. Все мы по разным причинам были вынуждены участвовать в этом деле, но никто в наше положение входить не станет, и если мы загремим, то на полную катушку. Нам надо подумать о себе… о своих близких. Поэтому предлагаю пригласить Лузгина и Самсонова сюда, извиниться перед ними за незаконное задержание и… отпустить.

В воздухе повисла напряженная тишина, потом визитер красивой хозяйки министерской дачи в Серебряном Бору угрюмо спросил:

— Дальше?

— Повторяю, мы извинимся и отпустим их, а все, что произойдет дальше, должно произойти в другом месте — не здесь. Кроме нас троих никто принимать в этом участия не должен, нам не нужны свидетели. Если вы согласны со мной, то…

— Как это? Что… что вы имеете в виду? — пролепетал худощавый.

Ему никто не ответил, полковник на него даже не взглянул — смотрел на второго собеседника и ждал. Тот в раздумье провел рукой по лбу и кивнул головой:

— Хорошо, другого выхода я действительно не вижу.

Полковник насмешливо прищурил глаза:

— Именно так, я рад, что вы это поняли.

— Что нужно делать конкретно?

— Сейчас объясню. Итак, я лично беседую с Лузгиным и Самсоновым, извиняюсь за действия своих подчиненных и предлагаю им выпить по чашечке чаю. Оба хотят пить, я уверен — с момента задержания у них во рту не было ни капли жидкости. Вы, — он повернулся к худощавому, — подадите им чай, в каждую чашку капнете по две-три капли вот этого — в руке его появился пузырек с пипеткой, надетой на горлышко, — но не переборщите: две-три капли, не больше.

— Нет! — тот отпрянул, как ужаленный. — Нет, я не смогу!

— Сможете, если подумаете о… вашей дочери, — в голосе полковника звучала сталь. — Держите!

— Это яд? — сразу поникнув, худощавый покорно стиснул пузырек потной ладонью.

— Ни в коем случае! В дальнейшем эксперты не должны обнаружить в их организмах никакого яда — это сильный наркотик, который полностью парализует все мышцы и отключает сознание. Не сразу, однако, а минут, примерно, через сорок после того, как попадет в организм. Действие его продолжается часа три, после этого он бесследно распадается, и организм постепенно восстанавливает свои функции. Поэтому у вас в запасе будет три часа. За это время вы должны будете все начать и завершить.

— Мы? — почти хором воскликнули оба его собеседника.

— Разумеется. У меня будет другая задача, поэтому сам я на первом этапе принять участие не смогу. Объясняю вашу задачу. Итак, сейчас уже третий час ночи, транспорт не ходит, и я, во искупление грехов своих подчиненных, прикажу подвезти их на машине — туда, разумеется, куда они скажут. Ваша задача сложности не представляет — наркотик начнет действовать, поэтому оба будут в бессознательном состоянии. Главное, чтобы ни территориально, ни по характеру смерти никто не смог связать между собой два трупа. Итак, Лузгин. Счастливый молодой муж, отец семейства, но есть одно «но»: не повезло с диссертацией. Жена кандидат наук, а он нет — налицо ущемленное мужское самолюбие. Приехав на встречу с бывшим оппонентом, он рассчитывал получить положительный отзыв, но оппонент его разочаровал, не оставив никакой надежды. Это вызвало столь сильный стресс, что мужчина решил свести счеты с жизнью — половину ночи бродил неизвестно где, а под утро лег на рельсы. Следствие должно идти именно в этом направлении, и это я беру на себя. Теперь Самсонов, — полковник вытащил из кармана маленький пластмассовый футляр со шприцем внутри. — Этот медикамент способствует тромбообразованию и в малых дозах применяется в медицинских целях. Если же ввести под кожу все, что находится в этом шприце, то уже через полчаса вся кровь в организме свернется, и человек умрет от закупорки сосудов. Медикамент распадается примерно через восемь часов.

— Вы уверены, что экспертиза ничего не обнаружит?

— Через восемь часов любой патологоанатом диагностирует естественную смерть от эмболии. Как только он окажется под действием наркотика, сделаете инъекцию. Препарат введете в слизистую полости рта, чтобы на коже не остался след укола. Тело должно быть обнаружено на укромной скамеечке в сквере возле Курского вокзала, но не ранее полудня — в это время дворники как раз начнут расчищать дорожки от снега. Следовательно, препарат должен быть введен не позднее четырех утра. Выглядеть все должно так: Самсонов, будучи в Москве проездом, скончался от эмболии на скамеечке в сквере — что ж, бывает. Лузгин решился на отчаянный шаг под влиянием аффекта — печально, но тоже случается. Если все будет сделано правильно, никто не сможет связать эти две смерти. Хорошо, у нас есть еще минут сорок, и нужно уточнить кое-какие нюансы. Вот здесь в четыре сорок пять должен пройти скорый поезд из Анапы…

Часы, висевшие на стене под портретом Брежнева, внезапно захрипели и пробили половину третьего. Трое мужчин, склонившись над разложенной на столе картой, негромко беседовали, уточняя детали места и времени.

Юрий очнулся от сильного толчка и не сразу сообразил, где находится. Сознание вернулось быстро, но тело еще оставалось парализованным. Сбоку на него навалилось что-то тяжелое, и не было сил освободиться. Он вдруг отчетливо вспомнил доброжелательное лицо полковника, который, извиняясь, долго пожимал им с Самсоновым руки:

«Погодите, уж завтра я эти лоботрясам такой разгон дам! Три шкуры спущу! Однако транспорт уже не ходит, я распоряжусь, чтобы вас доставили домой на нашем казенном транспорте, ничего? Вы в Теплом Стане проживаете ведь? — он повернулся к Самсонову: — А вас куда прикажете, вы ведь здесь проездом? Где остановились? Вот уж ругать будете, наверное, нашу Москву-матушку, когда домой доберетесь!»

«Ничего, все бывает, — застенчиво сказал Самсонов. — Меня вон товарищ — он кивнул на Юрия — раньше к себе приглашал переночевать, но теперь ему самому нужно будет с женой за опоздание разбираться, и я там не к месту буду. Так что меня отвозить не надо, я до Курского и пешком доберусь».

Юрий промолчал — в том состоянии, в каком он теперь находился, ему действительно не хотелось видеть никого постороннего в доме. Полковник же бодро отмахнулся:

«Ничего страшного, ребята мои и до Курского вас довезут. Сейчас машину подадут, а вы пока хоть чайку выпьете — у меня чай вкусный, с малиной».

Чай у полковника был действительно хорош — ароматный, с запахом спелых ягод. После семи с лишним часов, проведенных в вонючей камере, обоим мучительно хотелось пить. Самсонов вежливо поблагодарил принесшего им чай мужчину в штатском с худым и болезненным лицом:

«Спасибо, давно такого не пробовал».

Юрия эта вежливость собрата по несчастью разозлила — еще благодарить их! Продержали в кутузке неизвестно сколько, теперь чаем хотят откупиться! Стакан свой он, однако, опустошил до дна, потому что во рту все пересохло. Полковник вернул им документы, еще раз потряс обоим руки и угрожающим тоном вновь пообещал разобраться со своими бестолковыми сотрудниками — виновниками столь неприятного инцидента.

Им с Самсоновым любезно предложили расположиться на заднем сидении машины, за руль сел худощавый, недавно подававший им чаю, а рядом — плотный мужчина, тоже в штатском. Когда они немного отъехали, Самсонов шепнул Юрию на ухо, что человек рядом с водителем — тот самый следователь, что его допрашивал и цеплялся по поводу негативов. Ответить Юрий не успел — сознание внезапно помутилось, и навалилась темнота.

Теперь, когда мозг снова работал, он осознал, что все еще сидит в машине, а та медленно едет, почти ползет по неровной, ухабистой дороге. То, что тяжело давило сбоку, было телом Самсонова — неестественно неподвижным и безжизненным. Неожиданно автомобиль, остановился, и водитель негромко сказал:

— Ближе не подъехать, завязнем в снегу. Может быть здесь?

— Ничего, здесь подняться даже лучше, — проговорил второй, разглядывая насыпь. — Тут днем, видно, местные ходят — весь снег истоптан наши следы не будут выделяться. Поднимемся по насыпи и донесем его по путям. Поезд пройдет только через пятнадцать минут, как раз успеем.

— Это… это ужасно! — голос водителя, того самого худощавого человека, что подавал им чай, дрожал.

Следователь, которого признал Самсонов, грубо его оборвал:

— Хватит, берите за ноги!

«Что они со мной делают, куда несут? — думал Юрий, и неожиданно родилась ужасная догадка: — Да ведь они…они хотят меня убить! За что?»

Жизнь быстро возвращалась в его парализованное тело, конечности обретали чувствительность, но он старался не двигаться, чтобы не выдать себя убийцам. И все же худощавый, который тащил его за ноги, неожиданно замедлил шаг:

— Мне показалось, что он зашевелился.

— Ерунда, — буркнул второй. — Наркотик действует три часа, вам же сказали, а прошло минут двадцать, не больше. Все, кладем здесь. Нет, на живот.

— Бога ради, да какая разница?

— Чтобы внутренний карман остался неповрежденным — там документы. Его должны сразу же опознать. Хорошо, вот так, и лицом на рельсы. А теперь уходим.

«Сейчас они уйдут, и я встану, — напрягшись, думал Юрий, ощущая лбом леденящий холод стали. — Только бы не пошевелиться, не выдать себя. Только бы не пошевелиться!».

Однако следователь неожиданно сказал:

— Хотя нет, нужно будет подождать, чтобы убедиться точно, мы не можем рисковать.

— Вы… вы это сами, хорошо? — дрожащим голосом произнес худощавый водитель. — Я…я не могу, меня сейчас стошнит.

— Ладно, убирайтесь, — раздраженно рявкнул следователь.

Поезд должен был пройти с минуты на минуту — прижавшись лицом к рельсу, Юрий это отчетливо слышал и лбом чувствовал вибрацию металла.

«Ладно, надо удирать, ждать больше нельзя. Второй ушел, а с этим одним я как-нибудь разберусь».

Последние признаки паралича исчезли, тело повиновалось ему полностью. Сделав рывок, он вскочил на ноги, но не успел сделать и шагу, как сильный удар в живот опрокинул его навзничь. Падая, Юрий вцепился в пальто своего врага и увлек его за собой. Обхватив друг друга, они покатились по шпалам. Физически следователь был намного сильнее, оказавшись наверху, он схватил Юрия за волосы и начал бить затылком о рельс, пытаясь оглушить. При каждом ударе с губ его жертвы срывался сдавленный крик, заглушаемый грохотом приближавшегося поезда.

Несущая смерть махина уже обдала их слепящим глаза светом, и тогда Юрий, оставив в руке следователя клок волос, неожиданным рывком освободил голову, поджал колени, а затем с неизвестно откуда взявшейся силой пружинисто распрямил ноги. Его противник отлетел в сторону, распластавшись прямо перед несущимся тепловозом, но Юрий успел перебросить свое тело через высокий рельс и, подхваченный мощным потоком воздуха, упал у самых путей в наметенный недавним снегопадом сугроб.

Ему казалось, что вагоны скорого поезда «Анапа-Москва» грохотали над его головой целую вечность. Наконец поезд скрылся за поворотом, перестук колес стих, и вновь наступила тишина. Придя в себя, он поднялся на ноги, сделал несколько неверных шагов и, стараясь не поворачивать голову, чтобы не видеть кровавого месива на рельсах, начал спускаться по заснеженному склону.

Машина стояла в нескольких метрах от того места, где он сошел с насыпи. Худощавый человек стоял к нему спиной, курил, втянув голову в плечи, и огонек сигареты мелко подрагивал в его руке. Оглянувшись на хруст снега под ногами Юрия, он вздрогнул и на миг, казалось, оцепенел.

— Это… вы? А где…

— Он на моем месте, — ответил Юрий и, подойдя вплотную, схватил худощавого за отвороты пальто и грубо встряхнул. — Почему?

Худощавый человек выронил сигарету. Руки его безвольно повисли вдоль туловища, а голос прозвучал глухо, устало и почти безразлично:

— Я же говорил ему. Я говорил ему, что вы пришли в себя, а он не поверил.

— Что с Самсоновым, он в машине?

— Да. Но он мертв, вы ему уже не сможете помочь.

— Мерзавец! — пальцы Юрия стиснули костлявое горло. — Я тебя убью!

— Убивайте, — покорно просипел мужчина, не пытаясь сопротивляться. — Все равно мы с вами оба уже мертвецы.

Отшвырнув его от себя, Юрий в отчаянии закричал:

— За что? Что я такого сделал?

— Я не хотел, меня принудили, — судорожно вздохнув и осторожно ощупывая свою шею, ответил худощавый. — Меня с самого начала принудили. У моей дочери… у моей маленькой девочки врачи обнаружили острый лейкоз. В СССР лейкоз не лечат. Лечат, вернее, но практически не вылечивают. Мне обещали, что ее будут лечить в Германии, если я организую вывоз полотен из Советского Союза. Я организовал — договорился с экспертами, они дали фальшивые заключения, договорился с таможенниками. Полотна вывозил тот самый человек, который… В общем, которого вы… Если бы этого не сделали мы, они нашли бы других, но теперь моя девочка чувствует себя лучше, у нее ремиссия. И никто бы ничего не узнал, не появись Самсонов в Москве со своими фотографиями. Пока он только писал из Кеми во все инстанции, еще можно было контролировать ситуацию, но в столице… Если госбезопасность получит в руки такую ниточку, то крайними окажемся в первую очередь мы, хотя мы только выполняли указание. Вы понимаете?

Умоляющий взгляд его был полон отчаяния. Юрий, пытаясь собраться с мыслями, провел по лбу тыльной стороной ладони.

— Так это, оказывается, все из-за картин, которые вы украли, — неестественно спокойно произнес он. — И меня вы, конечно, тоже решили убрать, как свидетеля, все ясно.

— Я не хотел! Я с самого начала не хотел этого делать, но… Если меня расстреляют, то моя девочка… У вас ведь тоже есть дети! И потом, я не крал картин, они нужны были не мне.

— А кому?

Приблизившись, худощавый прошептал на ухо Юрию несколько слов, а когда тот отшатнулся, с горечью кивнул:

— Да-да, вот видите! Эти люди неприкосновенны, мы перед ними пешки. Если кого-то нужно будет осудить, то осудят меня. Если нужно будет кого-то убрать — вас или вашу семью, например, — то это будет сделано незамедлительно и очень быстро.

Юрий вздрогнул:

— При чем здесь моя семья? Если кто-нибудь тронет мою семью… Да я вас убью!

Сжав кулаки, он шагнул было вперед и остановился — на него смотрело дуло револьвера, зажатого в руке худощавого.

— Стойте, где стоите. Поймите одно — я не хочу и не хотел вас убивать. Но вы узнали то, чего не должны были знать, и эта информация не должна пойти от вас дальше — в этом залог моей безопасности. Поэтому сейчас мы договоримся о том, как быть дальше.

— Договоримся? — криво усмехнулся Юрий. — Хотите, чтобы я дал клятву молчать? Извольте, но ведь вы мне не поверите.

— Да, клятвы нынче не в цене, — вздохнул худощавый. — Нет, мы сделаем по-другому. Заметьте, выбор за вами, вы можете согласиться или не согласиться с моим предложением. Еще раз повторяю, мне не хочется вас убивать, я не убийца. Итак, начнем с того, что в нескольких метрах отсюда на путях лежит тело погибшего сотрудника милиции. Сейчас вы сядете в машину и напишете подробное признание о том, как убили его, толкнув под поезд.

— Я? Вы сошли с ума, я не убивал его! Я…

— Я продиктую вам то, что надо будет написать. После этого вы сядете в поезд и в течение ближайшего часа уедете из Москвы.

— Вы шутите? Я признаюсь в убийстве, а потом уеду и буду скрываться от правосудия? Ничего не скажешь, хорошо придумано!

— Никто вас искать не станет, ваше признание я оставлю у себя — до тех пор, пока будет выполняться наше соглашение. Вы же уедете из Москвы с документами Леонида Самсонова.

— Не понял.

— В городе, куда ехал на работу Самсонов, его никто не знает — вы приедете туда, будете жить и работать под его именем.

— Вы это серьезно?

— Разумеется. Фотография в его паспорте подмокла, лицо на ней плохо различимо, поэтому по приезде вы обменяете паспорт. Самсонов старше вас, но люди часто выглядят моложе своих лет. В работе, полагаю, проблем у вас не будет — человек с высшим экономическим образованием сумеет, я думаю, заведовать музеем имени Ленина. Но как только вы захотите навестить родных или объявить свое настоящее имя, немедленно всплывет ваше признание в убийстве.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru


home | my bookshelf | | Face-to-face |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 1.7 из 5



Оцените эту книгу