Book: Дамы и господа



Дамы и господа

Людмила Третьякова

ДАМЫ И ГОСПОДА

Предисловие

…Если бы все эти дамы и господа, чья жизнь прошла при свечах, без интернета, ничем не напоминали бы собою нас се­годняшних, со всеми нашими мечтами, ошибками, ожиданием непременного счастья, скажите, стоило бы о них писать? А читать?

Эта книга о том, что остается вечно желанным для каждого без исключения человека: о любви, при всех ее несправедливос­тях, о страстном желании обрести душевный покой, о терпении, о способности, не уповая ни на кого и ни на что, вновь подни­маться на ноги после ударов судьбы, находить смысл и отраду в жизни даже тогда, когда силы на исходе, а будущее кажется беспросветным.

Дамы и господа… Иногда их поступки и отношение к ближ­нему заставляют усомниться: неужто человек и впрямь самое со­вершенное создание Творца? Но ведь для тех, кто желает учиться, это есть урок того, куда может завести потакание изъянам соб­ственного характера, неверие в то, что их можно победить.

Те, кто исповедует убеждение, что для человека существует лишь личный опыт, а пример других ему не указ, рискуют по­напрасну потерять немало драгоценного времени на исправление ошибок, которых можно было избежать.

Интересно все-таки, что бы рассказали нам дамы и господа, доведись им хоть на час вернуться из своего небытия? Вероят­но, очень разное. Но одно наверняка: о ценности каждого дня и часа, проведенного на земле, неистощимая и разноликая красота которой мало кем из нас замечается, о том, как важно из всего многообразия, что предлагает человеку судьба-искусительница, выбрать именно свое — своего человека, свое дело, свою жиз­ненную стезю. И крепко держаться за это.

I

Сан-Донато

1

В 1844 году в Париже неожиданно скончался князь Элим Петрович Мещерский. Смерть еще совсем не ста­рого тридцатисемилетнего человека повергла в печаль и французов, и тех русских, кто волею судеб жил тогда на берегах Сены.

Князь Элим был очень популярной фигурой в парижском обществе. Его знали все, и он тоже знал всех, на правах доброго знакомого появляясь и в гримерках модных актрис, и на приемах у министров.

Служба в русской дипломатической миссии была для князя Элима делом второстепенным. Он считал себя, и со­вершенно справедливо, прежде всего человеком искусства. За годы его жизни в Париже трудно назвать премьеру или вернисаж, не отмеченные в газете или журнале его энер­гичным пером. Писатели также уважали его как тонкого, с великолепным литературным чутьем критика и ценили его рецензии. Князь и сам был личностью одаренной: писал стихи на французском языке, музицировал.

В истории же отечественного искусства за Мещерским числятся особые заслуги. Он первый познакомил францу­зов с лучшими образцами отечественной поэзии и прозы, популяризировал русскую музыку, в частности произве­дения Глинки, с которым у него были теплые, дружеские отношения.

Немало прожив в Париже, Элим Петрович оставался рыцарем русской культуры. Переводы отечественных авторов, музыкальные новинки он издавал в Париже за свой счет, что наносило ощутимый ущерб его и без того тощему кошельку.

Потомок древнего, но обедневшего княжеского рода, Мещерский жил, по существу, лишь на жалованье чинов­ника-дипломата. Красивый и обаятельный, он, конечно, мог бы поправить свое положение выгодной женитьбой. Сколько раз его просила об этом жившая с ним в Париже мать Екатерина Ивановна — но куда там! Сын взял себе в жены Варвару Жихареву, яркую красавицу брюнетку, однако, увы, без всякого состояния.

Мать-княгиня, ожидания которой оказались обману­тыми, сразу невзлюбила невестку. Та платила ей тем же. И даже рождение у супругов дочери Марии не улучшило их отношений.

Княжне Мари Мещерской, как ее называли на фран­цузский лад, не исполнилось и года, когда умер ее отец. Во Франции они с матерью перебивались на скудную пенсию. Каждое су было на учете. Девочка рано поняла, что такое отчаянная, но тщательно скрываемая бедность. На прогулке в Люксембургском саду княгиня и княжна Мещерские пред­почитали не показываться в своих изношенных платьях на главной аллее, где всегда было много нарядной, богатой пуб­лики, и держались поодаль. Домой, в скромную мансарду, они возвращались пешком. У Мари кружилась голова от запаха сдобы и пирожных, доносившегося из кондитерских.

В пятнадцать лет она осталась круглой сиротой: умерла мать. Девочка-подросток поступила в распоряжение ба­бушки.

Характер княгини Екатерины Ивановны испортила крайне неудачно сложившаяся личная жизнь. Говорили даже, что она предпочитала жить во Франции, а не в Рос­сии, поскольку не желала быть всеобщим посмешищем. Ее муж открыто состоял в гражданском браке с купчи­хой Пановой. Ни жалобы законной супруги, ни косые взгляды общества не поколебали этой привязанности. По прошествии двадцатилетней «беззаконной» связи он тайно обвенчался со своей купчихой в какой-то сельской церкви под Петербургом.

Не смиряясь с долей брошенной жены, Екатерина Ивановна бередила рану, теряла покой и здоровье. Мари научилась терпеливо сносить вечное раздражение бабушки. Насколько мало Екатерина Ивановна интересовалась внуч­кой, говорит то, что старая княгиня даже не удосужилась научить подраставшую Марию Элимовну родному языку.

…Мари исполнилось двадцать, когда умерла бабуш­ка. Вот тогда о ней и вспомнили родственники в России. В конце концов взять девушку к себе решила двоюродная сестра покойного князя Элима — Елизавета Алексан­дровна Барятинская, и в 1864 году Мари оказалась в Петербурге.

Княгиню Барятинскую знал весь столичный свет, который называл ее не иначе как Бетси. Балованная дочь своего отца, Александра Ивановича Чернышева, воен­ного министра и любимца Николая I, Бетси очень удачно вышла замуж за представителя одной из родовитейших семей — князя Владимира Барятинского. Так она, и сама богатая невеста, приобрела громкий титул вкупе с огромным состоянием.

Особняк Барятинских на Миллионной улице, внешне скромный, славился в столице как образец элегантности и сдержанной роскоши. Хозяйка устроила его совершенно на «англицкий» манер.

Ее супруг генерал-майор Владимир Иванович Баря­тинский командовал самым привилегированным полком — Кавалергардским. Здесь его искренне любили и считали «отцом родным».

Блистательная Елизавета Александровна, взявшая за пра­вило во всем быть первой и задавать тон, с успехом играла роль «матери-командирши». Если дело касалось Кавалергардского полка, для нее ничего не было невозможного и излишнего. Совсем не страдая расточительностью, она не останавливалась перед любыми тратами, если дело шло о подопечных ее мужа.

«Надо было приучить офицеров к „свету“, и в этом Барятинскому помогала его жена, княгиня Betsy, — чита­ем в „Истории Кавалергардского полка“. — Ежедневно к обеду приглашалось кроме дежурного по полку еще не­сколько офицеров. Обедали, даже когда не было посто­ронних, начиная с хозяина, в вицмундирах, а княгиня — в открытом платье. Один из офицеров вел ее к столу под руку; так как не все умели подать руку даме, то княгиня в шутливом тоне исправляла погрешности».

Разумеется, в доме все беспрекословно повиновались хозяйке — от вышколенной прислуги до самого князя, благородно-снисходительного к издержкам ее характера.

Князь М.В.Долгоруков, например, удивлялся, каким образом такой «добрейший и честнейший» человек, как князь Владимир Иванович, мог жениться на женщине «неприятной и смешной по ее надменности».

«Может быть, княгиня Елизавета Александровна чва­нится тем, что ни одна женщина не умеет лучше ее стрелять из пистолета? — иронизировал князь в своих „Записках“. — Кроме этого да богатства, нажитого ее отцом всякими неправдами и мерзостями, она ничем не отличается от мно­голюдной толпы».

Возможно, подобная характеристика и страдает излиш­ней резкостью, но, сказать по правде, и другие мемуарис­ты в своих воспоминаниях не очень-то жаловали Бетси. Ее ледяной тон, мелкая придирчивость и резкость суждений у многих вызывали неприязнь. Впрочем, Бетси всегда от­лично знала, с кем и как следует разговаривать. С людьми влиятельными она могла быть любезной до приторности, что, понятно, не прибавляло ей симпатий.

Одно ясно: Мари, в глазах тетушки такая незначи­тельная и никчемная, едва ли могла отогреться душой в ее доме.

…Вместе с офицерами полка у Барятинских часто бывал двадцатилетний корнет, граф Сергей Дмитриевич Шереметев. Он сразу обратил внимание «на девушку еще очень молодую, с красивыми грустными глазами и необыкновенно правильным профилем». Таковой, по его словам, впервые предстала перед ним княжна Мария Мещерская.

«Нельзя сказать, — с сочувствием писал он, — чтобы княгиня Барятинская ее баловала. Напротив того, она скорее держала ее в черном теле. Она занимала в доме последнее место, и мне как дежурному и младшему из гостей, когда приходилось обедать у полкового командира, не раз доста­валось идти к столу в паре с княжной Мещерской и сидеть около нее».

…Он пытался разговорить соседку — девушка отвечала короткими фразами. Шереметев спрашивал, как идут ее занятия родным языком, и слышал в ответ:

— Я много занимаюсь и стараюсь больше говорить по-русски.

— С тетушкой?

— Нет, с Владимиром Ивановичем. Он хвалит меня…

— А еще вас хвалит наш, как оказалось, общий зако­ноучитель — протоиерей Сперанский.

— Он очень добр ко мне, — тихо отозвалась Мари. Было видно, что слова Шереметева доставили ей удоволь­ствие. Она оживилась.

— А знаете что, — продолжал Шереметев, — давайте мы с вами будем говорить только по-русски. Дело пойдет живее. Согласны?

— Да, — ответила девушка и улыбнулась, ее строгое лицо стало милым и приветливым.

Мари все больше и больше нравилась корнету. С каж­дой новой встречей у Барятинских чувство это крепло. А она, уверовав в его доброе отношение, перестала дичиться и много рассказывала о себе, путая русские и французские слова, о своей прошлой жизни. Шереметев же окончательно убедился, как не похожа воспитанница княгини Бетси на прочих барышень, и радовался этому открытию, летя на Миллионную, словно на крыльях. Он возвращался в свой дворец на Фонтанке в наипре­краснейшем настроении, не зажигая света, бросался на кровать и предавался мечтам.

* * *

На вечерах у Барятинских обычно много танцевали. Застенчивая Мари старалась держаться в уголке, хотя ее и приглашали наперебой. Стеснение мешало ей двигаться легко и свободно. Среди вертких дочерей княгини Бетси и их подруг она выглядела неловкой, чувствовала это и, лишь затихали звуки музыки, с облегчением шла под руку с кавалером к своему месту.

— Вы взгляните, Аврора Карловна, на мое приобре­тение, — поводя веером в сторону Мари, говорила своей собеседнице хозяйка дома. — Чем не истуканша? Как раздражает меня ее вечно кислое выражение лица.

— Полноте, княгиня, — примирительно отвечала гос­пожа Демидова, уже наслышанная о привезенной из Фран­ции девушке. — Примите во внимание, каково ей жилось в сиротстве и недостатках. Такое не проходит даром! Она обвыкнется — вот увидите.

— «Обвыкнется», — повторила Бетси. — Да вы только представьте, моя дорогая, какая это обуза!

С треском сложив веер и пристукнув им по руке, затя­нутой в перчатку, она продолжила:

— Ей двадцать первый год — не первой молодости, знаете ли. Приданого никакого.

В глазах Демидовой мелькнула усмешка, и Бетси, пожав обнаженными плечами, сказала:

— Разумеется, я могла бы за ней что-то дать. Так, по-родственному… Не век же мне любоваться на ее унылое лицо. Но что делать — я сама виновата. Ах, как надо продумывать последствия своих поступков, прежде чем идти на поводу у сердца! Впрочем, Бог с ней! Как ваш сын, дорогая? Мне все время хотелось спросить об нем, да пустяки отвлекали. Я слышала, что Павел опять что-то натворил в Париже. Ах, молодость, молодость! Говорят, вы собираетесь к нему? Право, очень кстати — лучше, чем вы, на него никто не подействует.

Бетси тараторила не умолкая. Улучив момент, Демидова сказала спокойным голосом, улыбаясь:

— Все тревоги, слава Богу, позади. Но я действительно на будущей неделе собираюсь к сыну. Соскучилась и о нем, и о Париже.

Сославшись на головную боль, Аврора Карловна вско­рости покинула особняк Барятинских.

По дороге домой на Большую Морскую Демидова ло­вила себя на том, что возвращается мыслью к княжне-бес­приданнице, казалось бы, самому незаметному персонажу на, как всегда, великолепном балу.

Причина интереса к этой Золушке была Демидовой ясна. Глядя на нее, она вспомнила собственную молодость, то, как оказалась в блистательном Петербурге, такая же бесприданница, нелепо, по столичным меркам, одетая, сби­тая с толку множеством расфранченных мужчин и похожих на диковинные оранжерейные цветы женщин.

Аврора прекрасно понимала, что единственной приман­кой для женихов была ее красота. Ее угнетало сознание, что все вокруг видят: ей очень нужно выйти замуж, разборчи­вой она не будет и примет предложение любого, кто сможет ее более или менее достойно обеспечить. Унизительность такого положения забыть невозможно, сколько лет ни прой­дет. Однако надо выглядеть веселой и всем довольной.

Никого не интересовало, что на сердце у девушки, недавно появившейся в Петербурге. Никто не знал, что несколько лет назад, буквально перед свадьбой, умер жених Авроры — ее первая горячая любовь. Так и не став женой, она словно оплакивала свое вдовство, прожив несколько лет в уединении, там, где умер любимый.

Конечно, это было неразумно. Время летело неумолимо. Вот ей уже двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Но красота ее не меркла. Поэты изощрялись в дифирамбах: «С твоим явлением, Аврора, бежала тень с угрюмых лиц». Но где же, где же «он»?

…Дверь кареты распахнулась.

— Ваше сиятельство, пожалуйте.

Слуга Семен, осанистый старик в нарядной ливрее, поч­тительно склонился. Глотнув сырого воздуха, Аврора чуть подобрала пышную юбку и ступила в тепло и свет своего нарядного особняка.

В вестибюле стояли снесенные сверху баулы. Не останав­ливаясь возле них, она, подойдя к лестнице, обернулась:

— Писем нет, Семен?

— Никак нет… — И тут же по-свойски добавил: — Да какие письма, помилуйте! И на что их писать? Они небось думают: маменька вот-вот самолично прибудут.

— И то правда! — радостно отозвалась Аврора и пошла к себе наверх.

* * *

Однажды на исходе мая, когда в Петербурге настало время белых ночей, Барятинские возвращались с бала, уст­роенного под конец сезона Белосельскими-Белозерскими.

Кавалеры приглашали Бетси наперебой, почти ни одного танца она не пропустила и, оказавшись в карете, почувство­вала ужасную усталость, на что и пожаловалась мужу.

— Ничего, сударыни, еще успеете отдохнуть, а мне по­спать, похоже, не удастся. Пораньше надо в полк, — сказал Барятинский.

Бетси задело, что муж ответил ей, глядя на Мари, ко­торая, прикрыв глаза, сидела в углу кареты. Не обращая внимания на ее утомленный вид, Бетси заговорила:

— Долго ли мне придется вывозить вас без всякой пользы? Не думайте, я заметила, как вы прятались за спины других, лишь бы не танцевать… Нет, каково, а? — обернулась она к мужу.

Тот молчал, смущенный бесцеремонностью жены, — та­кой разговор не следовало начинать при нем.

— Вы бы еще веером прикрылись! — не унималась Бет­си. — Я видела, как вас лорнировал молодой Паткуль, даже подходил к вам, верно, не без намерений. Вы же не сказали и двух слов. Дикарка! C'est le mauvais ton — это дурной тон! Если так пойдет дальше, я предрекаю вам полный крах.

Мари молчала. Возникла пауза. Чтобы жена вновь не принялась за свое, Барятинский, взглянув в окно, весело сказал:

— Скоро будем дома. Посмотрите, Мари, — Аничков мост! А кстати, знаете ли вы, милые дамы, забавную исто­рию с конями барона Клодта? Одно время об этом много говорили и смеялись, но барон мне рассказывал лично. Так что можно верить. Как-то раз он действительно скакал по Петербургу наперегонки с покойным государем Николаем Павловичем.

— Как это? — удивилась Бетси.

Мари, оборотясь к Барятинскому, приготовилась слу­шать.

— Представьте себе, однажды барон, направлявшийся в карете к Марсову полю, заметил рядом экипаж царя. Тот ехал очень неспешно и в том же направлении. Ну, само собой, обгонять их величество строжайше запрещено, о чем известно каждому. Между тем барон весьма торопил­ся. Кучер, зная это, оглянулся и вопросительно глянул на хозяина, мол, что прикажете делать? И тут, рассказывал мне барон, на него что-то нашло. Он возьми да прикажи: «Пошел!» Кучер щелкнул кнутом, кони рванулись вперед и вмиг обогнали экипаж Николая.

Мари несколько оживилась. Ее глаза, устремленные на князя, блестели, губы улыбались. Было видно, что она ждет продолжения рассказа.



— И вот, — после паузы заговорил Барятинский, — пошла форменная гонка: кучер царя, задетый за живое таким нахальством и вовсю орудуя хлыстом, послал свою пару вперед. Какое-то время лошади неслись вровень. И как неслись! Что было бы, захлестнись они постромка­ми или наткнись на какое-нибудь препятствие, и подумать страшно! Дальше — больше. Вдруг рядом с собой барон увидел Николая — тот прильнул к стеклу и, казалось, наблюдал, чья возьмет. Кони барона оказались бойчее и вырвались вперед. Лицо государя медленно стало уплы­вать назад. Опомнившись, барон приподнял шляпу, что конечно же могло быть истолковано не как приветствие, а как насмешка. Очевидно, так оно и получилось — барон увидел грозящий ему вслед государев кулак. Понятно, что барон, зная крутой нрав Николая, ходил потом как в воду опущенный и думал, что же ему делать, может, извинение написать? А тут как раз пришло время показывать царю, заказавшему скульптуры коней для Аничкова моста, уже готовые модели. И вот барона извещают о часе прибы­тия Николая. Вошел, рассказывал Клодт, мрачнее тучи. Ему ни слова. Взгляд выпуклый. Да будет вам известно, Мари, — обратился Барятинский к девушке, — что от это­го взгляда царя молоденькие фрейлины падали в обморок. И наш барон приготовился к самому худшему. Ходил-ходил государь, и так и сяк коней рассматривал. При полной ти­шине, лишь его шпоры грозно позвякивали. Наконец молча направился к двери, оглянулся, показал на скульптуры и рявкнул: «За этих — прощаю!»

Мари облегченно выдохнула и, забывшись, сложила перед собой ладони, словно собираясь аплодировать счаст­ливому концу. Но тут же спохватилась и снова притихла.

Елизавета Александровна, тоже внимательно слушавшая рассказ мужа, осуждающе произнесла:

— Вот был государь! Вот был хозяин! Царство ему небесное! — И перекрестилась в потемках кареты. — А теперь всюду беспорядок. От дворников и актрис до министров — все либеральничают. Государь Александр Николаевич, конечно, человек милый и добрый, но зачем же через край брать? Взял да вернул из Сибири преступников по декабристскому делу! Каково?

— Бетси, — мягко сказал князь, — помилосердствуй, они свое отстрадали. Даже покойный Николай Павлович под конец им послабление сделал. Их-то и в живых осталось всего ничего. Старики!

— Ах, подумайте, какие страдальцы! — передразнив интонацию мужа, отозвалась Бетси. — Не ты один, к сожалению, такой жалостливый. В столицах им жить не разрешили, однако и в Москве, и в Петербурге их видят. Некоторые выражают им сочувствие, а молодежь, эти горя­чие головы, даже восхищение. Хорошим это не кончится — вот увидишь.

Владимир Иванович не хотел продолжать спор с женой, считая это делом напрасным. А тут они и к дому подъехали.

* * *

Лето Барятинские проводили обычно в своем курском имении Марьино. Оно было превращено в райский уголок еще родителями князя. Однако Елизавета Александровна решила переделать комнаты и залы, остававшиеся в не­прикосновенности с конца XVIII века. Князю, выросшему здесь, эти затеи были не по душе. Многое из вещей и обста­новки помнилось едва ли не с пеленок, приобреталось отцом с матерью и являлось не только художественной ценностью, но и семейной реликвией. Но жена твердила одно: немодно, не нужно, мешает. И он махнул рукой, дав себе слово не участвовать во всех этих преобразованиях, а по существу, в разорении родного гнезда.

Чтобы не расстраиваться попусту, Владимир Ивано­вич взял привычку ежедневно, в любую погоду совершать долгие прогулки верхом. Компанию ему обычно составляла Мари, тоже старавшаяся выбраться из-под докучливой опеки тетушки.

Барятинский, к своему удивлению, обнаружил в Мари великолепную наездницу. Он поинтересовался, как ей уда­лось так хорошо выучиться этому непростому делу. Ока­залось, что в Ницце, где они последнее время по причине дешевизны обитали с бабушкой, рядом с их жильем имелась великолепная конюшня. Мари приохотилась ходить туда. Наблюдать за лошадьми, иногда даже кормить их было главным развлечением ее скучной жизни. В конце концов лошади сделались настоящей страстью девушки. В конюшне появились любимцы, которые отвечали ей трогательной привязанностью.

Мари подружилась и с хромым берейтором, дневавшим и ночевавшим в конюшне. Он-то и выучил ее ездить. Два одиноких человека, они привязались друг к другу, скрашивая свою жизнь теплом, сочувствием и пониманием.

Мари призналась князю, как горько плакала, когда за ней приехали, чтобы увезти в Россию.

…Любовь Мари к верховой езде встретила полное одобрение Елизаветы Александровны. Она даже подарила девушке одну из своих амазонок.

Сама прекрасная наездница, Бетси в то лето была занята хозяйственными хлопотами и почти не садилась на лошадь. Дождавшись к обеду мужа и Мари, она расспрашивала, куда они ездили, сетовала на невозможность отлучиться из дому, поскольку поставила себе целью навести здесь к осени порядок, чтобы достойно принять царя с царицей. По ее сведениям, они имели намерение посетить Курскую губернию.

— А вам, моя милая, я пришлю огуречную воду. Проти­райте ею лицо — вы сделались совершенной чернавкой, — глядя на Мари, говорила за столом Бетси. — Это непри­лично!

Князь, по обыкновению, старался сгладить резкий тон жены:

— Неужели, Бетси? Мне, напротив, кажется, что Мари здесь, на свежем воздухе и солнце, поздоровела и выглядит отлично.

Вечером в комнату Мари постучала горничная. Войдя, она сняла с маленького подноса флакон со светло-зеленой жидкостью и поставила его на туалетный столик. Сказала: «Барыня велели принесть», — и удалилась.

Мари распахнула окно. Ветер с полей дул в сторону дома. В комнату ворвался запах цветущих трав. Ей вспомнился сегодняшний день, теплый и солнечный, пыльная дорога, по которой они неслись с князем.

Вытащив из флакона тяжелую пробку, Мари опустила руку за подоконник и вылила огуречную воду.

2

Вспоминая свое прошлое, госпожа Демидова должна была признать: ее превращение из безвестной финской про­винциалки в одну из первых дам Российской империи — чудо невероятное и неповторимое.

Во многом Аврора была обязана счастливому стечению обстоятельств: присутствию в Петербурге «золотого жени­ха» России Павла Демидова, своей ослепительной красоте и тому участию, которое приняли в судьбе прекрасной бес­приданницы царь с царицей.

Дочь Николая I, Ольга, писала по этому поводу:

«Поль Демидов, богатый, но некрасивый человек, хотел на ней жениться. Дважды она отказывала ему, но это его не смущало, и он продолжал добиваться ее руки. Лишь после того, как маман с ней поговорила, она сдалась».

Осенью 1836 года состоялась свадьба, затмившая все, что видела «столица императоров», которую, кажется, не­возможно было ничем удивить.

К восторгам присутствовавших на бракосочетании примешивались, однако, слова сочувствия невесте. У жениха было такое обострение болезни, что его при­шлось везти вокруг аналоя в кресле. Все желали Авроре терпения: за Демидовым закрепилась слава человека крайне вздорного и отменного чудака. Говорили, что, боясь чем-нибудь заразиться, он даже в собственном доме не снимает перчаток. Похоже, с таким здоровьем он долго не протянет и вдовушке быстро достанутся не­считанные миллионы.

Огромное богатство Демидова, предмет зависти мно­гих, скрывало для современников личность поистине ис­торическую. Нет, вовсе не за «денежный мешок» вышла замуж Аврора. И вся биография Павла Николаевича тому свидетельство.

Четырнадцатилетним подростком юнкер Павел Демидов участвовал в Бородинском сражении, за проявленную храб­рость был повышен в звании, прошел военными дорогами Европы и участвовал во взятии Парижа.

Следует обратить внимание на то обстоятельство, что владельцам колоссальной сибирской горнодобывающей промышленности, людям фантастически богатым, а потому могущественным, и в голову не пришло спрятать единствен­ного наследника где-нибудь в безопасном местечке, чтобы уберечь от возможной гибели!

В демидовском клане мужал человек, приученный свято блюсти обязанности гражданина. С того, у кого много денег, был и особый спрос. Возглавив курское гу­бернаторство, Демидов прославился спасением жителей города от эпидемии холеры. Его видели всюду, где беда явилась в страшном обличье, и он не боялся заразиться. На его деньги быстро строили госпитали, выписывали из-за границы наисовременнейшие лекарства, способ­ные сократить количество жертв. В город, пораженный эпидемией, в срочном порядке, а не под занавес, как это часто бывает, приехали врачи.

Безотлагательные и продуманные действия Демидова в крайне напряженной ситуации отмечали в нем человека крепкого закала, а не вздорного сибарита и чудака, каким его обычно рисуют. Эти черты характера стали присущи Демидову, когда болезнь страшно и бесповоротно овладела им, совсем еще молодым человеком.

Впрочем, без некой экстравагантности поступков не обходилось никогда — это же был Демидов! Чтобы отучить чиновников от лихоимства и взяток, он, например, во время губернаторства доплачивал им из своего кармана. Понятно, что подобные благие порывы потерпели полное фиаско.

…Имя Павла Николаевича Демидова навсегда осталось в истории культуры, науки и просвещения России. Он уч­редил знаменитые Демидовские премии, которые снискали ему признательность интеллектуальной элиты страны. Подобная награда присуждалась за лучшие отечественные труды в области науки, техники, искусства и считалась самой престижной.

Сам Демидов относился к своему начинанию крайне деловито и продуманно. Ежегодно в кассу Академии наук им вносились две суммы: двадцать тысяч рублей на поощ­рение выдающихся открытий и пять на популяризацию их и издание монографий, с которыми мог познакомиться любой желающий. Причем Павел Николаевич сделал распоряже­ние: после его ухода из жизни деньги будут поступать на счет Российской академии в течение двадцати пяти лет. Что и было исполнено.

Именно при этом Демидове благотворительная деятель­ность «сибирских Крезов», которая началась еще при их благодетеле Петре Великом, стала необычайно широкой и многогранной. Она касалась не только России. Демидовы откликались на призывы бедствующих, обездоленных и в Европе. Не случайно Франция дважды удостоила Павла Николаевича своей высшей награды — ордена Почетного легиона. Итальянцы же весьма оригинально воздали долж­ное русскому благотворителю: Демидову был посвящен прекрасный для своего времени путеводитель по Риму. Ин­тересно, что именно этим изданием пользовался и высоко его ценил Николай Васильевич Гоголь, который был знатоком Древнего Рима и эпохи итальянского Возрождения.

Сам Павел Николаевич страстно увлекался археоло­гией. Он собрал одну из лучших в мире коллекций антично­го искусства, через доверенных лиц покупая великолепные образцы. Ему же самому участвовать в археологических экспедициях становилось все труднее и труднее. Ослож­нения от перенесенных в детстве болезней давали себя знать. Уже с тридцатилетнего возраста он жестоко страдал от тучности и подагрических болей. Усилия медицинских светил Европы не приносили облегчения. Полный энергии и замыслов человек ощущал себя развалиной.

Болезнь убийственно действовала на настроение. При­ступы жесточайшей меланхолии, полного безразличия ко всему сменялись вспышками гнева. Демидов проклинал свою несчастную участь, больное тело, которое отказывалось повиноваться…

На пороге его тридцати семи лет и произошла встреча с финской бесприданницей. Ему казалось, что рядом с этой девушкой, сияющей красотой и здоровьем, нет места никаким хворям. И верилось: все изменится непременно к лучшему, надо лишь немного потерпеть.

* * *

Вскоре после венчания Демидовы уехали за границу — свадебное путешествие пришлось совместить с лечением у европейских знаменитостей. То ли старания врачей теперь не пропали даром, то ли сказывалось присутствие доброй и заботливой супруги, однако на некоторое время здоровье Павла Николаевича улучшилось.

Молодожены переезжали из столицы в столицу, до­вольно долго прожили в имении Демидовых Сан-Донато близ Флоренции, где обосновался младший брат Павла Николаевича — Анатолий Демидов, которого в Европе называли просто Анатолем.

Анатоль не раз оказывал значительные услуги вели­кому герцогу Тосканскому, был щедрым жертвователем. В благодарность за это герцог особым указом придал фло­рентийскому имению Демидова статус княжества, а самому Анатолю даровал право носить титул князя Сан-Донато с правом передачи его по наследству. Новоиспеченный князь Сан-Донато завел у себя даже небольшую гвардию.

Именно здесь, в Сан-Донато, этой обители роскоши, средь дивной, расцветающей под лучами весеннего солнца природы, Аврора убедилась, что Бог услышал ее молитвы: ей предстояло стать матерью…

Это было самое заветное ее желание. Аврора выросла в большой семье, где родителей и детей связывали нежная дружба и преданность друг другу. Быть замужем для нее означало быть матерью, и чем больше детей, тем лучше.

Не менее счастливым чувствовал себя и Павел Ни­колаевич, узнав, что он станет отцом. Но временами его охватывала такая тревога за исход предстоящего события, что врачи не знали, как с ним сладить. Все уговоры не нер­вничать, не наносить урон собственному здоровью оказы­вались бесполезными. Обычно осторожный и мнительный, Демидов махнул на себя рукой. Когда не мешали боли, он тенью следовал за располневшей женой, предупреждал о каждом камешке и ямке на дороге, по которой ступала ее туфелька.

Кто у них с Авророй родится: девочка? А может быть, все-таки сын, наследник? Будущий папаша боялся даже думать о таком подарке судьбы.

«Я самый счастливый человек, — писал Павел Никола­евич родным жены на исходе благословенной для них ночи с 9 на 10 октября 1839 года. — Моя любимая Аврора… с четырех часов утра мать и чувствует себя хорошо. У нас маленький мальчик, которого зовут Павел и которого она собирается кормить сама. Он чувствует себя хорошо, и ничего другого нельзя и желать».

Единственное, о чем можно было умолять судьбу, так это только о возможности хотя бы еще немного насладиться абсолютным счастьем.

В письме радостного отца не было ни слова о том, что материнство далось Авроре очень нелегко. Ей пришлось изрядно помучиться. Вероятно, сказывались усталость от почти трехлетних перемещений по Европе, отсутствие спо­койствия из-за хворей мужа, делавших его порой капризным и раздражительным.

Так или иначе, родным Аврора жаловалась на тяжкие страдания во время родов, что кормление сына грудью про­ходит для нее весьма болезненно.

Но все оказалось преодолено без малейшего ущерба для малыша благодаря полной материнской самоотрешенности Авроры. Сын — заботы о нем заполнили ее жизнь до краев отныне и навсегда. По обоюдному согласию супруги планировали как можно скорее вернуться домой в Россию и наконец-то зажить спокойной жизнью в родных стенах.

Задержка выходила только из-за того, что Павел Ни­колаевич решил привезти сына в новый, подаренный жене особняк на Большой Морской — словно в символическую колыбель, где ему, защищенному от всех бурь, предстояло расти и мужать.

А посему в Петербурге управляющие получили уведом­ление, как и что следует обновить и приготовить к возвраще­нию хозяев с маленьким наследником. Пустовавшее почти четыре года жилище заполнялось диковинными растения­ми, менялась обивка мебели, в самой теплой, удаленной от городского шума комнате устраивали детскую. Все — от покрытия полов до мебели и посуды, предназначенных для самого юного обитателя роскошного особняка, — заказывалось в Европе в специальных, хорошо зарекомендовавших себя фирмах.

…Павел Николаевич не успел привезти жену и сына на родину. За три дня до того, как маленькому Полю решено было отметить первые полгода жизни, его отец скончался. Аврора вернулась домой с мужем в свинцовым гробу и крошечным сыном. Она становилась наследницей колос­сального состояния.

Вдова похоронила мужа на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры и поставила над могилой мраморный мавзолей, уничтоженный в советские годы.

* * *

В Национальном музее Финляндии висит портрет уже пять лет как овдовевшей Авроры Демидовой с сыном. Мальчик с тонкими чертами лица доверчиво приник к матери, словно ища у нее защиты на жизненном пути, начатом без отца.

На полотне эти двое выглядят как неразделимое целое. Зная историю взаимоотношений матери и сына, можно со всей определенностью сказать: пока смерть не разлучила их, они оставались друг другу самыми близкими и дорогими людьми. Чтобы ни случилось. В любых обстоятельствах.

…После смерти мужа Демидова с крошечным Павлом уехала к себе на родину, в местечко Трескенде под Гель­сингфорсом. Жизнь среди родных всегда казалась Авроре предпочтительнее петербургской. Хотя с годами ее красота только набирала силу, чему свидетельство этот портрет, она была лишена замашек светских львиц с их страстью блистать, пленять, заставлять о себе говорить. Если бы не особое положение при дворе, когда царь с царицей, не найдя в бальной зале Демидову, интересовались, где же она, не скоро бы Петербург увидел красавицу вдову.



Аврора дорожила возможностью растить сына на све­жем воздухе, среди зеленого раздолья, на парном молоке, доставляемом с ближайшей фермы. Мальчика окружали не столько няньки, сколько родные люди во главе с обожавшей внука бабушкой Евой.

Впрочем, Аврору в ее глуши не забывали и петербургские друзья: князь Петр Андреевич Вяземский, поэты Мятлев и Тютчев, литератор граф Соллогуб. Великосветских знакомых она не приглашала. Это говорит о человеческих пристрастиях Демидовой. Она сближалась с людьми, ли­шенными чопорности и снобизма.

Надо сказать, что каким-то чудом Аврора вообще из­бежала колкостей и пересудов со стороны современников, а главное — современниц. И это при ее-то ослепительной внешности да к тому же фантастическом богатстве. Уму непостижимо, каким образом ей прощалось подобное! Надо было иметь много такта, ума и обаяния, чтобы обезоружить завзятых злоязычников, не щадивших порой и императора с семейством.

Как, однако, упорно ни отсиживалась Аврора у себя в Трескенде, надо было не только возвращаться в столицу на Большую Морскую, но и появляться в свете. Нельзя же в самом деле бесконечно ссылаться на траур! Ее хотел видеть сам Николай I, как, впрочем, и другую красавицу вдову, Наталью Николаевну Пушкину, которой он лично дал это понять.

Подобное желание, похожее на приказ, диктовалось целью амбициозного государя иметь то сокровище при своем дворе, которое нельзя получить ни силой власти, ни силой денег, — женскую красоту.

В этом единственном Николай I был абсолютно схож со своим непримиримым оппонентом А.И.Герценым, который писал в «Былом и думах»: «Я всегда уважал красоту и считал ее талантом, силой».

Власть женской прелести царила в апартаментах Зим­него дворца. Члены дипломатического корпуса и заезжие иностранцы единодушно признавались, что нигде и никогда они не видели такого обилия красавиц в умопомрачительных туалетах и драгоценностях.

Один из них писал: «Эти простые платья сшиты в Анг­лии и стоят больше, чем стихарь из золотой и серебряной парчи. Эти букеты на юбке из тарлатана или газа прикреп­лены бриллиантовыми булавками, эта бархатная лента при­стегнута камнем, который, можно подумать, взят из царской короны. Что проще белого платья из тафты, тюля или муара с несколькими жемчужными гроздьями и прически к нему: сетка из жемчуга или две-три нитки жемчуга, вплетенные в волосы! Но жемчуг стоит сто тысяч рублей, и никакой искатель жемчуга не принесет более круглых и более чистых жемчужин из глубины океана!»

Если же говорить об украшениях Авроры Демидовой, то им действительно не было равных в мире. Современники писали, что в самом большом зале можно было легко найти красавицу Демидову: ее всегда окружала толпа любопыт­ствующих, желавших увидеть легендарный алмаз Санси. Обычно Аврора носила его на тоненькой цепочке. Говорят, что Николай I по этому поводу однажды пошутил: «Однако, мадам, как просто!»

Всеобщее внимание к неброскому на вид украшению по­нятно: алмаз такой величины был настоящим сокровищем, но слава за ним закрепилась весьма дурная. Во всяком случае, не один его прежний хозяин заплатил жизнью за обладание подобной редкостью.

Никто, в сущности, точно не знает, когда, при каких обстоятельствах камень обнаружил себя. Множество легенд, домыслов, предположений не проясняют его многовековую историю. Однако «демидовская страница биографии Санси» известна практически доподлинно. Бриллиант перешел в собственность Павла Николаевича Демидова из сокровищ­ницы французского короля. К астрономической стоимости камня покупателю пришлось прибавить еще немалую сумму, чтобы судебное разбирательство по делу о правомерности такого приобретения иностранцем окончилось в его пользу. Французы долго и упорно не хотели расставаться с этой реликвией, но Демидов, искавший достойный свадебный подарок для Авроры, посчитал, что Санси как раз то, что ему нужно, — и Франции пришлось смириться.

По письмам и дневникам современниц Авроры можно проследить, какую уйму времени занимала в жизни пе­тербургской знати светская жизнь, весьма напряженная, особенно в зимний сезон. Красавицы, порхавшие с одного бала на другой, не желавшие пропустить ни маскарадов, ни раутов, ни театральных премьер, ни концертов модных знаменитостей, буквально падали от усталости.

Несмотря на необыкновенный успех в обществе и посто­янное внимание со стороны хозяев Зимнего дворца, Аврора старалась держаться подальше от этой кутерьмы. На то у нее были причины: уральское хозяйство требовало постоянного внимания, контроля, инициативы. По существу, все заботы Аврора должна была разделить с младшим братом умершего супруга — Анатолием Николаевичем Демидовым, который имел свою долю в колоссальном семейном деле. Но тот постоянно жил во Франции, наезжал в Россию ненадолго, ни во что не вникал и ограничивался лишь получением при­читающейся ему прибыли. Таким образом, все хозяйство легло на плечи Авроры. Она оправдывала свою занятость совсем не женскими делами только одним: желанием пе­редать сыну демидовское наследство высокодоходным и процветающим.

Да и сама Аврора с ее стремлениями и надеждами принад­лежала только одному человеку — Демидову-младшему.

Конечно, Авроре, как и всякой матери, хотелось, чтобы Павел, росший без отца, не чувствовал своей обделенности. Отсюда ее желание, махнув рукой на светские обязанности, как можно больше времени проводить с сыном. По впечат­лениям людей, бывавших у нее в доме, она «очень занима­лась его воспитанием и даже, кажется, насколько это было возможно, была с ним строга».

Вот именно — «насколько это было возможно»… А на самом деле баловала невероятно, на что, понятно, средства имелись в избытке.

«В одной из боковых зал демидовского дворца, — вспо­минал добрый приятель Авроры граф Соллогуб, — мне час­то случалось видеть наследника демидовского или скорее демидовских богатств, тогда красивого отрока… Он был окружен сотнями разных дорогих и ухищренных игрушек и уже тогда казался всем пресыщенным не по летам».

Так давал о себе знать недуг тех, кто, по известному выражению, родился «с золотой ложкой во рту» и был обречен ценой душевных потрясений познать истину: есть рубеж, за которым любое богатство и любые деньги — су­щий прах…

Аврора, женщина природно умная и с опытом, приоб­ретенным в отнюдь не безоблачной молодости, старалась оградить сына от превратностей будущего. Павел должен получить хорошее образование, что, независимо от деми­довского состояния, поможет ему иметь собственный зара­боток, продвигаться по служебной лестнице, быть в глазах общества и правительства полезным человеком.

Жизнь при дворе убедила Аврору в том, что большие деньги часто вызывают раздражение, зависть, а обладатель капиталов начинает подозревать людей, желающих с ним дружеских отношений, в корысти. Не потому ли так часто уделом тех, кто слишком богат, становится одиночество, а стало быть, и душевный дискомфорт? Как уберечь от этого Павла? Какими словами внушить ему мысль, что важно научиться жить среди людей так, чтобы они прощали тебе, что ты Демидов и что пол-Сибири с раннего утра до поздней ночи в поте лица своего трудится на твое благо?

Постоянно раздумывая над этим, Аврора видела выход в постоянном общении с сыном, в своем влиянии на него. Она старалась сблизить Павла со сверстниками, для кото­рых открыла двери петербургского дома. В летние месяцы увозила сына в Финляндию, к родственникам, отношения с которыми были простыми и сердечными.

Демидовской же родни у Авроры с сыном в Петербурге не было — их семья сильно поредела. Единственного брата покойного мужа, «дядюшку Анатоля», Павел едва знал — того невозможно было оторвать от радостей бурной париж­ской жизни. А быстро взрослевшему Павлу с его взрывным характером был очень нужен взрослый, сильный, спокойный друг. И никто этого не понимал лучше самой Авроры.

…Летом 1846 года жизнь в особняке на Большой Морс­кой изменилась. После шести лет вдовства Аврора решилась еще раз испытать судьбу. «Во втором браке она была заму­жем за Андреем Карамзиным, — писала дочь Николая I Ольга Николаевна, — и на этот раз по любви».

Предыстория этого союза имела много драматических моментов. Как и следовало ожидать, в свете говорили, что Карамзин — небогатый офицер — позарился на демидовские миллионы. В свою очередь, семья Андрея не хотела его брака с женщиной на восемь лет старше. К тому же сорокалетняя Аврора уже снискала славу человека, неудачливого в личной жизни и поневоле становящегося причиной трагических поворотов в судьбе близких ей мужчин.

Однако на защиту счастья прекрасной вдовы и ее из­бранника стала императрица Александра Федоровна. Она пригласила обоих к себе на петергофскую дачу и вполне одобрила их намерение пожениться.

«Она дала каждому из нас по букету анютиных глазок, которые она сама собрала, чтобы мы сохранили их на память об этом дне», — писала Аврора сестре. Менее чем через две недели после этого влюбленные обвенчались в домовой церкви дворца Шереметевых на Фонтанке.

…Став женой Карамзина, Аврора перенесла свой день рождения, который отмечала в сентябре, на 10 июля, день их свадьбы. Этот красноречивый факт свидетельствует, какой счастливой, точно заново появившейся на свет, она себя чувствовала, ее не только любили, но и опекали, окружили заботой и вниманием.

Ради того, чтобы снять с плеч жены заботы о семейном нижнетагильском деле, Карамзин, будучи уже в чине пол­ковника, попросился в отставку, прекрасно понимая, что ставит крест на своей карьере. На восемь месяцев с женой и пасынком он уехал на Урал для наведения порядка на демидовских предприятиях.

Карамзин сумел разобраться в хитросплетениях огром­ного разнопланового хозяйства, значительно улучшил жизнь рабочих, устранив жесткие порядки, заведенные местным начальством, и много лет спустя, по свидетельству очевид­цев, «старожилы вспоминали о нем с благоговением».

Если у Авроры с этим замужеством появился горячо любящий ее человек, то у Павла — взрослый, надежный и интересный друг. При том баловстве, которым его с пеленок окружила Аврора, Карамзин мог и не справиться со свое­вольным мальчишкой. Однако вышло совершенно по-другому. Короткий мужской разговор заставлял Павла почув­ствовать себя кругом виноватым. На некоторое время, дав клятвенное обещание отчиму исправиться, он действительно становился тих и спокоен, как ягненок, и радовал мать — хотя бы кратковременно — примерным поведением.

Сын рос очень милым мальчиком. Вывозя его на детские праздники и в танцевальные классы, Аврора то и дело слы­шала: «О, какой кавалер растет!» Трудно было не заметить, как оживлялся маленький Демидов при виде локонов и оборчатых платьев девочек.

— Поль, оставьте Настеньку в покое. Вы надоели ей, — говорила, смеясь, Аврора, видя, как сын пытается завладеть вниманием хорошенькой партнерши.

— Mais c'est impossible, impossible, maman! Но это не­возможно, невозможно, мама! — отвечал Поль, топая ногой. И снова принимался обхаживать маленькую гордячку…

Когда Павлу исполнилось 12 лет, по предложению его па­рижского дядюшки Анатоля был произведен частичный раздел демидовского имущества с учетом доли юного наследника. Ежегодные доходы Демидова-младшего составили огромную сумму — примерно 60 000 золотых рублей в год.

Между тем Аврора страстно мечтала подарить мужу Карамзина-младшего. Трижды у нее появлялась надежда, что она станет матерью, но всякий раз, к ее великому огорчению, дело кончалось выкидышем.

Целуя ей руки и глядя в печальные глаза, Андрей го­ворил:

— Аврора, слишком много счастья — опасно. Будем благодарить Бога за то, что имеем!..

Да, они действительно были счастливы настолько, что Аврора пугалась: надолго ли это. Какие-то смутные предчувствия владели ею. Кажется странным одно из ее писем, написанное в те чудесные времена, когда Андрей был подле нее, и она с лаской смотрела на него, читающего возле камина газету.

«Порой, не знаю почему, — писала она сестре, — ста­новлюсь такой печальной и подавленной, что вынуждена плакать все равно над чем».

С началом русско-турецкой войны Карамзин, считавший себя не в праве пребывать в отставке, ушел на фронт.

С его отъездом Аврора, и без того домоседка, в ожи­дании, что вот-вот принесут письмо, старалась меньше вы­езжать из дома. Принимала у себя лишь немногих близких ей и Карамзину людей.

Тут стоит вспомнить описанное очевидцем Ф.И. Тют­чевым событие, которое волей-неволей наводит на мысль о тех предчувствиях краткости счастья, что владели душой Авроры.

«Вчера я обедал у г-жи Карамзиной, жены Андрея. За два-три дня до того дом, где мы обедали, чуть было не сгорел. Огонь вспыхнул в первом этаже, в гостиной между бальным и малахитовым залами».

Как ни разбирались в причинах неприятного происшест­вия, доискаться до истины не смогли. Огонь возник, словно сам по себе, в одной комнате, выжег в ней все и сошел на нет, тем, по замечанию Тютчева, и «ограничившись…»

Прошло два месяца. Весть о трагически закончившейся военной операции, в результате которой погиб, в частности, полковник Андрей Карамзин, получили сначала в Петерго­фе, куда на лето переместился царский двор. На следующий день сообщение об этом должно было появиться в бюллете­не, который в ту военную пору регулярно печатали газеты.

Дочь Николая I, великая княгиня Мария Николаевна, страшась, что семейство Карамзиных и бедная Аврора найдут в перечне погибших дорогое им имя, и, надеясь хоть как-то смягчить внезапность удара, послала одну из своих фрейлин подготовить их к роковому известию.

Когда посланница великой княгини приехала к Карам­зиным, никого не было дома. К десяти часам вечера все члены семьи, включая Аврору, вернулись — оживленные, ни о чем не подозревающие. Тут они и услышали страшную новость…

А на следующий день Авроре передали письмо. Взглянув на него, она узнала почерк мужа. Видимо, Андрей написал жене накануне сражения. Весть о его гибели опередила последние, адресованные ей строки.

Остались свидетельства, что это письмо Аврора прочи­тала вслух звонким, напряженным голосом. Даже посторон­ним людям, присутствовавшим при том, сделалось страшно от ее иступленного отчаяния.

Поэт Федор Иванович Тютчев был добрым знакомым супругов Карамзиных, одним из тех, кто с сердечностью ратовал за их союз. Именно благодаря ему, потрясенному этой бедой и делившемуся своими горькими впечатлениями с родственниками, мы делаемся свидетелями «той бездны горя, невозместимого и бесповоротного, которая вдруг раз­верзлась перед бедной госпожой Авророй!»

Сочувствуя сестрам и братьям погибшего, Тютчев считал, что самой «душераздирающей жалости» достойна вдова. «Бедная Аврора! — писал он. — Она его страстно любила…»

* * *

Белесый свет июньских ночей доводил Аврору до безу­мия, поэтому шторы не поднимали даже по утрам. Похожая на привидение, она принимала соболезнующих при свечах, и те, облегченно вздохнув в конце визита, быстро покидали эту юдоль скорби. Дом погружался в безмолвие. Прислуга рано расходилась по комнатам, боясь тревожить хозяйку, вздрагивавшую от всякого вопроса, обращенного к ней.

Тютчев был один из немногих, которых Аврора хотела видеть. «Я не без страха пошел на этот зов, — описывал он жене их тягостное свидание. — Она долго обнимала меня, рыдая, и это меня успокоило. Она сейчас же начала мне говорить о нем (о Карамзине. — Л.Т.) и вызывать меня на то же — и все это пред его большим портретом во весь рост, стоявшим в двух шагах от нас и смотревшим на нас своими грустными и добрыми глазами, как живой».

…Поздним вечером старый Семен всегда обходил дом. В эти скорбные дни он привычно останавливался у хозяй­ской спальни, прислушивался и, не уловив ни звука, шел к себе вниз, крестясь и бормоча: «Знать уснула, голубушка… Дай-то Бог!»

Принужденная сдерживаться на людях, Аврора ждала ночи, чтобы дать волю отчаянию. Но и здесь ей прихо­дилось быть настороже — не услышал бы Павел. Зная, что за природной веселостью сына скрываются крайняя впечатлительность и нервозность, она таила от него свою боль. Пятнадцатилетний, сильно вытянувшийся сын жался к ней, словно потерявшийся щенок.

Первый раз он столкнулся со смертью человека, привыч­но близкого. Исчезновение Карамзина — навсегда — не укладывалось в голове. Павел очень жалел мать, со страхом глядел в ее изменившееся лицо.

Перекрестив сына на ночь, она старалась побыстрее отослать его и остаться одной. Павел все понимал и для вида подчинялся. Но через некоторое время в длинной ночной рубахе он неслышно пробирался к ней и опускался на ковер рядом с постелью.

Аврора лежала ничком, не сняв черного вдовьего платья, и, зарывшись головой в подушки, кричала в них тонким пронзительным голосом.

Павел запускал пальцы в свои густые темные волосы и с ожесточением тер голову. Время от времени он проводил рукой по дрожащей спине Авроры и, всхлипывая, уговаривал ее:

— Будет, маменька… Что же делать! Не надо так пла­кать, маменька.

* * *

Шестнадцатилетний Павел успешно сдал экзамены в Санкт-Петербургский университет и был зачислен на юридический факультет.

Когда сын отправлялся на лекции, Аврора занимала вре­мя тем, что требовало ее сердце: ездила, как она говорила, — «к Андрею».

Мысль поставить над его могилой церковь — памятник — всецело захватила ее. Есть сведения о ее участии даже в работе над проектом. Все ею было продумано и учтено. Она сама заказывала утварь из золоченого серебра и облачения для духовных лиц. Внутренним оформлением и росписью церкви занимались известные мастера. Из демидовской коллекции православных святынь Аврора перенесла сюда несколько икон большой художественной ценности, да и ма­териальной тоже — в ризах мерцали драгоценные камни.

Эти хлопоты рождали у вдовы чувство близости с тем, кто покинул ее навсегда и все-таки продолжал жить в ее сердце.

Теперь шестнадцатое число каждого месяца стало для Авро­ры днем траура. В отстроенной церкви во имя Божией Матери Всех Скорбящих Радости в этот день служили панихиду по Андрею Карамзину и погибшим вместе с ним сослуживцам.

Церковь быстро стала достопримечательностью большо­го петербургского кладбища — Новодевичьего. В народе ее прозвали «Карамзинской». Привлеченные необыкновенным изяществом строения и наслышанные о печально-трогательной истории возникновения этого храма-памятника, люди приходили сюда, даже когда никого не осталось в живых из тех, кто был причастен к его созданию.

Но в 20-х годах несчастного для России XX столетия на Новодевичьем кладбище раздался взрыв огромной силы. В воздух взметнулось розоватое облако кирпичной пыли и осело на груду обломков того, что минуту назад было Карамзинской церковью. Куча щебня покрыла разбитый саркофаг с останками мужа Авроры.

Потом каменные завалы разобрали. Образовавшуюся от взрыва воронку засыпали землей, и ровное место потихоньку стало затягиваться густой кладбищенской травой.

И все-таки с поступлением Павла в университет застыв­ший в мрачном молчании особняк на Большой Морской оживился. Его двери широко открылись для сокурсников молодого хозяина, и сделано это было в первую очередь по желанию самой Авроры Карловны.

Старый Семен, принимая от бесконечной вереницы посетителей видавшие виды шинели и побитые дождями фуражки, иной раз, не сдержав досады, выговаривал оче­редному гостю:

— Пооботрите, сударь, ноги-то поприлежней. В барские хоромы грязищи уличной нанесете, цельный день греби — не выгребешь. И куда только барыня наша смотрит!

…Волей-неволей оказавшись в кругу сверстников сына, Аврора хотя бы на время избавлялась от груза неизбывной печали. Молодежь спорила, гомонила, пела под гитару песни и романсы. Здесь даже устроили что-то вроде домашнего театра, приглашая на женские роли знакомых барышень.

Кое-кто из студентов из-за трудных денежных обсто­ятельств задерживался у них подолгу. Аврора знала, что сын помогает друзьям и деньгами. Это ее радовало. Всегда внимательная к нему, она благодарила Бога за то, что у Павла добрая, сострадательная душа. Да, он вспыльчив, способен увлечься и быстро охладеть, ему не хватает по­стоянства, основательности. Порой в запале Павел ударялся в бахвальство, демонстрируя друзьям модную обновку из Парижа, сделанное на заказ ружье или дорогие пуговицы на жилете! За такие выходки Аврора жестко отчитывала сына, и он, на которого ни у кого не было управы, кроме матери, глубоко вздыхал и обещал впредь ее не огорчать.

Надолго ли хватало этих обещаний — неизвестно, но все прегрешения сына не могли поколебать уверенности хорошо разбиравшейся в людях матери: Павлу дан характер открытый, веселый, общительный. Это тоже богатство. Он и тут оказался баловнем судьбы.

А как женщина, Аврора не могла не признать за ним и на редкость удачной внешности. Семейные портреты свиде­тельствовали: классически правильными и тонкими чертами лица Павел уродился в нее. Как все Демидовы, он был вы­сок, быстро распростившись с юностью, раздался в плечах, по-мужски заматерел. В нем, брюнете, с глазами темными и, как принято говорить, «с поволокой», ощущалось что-то от итальянского романтического героя — пылкое, нежное.

Один из дальних родственников Демидовых, который жил в особняке на Большой Морской, оставил весьма красноречивый портрет молодого хозяина, чья натура, при всех ее изъянах, несомненно, привлекала исключительным обаянием.

«Сама личность молодого Демидова была из необык­новенных, и в связи с его колоссальным богатством и с его поразительной красотою это был тогда своего рода герой нашего времени.

Красота его была до того поразительна, что приходилось ему слышать возгласы: „Батюшки, какой красавец!“ От этого одного было с чего вскружить себе голову.

И если к этому прибавить его деньги, то одному можно было удивляться: как этот молодой человек мог выдержать эти первые годы молодости, буквально со всех сторон окру­женный и даже опутанный всеми возможными обольщени­ями. Без преувеличения скажу, что не менее десяти в день получал молодой Демидов объяснений в любви и призывов на свидание, и не то что от заинтересованности его деньгами, но исключительно по адресу его личности. И не из того мира, где зов незнакомого на свидание есть обыденное явление, а из света, из большого даже света, из балетного мира и мира французских актрис».

…Павел стремительно мужал и начинал жить взрослой жизнью. Он всегда был и оставался очень откровенным с матерью. Она знала о его первых порывах сердца, любовных приключениях. Ей сделались привычными его восторги по поводу «небесной красоты» какой-нибудь бойкой барышни, имени которой через месяц сын не мог вспомнить. И вот уже он опять являлся домой, воспламененный очередной страстью, и советовался с матерью относительно подарка на именины новой прелестницы. Потом вдруг на него на­ходила меланхолия, и в камин летели все нежные послания, врученные швейцару для передачи «милому Полю».

О будущем сына Аврора думала не без трепета. Мно­жество соблазнов ожидает его — такого богатого, да еще с такой внешностью. Сколько ума и характера надо иметь, чтобы противостоять искушениям!

Учеба Павлу давалась легко, свободного времени остава­лось предостаточно. И очень скоро последствия этого дали о себе знать. Случалось, Аврора получала счет из ресторана, в котором помимо прочего указывалось количество разбитой посуды, а иногда и зеркал. Так бывало после очередных посиделок Павла «со товарищи».

Между тем всякий раз мать расточительного студента внимательно проверяла предложенные к оплате суммы, так как знала, что порой рестораторы самым бессовестным образом занимаются приписками.

Денег, выдаваемых Павлу «на жизнь», ему хронически не хватало. Иногда он просил мать о таких значительных суммах, которых у нее на руках не было. Не желая обращаться в контору во избежание ненужных разговоров, Аврора предпочитала через доверенных лиц продавать кое-что из своих драгоценностей.

Она прекрасно понимала, сколько всякого недобросовест­ного люда вьется вокруг Павла, старается под тем или иным предлогом выудить у него деньги или втянуть в сомнительное предприятие. Не раз мать устраивала сыну выволочку за неумение сказать, когда надо, решительное «нет» и пред­рекала ему плачевное будущее, если он не возьмется за ум. Павел обижался, отговаривался тем, что он уже взрослый и сам знает, что к чему. Однако дуться друг на друга мать и сын не умели. Мир водворялся быстро. Тем не менее, проходило некоторое время, и Павел в очередной раз — конечно же «совершенно случайно» — делался героем новой проказы, о которой говорил весь город.

И все же, как писал мемуарист, не понаслышке знавший жизнь в доме на Большой Морской, в «водовороте оболь­щений Демидов тогда сравнительно уцелел».

«Действительно, — рассуждал он, — давши ему не­обыкновенную красоту, давши ему необыкновенное богат­ство, судьба дала ему, кроме того, очень способный и тонкий ум и в придачу прекрасное сердце…»

Разумеется, Павла научили играть в карты. К нему приходили друзья, рассчитывавшие на его горячий, увлекаю­щийся темперамент и на деликатность, побуждавшую давать отыграться тому, кто проиграл ему крупную сумму…

Огромное и все прибывающее богатство делало Демидовых объектом пристального внимания придворных кругов. Любое происшествие в их семье, порою обрастая фантастическими подробностями, на все лады обсуждалось в гостиных. Это очень тревожило Аврору — менее всего ей хотелось, чтобы у людей, облеченных властью, и в первую очередь в император­ской семье, о Павле сложилось мнение как об отпетом шало­пае. Но сын, невзирая на увещевания матери, продолжал свое: он будто притягивал к себе разного рода неприятности.

Однажды после очередной пирушки, которая кончилась за полночь, Павел с приятелями решили прокатиться по ночному Петербургу. Все были сильно навеселе. Их экипаж то и дело останавливался возле городовых, в результате чего стражи порядка оказывались насильственным путем запертыми в своих полосатых будках. Их неистовые крики и ругательства будили горожан.

Ночное развлечение закончилось для веселой компании трехдневным заключением в карцер и большим штрафом, который Павел, объявив себя зачинщиком этой затеи, за­платил за всех.

* * *

Лето Аврора с сыном обычно проводили в Финляндии. Этот несуетный край, близость родных людей дарили ей ни с чем не сравнимую радость и душевное спокойствие.

С детства мать, любившая повторять: «Дьявол всегда най­дет занятие праздным рукам», приучила Аврору, как и других своих детей, не сидеть без дела. Для них, уже взрослых, это стало жизненной необходимостью, и теперь Аврора, самая богатая женщина империи, засучив рукава и надев передник, погружалась в хозяйственные заботы. Ее пристрастием было разведение цветов, декоративных кустов, вьющихся растений. Суровый, с холодными ветрами и дождями, климат только подстегивал энтузиазм Авроры. Книги и журналы, выписанные из Европы, подсказывали ей массу идей, которые хотелось воплотить в жизнь в маленьком уютном Трескенде.

Пользуясь погожими днями, с раннего утра и до су­мерек, прерываясь лишь на короткий послеобеденный отдых, Аврора с помощниками расширяла и улучшала свое садоводческое хозяйство. На плоских, без единого взгорка участках устанавливались и обсаживались вьюнами перголы, беседки, которые придавали местности романтический вид. Возле громадных валунов разбивались клумбы, устраива­лись небольшие водоемы с перекинутыми через них изящ­ными мостиками. Видя, как ладится дело, как все вокруг преображается, Аврора чувствовала огромный прилив сил. В Петербурге ничего подобного с ней не бывало. Она пом­нила ту усталость, тот сумбур в мыслях и чувствах, с какими она обычно возвращалась со светских увеселений.

…Вокруг Трескенде располагались хутора. Крестьяне жили бедно. Болезнь кормильца, недород, пожар или падеж скота становились для них катастрофой. Разбогатев, Аврора взяла за правило помогать неимущим. Выходило так, что ее вмешательство требовалось постоянно. Отправляясь по делам благотворительности, она нередко брала с собой и Павла. Ей хотелось, чтобы он не из сентиментальных кни­жек, а сам узнал, как по-разному живут на земле люди.

Зрелище человеческих бедствий тягостно. Оно омрачает собственную жизнь, какой бы благополучной она ни была. Иногда, после дневных хлопот, у Авроры не было настро­ения ехать веселиться к кому-нибудь из соседей. И она оставалась в кругу близких, предаваясь неспешной беседе, чтению книг, прочим тихим занятиям.

…Но время шло, и Аврора понимала, что такая полу­сельская жизнь, лишенная ярких впечатлений, может пока­заться Павлу скучной. Совсем недавно, подростком, он с удовольствием отправлялся с ней в Трескенде, радуясь, что на просторе будет ловить рыбу и с местными охотниками поджидать зазевавшихся уток.

Такие денечки миновали — ее мальчик вырос. У него появились другие желания. А потому Аврора решила так: одну половину лета они проводят по-прежнему в Финлян­дии, другую — во Франции.

Париж! Прибыв сюда, госпожа Демидова ввела сына в дома русской знати, подолгу жившей на берегах Сены. Павел был представлен людям, имевшим большой вес во французском обществе и даже в императорской семье. Но куда более интересным для молодого человека ока­залось знакомство с Парижем художественной богемы и прелестных, не обремененных излишней стеснительностью актрис.

Дядюшка Анатоль чувствовал себя здесь как рыба в воде и, получив подкрепление в виде обаятельного, веселого племянника, быстро приохотил его к парижским радостям.

Разница в возрасте, правда, не такая уж и большая, не мешала обоим Демидовым отлично понимать друг друга. Они оказались весьма схожи не только в интересе к достопримечательностям «столицы мира», но и в пристрастии к прекрасному полу, а также к безудержному мотовству.

Порой Аврора по нескольку дней не видела сына, полу­чая от него лишь записочки с просьбой не беспокоиться: он в высшей степени жив и здоров. Такого рода сообщения не слишком успокаивали ее: она уже мечтала, чтобы универ­ситетские каникулы поскорее закончились и настало время ехать домой.

Но, увы, по возвращении в Россию Аврора поняла, что невские берега для ее сына не менее опасны, чем берега Сены. Как и следовало ожидать, жизнь в Париже не прошла для Павла бесследно. Ее сын приобрел налет фанфаронства и изящной небрежности. Элегантный, одетый по последней парижской моде, Павел в любом обществе притягивал к себе женские взгляды и нередко вызывал в мужском кругу зависть и раздражение. К тому же он, добряк по природе, если его задевали за живое, мог вспыхнуть как порох и уж тогда не помнил сам себя. Этого, чисто демидовского, свойства харак­тера мать всегда боялась, и, как оказалось, не напрасно.

…В тот весенний день 1860 года она уже с утра была беспричинно, казалось, встревожена, не находила себе места и не покидала дома, несмотря на множество запланирован­ных дел. От прислуги ей стало известно, что Павел уехал еще спозаранку. Куда? Никто не мог дать ответа. Лекции начинались много позже. В ответ на ее расспросы горничная сказала, что видела барина, стоявшим у дверей материнской спальни. Он словно прислушивался, не поднялась ли она, и, минуту-другую потоптавшись, быстро спустился вниз. В вестибюле Семен накинул ему на плечи студенческую шинель и, как всегда, перекрестил вдогонку.

Словом, ничего в этот день необычного замечено не было. Но беспокойство не покидало Аврору. Она все ходила вдоль больших окон зала на втором этаже, откуда хорошо просматривалась улица с пешеходами, идущими по тротуару на противоположной стороне, и темные короба экипажей, шум от которых то усиливался, то затихал.

Так шел час за часом, приближался полдень. Аврора уже хотела было пройти в свой кабинет и отвлечься чтением, как снизу до нее донесся чей-то сдавленный крик.

В мгновение ока Аврора очутилась на середине парад­ной лестницы и увидела, как в распахнутые двери, при­держиваемые дрожавшим и беззвучно хватающим ртом воздух Семеном, трое на руках вносили Павла. Руки его безжизненно свисали из-под накинутой на тело шинели. Все поплыло перед глазами Авроры, теряя сознание, она покачнулась и наверняка расшиблась бы, если б кто-то из прислуги не подхватил ее.

— Вы слышите меня, Аврора Карловна! Павел Павло­вич жив. Жив, голубушка, жив! Все обойдется…

Приоткрыв глаза, Аврора увидела перед собой лицо не­знакомого мужчины, доктора, который, приведя ее в чувство и дав указание горничной, направился к раненому.

Скоро стала ясна суть трагического происшествия. На Крестовском острове Павел дрался на дуэли с одним из офицеров Конногвардейского полка. Тот прострелил ему обе ноги, сам же остался невредим.

Военно-уголовный кодекс, хотя и смягченный — во времена Пушкина дуэль каралась «высшей мерою нака­зания», — предполагал лишение чинов и прав состояния. Однако следственная комиссия посчитала достаточным выдержать виновников два месяца «под арестом в крепости на гауптвахте».

…Демидова добилась аудиенции у государя. Выслушав ее взволнованный рассказ, Александр II с сочувствием от­несся к материнскому горю. Сын Николая I, поддерживая традицию благоволения к Авроре, разрешил ей «во всякое время свободный вход в каземат» Петропавловской кре­пости. Кроме того, учитывая тяжесть ранения, Павла могли беспрепятственно посещать и доктора.

Ровно месяц отсидел Демидов в Петропавловке. Что ни говори, это было тяжелое испытание, несмотря на все старания матери ободрить его. Говорили даже, что она оклеила сырые стены камеры обоями, а обед заключенному доставляли из ресторана. Впрочем, возможно, это были досужие вымыслы. Хотя Аврора, за которой все призна­вали крайнюю скромность и нежелание привлекать внима­ние к своим огромным капиталам, пренебрегала мнением общества, если дело касалось сына.

К тому же эта несчастная дуэль пришлась на время подготовки к выпускным экзаменам в университете. Мать уговаривала сына меньше размышлять о вчерашнем, а боль­ше о будущем, и тот при тусклом свете, который пробивался сквозь маленькое зарешеченное оконце у потолка, до рези в глазах сидел над конспектами и учебниками.

…Осенью Демидов получил диплом об окончании Санкт-Петербургского университета. В благодарность своей альма-матер он положил в банк деньги на стипендии наиболее одаренным студентам «по разряду администра­тивных наук».

Наступала пора зрелости, и Аврора Карловна решила передать сыну управление уральскими заводами. Дядюшка Анатоль с этим согласился, предпочтя, ничем себе не утруждая, получать от племянника определенную часть дохода.

Павел серьезно отнесся к своему новому статусу главы огромной демидовской империи. Понимая, что его юриди­ческого образования тут недостаточно, он некоторое время штудировал экономические науки в Париже, а вернувшись домой, поступил на «выучку» к Дмитрию Ивановичу Менделееву, для которого построил новую химическую лабораторию, где, в частности, проводились анализы и тагильских руд.

Летом 1863 года Демидов, пригласив с собой ученых, «специалистов-практиков», поехал на заводы. Прибыв на место, он взялся за проблемы социальные и производствен­ные. Так, ему удалось решить многие конфликтные вопросы между рабочими и управленческой верхушкой.

А в Нижнем Тагиле был основан первый завод по про­изводству стали бессемеровским процессом. Изделия из нее на международных выставках неизменно признавались лучшими. Менделеев свидетельствовал, что в то время никто в мире не мог конкурировать с Россией по качеству металла, который производился на демидовских заводах.

Благодаря совсем еще молодому, двадцатипятилетнему хозяину на Урале начался настоящий бум по поиску и раз­работке новых месторождений каменного угля. Огромные средства были вложены в приобретение современной евро­пейской техники, в модернизацию производства. К чести Демидова, не имея собственного инженерного опыта, он сумел превосходно воспользоваться советами настоящих знатоков своего дела. Металлургическая промышленность Урала на этом этапе обрела верный курс развития.

…После уральской экспедиции Демидов явился к ма­тушке хотя и усталый как никогда, но окрыленный чувством выполненного долга. Теперь он разговаривал в обществе о серьезных вещах: о золотых приисках, каменноугольных копях, конкуренции на мировых рынках металла, английских машинах, достижениях инженерной мысли в горнодобыва­ющей отрасли.

И вправду, светские собеседники слушали Демидова внимательно и с удовольствием — мало кому доводилось побывать на далеком Урале. Краем глаза загоревший и будто раздавшийся в плечах Павел замечал: среди дам и девиц на него развернулась настоящая охота.

Когда он, смеясь, рассказал об этом матери, то удивился, насколько серьезно и даже с одобрением их хитроумных уловок она слушала его.

Аврора Карловна мечтала видеть сына женатым. Это казалось ей единственной возможностью упорядочить его жизнь, отвлечь от сомнительных знакомств. Мало того что все кто попало пользуются его карманом, они еще и втяги­вают его в скверные истории.

Однако все разговоры на эту тему Павел пресекал.

— Маман, неужели вы не видите, что я не готов составить чье-либо счастье. Прикажите мне жениться — я сделаю это, как послушный сын. Но знайте, вы увеличите число несчастных на этом свете на две единицы. Одна — я, другая — моя жена. Как-то не по-христиански, ей-Богу. Вы же говорите, что во мне мало серьезности и постоянства, что я сумасброд.

— Поль, — отзывалась Аврора Карловна, — все это пройдет. Ты добр, мягок, ты сердечен, наконец. Ты способен слушать, понимать, сочувствовать. Поверь мне, для женщи­ны эти качества значат очень многое. Сколько их страдает от сухости мужей, от холодной сдержанности, за которой они якобы прячут свои истинные чувства. О нет! «Что в сердце, то и на устах» — так, кажется, сказано в Писании. А у тебя характер легкий. С тобой можно объясняться, рассуждать. А коль так, недоразумения, обиды выговариваются. От этого легче, и всем бедам конец.

— Какой же прекрасный мой портрет вы нынче нари­совали! А я ведь знаю почему, маман. Хотите навести меня на разговор о тех трех девицах, с которыми я имел честь благодаря вам познакомиться. — И Павел назвал три очень известные в свете фамилии.

— Хотя бы и так, Поль! Ведь верно — барышни слав­ные. А тебе надо бы подумать и о будущем.

— Славные, маман, славные! Кто же спорит? А дочка Барятинских и того славнее. Я уже наслышан обо всех ее достоинствах и талантах — княгиня Бетси во всех подроб­ностях рассказала. Проходу не дает! Где ни увидит, так и сразу: «Потанцуйте с моей дочерью!» По мне, так уж лучше раз — ив Неву! Или нет, зачем в Неву? На каторгу пойду, но не женюсь.

Аврора рассмеялась и, взяв с мраморной столешницы веер, легонько стукнула сына по затылку.

* * *

Все это шутки, конечно! Если уж думать о будущем, то вовсе не о невестах, а о деле, настоящем мужском деле. Павел вовсе не хотел ограничить свою жизнь кабинетом ученого или кошмарной участью главного управляющего необозримых семейных владений.

В конце концов, его дедушка Николай Никитич был дипломатом. Так почему ему, дипломированному юристу, не попробовать себя на этом поприще?

В середине 1864 года Демидов был причислен к Ми­нистерству иностранных дел и получил направление на службу в посольство России во Франции. Впереди вновь замаячил Париж.

На перепутьях, когда Павел уже был в Германии, рано утром в раскрытое окошко гостиницы, где он провел ночь, до его слуха донесся басовитый голос:

— Ваше сиятельство, пожалуйте.

Демидов осторожно выглянул и увидел карету, кото­рая, похоже, направлялась в Россию. Тут же из дверей появились две женщины. В одной он сразу узнал княгиню Барятинскую. Другая, не знакомая ему, в серой накидке, шла за ней. Ее голова была наклонена. Он заметил тяже­лый узел волос, прикрытый полями соломенной шляпки с обвисшим цветком, и небольшой баул в руках.

Они быстро сели, и дверца кареты за ними захлопну­лась. Павел подумал, как славно, что вчера вечером он ненароком не столкнулся с Бетси внизу. Между тем карета Барятинской выбралась на большак и покатила в направ­лении родных краев. Павел долго смотрел ей вслед, пока она вовсе не скрылась из вида…

3

Зимой 1865 года у императрицы Марии Александровны появилась новая фрейлина — княжна Мещерская.

Ходили слухи, что опекуншу девушки, княгиню Барятинскую, как иронизировал кое-кто из ее светских знакомых, «все еще не уклонявшуюся от роли поглотительницы сердец», стала раздражать молоденькая пле­мянница. Шереметев же прямо называет причину того рвения, с которым Елизавета Александровна добивалась для Мари места фрейлины. Причина весьма банальна: ревность. Если, как он писал, княгиня испытывала к Ме­щерской все большее «нерасположение», то «совершенно обратное произошло с князем. Тот, казалось, все более и более привязывался к девушке и, сам, быть может, того не замечая, просто-напросто влюбился в нее».

А потому искушенная в подобных ситуациях супруга постаралась, чтобы ничего не подозревавшая Мари обрела приют во фрейлинских комнатах Зимнего дворца.

Появление здесь Мещерской не могло остаться неза­меченным. Новенькая очень отличалась от придворных дам и девиц. В ней не было заметно ни малейшего стара­ния побыстрее освоиться в новой обстановке, обзавестись знакомствами. Эту неразговорчивую, меланхоличного вида особу не интересовали все те разнообразные события, разговоры и треволнения, которыми, как полагалось, жил свет. От нее веяло холодным спокойствием, что, видимо, раздражало дам, и при случае они давали новенькой это понять. Не случайно Шереметев называл Мари «загнанной большинством».

Придворная жизнь, однако, шла своим чередом. Княж­на, хотя и чувствовала себя не очень уютно под пренебре­жительными взглядами дам, была обязана являться на все светские развлечения.

Как-то у Кочубеев состоялся костюмированный бал. Блестящее общество, неузнаваемо и причудливо разодетое, заполнило особняк хозяев. Со слов не спускавшего с Мари глаз влюбленного корнета мы знаем, как она выглядела в тот вечер.

«Задумчивая, словно подавленная грустью, почти непод­вижная» она была «ослепительно хороша… Белая хламида спадала у нее с плеч, голову украшала диадема с одним блестящим алмазом. То было изображение сфинкса, и сама она выглядела молчаливой, загадочной, как сфинкс…»

Шереметев был в восторге. Слыша обрывки фраз и на­блюдая то особое выражение, которое появляется на лицах мужчин при виде красивой женщины, он с радостью отме­тил, что его знакомая «произвела сильное впечатление».

Итак, далеко не один Шереметев любовался прелестной молчуньей. У общества словно открылись глаза. От бала к балу о Мари говорили все больше и в самых лестных сло­вах. Теперь уже признавали: «Княжна Мария Мещерская была красавицей. В ней было что-то восточное, и ее боль­шие бархатные глаза очаровывали всех. Она пользовалась исключительным успехом».

Немало самых блестящих кавалеров искали возмож­ность обратить на себя внимание молчаливой красавицы. Увы, неожиданное обстоятельство охладило пыл дворцовых ухажеров: в свете заговорили, что в Мещерскую влюбился царский сын, великий князь Александр. Перебегать ему дорогу охотников не находилось.

Княжна и великий князь сразу же привлекли к себе всеобщее внимание. Публика была заинтригована: сколько очаровательниц во всеоружии целого арсенала испытанных женских средств пытались завлечь Александра в свои сети. Девицы на выданье и бойкие женушки, каждая по своим соображениям, подбирались к нему и так и эдак, но все напрасно.

Ироничный взгляд Александра действовал на распалив­шихся соискательниц подобно холодному душу. «Сущий медведь!» — фыркали они и, разочарованные, спешили ретироваться. И вот, пожалуйста: эта новенькая, всегда будто спавшая на ходу, без малейших усилий привязала царского сына к своей юбке.

Кто-то слышал, как в ответ на нежности, которые он шептал ей на ушко, княжна полушутливо-полусерьезно ответила: «Молчите, августейшее дитя». Танцевали они вместе очень редко, но было заметно, что высокий и широ­коплечий Александр словно старался заслонить собою от любопытных глаз свою маленькую партнершу и обращался с ней, точно с хрупкой драгоценностью.

Для Мари, как и для ее рыцаря, это была первая любовь со всем ее самозабвением и восторгом. Она переживала это чувство с признательностью человека, почти свыкшегося с одиночеством. А тут вдруг судьба подарила ей встречу с умным, серьезным, очень добрым и милым человеком — самым лучшим на свете!

Любовь щедра. Она прекрасна своими преувеличениями, своей способностью смотреть на жизнь сквозь розовые очки и свято верить в нечаянно выпавший счастливый шанс.

…В царской семье к Александру, второму по старшин­ству сыну, относились с некоторой прохладцей. Его, некра­сивого, неуклюжего, называли в семье Булькой, на что тот привык не обижаться. Он вырос как-то сам по себе: даже образование его было пущено на самотек. Все внимание родителей сосредоточилось на старшем сыне, Николае. Это было вполне объяснимо: именно ему предстояло сме­нить на троне отца и стать следующим царем Российского государства.

Мать-императрица особенно благоволила к Николаю. Он был похож на нее и внешне, и характером: тонкий, де­ликатный, с каким-то по-особенному изящным внутренним миром.

Высший свет, всегда умевший держать нос по ветру, уловил эти семейные предпочтения. Николай, во всеобщем мнении, был существом почти идеальным, а про его брата говорили: неодарен, неучен, неловок и вдобавок плохо воспитан.

Понятно, что Александр знал об этих разговорах. Воз­можно, даже в глубине души был ими и задет. Но его сло­жившаяся и мало кому известная натура твердо держалась своих правил. Он терпеть не мог светских, поверхностных, ни к чему, в сущности, не обязывающих отношений. Пред­почитал проводить время не в бальной суете, а с теми, к кому его искренне влекло, кому он доверял, кто пришелся, как говорится, по душе. Забегая вперед, можно сказать, что друзьям детства и юности он не изменял до конца жизни. Среди них был и Сергей Шереметев, с которым он когда- то играл в солдатики и делился первыми мальчишескими тайнами.

Никакие иные доводы, кроме «сродства душ», не прини­мались Александром в расчет, если говорить о его душевных привязанностях. У него в «подружках», например, состояла небезызвестная Вера Федоровна Вяземская, к тому времени дама семидесяти пяти лет, в добрых приятельницах ходившая еще у Пушкина и отдавшая в молодости щедрую дань своему неугомонному сердцу. Вот с ней-то Александр, которого никакими калачами не удавалось заманить на придворные вечера, мог беседовать долгими часами. Прямая до резкости старуха, с ее живой и блестящей речью, метким словцом, обращалась с Александром без лишних церемоний и даже, как вспоминали, «на правах старости позволяла грозить ему иногда своею тростью».

Эти их посиделки царский сын не променял бы ни на какие свидания с великосветскими соблазнительницами. Он вообще принадлежал к той, весьма малочисленной, части мужчин, для которых всякое сближение с женщиной непременно должно становиться итогом искреннего, силь­ного, проверенного чувства.

Конечно, как всякий молодой человек, Александр не был равнодушен к женской красоте. Однако он быстро сообра­зил: за ним ухаживают, с ним интересничают не из-за его собственных достоинств, а вследствие исключительности положения. С этим невозможно было смириться, поэтому великий князь предпочитал одиночество.

Что и говорить, в любом возрасте такая ноша не из легких, а в молодости особенно. Мари скинула с плеч Александра этот груз. Мир заискрился, стало легче ды­шать, нелюдимый увалень с тяжелой походкой совершенно переменился.

Отнюдь не сентиментальный, царевич теперь строчил Мари прочувствованные записочки и называл ее «милой дусенькой». В архивах до сих пор хранятся подарки, которые она посылала Александру: рисунок девушки с венком на голове, возможно, автопортрет; засушенный цветок, сорван­ный во время совместной прогулки. Получив его, Александр прикрепил к стебельку бумажный квадратик с надписью: «От М.Э. в Павловском на Английской дороге».

…Уверенность в силе своей любви к «милой дусеньке» заставляла Александра думать о будущем.

Какое счастье, что не он, а брат — наследник престола! Стало быть, именно Николаю найдут жену где-нибудь в Германии или северных странах. «Я только одного и желал бы, чтобы брат мой был женат скорей и имел сына, тогда только, говорил я себе, я буду спокоен», — позже вспоминал Александр.

Оставаясь на вторых ролях, он получил для себя главное: возможность выбрать жену по сердцу. Конечно, положение великого князя предполагало брак с высокородной, королев­ской крови девушкой, но в августейшем семействе уже были случаи, когда женились отнюдь не на принцессах. Эта мысль казалась Александру залогом будущего счастья с Мари.

Наступала весна 1865 года. Петербург еще стыл от порывов холодного влажного ветра, на Неве еще плыли обломки льдин, а эти двое пребывали в райских кущах, для них пели ангелы, и все вокруг было залито нездешним, животворящим светом.

Александр был полон уверенности: вот все и свершилось, Бог послал ему друга жизни, будущую жену и мать его детей. Он не хотел ничего ждать и уверял Мари, что никакая сила не сможет их разлучить.

Не властны мы в самих себе

И, в молодые наши леты,

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

* * *

Летом Александр II с женой посетил Финляндию. Пред­варительно просмотрев программу визита, царь внес туда небольшое изменение: поездку в имение самой известной в этих краях дамы — Демидовой-Карамзиной.

В Трескенде гости пожелали осмотреть парк вокруг довольно скромного дома и гордость хозяйки — цветники, равных которым не было во всей Финляндии.

Аврора Карловна с царем шла впереди, за ними шество­вали государыня Мария Александровна с фрейлинами, свита и брат хозяйки, который давал гостям пояснения.

Едва не наступая на подол светлого кружевного платья Авроры, трусил любимый пес Александра II, черный сеттер Милорд.

Оглянувшись на него, царь пошутил:

— Это самый лучший сторож на свете, Аврора Кар­ловна. Не обольщайтесь его мирным видом. Просто он понимает, что рядом с вами я могу опасаться только за свое сердце.

— Это правда, что вы с ним неразлучны? — перевела Карамзина разговор на другое.

— Да, я беру его во все свои поездки: так нам спокойнее друг за друга. Знаете, какое развлечение придумал этот шельмец? В моем кабинете он всегда лежит на ковре у стола с правой стороны. Для меня до сих пор загадка, каким образом он обнаружил кнопку, с помощью которой, наступив на нее, я могу вызвать по экстренной важности охрану. Так вот, сижу я спокойно за столом, просматриваю бумаги, как вдруг дверь распахивается и вбегает охрана. «В чем дело?»— спрашиваю. «По вашему приказанию…» — «Какому приказанию?» — «Как же! Сирена сработала». В первый раз решили, что произошло недоразумение. А потом такие вещи начали повторяться регулярно. Я набрался терпения и все же пой­мал Милорда с поличным. Это он так развлекался, ударяя лапой по кнопке.

Словно поняв, что речь идет о нем, пес негромко гавкнул.

— Видите, недоволен, что я слишком удалился от сопро­вождения… Спокойно, Милорд, спокойно, — сказал импе­ратор, затем снял фуражку и провел рукой по волосам. — Теперь мне понятно, дорогая Аврора Карловна, почему я так редко вижу вас в Петербурге. Вы правы, разве можно покинуть такой рай! — И, показывая на клумбы и перголы с вьющимися в полном цвету розами, добавил: — Эх, несносная наша доля! Признаться, будь я свободен, то и сам бы удрал сюда к вам, нанялся бы садовником, а вы за это предоставили бы мне где-нибудь в укромном местечке шалаш да самое скромное пропитание. Ну как, подходит вам мое предложение?

Они остановились и громко рассмеялись, одинаково закинув назад голову. Карамзиной пришлось придержать на затылке широкополую соломенную шляпу. Солнце светило ей прямо в глаза. Царь посмотрел на нее долгим взглядом мужчины, умеющего ценить красоту.

Авроре было уже пятьдесят пять лет. Время щадило ее. Она немного располнела, но лицо— яркое, с темными, словно подведенными бровями и нежными губами — почти не изменилось со времен молодости.

— Как здоровье наследника, ваше величество? — спро­сила Демидова. — Есть ли улучшение?

— Не знаю, что вам и ответить. Вот рана, которая пос­тоянно терзает нас с женой. Беда в том, что и врачи не могут определить, отчего у Николая эти страшные боли. Одни говорят от падения с лошади, другие — это ревматизм… Если бы вы знали, что испытываем мы с женой, видя, как бедный сын ходит сгорбившись, словно старик… Ничто не помогает — ни лекарства, ни массажи. Бедный мой мальчик стоически переносит мучения, скрывая их от нас.

Голос царя дрогнул. Он тяжело вздохнул.

— Простите, государь, — тихо сказала Аврора, — я не к месту спросила об этом.

— Нет-нет, — откликнулся Александр. — Мне всегда легко говорить с вами.

Милорд, улегшись в тени кустов, окаймлявших дорожку, и свесив набок язык, поглядывал на хозяина, словно желал понять, о чем тот беседует с красивой дамой.

* * *

До своего внезапного заболевания на пороге восемнадца­тилетия великий князь Николай был здоровяк и спортсмен. Даже сильное изменение в самочувствии наследника связы­вали с его увлечением классической борьбой, когда во время тренировки он сильно ушибся и в течение нескольких минут находился в состоянии паралича. Впрочем, версий хватало, однако ни одна из них так и не стала истиной.

Между тем, словно в насмешку над медицинскими светилами России и Европы, болезнь продолжала делать свое страшное дело: царевич стал похож на скелет, обтяну­тый кожей, лицо сделалось морщинистым, как у старика, и только в глазах, прекрасных голубых глазах с густыми ресницами, застыл немой вопрос: «Что же случилось со мною? За что?»

В связи с этим могло показаться странным событие, происшедшее осенью 1864 года в Копенгагене. Здесь состоялась помолвка наследника российского престола с дочерью датского короля Дагмарой.

Молодые люди познакомились раньше, во время поезд­ки наследника по Европе. Но тогда он был здоров, сейчас же походил на живые мощи.

Почему решились на это обручение родители с той и другой стороны? Для Александра II и его жены это была иллюзорная попытка обмануть злую судьбу сына, вернуть ему, угасающему, надежду на выздоровление.

А отец невесты? Если закрыть глаза на плохое само­чувствие жениха, он считал это обручение редкой удачей для дочери: принцесса заштатного королевства стала невестой наследника престола крупнейшей, самой могущественной империи в мире.

Бедняжка Дагмар, которая ни на минуту не забывала прекрасный образ ее русского рыцаря, увидев Николая в нынешнем состоянии, бесконечно жалела его. Ее доброе сердце разрывалось на части — и она тоже верила в чудо исцеления.

… Ранней весной Николая перевезли в теплую Ниццу, где лечилась его мать, императрица Мария Александровна. Именно ей судьба уготовила тяжкое испытание — видеть стремительное угасание своего любимца.

В начале апреля в Зимнем получили телеграмму, что «надежды нет». Первым выехал к брату Александр. Через несколько дней в Ниццу прибыл государь-отец.

…И все-таки чуда не произошло. Николай «со всеми простился, — пишет очевидец финала трагедии в Ницце, — подле него остались только свои; в головах с правой стороны стоял Александр, а с левой — принцесса Дагмара… таким образом, отец и мать как будто уступали первенство подле больного его брату и невесте… Часу в третьем он поднял руки и правой рукой поймал голову Александра, а левой искал… голову принцессы Дагмары».

Последний жест умирающего, не имевшего уже сил вымолвить ни слова, присутствующими был истолкован как предсмертный наказ брату: «Вот тебе моя невеста».

Глаза Николая погасли. Возле покойного, без слез, слов­но застывшее изваяние, сидела мать-императрица.

«Принцессу Дагмару насилу оттащили от трупа и вынесли на руках», — вспоминал один из воспитателей наследника Н.П.Литвинов. Описал он и состояние брата усопшего: «На бедного Александра Александровича было жалко смотреть. Через час стали омывать тело; Александр Александрович все время при этом присутствовал и сам надевал чистое белье на покойника».

Гроб с телом наследника доставили в Петербург. Но­чью, за несколько часов до погребения в Великокняжеской усыпальнице, в собор Петропавловской крепости пришли двое.

«Императрица в сопровождении императора, — доно­сил посол Франции своему министру, — явилась, чтобы помолиться над телом сына. Она бросилась на открытый гроб, отбросила покрывавший лицо сына саван и принялась покрывать его лицо поцелуями. Император пытался оторвать ее от гроба, но тщетно. В течение получаса он держал ее в объятиях и заливался вместе с ней слезами».

* * *

Трагедия, происшедшая в царском семействе, совершен­но переменила планы престолонаследия. Для Александра же, тяжело переживавшего кончину брата, с которым вместе вырос и которым чистосердечно восхищался, его смерть оз­начала приговор всем его планам на соединение с любимой девушкой. Но и это еще не все: перед ним, переполненным любви к Мари, стояла угроза женитьбы на девушке, что рыдала у смертного ложа Николая.

Поистине жизнь порой придумывает такие сюжеты, которые не под силу самому буйному воображению сочи­нителя!

Видимо, сознание Александра было настолько потрясено несчастьем, что он не сразу понял всю глубину своей драмы и ту опасность, которую представляла для него хрупкая, похожая на Дюймовочку принцесса.

Однако друг Александра Сергей Шереметев, человек здравомыслящий, не питал никаких иллюзий по поводу дальнейшего развития событий, искренне сочувствуя обоим: и Александру, и Мари.

Собственно говоря, он ведь тоже пережил немало пе­чальных дней, когда понял, что эти двое любят друг друга, а ему следует отойти в сторону. И он покорился судьбе. Более того, на правах друга Александра Сергей стал поверенным влюбленных и как мог содействовал их сближению, пере­давал записки, изустные сообщения друг другу, оберегал их свидания от чужих глаз. А теперь он ничем не мог им помочь…

«Цесаревичу Александру Александровичу, — на склоне лет вспоминая события молодости, писал Шере­метев, — предстояло тяжкое испытание, при цельности его характера особенно ему трудное… По наследству от брата переходит к нему „его невеста“. Вопрос этот был предрешен, и всесильный довод государственности не давал места рассуждениям. Представляю судить, что должен был испытывать цесаревич».

А между тем Александр, не мысливший себе жизни без Мари, готов был отстаивать свое право на любовь и даже верил в удачу. Год назад он признался в своем дневнике: «Я ее люблю не на шутку, и если бы был свободным чело­веком, то непременно женился, и уверен, что она была бы совершенно согласна». Теперь же под давлением драмати­ческих обстоятельств он отметал любые «если бы». Чувства стали острее, определеннее.

Свидания участились. Этому в немалой степени спо­собствовало то, что двор на летние месяцы перебрался в Царское Село. Фрейлин расселили в Лицейском корпусе. Здесь имелось много свободных помещений, лестничных переходов, где можно было встретиться как бы невзначай. Надзор за фрейлинами, по сравнению с Зимним, слабел. Иногда Александру и Мари удавалось укрыться в глухих уголках огромного Царскосельского парка.

Молодая кровь бурлила. Александр честно признавался в своем дневнике, что если «прежде было за счастье» видеть Мари, то теперь ему «надо больше».

Ко всей неутоленной страстности молодого мужчины неожиданно прибавилась и ревность. Мари была вынуждена сказать ему, что к ней посватался богатый генерал — князь Витгенштейн. И тетушка понуждает ее задуматься над этим предложением. На очередном балу в полном смятении Александр увидел «убийственно красивую» в тот вечер Мари и Витгенштейна, старательно занимавшего девушку разговором.

И вот обезумевший от любви и ревности Александр впервые обдумывает мысль отказаться от трона. В какой-то горячке записывает он в дневнике:

«я чувствую себя неспособным на этом месте (то есть на троне. — Л.Т.), я слишком мало ценю людей, мне страш­но все, что относится до моего положения». И как крик: «Я не хочу другой жены, как М.Э.!»

.. .Ровно через год после смерти старшего брата Алек­сандр был официально объявлен наследником престола. Теперь он буквально кожей ощущал надвигавшуюся опасность и был готов к решительному объяснению с отцом.

Однако первый удар настиг влюбленных как раз не с той стороны, откуда они ожидали. В датской печати появились публикации об увлечении наследника престола фрейлиной императрицы. Как говорит многовековая история, царские хоромы всегда имели глаза и уши, и в Копенгаген пере­давалась подробная информация о всех деталях романа Александра и его возлюбленной.

Но и это можно было пережить. Самое ужасное со­стояло в том, что датский король был абсолютно уверен: смерть первого жениха не помеха прямому пути его дочери к русскому трону. Он будто бы не подвергал сомнению ее замужество со следующим царским сыном, наследником Александром. Но, собственно говоря, на основании каких договоренностей? Каких нормативных актов Российской империи, где было бы прописано, как следует поступать в подобных случаях? Символический жест Николая? Но разве это повод к передаче невесты, как эстафетной палочки, следующему по старшинству?

В русской истории можно найти немало примеров, когда накануне свадьбы умирали жених или невеста. Такие случаи знала и династия Романовых. Но всякий раз, даже при стремлении соблюсти семейные или госу­дарственные интересы, ситуация все же не упрощалась до автоматизма, до полного пренебрежения чувствами и желаниями людей.

Датский же король словно забыл, с кем именно из цар­ских сыновей обручилась его дочь. Он написал русскому императору письмо, в котором выразил недоумение в связи со слухами о поведении Александра и попросил разъяснений на этот счет.

Их, конечно, можно было дать — и в таком духе, ко­торый сразу бы отбил охоту у Копенгагена интересоваться делами, до него не касающимися. Этим, надо думать, ин­цидент был бы исчерпан.

Но отец наследника поступил по-другому. Александр II вызвал к себе сына. На столе лежали раскрытые загранич­ные газеты, а рядом — перо, которым, вероятно, император подчеркивал особенно возмутившие его места.

Начало разговора было, однако, миролюбивым, чего наследник не ожидал. Отец говорил о том неудобном поло­жении, в которое попали они, и вроде бы даже жалел сына: «Надо представить, как неловко себя чувствует бедняжка Дагмар… Словом, сын, надо на что-то решаться, времени на долгое раздумье нет. Ты честен, у тебя есть чувство долга. Завтра я жду твоего ответа».

Александр вышел с гулко бьющимся сердцем. Отец прав — надо решаться.

Вечером, на балу, он сказал «милой М.Э.», что жребий брошен. Завтра он объявит отцу об отказе от трона. Они поженятся. Мари станет его женой, даже если это будет стоить ему короны.

* * *

Ночью после бала и разговора с Мари Александр спал как убитый. К назначенному часу с легким сердцем, почти радостно, он отправился к отцу. Оттого что наконец все ре­шилось и надо лишь сказать об этом, в отцовском кабинете он чувствовал себя молодцом.

Царь тоже находился в приподнятом настроении, ожидая желанного ответа сына.

— Ну что же ты решил?

Подробности этого разговора, видимо весьма неполные, остались в дневнике наследника.

«Я отвечал, что решительно не могу ехать в Данию. Тогда папа спросил у меня, что мне мешает ехать, я отвечал, что чувствую, что не могу любить ее, и поэтому не хочу ехать. Папа сам сказал, что, наверное, твои чувства к М.Э. мешают ехать. Я хотел молчать, но папа заставил меня сказать. Тогда папа рассердился и сказал мне: „Что же ты хочешь, чтобы я так и написал в Данию, что все, что написано в газетах, правда и поэтому ты не приедешь?“

…Тогда я решился высказать все, что у меня было на душе, и сказал о том, что я решил отказаться от престола, потому что чувствую себя неспособным».

Отец понял: сын продолжает упорствовать. Да и Алек­сандру стало ясно, что вчерашнее предложение «подумать и решить» не более чем игра слов. На самом деле выбора у него не было. И отец подтвердил это.

«Папа окончательно рассердился на меня и сказал: „Что же ты думаешь, что я по своей охоте на этом месте, разве ты так должен смотреть на свое призвание? Ты, я вижу, не знаешь сам, что говоришь, ты с ума сошел“.

И потом прибавил: „Если это так, то знай, что я сначала говорил с тобой как с другом, а теперь приказываю ехать в Данию, и ты поедешь, а княжну Мещерскую я отошлю“.

Папа сказал мне, убирайся вон, я с тобой говорить не хочу. С тем я и вышел, что происходило у меня в груди, этого описать нельзя…»

…Ночью Царский дворец погрузился во тьму. Только луна призрачным светом освещала мраморных богинь и богов, застывших на постаментах. У заднего крыльца огромного здания остановилась карета. Возница замер на облучке и даже не оглянулся, когда скрипнула дверь и со ступеней сбежал высокий мужчина в плаще, накинутом на плечи. В тот же момент со стороны Лицейского корпуса к нему метнулась тень. Пристальный взгляд мог бы обнару­жить в ней женщину, с головы до ног закутанную в темное. Они мгновенно исчезли внутри кареты, и лошади почти беззвучно двинулись вперед.

На выезде из парка возле полосатых будок двое часо­вых преградили им дорогу. Дверцы кареты приоткрылись. Лунный свет осветил лицо человека в плаще.

На следующий день Александр был снова вызван в императорский кабинет. И начался прежний, недогово­ренный вчера разговор. Однако голос отца был тих, а сам он бледен, с резко обозначившимися мешками под глазами.

— Ты что же думаешь, я не был молод? И не любил до беспамятства? И не был готов на все крайности? По-твоему, я бессердечный истукан и не понимаю, что такое любимая женщина?

Он нервно шагал по кабинету, останавливался у окна, глядел на аллею, уходящую в глубь Царскосельского парка, и говорил, говорил, говорил…

— Все было, сын… Может, ты и слышал про Калиновскую. Я решил отказаться от трона. Мне все равно было куда идти — в скит, на край света — лишь бы с нею. В ногах валялся у отца, просил отпустить… Матушка плакала, глядя на меня. Ты знаешь, дед твой Николай Павлович крут был, но и у него в глазах стояли слезы. И все-таки — нет!

Император провел ладонью по лицу, точно стряхивая с него невидимую паутину. Потом повернулся к Александру:

— А долг, сын? Мы, помазанники Божии, не на поль­зу себе рождаемся, не для удовольствия. На великую ответственность перед Господом нашим за Россию. С нас за каждый поступок сурово спросится. И поделом. Что такое наши желания и даже жизнь перед долгом? Мы не свободны. И каждое наше своеволие Господь будет судить сурово и нелицеприятно.

Император, отойдя от окна, приблизился к сыну:

— А самому-то каково жить, зная, что смалодушничал? Не с твоим честным сердцем, Саша, такая жизнь. — И добавил, как о деле решенном: — О княжне не беспокойся. Обещаю, ни единая насмешка или косой взгляд ее не кос­нутся. Она будет устроена. Иди!

…Вечером того же дня императрица Мария Александ­ровна пригласила к себе отдыхавшую на собственной даче в Царском княгиню Барятинскую. В доверительной беседе дамы сошлись на том, что Мещерскую следует увезти за границу. Париж отклонили по причине проживания там большого количества российских подданных, которые обычно незамедлительно получали сведения о всех проис­шествиях в Петербурге. Поэтому было решено, что Баря­тинская повезет племянницу в Вену, город куда более тихий и сдержанный, нежели болтливая столица французов.

…Последнее свидание в одной из пустующих комнат Царскосельского лицея. После в дневнике Александр за­пишет, что они «долго целовались… прямо в губы, крепко обняв друг друга».

Так они и стояли, молча и уже не плача.

Последней нежности роняю лепестки…

Еще твои, как прежде, кудри глажу,

И что-то говорю, и улыбаюсь даже,

Твоей касаясь трепетной руки.

Но мнится мне, что я давно покинул

Тебя, прекрасный друг, что в холод голубой

Я отлетаю светлой паутиной

Над молча умирающей землей…

* * *

О том, как увозили Мари из этого царскосельского лета, о завершении ее короткого романа известно со слов Шереметева:

«Мне пришлось быть случайным свидетелем последнего вечера, проведенного ею в России. В четырехместной коляс­ке сидели князь Барятинский и княжна Мещерская. Я сидел насупротив. Князь был молчалив и мрачен. Разговора почти не было. Княжна сидела темнее ночи. Я видел, как с трудом она удерживалась от слез. Не зная настоящей причины, я недоумевал и только потом узнал я об отъезде княжны за границу на следующий за тем день».

* * *

… В последних числах мая 1866 года Александр на яхте «Штандарт» отбыл в Копенгаген. Там в июне состоялось его обручение с принцессой Дагмарой. Был назначен и день свадьбы.

В Петербурге срочно доделывали ювелирные украше­ния, начатые еще при первом женихе принцессы. Через полвека, оказавшись после большевистского переворота в родной Дании, она будет продавать их, чтобы поддержать свое существование.


«Живо помню день приезда принцессы Дагмары, — писал Шереметев. — Я был в строю Кавалергардского полка, расположенного у въезда в большой Царскосельский дворец, ждали мы долго и нетерпеливо… Вот, наконец, показалась четырехместная коляска, прямо из Петергофа (туда причалил корабль, доставивший невесту наследника в Россию. — Л.Т.), все взоры устремились по одному на­правлению. Принцесса Дагмара приветливо кланялась во все стороны и на всех произвела чарующее впечатление… Она своими лучистыми глазами зажигала сердца, простота ее и прелесть сулили счастье и покой…»

Жених, напротив, выглядел мрачным и раздраженным. Разумеется, двор, у которого на памяти еще был его ро­ман с Мещерской, пристально наблюдал за отношениями нареченных, и некоторые находили поведение наследника «крайне неудобным».

Это подтверждает и всегда готовый оправдать друга, хорошо понимавший его Шереметев. «Я был на одном бале, — писал он, — и видел, как цесаревич стоял во время кадрили около своей невесты, но это продолжа­лось недолго. Он решительно заявил, что танцевать не намерен, и слово это сдержал, к немалому смущению придворных и семьи. Вообще, в роли жениха цесаревич, по-видимому, был невозможен… В публике стали еще бо­лее жалеть невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную без любви перейти к другому — человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски… Таков был господствовавший в при­дворных кругах отзыв…»

Перед венчанием принцесса Дагмара была крещена в православную веру и получила новое имя — Мария Фе­доровна.

В конце октября 1866 года состоялась пышная свадьба. Маленькая датская принцесса стала женой наследника пре­стола могущественной Российской империи.


…Гости разъехались, диадема Екатерины Великой, ук­рашавшая голову невесты, была возвращена в особое храни­лище, а венчальное платье, уложенное в большую коробку, обитую изнутри атласом, осталось у новобрачной.

Молодые вздохнули с облегчением. Найдя Александра в кабинете и присев рядом с ним на мягкий валик кресла, молоденькая супруга передавала ему свой вчерашний раз­говор с его сестрой Ксенией.

— Она сказала, что вас в детстве дразнили «мопсом». Очень плохо. Вы такой красивый, милый.

Она дотронулась до волос читавшего газету мужа. Тот дернул головой и, не прерывая своего занятия, сказал:

— Ксения права. Вы просто плохо меня рассмотрели.

— Нет-нет! — горячо возразила жена. — Плохо так говорить. Саша очень красивый!

— О Господи! — вздохнул он и, поднявшись, с досадой бросил газету в кресло. — Можно не приставать со всякой ерундой?

Александр вышел из комнаты. Жена грустно посмотрела ему вслед. Семейная жизнь началась.

* * *

Быстро мелькавшие дни и месяцы приносили все новые обиды. Когда жена Александра убедилась в своей беремен­ности, то первым делом подумала не о ребенке, а о том, что теперь ей есть чем порадовать супруга. Вопреки ее ожида­ниям он отнесся к этой новости без всякого интереса.

Незадолго до родов жены Александр уехал в Ниццу. Там, на месте виллы Бермон, где скончался Николай, теперь разобранной, поставили часовню. Вот на ее освящение и отбыл Александр.

По возвращении в Петербург он узнал, что у жены вот-вот начнутся роды.

…Первенцем супругов оказался мальчик. Александр был буквально потрясен и сиял от радости.

Один из свидетелей этого события записал: «Вырази­тельным в своих чувствах он никогда не был, но на этот раз счастье, так сказать, насильно вырывалось наружу, и не забуду того выражения, того звучного сладостного тона, с которым он сказал мне: „Если бы вы могли понять мое счастье, вы бы, пожалуй, позавидовали мне“».

Этому новорожденному предстояло стать последним русским императором. Николай II нередко говорил, что не случайно родился в день Иова Многострадального, и даже усматривал в этом прямую связь со своим тяжелым царствованием.

Что же касается Александра, то, по словам близких к семейству людей, радость отцовства не внесла сколь-нибудь тепла в его отношение к жене.

… Невозможно не подивиться выдержке молодой женщи­ны. «Нелегко было ей в новой, еще чуждой ей обстановке, — читаем в мемуарах. — Императрица Мария Александровна (свекровь. — Л .Т.) относилась к ней сдержанно, словно подчеркивая измену своему любимцу, она осаждала порывы ее любезности: „Держитесь на своем месте“».

Чувствуя такое отношение к невестке «первой дамы» империи, приближенные опасались проявить к ней распо­ложение и внимание.

Время шло, но для Марии Федоровны ничего не меня­лось: холодность общества, холодность свекрови и самое ужасное — холодность мужа.

Если приглядеться к оставшимся от той поры фотографи­ям супругов, то и в них можно найти подтверждение неза­видному положению царской невестки. На снимках она — сама ласка, нежность и дружелюбие, он, напротив, — полная отрешенность и равнодушие, будто рядом с ним не прелестная молоденькая супруга, а зияет пустота.

Откуда такое терпение, желание, несмотря ни на что, превозмочь невыносимую ситуацию? Если вчитаться в записи ученических тетрадей совсем еще юной принцессы, становится понятно, какими правилами уже тогда руковод­ствовалась ее душа. Не ждать от жизни одних удовольствий, быть готовой к испытаниям, меньше думать о себе — чаще о других, любить людей при всех их несовершенствах. К счастью, эти правила были не только умозаключениями, почерпнутыми из хороших книг, — она старалась следовать им в обыденной жизни.

В драматической истории первого этапа замужества Марии Федоровны это не могло не сыграть своей роли. Как всякий человек, она задумывалась о том, что ее ждет дальше, и призывала себя к выдержке и смирению.

«Это все Божья милость, что грядущее сокрыто от нас и мы не знаем заранее о будущих ужасных несчастиях и испытаниях; тогда мы не смогли бы насладиться настоящим и жизнь была бы лишь длительной пыткой».

Строчки из дневниковых записей Марии Федоровны оказались поистине вещими: ведь именно в годы революции ей придется пережить много страданий, расстрелы своих ближайших родственников, детей и внуков.

Но пока что, не ведая об уготованном судьбою аде, молодая супруга хотела лишь одного: завоевать доверие и привязанность того, с кем судьба ее соединила навечно.

…Следующего сына назвали Александром. Мальчик выглядел крепышом и уже пытался ходить, когда неожи­данная болезнь привела к летальному исходу.

Свидетели вспоминали, что молодые родители были совершенно убиты горем. Оба рыдали навзрыд. Потеря сына стала для Александра потрясением, после которого все переменилось. И в первую очередь он — человек с добрым и справедливым сердцем. Несчастье заставило его иными глазами взглянуть на свою маленькую жену.

Верный Шереметев, свидетель всех перипетий семейной жизни молодой пары, успевший оценить прелестную натуру жены своего друга и жалевший обоих, со вздохом облегчения отметил перелом в их отношениях: «Общее горе закрепило тот союз, который отныне безоблачно стал уделом их до конца».

4

Из Парижа от Павла Демидова пошли первые письма. Мать внимательнейшим образом, порой по нескольку раз, перечитывала каждую строчку, пытаясь узнать больше, чем было написано.

Вот уже несколько месяцев, как сын покинул дом, а она все корила себя, что не отправилась с ним вместе. Надо было хотя бы первое время не оставлять его одного. Дядюшку Анатоля Аврора Карловна справедливо считала источником дополни­тельной опасности для Павла и на него не надеялась.

Но, кажется, все устроилось и без нее. Павел был до­волен тем, как его приняли в посольстве, и с явным инте­ресом описывал первые поручения начальства. Для пущей уверенности Аврора Карловна окольными путями навела справки о парижском житье-бытье сына и получила совсем успокоившие ее вести.

Однако очень скоро обстоятельства сложились так, что Павел оказался вовлеченным в историю, которая могла ему стоить не только дипломатического статуса, но и повлечь за собой более тяжелые последствия.

Все случилось в разгар его романа с дамой парижского полусвета, уже пустившей на ветер не одно состояние длинной череды возлюбленных. Абонируя одну из лучших лож в театре «Водевиль», Павел явился с ней на спек­такль, совсем не приняв во внимание, что он, представи­тель дипломатического корпуса России, и его известной репутации подруга окажутся в непосредственной близости от ложи, занимаемой императором с супругой. Так оно и вышло. Зал усиленно лорнировал кресла, где с одной стороны сидели высокий импозантный русский дипло­мат с самой дорогой кокоткой Парижа, а с другой — императорская чета.

Сам Луи-Наполеон — и это было широко известно — вовсю, хоть и тайно, прибегал к услугам дам, подобных той, что расположилась в демидовской ложе. Но в данной ситуации такое соседство на глазах у всех было расценено как неслыханная дерзость, жест неуважения к его импера­торскому величеству.

Демидова срочно отозвали в Петербург. Для испуганной матери настали горячие деньки. Аврора Карловна почти не покидала кареты, разъезжая по влиятельным знакомым и добиваясь аудиенции у высокопоставленных лиц Минис­терства иностранных дел.

Вся эта история в общем-то была раздута и вполне мог­ла сойти за дипломатическую оплошность. Но, как всегда, чужие миллионы у кого-то вызывали большое желание хоть как-то отыграться на любимчике фортуны. По Петербургу даже ходили разговоры о том, что молодого Демидова хотят освидетельствовать на предмет вменяемости.

Павел, совершенно не ожидавший такого крутого по­ворота событий, был расстроен, безотлучно находился на Большой Морской и ждал решения своей судьбы.

К удивлению общества, за него заступилась такая строгая в вопросах морали дама, как жена Александра II. Приписав случившееся неопытности молодого человека, Павла вернули на службу в Париж с четкой инструкцией впредь быть осмотрительнее.

…Должность сверхштатного секретаря посольства, очевидно, оставляла Демидову слишком много свободного времени. При его энергии и деньгах подобное обстоятельство было опасным. Павел, не довольствуясь арендованными апартаментами, решил обзавестись в Париже собственным особняком.

В центре города был куплен участок земли, заказан и в конце концов одобрен проект. Понятно, что будущее жи­лище должно было удивить видавшую виды французскую столицу не только обилием старинной роскоши, но и всеми мыслимыми новинками техники.

Разного рода фабрики, заводы и мастерские уже труди­лись над демидовскими заказами. В петербургскую контору потоком пошли требования денег, денег и еще раз денег.

Собрав все указания на этот счет молодого хозяина, управляющий бросился к Авроре Карловне и пригрозил от­ставкой: парижские забавы опустошали заводскую казну.

Российская пресса перепечатывала отчеты прессы па­рижской о грандиозных планах Демидова. Не только Ба­рятинская, но и прочие светские знакомые интересовались ими. Всполошилась даже финская родня. Брат Авроры, горячо любивший племянника и всегда снисходительный к нему, просил уезжавшую в Париж сестру: «Скажи Павлу, что он должен стать мужчиной, способным преодолеть свое безделье, которое может кончиться тем, что ему вообще не удастся совершить в жизни что-либо дельное…»

На сей раз разговор матери с Павлом получился очень кратким и суровым: парижскую стройку остановить, все, что можно, распродать, заплатить неустойки и больше ни о чем подобном не заикаться.

Павел подчинился. Аврора собралась в обратный путь. Сын упросил ее остаться и немного побыть с ним: он опять был влюблен, рассказывал ей об очередной даме сердца, а на вопрос, серьезно ли это и не собирается ли он жениться, укоризненно отвечал: «И об этом спрашиваете вы, знающая меня до кончиков ногтей? Так вот — нет, никогда!»

…Уступив просьбам сына, Аврора Карловна начала бывать в обществе и помимо своей воли вновь давала пищу для толков. При ее появлении в парижских особняках сти­хал гул оживления, прекращались разговоры. Казалось, в зал входила императрица. А между тем своими нарядами русская миллионерша словно бросала вызов французским щеголихам с их пристрастием к пышности и роскоши.

В те времена женский туалет стоил невероятно дорого и был весьма броским, эффектным. Мода превратила бальное платье в подобие водопада из оборок, кружев, лент, бутонье­рок. Если бусы — то в несколько рядов. Если браслеты — то на обеих руках и тоже не по одному. Порой за ворохом портновской и ювелирной изобретательности не было видно саму обладательницу этого неуемного изобилия.

Аврора Карловна держалась своего стиля. Ее платья оста­вались простыми по покрою, хотя шились из дорогой материи. И по-прежнему из украшений она предпочитала алмаз Санси на тоненькой золотой цепочке, едва заметной на шее.

Как-то на одном из парижских балов произошла история, которую почти всегда упоминают в таинственной биографии легендарного камня.

Аврора танцевала с братом императора, герцогом Мор- ни. Неудержимый вихрь вальса превратил нарядную толпу в сияющий брызгами водоворот. Подумав, что в этой толчее цепочка может оборваться, Аврора, улучив момент, передала камень своему партнеру. Герцог опустил его в карман белой жилетки. Танцы продолжались. О Санси Аврора вспомнила, только вернувшись домой, но была совершенно спокойна, не сомневаясь, что завтра же получит свое сокровище. Прошел день, другой, однако ни герцог, ни посыльный от него не появлялись.

Тогда Аврора написала своему кавалеру любезную записочку с напоминанием об алмазе. Получив ее, герцог Морни покрылся холодным потом. Он совершенно забыл о камне, а жилетка, в кармане которой лежал Санси, уже была отправлена в стирку.

Едва обретя дар речи, герцог послал своего камердинера к прачке. Когда тот со всех ног прибежал к ней, то увидел, что у дверей дома сидит ее трехлетний малыш и играет ярко блестевшим камешком.

Санси возвратился к хозяйке, а герцог, надо думать, на всю жизнь запомнил те тягостные, казавшиеся вечностью минуты, когда он ждал камердинера.

…В Петербург Демидова вернулась с уверенностью, что Павел все-таки возьмется за ум и ее разъезды туда-сюда кончатся.

Однако из Парижа поступили известия, что, защищая честь оскорбленной при нем женщины, Павел вызвал на дуэль ее обидчика. Имя этого господина не знала даже вездесущая пресса — говорили, этот знатный испанец имел отношение к королевской семье. Дуэль, на счастье, окончилась бескровно, но имела громкий резонанс: о ней толковали в Европе и, разумеется, в Петербурге.

Конечно, на берегах Невы вовсю и отнюдь не сочувствен­но обсуждалось поведение вздорного миллионера. Понимая положение Авроры, Александр II сумел положить конец сплетням и нападкам на ее сына. Во время многолюдного приема он повел разговор так, чтобы иметь возможность коснуться инцидента в Париже.

— Павел Павлович весьма симпатичен мне, — громко сказал государь. — Должен сказать, что я на его месте вел бы себя точно таким же образом.

Разговоры тотчас примолкли. И все же, спокойствия ради, Демидова, имя которого было у каждого на слуху, решили перевести служить в Вену.

…Вена не Париж. Авроре хотелось, чтобы эти измене­ния не сказались болезненно на самолюбии сына. Все скла­дывалось так, что ей надо опять отправляться в путь, посмот­реть, как устроится Павел на новом месте, пожить с ним…

Маленькая красивая Вена тех лет была достойным сопер­ником Парижа как город музыки и театра. Концертные залы были переполнены, вернисажи следовали один за другим, а светская жизнь била ключом. Ни о какой провинциальной скуке, которой боялся Демидов, тут не могло идти и речи. Как всегда, он приобрел себе здесь друзей, а его громкая слава миллионера даже при самой маленькой должности от­крывала ему двери дворцов австрийской знати. Само собой, матушки и дочки оживились при виде русского красавца, которому, как прошел слух, принадлежали неисчислимые богатства холодной и загадочной Сибири.

В любом случае присутствие здесь матери Павла оказа­лось очень кстати. Недаром она, смеясь, говорила своему старому приятелю Тютчеву, что уподобляет себя опытному брандмайору, который не только мигом срывается на пожа­ры, но даже порой знает, где может загореться.

* * *

Приехав в Вену, княгиня Бетси с удвоенной энергией стала возить племянницу всюду, где собиралось общество. Все вернулось на круги своя: она вновь ругала Мари за апатию и нежелание вызывать к себе интерес.

— Я могла бы подумать, что вы, дорогая, просто рож­дены быть монашкой, если б не эта неуместная прыть, которая обнаружилась в вас ну… в этих ваших амурах с наследником.

При этих словах Мари, шедшая рядом с княгиней по дорожке Пратера — излюбленного венцами парка, остано­вилась и с каким-то странным выражением лица посмотрела на тетушку.

Бетси смутил этот взгляд, и она примирительно сказала:

— Ах, милая, не обижайтесь. Но надо же в самом деле понимать, кто вы и что он.

Она приподняла раскинутый над нею зонтик.

— Для вас все эти амуры означали зря потерянное время. Что прикажете делать теперь? Австрияки не немцы, конечно, но тоже любят считать деньги и ищут невест с приданым. А есть ли тут кавалеры из русских, которых не волнует приданое? Бог знает…

Вечером Барятинская повезла Мари к графу Шварценбергу, пригласившему их на премьеру музыкальных новинок.

…Когда Аврора Карловна с сыном вошли в большую гостиную, здесь уже было много народа. Гости переговари­вались между собой. Шелестели программки, предусмотри­тельно заготовленные хозяевами. Музыканты настраивали инструменты.

Демидовых усадили на еще свободные, удобно располо­женные кресла. Аврора Карловна заметила чуть впереди, наискосок сидевшую княгиню Барятинскую. Она была с племянницей, которую Демидова тотчас узнала.

Княгиня что-то говорила ей, потом осматривалась, словно отыскивала тех, кого надеялась увидеть, и снова обращалась к Мари.

Та сидела, повернув к княгине голову. Аврора видела низко уложенный узел темных волос и тонкую нитку жем­чуга на нежной шее.

Демидова хотела сказать Павлу о Бетси, но тут заиграла музыка, и она принялась слушать.

В какой-то момент она увидела, что сын глядит в ту же сторону, куда только что смотрела она. Его взгляд, напря­женный, пристальный, удивил Демидову. Выражение лица было такое, будто он силился что-то вспомнить.

Едва окончилась первая пьеса, Павел, пригнувшись к матери, спросил:

— Вы видели Бетси? А кто рядом с ней?

— Ее воспитанница. Мещерская, кажется. — При­крывшись веером, она добавила: — Бетси сейчас живет здесь и всюду возит ее с собой. Хочет как-то пристроить. Девушка совершенно без состояния. Но очень милая.

Но тут музыканты вновь заиграли. Павел, чуть отстра­нившись от матери, казалось, ничего не слышал, думая о своем.

Когда объявили антракт и все стали подниматься с мест, чтобы немного размяться, она сказала:

— Надо подойти к Бетси.

— Нет-нет, — неожиданно отказался Павел.

Они увидели, как к ней и Мещерской приблизился какой-то осанистый господин. Все трое вышли в соседний зал, где на столиках было приготовлено для гостей легкое угощение.

Павел уговорил мать уехать пораньше. В экипаже все молчал, сидел, прикрыв глаза. Но она видела, что сын взволнован, и не находила тому причин.

Приехав домой, они разошлись по своим комнатам. Переодевшись, Аврора Карловна, как всегда перед сном, взялась за книгу.

Раздался осторожный стук, дверь приотворилась, и сын, стоя на пороге, тихо спросил:

— Вы не спите? Я хотел…

— Заходи же.

Павел все еще был во фраке, но мать заметила, что на­строение у него переменилось: сын выглядел довольным и умиротворенным. Сев в кресло напротив, он сказал:

— Помните ту девушку в зале, что сидела с Бетси? Я женюсь на ней!

…Через два месяца в Вене состоялось венчание Павла Демидова с княгиней Марией Мещерской.

Аврора Карловна была счастлива. За долгие-долгие годы неизбывная тревога за сына уступила место спо­койствию. Несмотря на то, что свадьба с Мещерской произошла скоропалительно, и у нее не было времени составить о Мари мнение, что-то подсказывало, что на этот раз ее беспутный Поль вытащил счастливую кар­ту. Похоже его фраза, «Я женюсь на ней!» — была не минутной прихотью, каких за ним числилось множество, а оказалась провидческим внушением ангела-хранителя, вмешаться которого в неупорядоченную жизнь сына денно и нощно молила мать.

После ночного разговора Аврора внимательно наблю­дала за Павлом. Она видела, как быстро тот изменился. Всегдашняя беспечная усмешка исчезла с его самодоволь­ного лица. Он заметно похудел и все выспрашивал, что ему делать, если на свое предложение он получит отказ. Собравшись к Барятинской с визитом, которому отво­дил роль решающую, Павел в первый раз за всю жизнь попросил у матери успокоительных капель. Прощаясь с ней, он был бледен как смерть и у порога обернулся: «Перекрестите…»

Все это давало Авроре Карловне надежду, что сын вступил в совершенно новую пору жизни. Она видела увлеченность Павла своей избранницей, его постоянное стремление любой их разговор свести к Мари. Выражение глаз, движение руки, старавшейся ненароком коснуться хотя бы кружев на платье невесты, новые интонации в голосе, новые суждения по поводу тех или иных вещей — все это убеждало Аврору, что сын изменился, обрел новый, сокро­венный смысл в жизни.

…Хлопот хватало и после свадьбы. Молодые были из­мучены визитами, которые полагалось сделать. За обедом Павел говорил, что мечтает о том времени, когда их все оставят в покое, и что оно, похоже, не за горами: пользуясь как молодожен отпуском, он решил убедить Мари не ко­чевать в свадебном путешествии по европейским отелям, а пожить в Сан-Донато.

— Где же это? — тихо спросила Мари.

Вместо Павла горячо отозвалась Аврора:

— О, дорогая, соглашайтесь, не мешкая. Это чудесное место. Я назвала бы его лучшим на свете, если бы не было моего Трескенде, куда я днями думаю возвратиться.

— Как, маман? — воскликнул Павел. — Разве вы не поедете с нами?

На лице Мари появилось разочарование — она тоже не соглашалась с решением свекрови.

— Нет-нет, — упорствовала Аврора, — я уже ску­чаю по своему дому. Мои цветы, как-то они там? За них беспокоюсь, а вот за вас — нет. — Она улыбнулась и, положив ладонь на руку Мари, добавила: — Умоляю, дорогая, не давайте воли этому шалопаю. Я уверена, у вас достанет сил. Ну а если он все же попытается выйти из повиновения, присылайте за мною — я мигом явлюсь на подмогу.

И они дружно рассмеялись.

…После отъезда Авроры стали собираться в путь и молодожены. Из всех драгоценностей, полученных ею к недавнему торжеству, Мари взяла с собой лишь платиновую шкатулку. Перед тем как положить ее в небольшой кожаный саквояж, она приподняла крышку: внутри, на бархате, сиял алмаз Санси — свадебный подарок свекрови.

5

Свадьба сына стала для Авроры Карловны событием, знаменовавшим счастливый поворот в его судьбе.

В том страстном чувстве, которое Павел испытывал к своей избраннице, виделся залог надежного супружеского союза. Мари ей очень нравилась, и она не сомневалась, что из невестки получится добродетельная мать семейства. О чем еще можно было мечтать?

И все-таки Аврора Карловна возвращалась домой в тревожном настроении. Приготовления к свадьбе, радост­но-взволнованное состояние Павла заставляли ее молчать о событиях, которыми делились с ней в письмах финские родственники. Все северные земли империи, в том числе и родина Авроры, переживали страшное, можно сказать, библейское бедствие, когда сошлись, вооружась против всего живого, две напасти: голод вместе с эпидемией тифа и оспы.

Лето 1867 года было просто чудовищным. В июне, когда венчался Павел и Вена утопала в цветах, Хельсинки завалило снегом, а поля покрылись толстым слоем льда. Наступил июль, за ним август и сентябрь, а картина оста­валась такой же.

Несмотря на все старания правительства, славшего сюда обозы с пшеницей и продовольствием, дело принимало ка­тастрофический оборот. Тысячи крестьян какое-то время пытались спастись от голодной смерти, раскалывая лед на полях в поисках остатков прошлогодних злаков, травы, коре­ньев. С деревьев обдирали кору, листья, хвою — несчастные пытались употребить это в пищу. День ото дня сил у людей оставалось все меньше, вымирали целые хутора.

По дорогам, ведущим в центр России, можно было видеть похожее на погребальное шествие передвижение людей, которые, покидая край холода и смерти, надеялись добрести до более благополучных районов. На санках везли стариков и детей. Шли от селения к селению, находя там те же безлюдье, бескормицу и уже смирясь с неотвратимой смертью.

…Экипаж Авроры Карловны продвигался навстречу этому медленному исходу обреченных. По обочинам дороги сидели женщины с безумными глазами, крепко прижимая к себе мертвых детей, лежали трупы замерзших людей. Ледя­ной ветер заносил их снегом, словно одевая в саван и желая спрятать весь этот ужас от взглядов тех, кто еще был жив.

Добравшись до своего имения, она увидела огромную толпу людей, пытавшихся укрыться от холода.

Десять градусов мороза — летом! — можно было пе­режить, если бы люди так не ослабели от голода.

Не решавшиеся самостоятельно распорядиться барским добром, управители Трескенде получили от Авроры приказ открыть все закрома, амбары, подвалы, хозяйственные постройки, кормить людей и давать им ночлег. Те, кому не хватало места, размещались вокруг день и ночь пылавших костров. Вся многочисленная прислуга имения, вплоть до последней горничной, была мобилизована помогать людям с полным соблюдением справедливости. Особое внимание проявлялось к старикам и детям. Им отдавали весь имев­шийся запас лекарств и теплую одежду.

Можно только поражаться душевной стойкости Авроры Карловны, сознательно ввергнувшей себя в пучину людского горя. В обстановке всеобщей паники и безнадежности она составила четкий план действии, которого придерживалась, не давая увлечь себя эмоциям. Ей претила роль романтиче­ской героини-патриотки, приехавшей в Финляндию, чтобы «умереть со своим народом». Напротив, она явилась сюда вестницей надежды и жизни, готовой отстаивать и то и другое до конца.

Природа наделила ее недюжинными организаторскими способностями, умением предвидеть развитие ситуации и направлять его по нужному руслу. В обстановке, когда надо было действовать незамедлительно, поскольку люди умира­ли каждый день, Авроре удалось быстро, что удивительно при неизбывной чиновничьей волоките, закупить продоволь­ствие в Петербурге. Один за другим в Финляндию пошли обозы с провиантом.

Труднее всего было наладить четкое и справедливое его распределение среди населения. Во все эти вопросы Аврора вникала сама, просматривала списки, требовала отчета от тех людей, кому поручалось обеспечение населенного пункта или стихийно возникшего лагеря беженцев. Эта «горестная канцелярия» требовала огромных сил, неусыпного внима­ния и времени. Аврора, почти не смыкавшая глаз круглые сутки, благодарила небо, даровавшее ей крепкое здоровье и психологическую выносливость.

По ночам, когда усталость притупляла людские горести и даже вселяла надежду на завтрашний день, Аврора принима­лась за письма. Эта корреспонденция с описанием истинного размаха бедствия отправлялась не только императору, но и в правительственные учреждения с призывом действовать, действовать, действовать… Кроме продовольствия нужны лекарства и врачи — обессиленных людей косила эпидемия.

Хозяйка Трескенде тормошила благотворительные органи­зации, обращалась к церкви, к состоятельным людям. По ее распоряжению петербургская контора Демидовых выделила огромную сумму для помощи крестьянам, разоренным сти­хией, и тем, кто, из-за голода покинув родные края, решил обосноваться в другом месте.

…Однажды она услышала, что недалеко от имения есть сторожка, в которой уже несколько дней лежат без помощи обессилевшие мать с ребенком — все отказывались нести им пищу и лекарства, боясь заразиться.

Не желая никого принуждать, Аврора решилась идти одна, хотя двадцать один год назад их семью постигла трагедия, которую трудно было забыть. Родная сестра Ав­роры, Эмилия Мусина-Пушкина, узнав об эпидемии тифа в их деревне, вместе с двумя врачами поехала ухаживать за больными. Благодаря ее усилиям с эпидемией удалось спра­виться, а сама она, заразившись тифом, умерла — сгорела в четыре дня.

Аврора ловила себя на мысли, что поступок сестры ка­зался ей примером для подражания: «Иди и спасай».

Через несколько дней после того, как она отнесла боль­ным все необходимое, устыдив своим поступком малодуш­ных, Аврора почувствовала страшный жар. Сомнений не было. Это оспа.

Болезнь протекала в очень тяжелой форме. Все лицо и тело Авроры было покрыто нарывами, которые зудели так, что хотелось содрать с себя кожу. И тогда она приказала связать себе руки, чтобы невозможно было расчесывать мокнувшие, саднящие язвы.

Когда много позднее Аврора рассказывала об этой истории, ей отказывались верить: оспа оставляет следы на всю жизнь, однако на ее лице кожа была идеальной, без единого изъяна.

* * *

А в Сан-Донато ведать не ведали обо всех этих бедах. Оттуда шли подробные письма Павла с обязательной припиской Мари. У молодых все обстояло благополучно, и Аврора каждый день благодарила Бога за его милость.

…Человек устроен так, что в моменты жестоких испыта­ний, когда, кажется, уже не осталось сил и нервы напряжены до предела, из недр памяти вдруг поднимаются картины прошлого, проливающие бальзам на израненную душу. Авроре вспомнилось Сан-Донато времен собственного свадебного путешествия, где ровно тридцать лет назад они с отцом Павла провели почти полгода. Именно там Аврора поняла, что станет матерью. Правда, муж увез ее незадолго до родов. Их сын появился на свет в Веймаре, но она всегда считала своего мальчика дитем Италии, выношенным ею в тепле Сан-Донато, среди его красот.

И вот теперь Павел с молодой женой начал свою супружескую жизнь в том же райском уголке. В этом Авроре виделось особое, доброе предзнаменование. Будь благословенно Сан-Донато, приютившее молодое счастье ее сына!..

6

«В начале прошлого века русский богач, избалованный, скучающий, везде преследуемый тяжким недугом бессон­ницы, путешествовал по Италии и на время поселился во Флоренции… Раз ночью, томимый нервной тоскою, он катался по окрестностям города и заехал с шумной дороги в тихий, уединенный монастырь. Это было аббатство Сан-Донато, таившееся под тенью вековых кипарисов. Вокруг него поля долины Арно, а на горизонте Апеннины, покрытые у подножий своих виллами и старинными замками».

«Русским богачом» неизвестный автор, оставивший на французском языке заметки о Сан-Донато, называл Николая Никитича Демидова. Он приходился дедом сыну Авроры, Павлу Павловичу.

С этого дедушки и началась эпоха Демидовых во Фло­ренции. Здесь, как говорили, пустила корни «флорентийская ветвь знаменитого и разветвленного уральского семейства».

Стоял 1818 год. У «русского богача» было в Сибири восемь заводов и двенадцать тысяч душ крепостных, ис­правно работавших на него и приносивших колоссальные доходы. Тем не менее, сорокапятилетний «князь Николо», как прозвали горожане нового обитателя Флоренции, приехал сюда из Парижа не от хорошей жизни. Он чувс­твовал себя крайне и несправедливо обойденным судьбою: семейная жизнь его не задалась. И в том Николай Никитич всецело винил свою супругу Елизавету Александровну, урожденную Строганову. Женщина красивая, веселая, не­сколько экзальтированная, она считала Николая Никитича человеком тяжелого и скучного нрава.

Супруги были вовсе не дурные люди. Просто разные. Время от времени терпение изменяло жене — и Демидовы разъезжались. Потом снова пробовали наладить жизнь, в последний раз. Итогом такого примирения стало появление на свет сына Анатолия через четырнадцать лет после рож­дения первенца Павла — отца нашего Павла Павловича.

А потом супруги вновь разошлись, и на этот раз окон­чательно.

Разбитую чашку склеить не удалось. Демидовы попол­нили бесконечный список несчастливых семейных союзов. Не найдя в себе решительности расстаться вовремя, питая в отношении своего брака какие-то надежды, они кончили тем, что окончательно измучили друг друга. Не выдержало не только душевное здоровье, но и физическое. Елизавета Александровна, при всей ее природной жизнерадостности, сникла, начала болеть и умерла в тридцать девять лет, когда старшему сыну было девятнадцать, а младшему пять.

Вдовец тоже страдал разного рода недугами. Самым ужасным из них была бессонница, доводившая до нервных припадков, до галлюцинаций. Демидов с радостью покинул Париж, где долго служил по дипломатической части и где осталась могила жены. Подобно многим в его положении, Николаю Никитичу казалось, что на новом месте жизнь из­менится к лучшему — очень уж плохо он себя чувствовал.

Во Флоренции «князь Николо» первым делом купил громадный особняк на набережной реки Арно, делившей город надвое.

Как многие очень богатые люди, «князь Николо», и раньше не чуждый собирательству, принялся коллекци­онировать произведения искусства и редкости. При его деньгах, да в стране, которая сама по себе была музеем под открытым небом, сокровища хлынули в палаццо Серистори неудержимым потоком. Заполнялись залы и галереи, толь­ко в сердце оставалась пустота. Правда, летом наезжали сыновья: Павел из Петербурга, где служил, и Анатоль из Парижа, где учился в привилегированном пансионе.

И все же Николай Никитич чувствовал себя одиноким. Веселые звуки музыки, нарядные люди, с удовольствием посещавшие его праздники, — все это было недолгим ожив­лением, вслед за которым вновь одолевала тоска.

В один из таких вечеров, когда итальянская горластая публика, напросившаяся к русскому «князю Николо», убра­лась восвояси и в палаццо воцарилась безмолвие, Николай Никитич решил проехаться по окраинам города.

«Спокойная обитель, дремлющая в мягком, бездыханном вечернем воздухе, предстала перед путешественником как убежище „от мук“, — говорилось на этот счет в переводной статье, напечатанной в „Русском архиве“. — Его больному воображению мерещилось, что только тут, под сенью тем­ной церкви с ее высокой, прозрачной колокольней, сквозь которую проглядывают лучи огромной южной луны, — достижимы для него сон, забвение».

Демидов попросил настоятеля, вышедшего к гостю, дать ему ночлег. Облик незнакомца заставил того ответить отка­зом: «Наш монастырь беден, а помещение для странников едва ли подойдет такому синьору, как вы».

Демидов же был настойчив. И старому монаху ничего не оставалось делать, как открыть для него комнату с низ­кими потолками, где вдоль стен стояли широкие лавки с тюфяками, набитыми соломой. Большой, очевидно с водой, чан с ковшом на ободе довершал аскетическое убранство пристанища для бедных.

Однако поздний гость ни минуты не колебался. При­казав вознице отправляться домой, Демидов остался здесь ночевать. Когда настоятель вышел, комната, освещаемая лишь падавшим в оконный проем лунным светом, погру­зилась в кромешную тьму. Нащупав ближайший к нему тюфяк, Демидов, не раздеваясь, лег. Какое-то время он слышал, как гулко стучало сердце, но вдруг сознание словно покинуло его.

Он очнулся от жалостливого треньканья маленького монастырского колокола, не понимая, где он, что с ним, и только яркий солнечный свет, пробиваясь из-под неплотно закрытой двери, заставил его очнуться и вспомнить вчераш­нее. А главное, Николай Никитич сообразил: он спал всю ночь, не просыпаясь, крепким, здоровым сном, о чем давно уже и не мечталось.

С настойчивостью и решительностью, которые никогда не изменяли Демидовым, Николай Никитич усадил за стол настоятеля, желая подписать купчую на кусок монастырской земли. Как ни упирался святой отец, совсем не хотевший какого-либо соседа под боком, да еще иностранца, сумма, предложенная ночным гостем, была такова, что настоятель дрогнул.

Не откладывая дела в долгий ящик, Демидов стал стро­ить на купленной земле дом и даже воплотил свою давнюю мечту — устроил сад, свозя сюда растительность из самых разных мест, разбил клумбы с диковинными цветами.

Время шло, дом строился, цветы цвели, а монахи, которые сочли соседство иностранца беспокойным, пошли в наступ­ление. Возможно, они сочли, что продешевили: было видно, «сколь неисчерпаемо» расходуемое пришельцем золото.

В магистрат Флоренции, в церковные инстанции по­сыпались жалобы: «составлялась целая летопись козней», и Демидову «приходилось откупаться от монахов новыми подаяниями».

Но произошло то, чего Николай Никитич, в силу своего дипломатического положения вовсе не желавший раздора, простить обитателям монастыря не мог. Он заметил, что стали гибнуть посаженные им растения. Причина обнаружи­лась быстро. «Предательские монахи, — пишет анонимный автор, — мастера в химических составах, по ночам осыпали и обливали растения смертоносными веществами».

Демидов, поймав соседей на месте преступления, но стараясь избежать скандала, предложил им огромные деньги за весь монастырь.

Это у монахов успеха не имело, и тогда «князь Николо», «сообразив наконец безысходность борьбы с ними, решился на героическую меру. Он выстроил подле монастыря бранд­мауэр таких размеров, что отнял у него столь необходимый зимой в Италии солнечный свет с юга, создав этим способом для монастыря атмосферу и темноту колодца». Оставшиеся в потемках и сырости монахи на чем свет стоит ругали соседа, но в конце концов разбрелись по другим монастырям.

Заброшенная земля, теперь уже за бесценок выкуплен­ная Демидовым у папского ведомства, быстро преобража­лась. Скромный поначалу дом усилиями приглашенного хозяином архитектора обретал черты настоящего дворца. Сотни нанятых рабочих с первыми лучами солнца и до тем­ноты сооружали фонтаны, павильоны, беседки, ровняли и расширяли аллеи, разбивали парк, не уступающий по красоте садам при дворцах европейских монархов.

…По Флоренции, однако, поползли слухи, что, унося свои пожитки с насиженного места, монахи прокляли «князя Николо» и все его потомство. Они обещали, что ему ото­льется его святотатство, так как «богатство влечет за собой неотвержимое искупление».

Не очень-то обращал внимание новый владелец Сан-Донато на вопли монашествующей братии. Дело двигалось. Старые строения обители разбирались до основания, а на их месте сооружались галереи для картин, широкие монумен­тальные лестницы, уставленные мраморными изваяниями, расписывать великолепные апартаменты были приглашены самые известные и высокооплачиваемые итальянские ху­дожники. Как писали, «золото уральских заводов покрывало густыми слоями» потолки и стены.

Траты «князя Николо» на Сан-Донато были огромны. Однако немало перепало и Флоренции: русский богач ока­зался щедрым благотворителем и с охотой жертвовал на различные городские нужды.

Отдаленность Сан-Донато от Урала вовсе не сказывалась на ведении Демидовым заводских дел. Он интересовался ев­ропейскими новинками, закупал современное оборудование и отправлял «к себе». Отчетность соблюдалась строго — если предположить, что это вообще возможно при отечественных традициях. Во всяком случае, в мемуарах М.Д.Бутурлина, большую часть жизни проведшего во Флоренции и тесно общавшегося с Демидовым, можно прочитать колоритные подробности на этот счет.

«Случалось, что Николай Никитич, рассматривая отче­ты сибирских своих заводов, находил нужным вытребовать для личных объяснений во Флоренцию какого-нибудь из уральских своих приказчиков, и, получив такое приказание, сибиряк запрягал тройку в повозку и, на основании пого­ворки, что „язык до Киева доведет“, в ней проезжал всю Россию и Германию и являлся к барину во Флоренцию, не говоря ни на каком другом языке, как на русском».

…За десять лет, прожитых в Сан-Донато, Николай Никитич не успел завершить строительства грандиозного имения. Сколь огромной суммы ни стоили ему его замыслы, а все-таки двоим сыновьям он оставил наследство в два раза большее, чем получил сам.

По его завещанию Сан-Донато отошло младшему сыну Анатолю. Это вовсе не умаляло значения Сан-Донато как общедемидовского гнезда: сюда наезжали представители других ветвей семейства, жили подолгу, а старший брат Павел Николаевич вообще вел себя здесь совершенно по-хозяйски.

…«Князь Николо», действительный камергер и тайный советник, а в последние годы русский посланник во Фло­ренции, скончался в Сан-Донато весной 1828 года. Он завещал похоронить себя в своих владениях на Урале, что и было выполнено.

* * *

Когда умер отец, Анатолю Демидову было всего шест­надцать. По российским законам, он мог вступить в наслед­ство в девятнадцать лет. Время шло. Повзрослев и как-то наведавшись в Сан-Донато, Анатоль иными глазами взгля­нул на него. Грандиозные замыслы родились в его голове. Эта благословенная земля, огромное недостроенное палаццо показались ему достойным местом приложения сил.

В Париже, где он начал службу по дипломатической час­ти, для его созидательных идей пространства было маловато, в Риме, куда его перевели, дело обстояло немногим лучше, а вот на окраине Флоренции он почувствовал себя владетель­ным князем, о чем ему, вероятно, всегда мечталось.

И он добился своего. При всем изобилии во Флоренции художественных сокровищниц, ни одна из них не имела такого разнообразия коллекций, которые представляли бы собрания произведений искусства разных народов, конти­нентов, эпох. В восемнадцати залах дворца расположились шедевры живописи, скульптуры, мелкой пластики, книго­издания, ювелирного ремесла.

В каком еще частном жилище можно было видеть рабо­ты Тициана, Тинторетто, Ван Дейка, Дюрера, собрание в несколько десятков полотен Франсуа Буше и Жана Батиста Греза? Отдельный голландский зал отводился для картин Рембрандта, испанский зал был украшен произведениями Мурильо, Риберы, Веласкеса.

Особый зал отвели хозяева для работ великого Антонио Кановы. Священный восторг охватывал при взгляде на бе­лоснежные мраморные фигуры, настолько приближенные к идеальным образцам живого человеческого тела, что, казалось, стоит им оказаться под горячими лучами флорен­тийского солнца, и они задышат, заговорят.

Нелишне напомнить, что произведения этого мастера ценились исключительно дорого и лишь единицы среди весьма состоятельных людей имели возможность сделаться обладателями хотя бы одной скульптуры маэстро Кановы. У Демидовых же было целое собрание первоклассных об­разцов.

Турецкий зал заставлял себя почувствовать в волшебной пещере Алладина, на стенах которой, выложенных смальтой, сияли настоящие драгоценные камни. Залы китайский, ин­дийский, мавританский… В одном из помещений хранились два огромных, в человеческий рост, креста из слоновой кости в соседстве с мебелью драгоценного эбенового дерева. Это необычное цветовое сочетание производило поразительный эффект.

Что уж говорить о знаменитом малахитовом зале Сан-Донато, который уральский миллионер с особой охотой демонстрировал гостям! Надо иметь в виду, что малахит и в России, и в Европе считался камнем исключительно редким и ценным. Его находки на Урале были небольшими по размеру, а вещицы из него, побывав в руках камнерезов, оправлялись в золото. Известно, что крохотную шкатулку из малахита — фамильную реликвию богатейших Шеремете­вых — князь Николай Петрович Шереметев подарил своей ненаглядной жене, бывшей крепостной певице Прасковье Жемчуговой.

Даже в отделке царской резиденции Павла I, Михай­ловского замка, малахит использовался только в парадных залах. А между тем благодаря эффектному, «жизнерадост­ному» цвету мода на малахит, особенно в 30 — 40-х годах XIX века, не проходила, и всяк из солидных людей стремил­ся обзавестись хотя бы изящным пустяком с малахитовым камешком, будь то ювелирное украшение или безделушка на письменном столе.

В высокой стоимости малахита убеждает строчка из «Санкт-Петербургских ведомостей»: «Позволить себе иметь крупную вещь из малахита — это то же, что владеть бриллиантами».

Вероятно, именно с малахитом связан известный анекдо­тический случай, когда один парижский щеголь похвалялся перед друзьями булавкой для галстука с яркой зеленой вставкой. «Хорош?» — «Да, недурно, — отозвался слу­чившийся там Демидов. — Я в Петербурге заказал себе камин из такого же камня…»

Разумеется, Анатоль не устоял перед искушением сра­зить наповал посетителей своего дворца и задумал один из восемнадцати залов сделать малахитовым.

И вот с Урала в Италию потянулись подводы, гружен­ные ящиками с камнем. Работа оказалась такой объемной и сложной, что вместе с русскими мастерами, выписанными из демидовских владений, набрали и опытных итальянских камнерезов.

Результат оказался ошеломляющим. Недаром говорили, что дамы нередко теряли сознание от необыкновенной красо­ты и оригинальности малахитового зала. Здесь царствовали зеленый и желтый цвета — все блестящие детали были из золота. Выполненные в строгих пропорциях — настоящий ампир! — зал украшали предметы из малахита: часы, под­свечники, шкатулки, кубки и изящные корзиночки с фрук­тами и цветами, вырезанными из уральских самоцветов. Ярким пятном на зеленом фоне выделялся секретер из ля­пис-лазури. Особый интерес у гостей вызывала гигантская, шести метров в окружности, ваза, сделанная из цельного куска малахита.

Кстати, усилиями Анатоля Демидова, которого и в шутку и всерьез называли «малахитовым королем», Россия блеснула на Всемирной выставке в Париже в 1851 году экспонатом, наделавшим много шуму. Настоящей сенсацией стал представленный здесь «малахитовый кабинет» из 76 предметов. Все было изготовлено на фабрике, специально построенной Анатолием Николаевичем в Петербурге на Васильевском острове.

…Стены флорентийского дворца скрывали не только художественные, но и исторические редкости, которые через антикваров и щедро оплачиваемых коммивояжеров покупали Демидовы. Они всегда старались первыми узнать, где намечается продажа того или иного раритета, и «пере­шибить» предложенную ими цену уже не представлялось возможным.

Так Демидовы оказались владельцами мебельного гар­нитура, зеркал и безделушек, составлявших когда-то будуар казненной на гильотине королевы Франции Марии-Антуанетты. Какими-то путями им удалось обзавестись не только великолепной коллекцией античной скульптуры, найденной при раскопках Геркуланума, но и греческих «антиков», ко­торые строжайше были запрещены к вывозу из страны.

В шкафах с хрустальными дверцами эпохи Стюартов хранились книжные сокровища, начиная с древнеегипетских папирусов, рукописных книг и кончая собраниями сочинений мыслителей эпохи Просвещения с их автографами, редкие экземпляры карт, уникальные издания Библии…

Особую ценность представлял ботанический сад, значи­тельно расширенный Анатолием Николаевичем. Известно, что еще Николай Никитич, большой любитель орхидей, начал собирать их разнообразные сорта со всего мира, ставил опыты, «вживлял» в итальянскую почву экземпляры, привезенные из Южной Америки, с Востока, с Тихоокеанских островов. Анатоль в память отца продолжал пополнять коллекцию, пе­редав заботы о ней опытным ботаникам. Здесь были орхидеи, неизвестные даже крупным специалистам в этой области.

Канцелярия при дворце, ведавшая, в частности, перепис­кой с коллекционерами и людьми науки, постоянно получала письма с просьбой дать возможность ознакомиться с худо­жественными и растительными коллекциями. По отзывам современников, Демидовы охотно откликались на такие просьбы. Не случайно, чтобы облегчить паломникам дорогу в Сан-Донато, возле демидовских владений была устроена станция дилижансов, соединявшая эту местность со всеми крупными городами Италии.

Круглый год, вне зависимости от того, находился ли кто-либо из Демидовых в Сан-Донато, управляющий при­нимал посетителей. Иногда дворец представлял собой сущий муравейник: нескончаемой чередой шли группы экскурсан­тов, художники копировали картины, посетители сидели в библиотеке над древними рукописями и книгами, изучали уникальные образцы уральских минералов, собранных Демидовыми. Многие жили неделями в специально по­строенных гостевых флигелях, ведя наблюдение за жизнью собранных на территории парка, в теплицах и оранжереях растений и… диких животных.

Известно, что Анатолий Николаевич устроил в Сан-Донато зверинец, куда были доставлены львы, тигры, леопарды и прочие хищники разных широт. В аквариу­мах и водоемах содержались рыбы и целая коллекция че­репах — от крошечных до гигантских экземпляров.

В вольерах для птиц всегда царила весна. Растения, на которых обитали пернатые самых причудливых видов, были подобраны так, что вошедший сюда оказывался в некоем подобии рая. В нежном благоухании цветущих деревьев, вьюнов, лилий в искусственных озерцах раздавались трели и щебет птах, порхавших в почти незаметных глазу клетках.

Анатоль отдал дань и собственному увлечению. Одно время, после возвращения из поездки по Востоку, он ув­лекся шелком, выписал тутовые деревья, коих образовалась целая роща, и стал заниматься разведением тутовых червей. Он даже построил фабрику, просуществовавшую, правда, недолго, — такое непростое дело, особенно поначалу, влекло за собой много хлопот и требовало постоянного присутствия хозяина. Его же тянуло в Париж, к более блестящему и элегантному обществу, нежели то, что представляла собой флорентийская аристократия.

А потому дядюшка Анатоль весьма радовался каждому приезду племянника Павла Павловича — все-таки огромное хозяйство оставалось под приглядом, у молодого же Демидова здесь были свои интересы. Вполне в согласии с семейными традициями он любил живопись, собирал ее, но, находясь в Сан-Донато, предпочитал покупать работы русских художников, живших в Италии. Существование их было трудным. Многие просто бедствовали. Совершенствование мастерства шло за счет здоровья. Лишь единицам удавалось продать картины местным собирателям — те, естественно, предпочитали «своих», даже если русская кисть ни в чем не уступала итальянской, а нередко и превосходила ее.

Обо всем этом знал Павел Павлович. Щедро платя за приобретенные работы, порой просто ссужая деньгами, хлопоча о заказах, мастерских, оплачивая поездки на этюды, визиты к врачам, он конечно же делал благородное дело, поскольку был истинно русским человеком, нерасторжи­мыми узами связанным с отечеством.

7

Привезя Мари в Сан-Донато, Демидов чувствовал себя рыцарем, вернувшимся из похода с бесценными сокровища­ми. Ему хотелось, чтобы вся Флоренция знала о его счастье. В честь бракосочетания был устроен грандиозный бал в самом большом, зеркальном зале дворца. На торжество ожидалась вся титулованная знать города, соотечественники и гости из Рима, Милана, Швейцарии и Франции.

Погода стояла чудесная. Духота, обычно донимающая флорентийцев, уступила место прохладе — наступала осень. Сан-Донато превратился в пышно цветущий букет, благо­ухание которого чувствовалось даже в центре города.

Стоя на лестнице, спускавшейся от парадных дверей на просторный, выложенный мраморными плитами двор, Павел Павлович с женой принимали гостей.

На Мари было платье, напоминавшее морскую пену — ручной работы кружево, заказанное мастерицам Валенсии, бесчисленными оборками опадало вокруг нее. Вопреки ожиданиям флорентийских дам из драгоценностей на шее молодой Демидовой мерцала одна лишь нитка жемчуга, а в ушах — по жемчужине грушевидной формы. Гладко приче­санную голову украшал венок в тон платью — из орхидей цвета слоновой кости.

Слуги в нарядных ливреях не поспевали уносить подносы со сложенными на них подарками. Но всех перещеголял герцог Тосканский.

К Мари подвели чудесную тонконогую лошадь, некруп­ную, изящных пропорций. Сбруя из потемневшего серебра, богато расшитая попона из бархата, местами потертого, — на подарке словно лежала печать времени. Действительно, снаряжение лошади когда-то принадлежало одной из супруг герцогов Тосканских, правивших в XVII веке.

Несмотря на то что в конюшнях Сан-Донато стояли десятки чистокровных английских лошадей, подарок гер­цога пришелся Мари особенно по душе. И это не мог не заметить Павел Павлович. Его жена, которая совершенно очевидно избегала здешнего общества и вообще оказалась отменной домоседкой, теперь словно воспрянула духом и с удовольствием отправлялась прогуляться на подаренной герцогом лошади по «дороге солнца», как называли дорогу, соединявшую Флоренцию с Римом.

Павел Павлович, хотя и не считал себя любителем верховой езды, неизменно сопровождал жену. Обычно они ехали не спеша, переговариваясь о том о сем. Но иногда, наклонясь к голове своей любимицы, Мари легко пускала лошадь вскачь. Павел Павлович, как ни старался, отставал и видел лишь развевающуюся на ветру вуаль черной шляпы жены.

Мари не откликалась на его предостерегающие возгласы. Она неслась вперед, удаляясь от мужа, словно какая-то сила влекла ее вдаль и только она из них двоих видела вожделен­ную цель, к которой стремилась.

…Осталось описание одного случая, услышанного от слуг Сан-Донато, которые внимательно наблюдали за взаи­моотношениями молодой пары и про жену Павла Павловича говорили: «Принцесса Мария похожа на ангела».

«Вспоминают они, как любовался женою князь Павел, увидя ее однажды, стоящую в задумчивости у окна… В не­мом восхищении смотрел он на нее из сада, скрывшись за деревом, делая знак рукой садовникам, чтобы не выдавали его поклоном. Легкая тень грусти лежала на свежем, как цветок, лице новобрачной».

* * *

Поздней осенью Аврора получила письмо сына из Вены, куда он с Мари вернулся, чтобы приступить к служебным обязанностям в дипломатической миссии. Главная новость, которая придала ей, измученной болезнью, силы, заключа­лась в том, что Мари ждет ребенка.

Содержание всех последующих писем так или иначе ка­салось предстоящего события. Дочка или сын? Павел в рас­суждениях на эту тему казался матери большим ребенком, с нетерпением ждущим обещанной награды. Разумеется, ему хотелось сына, продолжателя династии, но с неким суе­верным чувством он убеждал мать, что полагается на волю Божью и один уже факт отцовства сделает его совершенно счастливым человеком.

Успокоенная подобными признаниями, Аврора никак не ждала тревожных вестей из Вены. А они пришли, поселив в ней тягостное чувство приближающейся опасности. Павел сооб­щал, что Мари стала хуже себя чувствовать. И это неспроста — врачи предупредили его, что не исключают трудных родов. Еще он писал, что дождливая венская весна плохо действует на Мари. Она просит отвезти ее в Сан-Донато, где сейчас, конечно, много теплее и приятнее. Уступая ее желанию, он уже подал просьбу по начальству предоставить ему отпуск. Врач и весь персонал, который потребуется, едут вместе с ними.

Аврора не без смятения поняла, что отъезд предрешен, хотя сама она не посоветовала бы этого делать.

В следующем письме, уже из Сан-Донато, Павел сооб­щал, что путешествие Мари перенесла благополучно, однако настоятельно звал мать приехать к ним: ее помощь и совет могут очень понадобиться.

Не мешкая, Аврора Карловна выехала в Италию, нигде по дороге не останавливалась и в самые короткие сроки прибыла в Сан-Донато. Как и следовало ожидать, ее приезд внес оживление, а радость встречи ненадолго отвлекла их от беспокойных мыслей.

Аврора Карловна взяла Мари под свое крыло, все дни они проводили вместе, гуляя по парку или уезжая на не­сколько верст от Сан-Донато, чтобы полюбоваться холма­ми, желтыми от цветущих зарослей мимозы, и безоблачной голубизной небес.

Однако регулярные осмотры невестки врачами, после которых их лица становились озабоченными, а все расспросы оканчивались уклончивыми ответами, сводили для Авроры Карловны на нет прелесть бесподобного флорентийского мая. Сердце ее томила тревога, которая с каждым днем становилась сильнее.

Привычка держать себя в руках и прежде всего думать о других не изменяла Авроре Карловне и теперь. Поздно вечером, уединившись в своих комнатах, единственно Богу она открывала смятенную, наполненную недобрыми пред­чувствиями душу.

Время родов тем не менее стремительно приближалось. К назначенному сроку врач и акушерки уже не покидали дворец Демидовых, готовые в любую минуту прийти ро­женице на помощь.

…Крики Мари были ужасны. Увидев побелевшее лицо сына, Аврора Карловна увела его в дальние комнаты и велела оставаться там, пока она его не позовет. Сын вжался в кресло и, охватив голову руками, сидел, не произнося ни слова. Томительно шел час за часом. Полоска света, падав­шая на паркет сквозь зазор в ставнях, сначала была яркой, затем потускнела и наконец совсем исчезла.

Павел Павлович не слышал, как отворилась дверь и во­шла мать с закатанными по локоть рукавами и с выбившейся из-под чепца прядью волос, прилипших к мокрой щеке.

— Поль, — тронула она его за плечо, — у тебя сын.

Тот вскинул голову:

— А Мари?

— Ей тяжело… Будем молиться.

…Целый месяц продолжалась схватка с подступавшей смертью. Со всей Европы были приглашены знаменитос­ти, которые пытались спасти Мари. У бедной страдалицы лишь хватало сил приоткрыть глаза, когда ей подносили сына.

Павел, мешая сиделкам и врачам, днями и ночами оста­вался подле жены. Опустившись на ковер и прислонившись спиной к ее постели, он не отвечал ни на какие вопросы и просьбы матери, словно находился в забытьи.

В последний раз Мари увидела сына, когда тому испол­нился месяц. Мальчика по желанию матери назвали в честь ее отца — Элим.

На рассвете 26 июля 1868 года Мария Элимовна Де­мидова скончалась.

* * *

Павел уже четвертый час неподвижно сидел у кровати жены. На него было страшно смотреть. Никто не осмели­вался войти в комнату и заняться необходимыми в таком случае делами. Даже Аврора несколько раз приоткрывала дверь и тут же ее затворяла.

Наконец она пересилила себя и вошла, нарочно стукнув дверью, чтобы подать знак о своем присутствии. Павел не шевельнулся. Мать дотронулась до его плеча и нагнулась, чтобы заглянуть в лицо. Белое, бесслезное, оно напугало ее.

…Похороны свершились при большом стечении наро­да. Не спускавшая глаз с сына, Аврора видела все то же помертвелое лицо. Только когда закрывали крышку гроба, оно на мгновение приобрело выражение страстное и даже вдохновенное. Павел вгляделся в легкое покрывало, скры­вавшее черты усопшей, и пошатнулся.

После похорон Мари в роскошных стенах дворца Сан-Донато царила гнетущая тишина. А ведь здесь врачи денно и нощ­но боролись за жизнь ребенка. Мальчика удалось спасти.

…С того самого мгновения, когда Авроре Карловне вручили новорожденного внука, она поняла, что с этим младенцем ее жизнь обрела особый смысл, а Бог даст ей силы вырастить его и воспитать. Но ребенок был так слаб, что знакомые, проживавшие во Флоренции, убедили ее поскорее окрестить его.

Малыша разместили в спальне Авроры. Не различая дней и ночей, она сидела у колыбели, прислушиваясь к едва уловимому дыханию внука. Однажды, задремав возле него, ей привиделся сон. Два ангела, опустившись у изголовья колыбели, решали: взять младенца с собой или нет. Долго они спорили, но в конце концов взял верх тот, который на­стаивал, что его следует оставить на земле.

Вздрогнув, Аврора открыла глаза и нагнулась к колыбе­ли. Элим лежал, выпростав ручонку из пеленки с кружевным краем, и мирно посапывал.

Аврора бросилась на свою постель и заплакала в голос, с какой-то даже радостью, чего с ней никогда не бывало.

В тот же день с малышом на руках она пошла к сыну, который после похорон Мари почти не оставлял своего кабинета.

Стоя в дверях, она сказала:

— Господь смилостивился над нами. Мальчик будет жить. Взгляни на него.

Павел повернулся к ней и через силу пробормотал:

— Не надо… Не хочу…

Письма Авроры Карловны родным в это время отража­ли все, чем была переполнена ее душа. Тревоги и тревоги. Теперь она уже меньше беспокоилась о маленьком Элиме, нежели о его отце.

Состояние Павла становилось все тяжелее. Аврора сама прошла этот крестный путь, а потому хорошо понимала сына. Гибель Андрея… Ей вспоминалось, что самые невыносимые душевные муки одолевали ее, когда дата похорон стала уходить в прошлое. Казалось бы, должна была умериться и боль. Но нет, все происходило как раз наоборот: оглушенная горем, она лишь со временем начала осознавать истинное значение и безвозвратность потери.

Аврора вспоминала свои муки, безысходную тоску и безумно жалела Павла. Не могла она не понимать и того, что люди по-разному переносят жизненные испытания.

Многое зависит от природных задатков, от характера. И они-то как раз плохие помощники Павлу. Импульсивный, склонный подчиняться скорее чувствам, нежели рассудку, он, кажется, и не хотел пережить свое горе, погружаясь в него все глубже и глубже.

Аврора признавалась, что боится за сына. Павел не может отделаться от мысли, что это он виноват в смерти жены: ведь врачи предупреждали, что и беременность Мари, и роды могут протекать с осложнениями. Зачем они с женой уехали сюда, в итальянскую глушь? Может быть, в Вене более опытные врачи смогли бы ее спасти? Если бы он вовремя поверил медицинскому заключению, то и вовсе отказался бы от отцовства…

Из писем Авроры ясно, что Павел продолжал упор­ствовать в нежелании видеть сына. Страшные мысли при­ходили ему в голову: зачем жить, если Мари больше нет? Не желая впадать в непрощаемый грех самоубийства, он тем не менее не отказался от мысли умереть и начал морить себя голодом.

Атмосфера веселого, праздничного Сан-Донато была пропитана печалью. Слуги из местных, горько плакавшие на похоронах «прекрасной княгини Марии», стали пого­варивать, что и впрямь грозный святитель Донато дает знать обитателям дворца, что не будет им здесь ни покоя, ни радости…

С огромными трудностями, не раз встречая отказ, Авро­ре глубокой осенью все же удалось уговорить Павла уехать в Париж. Родные и друзья, близко принявшие к сердцу се­мейное несчастье, тем не менее, были не в восторге от ее идеи. Все в один голос говорили, что в том состоянии, в котором находился Павел, он легко сделается добычей всякого рода соблазнов, станет заливать горе вином, свяжется с «утеши­тельницами», жадными до его денег. Прошлая скандальная слава молодого миллионера оказалась столь живучей, что, несмотря на известие о семейных горестях, от него ожидали продолжения прежних беспутств.

…В Париже Аврора Карловна с сыном и внуком обос­новались на улице Пасси, состоявшей из череды небольших элегантных особняков.

Траур по усопшей давал Демидовым возможность не посещать общественных мест с их увеселениями и театров. Правда, к ним то и дело приезжали давние знакомые.

Одной из первых появилась княгиня Бетси, помянула Мари, приложила к глазам платочек и принялась взахлеб рассказывать парижские новости.

Павла навещали его давний друг граф Илларион Воронцов-Дашков и князь Александр Барятинский. Оба были на их с Мари свадьбе. Теперь это обстоятельство причиняло Павлу дополнительную боль: вот они все — здоровые, оживленные, благополучные, а где же Мари?

Что за судьба у них, Демидовых, в самом деле? — ду­мала Аврора. Она — вдова, он — тридцатилетний вдовец… Неужто это правда: «Благо богатства влечет за собой неот- вержимое искупление»?

* * *

Мать изыскивала любые предлоги, лишь бы не остав­лять Павла в доме одного. Случилось так, что ей нужно было отвезти деньги в крошечный лазарет на самой окраине Парижа, который содержал какой-то старый доктор-доброхот, лечивший исключительно неимущих. Аврора случайно познакомилась с ним в одну из первых поездок в Париж и всегда помогала деньгами: привозила сама или передавала с оказией. В этот раз она попросила сына сопровождать ее.

Их экипаж, выехав из фешенебельных районов Парижа, медленно двигался вдоль узких улочек с обшарпанными домами, а потом и вовсе остановился. Кучер-француз с кем-то громко переругивался. Затем, открыв дверь экипажа, он стал извиняться и попросил господ выйти — какая-то застрявшая колымага перегородила путь. Придется экипаж подавать назад, чтобы объехать ее.

Аврора, подобрав подол платья, и Павел, ступая на каблуках, чтобы не запачкаться смердящей жижей, пок­рывавшей булыжники мостовой, поднялись на ступеньки ближайшего строения и стали ждать. Кучер кликнул на подмогу трех оборванцев, которые, разинув рот, наблю­дали, как разъедутся экипаж с повозкой, и вся компания принялась за дело.

В этот момент, на четвереньках пересекая улицу, к Деми­довым с противоположной стороны приблизилось уродливое существо, тельце которого крест-накрест было повязано клетчатым платком.

Раздался крик:

— Роза, Роза, вернись! Ты слышишь меня?

Стало ясно, что это девочка лет четырех. Голова ее была в пшеничного цвета завитках. Она подползла к Демидовым и протянула к Авроре руку в мокрой перчатке, пытаясь дотронуться до пышной оборки ее платья.

К девочке со всех ног спешила грузная старуха.

— Не тронь, не тронь, говорю тебе! — кричала она. — Ах, негодяйка! Сейчас я тебе задам.

Схватив малышку, как котенка, за шиворот, она отта­щила ее в сторону.

— Ну-ка, Роза, иди на свое место. Простите, сударыня, за этой егозой не уследишь.

Девочка послушалась. Опираясь на руки и подтягивая за собой завернутые то ли в грубую ткань, то ли в куски кожи обрубки ног, она быстро переместилась на указанное место, ловко взобралась на табурет, уселась и помахала оттуда рукой.

— Что у нее с ногами? — спросила Аврора старуху, которая явно была готова поболтать с редкими в этих краях господами.

— У нее, сударыня, можно сказать, и вовсе ног нет. А вместо них так, не поймешь что — вроде двух рыбьих хвостов. Такою уж родилась. К матери-то ее, моей пле­мяннице, лишь только приехали мы из Бретани, какой-то ловкач подкатил, охмурил дуру деревенскую, туда-сюда, а она уже брюхатая. Испугалась! У нас с этим в Бретани строго. Она от позору-то и глотнула какой-то гадости. Да недотравилась! Опять не повезло девке: и жива осталась, и дите безногое родила. Что уж теперь делать. У нас, добрые господа, в Бретани так считают: когда Богоматери удается вымолить у Бога прощение грешнику, на земле вырастает цветок. Чем тяжелее грех, тем цветок красивее.

Мужские грехи превращаются в цветы большие, без запа­ха, а женские — в душистые, нежные. Розы, сказывают, — отпущенные грехи любви. Вот мы и свою стрекозу Розой назвали. Не смотрите, что калека, девчонка забавная, ве­селая… Только каково ей будет-то? Сейчас вот племянница мне приплачивает, чтоб я за ней смотрела да чтоб ее какой повозкой не раздавило.

— А где же ее мать?

— По людям ходит. Кому что надо, то и делает. Баба она сильная, работящая. Белье берет, по ночам стирает. Да только знаете, какой народ нынче — кто недодаст, кто и вовсе не заплатит.

В это время к ним подбежал запыхавшийся кучер:

— Прошу прощения, все в порядке, можно ехать.

Экипаж уже скрылся из виду, а старуха все стояла, слов­но пораженная громом, вертя в красных распухших пальцах кредитки, сунутые ей важным господином в цилиндре. Потом, боязливо оглянувшись, спрятала их под накинутый на плечи платок и поспешила к Розе.

…Человек видит то, что хочет видеть: за блеском сытой парижской жизни Павел разглядел обездоленных, отвер­женных людей.

Уловив настроение сына, Аврора рассказала ему, как она со своими единомышленниками создала у себя на родине в Финляндии Дом милосердия, где содержала на личные деньги бедных вдов, сирот, беспомощных старух.

Выслушав мать, Павел загорелся идеей создать приют для обездоленных женщин, где они могли бы не только иметь кров и еду, но и зарабатывать деньги. Найдя под­ходящее помещение в парижском предместье, Демидов закупил оборудование для швейных и художественных мастерских. Их продукция, добротная и недорогая, находила быстрый сбыт и приносила женщинам пусть небольшие, но деньги, а вместе с ними надежду. Кроме того, для них была разработана и образовательная про­грамма, в которой особое внимание уделялось религиоз­ным вопросам.

Это предприятие, задуманное и очень удачно вопло­щенное Демидовым в жизнь, вызвало резонанс в Париже. Газеты подробно писали о Доме милосердия, созданном и существующем на деньги русского миллионера, и призывали своих собственных богачей продолжить эту благородную акцию. Впервые, наверное, имя Демидова упоминалось не в колонке скандальной хроники.

Совершенно ясно: Париж увидел иного Демидова — не беспечного бонвивана, а человека милосердного, от­зывчивого. Страдание очищало, лечило душу, заставляло задумываться об истинном смысле жизни.

Теперь Павел чувствовал потребность в благостной тишине храма, в беседе со своим духовником. Острые приступы душевной боли, доводившие его до исступления, остались позади. Горечь утраты перестала денно и нощно терзать его, однако не исчезла вовсе, а притаилась в глубине души, не давая забыть Мари.

…Домом милосердия отнюдь не исчерпывалась по­мощь Демидова обездоленным: он щедро жертвовал на сиротские приюты, раздавал стипендии неимущим сту­дентам. Известие о его парижской благотворительности дошла и до Петербурга, причем не совсем обычным образом. Императрица Франции Евгения лично написала Александру II письмо, выражая восхищение его поддан­ным, столь энергичным и щедрым в делах милосердия.

Александр II, который не забыл треволнений прекрас­ной Авроры по поводу безрассудств ее сына, был весьма доволен таким оборотом дела. Слышал он, конечно, и о трагедии Демидовых. Через брата Авроры Карловны он дал им знать, что Павлу Павловичу пора всерьез заняться своей карьерой. Последовал вызов в Санкт-Петербург.

Ходили, правда, слухи, что предложение Демидову продолжить службу у себя на родине было вызвано стара­нием обезопасить демидовское богатство от посягательств католической церкви.

Подобные попытки имели давнюю историю. Когда умерла Мария Элимовна, во дворце возле обезумевшего от горя Павла Павловича тотчас появились люди в черных сутанах. Понимая, что человека, погруженного в отчаяние и жаждущего любого утешительного слова, можно брать голыми руками, они, вероятно, не сомневались в успехе.

Впрочем, на этой стезе у них действительно имелись победы — не все могли противостоять изощренному дав­лению.

Известно, например, что в большом аристократическом семействе Бутурлиных, которые жили во Флоренции и дружили с Демидовыми, в католическую веру были об­ращены хозяйка дома, ее дети, домочадцы — все, кроме старого графа. Умирая, он велел послать за православным священником.

…«Обработка» увезенного тогда матерью из Сан-Донато Павла Павловича продолжилась и в Париже. Причем агитация в пользу католицизма велась столь напористо, что об этом толковали даже в Петербурге. Здесь уже знали, чем обычно заканчиваются подобные истории: принявшие като­личество люди словно под гипнозом делали разорительные, непомерные вклады в пользу папской церкви, притязания которой доходили и до российской собственности новооб­ращенных.

Отцы-католики знали, о чем хлопотали: демидовское богатство не исчерпывалось девятью крупнейшими ураль­скими заводами, золотыми приисками, громадными счетами в банках, оно включало в себя недвижимость в России и Европе, обширные угодья в Средней России, Крыму, па­роходы, фабрики и прочее, прочее, прочее…

Однако, хотя «флорентийская» ветвь Демидовых на десятилетия, а порой и на всю жизнь оседала в католических странах, все они крепко держались веры предков.

…Летним утром 1869 года к русской церкви в Париже на улице Дарю, освященной восемь лет назад во имя Свя­того Александра Невского, подъехал экипаж. Из него вышли Аврора Карловна с Павлом и русская нянюшка, державшая на руках спящего Элима.

Отец взял из ее рук сына, и все вместе они вошли в храм. Здесь было пусто: служба уже закончилась. Батюшка, встретивший семейство Демидовых, осенил их крестом.

Началась поминальная служба по скончавшейся про­шлым летом Марии Элимовне Демидовой.

«И сотвори ей вечную память…» Густой голос свя­щенника потревожил ребенка, спавшего на руках Павла Павловича. Мальчик потянулся, выгнул тельце, однако не заплакал, а внимательно посмотрел на отца темными глазками.

Элиму исполнился год…

* * *

По прибытии в Россию мать и сын Демидовы расста­лись. Аврора Карловна, которая уже не мыслила жизни без внука, не задерживаясь в столице, отправилась с Элимом к себе в Трескенде. А Павел Павлович получил назначение в Подольское губернское управление и стал служить в Каменец-Подольске в чине коллежского асессора. Надо думать, его юридическое образование нашло себе применение на новом месте: провинция всегда отличалась множеством за­путанных, годами тянущихся тяжб и вопросов, к которым никто не знал, как подступиться. Очень скоро Демидов был произведен в надворные советники, это свидетельствует о том, что он проявил себя на этой должности человеком толковым и дельным.

Следующий 1870 год стал для Павла Павловича особым. Скончавшийся в Париже Анатолий Николаевич Демидов перед самой своей смертью обратился к королю Италии Виктору-Эммануилу с просьбой передать племяннику титул князя Сан-Донато, что и было исполнено. Когда по кончине дядюшки вскрыли его завещание, то оказалось, что свою долю в прибылях от уральской империи Демидовых, недвижимость в России, Франции и Италии — в том числе и знаменитое Сан-Донато — он оставлял в полное владение тому же Павлу Павловичу.

Если упомянуть о том, что Аврора Карловна переда­ла сыну особняк на Большой Морской и большую часть причитавшейся ей огромной ренты от горных заводов и приисков, то следует признать, что Павел Павлович стал самым богатым человеком из всей династии уральских миллионеров, начиная с первых Демидовых — «птенцов гнезда Петрова».

8

Осенью 1870 года Павел Павлович получил назначение на службу в Киев, где несколько месяцев спустя его избрали городским головою.

А весной следующего года он женился. Об этом собы­тии известно очень немного. Супругой князя Демидова-Сан-Донато стала княжна Елена Петровна Трубецкая. Ей было восемнадцать лет. Брюнетка с мелкими чертами лица, изображенная на портрете начальной поры ее замужества, словно заявляет: «Я не такая, как все». В ней жила уверен­ность, что венчание с богатейшим человеком России — не нечаянная милость небес, а событие, вполне достойное ее красоты, ума, знатности.

Будущее представлялось ей сказкой. То обстоятель­ство, что она выходила за вдовца, ни малейшим образом не смущало ее душу — очень уж краток, а потому, как ей казалось, не столь уж и важен в биографии человека во всех отношениях необыкновенного был тот брак с Мещерской. Некая «проба пера»! А вот теперь с нею, прелестной юной красавицей, и начнется для знаменитого Демидова насто­ящая жизнь.

…Королеве Франции Маргарите Валуа, благодаря Дюма более известной как «королева Марго», приписывают такую фразу: «Никогда не говорите, что браки свершаются на небесах. Боги не могут быть настолько несправедливы».

Трудно представить, каким был действительный умысел Провидения, отдавшего Елену человеку, душа которого за три года вдовства оставалась полной воспоминаниями об умершей Мари. Зачем Демидов женился? Поддался ли он доводам рассудка, а может быть, и влиянию матери, страстно желавшей, чтобы пережитая сыном трагедия с появлением новой жены отошла в прошлое? Как она хотела видеть Павла устроенным, обзаведшимся семейным домом, детьми! Этот материнский расклад понятен, как понятно и желание самого Павла покончить с одиночеством, лишь бередившим его рану.

Увы! «Кто огонь выжигает огнем, обычно остается на пепелище…» Хотя поначалу жизнь молодоженов склады­валась вполне благополучно. Елена исправно рожала детей, которых называли «фамильными» именами: Никита (пер­венец, умерший в двухлетнем возрасте), Аврора, Анатолий, Мария, Павел, Елена.

…Карьера Демидова складывалась удачно. На посту городского головы ему удалось много сделать для Киева и его жителей. Тому подтверждение и орден Святого Влади­мира, и пожизненное звание почетного гражданина Киева. Однако, несмотря на избрание его головою на следующий срок, он подал в отставку и уехал с Еленой и детьми в Сан- Донато.

Странно выглядела эта тяга к воспоминаниям о быс­тро промелькнувшем счастье, лишь обострявшая боль утраты. Демидов словно сознательно стремился в ло­вушку прошлого, где то ли в залах дворца, то ли в аллеях парка было предопределено незримо встретиться двум женщинам: одной — полной жизненных сил, другой — бесплотной тени.

Павлу Павловичу с его нервным, крайне впечатли­тельным характером, не следовало подвергать себя такому испытанию! Но дело было сделано…

* * *

Демидовы приехали в очень трудное для Флоренции время: неурожайный год поставил крестьян и малоимущих горожан на грань голода.

Павел Павлович закупил зерно, которое баржами доставляли к городу. Создал целую сеть столовых, где кормили всех, кто туда приходил. Помощь была настолько быстрой и действенной, что угрожающую ситуацию удалось переломить.

В благодарность за это флорентийские власти выбили медаль, на которой рядом красовались два профиля: Деми­дова и его прекрасной супруги.

…В городе вновь закипела жизнь, и в особняках знати балы и праздники следовали один за другим. Приглашенные во дворец Сан-Донато, особенно дамы, всегда старались как следует разглядеть необыкновенные украшения хозяйки дома — это были раритеты не только огромной художест­венной, но и исторической ценности. Усыпанная бриллиан­тами молодая Демидова, княгиня Сан-Донато, потрясала и нарядами, которые дюжинами шились по ее меркам в Париже. Горделиво-изящным манерам этой чистокров­ной русской аристократки с шестисотлетней родословной пытались подражать. В свои молодые годы видевшая все столицы мира, Елена воспринимала тихую Флоренцию как провинциальную глухомань и снисходительно выслушивала цветистые комплименты здешних кавалеров. Муж явно был не ревнив — это ее немного задевало.

Впрочем, она не имела ни малейших оснований жаловать­ся на него. В противоположность многим богатым людям, терзающим близких за лишнюю истраченную копейку, Павел Павлович никогда не интересовался, сколько тратит жена на свои прихоти. Не глядя, он подписывал ее огром­ные счета. Муж был очень мил с ней и детьми, старался доставить им развлечения и вообще являл собой образчик человека снисходительного к слабостям других и абсолютно невзыскательного.

Правда, иногда Павел Павлович становился невыно­сим. Он делался молчалив, раздражителен и, словно желая избавить окружающих от своего общества, закрывался в кабинете или исчезал из дома, прося его не искать. Но через некоторое время он появлялся вновь, еще более любезный, словно извиняющийся за причиненное беспокойство.

Наслышанная о семейных странностях Демидовых, резких перепадах настроений, во что ее осторожно посвя­щала свекровь и до и после их свадьбы с Павлом, Елена научилась не обращать внимания на эти неприятности — достоинства, обнаруженные ею в муже, многократно их искупали.

Со временем она почувствовала, что все сильнее при­вязывается к мужу. Ей тяжело давались разлуки, а Павлу словно не сиделось возле нее. Он часто уезжал: то охотиться куда-нибудь в дальние края, то к матери в Финляндию. Тогда Елена скучала, и в голову закрадывалась мысль, что он не дорожит ее обществом. Да и в письмах, которые она получала, ей хотелось бы видеть больше страсти, уве­рений в любви. Но гордость заставляла ее обходиться без упреков.

«Причинить боль по-настоящему может только муж, — писала одна мудрая англичанка, — потому что нет никого ближе; ни от кого ваше повседневное состояние не зависит так, как от него…

Если у вас несколько любовников, ни один из них не сможет причинить вам существенной боли. Если один, это возможно, но все же не так мучительно, как если бы это был муж…»

…Однажды, гуляя по сан-донатовскому парку, Елена проходила мимо павильона, где хранились старые вещи. Заметив неплотно прикрытую дверь, она распахнула ее и замерла на пороге: Павел Павлович стоял на коленях, уткнувшись в одно из платьев Мари, перенесенных сюда из большого дома. Его спина сотрясалась от рыданий. Он судорожно мял в руках оборки, прижимая к лицу мягкую шелковую ткань. Зрелище было ужасное.

Не помня себя, Елена бросилась по аллее к дому. Толкнув зеркальную дверь спальни, она рухнула в кресло и попы­талась собраться с мыслями. Ей стали понятны приступы звериной тоски мужа. Он страдал. Он ничего не забыл. Он любил — но не ее, живую, полную молодых сил, ро­жающую ему детей, а ту, от которой осталась груда старых тряпок да лишь однажды виденный Еленой мальчик Элим. Муж никогда не говорил с ней о старшем сыне.

Смириться с этим было невозможно. Елена думала, как жить дальше. В одном она не сомневалась: из Сан-Дона­то, где обитает призрак Мари, не отпускающий от себя ее Павла, надо уезжать.

Не сразу удался этот план. Трудно даже представить, какими путями Елене удалось склонить мужа к мысли рас­статься с Сан-Донато. Но какие-то доводы жены, и весьма убедительные, все же заставили Демидова решиться на поступок, которому даже близкие ему люди не находили никакого объяснения.

И вот в 1880 году в газетах появилось сообщение о том, что Демидов решил распродать сан-донатовские коллекции.

На «balare dei milioni», на балу миллионеров, как флорен­тийцы называли жизнь демидовского семейства, произошли невероятные, не имеющие аналогов ни в России, ни в Евро­пе продажи с аукциона. Сокровища ваяния и живописи, в особенности восхитительные картины Греза, закрывавшие стены большой комнаты, бронза, драгоценная мебель, ками­ны и двери из малахита и ляпис-лазури были отправлены на публичные торги. Даже редкостные оранжерейные растения, свезенные сюда чуть ли не со всего света, ожидали своих покупателей.

Такая же участь постигла и знаменитую по количеству мемориальных ценностей, непревзойденную наполеонов­скую коллекцию, собранную Анатолием Николаевичем Де­мидовым. В частности, там был зуб великого императора.

Персидские ковры из дворцов восточных владык, рояль розового дерева, серебро английских королей, собрание старин­ных гравюр, карт, манускриптов и античные коллекции — все, накопленное за полтора столетия, исчезало словно дым.

Вести о «разгроме», как писали в газетах, «великолепно­го княжества» достигли России и вызвали много разговоров среди коллекционеров.

Один из них, М.П.Боткин, писал П.МТретьякову: «На днях ездил во Флоренцию поглядеть на продажу Демидова… У него особая, но хорошая коллекция голландских картин, вероятно, пойдет очень дорого. Между прочим, видел три портрета Боровиковского… Я поручил торговаться… думаю, вряд ли достанется, он, вероятно, их оставит за собой…»

Действительно, многие вещи, особо любимые Демидо­вым, продаже не подлежали. Часть коллекций перевезли в Пратолино, часть отправили морем в Петербург, на что пот­ребовалось, как писали, «несколько больших кораблей».

В первую очередь Павел Павлович постарался сохранить семейные реликвии. Это были изображения Демидовых на холсте и в мраморе, награды, документы, памятные вещи предков, иконы, коллекции уральских самоцветов, раритеты из дома Романовых.

Знаменитое палаццо, переполненное сокровищами, пустело на глазах. Дворец можно было уподобить красавцу здоровяку, внезапно пораженному смертельным недугом, худеющему на глазах и покорно ждущему неотвратимого.

Соотечественники Демидова и очевидцы гибели сокро­вищницы писали с душевной болью: «Шесть недель под музыку трех оркестров разорялось Сан-Донато, преимущес­твенно в пользу французских и итальянских аферистов».

«Финансовый результат торгов оказался ничтожным, — свидетельствовали они. — Затраты по аукциону, публика­ция иллюстрированных каталогов, описание зданий и садов, поглотили миллионы».

Легендарная распродажа напоминала о себе и спустя почти четверть века: в Нью-Йорке, Париже и Лондоне, по словам очевидца, «еще предлагали любителям сан-донатовские вещи».

Настал час и самого дворца с постройками на территории парка. Все было продано за

30 000 рублей. Современников поразила необычайная дешевизна сделки. Это и сегодня выглядит странно, если принять во внимание, что только на просьбы о пособиях частным лицам Демидовым ежегодно ассигновывалось до 40 000 рублей.

Забегая вперед, скажем: купил Сан-Донато, как писали, «небогатый человек Глебов-Стрешнев, просто как дачу на лето».

Кстати, известно, что Сан-Донато не пошло впрок «не­богатому человеку». Писали: «…соотечественник Демидова в нем болел и страшно мучился».

* * *

В размышлениях над драмой, разыгравшейся в этом райском уголке, люди доходили до мысли о вмешательстве высших сил, карающих Демидовых за их святотатство — отторжения земли у древнего монастыря.

«Счастье безмятежное и под тем дальним, ясно-лазурным небом ничьей долей не бывает; но слезы, которые текли в сиявших золотом и живописью стенах феерического Сан- Донато, были так горьки, что память о страданиях чужезем­ных господ еще до сих пор не изгладилась у веселой и легко­мысленной итальянской их прислуги», — писал паломник, через два с лишним десятилетия пришедший посмотреть на тот клочок земли, где когда-то счастливо слились воедино сказочное богатство, художественный гений, неуемная рос­кошь и молодые надежды…

Когда старый садовник Бенчини, при котором сажали в Сан-Донато гималайские кедры, возвращался мыслью в то счастливое время, как свидетельствовали благодарные слушатели, «красноречию и умилению его не было пределов.

Рассказывал он с пламенным восторгом о трех красавицах, сан-донатовских княгинях (об Авроре Карловне и двух ее невестках. — Л.Т.), особенно вспоминал „La bellezza dun flore“ (прекрасный цветок. — Л.Т.) — княгиню Марию и ее примирительное влияние на вспыльчивого, не всегда благоразумного князя Павла, обещавшее столько счаст­ливых дней всем обывателям дворца; он вспоминал, как постоянно украшал комнаты княгинь цветами и как все его и надежды, и мечты рухнули, когда настал ужасный час продажи Сан-Донато!»

Что-то невероятное, недоступное человеческому ра­зумению было в уничтожении Демидовым главной жем­чужины своей короны. Здесь каждая пядь земли хранила следы шагов его предков, а каждая вещь — тепло их рук. Здесь пережил он короткое, а оттого казавшееся особенно лучезарным счастье с той единственной женщиной, забыть которую не мог и не хотел. Здесь увидел свет залог этой любви — Элим…

Так как же это могло произойти? Очень немногие, лишь единицы, возможно, знали об истинной подоплеке случив­шегося, о страданиях уязвленного женского сердца и его способности мстить вопреки собственному разуму, сознавая всю безнадежность содеянного…

Большинству же любопытствующих, приходивших пос­мотреть на осиротелые стены Сан-Донато, рассказывали легенду, весьма известную в этих местах.

«Призраки неутолимых болезней, неутешных сожале­ний толпятся в хоромах, над которыми грозный святитель Донато парит с высоты великолепной фрески Джотто в бывшей церкви аббатства. Смотрит он строго и мрачно…

В тонких и привлекательных чертах его лица будто выража­ется укоризна за святотатство, совершенное над вековым его владением, и суеверному наблюдателю кажется, что изгнан­ная мощь тосканского святого мстит северным пришельцам, вторгшимся в его обитель».

* * *

Однако Демидовы привыкли жить под благословенным небом Италии. Не иметь здесь пристанища было для них невозможно. Покинув Сан-Донато, Павел Павлович купил у наследников герцога Тосканского имение Пратолино в десяти верстах от Флоренции, обширное и очень запущенное. Для приведения его в порядок требовались колоссальные средства. Урал хрипел и надрывался, стараясь бесперебойно снабжать хозяина нужными суммами. А их требовалось все больше и больше. Пратолино походило на бездонную бочку.

Как писали, «деньги сыпались на затейливые переделки; за баснословные цены строился и тут же перестраивался подъезд, воздвигалась гигантских размеров лестница; для ускорения работа шла ночью».

Надо сказать, что Демидову так и не удалось здесь осу­ществить все свои поистине наполеоновские планы.

Развернув грандиозные работы по реконструкции дома и перепланировке парка, Демидов ушел в них с головой. Все делалось словно в горячке, изматывающей людей и его самого. Казалось, такой сверхзагруженностью он пытался заполнить какую-то брешь, в которую утекали его духовные и жизненные силы.

Флорентийская знать не без издевок наблюдала этот ажиотаж, влекший за собой, разумеется, и ненужную трату средств, и очевидные строительные просчеты. Например, когда главные помещения были закончены и хозяин поспешил пригласить гостей, то оказалось, что ступени парадной лест­ницы, обошедшейся в целое состояние, сделали настолько узкими, что на них почти невозможно было ступать. Кто-то из приглашенных зло подшутил над хозяином, поднявшись по ним ползком.

…Александр Иванович Герцен однажды заметил: «Се­мейные несчастья оттого так глубоко подтачивают, что они подкрадываются в тиши и что борьба с ними почти невозможна; в них победа бывает худшее. Они вообще походят на яды, о присутствии которых узнаешь тогда, когда больно обличается их действие, то есть когда человек уже отравлен».

Все надежды Елены Петровны, что, покончив с нена­вистным Сан-Донато, она уберет преграду, мешавшую ее сближению с мужем, оказались напрасны. И дело теперь было не только в Павле Павловиче с его памятью о Мари — Елена Петровна сама не находила в себе сил забыть и простить его рыдания над платьем покойной супруги. И получилось: не стало Сан-Донато, но и покоя, радости в душе не было.

К тому же она не могла не заметить, что Павел Павло­вич, раньше худо-бедно пытавшийся создать впечатление благополучия в доме, сильно изменился. Теперь улыбка появлялась на его лице, лишь когда он общался с детьми. Раздраженный, угрюмый, Демидов терзал жену новой манерой не разговаривать с ней по нескольку дней, а то и недель. К Пратолино он заметно охладел. Энергичная и хозяйственная Елена Петровна вынуждена была многое доводить до ума сама.

Муж часто уезжал в Киев, где у них был прекрасный особняк, или к матери и сыну в Трескенде. Когда Элиму исполнилось двенадцать лет, он отвез его в дорогой пансион в Швейцарии.

Отдохнуть от тяжелой домашней обстановки стремилась и Елена Петровна. Всякий раз, когда Павел Павлович провожал ее и детей в Киев или в Петербург, ей казалось, что у него вырывается вздох облегчения.

Это было ужасно! В тридцать лет оказаться в положении соломенной вдовы. И все-таки Елена Петровна еще лелеяла надежду наладить с мужем теплые отношения. Она писала письма, не жалея ласковых слов, спрашивала о его здоровье, рассказывала о домашних делах. В ответах же, получаемых ею, было много разных подробностей, расспросов о детях — и ни капли живого чувства к ней.

Елена Петровна плакала ночи напролет, металась по комнатам. Ей пришла в голову мысль попросить помощи у высших сил. Она зачастила в церковь, надеясь найти уте­шение в беседах со своим духовником.

…Сан-Донато было для Демидова неизмеримо большим, чем просто поместьем. Сколько времени прошло, а он про­должал тяжело переживать эту потерю. С ним случилось что-то вроде апоплексического удара. Человек отменного здоровья, он вдруг сдал, обмяк, постарел. А ведь ему было- то всего немного за сорок! Но жизнь не приносила радости. Его мучило ощущение, что все идет вкривь и вкось, без смысла и цели.

С такими невеселыми мыслями Павел Павлович ехал обычно к матери, единственному человеку, от которого у него не было тайн и на чью помощь он всегда мог рассчитывать. Бог мой! Ведь ей уже исполнилось семьдесят пять, но она была все так же бодра, энергична, рядом с ней неразреши­мые, казалось, проблемы превращались в мелкие, не более того, неприятности.

Аврора Карловна настраивала сына на оптимистиче­ский лад: пока человек жив, он может начать новую жизнь, искупить свои грехи и ошибки — Бог каждому посылает такую возможность. Надо только прозреть, ничего не бо­яться, побольше спрашивать с себя и научиться прощать. Ее счастье было в том, что ей удалось сохранить светлый взгляд на мир и на окружающих, хотя нередко приходилось сталкиваться с черной неблагодарностью.

Смеясь, мать говорила сыну, что не слишком, видимо, прогневила Бога — он указал ей, каким образом надо распоряжаться такой опасной вещью, как богатство. Тут все у Авроры Карловны было продумано. Каждое утро она начинала с разбора просьб, изложенных в письмах и записках. Их приносил камердинер, по заведенному пра­вилу обходивший с подносом тех, кто обращался к Авроре Карловне за помощью.

По прочтении этой корреспонденции она назначала опре­деленную сумму каждому просителю или бралась составлять ходатайство в государственные органы о приеме на службу, на учебу. Писала в суды о несправедливостях, нанимала адвокатов, устраивала лечение у хороших врачей.

Иногда причитающейся ей доли доходов от уральских заводов на все это не хватало. Тогда Аврора Карловна потихоньку продавала свои украшения, а порой, как гово­рили, занимала даже у собственных слуг. Устроенный ею Дом милосердия в Гельсингфорсе по-прежнему оставался образцовым пристанищем для бедствующих женщин.

Видя жизнь матери, наполненную смыслом и благород­ными заботами, Павел Павлович чувствовал прилив сил. Хандра отступала. Часами они гуляли по окрестностям. Она хвалилась своими цветниками и оранжереями, где все было сделано «по науке», причем с большой фантазией, и прекрасно ухожено.

Дом, в котором жила Аврора Карловна, был устроен без излишней роскоши, но отличался уютом и удобством. Из Петербурга хозяйка перевезла сюда вещи, радовавшие глаз и милые сердцу, независимо от их материальной цен­ности. Впрочем, на стенах висели первоклассные, огромной стоимости полотна голландских мастеров, портреты дорогих хозяйке людей: финской родни, Демидовых, Карамзиных, ее первой любви — Муханова. Фотографии в рамках: обе невестки, внуки и внучки…

Рядом с креслом, в котором обычно сидела Аврора Кар­ловна, читая либо рукодельничая, стоял секретер красного дерева. Здесь, переплетенные в альбомы, хранились листки с мадригалами Баратынского и Вяземского, полные любви и нежности письма Андрея Карамзина, ученические тетра­ди Павла, первые рисунки, а скорее каракули, маленького Элима. Рядом платиновая шкатулка с украшениями — свадебный подарок Павла-старшего.

— Знаешь, — признавалась Аврора Карловна, — ни один из наших дворцов для меня не может сравниться с этим домом. Конечно, он обыкновенный, деревянный, но для меня — сущий рай. Вот смотри, здесь вся моя жизнь — в этих вещицах и рамках. Что ты улыбаешься? Стыдно насмешничать над старушкой. — Она и сама начинала сме­яться. — Состаришься — вспомнишь меня, тоже будешь собирать и беречь милую сердцу дребедень.

К концу дня со второго этажа, где находились личные комнаты, спускалась компаньонка и помощница Авроры Карловны в делах благотворительности — тогда они втроем садились за ужин. Мирно прошедший день заканчивали на террасе, любуясь заходящим солнцем.

Всякий раз Павел Павлович с неохотой уезжал от матери: в сущности, она всегда оставалась единственным любившим его человеком. С тоскливой мыслью иной раз он думал: как ему жить, когда ее не станет?

…О смерти Павла Павловича в сорок пять лет говорили как о совершенно неожиданной. Последнее время на здо­ровье он не жаловался и даже ездил охотиться в Африку. Но возможно, какие-то мрачные предчувствия у него были, недаром писали, что «он уехал умирать в Италию».

Домашний доктор никак не ожидал столь быстрого и печального развития событий. Позже в газетах появилось сообщение, что Павел Павлович скончался «от нарыва в печени».

В Пратолино возле больного не было ни единой родной души. Понимая, что умирает, Демидов попросил привезти из Швейцарии старшего сына, которому шел семнадцатый год. Элим приехал за несколько часов до кончины отца.

Наверное, желание умирающего было продиктовано здравой мыслью: Элим быстрее остальных родственников мог добраться до Пратолино. Хотя не исключено, что у Павла Павловича имелись и другие причины видеть именно старшего сына. Это предположение подтверждают строки, оставленные подругой Марии Демидовой: «Я никогда не могла смотреть на Элима без волнения, так как я находила в нем прекрасные черты и взгляд его покойной матери».

И не эти ли черты, не этот ли взгляд — самое дорогое и незабываемое — хотел увидеть Павел Павлович перед тем, как уйти в вечность?

…Аврора Карловна отправилась из Финляндии в Италию, чтобы привезти прах сына и похоронить его в семейной усыпальнице «на заводах». Так было заведено: рожденные за границей и подолгу жившие там, на вечный покой Демидовы возвращались даже не в Петербург, а «к себе» — на Урал.

Можно ли описать состояние несчастной матери, когда ее экипаж приближался к Пратолино, где во временной могиле был похоронен ее сын? Вдвоем с Элимом они про­вели еще несколько часов у гроба, приготовленного к дол­гой дороге в Россию. Ехать предстояло через всю Европу. Впереди были Петербург, Москва с ее огромным стечением народа, пришедшего на панихиду.

Елена Петровна с детьми встретила прах мужа в Киеве. Далее водным путем гроб повезли через Пермь до послед­него пункта следования — Нижнего Тагила.

Очевидцам запомнилась главная улица, усыпанная лапником, по которой погребальная процессия двигалась к фамильному склепу, сооруженному еще тульским кузнецом Никитой Демидовым, основателем династии.

В большом барском доме с колоннами, увитыми гирлян­дами из еловых веток, состоялись поминки, на которые были приглашены местное общество, руководство демидовских контор, инженеры-заводчане. Поминальные столы накрыли и для простого люда…

Разумеется, разговоров после траурных мероприятий было много и самого разного, как вспоминали, толка — «о похоронах Демидова, о княгине, о попе, которого она привезла и с которым будто бы жила, о сопровождавших ее прихлебателях…»

Весь этот хаос из обрывков всякого рода слухов, в частности, дал ход утверждению, что отношения Елены Петровны с ее киевским духовником зашли слишком далеко, и что будто бы после смерти мужа она даже родила дочь, которая считалась в семье воспитанницей.

Сведения эти достоверного источника не имеют, прове­рить их едва ли когда представится возможным, но всякое упоминание о несложившейся жизни Павла и Елены Де­мидовых без них не обходится.

Однако даже если вспомнить пословицу, что «дыма без огня не бывает», то все же следует принять во внимание обык­новение простого народа сочинять басни про своих господ, которые обывателями разносятся по всему белому свету.

Одно известно о Елене Петровне совершенно точно: в тридцать один год эта красавица со сказочным капиталом осталась вдовою.

Трудно предположить, что не было охотников завоевать сердце вдовы-миллионерши. Но ни в Киеве, ни в Петер­бурге, ни в Париже, где, кажется, самое место лечиться от одиночества, ей не встретился человек, ради которого она решилась бы покончить со своим вдовством. Брак с Деми­довым так и остался единственным в ее жизни.

* * *

Авроре Карловне судьба посылала все новые и новые испытания, словно ожидая момента, когда она возропщет, ослабеет духом.

Однажды ночью Аврора Карловна неожиданно просну­лась. В комнате стоял резкий запах гари. Набросив на плечи теплую шаль, она отворила дверь и увидела, что часть дома охвачена пламенем. Аврора Карловна ужаснулась: на втором этаже жила знакомая, приглашенная ею в Трескенде.

Ни секунды не размышляй, она бросилась наверх по лест­нице, словно крыльями отбиваясь развевающейся шалью от языков пламени. Сизый дым, плотный и вязкий, валил клубами. Дышать становилось все труднее, и в какой-то мо­мент сознание помутилось настолько, что Аврора Карловна уже не понимала, куда и зачем она бежит. Удушливая волна, рванувшись сверху, сбросила ее со ступенек. Вслед, словно догоняя Аврору Карловну, летели горящие клочки шали.

Пожар, вспыхнувший со стороны парка, не сразу был замечен обитателями поместья и жившими неподалеку крестьянами. Лишь когда огонь переметнулся на парадную часть здания, они поспешили на помощь. Но было поздно: дом превратился в пылающий костер. Кровля вот-вот готова была обвалиться. Растерянные люди стояли, окаменев от ужаса: их добрая хозяйка, ангел-хранитель здешних мест, погибла такой страшной смертью…

Огонь бушевал долго. Наконец дом обрушился. Жен­щины плакали. Серый пепел уже затягивал черный хаос пожарища, когда кто-то крикнул: «Смотрите, вот она!»

В обгоревшей одежде, без сознания, Аврора Карловна лежала на каменной ступеньке лицом вниз и с протянуты­ ми вперед руками. Какой силой отшвырнуло ее сюда, как не убило валившимися сверху горящими балками — этого невозможно было понять.

…Когда восьмидесятилетняя хозяйка Трескенде пришла в себя, к физическим страданиям прибавились душевные: ей не удалось спасти гостью, сгоревшую заживо, и погибло все, что было в доме и что составляло ее мир: не только ху­дожественные ценности, но и, главное, «память сердца» — архив, которым она очень дорожила. Перед этим священным пеплом прочие потери казались несущественными.

«Бог все забрал у меня и, видимо, знал почему», — на­писала она родным. Эта мысль смиряла ее с утратами: сколько, да еще каких, пришлось ей пережить!

Когда Авроре Карловне вручили очищенную от копо­ти платиновую шкатулку — свадебный подарок первого мужа, — сердце ее забилось от радости. Драгоценности, кото­рые были предназначены внучкам, тоже не пострадали.

Шкатулку эту нашли рабочие, разбиравшие обугленные завалы. Их наняли для восстановления дома. Аврора Кар­ловна осталась пока жить в небольшой сторожке в парке. Но заново отстроить здание так и не удалось…

Ровно через два года после пожара по Финляндии пронесся ураган, подобный которому в этих краях не могли припомнить и старожилы. Причем главный удар стихии пришелся как раз по южной части страны, где было рас­положено Трескенде. Столетние дубы в рощах падали, словно тростинки, цветники, кустарники, беседки, увитые благоухающими в этом несчастном августе розами, — все в одночасье сделалось добычей дьявольской силы. Труды не одного десятка лет, когда хозяйка Трескенде с рассветом поднималась и шла высаживать рассаду или подвязывать нежные побеги, пошли прахом.

Несмотря на то что Демидову-Карамзину, которая продолжала числиться кавалерственной дамой, давно не видели в Петербурге, ее помнили, ею интересовались и, читая сообщения в газетах о ее несчастьях, сопереживали ей. Невестка звала жить к себе. Но Аврора Карловна, держась своих правил, предпочитала быть самостоятельной, вести тот образ жизни, к которому привыкла.

Поняв, что ей уже не по силам восстановить Трескенде, она перебралась в Гельсингфорс, где поселилась в доме на берегу залива. Хозяйство ее сильно уменьшилось, однако забот и треволнений только прибывало. Казалось, покой существовал только над неоглядной водной гладью, которая была видна из ее окна. Все остальное представляло собой сплошное скопище тревог и огорчений.

Из ближайших финских родственников, с которыми Аврора Карловна всю жизнь была очень дружна, почти никого не осталось. Тем не менее она считала своим долгом опекать их потомство, помогая и советом, и деньгами. Жизнь племянников и племянниц, особенно семейная, складыва­лась непросто, да и жили порой они от нее далеко. Но это не мешало восьмидесятишестилетней Авроре Карловне, например, отправиться в Португалию, чтобы повидаться с семейством своей умершей младшей сестры Алины.

Самое горячее участие принимала она в жизни племян­ника Алексея Мусина-Пушкина, который после дуэли из-за жены остался инвалидом. Вдобавок неверная супруга все-таки оставила его. Человек громадного жизненного опыта, хорошо разбиравшаяся в людях, Аврора Карловна в этой трагической и, казалось, достаточно ясной ситуации искала возможность примирить мужа и жену. Она старалась устра­няться от категорических обвинений и, несмотря на очевид­ные порой факты, умела войти в положение каждого.

Нечего и говорить, что внуки и внучки считали бабушку Аврору высшим арбитром в самых запутанных и болезненных ситуациях. Ей поверяли сердечные тайны, молодые восторги и печали. Она утирала слезы огорченным внучкам, наставляла на путь истинный внуков. Именно здесь, в Гельсингфорсе, у бабушки Авроры праздновались свадьбы, здесь же вместе с нею переживались первые разочарования и неудачи.

Но ни для кого из Демидовых не было тайной, что первое место в сердце бабушки занимает Элим. Она всегда молила Бога, чтобы он призвал ее к себе не раньше, чем ее любимец женится. Только увидев, что он находится в хороших, добрых руках, она сможет спокойно закрыть глаза.

…Редко бывая в Петербурге, Аврора Карловна все же время от времени показывалась на придворных балах, где однажды встретилась со своей давней знакомой княгиней Барятинской.

Давно овдовевшая Бетси, хотя была и моложе Демидо­вой, поседела и погрузнела, но не растеряла прежней энергии и в разговоре с Авророй Карловной ругала своего внука, женившегося на актрисе.

— При входе, — говорила она, — я столкнулась с Элимом и его молодой женой… Какая партия! Как не по­завидовать вам, дорогая Аврора Карловна. Видно, бедная Мари молит за сына на небесах…

Она подняла вверх все еще красивые глаза. В это время распахнулись двери. Начался так называемый большой выход императорской семьи.

Императрица Мария Федоровна с приветливой улыбкой кивала расступившимся гостям. Александр III, как всегда во время подобных церемоний недовольный, шел вместе с министром двора графом Воронцовым-Дашковым. Взгляд государя, хмуро скользивший по собравшимся, неожиданно выхватил из толпы молодое лицо. Какие знакомые черты! Точно мягкий удар в грудь отбросил Александра в прошлое.

— Кто этот хлыщ? — буркнул он, замедляя шаг. — Там справа, высокий.

Взглянув назад и тут же наклонившись к нему, Ворон­цов-Дашков ответил:

— Это Элим Демидов, государь. Служит по диплома­тической части. — И добавил: — Мой зять…

* * *

Элим, как старший сын Павла Павловича Демидова, по­лучил самую значительную часть наследства, за состоянием которого до его совершеннолетия наблюдала специальная, утвержденная государем опека.

Интересно, кстати, как распределились демидовские богатства между сыновьями и дочерьми Павла Павловича: мужскому потомству причиталось по триста долей движи­мого и недвижимого имущества, женскому — менее ста. Но в любом случае каждый из детей был не просто богатым, а очень богатым человеком.

Состояние же Элима и вовсе резко возросло после того, как скончался, не дожив до тридцати лет, его сводный брат Павел. Примечательно, что именно ему Павел Павлович- младший завещал свою долю наследства. И ни у кого это не вызвало неудовольствия, что свидетельствует об отношениях Элима с детьми Елены Петровны: они были по-настоящему родственными и таковыми сохранились на всю жизнь.

Известно, что в период с 1891 по 1900 год Элим Павлович получал чистого дохода от выпускаемых на его заводах рельсов до 1 миллиона рублей в год. Пожалуй, это была рекордная цифра для всех нижнетагильских владений Демидовых.

В возрасте двадцати пяти лет Элим женился на графине Софье Илларионовне Воронцовой-Дашковой. Счастливая жизнь супругов омрачалась лишь одним — отсутствием детей. Вместе они прожили сорок девять лет — Элим Пав­лович скончался за год до золотой свадьбы. Большую часть своей семидесятичетырехлетней жизни Элим Павлович провел вдали от родины, в столицах разных стран, но по своим мыслям и чувствам оставался совершенно русским православным человеком. Их с женой объединяли не только взаимная любовь и уважение друг к другу, но и сознание своей причастности к фамилиям, которые навсегда остались в истории России.

Забегая вперед, скажем: весть о большевистском пере­вороте застала супругов в Афинах. Элим Павлович принял решение не возвращаться, чем, вероятно, спас жизнь себе и жене, несколько родственников которой без суда и следствия были расстреляны в Крыму.

Демидовские же заводы новая власть национализиро­вала, как, впрочем, и все остальное: дома, поместья, про­изведения искусства. Многое оказалось разграбленным, погибло в пожарах или, как демидовские могилы, было стерто с лица земли.

После революции, когда в Европу хлынули толпы бежен­цев из России, Демидовы в Афинах все силы и средства на­правляли на то, чтобы помочь соотечественникам в грозный час испытаний. Энергичную Софью Илларионовну в 1921 году выбрали заместителем председателя Союза русских православных христиан в Греции.

От отчаяния и безнадежности спасала вера — русская Святой Троицы церковь в центре греческой столицы стала сердцем русской колонии.

Возле этого храма в 1943 году похоронили Элима Павло­вича. Он умер в ранге чрезвычайного посла и полномочного министра уже не существующей Российской империи.

* * *

Бабушка Элима Павловича скончалась на заре двад­цатого века, который принес столько мук и ее стране, и ее потомкам.

До самого дня, а вернее, ночи своей смерти Демидова чувствовала себя хорошо и, ложась спать 13 мая 1902 года, была полна планов на следующий день.

Но для Авроры Карловны он не наступил. Она умерла во сне, легко, лишь трех месяцев не дожив до своего девяностачетырехлетия.

Конечно, ее уже могли считать глубокой старушкой. Но она никогда не была ею. Аврору Карловну природа наделила крепким здоровьем, которое она поддерживала ежедневными прогулками верст по пять, а то и больше. Годы, что страшны не сами по себе, а болезнями, утратой.

По традиции в каждом демидовском поколении обязательно были мальчик по имени Павел и девочка Аврора. Внучка Авроры Карловны считалась одной из самых очаровательных и оригинальных женщин Петербурга. Однако вместе с бабушкиной красотой она унаследовала и бурный демидовский темперамент. Поклонники, скандалы, дуэли, измены, громкий бракоразводный процесс, нервные срывы — все это было в короткой биографии несчастной Авроры Павловны, закончившей свой жизненный путь в 30 лет былой подвижности и интереса к жизни, казалось, не досаждали ей.

На последних снимках Демидовой нет той безнадежнос­ти и тоски, что почти всегда видны на старых лицах. Она как будто избегла убожества увядания — конечно, красота ушла, но не смогла унести с собой всего, что даровала природа.

Заметим, что мода прошлого была с женщиной заодно на всех этапах ее жизни. Она давала ей возможность в молодости, скажем, щегольнуть красивыми обнаженными плечами и тонкой талией, а на склоне лет, не лишая возмож­ности выглядеть нарядно, скрыть несовершенство фигуры, под элегантной кружевной наколкой спрятать поредевшие волосы.

Главным же украшением Авроры Карловны оставались ее глаза, в которых светились ум, доброжелательность и спокойствие человека, хорошо прожившего свой век. Ничто ее не одолело. Даже груз невероятного богатства, чего, как правило, не выдерживает сильный пол. Аврора Карловна умела считать деньги, но всегда знала им истинную цену и на опыте собственной жизни убедилась, что власть и могу­щество золота сильно преувеличены.

Впрочем, кто же станет отрицать и благую роль обеспе­ченности? «В бедности всегда присутствует запах смерти». И ничто так не подтачивает физическое и душевное здоровье женщины, оставляя на лице след уныния, как вечная, окаян­ная, беспросветная нужда. Ничего подобного Демидова не знала. И это одна из причин той моложавости и бодрости, что изумляла ее современников. «Она и старушкой была прекрасна», — писал об Авроре Карловне князь Вяземский, ее поклонник с полувековым стажем.

Помогая людям, она поневоле делалась свидетелем их несчастий, видела, в какие переплеты они попадают. Этот общий человеческий удел смирял Аврору Карловну с горь­кими потерями, которые сопровождали всю ее жизнь. Она вспоминала дорогих и близких людей, ушедших в мир иной, с любовью и нежностью. И не сетовала на судьбу, следуя завету своего прежнего знакомца Василия Андреевича Жуковского: «Не говори с тоской — их нет, но с благодарностью — были».

…Казалось, что 17 мая 1902 года на Старом кладбище Гельсингфорса хоронили не только преклонных лет даму Аврору Карловну Шернваль-Демидову-Карамзину, но и весь девятнадцатый век — город Петра с его имперской статью, государями, гулявшими в Летнем саду, пушкинским ямбом, проказами молодцов в бело-красных мундирах, с веселой пылью Марсового поля, с дамами и господами, по выражению лиц которых безошибочно узнаешь их принад­лежность к этому веку.

И роскошный венок, присланный вдовствующей импе­ратрицей Марией Федоровной своей кавалерственной даме, казался данью памяти не только усопшей, но и времени, ушедшему безвозвратно.

Гроб Авроры Карловны несли уже взрослые внуки тех ее далеких современников, которые были свидетелями всей жизни «северной звезды» — жизни, похожей на роман…

9

«Дети — это вечный страх». Справедливость такого утверждения едва ли кто-то возьмется оспорить.

Елена Петровна осталась вдовою с пятью детьми на руках, когда младшей дочери Елене было всего два года. Однако самые большие испытания начались для Демидовой, когда дети выросли…

Ужасным горем для нее стала кончина тридцатилетнего сына Николая. В этом же возрасте умерла и любимая дочь Елены Петровны, названная в честь бабушки Авророй.

Вместе с красотой и миллионами своих предков Аврора унаследовала их неуправляемый характер. О ее романах, с дуэлями, изменами, побегами, похищениями, говорил весь Петербург. Елена Петровна не могла воздействовать на дочь. Пребывание в особого рода лечебнице лишь ненадолго возвращало несчастной душевное спокой­ствие. Здоровье ее было надломлено, и это приблизило безвременный конец.

Среди других детей Павла и Елены Демидовых, которым была суждена достаточно долгая, хотя и не без трудностей жизнь, самой яркой личностью оказалась дочь Мария.

* * *

В характере Марии Павловны также легко углядеть чер­ты, свойственные многим членам династии. Но ей повезло больше, чем сестре.

Широта натуры, жажда действия, презрение ко всем условностям и преградам, художественная одаренность — такова была Мария Демидова, княжна Сан-Донато.

Обычно женщинам с подобными задатками приходит­ся несладко, поскольку в семейной жизни, составляющей основу счастья, все их порывы натыкаются на подспудное сопротивление спутника жизни. Мужчина предпочитает видеть подле себя подругу непритязательную и мягкую, такой легче управлять.

Впрочем, сильный пол можно понять: женщины, ко­торым есть что предъявить миру — талант ли, красоту, богатство, знатность или что-либо иное, отличающее их от общей массы, как правило, амбициозны и требуют к себе соответственного отношения.

С Марией, всегда тактичной и снисходительной с прислу­гой и вообще с простолюдинами, сильным мира сего приходи­лось держать ухо востро. Когда, например, давний знакомый король Умберто позвонил ей по телефону в неурочный час, то услышал в ответ: «Вы можете царствовать в Италии, но не позволяйте себе мешать отдыху княжны, Демидовой».

Такова была Мария в молодости, когда молва при­числяла ее к самым красивым и оригинальным женщинам Петербурга. Таковой осталась и в старости, познав болезни, одиночество, утрату былого финансового могущества.

Понятно, что подобным особам нелегко найти себе спут­ника жизни, а еще труднее ужиться с ним. Но случилось невероятное — и это, пожалуй, отличало Марию от боль­шинства женщин демидовского клана, фатально невезучих в сердечных делах.

Весной 1897 года Мария стала женой человека, который смог влюбить ее в себя без памяти, и этому чувству она осталась верна на всю жизнь.

«Мой обожаемый Сеня», — с такими словами двадца­тилетняя Мария вышла из церкви после венчания. «Мой обожаемый Сеня», — так говорила она о своем избраннике и после его смерти.

Кто же был этот «обожаемый Сеня»?

…Князя Семена Семеновича Абамелик-Лазарева назы­вали одним из самых богатых людей в России. По количес­тву принадлежавшей ему земли он «считался крупнейшим помещиком».

Однако каким богатством можно удивить урожденную Демидову? Дело, вероятно, было совсем не в количестве движимого и недвижимого имущества, а в необыкновенных человеческих свойствах этого человека, о котором совре­менники отзывались с нескрываемым удивлением и восхи­щением. Такие люди рождаются редко. Даже единственная встреча с ними остается в памяти на всю жизнь.

В свои сорок лет Абамелик-Лазарев был «человек цве­тущего здоровья, без седин, высокий, красивый, прекрасно сложенный, с размеренной твердой походкой. Его большие черные глаза отдавали поразительной по чистоте и ясности блеском, и его редкий по красоте и обаянию взгляд, в ко­тором так много светилось ума и сознания жизни, долго не забывался; взгляд, который быстро и неожиданно останав­ливался на вас, коротко, на две-три секунды, как будто бы вникал в вашу душу, привлекал вас к себе».

…После свадьбы молодожены уехали в Пратолино, от­куда Мария написала свекрови Елизавете Христофоровне в Петербург: «Дорогая мама, мне хочется вам сказать, что я чувствую себя очень счастливой…»

Семья, к которой теперь она принадлежала, имела армян­ские корни и историю, очень похожую на демидовскую.

Первого из появившихся в России пращуров Семена Семеновича звали Елиазар Лазарьянц. Он поступил на русскую службу во времена Елизаветы Петровны и служил переводчиком с восточных языков. Его дети, называвшие себя уже Лазаревыми, начали свое пред­принимательство с основания шелковых мануфактур. Энергичные, умело сочетающие способность наживать деньги с честностью, они быстро разбогатели и приобрели вес в обществе. При Екатерине дворцовые модницы уже щеголяли в парче и бархате российского производства, не уступающих французским. Дело Лазаревых ширилось: они получили подряд на разработку каменноугольных копей в Пермской губернии, стали владельцами горных заводов, продавали железо, соль, брали строительные подряды.

Не интригами и хапужеством Лазаревы пробивались к благоденствию, а энергией и желанием возвратить часть заработанного стране, которая стала им родиной. Они точно определили место денег в своей жизни, не давая им заступить черту, за которой ценилось совсем другое: книги, искусство, образованность, поддержка учебных заведений и тех, кто туда стремится. Лазаревы росли сами и помогали в этом другим. Все приходило по заслугам.

На доме № 40, примыкающем к армянской церкви и принадлежавшем этому замечательному роду, на мемори­альной доске надпись:

«В этом доме жил выдающийся государственный де­ятель, просветитель, меценат, граф Иван Лазарев (1735— 1801)». Это был как раз тот человек, который в молодости выткал первый аршин отечественного бархата, на радость екатерининским дамам.

Главным же делом семьи Лазаревых стало учреждение и открытие в 1814 году в Москве Института восточных языков, «общеполезного и для армянского народа, и для русского правительства».

Лазаревы, построившие для своего детища великолепное здание в Армянском переулке Первопрестольной, несли все издержки по содержанию учебного заведения, бесплатно учили «недостаточных юношей». В типографии Лазарев­ского института печатались книги на тринадцати европейс­ких и восточных языках.

С момента основания и до самого октябрьского перево­рота попечителем института состоял кто-нибудь из членов этой замечательной семьи. С 1872 по 1916 год это был уже нам знакомый Семен Семенович. Благодаря тому, что его дед, генерал-майор, грузинский князь, в 1835 году был «определен» в российское дворянство, Семен Семенович стал именоваться князем Абамелик-Лазаревым.

Природа оказалась к нему необыкновенно щедра. Мо­лодой князь блестяще окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, вероятно, стал бы крупным ученым, если бы не «промышленная империя», которая требовала сил и времени. И все-таки князь профес­сионально занимался археологией, сделав по-настоящему ценные открытия. Его имя получило широкую известность в ученых кругах после выхода в свет сенсационного тру­да «Пальмира», открывшего Абамелик-Лазареву двери французской академии. Он был почетным членом многих российских обществ. Круг интересов Семена Семеновича был необычайно широк: древнее искусство, экономика, курортология, социология, проблемы образования и даже цветоводство. Говоривший на всех европейских и восточных языка, он изумлял своей эрудицией и интеллектом. Где толь­ко бралось время! Ведь «на руках» князя лежала настоящая промышленная империя с заводами, шахтами, проблемами модернизации производства, торговли, сбыта… Помимо всего у него был настоящий предпринимательский талант, то чутье делового человека, которое и возвело его на Олимп финансового могущества.

Конечно, князь Абамелик-Лазарев — исключительное «природное явление». Откуда берутся подобные люди? Как им хватает сил, времени, энтузиазма? Почему, достигнув всего, они не теряют жизненного азарта? Где истоки их фантастической работоспособности? Даже если бы и су­ществовало жизнеописание того, кто был назначен в мужья прелестной Демидовой, едва ли был бы дан ответ на эти вопросы. Одно можно сказать точно: с этим человеком Мария Павловна «чувствовала себя очень счастливой» всю их совместную жизнь.

…Каждый из супругов сумел оценить особенности и самобытность характеров друг друга, проникнуться к ним уважением и интересом.

С первых же дней супружества князь показал себя истинным рыцарем. Это ли не вечный ключ к женскому сердцу? Семен Семенович относился к Марии — обожа­емой возлюбленной, — как к ребенку. Он словно жил для ее счастья, потакал всем ее прихотям, которые находил бесконечно женственными и очаровательными.

Внешне Мария никоим образом не походила на русскую. Все принимали ее за итальянку. Огромные, дивной красоты глаза княгини, как говорили, были непередаваемого цвета. Одни называли их изумрудными, другие утверждали, что их оттенок меняется в зависимости от ее настроения. Пышные волнистые волосы на горделивой маленькой го­ловке были уложены в изящную прическу. «Крошка», — подписывала Мария свои письма к мужу. Невысокая, но очень стройная, с талией чуть шире запястья, она умела эф­фектно подчеркнуть свою внешность туалетами, в которых присутствовала та легкая небрежность, которой бывают отмечены артистические натуры.

Семен Семенович понимал высокую меру разнообразных способностей жены, а также и то, сколь узка сфера их при­менений — вечное несчастье незаурядных женщин старой России. Не исключено, что именно для того, чтобы дать Марии возможность хоть в какой-то степени реализовать художественные и организаторские наклонности, он купил в Петербурге два здания на Миллионной улице, позволив перестроить их по своему желанию.

Работа закипела. Постоянное общение с архитекторами и мастерами, переговоры с подрядчиками, найм рабочих, выправление разного рода официальных бумаг, связанных с капитальной переделкой домов в самом центре Петербурга, словом, все, что обычно вгоняет людей в тоску, для Марии стало праздником.

Надо было должным образом оформить помещение для спектаклей, на сцене которого предполагала играть сама хозяйка. Здесь планировалась репетиционная комната для занятия балетом — Мария брала уроки у профессиональ­ной танцовщицы, служившей в Императорских театрах. В планах было и создание небольшого концертного зала, куда приглашались бы отечественные и зарубежные зна­менитости. Супруга Семена Семеновича хотела устраивать в своем доме благотворительные концерты. У нее имелся и собственный номер, с которым она блистала во многих сало­нах Европы; одна из первых она переняла моду танцевать без туфель. Ажиотаж был огромный. Великосветская публика валом валила посмотреть выступление «княгини-босонож­ки», платя за это удовольствие большие деньги.

Мария с упоением занималась и фортепьянной игрой. Преподавал ей М.А.Балакирев, знаменитый композитор и великолепный пианист. Сохранилась записка, посланная ею своему учителю:

«Я собираюсь объявить вам чрезвычайно горестную весть — ни завтра, ни послезавтра мы не можем брать наши уроки, что меня очень огорчает…»

Любопытно то, что послание учителю написано на бумаге, специально предназначенной для «скорбных» из­вестий, — с траурной каймой.

…Отделка дома заканчивалась. Здесь решено было разместить художественные коллекции хозяйки, которые достались ей по наследству, а также раритеты, приобретен­ные Семеном Семеновичем в разных частях света.

В конце концов, особняк Абамелик-Лазаревых стал еще одним музейным хранилищем. Это было мнение не только искусствоведов Петербурга, посвятивших особняку и его собраниям свои исследования.

Сохранись подобные дворянские дома в их первозданном виде, как, например, в Европе, — насколько обогатилась бы культурная сокровищница России!

Но безумная затея большевизма представить дело так, что история тысячелетнего государства началась с выстрела «Авроры», требовала не только уничтожения целых семейных кланов с «непролетарскими» фамилиями, но и всего, что могло напомнить об их существовании.

Распродано, разворовано, уничтожено, погребено в музейных запасниках — эту участь разделили и сокровища петербургского дома Абамелик-Лазаревых.

И все-таки супругам удалось оставить России подарок, в своем роде единственный и неповторимый.

В мае 1904 года Семен Семенович сделал огромное при­обретение: у обедневшей аристократической семьи купил виллу и прекрасный парк в самом центре Рима на одном из красивейших холмов — Джаниколо. Площадь участка составляла более тридцати гектаров. Достаточно сказать, что территория бок о бок расположенного с ним государства Ватикан была лишь немногим больше.

Планы по обустройству виллы, строительству здесь новых зданий, каждое из которых обещало стать уни­кальным по своей архитектуре, у супругов были огромны. Мария Павловна вникала во все детали работ, приобретала великолепные произведения искусства и культуры. Жизнь казалась прекрасной и нескончаемой. Горе же затаилось рядом. Могла ли она тогда предположить, что более трех десятилетий ей придется в одиночку достраивать то, что было задумано вместе с мужем?

…Князь Абамелик-Лазарев скончался в Кисловодске в сентябре 1916 года совершенно неожиданно, от паралича сердца. Когда Мария Павловна вошла в его кабинет, то увидела, что он сидит за письменным столом, склонив го­лову на руки. «Сеня!» — позвала она и, не получив ответа, подумала, что тот задремал, подошла и ласково коснулась ладонью его холодеющей щеки…

Газеты писали о кончине князя как о тяжелой для обще­ства потере выдающегося человека, мецената и патриота. Отозвалась и Италия: «Скончался великий аристократ, игравший значительную роль в итальянском обществе, высокий, всегда моложавый, южного типа (его предки были хозяевами Курдистана), любитель искусств и нашей истории… Когда вспыхнула Первая мировая война, князь вернулся в Россию, где щедро раздавал свои огромные богатства Красному Кресту, авиации, морскому флоту, на Урале способствовал подъему металлургии… Беспокойная жизнь подорвала его здоровье».

Отдельной строкою в газете упоминалось о вдове покойного, которая находилась в «состоянии глубокого потрясения».

…Завещание Абамелик-Лазарева представляло собой удивительный документ. Он достоин отдельного исследова­ния. Упомянем лишь о некоторых деталях. «Желая сделать доброе и полезное дело для населения Тульской губернии, в которой я провел лучшие годы моей жизни», — как писал Семен Семенович, он оставлял огромную сумму денег на нижеследующее: «…на образование детей, преимущественно сирот потомственных дворян… на учреждение и содержа­ние врачебно-санитарных пунктов и нескольких заразных бараков». Князь даже назвал деревни, которым следует оказать медицинскую помощь, — «так как жители этих деревень потомки наших крепостных». «Непременное мое желание», — добавлял Абамелик-Лазарев, чтобы в уст­ройстве всего им предложенного «придерживаться самой крайней бережливости».

Думал Семен Семенович и о тех, кто у него работал. «Ввиду крайней сложности управления обширными име­ниями с заводами, копями и торговыми и промышленными делами прошу моих наследников не увольнять в течение первых трех лет после моей смерти заведующих моими конторами». Было указано, чтобы тем, кто по каким-то причинам лишится своего рабочего места, выплатили жа­лованье за два года вперед.

Разумеется, особые распоряжения князя были связаны с его римскими владениями. Отдельным пунктом завеща­ния значилось: «Непременное мое желание, чтобы вилла носила бы навсегда имя „Вилла Абамелик“». Хозяйкой этого громадного имения в самом сердце Вечного города Семен Семенович назначал свою супругу. После кончины Марии Павловны все, что составляло «Виллу Абамелик» — земля, архитектурные сооружения, собрания произведений искусства, — передавалось в полную и безраздельную собс­твенность России, в частности императорской Академии художеств.

Оставим в стороне многие перипетии, через которые про­ходил дар княжеской четы в своем движении сквозь время, порой очень трудное и противоречивое. Важно, в сущности, одно: сегодня «Вилла Абамелик» — это территория России, где работает наше посольство.

* * *

Мария Павловна осталась вдовою в сорок лет. Потеря мужа была для нее страшным потрясением, от которого ей так и не удалось оправиться. Жизнь, конечно, продолжалась, но часы счастья остановились навсегда: похоже, княгине и в голову не приходило избавить себя от одиночества. Детей у супругов не было, единственная дочь умерла в младенчестве. Но оставалась большая родня. О том, чтобы снова выйти замуж, она не думала. Да и кто бы, скажите на милость, мог выдержать сравнение с таким человеком!

Вообще, для Марии Павловны наступал очень тяжелый период. Воистину, смерть мужа положила конец благоден­ствию и радости ее жизни. Через год после похорон Семена Семеновича Мария Павловна получила сообщение о смерти матери.

…Последние 25 лет Елена Петровна Демидова прожила в Одессе, лишь изредка навещая Флоренцию. Что заставило ее в конце 1890-х годов покинуть великолепный киевский особняк? Можно лишь предполагать, что ей хотелось устраниться от пересудов, которые злоязычные обыватели вели о ее незадавшейся жизни с Павлом Павловичем.

В Одессе Елена Петровна жила в весьма скромной, по демидовским меркам, усадьбе, которая напоминала о Флоренции. На фасаде двухэтажного, незатейливой архи­тектуры дома до сих пор сохранились некоторые мраморные барельефы с изображением выдающихся людей Италии и России. В жаркий полдень и сегодня усадьбу укрывают пинии, привезенные хозяйкой из Италии.

Елена Петровна по заслугам пользовалась исключи­тельным уважением в Одессе. Ни одно доброе дело не обходилось без нее. Первая в Одессе спасательная станция, строительство церквей, монастырей, зданий для духовной семинарии, поддержка неимущих студентов и глазной кли­ники — это лишь краткий список того, куда с редкой щедростью вкладывала княгиня демидовские капиталы. Сколько самых искренних слов говорилось в день ее похорон в разгар жаркого одесского лета! Похоронили княгиню Демидову в ограде женского Архангело-Михайловского монастыря.

…До конца своей жизни Мария Павловна, которой въезд в «красную» Россию был закрыт, не могла смириться с тем, что лишена возможности побывать в армянской цер­кви на Васильевском острове, где был похоронен ее муж. Оказалась она отрезанной и от родительских могил.

О том, насколько для Демидовых было важно лежать не просто в русской, но именно в уральской земле, говорит тот факт, что отец Марии Павловны высказал эту волю священнику, исповедовавшему его перед смертью. Мало того, именно Павел Павлович перенес прах своего отца со знаменитого кладбища Александре-Невской лавры, где лежала «вся королевская рать» Российской империи, «к себе» на Урал, в родовую усыпальницу. Здесь же, проделав последний траурный путь через всю Европу, нашел свое при­станище и «флорентийский дед» — Николай Никитич.

Знала ли Мария Павловна, что ни дедовой, ни отцовской и ни материнской могилы уже не существует?

…Прошлое уходило безвозвратно. Жизнь в Пратолино стала куда более деловитая, чем прежде, лишенная всяких проявлений роскоши. Хозяйка ограничила свой домашний круг младшей овдовевшей сестрой Натальей Павловной, несколькими старыми слугами и двумя секретарями для ведения дел. А дел хватало: в архивах Флоренции хранятся бумаги, прошения, счета, связанные с ее помощью соотечест­венникам — беженцам от «красного» террора.

Демидовым повезло: наличие недвижимости за рубежом и капиталов в иностранных банках позволяло им оставаться обеспеченными людьми, даже когда заводы на Урале, дома и поместья были национализированы. Имущество же других, которые бежали за границу, спасая свою жизнь и детей, за­ключалось лишь в одежде на плечах. Демидова долгое время помогала этим людям не умереть с голода и приспособиться к новой жизни.

В годы Второй мировой войны, по словам княгини, Пратолино оказалось «на передней линии фронта». Немцы, расквартированные в имении, с комфортом обосновались в большом доме, выдворив ее с домашними в один из флигелей. Но не это было главным: налеты американской и английской авиации, прицельная бомбежка Пратолино как заметного объекта нанесли огромный урон не только дворцу, но и пар­ку. Вот о чем сокрушалась Демидова, бродя среди завалов деревьев — искореженных, сломанных, вывороченных с корнем. Повсюду зияли воронки от разорвавшихся бомб. О себе она почти не думала: имея возможность перебраться в безопасное место, Мария Павловна предпочла разделить с Пратолино его судьбу. «Если моя вилла погибнет, умру и я», — говорила она.

И хозяйка, и ее дом избежали гибели, но следы пережи­того остались. Мария Павловна, всегда крепкая и вынос­ливая, впервые почувствовала боли в сердце. Пострадал и дом в Пратолино. Еще более тяжелая участь, кстати, постигла дворец Сан-Донато, где тоже стояли немцы и буквально крушили все вокруг. Из Пратолино же исчезло все, что только можно было увезти и унести. Марии Пав­ловне приходилось утешаться тем, что немцы не добрались до тех вещей, которые удалось спрятать: семейных бумаг, фотографий, портретов, фамильных драгоценностей.

Надо сказать, что в мирное время этих драгоценностей сильно поубавилось: княгиня продавала золото и брилли­анты, стараясь помочь крестьянским семьям, совершенно разоренным войной.

В послевоенные годы Мария Павловна пережила длинную вереницу судебных тяжб. Представители СССР нажимали на итальянские власти с целью национализации «Виллы Абамелик». Те первое время давали разъяснения, что у виллы есть прямая наследница, но в конце концов сдались. Демидова-Абамелик-Лазарева потеряла на нее права.

Теперь все силы княгини уходили на восстановление Пратолино. Дом отстроили заново, в комнатах повесили картины, и Аврора Карловна во всем блеске красоты и мо­лодости опять улыбалась с портрета кисти великого Брюл­лова. Постепенно в шкафах и секретерах заняли свое место альбомы, пачки писем, визитки и фотоснимки, собранные более чем за столетие. Долгими вечерами Мария Павловна разбирала архив, разглядывая старые рисунки, перечитывая пожелтевшие от времени листки. Мелкий изящный почерк: «Завтра я лечу в твои объятия, мой милый Александр… Ав­рора. В 8 часов вечера». Это бабушка писала своему второму мужу Карамзину. И ее же письмо, посланное в Петербург через 55 лет: «Я вижу ясно, что Бог освобождает меня от всего земного». В большом плотном конверте крестильная рубашечка отца, Павла Павловича. Две вырезки из газет на французском и немецком языках о его венчании с княжной Мещерской, фрейлиной ее императорского величества го­сударыни Марии Александровны. Фотография девушки в белом платье с маленьким свадебным букетом в руке. Такую же, только больше и в рамке, Мария Павловна видела над письменным столом у Элима. Они редко говорили с ним на эту тему. Правда, однажды мать Елена Петровна сказала ей, уже взрослой, спокойно и откровенно: «Он ее, моя до­рогая, очень любил». Марии тогда показалось странным и обидным, что красивая и величавая матушка говорит ей о любви отца к незнакомой женщине.

* * *

Мария Павловна Демидова умерла в Пратолино от сердечного приступа 21 июля 1955 года.

На эту смерть отозвались все итальянские газеты: «Во Флоренции скончалась княгиня Демидофф, последний потомок известнейшего рода… Уходит еще один особенный представитель старой Флоренции, одна из тех известных иностранок, которые после многих лет пребывания во Флоренции получили не только гражданство, но и право считаться итальянцами и флорентийцами… Княгиню окру­жал легендарный ореол красоты и доброты. К этому следует добавить живой ум и редкую скромность, проявляющуюся прежде всего в эти последние годы, когда она, почти уйдя с мировой сцены, жила в своей вилле Пратолино, в своих салонах, сохранивших стиль XIX века».

Отпевали княгиню в той самой русской церкви во Флоренции, возведению которой столько сил приложили ее родители и где она сама в последние десятилетия была бессменной старостой.

Флорентийцы искренне горевали о русской княгине, которую хорошо знали и почитали. В одном из журналов было написано так: «Когда жителям разрешили попрощать­ся с княгиней, многие плакали. Благотворительница, она и на смертном одре была красива, с черными в ее возрасте волосами и гордым профилем».

Княгиня завещала себя похоронить на территории парка в Пратолино. Могила с железной оградой и пра­вославным, из серого мрамора, крестом, такая одинокая среди буйно разросшейся зелени, сохраняется в полном порядке…

10

В начале нашего повествования мы встретились с мо­лодым корнетом Кавалергардского полка Шереметевым. На склоне лет Сергей Дмитриевич не мог пожаловаться на судьбу. Его карьера по всем статьям удалась: он был и членом Государственного совета — высшего органа власти в России, и обер-егермейстером двора, и кавалером множества орденов, как русских, так и иностранных.

Повезло ему и в семейной жизни. В свете его жену Екатерину Павловну, урожденную княжну Вяземскую, называли не иначе как «идеальная женщина». Семеро детей — пять сыновей и две дочери — выросли в знаме­нитом шереметевском особняке, отгороженном от Фон­танки кружевной чугунной оградой с иконой и крестом, прикрепленными к ней.

Редко кто из прохожих не останавливался здесь, зачаро­ванно разглядывая дворец и представляя, какая жизнь идет в этом хранилище сокровищ графского семейства, где время словно остановилось в восемнадцатом веке — «золотом веке» русского дворянства. Казалось, что за высокими ок­нами все еще скользит призрачная фигура недолгой хозяйки дворца — Прасковьи Ивановны Жемчуговой-Шеремете­вой, героини самой знаменитой в России любовной истории и бабушки нынешнего хозяина.

На склоне лет Сергей Дмитриевич, никогда не любивший великосветской жизни, все чаще уединялся в своем кабинете, где хранились громадное книжное собрание и коллекция редкостных документов, связанных с прошлым России и ее выдающимися личностями.

Действительность разочаровывала его, прошлая жизнь казалась глубже, значительнее. Он взялся за перо и очень редко выезжал из дома, предпочитая написать лист-другой какого-либо исторического изыскания, нежели убивать время в пустопорожних разговорах.

В тот небольшой круг людей, обществом которых он дорожил, входила и давно овдовевшая княгиня Барятинская. Ему всегда была не по сердцу ее англомания, пристрастие к мишуре светских салонов, и все же он ездил к ней иногда скоротать вечерок, а если это почему-то долго не получа­лось, начинал волноваться и с удвоенной силой стремился повидать старую знакомую.

Бетси оставалась верна своим давним пристрастиям. Для нее во всей русской гвардии существовал только один полк. Время шло, но «княгиня Елизавета Александровна видела в Кавалергардском полку свою семью, гордилась всеми его успехами и болела от его неудач».

Понятно, что ни одна беседа «матери-командирши» и графа не обходилась без этой излюбленной темы. Желая быть в курсе всего, княгиня интересовалась и нынешними занятиями Шереметева.

— Когда же вы почитаете мне что-нибудь из ваших сочинений, граф? Идут разговоры, что вы превратились в форменного писателя. Прошу заранее зачислить меня в число ваших поклонниц.

— Увы! Общество сильно изменилось. Я чувствую себя чужим среди множества новых лиц. Что мне до них и что им до меня, до моих писаний? Прежде, княгиня, как будто веселее было.

— Ах, граф, такие разговоры — обычная примета людей стареющих.

— Может быть. Но несомненно, что прежде обще­ство было изящнее. Я никогда не одобрял заведенную покойным государем моду: мундиры на военных некра­сивы, сапожищи и шаровары не идут к балу. Очарова­тельных дам почти нет. Девицы довольно бесцветны… За столами с картами все та же пошлость и подлость, нет настоящего интереса даже к нынешним делам. Только денежные места, акции, биржи, зависть к загранице — у них свободы, либерализм! Кавалергарды превратились в придворных кавалеров. Никто не пройдется, как бывало, в мазурке. Забывают наши предания. Правду говорил поэт Вяземский: «И то, что пепел нам священный, для них — одна немая пыль…» Так что считайте — для себя пишу!

— Не огорчайтесь, читатели и у вас будут, ведь к про­шлому обращаешься только тогда, когда жизнь перестает казаться бесконечной. А к этому неизбежно приходит каждый.

— Откровенно говоря, и я уповаю на это. А потому записываю даже то недавнее, чему сам был свидетель. На­ пример, о государе Александре Третьем, почтившем меня своей дружбой, о его ранней смерти, о верной подруге его жизни, Марии Федоровне. Может, кому-нибудь мои герои и сгодятся. Кстати, вдовствующая императрица зовет меня к себе в Ливадию. Так что днями еду…

— Раз так, счастливый путь, Сергей Дмитриевич. И мой низкий поклон Марии Федоровне. Прелестная, редкая женщина, образец во всем. И такая примерная суп­ружеская жизнь!

Опершись на руку гостя, Бетси тяжело поднялась с кресла и сказала:

— Прошу вас в зал, граф. Пройдемся, уж если не в мазурке, то просто по паркету…

Прогулка по залу стала их ритуалом, и Шереметев ждал этих минут, не отдавая себе отчета почему. Они медленно шли под руку. Помещение, где теперь редко поднимались плотные гардины, казалось уходящим в бесконечность. В какой-то момент Шереметев переставал слышать непре­станно журчавший голос своей дамы. Иное, далекое от того, о чем рассуждала она, овладевало им: в дальнем конце зала, где сгущались сумерки, ему ясно представлялся об­раз молчаливой княжны, которую некогда впервые увидел здесь. Это вызывало в нем острое, непередаваемое чувство, названия которому он не знал, да и не хотел знать.


…По «Мемуарам» Шереметева можно судить, что Павла Павловича Демидова он недолюбливал. Печальную историю Мари Мещерской, которая в юности заняла в его сердце особое место и осталась там навсегда, он изложил так:

«Она… глубоко несчастлива. До меня дошла позднее такая выходка ее мужа: уже беременная поехала она в театр, кажется, в Вене, когда муж ее внезапно выстрелил из пистолета в ее ложе, в виде шутки, чтобы ее напугать. Она пожила недолго и, родив сына, умерла. Что делалось с великим князем Александром, трудно передать…»

Видимо, в правдивости этих сведений — а они и впрямь чудовищны — Шереметев, при всей неприязни к Демидо­ву, сомневался и сам. Во всяком случае, в окончательном варианте «Мемуаров» он их исключил.

* * *

Александр III прожил со своей супругой Марией Федо­ровной 28 лет в мире и согласии. Кто бы мог предположить, что этот откровенно навязанный обоим брак окажется столь крепким и счастливым? Когда подумаешь, сколько союзов, заключенных по самой горячей любви, не проходят испы­тания временем, этот факт воспринимается как чудо. Ведь прожив столько лет на глазах общества, которое все видит и подмечает, супруги не дали ни малейшего повода усомниться в прочности их отношений.

Немалый совместный путь, пройденный рука об руку, опровергал все известные истины, раскрывающие секреты супружеского долголетия. В первую очередь это касается характеров царя и царицы — кажется, невозможно было найти столь несхожих меж собой людей.

Известно, что как раз отнюдь не самые заметные, а второстепенные особенности и привычки являются камнем преткновения.

Александру, смолоду ненавидевшему светскую суету, досталась супруга, не мыслившая без нее жизни. Мария Федоровна обожала любого рода развлечения, танцы в особенности, а также путешествия, новые знакомства. Она знала всех и обо всем, умела поддерживать множество связей. Без звуков музыки, людского говора жизнь теряла для нее свое очарование.

Для Александра сущим наказанием было большое обще­ство, необходимость слушать и говорить на неинтересующие его темы.

А эти родственники — бич Божий, по поводу которых он громко заявлял с надеждой, что кто-нибудь из них его услышит: «Как же они мне надоели!»

Он предпочитал посидеть с удочкой у какого-нибудь сон­ного озерца, ценил каждую минуту подобного блаженства. В ответ на сообщение адъютанта, что возле его кабинета теряет терпение целая толпа послов, Александр произнес свою знаменитую фразу: «Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать».

Он был крайне неприхотлив в обиходе, в личных за­просах, в одежде. Несчастный камердинер ставил десятую заплату на его рейтузы, отчаявшись доказать, что их пора попросту выбросить. Не было лучшего способа испортить царю настроение, как вместо старых, сношенных сапог подложить новые — обычно они летели в окно.

И при этом во всей Российской империи не нашлось бы большей щеголихи, причем с великолепным вкусом и разборчивой в вопросах моды, чем Мария Федоровна. Она всегда была одета нарядно, но без эпатажа. Туале­ты украшали ее, не обнаруживая ни малейшего желания выглядеть не по возрасту, что обычно вызывает снисхо­дительную усмешку.

Рядом со своим мужем, с годами сильно раздавшимся и никогда не следившим за модой, Мария Федоровна смотре­лась весьма молодо. Разница между супругами была заметной. При всей сердечности царицы, ей никогда не изменяли безу­коризненное воспитание, такт и выдержка. Характер же ее супруга был чисто русским, «без малейшей примеси… крепкое словцо было присуще его натуре, и это опять русская черта». У него «была потребность отвести душу и ругнуть иной раз сплеча, не изменяя своему добродушию. Иногда за столом и при свидетелях говорил он, не стесняясь, прямо набело».

«Когда уж очень неловко становилось от его слов, — вспоминал Шереметев, — она (императрица. — Л .Т.), полушутя, бывало обращалась ко мне и говорила: „Ничего не слышно, не правда ли, мы ничего не слышали?“ А в сущ­ности, нисколько этого не стеснялась и всегда сочувствовала ему. И это было особенно в ней привлекательно».

Царь был ревностным поклонником Чайковского: ходил не только на премьеры, но и на репетиции. Жена всегда сопровождала его. Любил Александр и живопись, правда, предпочитал работы русских художников, покупал даже слабые вещи, дабы поддержать. Они горячо обсуждали увиденное и услышанное. На одном из вернисажей наблю­давший за ними А.Н.Бенуа был пленен простой, искренней манерой их общения. Царь буквально за руку таскал свою хрупкую супругу от картины к картине. Потом, отлучась в сторону, она звала его, что-то показывала, горячо объясняла, и супруг, великан по сравнению с ней, улыбаясь, согласно кивал головой.

«Для всех было очевидно, — писали о них, — что оба еще полны тех же нежных чувств, которыми они возгорелись четверть века назад».

У царя с царицей было пятеро детей, которые по мере своего взросления задавали, как это бывает, такие голо­воломки, что государь-отец иной раз, словно ребенок, обижался на них и жаловался находящейся в отъезде жене, рассуждая о нелегкой родительской доле:

«С маленькими детьми гораздо лучше, и они, и я доволь­ны, и нам отлично вместе… когда дети подрастают и начинают скучать дома, невесело родителям, да что же делать? Так оно в натуре человеческой… Ксения (семнадцатилетняя дочь. — Л.Т.) меня вполне игнорирует, я для нее совершенно лишний… я ей не нужен, только утром поздороваемся, а вечером „Спокойной ночи“ — вот и все! Умоляю тебя, ей ничего об этом не говорить, будет еще хуже, так как будет ненатурально… С нетерпением жду твоего возвращения, так грустно, скучно и пусто без тебя…»

Об одном из сыновей с горечью пишет: «К моему рож­дению я не получил ни одной строчки от него…»

Мария Федоровна тут же отвечала мужу, стараясь его успокоить, объяснить поведение детей. Любовью и заботой о его душевном самочувствии пронизано каждое слово:

«Весь день я думаю о тебе с грустью и настоящей тоской. Мне тебя страшно не хватает. А мысль о том, что ты сейчас так одинок и печален… буквально всю меня переворачивает. Я не могу тебе этого описать.

Однако должна тебе сказать, что все, что ты пишешь в отношении детей, — несправедливо. Как ты только можешь допустить мысль, что ты для них ничто! И что они тебя не любят! Это почти сумасшествие, мой дорогой. Я так огор­чилась из-за тебя, что даже плакала… Как только тебе такое могло прийти в голову? Ты действительно несправедлив! Конечно же я им об этом ничего не скажу. У них волосы встанут дыбом от отчаяния. Но в нужное время я им дам понять это с моей стороны…»

Семья Александра III была на редкость дружной и счаст­ливой. Его дети выросли в обстановке спокойствия, теплоты и любви. Сколько раз, став взрослыми и ступив на крестный путь, который прошли до конца, они вспоминали своего отца и жизнь возле него, казавшуюся исчезнувшим раем.


День 17 октября 1888 года Мария Федоровна назы­вала «воскрешением из мертвых». Возле станции Борки императорский поезд потерпел крушение. «Все падало и трещало, как в Судный день: погиб 21 человек, 35 получили серьезные ранения». Спасение царской семьи приписыва­ли чуду: среди разбитых вагонов «самый ужасный», как вспоминали, был именно их. Обезумевший крик Марии Федоровны «Дети, где дети?» запомнился на всю жизнь тем, кто слышал его.

Подставив свою спину, Александр держал крышу раз­битого в щепки вагона, держал сколько было сил, все те бесконечные минуты, пока жена и дети выкарабкивались из-под обломков.

Он всегда был способным на жертву и верным друзьям, семье, памяти, убеждениям, и эта сущность характера госу­даря спасла его семью.

Но платить за столь мужественный поступок пришлось дорогой ценой. Через несколько лет резко обострилась болезнь почек. Врачи считали ее следствием невероятного напряжения, которое испытал организм государя в тот ро­ковой день. Сорокадевятилетний богатырь таял на глазах.

…20 октября 1894 года Шереметеву сообщили, что государю «совсем плохо», и Сергей Дмитриевич выехал в Ливадию.

В комнату, где умирал государь, никого не пускали. Кро­ме него там находились только врачи и Мария Федоровна. Часы пробили два часа дня. Через несколько мгновений две­ри комнаты распахнулись, и все услышали: «II est mort» — «Он мертв». Разрешили войти.

Вот что записал Шереметев:

«В мыслях промелькнуло: что я увижу? Но увидел то, чего, конечно же, помыслить не мог… Увидел и остолбенел. Спиною к открытым дверям, в креслах, сидел государь. Голова его слегка наклонилась влево, и другая голова, на­клоненная вправо, касалась его, и эти две головы замерли неподвижно, как изваяние. То была императрица. У меня промелькнуло: они оба живы или оба умерли?

…Мы все невольно подходили к нему на коленях. Когда я приблизился к нему и увидал две соединенные головы, неподвижные, как мрамор, я поцеловал его руку, но поднять глаз на эти головы был не в силах».

* * *

Шереметев прибыл в Ливадию в ту самую пору, когда эта благословенная земля покрыта нежно-сиреневой сетью цветущей глицинии. Ее гибкие стебли добрались до оград, скамеек, каменных построек и даже до кипарисов, из темной зелени которых свешивались душистые кисти мелких, с нежнейшим запахом соцветий.

Долго Мария Федоровна водила гостя по заветным уголкам парка, по стародавней привычке называла его «мой дорогой граф» и рассказывала, что сын-император с невесткой задумали строить большой каменный дворец и проект, сделанный крымским архитектором Красновым, кажется, уже готов.

Конечно, старый деревянный дворец, где она жила со своим супругом, мал для разросшегося семейства и не слишком, по понятиям невестки Александры Федоровны, комфортабелен.

— Ах, мой дорогой граф, laisser faire, laisser passer — пусть идет, как идет, я все равно останусь на старом месте… Правда, там многое требуется обновить. Время, оно даже к вещам беспощадно. Я хотела, чтобы вы взглянули и по­советовали, как быть.

Они поворотили к дому и первым делом прошли в зна­комую Шереметеву комнату. Мария Федоровна сказала, что кресло, в котором умер государь, совершенно обветшало и рассохлось. Ей посоветовали вынести его, а то место, где оно стояло, пометить особым образом — врезать в пар­кет знак из светлого кленового дерева, в виде креста. Эта мысль понравилась Шереметеву, о чем он и сказал Марии Федоровне.

В кабинете государя обои местами лопнули, шторы сильно выцвели, паркет скрипел.

Шереметев посмотрел в угол, где стоял письменный стол государя, заставленный разными предметами. Пе­рехватив его взгляд, Мария Федоровна сказала: «Может быть, хотите что-нибудь на память?» Он подошел и взял маленькую бронзовую статуэтку, изображавшую любимую собаку Александра по кличке Камчатка, которая погибла в Борках.

Переведя взгляд чуть выше, Шереметев увидел женский портрет в овальной раме под стеклом, висевший на крученом потрепанном шнуре.

Портрет ему был знаком. Сергей Дмитриевич и прежде догадывался, что это Мещерская, однако никогда не осме­ливался спросить о том государя напрямую. Понимал он и почему портрет повесили так низко. Из-за косо падающего света он оставался незаметным постороннему взгляду, зато хорошо был виден сидящему за столом.

Как ни хотелось Шереметеву рассмотреть портрет по­лучше, чего раньше никогда не удавалось, он благоразумно решил не привлекать к нему внимание Марии Федоровны. Отступив в сторону, хвалил гравюры, висевшие на стене, за их качество и редкость.

— Ну, кажется, мы осмотрели все, — наконец сказала хозяйка. — Завтра же дам распоряжение управляющему, что и как следует сделать. Первым делом — вынести лишнее…

Они уже направились к выходу, как вдруг Мария Фе­доровна спросила:

— А не знаете ли, Сергей Дмитриевич, кто та дама? — И движением головы указала на портрет в овальной раме.

Шереметев обернулся. Лицо Мари за блестевшим стеклом уже было неразличимо. Помолчав немного, он ответил:

— Нет, ваше величество, не припомню…

II

Барыня

Это была завзятая неудачница — неудачница во всем, в чем только возможно ею быть, и во всякое время жизни. Ей не удалось увидеть своего сына в расцвете его необыкно­венной славы. Это искупило бы все. Он был ее любимцем, ее надеждой — Иван Сергеевич Тургенев.

* * *

Варя Лутовинова родилась за два месяца до кончины своего отца. Ее мать не очень-то горевала, оставшись вдовой. Все осложнял лишь появившийся на свет ребенок. Он напоминал о постылом пьянице-супруге и мешал уст­роить новую жизнь.

Но все-таки сыскался некто Сомов, вдовец с двумя дочерьми, уже девицами, крошечной деревенькой и теми же привычками, что и первый муж Вариной матери. Во хме­лю он становился особенно раздраженным, придирчивым и попрекал жену ее «приданым» — девчонкой, которую худо-бедно следовало кормить и одевать.

Опасаясь, что из-за дочери новое супружество даст трещину, мать вымещала на ней свою досаду. «Если вооб­ще для ребенка горько сиротство, то сиротство при живой матери еще горше, и Вареньке пришлось выпить эту чашу до дна», — писали о маленькой барышне Лутовиновой.

Есть жизненные обиды, которые время не лечит. Спустя десятилетия для Варвары Петровны давняя боль не потеряла своей остроты. «Быть сиротою без отца и матери тяжело, — вспоминала она, — но быть сиротою при родной матери ужасно. А я это испытала, меня мать ненавидела… Я была одна в мире».

Стоит вдуматься в эти слова.

«Я слышала некоторые подробности, но рука отказы­вается повторять все ужасы, которым подвергалась она, — писала мемуаристка, доподлинно знавшая грустную историю юности Варвары Петровны. — Сомов ее нена­видел, заставлял в детстве подчиняться своим капризам и капризам своих дочерей, бил ее, всячески унижал и после обильного употребления „ерофеича“ и мятной сладкой водки на Варваре Петровне срывал свой буйный хмель».

Варе исполнилось шестнадцать лет. Появилась новая опасность: взгляды, которые на нее стал бросать отчим, рождали в ней страх. Поделиться своими тревогами с матерью она не смела. Сомов же все чаще грозил «самым унизительным наказанием за несогласие на позор».

Единственным человеком, которому Варя могла до­вериться, была нянюшка Наталья Васильевна. С нею на всякий случай был обговорен план побега, если Сомов не угомонится со своими домогательствами.

Развязка свершилась быстрее, чем ожидалось. Однажды ночью, открыв глаза от света, падавшего на лицо, Варя уви­дела склонившегося над ней отчима со свечой в руке. В тот же момент пламя погасло, и незваный гость всей тяжестью тела навалился на нее.

Как она вывернулась, как бросилась по лестнице, как схватила тулуп и валенки, брошенные ей разбуженной шумом нянюшки, она не помнила. Стала приходить в себя, лишь когда изрядно пробежала по заснеженной дороге прочь от родного дома.

До имения дядюшки, Ивана Ивановича Лутовинова, родного брата ее покойного отца, предстояло пройти не один десяток верст. Как Варя уцелела в ту зимнюю ночь, одному Богу известно.

Неожиданное появление в доме племянницы вовсе не привело дядюшку в восторг. Но задетый тем, что лутовиновская кровь терпит подобное надругательство, он позволил Варе остаться у него.

Мать девушки затребовала было дочь обратно, однако получила суровую отповедь от Ивана Ивановича и сочла за лучшее ретироваться, смекнув, что дело-то для ее жизни с Сомовым обернулось наилучшим образом.

* * *

Помещика Лутовинова соседи недолюбливали по при­чине его крайней нелюбезности и слухов о больших притес­нениях, чинимых над своими людьми.

Жестокость, изуверские наказания действительно были у него в ходу. Даже спустя много лет после смерти барина лутовиновские крепостные утверждали, что призрак усоп­шего бродит по округе, и испытывали страх, пожалуй, не меньший, чем при его жизни.

Иван Иванович был крайне, до болезненности скуп. Из нежелания тратиться на жену и детей, он, вероятно, и остался холост. Главной усладой его жизни являлись деньги.

Хозяин он был преотличный, с большой для себя выгодой держал конный завод, ни одна сажень больших угодий не пустовала, каждая копейка шла ребром, а крепостные ра­ботали до измора.

Живя почти отшельником в своем Спасском-Лутовинове, Иван Иванович не тяготился одиночеством, из развлечений предпочитал псовую охоту, однако особое удовольствие ему приносили те мгновения, когда, вооружась толстой палкой, он спускался в подвал и, тыча в мешки, доверху набитые звонкой монетой, слышал в ответ ни с чем не сравнимый звук. Такая манипуляция имела и чисто практическое зна­чение — Лутовинову для полного душевного спокойствия необходима была уверенность, что никто на его денежки не покусился.

…Имение, где теперь обосновалась Варя, было по-на­стоящему барское, обширное. «Широкие, длинные аллеи из исполинских лип и берез вели с разных сторон к господской усадьбе, во главе которой возвышался старинный большой дом о трех или четырех этажах, деревянный, на каменном фундаменте. Архитектор, строивший его, мало заботился, как видно, о его красоте и правильности, а имел только в виду, чтоб он был повыше, пошире и подлиннее; если что и придавало наружному виду его некоторый характер, то это галереи, украшенные колоннами, которые шли полукругом, по обеим сторонам дома и оканчивались флигелями», — так описывали старый лутовиновский дом, где пережила долгие невзгоды и короткие мгновения поманившего счастья Варя Лутовинова, и где появился на свет великий писатель — ее сын. Участь этого здания решил пожар, уничтоживший его до основания. Когда возвели новый дом, от прошлого остался обширный и роскошный сад, густые, темные аллеи которого шли уступами к прудам.

Спасское выглядело очень романтично и таинственно. Кажется, невозможно было придумать лучшего места для мирной, ласковой, исполненной заботой и предупре­дительностью друг к другу жизни, для тайных свиданий возле раскидистых кустов жимолости. Дупла неохватных дубов словно обещали сохранить тайну доверенных им нежных посланий, звали к уединению с мечтами о гря­дущем.

Однако, обретя безопасность под крышей спасского дома, Варя была принуждена вести жизнь суровую и скуч­ную. При крутом и вспыльчивом характере дядюшки она быстро осознала необходимость всегда быть настороже, сдерживать свои желания и казаться всем довольною. Да и вокруг все вели себя подобным образом: страх чем-нибудь не угодить хозяину, желание тенью проскользнуть мимо его глаз, читалось на лицах людей, окружавших Варю. До нее доходили подробности наказаний, к которым при­бегал дядюшка, она слышала плач и вопли провинившихся, его гневливый голос, время от времени наставлявший и ее, коль доведется, держать в узде ленивый, вороватый, ни к чему дельному не способный народ.

Среди многочисленной, знавшей тяжелую руку хозяина дворни не нашлось никого, мало-мальски сочувствовавшего Варе. Напротив, прислуга, приученная зависимой жизнью держать нос по ветру, мгновенно определила расстановку сил и относилась к «нахлебнице» соответственно.

Крепкие, с румянцем во всю щеку девки, мывшие полы в доме, норовили плеснуть ей из ведра прямо под ноги. За столом холопы дядюшки, словно не замечая Вари, об­носили ее кушаньем.

В ней стало копиться особо опасное, отравляющее жен­ское существо качество — злоба ко всем этим ничтожным тварям, считавшим ее ничтожнее себя. Поэтому все безу­частнее она слушала разговоры о дядюшкиных расправах, забритых лбах или сосланной на скотный двор очередной полюбовницы дядюшки.

Гостей в Спасское не приглашали. Варя была совершенно лишена всякого общества, возможности обзавестись под­ругой или приятельницей, что необходимо для женщины любого возраста, а тем более молодой.

Если б кто-то одарил ее своей дружбой, вниманием, вечно хмурый небосвод осветился бы для нее лучом солнца. А уж коль скоро кому-нибудь пришло бы в голову похвалить ее красивые глаза — единственное, в чем не отказала ей природа, — она воспрянула бы духом и распрямила вечно согнутые, будто в ожидании удара, плечи.

Но ничего этого не случилось. Давно вошедшую в воз­раст невесты Варю дядюшка никуда не вывозил, опасаясь трат на ее наряды и ответных визитов соседей.

А ведь Варя очень хорошо знала, как можно было жить, как жили ее молодые соседки! Для ее восприимчивой на­туры даже их редких посещений хватало, чтобы составить представление о тех удовольствиях, какие, как само собой разумеющиеся, позволяли себе эти дамы и девицы.

…Орловская губерния — вовсе не самая отдаленная от столиц. Здесь имели усадьбы люди очень богатые, они строили себе великолепные, скорее похожие на дворцы, дома, украшали их живописью, мрамором, гобеленами и бронзой. Заводили свои театры, оркестры, устраивали балы, на которых их жены и дочки щеголяли в нарядах, выписанных из Парижа.

Иной раз веселье выплескивалось из бального зала под своды столетних лип. Танцы под луной и звездами! Боже! Неужели такое могло происходить совсем неподалеку от унылой светелки Варвары Петровны, привыкшей засыпать под неистовое кваканье лягушек.

Однако не только из случайных посещений барышень, в ожидании нового бала рыскавших по усадьбам в поисках ка­кого-нибудь особо умелого куафера, затворница Спасского знала, как увлекательна и радостна может быть жизнь.

Спасала Варю огромная лутовиновская библиотека. Здесь было все: исторические фолианты, поэзия, геогра­фические атласы, труды по астрономии, ботанике, описа­ние путешествий, французская философия и, разумеется, французские романы.

О, эти романы! Даже суровые дядюшкины выговоры за каждую сожженную свечу не могли отучить ее от того мира сладких грез и возвышенных страстей, в который ее уводили эти, слегка пахнувшие плесенью, страницы.

Как здесь любили, как изъяснялись, какие письма писали обожаемому предмету! Варвара Петровна жила чужими страстями. Она примеряла их на себя, словно платья, но не те темные, нелепые, что шила для нее несведущая в изящ­ном дешевая портниха из ближнего Мценска, а воздушные, расшитые светящимся жемчугом или бархатным шнуром, в которых щеголяли героини французских романов. Любовные записочки, переданные бойкими служанками, приглашения на тайные свидания в укромные уголки версальского парка, клятвы и упоительные поцелуи — она доподлинно знала из книжек, как это бывает. Но прямой и резкий ум быстро вызволял ее из сладкого обморока. Она еще яснее видела убогость существования, серую паутину в углах своей ком­наты, выцветшие ситцевые занавески. Скрип рассохшихся половиц казался отвратительной, но единственной музыкой, сопровождавшей ее постылую жизнь.

На горе Варвары Петровны некоторые книжки были еще и с картинками. Красивые кавалеры, ангелоподобные дамы! В череде бесцветных дней барышни Лутовиновой был один совершенно черный — тот, когда она поняла, что дурна собой.

Поглядев в подслеповатое зеркало, кое-где изъеденное временем, Варвара Петровна всякий раз отходила от него в убийственном расположении духа. Она, так понимавшая красоту, так легко воспламенявшаяся ею, относила свою непривлекательность к едва ли не главному несчастью. Душа Варвары Петровны была чужда смирению: ее лицо вызывало в ней досаду, переходившую в еле сдерживаемую ярость, — в такие минуты она дурнела еще больше.

Как же так? Все прочитанное и обдуманное, все, краем уха слышанное ею, говорило о том, что природа, отказав женщине в красоте или даже просто в миловидности, лишает ее жизнь того романтического флера, тех переживаний, без которых не мыслим ни один роман. Если она и найдет себе пару, то ее ждет участь жены и матери, бесцветное сущес­твование в кругу семьи. Коль скоро оно так увлекательно, то почему об этой благостной теме не пишут в книгах? Да и женщины в своем кругу гордятся совсем другим. Бедность, незнатность, отсутствие воспитания, ума, вкуса еще не при­говор при хорошеньких глазках и ладной фигурке. Но что делать ей, Варваре Петровне, так обделенной судьбой?

Современники действительно сходились в том, что «Варвара Петровна обладала очень некрасивою, даже отталкивающею наружностью: она была маленького роста, с лицом, частью прыщеватым, частью изрытым глубокими порами; при этом она говорила в нос…»

Остался и еще один словесный портрет подобного толка: «Невысокого роста, сутуловатая, смуглая брюнетка с боль­шим носом… с лицом, попорченным оспой, В.П.Лутовинова была очень нехороша собой».

Поистине не ошибались те, кто относил затворницу Спасского к неудачницам «в полном смысле».

…Так прошли десять лет жизни Вари, которые во всякой женской судьбе следует, наверное, отнести к лучшим. Ибо они составляют тот романтический мир, память о котором сохраняется всю жизнь. Ни полудетских амуров с заезжим кузеном, ни первого появления на балу в невесомом платьице и туфельках из лайки, ни сватовства статного наследника благородного семейства, ни счастливых слез матушки, провожающей дочь к венцу, ни святых мук молодого мате­ринства — ничего этого, узаконенного природой и людьми, Варя Лутовинова не знала. Когда умер дядюшка, ей шел двадцать восьмой год. Эту сутулую, в заношенном платье и с тяжелым взглядом темных глаз старую деву вернее было бы величать Варварой Петровной.

Дядюшка скончался внезапно и, к счастью своей племянницы, не оставил завещания. На его наследство попробовала было наложить руку родная сестра, но тут уже в Варваре Петровне взыграла яростная лутовиновская кровь. Она ринулась в Мценский суд и заявила свои права на основании того, что является прямой и единственной наследницей покойного Ивана Ивановича Лутовинова по мужской линии.

Начался процесс, и в конце концов судьи решили дело в пользу Варвары Петровны, признав за нею полное и не­делимое право на наследство.

Такое надо было пережить! Вчерашняя нахлебница, Христа ради обретавшаяся под чужой крышей, стала богатой помещицей.

Капитал, который унаследовала Варвара Петровна, составлял 600 тысяч рублей. Только в одной Орловской губернии она теперь владела пятью тысячами крепостных душ. Кроме того, имения были в Калужской, Тульской, Тамбовской, Курской губерниях. К ней перешли прекрас­ный конный завод и огромные угодья плодородной земли. В старом, скучном доме бобыля Лутовинова оказалось шестьдесят пудов серебра и несколько мешков отборного жемчуга, которым покойник очень увлекался.

Природная крепость характера позволила Варваре Петровне спокойно воспринять перемены в жизни. Она все помнила и ничего не собиралась прощать — ни судьбе, ни людям, которым стала полновластной хозяйкой.

Но первое, что следовало сделать быстро, — это найти себе мужа.

Едва ли при ее практическом складе ума, умении видеть действительность без прикрас, понимании, что некрасива и старовата, она мечтала о любви и прочих нежностях. Нет! Но ее, несомненно, радовало сознание, что теперь ей, несмотря ни на что, подвластно устроить свою семейную жизнь.

Тем не менее время шло, однако никаких перемен не намечалось. Об этом писали разное: мол, даже при таких капиталах женихи не очень-то спешили, а она оказалась капризной невестой.

…Как это равно бывает и в романах, и в жизни, все перевернулось в один день. Зная, что хозяйка Спасского держит конный завод, из отцовского сельца, расположенно­го неподалеку, к Варваре Петровне заехал молодой офицер Сергей Николаевич Тургенев. Цель его посещения была проста: то ли для себя, то ли для полковых надобностей купить у Аутовиновой лошадей.

Когда Варвара Петровна вышла в гостиную, то ее слов­но громом прошибло. Ничего подобного с ней в жизни не случалось. Она смотрела на гостя во все глаза и почти не слышала объяснения, которые он давал по поводу своего визита. Впрочем, такое при виде поручика Тургенева с дамами и девицами случалось частенько.

«Мой отец был красавец, — писал Иван Сергеевич Тургенев, замечая, правда, что сам похож на мать. — Он был очень хорош — настоящей русской красотой».

В другом словесном портрете о госте Варвары Петровны сказано более подробно.

«Он был очень хорош собой: удивительные темные глаза, смелые и мужественные, взгляд какой-то русалочий, светлый и загадочный; чувственные губы и едва заметная усмешка». В описании внешности Сергея Николаевича говорится именно о тех чертах, которые наиболее любезны женскому сердцу. Одним словом, полное олицетворение того, что зовется романтическим героем, да еще боевой офицер, да еще с «русалочьим» взглядом.

Чувствуется, что описание сделано под непосредствен­ным и весьма сильным впечатлением. Оно подтверждается разговором, происшедшим у Варвары Петровны, как дога­дывается читатель, ставшей-таки Тургеневой, «на водах» в Карлсбаде.

У источника ей пришлось стоять бок о бок с одной из владетельных принцесс Германии. В свое время по какому-то случаю Сергей Николаевич был ей представлен. Когда Вар­вара Петровна подставила кружку под струю, та заметила браслет на Варваре Петровне, в центре которого красовался миниатюрный портрет ее мужа. Вглядевшись в миниатюру, принцесса с чувством сказала:

— Вы — жена Тургенева, я его помню. После императо­ра Александра я не видала никого красивее вашего мужа.

Подобная аттестация была особенно лестной, если учесть, что русский император считался красивейшим муж­чиной Европы.

Приведенный случай, если вернуться назад, избавляет от необходимости описывать чувства засидевшейся в девицах помещицы при виде молодого красавца, словно упавшего к ней с небес.

…Когда все вопросы с приобретением лошадей оказались улажены, Варвара Петровна уговорила покупателя остаться на чай и пригласила приезжать к ней в гости. Это, разуме­ется, было ей обещано.

И тут, понимая, сколь невелики шансы увидеть красавца снова, Варвара Петровна открыто пошла в наступление, чего наш герой, очевидно, не ожидал. Она отобрала у него портупею, сказав, что вернет при следующей встрече.

Конечно, Тургенев знал, какое впечатление производит на прекрасный пол, но с такой откровенностью, с какой действовала хозяйка Спасского, ему встречаться не дово­дилось. Вернувшись домой, поручик со смехом рассказал отцу о происках спасской барыни.

Однако старик отнесся к услышанному очень серьезно.

Что теперь толку в их почти четырехсотлетнем дво­рянстве? Обеднели — вот в чем беда! И действительно, семейство Тургеневых в своем сельце жило в доме под соломенной крышей и имело немногим больше сотни кре­постных. Детям — а их восемь! — ни в приданое, ни в наследство дать нечего. Когда Сергей пошел служить в Кавалергардский аристократический полк, еле-еле собрали на обмундирование.

В столице он серьезно изучал историю, философию и политэкономию, однако во многом был вынужден себе отказывать. Ни кутежей с товарищами, ни театров — все это ему было не по карману, но книги Сергей покупал. Он читал запоем, занимался самообразованием и весьма в этом преуспел. Товарищи его уважали. Служил Тургенев с С.Г.Волконским, М.Ф.Орловым, М.С.Луниным, чуть позже с П.И.Пестелем, А.З.Муравьевым. Эта будущая «вся декабристская рать», составлявшая цвет петербург­ской молодежи, была вхожа во все лучшие дома. Красавец кавалергард обзавелся весьма лестными знакомствами, и не только в высшем свете, но и в литературных кругах.

Во время Отечественной войны 1812 года Тургенев сражался в самых горячих местах — в Смоленске, на Боро­динском поле, где «храбро врезался в неприятеля и поражал оного с неустрашимостью». Он был ранен картечью в руку, получил Георгиевский крест.

В ноябре 1815 года Сергей Николаевич проводил от­пуск у своего отца в его сельце Тургеневе, что было в во­семнадцати верстах от Спасского. Вот тогда и произошла его встреча с уже известной во всей Орловской губернии богачкой Лутовиновой.

Старый Тургенев стал упрашивать сына: «Женись, Бога ради, на Лутовиновой. Иначе мы с сумой пойдем».

Понятно, что Сергей Николаевич поначалу и слы­шать об этом не хотел, но отец не отступался. Однажды разыгралась такая сцена: умоляя спасти их от разорения, старик опустился перед сыном на колени. Это потрясло Тургенева-младшего, и он дал слово отцу выполнить его желание.

Развязка поездки Сергея Николаевича в Спасское кажется придуманной романистом, но все именно так и об­стояло. Не прошло и полутора месяцев, как он обвенчался с женщиной, шестью годами его старше и к которой не питал ни малейшей склонности.

Для Варвары Петровны это событие сделалось едва ли не самым главным в ее жизни. Безусловно, красавец Тур­генев остался навсегда единственной, первой и сильнейшей страстью этой женщины.

Умная, научившаяся в печальной юности отлично раз­бираться в людях, Варвара Петровна тем не менее шла под венец со своим избранником совершенно ослепленной, потерявшей способность сколь-нибудь трезво оценивать происходившее.

Тургенев никогда не лгал ей, не говорил сладких слов, не давал тех обещаний, которыми привычно очаровываются женщины. С его стороны эта женитьба была сделкой чистой воды. Могла ли Варвара Петровна не понимать, что, как писали, «муж любил не ее, а ее состояние», что она была для него хорошая, выгодная партия.

Не надо быть специалистом в области человеческих чувств — тут всякий может предсказать дальнейший ход со­бытий. Тем не менее самозабвенно влюбленная женщина — это особая субстанция. Никакие доводы, никакие очевид­ности тут силы не имеют. За часом своего блаженства она не способна увидеть драму, которой суждено растянуться на годы. Она верит в чудо, однако никаких чудес не про­исходит.

* * *

Первые годы супружества, правда, щадили Варвару Петровну от печальных открытий. Во многом это объяс­нялось службой мужа в Екатеринославском кирасирском полку. Он лишь наезжал домой.

Одного за другим она родила супругу двоих сыновей: в 1816-м первенца Николая, затем в 1818-м Ивана, который всю жизнь оставался ее любимцем. Третий сын Сергей ока­зался больным и умер, не дожив до восемнадцати лет.

…Всякий раз Варвара Петровна рожала тяжело. Потом она подолгу лежала в постели, тихая, с темными кругами вокруг глаз, но довольная собою.

Несомненно, ей казалось, что дети укрепляют их брак, а Сергей Николаевич должен испытывать благодарность к ней и за появление на свет наследников, и за то, что она, и только она, держит в руках огромное хозяйство, ничем не обременяя мужа.

Через пять лет после свадьбы Сергей Николаевич в чине полковника вышел в отставку по состоянию здоровья. К этому времени жизнь в Спасском совершенно преобрази­лась. Усадьба уже ничем не напоминала мрачное обиталище скряги-дядюшки.

Желая жить не в пример прошлому весело, да и показать красавцу мужу, сколь много он выиграл, связав с нею судьбу, хозяйка ни перед какими тратами не стояла.

Все комнаты старого лутовиновского дома приобрели иной вид. Хозяйка сама занималась переустройством и проявила немало вкуса в отделке помещений. Из-за границы выписали новомодные обои, перебрали паркет, уложив его наилучшим образом, — ведь хозяйка собиралась устраивать танцевальные вечера, но особенно богато и вместе с тем эле­гантно был устроен кабинет Сергея Николаевича: не один десяток альбомов с образцами перебрала его супруга, чтобы для занавесей выбрать штоф мягких неброских тонов, пол был затянут ковром, а мебель Варвара Петровна заказала, прочитав описание покоев одного из принцев крови фран­цузской короны.

Не узнать было и ее самое. Воздавая себе за прошлую скудность, она сделалась первейшей щеголихой во всей окру­ге. Наряды по присланным меркам шились не где-нибудь, а в Париже и Лондоне, да по самым новейшим «модным картин­кам». На огромную сумму были приобретены и бриллианты, которым могла бы позавидовать любая придворная дама.

Память о былом нищенстве будет до конца дней понуж­дать Варвару Петровну тратить большие деньги на разные чепчики, ночные сорочки, ридикюли, шелковые чулки и прочие изящные вещицы. За грубоватой внешностью скры­валась натура очень женственная, которую шелест дорогой материи и запах хороших духов приводили в восторг, а гру­бый башмак заставлял страдать, как от саднящей раны.

Варвара Петровна, безусловно, принадлежала к тем одаренным натурам, которые, не имея за плечами никакой выучки, ни одного достойного подражания примера, умеют даже при пустячных средствах привлечь к себе внимание. А уж хозяйка Спасского, обретя два роскошных дара — волю и богатство, — могла показать, на что она способна.

Как вспоминала хорошо знавшая ее особа, «вышедши замуж, Варвара Петровна зажила той широкою, барскою жизнью, какой живали наши дворяне в былые времена. Богатство, красота ее мужа, ее собственный ум и умение жить привлекали в их дом все, что было только знатного и богатого в Орловской губернии… Свой оркестр, свои певчие, свой театр с крепостными актерами — все было в вековом Спасском для того, чтобы каждый добивался чести быть там гостем».

Не желая чувствовать ни в чем стеснения и дабы нужный человек всегда был под рукой, на некотором расстоянии от дома Варвара Петровна заселила специальные помещения умельцами, набранными по ее деревням.

Многочисленная дворня составляла две-три сотни че­ловек: «каретники, ткачи, столяры, портные и, наконец, музыканты, а потом пялечницы, кружевницы, коверщицы и прочие…»

Казалось, хозяйка совершенно вошла в роль владетель­ной принцессы некоего государства и играла ее с азартом и удовольствием. Годами придавленная инициатива проявля­лась порой таким образом, что в округе только и толковали о причудах Варвары Петровны. Каждый день над главным усадебным домом взвивался флаг с гербом Лутовиновых и Тургеневых. Если полотнище было приспущено, то всяк знал, что хозяйка не в духе и сегодня не принимает.

Дворецкий, которого звали не как-нибудь, а Бенкендор­фом, был назначен «министром двора». Он стоял на вершине иерархической лестницы крепостной дворни и был самым доверенным лицом своей госпожи.

Роль «министра почт» отводилась четырнадцатилетнему мальчику Николашке, который имел несколько помощников. На них возлагалась задача исправно отправлять почтовую корреспонденцию и доставлять барыне газеты и письма.

Варвара Петровна уделяла большое внимание связям с внешним миром, и получение известий всякого рода об­ставлялось истинно «китайскими церемониями». Звуком специального колокола, бухавшего со столба, врытого неподалеку от господского дома, барыня уведомлялась о прибытии почты. Тотчас по коридорам и переходам здания бежали мальчики-почтальоны, звеня в маленькие колокольчики. Следом «министр почт» входил в апар­таменты госпожи с серебряным подносом в руках, где лежала полученная корреспонденция. Его мерный шаг сопровождала игра крепостного флейтиста: если, упаси Бог, на каком-либо конверте обнаруживалась траурная кайма или черная печать, звучала, загодя предупреждая Варвару Петровну, печальная музыка. Если от подоб­ных известий Бог миловал, флейтист наигрывал веселую мелодию.

Для сообщений всякого рода по округе, даже если это составляло верст шестьдесят — восемьдесят, хозяйка Спас­ского использовала назначенного ею «собственного господ­ского скорохода». Эту должность исполнял отысканный ею в одном из имений немой великан, крестьянин Андрей, тот самый, который станет прототипом Герасима в рассказе ее сына «Муму». В любую погоду, под дождем, ветром или в стужу, шел посланец, неся хозяйкино приглашение в гости или просто несколько любезных строк, написанных само­властной рукой.

«До сих пор живо представляется мне, как по дороге, ведущей к нашему дому, шагает гигант с сумкой на шее, с такою же длинной палкой, как он сам, в одной руке, а в другой — с запиской от Варвары Петровны», — вспоми­нала одна из воспитанниц хозяйки Спасского, выданная ею замуж в соседнее имение.

То и дело «собственный господский скороход» отправ­лялся за много верст по приказу своей госпожи к некой даме, крепостные которой умели особым образом готовить гречневую кашу, очень полюбившуюся Варваре Петровне, и возвращался с вожделенным горшочком в руках.

Эти курьезы из повседневности богатого имения сосед­ствовали с куда более печальными фактами. У строгой владычицы сотен крепостных Спасского имелась своя «полиция». Сюда набирали отставных солдат, прошедших жестокую «фрунтовую» школу, они умели пороть и знали все тонкости этого страшного дела. Именно они приводили в исполнение наказания, назначенные барыней, которая сама, впрочем, в отношении слуг никогда не прибегала к самолич­ной расправе, а делала исключение лишь для сыновей.

Вспоминая себя еще совсем мальчишкой, любимец Варвары Петровны с горечью говорил о наказаниях, кото­рые привели его к мысли даже бежать из дома. Случайно остановленный учителем-немцем, он рассказал ему о своих горестях. «Тут добрый старик обласкал меня, обнял и дал мне слово, что больше меня наказывать не будут, — писал Тургенев. — На другой день, утром, он постучался в ком­нату моей матери и о чем-то долго с ней беседовал. Меня оставили в покое».

…Как говорят мемуары, «проживая круглый год без­выездно в деревне, Тургеневы славились в окрестности, в среде мелкопоместных помещиков, своим гостеприимством и радушием. Летом, в воскресные и праздничные дни, около ограды церкви села Спасского еще с раннего утра стояли коляски, линейки и тележки, в которых прихожане Спас­ского приезжали к обедне, по окончании которой все они, если была хорошая погода, направлялись пешком к дому Тургеневых, чтобы поздравить их с праздником и позавт­ракать». Другие приезжали к обеду. А потом все ужинали и развлекались.

Любивший столичные увеселения и, пожалуй, тоско­вавший по ним в орловском захолустье, супруг Варвары Петровны распорядился соорудить в саду театральную сцену. Ее сколотили прямо под развесистыми яблонями. На ветвях развесили разноцветные фонарики, а дощатый помост обставили плошками, которые вечерами таинственно мерцали, подсвечивая то, что происходило на сцене.

Играли, разумеется, на французском языке. Сергей Николаевич сам выбирал пьесы, назначал знакомых дам и барышень на роли героинь, репетировал, оговаривал с ними, кому в каком костюме следует быть. Тот же, кто имел недурной голос, получал возможность исполнить и сольную партию под аккомпанемент крепостных музыкантов.

Иной раз получалось, как в настоящем театре. Публика от души аплодировала, актрисы-помещицы в качестве гоно­рара получали роскошные букеты из спасских оранжерей.

Что и говорить, Сергей Николаевич сделался личностью весьма популярной. Женский щебет вокруг него не умолкал. Он всегда умел вести себя: был любезен, но с некоторой прохладцей, одаривал, никогда не повторяясь, комплимен­тами, однако же на самом деле никто не мог сказать, на ком из орловских прелестниц он дольше всего задерживает свой русалочий взгляд.

О, этот русалочий взгляд! Как знала его силу Варвара Петровна, силу неотвратимую — ту, что для нее приговор, казнь, конец жизни. Потому что она сама не знала, что сде­лает, если уличит его в измене, страшилась о том и думать.

Эта внутренняя жизнь Варвары Петровны была крайне беспокойна и тягостна. Бывало, среди ночи она просыпа­лась, словно от удара, приподнималась, боясь взглянуть на левую сторону, где обычно спал муж, но все же заставляла себя осторожно провести рукой по одеялу и, почувствовав тепло его тела, снова падала на подушки, обливаясь хо­лодным потом.

Через некоторое время Сергей Николаевич под каким-то предлогом устроился спать у себя в кабинете. Возражать она не смела, но как теперь уследить за ним? И она придумала! Обе створки дверей внизу сцепляла ниткой, закрепив концы с обеих сторон воском. То же делала и с окном, выходившим в сад. Поднималась она всегда раньше мужа и первым делом отправлялась проверить, не отлучался ли он куда.

Даже если все было в порядке, веселости Варваре Петровне это не прибавляло. Она понимала, что муж ей не принадлежит и принадлежать никогда не будет. Сергей Николаевич был вежлив и ровен с ней, никогда не пускался в нежности и не вел разговоров ни о чем, что касалось бы хозяйства, разного рода счетов и расчетов, соседей и той жизни, которая текла в округе. Он даже не встревал, когда она за какую-нибудь провинность наказывала сыновей.

…Мужская красота встречается нечасто, а такая, как у Сергея Николаевича — без малейшего изъяна, — и того реже. Страдая от ревности, Варвара Петровна наблюдала, как на него бесстыдно пялили глаза записные скромницы, дебелые матери семейств, даже старушки в его присутствии приободрялись.

Быть не могло, чтобы его, полного молодых сил, не увлекли бы на сторону! Варвара Петровна, доведя себя такими размышлениями до спазмов в сердце, иной раз пред­принимала слежку, пуская вслед за мужем верных, как ей казалось, людей и прекрасно при том понимая, что таковых не бывает. Так или иначе средь этого подлого племени пойдут разговоры, и за ее спиной будут строить насмешки.

Стыдно ей было самой себе признаться, но только в те дни, когда Сергея Николаевича донимала болезнь и он ос­тавался дома под присмотром доктора Берса, ей удавалось передохнуть от ожидания какой-нибудь скверной для нее истории.

По-своему она была права. Их сын, Иван Сергеевич, много лет спустя напишет об отце:

«Он обыкновенно держал себя холодно, неприступно, но стоило ему захотеть понравиться — в его лице и в его манерах появлялось что-то неотразимо очаровательное. Особенно становился он таким с женщинами, которые ему нравились. Он действовал на женщин, как магнит. Был ласково-настойчив и всегда достигал того, чего никак нельзя достичь, не зная сердца женщины».

Интересную характеристику Сергею Николаевичу и супружеству Тургеневых в целом дал выдающийся русский писатель Б.К.Зайцев:

«Счастливою с мужем Варвара Петровна не могла быть — любила его безгранично и безответно. Сергей же Николаевич… был вежлив, холоден, вел многочисленные любовные интриги и ревность жены переносил сдержанно. В случаях бурных умел и грозить. Вообще, над ним Варвара Петровна власти не имела: воля и сила равнодушия были на его стороне… Сергей Николаевич обычно побеждал… И не было в нем колебаний, половинчатости. По пути своему иногда жестокому, мало жалостливому, почти всегда грешному, шел Тургенев-отец, не сворачивая. Его девиз: взять, взять всю жизнь, ни одного мгновения не упустить — а дальше бездна.

Он очень походил на Дон Жуана». Как сказано! И как выразительны эти два слова: «сила равнодушия». Действительно, сила, и пребольшая — ибо человек равнодушный, умеющий отстраненно взирать на события, легко обыгрывает того, кто переполнен эмоциями, волнуется, а потому заведомо делает неверные шаги. Для любовных и семейных отношений это еще более справед­ливо: у любящего, страдающего, а потому не то говорящего и не так действующего, всегда меньше шансов выиграть поединок с «холодной головой».

Варваре Петровне можно было только посочувствовать: влюбленной женщине никогда не прихватить на месте пре­ступления Дон Жуана. Для этого она должна вооружиться «силой равнодушия».

* * *

От замужней жизни самым светлым воспоминанием для Варвары Петровны осталась их семейная поездка в Европу. Поводом для нее послужило намерение Сергея Николаевича проконсультироваться о своем здоровье у опытных врачей.

Варваре Петровне эта поездка давала почувствовать себя беззаботной женой, которой заботливый супруг желает показать прелести другого мира и другой жизни.

Хозяйская карета, а за нею фургон с няньками, слугами, провизией и всякой всячиной, взятой про запас, двинула к западным границам империи. Предполагалось посетить Берлин, Дрезден, Карлсбад, Цюрих, Берн и Париж.

Врачи нашли у Тургенева «каменную болезнь», то есть камни в мочевом пузыре. Но больной, однако, не слишком усердствовал в лечении. Вместо того чтобы исправно пить целебную воду, как это делала Варвара Петровна, разъез­жал по Швейцарии в поисках гувернера для сыновей, кото­рый был бы знаком с педагогической теорией Песталоцци. Сергей Николаевич читал труды известного швейцарца и вполне разделял его взгляды на воспитание молодежи.

Не забывал он и жену: в каждом новом месте они вместе осматривали достопримечательности, любовались изящны­ми видами и музейными редкостями.

В Берне, правда, чуть не произошла трагедия. Тургене­вы поехали с детьми в здешний зоопарк, чтобы посмотреть главную его достопримечательность, ставшую символом города, — медведей. Те жили в «яме», своего рода вольере, вырытой достаточно глубоко в земле, а сверху, где стояли посетители, огороженной барьером.

Увлеченные занимательным зрелищем, родители не заметили, как Иван, завороженный ходившими внизу по кругу громадными хищниками, пролез сквозь ограждение и юркнул головой вниз. С необыкновенной ловкостью отец в мгновение ока успел схватить падавшего сына за ногу.

Лишь прижав к себе Ваню, Варвара Петровна смогла осознать, что могло случиться. Ей сделалось дурно. Муж тут же подхватил ее и отнес в карету. Хорошо, что здесь оказался сопровождавший супругов их домашний доктор, совсем еще молодой человек, Андрей Евстафьевич Берс. В Берне пришлось задержаться. Варвара Петровна, ко­торая с ее никудышными нервами, вздрагивала, словно от оружейного залпа, от стука упавшей на пол вилки, никак не могла прийти в себя. Когда к ней, лежавшей в постели, по ее приказу приводили Ваню, она начинала безудержно рыдать и просила его увести. Через какое-то время все начиналось сначала. Только Париж, до которого наконец-то добрались путешественники, сгладил впечатление от ужасного проис­шествия.

В столице Франции — средоточии светской жизни Европы — жизнь бурлила ключом. Здесь Тургеневы пробыли полгода. Варвара Петровна без устали таскала мужа по музеям, театрам, выставкам. Все вызывало ее энтузиазм: и многочисленные концертные залы, где что ни вечер, то новая программа и новые исполнители, парки с прекрасными цветниками и красивыми вазонами. Она все просила доктора хотя бы сделать наброски этой прелести, чтобы в Спасском устроить нечто подобное. Пройдясь по книжным лавкам, они с мужем накупили книг, атласов, нот. С гордостью Варвара Петровна водила с собой пригожего Ванечку, бойко говорившего на французском, английском и немецком. Словом, впечатлений, и самых отрадных, было предостаточно.

Парижское многолюдство, разнообразие удовольствий произвели на Варвару Петровну такое впечатление, что возвращаться в орловскую глухомань уже не хотелось. Да и детей надо было пристроить учиться по-настоящему, основательно. Решив, что теперь они будут жить в Спасском только летом, Варвара Петровна купила за семьдесят тысяч рублей дом в Москве на Самотеке.

Муж, совершенно равнодушный ко всему, что касалось быта и хозяйства, тем не менее горячо взялся за образование сыновей. Поместив их сначала в пансион, он, выяснив, как там поставлено дело, остался недоволен, забрал детей оттуда и решил обучать дома. Учителей пригласили проверенных, опытных, дорогих. Сергей Николаевич, к вящему удоволь­ствию жены, нередко лично присутствовал на занятиях. Он задумал подготовить сыновей к поступлению в университет, а экзамены там были нешуточные.


…Участившиеся приступы болезни заставили Тургенева снова поехать за границу. «На консилиуме все здешние лучшие хирурги решительно положили предложить мне остаться с камнем, — сообщает он родственнику, — но я предпочел умереть от воспаления раны, чем замучиться от камня, и настоятельно требовал операции».

Несмотря на крайне плохое самочувствие, Тургенев исправно и помногу писал семье. Дети получали от него письма на родном языке. Он употреблял красочные народ­ные пословицы, а от них требовал «уметь хорошо не только на словах, но и на письме объясняться по-русски».

Сергей Николаевич был противником галломании даже в мелочах и, например, всегда звал среднего сына Ванечкой, а не Жаном, как Варвара Петровна.

Особое внимание он уделял воспитанию «нравственно­му, имеющему предметом образование сердца». Николай и Иван обязаны были писать ежедневные отчеты о том, как прошел день, какие знания были получены. Здесь же давали оценку своему поведению и поступкам.

Сергей Николаевич говорил детям о необходимости вос­питывать в себе терпение, твердый характер, волю. Человек обязан «иметь честные правила», заботиться о ближних и быть надежным товарищем и другом.

Читая письма Тургенева к детям, начинаешь сомневаться в его репутации человека холодного, сдержанного до край­ности. «Скажи Ване, моему любезному дружочку, что я им очень доволен, на будущей почте буду к нему писать», — сообщает он старшему сыну.

Через несколько дней, еще не оправившись после опе­рации, он писал родственнику, как беспокоят его слухи о холере в Москве и что горит нетерпением туда отправиться, так как «жена ничего не пишет».

Менее чем через месяц после операции Сергей Нико­лаевич, сопровождаемый доктором Берсом, уже в Москве.

Поскольку среди его родни и товарищей было немало дека­бристов, за ним установили секретное наблюдение.

Из донесения жандармского чина графу Бенкендорфу:

«…продолжая секретное наблюдение за полковником Сергеем Тургеневым… ныне получил я о сем сведения: что он, находясь теперь с семейством своим в Москве, жизнь ведет открытую, бывает всякий день в театре».

Далее следует перечень лиц, у которых Тургеневы «весьма частые» гости.

Итак, внешне Тургеневы живут вполне благополучно.

А между тем начинался последний акт в семейной драме Варвары Петровны.

* * *

Летом 1833 года Тургеневы из-за сложностей с опре­делением сыновей в высшие учебные заведения не поехали в Спасское, а сняли дачу близ Калужской заставы, тогда отдаленного, но очень зеленого, живописного места. На­против их дома находился роскошный Нескучный сад с его пышной растительностью, гротами, фонтанами, укромными беседками и дивным видом с кручи на Москву-реку.

Народу сюда наезжало пропасть. Все были знакомы меж собой, запросто ходили друг к другу в гости, веселились, играли в карты, танцевали.

Здесь, в семействе князей Шаховских, что оказались соседями Тургеневых, пятнадцатилетний Иван первый раз без памяти влюбился в молоденькую княжну Екатерину.

В «Мемориале», документе глубоко личном, который был предназначен Иваном Сергеевичем для себя и куда им заносились только очень памятные события жизни, под 1833 годом стоит краткая запись: «Новый год в Москве (Первая любовь) Кн[яжна] Шаховская <…> Житье на даче против Нескучного».

Более он ничего не написал о девушке, особой строкой вошедшей в биографию сразу двух Тургеневых — отца и сына, так что исследователям пришлось изрядно повозиться с горой документов, родословных росписей, адресных книг, прежде чем среди всех представительниц этого семейства, чрезвычайно разветвленного и многолюдного, удалось найти ту, что стала причиной семейной драмы.

Кто она, что собой представляла, почему вызвала так много разговоров после того, как Тургенев описал все, свя­занное с княжной Шаховской, в повести «Первая любовь»? Было что-то необычное в этой совсем юной девушке, такой прелестной, искренней, по описаниям Тургенева звенящей, как натянутая струна, и вызвавшей у критиков почти него­дующее чувство. Ее называли «не более, как кокетливою, в высшей степени капризной и далеко не нравственной личностью».

«Никто такой женщины никогда не встречал, да и не желал бы встретить», — писали в откликах на повесть. Во Франции же героиню тургеневской повести и вовсе уподобляли «даме с камелиями».

Надо отметить, что Тургенев в глубокой тайне держал истинное имя героини своего первого романа. В повести она зовется Зинаидой Засекиной, да и сама «Первая любовь» была опубликована писателем спустя десять лет после смерти матери. К тому времени писатель оставался единственным живым свидетелем среди всех вольных или невольных участников драмы. Это давало ему возможность свободно изложить события: он особо подчеркивал, что в «Первой любви» нет ни капли вымысла, а каждое действующее лицо списано с натуры.

Однако Тургенев, видимо, не ожидал, что среди чита­телей «Первой любви» найдутся люди, когда-то близкие его родителям и не понаслышке знавшие и об их семейной драме, и о той, которая оказалась в том повинной.

«Меня многие осуждали», — признавался писатель. Но дело было сделано. Повесть «Первая любовь» увидела свет в 1860 году. Спустя почти полтора века, имея добытые исследователями, хотя и очень скудные, факты биографии Шаховской, можно проследить, как Провидение распоряди­лось судьбой двух женщин, которые вступили в безмолвный поединок, не принесший никому победы.

* * *

Дата рождения княжны Екатерины Шаховской осталась неизвестной. Но в 1833 году ее стали вывозить в свет — видимо, ей было лет шестнадцать-семнадцать. Она была несколько старше без памяти влюбленного в нее пятнадца­тилетнего Ванечки Тургенева.

Екатерина приходилась родной племянницей извест­ному драматургу князю А.А.Шаховскому. Возможно, это родство в какой-то степени повлияло на впечатлительную девочку: она с детства писала стихи, мечтала о необыкно­венном будущем. Словом, не походила на обычных бары­шень, у которых на уме были нарядные платья, кавалеры и танцы. Екатерине об этом думать не приходилось: семья Шаховских, несмотря на древность рода, жила очень скудно.

Отец умер, оставив жену и детей — Екатерина была старшей — с мизерным доходом. Девушка нашла свой мир, где презренный металл не имел силы: к моменту встречи с Тургеневыми ею были написаны стихотворения и поэма «Сновидения», изданные в том же 1833 году отдельной книгой.

От поэтических грез Екатерину отвлекают поклонники, восхищенные необычностью девушки. Она действительно не похожа на сверстниц ее круга: смела в обращении, в словах. Ход ее мыслей может смутить кого угодно. Она, кажется, приобретает свойства завзятой кокетки: то будто зовет к себе, то отталкивает. В повести «Первая любовь» Тургенев прекрасно описывает ее причудливый характер. Но в то лето, очарованный изяществом ее облика, своеволи­ем, звуком голоса, заставлявшего сильнее биться его сердце, он влюблялся все больше и больше.

«Я не хотел знать, любят ли меня, и не хотел сознаться самому себе, что меня не любят… Меня жгло как огнем в ее присутствии… но к чему мне было знать, что это был за огонь, на котором я горел и таял, — благо мне было сладко таять и гореть».

Но для Зинаиды-Екатерины осаждающие ее взрослые поклонники и даже этот славный мальчишка, Ванечка Тур­генев, лишь второстепенные персонажи в драме, которую она разыгрывает. Она ждет мужчину своей судьбы. Только для него приготовлены все истинные сокровища ее души: искренность, полное самозабвение, умение презреть услов­ности, чтобы доказать свою любовь и насладиться ею.

Скоро юный поклонник Екатерины Шаховской узнает имя своего счастливого соперника — это его отец.

Иван дал себе клятву — и сдержал ее — сохранить тайну отца. Для него и так не составляло секрета, что меж родителями лада нет. Как всякий подросток, чуткий и наблюдательный, он понял, что страдающей стороной тут является любимая мать, и теперь с ужасом думал, что же будет, если все откроется.

* * *

Вероятно, поначалу Сергей Николаевич не придавал интрижке с соседской барышней особого значения. Любому мужчине приятно обожание юного прелестного существа.

Но от свидания к свиданию чувства его менялись, и менялись стремительно. Птицелов попался в сети? И вот настал момент, когда объятий и поцелуев в укромных угол­ках Нескучного сада стало мало. Да не только ему, зрелому мужчине, но и ей, считавшей, что ее любовь достойна всей полноты этого чувства.

Так появилось у них укрытие — «приют любви». А на дворе лишь первая треть XIX века, и нравы еще очень строги: на балу, приглашая барышню на танец, кавалер спра­шивает разрешения у ее батюшки. Добропорядочная девица не отправит письма, не показав его прежде маменьке. Вдова имеет право появиться на балу только в сопровождении мужчины-родственника. И это не просто буква — это дух времени.

И то, как распорядилась собою Екатерина, решившись на близость с человеком женатым, семейным, выглядит смелостью невероятной, каким-то самосожжением.

Чем Тургенев мог отплатить за такое доверие и безогляд­ность? Какие обещания мог дать Екатерине? Да и думал ли он о них, привыкший легко срывать цветы удовольствия? Этого мы не узнаем никогда.

Ясно одно: скоро и сам Сергей Николаевич понял, как не похож его беззаконный союз с Екатериной на то, что знал прежде. Эта любовь лишила его привычной осторожности, той верткости, с которой он выходил из сетей Амура. И по­следствия не замедлили сказаться. Варвара Петровна нут­ром почувствовала, что опасность на сей раз серьезная. Но хотя у нее имелся большой опыт по прояснению подобных дел, терялась в догадках.

Как выразился ее сын, «громовой удар разом все пре­кратил». В повести он подробно описывает, каким образом Варвара Петровна узнала о связи мужа с Шаховской.

«Вернувшись однажды к обеду с довольно продолжи­тельной прогулки, я с удивлением узнал, что буду обедать один, что отец уехал, а матушка нездорова, не желает кушать и заперлась у себя в спальне. По лицам лакеев я догадывался, что произошло нечто необыкновенное… Расспрашивать их я не смел, но у меня был приятель, мо­лодой буфетчик Филипп, страстный охотник до стихов и артист на гитаре — як нему обратился. От него я узнал, что между отцом и матушкой произошла страшная сцена (а в девичьей все было слышно до единого слова; многое было сказано по-французски — да горничная Маша пять лет жила у швеи из Парижа и все понимала); что матушка моя упрекала отца в неверности, в знакомстве с соседней барышней, что отец сперва оправдывался, потом вспыхнул и в свою очередь сказал какое-то жестокое слово, „якобы об ихних летах“, отчего матушка заплакала…

— А произошла вся беда, — продолжал Филипп, — от безымянного письма; а кто его написал — неизвестно; а то бы как этим делам наружу выйти, причины никакой нет.

— Да разве что-нибудь было? — с трудом проговорил я, между тем как руки и ноги у меня холодели, и что-то задрожало в самой глубине груди.

Филипп знаменательно мигнул.

— Было. Этих делов не скроешь; уж на что батюшка ваш в этом разе осторожен — да ведь надобно ж, пример­но, карету нанять или там что… без людей не обойдешься тоже».

* * *

Далее события стали разворачиваться стремительно и ужасно. Сергей Николаевич решил откровенно объясниться с женой. Отрицать свою связь с княжной было бессмыс­ленно: он лишь уговаривал жену взять себя в руки и «не делать истории».

Разговор в спальне Варвары Петровны длился долго. Муж, как никогда, терпеливо давал излиться ее гневу. Та покорность и тихая печаль, которые выражало его лицо, еще больше растравляли рану оскорбленной жены: значит, ради дрянной девчонки он мог терпеть что угодно.

В запале Варвара Петровна назвала княжну зазорным для женщины словом, но и тогда муж лишь поморщился, как от боли, а все-таки не прервал поток ее гневных слов.

Под конец Варвара Петровна объявила, что переби­рается в город. Сергей Николаевич согласился, прибавив, что, само собой разумеется, он едет с ней. Это было сказано таким примирительным тоном, что, вытерев красное, зали­тое слезами лицо кружевной оборкой рубашки, она велела распорядиться об обеде. К столу вышла прибранной. Ка­залось, все успокоилось. Супруги сели за стол как обычно. Но тут Сергею Николаевичу сделалось так тяжело и горько, что ему пришлось сделать над собой адское усилие, чтобы не закричать — и кричать долго, пока звук его голоса не превратится в надсадный сип. Приложив салфетку ко рту, он выскочил из-за стола.

В доме начались приготовления к отъезду: прислуга сновала с корзинами и ящиками. Слух о том, что Турге­невы покидают Нескучное, быстро распространился меж дачниками.

Поинтересоваться причиной столь внезапного решения пришел один из завсегдатаев их дома.

Сергей Николаевич взял его под руку, провел через залу в переднюю и тихо сказал:

«Несколько дней тому назад вашему сиятельству в одном доме указали на дверь; а теперь я не буду входить с вами в объяснения, но имею честь вам доложить, что если вы еще раз пожалуете ко мне, то я вас выброшу в окошко. Мне ваш почерк не нравится».

В один из последних вечеров в Нескучном Иван, словно завороженный, бродил возле флигеля, где жили Шаховс­кие. В окно он увидел княжну — темное платье, головка с гладко забранными назад волосами, бледное лицо. Она явно кого-то ждала, и Иван догадался кого.


…Отношения между супругами Тургеневыми, и без того прохладные, стали совсем тягостными. Они не знали, как жить дальше, и все более отдалялись друг от друга.

* * *

Итак, дачное лето 1833 года для Тургеневых закон­чилось рано. Осенью Иван успешно выдержал экзамены в Московский университет: из 167 поступавших приняли лишь 25 человек. Определилась и будущность старшего сына Тургеневых Николая — ему предстояло учиться в Петербургском артиллерийском училище.

Эти семейные радости ослабили напряженность меж­ду супругами. Все шло тихо и мирно, однако начиная с зимы 1834 года появляются сведения о болезни Варвары Петровны. Она решила ехать лечиться за границу, бра­ла с собой доктора Берса, а мужа оставляла дома. Все это выглядело странно: как раз Сергея Николаевича и следовало взять с собой — во избежание возобновления «отношений» с княжной. Но Варвару Петровну словно оставила ревность, совсем недавно сводившая ее с ума.

Тургенева уезжает, перепоручив сыновей мужу и его старшему неженатому брату Николаю Николаевичу.

Летом 1834 года за границей Варвара Петровна рожает дочь. Ее муж не имеет никакого отношения к появлению на свет этой девочки. Отец дочери Варвары Петровны — доктор Берс.

Доктор был человеком молодым, красивым и обладал на редкость приятным характером. Это помогло ему в будущем добиться в жизни больших успехов. Он имел со­лидную клиентуру, получил дворянство, обзавелся семьей. Одна из его дочерей Софья вышла замуж за графа Льва Николаевича Толстого.

Об отношениях доктора с Тургеневой никакие под­робности неизвестны. Несомненно одно: именно она была инициатором связи, приведшей ее к новому мате­ринству.

Дочери Варвара Петровна дала свое имя, а отчество у нее было Николаевна — по имени крестного Николая Николаевича Тургенева. Фамилию девочка получила Бог­данович. По русской традиции новорожденные, чьи отцы были неизвестны, а может, предпочитали таковыми оста­ваться, становились Богдановыми или Богдановичами — от выражения «Бог дал».

Постепенно удалив Андрея Евстафьевича Берса из своей семьи, Тургенева пригласила другого врача. Однако друже­ские отношения с отцом своей дочери ею поддерживались. Берс общался с Варенькой, брал ее в свою семью, где ни для кого не было тайной происхождение девочки.

Когда уже взрослой Варваре Николаевне Богданович кто-то сказал, что она похожа на графиню Толстую, та, немного смутившись, ответила: «Это моя сестра».

Да и Софья Андреевна Толстая в разговоре о Богданович спокойно заметила: «Она дочь моего отца. Подумайте, до чего добра моя мать. Она все это знала, и любила, и ласкала, и принимала у себя молодую девушку».

Оговоримся сразу, Андрей Евстафьевич никогда не был героем романа Тургеневой: сие почетное место всегда занимал Сергей Николаевич.

В докторе Варвара Петровна видела лишь человека, который помог ей отомстить мужу — за долгие годы уни­жения неверностью, за холодность, за непризнание ее прав жены, за пренебрежение ее любовью.

Конечно, можно сказать, что Варвара Петровна с са­мого начала знала, на что шла, что их брак, основанный на расчете со стороны мужа, не мог быть счастливым. Но есть ли женщина, которая, оказавшись в подобной ситуации, не попыталась бы ее изменить? Кто не живет надеждой, что на многократно доказанные любовь и преданность нельзя не ответить тем же?

Надо быть очень рациональным, холодным человеком, напрочь лишенным романтизма, чтобы посмеяться над этими «бесплодными усилиями любви». Однако при всех своих недостатках Варвара Петровна таковою не была. Тем горше было ее прозрение, тем ужаснее прозвучало жестокое напоминание мужа «об ихних годах». Недаром только после этих слов «она заплакала». Ей, стареющей женщине, нечем было защититься от сумасшедшей влюбленности в мужа молодой, смелой барышни, «авантюрьерки», как она ее называла.

И вот, получив отставку по всем статьям, Варвара Петровна решилась на собственную игру. Ей сорок седь­мой год. По меркам XIX века наступала та самая пора, когда следует задуматься, что дарить на свадьбу вот-вот заневестившимся внучкам: деревеньку или бриллианты. Но она решилась на отчаянный поступок — приехать из-за границы с дочкой на руках. Как вам это понравит­ся, Сергей Николаевич? И чтобы никаких вопросов по поводу появления ребенка! Сомнений в его внебрачном происхождении быть у мужа не могло: как явствовало из дневника Варвары Петровны, они давно не делили супружеское ложе.

* * *

Вернемся, однако, к Варваре Петровне, где-то в Италии вкушавшей радости полузабытого материнства. Как бы то ни было, но свой план она привела в исполнение. Появление внебрачного дитя — это водораздел в ее нескладном суп­ружестве, тревожном и нервном. Мосты сожжены. Теперь все должно обстоять по-другому. По существу, она шла на полный разрыв с мужем: как хочешь — княжна так княжна. Иногда человеку не нужно ничего, кроме определенности: ни шаткого, готового вот-вот рухнуть, как карточный домик, благополучия, ни эфемерных надежд.

Но каков поворот событий! Судьба посмеялась над за­мыслом Варвары Петровны нанести мужу моральный удар и, перехватив инициативу, бросить ему в лицо: «Хватит! Вон!»

Все решилось в Петербурге.

«Несчастный Сергей Николаевич Тургенев кончил жизнь в прошедший вторник после трехдневных ужасных мучений. Дети остались на руках у Николая Николаевича Тургенева, который, к счастью, приехал с месяц тому назад. Варвара Петровна путешествует по Италии и не знает о своем несчастии».

Тургеневу шел сорок первый год. Ушел из жизни чело­век, полный сил, безусловно одаренный, однако так и не сумевший хоть в какой-то степени реализовать себя. По­хоже, звездный час Сергея Николаевича случился лишь на затянутом дымом Бородинском поле. Его качества человека и офицера уважали товарищи по полку. Они поддерживали с ним связь и после отставки. Все это говорит в пользу Сергея Николаевича, допустившего в молодости роковую ошибку, за которую и расплатился сполна: вступил в брак, заклю­ченный, как говорили, «на гнилых основах». По сути, его женитьба, этот обмен чувств на золото, сделала несчастными целую цепочку людей: жену, детей, девушку, которую он полюбил последней любовью, поняв силу и неотвратимость этого чувства. Но было поздно.


…То, как отнеслась Варвара Петровна к сообщению о смерти мужа, никто так и не узнал. Известно лишь, что она отнюдь не спешила вернуться к осиротевшим сыновьям.

Это вызвало недоумение многих. Оно еще более усили­лось, когда через четыре месяца, приехав в Россию, Вар­вара Петровна даже ради приличия не старалась выглядеть женщиной, недавно лишившейся мужа.

О Сергее Николаевиче вспоминали как о человеке доб­ром, дружелюбном, заботливом отце, хорошем сыне — его родственники, особенно мать, пребывали в глубоком горе. А вот о Варваре Петровне отзывались с явным осуждением. Близкая к семье дама сообщала: «У Тургеневой Елизаветы Петровны (матери Сергея Николаевича. — Л.Т.) я была. Она ужасно убита горестью по сыне, а неутешная вдова все такая же чудиха и нимало не огорчена; навезла пропасть нарядов из чужих краев и наряжается».

В этих словах ощущается чисто женская неприязнь, которая могла возникнуть у корреспондентки из-за обманутых ожида­ний. Вместо провинциальной немолодой помещицы пред ней предстала по-европейски одетая и явно похорошевшая дама. Такие превращения, как говорится, «трудно перенесть».

О неладах у Тургеневых, конечно, знали многие, но дале­ко не в полной мере. Варвара Петровна была слишком горда и слишком научена житейским опытом, чтобы кому-либо доверить свое женское несчастье. О ее переживаниях мало что знал даже любимый Иван. Все доверялось — и весьма благоразумно — только дневникам, которых накопилось ог­ромное количество. Целые полки в шкафу были заставлены этими записями, что дает представление не только о множес­тве тревог и мыслей, ими вызванных, но и об умении выра­зить маету сердца: перо в руках иных мертво и немо. В руках же Варвары Петровны оно горело, скорбело, плакало — недаром ее сын был потрясен этой долгой материнской исповедью.

Способность писать, безусловно, помогала Варваре Петровне облегчить душу. Но это являлось полумерой. Надо было произойти чему-то значительному, благому, желанному, чтобы она стала другой. Это случилось после рождения ребенка.

Известно, как влияет такое событие не только на душев­ное состояние женщины, но и на ее внешность. Поэтому ничего удивительного, что Варвара Петровна и похорошела, и помолодела. Что касается ее реакции на смерть мужа, то, наверное, все-таки есть разница в том, какой отклик подоб­ная утрата вызывает в сердце благодарном за преданность, ласку, заботу или каждодневно терзаемом нелюбовью, а под конец оскорбленном особенно сильно.

Как бы то ни было, получение печального известия оз­начало для Варвары Петровны конец этой муке. За свою роковую ошибку она тоже расплатилась сполна.

И можно понять, что со смертью Сергея Николаевича на первый план вышли иные желания: немного подрастить в теплых краях дочку, поправить собственное здоровье, а уж потом пускаться в обратный путь. Что же касается сыновей, то здесь мать была вправе рассчитывать и на их собственное благоразумие, и на заботу тургеневской родни, в частности Николая Николаевича. Еще при жизни брата он опекал племянников и много времени проводил с ними.

Кстати, когда Варвара Петровна вернулась в Россию, первым делом она поехала к свекрови, чтобы утешить ее и немного отвлечь привезенными подарками, а уж потом направилась в Петербург к сыновьям. И на примере этой очередности нельзя не отдать должное ее справедливой рассудительности и такту.


…Впечатление, что Варвара Петровна легко пережила смерть мужа, выглядела «как ни в чем не бывало», совер­шенно опровергается документальным свидетельством — ее ответом сыну Ивану. Только через шесть лет после похорон отца он осмелился задать матери вопрос относительно ис­тории с Шаховской и последующей скорой кончине Сергея Николаевича.

Письмо Варвары Петровны сыну сохранилось, но тому, кто держал его в руках уже после смерти и ее, и Ивана Сергеевича, хотелось, чтобы конец печального супружества Тургеневых — жена уехала за границу, а застарелая болезнь свела мужа в могилу — выглядел в несколько ином свете. Большая часть того, что было написано рукой Варвары Петровны, анонимный читатель счел за лучшее очень тща­тельно зачеркнуть.

Восстановить текст полностью не удалось. Но сумели прочитать, быть может, несколько ключевых строк. Суть их в том, что Варвара Петровна считала, будто ее муж «кончил жизнь насильственной смертью», подразумевая под этим самоубийство.

Понимая, какое впечатление ее утверждение произведет на сына, который, возможно, даже не поверит этой страшной для него новости, Варвара Петровна спешила добавить: «На все, что я говорю или пишу, я имею доказательства письмен­ные… Я прежде не говорила, так прочти теперь».

Причиной рокового решения мужа, по мнению Турге­невой, стало то, что его «замучила совесть… злодейка (так она называла Шаховскую) писала к нему стихами, когда он уехал».

…Безусловно, внезапный отъезд Сергея Николаевича из Москвы, перевод сына в Петербургский университет наводят на мысль, что он решил поставить точку в своем романе с Шаховской. Но бегство, в сущности, ничего не изменило: она писала ему в стихах или прозе — не важно — о своей страстной любви, о невозможности из­бавиться от этого чувства. Сразу вспоминается потрясаю­щая сцена из «Последней любви», когда, желая положить конец их отношениям, Сергей Николаевич поднимает кнут и сын видит, как княжна целует вспухший рубец на своей руке. Даже боль, причиненная им, священна. И выходит, даже то, что она им покинута, ничего не меняет. Любовь жива.

Об этом ее письма в Петербург. И хуже всего то, что Сергей Николаевич мучится такой же любовью. Развеялась как дым его житейская философия: брать от жизни, от жен­щин все и, не оглядываясь, идти дальше. Теперь идти было некуда. «Сын мой, — писал Сергей Николаевич Ивану в предсмертном письме, — бойся женской любви, бойся этого счастья, этой отравы…»

Он не мог не понимать, что девушка им погублена, а их роман, перестав быть тайной, самым пагубным образом скажется на ее жизни. Той злосчастной осенью 1833 года княжне Шаховской впервые предстояло появиться в свете. Ее письма убеждали его, что для нее — без него — все кончено. Она отдала ему все, что имела. Теперь настала его очередь. Он был волен распорядиться только одним — своей жизнью. Вспомним, что под личиной красавца искусителя жил человек храбрости отменной, не понаслышке знавший, что такое офицерская честь…

Разумеется, Варвара Петровна во всем обвиняла Ша­ховскую, своей молодостью, задором соблазнившую ее податливого мужа. «Да не будет никогда произнесено при мне это проклятое имя! — заканчивала мать письмо сыну. — Да будет проклята память о ней!»

…Смерть Сергея Николаевича от княжны ее родственни­ки скрывали сколь можно долго. Узнала она о том случайно, в гостях, на одном любительском спектакле. Писали: «Она захохотала истерически».

При первом же появлении на балу Шаховская была за­мечена. Портрета ее не сохранилось, но Тургенев в «Первой любви» подробно описывает не ее, а скорее ту своеобычную женскую повадку, когда черты лица особого значения не имеют.

Через год после смерти Сергея Николаевича Шаховская вышла замуж за некоего Владимирова.

Что же было с ней дальше? Об этом Тургенев рассказал в «Первой любви». Как-то раз он случайно встретил в Пе­тербурге прежнего знакомого. Разговорились. Тот напомнил ему о днях, когда молодежь Нескучного сада собиралась у прелестной княжны.

Из его слов стало ясно, что она вышла замуж.

«Что за человек ее муж? — спросил я.

— Прекрасный малый, с состоянием. Сослуживец мой московский.

Вы понимаете — после той истории… вам это все долж­но быть хорошо известно… ей нелегко было составить себе партию; были последствия… но с ее умом все возможно. Ступайте к ней: она вам будет очень рада. Она еще похо­рошела».

Через пару недель ему удалось преодолеть волнение и робость. Когда же он вошел в гостиницу «Демут» и спросил госпожу Владимирову, то «узнал, что она четыре дня тому назад умерла почти внезапно от родов».

Тургенев писал: «Меня как будто что-то в сердце толк­нуло. Мысль, что я мог ее увидеть и не увидел и не увижу ее никогда — эта горькая мысль впилась в меня со всею силою неотразимого упрека. „Умерла!“ — повторил я, тупо глядя на швейцара, тихо выбрался на улицу и пошел, не зная сам куда. Все прошедшее разом всплыло и встало передо мною. И вот чем разрешилась, вот к чему, спеша и волнуясь, стре­милась эта молодая, горячая, блистательная жизнь! Я это думал, я воображал себе эти дорогие черты, эти глаза, эти кудри — в тесном ящике, в сырой подземной тьме…»

Княжну Шаховскую, которой не исполнилось и двад­цати, похоронили на Волковом кладбище. На утраченном ныне надгробии значилось, что в замужестве она была «9 месяцев и 11 дней».

Имелась здесь и эпитафия:

Мой друг, как ужасно, как сладко любить!

Весь мир так прекрасен, как лик совершенства.

Неизвестно, принадлежали эти стихи княжне или кому другому.

По какому-то неисповедимому велению судьбы геро­иня «Первой любви» покоится рядом с могилой человека, спасшего от забвения ее странный, зыбкий образ, — Ивана Сергеевича Тургенева.

* * *

В дневниках Варвары Петровны есть записи, куда более важные для понимания ее внутреннего мира. Они свидетель­ствуют о том, каким огромным моральным грузом стало для нее рождение незаконного ребенка.

Вера в нерасторжимость брачных уз все еще владела ею. Под грузом раздражения и обид на мужа продолжала жить любовь к нему, мертвому. За долгие годы супружества она не растратила и малой толики этого чувства. Теперь, задним числом, она оправдывала его злосчастную связь с Шаховской: эти «пиетки», как она презрительно называла поэтесс, и других уморят, и сами умрут.

И чем больше убеждала она себя в этом, тем сильнее пригибало ее к земле сознание собственной вины — рож­дение внебрачного ребенка. В глазах Варвары Петровны ее «прелюбодейство» вырастало в грех незамолимый — ни перед Богом, ни перед мужем. Его неверности касались его самого. У нее же имелся собственный счет к себе. Умея жестко судить других, она и к себе была безжалостна. Ее терзала мысль, что не только она, но и Варя, «дитя греха», будет наказана.

И, презирая людской суд, она обращалась к Той, в ми­лость которой единственно верила:

«Пресвятая Дева! К Тебе, к Тебе одной осмеливаюсь вознести свои молитвы. Тебе известно несчастье ее рож­дения, о Мария, но Твое святое участие не станет от этого менее нежным и воспрощающим, вина матери не будет вме­нена ребенку, и в Твоей неистощимой кротости Ты решишь, что угрызения совести виновной женщины, могут заслужить ее прощение.

До того как Ты была призвана в небесную обитель, Ты жила на земле, Ты знаешь нашу жизнь, наши горести, Твое сердце истерзано кровавыми ранами, Ты одна перестрадала муки, уго­тованные для всех женщин на земле. Услышь меня, Мария!»

* * *

Всем терзаниям рано или поздно приходит конец. Смерть мужа, прежние обиды, все тяжелое, что было связано с супружеством, отходило в прошлое, вытеснялось новыми, куда более приятными впечатлениями.

Переехав в Петербург, где учились сыновья, Варвара Петровна с удовольствием окунулась в столичную жизнь, старательно налаживая связи с прежними знакомыми Сер­гея Николаевича. Среди гостей Варвары Петровны был, например, человек, очень уважаемый в самых высоких сферах, — командир Кавалергардского полка, член Госу­дарственного совета, генерал Р.Е.Гринвальд.

Тургенева, не вхожая в дома аристократии, где некогда с удовольствием принимали ее красавца мужа, все же ста­ралась свести знакомства с людьми интересными и автори­тетными в хорошем обществе.

Ей, например, пришло в голову вышить подушечку для Василия Андреевича Жуковского, чтобы иметь повод видеть его в своем доме. Передать подарок было поручено Ивану. Как тот ни отнекивался, объясняя, что стесняется идти к всероссийской знаменитости, прославленному поэ­ту с эдаким рукоделием, мать стояла на своем. Пришлось подчиниться. Добрейшая душа, Жуковский понял робость юного студента, и подарок был с признательностью принят. А вскоре Василий Андреевич приехал лично поблагодарить Варвару Петровну.

Видимо, она сумела заинтересовать его, расположить к себе, потому что Жуковский стал у нее постоянным гостем. Больше всего это печалило маленькую Варю: мать застав­ляла ее со своего голоса учить стихи Василия Андреевича, которые следовало продекламировать во время очередного его визита. Дело у Вари продвигалось худо, и только мысль, что гость всякий раз приносил ей дорогие конфеты, прими­ряла ее с этим скучным занятием.

Ничего не скажешь, Варвара Петровна была большая мастерица жить с комфортом и респектабельно. И дело тут не в деньгах. Обладая несомненным художественным вкусом, Тургенева не только должным образом обустроила свою огромную квартиру. Внешность Варвары Петровны тоже претерпела изменения к лучшему. Годы были ей на руку. Недаром кто-то сказал: «Если женщина некрасива в двадцать лет, это ее беда, если в сорок — ее вина».

Умело подобранный туалет, серебряные нити в густых вол­нистых волосах, величественная осанка при малом росте — все это производило очень благоприятное впечатление. С годами Тургенева избавилась от печати неуверенности и беспокойства на лице, от несчастного существа, затурканного скрягой дядюшкой и ловеласом-мужем, не осталось и следа. А вот выразительный взгляд умных темных глаз, в которых сквозила некая магнетическая сила, не изменился.

«Ее властолюбие и требование поклонения ей простира­лись не на одну ее семью и не на один ее крепостной люд, — вспоминала впоследствии выросшая Варя, Варвара Ни­колаевна. — Она властвовала над всем, что окружало ее и входило в какие-либо сношения с нею, и при этом она обнаруживала в себе редкую и часто непонятную нрав­ственную силу, покоряющую себе даже людей, не обязанных ей подчиняться. Иногда достаточно было ее взгляда, чтобы на полуслове остановить говорящего при ней то, что ей не угодно было слушать».

Понятно, что в Петербурге присутствие почтенных гостей принуждало Варвару Петровну сдерживать себя. Однако с началом тепла выезжая в Спасское, она была уже свободна в своих деспотических замашках.

Разумеется, «без хозяина дом сирота» — всюду и везде хозяйка находила нерадение, лень, тупость, пьянство. Это вызывало у нее приступ ярости и желание немедленной расправы. В раздражении ее покидали остатки человечности и даже здравого смысла. Однажды она решила продать соседке-помещице свою лучшую кружевницу, «крепостную девку Лушку», которая осмелилась заступиться за дворово­го. Теперь девушка поступала в полное распоряжение новой хозяйки, за свою жестокость прозванной лутовиновскими крестьянами Медведицей.

На счастье, в разгар этой истории в Спасское из Пе­тербурга, закончив очередной год обучения в университете, приехал Иван Сергеевич. Он умолял мать отказаться от своего решения и вернуть соседке деньги за Лушку, подругу его детских лет. Но все уговоры оказались напрасны.

И вот когда приехали люди Медведицы забирать девуш­ку, он выскочил на крыльцо с ружьем в руках и предупре­дил, что первого, кто сделает шаг, он уложит наповал. Вид у молодого барина был такой, что пришельцы решили за лучшее ретироваться.

Не на шутку испуганная поступком мягкого, покладисто­го Ивана, Варвара Петровна тотчас отменила свое решение и отослала покупательнице ее деньги вместе с неустойкой.

Вообще же каждый приезд молодого Тургенева в Спасское ожидался всем подневольным людом как манна небесная. Обожая Ивана, Варвара Петровна дорожила каждым часом, когда могла видеть его, говорить с ним, и боялась огорчить.

Как вспоминали: «При нем она была совсем иная, и потому в его присутствии все отдыхало, все жило… При нем мать не только не измышляла какой-нибудь вины за кем-либо, но даже и к настоящей вине относилась снисхо­дительно; она добродушествовала как бы ради того, чтобы заметить выражение удовольствия на лице сына».

Одно сознание, что ее любимец где-то рядом — пусть с ружьем на тяге, пусть в бесконечных прогулках по ок­рестностям Спасского, — подвигало Варвару Петровну на неожиданные поступки. Она, например, боялась и не любила собак, но тех, с которыми сын ходил на охоту, кор­мила с рук.

Прямая и ясная, определенная в своих отношениях к лю­дям, Варвара Петровна никогда не скрывала, что ее чувство к Ивану особенное. Похоронив младшего сына Сергея, от рождения калеку, она поплакала и успокоилась. В старшем Николае, сдержанном и холодноватом, она не чувствовала той нежности сердца, которой сполна был наделен Иван. Это его свойство нередко являлось врачующим бальзамом для собственного деспотичного характера, от которого ей самой то и дело приходилось страдать.

Она весьма выразительно умела объяснять свои чувства: «Все заключается у меня в вас двух. Я не имею ни сестер, ни братьев, ни матери, ни тетки, никого… Только вы, вы с братом. Я вас обоих люблю страстно, но различно. Ты мне особенно болен…» Варвара Петровна действительно «болела» Иваном, сколь ни странно звучит это слово при­менительно к описанию чувств.

В шутку она называла своего любимца доченькой. Сто­ило Ивану скрыться с глаз, ею овладевало такое беспокой­ство, будто он и вправду та красна-девица, которая, упаси Бог, забредет в разбойничье логово.

Окончание каникул, которые Иван неизменно проводил в Спасском, означало для матери начало истинного мучения, когда, что ни ночь, она просыпалась в холодном поту: где сейчас сын? Здоров ли? Знать, не случайно ее сердце-вещун так колотится, не иначе опасность нависла над ним…

И начинали тянуться друг за другом дни, проведенные без пищи и сна, в дурном настроении. Варвара Петровна на глазах старела, дурнела. Но являлось спасение — Иваново письмо. Оно поначалу читалось наспех, без уяснения подроб­ностей. От дрожавшей в пальцах бумаги требовалось лишь одно: известить, что там, в Петербурге, он жив и здоров.

Тогда эта их любовь была взаимной. Все обитатели Спасского не могли надивиться, с какой исключительной нежностью сын относится к матери. Казалось, он один выполнял долг тех, кто пожалел для нее любви и заботы: и долг ее родственников, и отцовский долг.

Однажды Варвара Петровна уехала куда-то в экипаже. Спустя некоторое время небо затянуло тучами, поднялся ветер, ясно чувствовалось приближение грозы. Молодой барин всполошился, стал всех спрашивать, куда уехала мать. Первые удары грома заставили его буквально метаться от беспокойства. Он то и дело под проливным дождем выбегал к воротам имения и глядел на пустынную дорогу. В разные концы по округе были разосланы люди на поиски Варвары Петровны. Состояние крайней тревоги продолжалось до тех пор, пока кто-то не привез весть, что она пережидает грозу в избушке лесника.

Когда коляска Варвары Петровны показалась наконец во дворе усадьбы, сын бросился к ней, открыл дверцу и, взяв мать на руки, перенес в дом.

В середине 1835 года профессор акушерства Медико-хирургической академии С.А.Громов сделал серьезную опе­рацию Варваре Петровне. Тургенев ухаживал за матерью с терпением и вниманием опытной сиделки. Все, кто навещал тогда больную в ее петербургской квартире, особым образом отмечали это. Много лет спустя дочь Тургеневой, Варвара Николаевна, писала: «Я из уст очевидцев слышала, какими нежными заботами он окружал мать, как просиживал ночи у ее постели».

…И все-таки им пришлось расстаться. К весне 1838 года Ивану удалось сломить сопротивление матери его желанию продолжить учебу в Берлинском университете. Поначалу Варвара Петровна пришла в ужас от этой идеи и наотрез отказалась отпустить девятнадцатилетнего сына в чужие края. Но мысль, что ее материнский эгоизм, боязнь остаться без него в одиночестве могут помешать дальнейшей карьере Ивана, заставила ее согласиться.

15 мая 1838 года, в день отъезда сына из Петербурга, Варвара Петровна с маленькой Варей, Иваном и сопро­вождавшим его Порфирием Кудряшовым, как говорили, внебрачным сыном покойного Сергея Николаевича, при­ехали в Казанский собор. Во время напутственного молебна Варвара Петровна плакала навзрыд.

В своем первом письме сыну в Германию Варвара Пет­ровна старалась передать те чувства, которые владели ею во время прощания. О себе она писала в третьем лице, просто и выразительно рисуя картину настолько зримую, что ее и сейчас легко представить:

«Провожающие машут платками, шляпами… Стоят эки­пажи… На балконах смотрят в лорнеты. Дымится уже, за­звонил третий звонок — и мать вскрикнула, упала на колени в карете перед окошком… Пароход повернул и полетел, как птица… Кучер на набережной погнал лошадей, но недолго был виден пловец… Улетел, и все осиротело…»

…Убийственно тяжелое настроение, с которым провожа­ла Тургенева сына, вполне оправдалось. Обморок Варвары Петровны, когда на палубе корабля Ивана заслонили другие пассажиры и он исчез с ее глаз, оказался предвестником большой беды.

Корабль загорелся в открытом море. Через много деся­тилетий Тургенев описал это событие в своей новелле, вновь и вновь переживая ту страшную ночь, когда он мог погибнуть в костре, в который превратился пылающий корабль, или в бушующей, слившейся с ночным небом морской пучине. Возможно, как раз в эти минуты, когда смерть казалась неотвратимой, где-то далеко в Спасском Варвара Петров­на перед сном, как обычно, на вечерней молитве просила защитить и спасти сына.

…Первое время в Берлине Иван остро чувствовал свою оторванность от дома, слал домой грустные письма и, долж­но быть, по юношеской своей сентиментальности не одну слезу пролил над материнскими признаниями, полученными из Спасского: «…Ближе всех в глазах моих твой портрет. „Здравствуй, Ваня“, — говорю я и потом принимаюсь писать письма к тебе…»

Варвара Петровна старалась успокоить и ободрить сына. Она слала письма, что во все времена шлют родители своим детям, покинувшим дом.

«Ради Бога, Иван, не скучай на чужбине. Вообрази, что это твоя служба. Не служат ли на Кавказе, не стоят ли полки армейские в глуши в Малороссии? Ты бы мог быть сыном бедной дворянки, служить в армии и жить в курной избе около Киева… Ваничка, когда тебе взгрустнется по России, ты думай, как я: да ведь мои покойны, здоровы… Дай срок — все дни впереди».

Портрет, о котором писала Варвара Петровна сыну, действительно всегда стоял на ее прикроватном столике.

С ним она не расставалась никогда. При всех ее переме­щениях он первым, аккуратно завернутым в шелковый шейный платок, отправлялся в ее ридикюль и первым же по прибытии на место извлекался из него и ставился так, чтобы быть всегда на виду.

Сам Тургенев утверждал, что похож именно на мать. Од­нако в свете его считали красавцем. Таково было общее мне­ние и мужчин, и женщин. «Красивый, добрый, умный», — кратко характеризовали его.

Уже говорилось, что Варвара Петровна не обладала счастливой внешностью. На любимом ею портрете весьма заметно, что и юный Иван, с неизящными, словно припух­шими чертами лица и тяжеловатым взглядом, еще не похож на прекрасной наружности человека, которым ему предсто­яло стать. Судя по всему, внешность матери и сына год от года претерпевала одинаковую метаморфозу: с возрастом они заметно хорошели.

Увы! Что касается их отношений, то тут потихоньку, сначала незаметно для обоих, начался процесс как раз об­ратный. И было бы грешно обвинять в том только Варвару Петровну.

* * *

Благодаря материнским письмам Тургенев знал обо всех спасских новостях. Касалась Варвара Петровна и более тонких материй. Одному Ивану она могла открыть тайники своего сердца и подробно описывала все, о чем думает, что переживает, к каким воспоминаниям возвращается. Расска­зывала откровенно, что образ покойного мужа по-прежнему живет в ее сердце. Таков закон памяти — хранить только хорошее.

В кабинете Сергея Николаевича все оставалось в непри­косновенности. Закрывшись там, Варвара Петровна немало времени проводила наедине с вещами и книгами, которых касались его руки, с его портретом, где он был изображен в белом парадном кавалергардском мундире. Припухлые, кра­сивые губы словно слегка улыбались. Знаменитый русалочий взгляд и сейчас повергал ее в трепет. Она признавалась, что боялась на него глядеть: «Вся кровь приливает к сердцу». Тургенева простила своего прекрасного мучителя и теперь с безысходной тоской понимала, что никогда никого не могла полюбить, кроме него. Обо всем этом можно было говорить только с Иваном.

«Отцов кабинет тих, уединен, никто в него не войдет без ведома. Это моя могила. Тут я молюсь за отца и с ним беседую мысленно. Тут занимаюсь делами, тут живу прошедшим».

Брала путеводитель, купленный в Швейцарии во время путешествия всей семьей по Европе. Небольшая, с тисне­нием книжица автора Рейхарта даже не выцвела. Варвара Петровна перелистывала страницы, здесь побывать, это посмотреть. «То карандашом черточка, то ногтем, то уголок загнут, все это, как стрелы в сердце».


…«Что ты читаешь, Ваничка, — пишет Тургенева после трех месяцев разлуки с сыном, — подписан ли ты в библио­теке чтенья? Рекомендуй мне, что читать. Я теперь желанья имею все вояжи читать для того, чтобы быть приготовленной вояжировать с тобою».

Не представляя, что тогдашний Берлин — место до­вольно провинциальное, она рекомендует Ивану бывать в хорошем обществе, набраться светскости, которой ему, как ей кажется, не хватает. Ее мысли устремлены в его будущее, когда он, прекрасно образованный, с ученой степенью, евро­пейски воспитанный человек, сможет занять в Петербурге высокий пост и сделать отличную карьеру.

Понятно, что не меньше места занимают всякого рода наставления. Варвара Петровна хорошо понимала, сколько соблазнов подстерегают молодого человека, вырвавшегося на свободу.

«Веди всему счет, — требует мать, — берегись долгов. Помни золотые слова нянюшки Васильевны: „Долги — ко­роста, стоит сесть одному прыщу — все тело покроет“».

Она предостерегает сына от азартных игр, от знакомств с актрисами и даже грозит: «При первом же долге твоем пуб­ликую в газетах, что я долгов за тебя платить не стану…»

Предупреждение своевременное, но, понятно, беспо­лезное. Деньги просачивались, как вода меж пальцев. Увы, неумение ими распоряжаться всегда было отличительной чертой Ивана Сергеевича.

Пока что она в сдержанных тонах советует сыну завес­ти хотя бы приблизительную бухгалтерию: «…Проклятые счеты, скажешь ты. А они для всего хороши».

Сама Варвара Петровна знала счет каждому рублю. Ос­новного капитала не касалась. Выгодно проданная пшеница, ячмень, излишки мяса и масла, сено, лошади — из этого, с учетом выплаты налогов, складывался бюджет.

Пребывание сына в берлинском университете стоило в год двадцать тысяч рублей. Это огромная сумма даже для такой богатой женщины, как Тургенева, — вспомним, что за каменный дом в центре Москвы, где недвижимость всегда оставалась очень дорогой, она заплатила лишь в три с небольшим раза больше. Но к расходам на обучение, и самым значительным, Варвара Петровна была готова и, несомненно, не отказала бы сыну в дополнительной помощи, знай она, что деньги идут на дело, на осуществление главной мечты, выраженной в наивных, но таких искренних словах: «Иван… я полагала бы видеть в тебе все совершенство!»

«Отчеты» из Берлина, явно сглаженные, говорили о другом — умная Варвара Петровна умела читать меж строк. И не ошиблась. Н.В.Богословский в своем жизнеописании великого русского писателя так говорил о его «берлинском периоде»:

«Несмотря на то, что Тургеневу шел уже двадцать первый год, в нем было еще много детского.

Грановский рассказывал знакомым, что не раз случалось ему, когда он заходил в Берлине к Ивану Сергеевичу, за­ставать такую картину: Тургенев увлеченно играет с Порфирием картонными солдатиками, которых они поочередно опрокидывают друг у друга. Развлекался еще он и тем, что привязывал к хвосту котенка бумажку, чтобы полюбоваться, как тот прыгает, силясь схватить ее.

Делалось все это между занятиями философией, исто­рией, языками. Книги в сторону — и пошла потеха…»

Если б видела эти картины Варвара Петровна! С нею точно случился бы удар. Что и говорить — ученье шло ни шатко ни валко. Иногда лекции немецких профессоров увлекали, но часто толкования на отвлеченные, бесконечно далекие от живой жизни темы наводили неодолимую скуку.

Прав был один из исследователей жизни писателя, который отмечал, что «по складу душевной организации Тургенев все-таки оставался не философом, а художником, склонным воспринимать мир всей полнотою натуры, всем богатством человеческих чувств».

Час Ивана Сергеевича еще не пробил. Все было впе­реди — слава, которую не могло принести ему ни одно министерское кресло, и не просто любовь — обожание всей читающей России.

Но могла ли догадаться о том изнывающая от беспокой­ства Варвара Петровна? Если бы кто-то мог шепнуть жен­щине, пребывающей в треволнениях за свое дитя, каково ис­тинное его предназначение на этой земле, — как упростилась бы жизнь! Но Провидение молчит! И самое печальное — позволяет делать матерям ошибки, порой непоправимые. Кто знает, к чему приведет их неусыпное попечение: то ли поможет стать на ноги, то ли, напротив, сделает слабым, безвольным, обрекая на неуспех, внутреннюю неудовлет­воренность, ощущение зря прожитых лет.

Однако строгость Варвары Петровны была совершенно правомерна: хорошее образование никому еще не повредило. И то, что в письмах сына она не чувствовала заинтересо­ванности учебой, конечно, расстраивало ее.

«Я точно глупо сделала, что позволила тебе так молоду ехать за границу. Ты поехал не шататься по свету, а учиться — чему?.. Учиться мотать!» — резко выговаривала Тургенева сыну.

В свою очередь, необходимость бесконечно обращаться к матушке за помощью стала раздражать Тургенева. Писать домой, во всяком случае, не хотелось.

Испуганная отсутствием известий от него, Варвара Петровна, при всей своей вспыльчивости человек отходчи­вый, старалась замять возникшую размолвку, пускалась в примирительные рассуждения: материнский гнев, мол, что дым, — ветерок подул, и нет его.

На молодого человека, предпочитавшего проводить время у друзей, которыми он здесь обзавелся, а не писать отчеты домой, матушкины увещевания далеко не всегда оказывали действие.

Отчаявшись дождаться весточки от сына, Варвара Пет­ровна однажды пустилась на уловку, поверить в которую было бы невозможно, не сохранись ее письмо. Одного его достаточно, чтобы понять, что, собственно, представляло собой крепостное право, как оно калечило души и бар, и холопов. Вот выдержка из письма Тургеневой в Берлин упорно молчавшему сыну: «…Ты можешь и не писать. Я буду покойна до трех почт». Кажется, довольно снисхо­дительно.

И далее: «Но! — ту почту, которую вы оба пропустите (имелся в виду и компаньон Ивана, Порфирий Кудряшов. — Л.Г.), я непременно Николашку высеку; жаль мне этого, а он прехорошенький и премиленький мальчик, я им за­нимаюсь, он здоров и хорошо учится. Что делать, бедный мальчик будет терпеть. Смотри же, не доводите меня до такой несправедливости».

Итак, участь маленького почтаря в Спасском, в обязан­ности которого входило подносить хозяйке на серебряном блюде полученную корреспонденцию, теперь напрямую зависела от усердия по почтовой части берлинского студента. Варвара Петровна хорошо знала сердце сына и действовала наверняка. Спасая ни в чем не повинного мальчишку от розог, Иван отныне писал матушке исправно…

* * *

1 мая 1839 года стало роковым днем для Спасского. Нич­то, казалось бы, не предвещало несчастья. С утра Варвара Петровна села за письмо Ивану — ответ на присланные им стихи. Они матери не понравились и были названы ею «бес­путными» из-за отсутствия рифм. «Воля твоя, — писала она, — не понимаю я их. В наши времена так не писали!.. Я люблю Пушкина за то, что понимаю или разбираю его почерк, как свой собственный… Пиши по-русски, я буду радоваться, читая».

Потом у Тургеневой были гости, обедали, беседовали. Окончить день предполагалось по-праздничному: Варвара Петровна ожидала приезда старшего сына, Николая. Во­енным начальством ему было поручено закупить здесь для полка лошадей. Он все не ехал, а потому ужин задержи­вался. Наконец долгожданный гость появился. В большую столовую было велено подать нарядную посуду, приборы с вензелями, шампанское в тяжеленных, литого серебра вазах, набитых льдом.

Деревья в Спасском только начинали зеленеть, а в комнатах благоухали срезанные в оранжереях цветы. Все дышало спокойной роскошью, уютом и покоем.

Но к столу собраться не успели. Войдя в столовую по­смотреть, все ли готово как надо к ужину, Варвара Петровна увидела в темном окне, что словно кто-то подбросил вверх горсть горящих мелких углей. Следом вбежал брат покой­ного мужа и с силой повлек ее к двери. Ничего не понимая и сердясь на такое бесцеремонное обращение, Варвара Пет­ровна шла неспешно — у нее давно болели ноги, — а когда спустилась с широких ступеней, то упала бы, если б ее не подхватили и на руках не отнесли прочь от уже пылавшего с одного конца дома.

Через несколько минут в столовой тоже бушевал огонь. Мягко тлели ковры на полу, расползаясь обугленными по краям дырами. С жалким звоном лопались и разлетались на мелкие кусочки хрустальные жирандоли. Шелковые драпировки по краям окон, обивка мебели и белая туго на­крахмаленная скатерть на столе в мгновение ока преврати­лись в клочки копоти. Словно черные бабочки они метались в завывающем вихре пламени и вылетали наружу сквозь разбитые оконные стекла.

Скоро огонь бушевал во всех сорока комнатах. Будто окаменев, без слез Варвара Петровна смотрела на горевший дом. Вон там пылает библиотека. Рядом комнаты покойного мужа. Сзади кто-то услужливо произнес: «Портреты, матушка, вынесли». — «Все ли?» — «Да куды все — что успели…»

Огонь метался от одного края дома к другому, как будто проверяя, не осталось ли чем поживиться. В груду жалкого обугленного мусора превращались зеркала, дорогое убранс­тво каминов, любимые хозяйкой китайские вазы в половину человеческого роста, шкафы, набитые севрским и саксон­ским фарфором, антикварные вещи, купленные в первом семейном вояже по Европе, мраморные и бронзовые бюсты и фигурки, до сего скорбного часа в изобилии украшавшие барский дом.

Смельчаки все еще пытались что-то вытащить из огня. Когда занялся последний флигель, примыкавший к дому, вспомнили, что там осталась парализованная нянюшка Ва­сильевна. В последний момент, рискуя погибнуть под вовсю горевшей крышей, туда бросился Николай Сергеевич и едва успел вытащить полуживую старуху. Лежа на куче мягкого хлама, она надсадно, тоненько выла: «Батюшка мой роди­мый! Спас ты меня, старую, от смерти лютой. Головушки своей не пожалел…»

Люди перестали метаться и, сгрудившись молчаливой толпой, смотрели, как огонь заканчивает свою работу. Дом, еще не потерявший своих монументальных очертаний, стоял раскаленный. Словно сказочное видение, он светился сте­нами, оконными проемами, перекрытиями от фундамента до фронтона, будто призывал полюбоваться собой в последний раз: «Смотрите и запомните, каким я был!»

Затем внутри него что-то глухо ухнуло, подалось. Он просел посередине и, послав в синее майское небо мил­лионы огненных искр, рухнул, дымясь и догорая.

Спасского больше не было.

…Еще до революции о гибели тургеневской усадьбы писали так: «Суеверие и грубое невежество были причиной пожара. В окрестностях села был в то время падеж скота, и скотница Варвары Петровны, чтобы предохранить господ­ских коров от угрожающей гибели, вздумала прибегнуть к верному, по ее понятию, симпатическому средству. Она на­сыпала в дырявый лапоть горящих угольев, покрыла заранее заготовленными сухими травами и с разными причитаниями и заклинаниями отправилась окуривать скотный двор сна­ружи и внутри. Пылающие уголья посыпались на сено и солому, которые, конечно, мгновенно вспыхнули, и скотный двор загорелся. Не прошло и получаса, как вся усадьба, не исключая и господского дома, была объята пламенем».

…Варвара Петровна перебралась в Мценск, где срочно была нанята квартира из шести комнат. Через пять дней, когда прошел шок и она немного оправилась, в Берлин по­летело письмо с описанием случившегося:

«Моп cher Jean… Спасское сгорело. В 12 часов ночи Спасское уже не существовало. Что спасли — спросишь ты. Деньги, вещи — и только. Вынесли все, но! — все пе­ребили, остальное разокрали; нас грабили просто… Итак — на пепелище, до сих пор еще дымящемся… ружье твое цело. А собака твоя очумела».

«Мы бедны недвижимым, — сообщала она сыну о теперешнем своем состоянии, — как самые беднейшие люди и без пристанища…» Чувствуется, что она недоволь­на отсутствием распорядительности и энергии со стороны ближайших ей мужчин. Вся ее надежда, все упование на Ивана. Если бы он оказался здесь! Все было бы не так горько, безнадежно, тоскливо.

«Ах! Ваничка, Ваничка… от тебя писем нет вот уже две недели… Мне нужно, мне необходимо видеть тебя как можно, как можно скорее. Я упала духом и имею нужду подкрепиться.

Но только будьте здоровы, будьте здоровы, умны, доб­ры, любите меня, мои деточки, — и все с рук сойдет мне благополучно».

Примечательны последние строки: в них звучит голос женщины, давно понявшей, что самое важное в жизни. Главное — семья, дети. Вечный материнский страх за них помогает легче пережить материальные потери. А ведь пламя пожара испепелило куда более ценное, чем самые дорогие вещи.

…Спасский дом в жизни Варвары Петровны играл особую роль. Сюда она прибежала измученной девочкой, здесь пре­вратилась в умную, деятельную хозяйку, здесь встретила свою любовь. Каким бы горьким и невостребованным ни оказалось это чувство — ей выпало познать его силу. И в том совершенно справедливо Варвара Петровна видела свое женское счастье. Спасское стало семейным гнездом, где выросли сыновья. Теперь с потерей дома, заменившего ей весь мир, многое окон­чательно и бесповоротно ушло в прошлое.

Эту трагедию приходилось переживать в одиночку. Зарево спасского пожара с очевидной убедительностью высветило для Тургеневой реальное положение дел: ей, как повелось с молодых ногтей, надо надеяться только на себя. Не так ли? На второй день после пожара сын Николай и деверь Николай Николаевич сообщили Варваре Петровне, что уезжают на ярмарку в Лебедянь. Управляющий, который отсутствовал во время пожара, только что приехал и впал в полную растерянность. Как быть дальше? Кому все это поднимать? Ей?

Пожарище еще дымилось. Майская свежесть была попорчена гарью. Где-то на привязи выла обезумевшая Иванова собака.

В письме сыну мать признавалась: «Смешно! В 50 лет начинать гнездо вить… вы как хотите и где хотите — мое гнездо в могиле».

Но это была лишь минутная слабость. Она — хозяйка. Варвара Петровна очень дорожила этим званием, пусть кто-то и считает его мещанским, бабьим. Она чувствовала свою ответственность за все ей принадлежавшее. И за лю­дей-погорельцев тоже.

Кстати, в первом «послепожарном» письме Тургенева пишет сыну в Берлин не о колоссальных материальных убытках, не о дорогих сердцу утраченных реликвиях, а о том, что надо теперь помогать встать на ноги ее крестьянам. На третий день после спасского пожара в одной из деревень Тургеневой сгорело еще шесть дворов.

«Вся моя дворня погорела до того, что рубашек не вы­тащили, и малые, и старые — все голые… Нечем, совсем нечем наготы прикрыть, — писала мать Ивану. — Так же и сомовские мужики. Надо построить, одеть…»

Кстати, интересно узнать, как сложилась судьба той злосчастной скотницы, по милости которой и случилось это бедствие, была ли она наказана «жестокосердной барыней»? Судя по репутации Варвары Петровны в исторической или литературоведческой литературе, ей бы следовало отдать приказ как минимум высечь виновницу на том же скотном дворе. Можно не сомневаться — если б это и произошло, то наверняка стало бы известным потомству как еще одно доказательство изуверских замашек «барыни-крепостни­цы». Однако ничего подобного не случилось.


…Иван приехал, но не так быстро, как ожидала мать. Конечно, он был крайне расстроен случившимся, его лю­бовь к Спасскому, предпочтение, которое он отдавал этому скромному российскому уголку перед всеми европейскими красотами, сомнению не подлежит. Но, с другой стороны, он уже хлебнул свободы, почувствовал вкус вольной жизни, не отягощенной матушкиными требованиями. И побыв немного с Варварой Петровной, снова завел разговор о загранице. О мечте увидеть Италию и необходимости завершить обу­чение в Берлине.

Вопреки ожиданиям Ивана, мать отнеслась к его жела­ниям с полным пониманием:

«Я не хочу никакого упущения по твоей карьере, никаких препон на пути к твоему будущему магистерству! Только будь экономен, помни о нашем разорении».

Уцары буквально преследуют Тургеневу. У нее утонули баржи, перегруженные зерном, и убыток составил более сорока тысяч рублей. Однако для Ванечки деньги конечно же найдены. Он получил возможность в течение целого года любоваться благословенной Италией. Боже! Как можно этого не видеть, не знать: окрестности Альбано и Фраскати, откуда открываются дивные виды на Вечный город, раскаленный шар солнца, последним лучом ласкающий купол собора Святого Петра, Флоренция — сокровищни­ца произведений гениев, ничем не замутненная голубизна Неаполитанского залива. Иван был настолько потрясен этой сверхъестественной красотой, что оставалось только плакать или говорить стихами:

Сверкает море блеском нестерпимым,

И движется, и дышит, и молчит…

Весной 1841 года наконец был закончен курс универ­ситетских лекций. Матушкины письма теперь неизменно заканчивались словами о скорой встрече. Надо было воз­вращаться домой.

* * *

А вдали от неаполитанской лазури и непривычной чистоты берлинских улиц в Спасском шла жизнь трудная, доводящая до измору. Взялись поднимать усадьбу заново.

Хозяйка, у которой ноги после пожара совсем сделались плохи и она все чаще пользовалась коляской, была уму­чена не менее других. Конечно, можно было обосноваться заново в одном из более благополучных имений, благо в них недостатка не чувствовалось. Но это означало бы, что несчастные обстоятельства взяли над Варварой Петровной верх. Это было не в ее правилах.

…Давно растащили крюками обугленные бревна и вывезли с глаз подальше. Всю местность, затронутую по­жаром, расчистили, прибрали, даже верхний слой земли сняли, чтоб не пахло горелым. Однако на место некоторых уничтоженных огнем построек, напротив, было приказано навозить золы поболее — Варвара Петровна вознамерилась приспособить эту землю под цветники. А зола, как известно, им на пользу.

Дом ставили, конечно, не такой размашистый, как пре­жде. Да и в убранстве роскоши поубавилось; со вздохом Варвара Петровна вспоминала, как прежде целыми обозами из Европы привозили самые дорогие, изысканные вещи для их с Сергеем Николаевичем жилища. Теперь все не то, но по-прежнему дом устраивался с большим вкусом, уютным. Да и двух комнат, убранных одинаково, найти было невоз­можно: хозяйка этого не любила.

В помощники матери набивался старший сын Николай. Похоже, ему хотелось осесть в деревне, как в тихой заводи, чтобы покончить с надоевшей службой. Этому двадцати­четырехлетнему здоровяку что-то мешало подняться выше звания прапорщика.

Проницательная Варвара Петровна разгадала причину полной разочарованности старшего сына в военной карьере, застывшей на нуле, — лень и нерадение. Она предвидела, что с отставкой Николай Сергеевич пополнит довольно большой круг помещиков, которые, кроме заложенного и перезаложенного домишка, ничего не имели и понуждали своих крепостных побираться по окрестным деревням, чтобы не околеть с голоду.

Мать ни за что не разрешала Николаю снять мундир. А перед защищавшим брата Иваном описывала ожидавшее Николая будущее:

«Теперь, чтобы не выйти из обычаев Тургеневых, надо жениться, как ты пишешь, нарожать кучу детей, по-турге­невски, чтобы дочери-бесприданницы остались в девках, — язвила, и справедливо, Варвара Петровна, — чтобы маль­чики, воспитанные в корпусах, прослужа два года в армии и выйдя в отставку, в первом чине кончили блестящую свою карьеру становым».

Совершенно очевидно: «обычаи Тургеневых» подвер­гались Варварой Петровной глубокому осуждению. Она придерживалась мнения, что родители обязаны думать о будущем своих детей, должны выпустить их в жизнь с надлежащим багажом: дать хорошее образование и выде­лить определенную часть имущества, что помогло бы им чувствовать себя в жизни, в обществе твердо и уверенно. Особенно это важно для сыновей.

Варвара Петровна не могла не понимать, как уязвля­лось самолюбие ее покойного мужа, не имевшего за душой ничего, кроме прекрасной внешности. Красавец с дырками в кармане — явление жалкое. Недаром Варвара Петровна всячески поднимала авторитет мужа в глазах детей, стараясь представить его хозяином в доме, хотя они, едва повзрослев, прекрасно понимали, как на самом деле обстоит дело. Да и самого Сергея Николаевича, человека умного и с харак­тером, не могло не терзать сознание, что он, собственно, нахлебник, живет за счет жены и все путешествия, курорты, доктора, элегантные выезды, роскошная отделка его каби­нета оплачены ее деньгами.

Ничего не имел и брат Тургенева — Николай Никола­евич, которого, чтоб не дать ему впасть в полную нищету, Варвара Петровна взяла в Спасское управляющим. «Дя­дюшка», однако, далеко не преуспел в этом деле, в хозяй­ственных делах не разбирался, да и охоты к ним не имел.

Кстати, тяжелые отношения с мужем никак не сказались, как можно было ожидать, на отношении Варвары Петровны к тургеневской родне. После смерти мужа она взяла старуху свекровь к себе, где та и прожила до самой смерти.

Теперь, когда оба Тургеневых, свекровь и деверь, были у нее на глазах и она видела времяпрепровождение каждого, Варвара Петровна могла сделать заключение о причине их обнищания. В основе его лежали крайняя леность, нежела­ние палец о палец ударить для себя, не говоря уже о том, чтобы озаботиться судьбой тех ста тридцати несчастных крепостных душ, что числились за семейством.

Рассуждения Варвары Петровны об этом интересны тем, что дают представление о ее собственных предпочтениях на сей счет. Она, например, не уставала удивляться тому, в каком безделье проводит дни свекровь.

«С утра до вечера более ничего, как карты. Нет! Моя старуха матушка была несравненно занимательней; она могла судить о политике, о новых указах, о продаже, о романах, даже русских. Она любила читать, и это ей давало понятие о вещах вне нашего круга или ее кругом делающихся. Ма­тушка же Елизавета П. совсем не такова; вздыхает, ноет, охает, чай пьет, завтракает и в карточки… А без того нет у ней материй занимательных. Это очень скучно для такой женщины, как я, читающей, понимающей… бабушка не может понять, чем женщина может заниматься, кроме карт и чулка, сама никогда не занималась ничем иным, не читала даже газет».

При обилии хозяйственных забот и таких «материй занимательных», как книги, цветы, рукоделие, Варвара Петровна не могла составить компанию свекрови, что у той вызывало даже раздражение:

«Ты уж не дитя, матушка, чтобы сидеть за указкою, слава Богу, могла начитаться, написаться до сих пор…»

Вот почему, уважая людей дельных, основательных, Варвара Петровна не только не предала забвению имя свое­го дядюшки Лутовинова, от которого нахлебалась горького до слез, но даже хранила на видном месте его портрет в лиловом костюме со стразовыми пуговицами.

Слушая нотации свекрови, она очень боялась, что оба сына унаследуют обычаи Тургеневых. Ей хотелось, чтобы они знали счет деньгам, а то, что рано или поздно им доста­нется, не обратилось бы в прах.


…Что касается Николая, то здесь события пошли совер­шенно не так, как мечталось Варваре Петровне. Ей пред­стояло перенести удар еще более болезненный, чем потеря спасского дома. Эта рана терзала ее до конца жизни.

* * *

Дело в том, что к Варваре Петровне прибилась некая Анна Шварц, которая была при ней чем-то вроде модистки. Девица работала по вольному найму, то есть ежемесячно получала от барыни оговоренную плату, пользовалась жи­льем и столом. Говорили, что Анна Яковлевна была родом из Германии. Так или иначе, в глазах хозяйки она являлась особой почти европейской, городской, уж конечно не из «простецов», умела болтать обо всем на свете, знала то, о чем не слыхивали обитатели мценской глубинки, и тем, вероятно, и стала интересна. Варвара Петровна прибли­зила к себе эту «полубарышню». Так что Анна Яковлевна находились в доме на особом положении.

Дворня ненавидела мадемуазель Шварц и за глаза называла ее Зажигой. Народ уж если даст прозвище, то как припечатает: за Анной Яковлевной замечалась страсть обо всем, что происходило в доме, доносить хозяйке. Очень ловко вызнав характер барыни, Шварц умела разжечь ее подозрительность и гнев порой из-за сущей безделицы. Что бы ни случилось в каком-нибудь отдаленном углу Спасского, кто бы что ни сболтнул сгоряча лишнего — все становилось известным Варваре Петровне со всеми вытекающими, иногда очень печальными для виновных последствиями.

Такую дрянную породу обычно презирают и все-таки дорожат ее услугами. Во всяком случае, модистка возвы­силась до положения едва ли не самого доверенного лица хозяйки.

…Если читатель помнит, старший сын Тургеневой Ни­колай приехал закупить для полка лошадей и имел при себе очень значительную сумму казенных денег — тридцать две тысячи рублей. Они лежали в его комнате в шкатулке, о существовании которой, видимо, знала и Шварц.

Когда начался пожар и дворовые стали метаться по дому, хватая все подряд, именно она спасла шкатулку с деньгами. Да еще как спасла! Увидев какого-то мужичонку, который выскочил из горящего дома с заветной шкатулкой и побежал с нею отнюдь не к Николаю Сергеевичу или его матушке, а совсем в другую сторону, Шварц смело бросилась за ним, отобрала уворованное и вернула законному хозяину. Закручивался уж слишком лихой сюжет, а главное, идущий вразрез чертам характера, которые имела оборотистая де­вица. Что ж, в жизни всякое случается. Можно только себе представить признательность Тургеневых: ко всем потерям им еще не хватало исчезновения казенной суммы в тридцать две тысячи. Воистину Зажига явилась на пожаре в ипостаси спасительницы!

Прошло некоторое время, и вдруг Анна Яковлевна ни с того ни с сего подхватилась и попросила хозяйку о расчете. Как? Почему? Варвара Петровна и так и сяк уговаривала ее остаться, но та ни в какую; тоска по любезной родине сделала модистку несговорчивой, и Варваре Петровне пришлось уступить. Она устроила отъезжавшей пышные проводы, наградила деньгами и даже плакала при прощании.

Пути-дороги заскучавшей модистки лежали, однако, не в родную сторону, а в Петербург — прямо к сыну своей благодетельницы. Таким образом, взяв на себя инициативу, она поставила точку в романе с богатым, но не слишком решительным наследником.

Варвара Петровна, дама весьма проницательная, на сей раз дала маху: ей и в голову не приходило о любовной интриге, которая плелась у нее под носом. Должно быть, еще и потому, что внешность девица Шварц имела такую, что, казалось бы, не могла вызывать мысли о возможности каких-либо амуров.

Однако поди ж ты! Николай был взят, видимо, в такие шоры, что дела у модистки в Петербурге пошли куда быс­трее, нежели в Спасском.

Когда до Варвары Петровны дошли вести о том, что у Николая образовалось почти что семейство, охнув и ахнув, она села писать письмо, сдерживая себя от резких выражений:

«Дитя мое, не полагайся на обещания страстей; они ис­чезают, а с ними клятвы, данные от чистого сердца. Если есть еще время, откажись от слабости, которая поведет тебя только к гибели…»

Но, «как честный человек», Николай Сергеевич не имел ни времени, ни сил сопротивляться неизбежному.

Варвара Петровна не признала этого союза, не призна­ла невестки. Она не была человеком полумер — больше деньги в Петербург, где служил сын, не посылались. А через некоторое время по каким-то непроясненным обстоятель­ствам Николай Сергеевич вышел в отставку. Возможно, учитывая особенности его личной жизни, его попросту попросили из полка — среди офицерства не поощрялись подобные истории. И хотя он и сам тяготился службой, скоро понял: жить в отставке на всем готовом в Спасском или остаться на бобах, скитаясь с женой по дешевым квар­тирам, — большая разница.

Через несколько лет, правда, Тургенева в порыве тоски по сыну, которого давно не видела, вдруг купила ему дом в Москве на Пречистенке. Варваре Петровне казалось, что, когда у Николая появится крыша над головой, он оставит Петербург, ей легче будет воздействовать на него и в конце концов оторвать от ненавистной женщины. Однако деньгами она по-прежнему сыну не помогала.

…Иван Сергеевич долгие годы пытался помирить мать и брата, хотя для него самого союз Николая оставался необъяснимой загадкой. Он не понимал, каким образом этой женщине, такой непривлекательной наружности, уда­лось привязать к себе Николая. Тургенев не сомневался, что с самого начала всей этой истории в Спасском Анной Яковлевной руководил расчет. Пока что ей нечем было по­хвастаться — добыча не давалась в руки, но она терпеливо ждала, пока так или иначе получит лутовиновское добро. Время работало на нее.

Можно было понять и Варвару Петровну. Она терза­лась, думая о жалкой судьбе старшего сына, и находила некоторое успокоение в надеждах на Ивана.

* * *

С возвращением сына из Германии и сдачей в Мос­кве экзаменов на звание магистра философии Варвара Петровна впервые за долгое время воспрянула духом. Маленькая, с костылем в руках, сильно постаревшая от тяжести недавних испытаний, она лучилась счастьем, глядя на сына, заступавшего на службу в Министерство внутренних дел. Иван разительно изменился внешне. От прежней тучности и неловкости не осталось и следа. Теперь это был высокий, широкоплечий красавец с густой шевелюрой темных, как у Варвары Петровны, в крупную волну волос.

То и дело Иван ловил на себе страдальчески-страстный взгляд матери. Он не мог себе представить, до какой степени в нем, двадцатитрехлетнем, проявилась отцовская стать, тот тургеневский авантаж, перед которым невозможно было устоять. Варвара Петровна смотрела, и сердце ее начинало бешено колотиться. «Погубитель. Весь в отца».

Мужественная, благородная внешность Тургенева сейчас же обращала на себя внимание. Это началось, словно по тайному умыслу судьбы, именно с той поры, когда он был в возрасте своего молодого отца, ненароком заглянувшего в Спасское, — и не кончалось уже никогда. В него влюблялись женщины разных возрастов, сословий, национальностей. Многим, без всякой вины с его стороны, он осложнил судьбу: кто-то спасался от страсти к нему в случайном браке, кто-то даже оставлял мирскую жизнь и уходил в монастырь.

Но в отличие от отца, считавшего женщину одним из дивных удовольствий на земле, Тургенев видел в ней жертву непреодолимых обстоятельств и мужского эгоизма.

Его героини-умницы хороши собой, с душой нежной и богатой, всегда лучше того мира, в котором живут, и этот мир мстит им за их нравственное превосходство. Они всегда несчастны, и самое ужасное то, что источником этого стано­вится человек, которого они искренне и преданно любят.

…Героиню первого произведения Тургенева, появившего­ся в печати, звали Параша. Она и дала имя тонкой изящной книжице, увидевшей свет весной 1843 года. Автору шел двадцать пятый год.

Это была история в стихах о молоденькой женщине, чем-то напоминавшей пушкинскую Татьяну. О том, что замужество, вместо того чтобы дать ей расцвести, убивает в ней нравственные и физические силы. Чувства тускнеют, словно покрываются пылью.

Молодой Тургенев полон сострадания к своей героине:


Мне жаль ее… быть может, если б рок

Ее повел другой — другой дорогой…


Многое изменится. На смену стихам придет проза: поя­вятся повести, пьесы, романы. Однако внимание к женской душе останется на всю жизнь. И никому более не удастся так высоко оценить силу женских чувств, нерассуждающую самоотверженность, неспособность к предательству.

…Можно представить, какой радостью для Варвары Петровны стал выход в свет «Параши». Это событие оправдывало материнские надежды и убежденность в том, что ее Ванечку ждет особая судьба.

Читатели приняли литературный дебют Тургенева тепло. Критика тоже. Даже строгий В.Г.Белинский не пожалел для «Параши» прочувствованной строки. Он назвал первый опыт никому не известного автора «одним из прекрасных снов на минуту проснувшейся русской поэзии». Красиво сказано!

Свою поэму Иван Сергеевич подписал инициалами «Т.Л.» — Тургенев-Лутовинов. Варвару Петровну это тронуло до глубины души.

«Я прошу тебя, — отозвалась она из Спасского, — быть в твоем сочинении Лутовиновым». Ей понравилась «Параша». Тургенева не сомневалась, что вместе с первой книжкой к сыну явится известность. Талант — в нем есть что-то волшебное. Он всегда отделяет своего обладателя от толпы. «Я тщеславна, — признавалась Варвара Петровна и заклинала: — Нет, не переставай писать!»

Легко сказать: «Не переставай!» Но когда? После заседания в министерстве? С другой стороны, Варваре Петровне только в страшном сне могло присниться, что для сына литераторство сделается не дополнением к чиновничьей карьере, а делом жизни.


…Наступило 1 ноября 1843 года. Этот день Тургенев назвал для себя «священным».

В Петербурге, в одном из домов на Невском, он позна­комился со знаменитой европейской певицей, прибывшей на гастроли в Россию. Ее звали Полина Виардо.

Впервые увидев мадам Виардо в «Севильском цирюль­нике», Тургенев вышел из театра потрясенный. Восхити­тельные бархатные ноты, каких, казалось, никто никогда не слыхивал, продолжали звучать в его душе.

Певица красотой не отличалась: была небольшого рос­та, с крупными чертами лица, да к тому же имела супруга, неотступной тенью следовавшего за ней. Однако ничто не могло охладить вспыхнувшего в Тургеневе чувства к «безоб­разной красавице». Он шел к ней, как на зов Сирены, хотя в душе, наверное, понимал бесперспективность, а может, и погибельность своей страсти.


Узнав, кого выбрал сын в «дамы сердца», Варвара Петровна пришла в смятение. Она сразу же почувствовала опасность со стороны певуньи-испанки.

Как только объявили о гастролях Виардо в Москве, Варвара Петровна поспешила в театр. Едва поднялся за­навес и певица появилась на сцене, Тургенева впилась в нее глазами. Она тут же разглядела все недостатки внешности Полины, несмотря на искусный грим, красивую прическу и великолепно сидевший костюм. Дивные большие, темные испанские очи — они не могли искупить тяжелую «лоша­диную челюсть», огромный, как кто-то выразился, «рыбий рот». Но минутное торжество Варвары Петровны исчезло без следа, стоило ей услышать голос певицы. Это было колдовство, наваждение. Звуки необыкновенной красоты настолько пленяли слушателей, что никто не обращал вни­мания на то, какова певица собой, что в ее облике хорошо, а что никуда не годится. Ее пение производило незабываемое впечатление.

Варвара Петровна вернулась домой совершенно по­трясенная, сказав домочадцам одну лишь фразу голосом усталым и обреченным:

— А надо признаться, хорошо поет проклятая цы­ганка!

Эту ночь она провела без сна. Ее чутье и знание души сына говорили, что следует готовиться к большой беде.

Так и случилось. Месяцем позже из Петербурга приехал Иван, сдержанный, спокойный, уже все решивший.

Он сказал матери, что решил оставить службу в Ми­нистерстве внутренних дел. Это не его, решительно не его. Никакой карьеры он делать не будет. Выждав минуту и отойдя к окну, чтобы не видеть материнского лица, ровным голосом произнес, что решил вместе с семейством Виардо отправиться во Францию.

Потом были уговоры, требования, угрозы. Прощание матери с Иваном Сергеевичем вышло ужасным. Прислуга слышала вопли, что-то тяжело падало на пол. Все попря­тались.

Варвара Петровна дала сыну денег только на дорогу до Парижа.

…Никогда Варвара Петровна не чувствовала такого опустошения и безысходности. Даже когда муж просил от­пустить его к непутевой девке Шаховской, даже когда пламя пожирало ее Спасское, она спасалась мыслью: у нее есть то, над чем никакие измены и пожары не властны. Ее сыновья. Теперь их не было с нею. Она перетерпела бы все, если б знала, что их сердечный выбор обещает им в будущем хоро­шие семьи и твердое положение в обществе. Для этого она хлопотала всю жизнь, не жалела денег, нанимала учителей, посылала за границу, сводила знакомства, писала письма, копила добро, чтобы они и ее внуки ни в чем не нуждались, чтобы род Тургеневых благополучно продолжался… Кому же в руки попали ее красавцы? И что осталось у нее?

* * *

Варенька Богданович… Мы еще почти ничего не расска­зали о ней, появившейся на свет при столь драматических обстоятельствах. Она и сама о них мало что знала: Варвара Петровна не любила вдаваться в подробности своей жизни. Если ее сердце и приоткрывалось, то только Ивану Сер­геевичу.

Дочь за все время не слышала от нее ни одной жалобы: ни на неудавшуюся семейную жизнь, ни на сокрушительные материальные потери, ни на сыновей, живших по-своему, ни на печальную юность.

Лишь случай позволил Варе понять, что в глубине души матери таится прежняя боль. Однажды Варвара Петровна затеяла поездку в Сомово, в прежний дом отчима: нередко бывает, что людей влечет туда, где в прошлом они испытали потрясения — не важно, радостные или горестные.

Когда Варя, бродившая с матерью по пустому дому, направилась к очередной двери, намереваясь ее открыть, то услышала за спиной материнский вопль: «Не тронь! Не тронь! Это проклятые комнаты».

И Варя поняла: что-то жуткое связано у матери с тем, что ей пришлось пережить за этими дверьми.

Лишь в одном письме, посланном пятнадцатилетней дочери, Варвара Петровна призналась: «Сироты не бывают долго детьми… Я была одна в мире».

…В шестнадцать лет Варя Богданович не могла не задумываться, при каких обстоятельствах появилась в тур­геневском доме.

Разумеется, ее положение воспитанницы Варвары Пет­ровны — так в доме было объявлено — заставляло девушку быть сдержанной, осмотрительной и не задавать лишних вопросов. Тургенева, правда, не раз давала Варе понять, что она ее родная дочь.

Воспоминания о детстве у Богданович окрашены в светлые тона:

«Любила меня Варвара Петровна, говорят, даже больше, чем сыновей своих в детстве. Наряжала меня роскошно, все было из магазина Salomon (хозяина дорогого и модного петербургского магазина. — Л.Т.) — знаменитости тогда. Куклы и игрушки мои возбуждали зависть моих маленьких гостей. Самые лучшие детские книги высылались мне Ни­колаем Сергеевичем из Петербурга. Мучением же назвать нельзя заслуженные и незаслуженные иногда выговоры и наказания за детские проступки. Самым жестоким наказанием была ссылка в угол, где мне ставили стул, на котором я должна была, по мере вины, просидеть 2 или 3 часа, а иногда и более…»

Чтобы дочери было не скучно, Тургенева взяла на вос­питание крепостную девочку Мавру, одних лет с Варей.

Старалась Варвара Петровна обеспечить дочь и на бу­дущее. На ее имя был положен капитал в пятьдесят тысяч рублей. А в день совершеннолетия Варя получила от своей матери шкатулку, где лежало на двадцать восемь тысяч украшений из бриллиантов.

Однако стараниями умной и дальновидной Варвары Петровны у нее в руках оказался куда более надежный капитал, нежели деньги и драгоценности. С малых лет у Вари были гувернантки и учителя, а потом мать поместила ее в хороший пансион. В результате Варвара Богданович в совершенстве овладела четырьмя языками, умела играть на фортепьяно.

Вот еще один пример, насколько всякое знание и уме­ние может пригодиться в жизни! В силу некоторых об­стоятельств оказавшись в затруднительном материальном положении, Варвара Николаевна «давала на дому уроки музыки, готовила учеников к вступительным экзаменам в разные учебные заведения, репетировала гимназистов и гимназисток. Она также была учительницей французского языка и географии в егорьевской прогимназии».

Варвара Петровна смотрела далеко вперед и всеми сила­ми старалась, чтобы дочь была окружена людьми, на помощь которых могла рассчитывать. К ней в дом по-прежнему на правах старейшего друга и врача наезжал доктор Берс. Сыновья Варвары Петровны относились к Варе с несомненной родственной теплотой. На склоне лет она особенно вспоминала, как нежен и ласков был с нею Иван Сергеевич, какую кутерьму они устраивали в квартире, когда он, уже студент, часами возился с ней, выполнял все ее детские прихоти. Варвара Петровна, бывало, ворчала:

— Перестань, Иван, ты испортишь ребенка…

Их приязнь, впрочем, в дальнейшем оказалась поко­леблена. Это случилось после смерти Варвары Петровны, когда, как сплошь да рядом бывает, «в отношение между людьми вторглись деньги. Все заволновалось, и много мути, схороненной на дне души человеческой, поднялось на поверхность».

…На двадцать четвертом году жизни Варвара Никола­евна вышла замуж за рязанского помещика Д.П.Житова, прожила в Егорьевске сорок четыре года, где и окончила свой век.

Жизнь, очевидно, не баловала ее. Неоднократно она просила материальной помощи у Ивана Сергеевича, имя которого было уже овеяно большой славой. Не в правилах благородного сердца писателя было отказывать, и он по­сылал госпоже Житовой деньги, сопровождая это теплыми письмами. Но когда незадолго до кончины Тургенева, тяжко болевшего, она предложила приехать во Францию, чтобы ухаживать за ним, он не согласился.


…В Варвару Николаевну Житову было выпущено не­мало критических стрел за опубликованные ею в «Вест­нике Европы» за 1884 год «Воспоминания о семье И.С.Тургенева». Ей ставили в вину, что она здесь «явилась защитницей Варвары Петровны Тургеневой».

Создается впечатление, что упрекавшие в этом Житову люди вовсе не читали ее мемуаров. О порядках, царивших в Спасском, о самовластии женщины порой до жестокости тяжелого характера здесь сказано совершенно откровенно. В.Н.Житова вовсе не уклонялась от печаль­ной правды и именно это ставила себе в заслугу. «В моей характеристике Варваре Петровне, — писала она, — ярко виден источник ненависти Ивана Сергеевича к крепостничеству».

Однако чувство справедливости, а к нему, конечно, при­мешивались родственные мотивы, подвигли дочь Варвары Петровны взглянуть на свою мать как на жертву таких жиз­ненных обстоятельств, которые не могли пройти бесследно для любой женщины.

И убежденность в этом давала Житовой право и силы добавить иные краски в портрет той, которая подарила России одного из самых гениальных писателей.

Дочь Тургеневой писала, что историческая харак­теристика Варвары Петровны во многом сложилась на основе рассказов, «почерпнутых из неверных источников, от людей, не живших с нею, не знавших или не понимав­ших ее, рассказов, перешедших уже в область легенд, допускающих и преувеличение, и добавление собственной фантазии».

Воспоминания Житовой убеждают: мать Ивана Сергее­вича — фигура трагическая, способная вызвать разного рода раздумья, в частности и о том, к чему приводит бескомпро­миссность. Варвара Петровна сама, своей неуступчивостью тому, что уже не в ее власти было изменить, мучила себя так, как едва ли это мог сделать самый заклятый враг.

* * *

Ни обширные знакомства, ни книги и театры, до которых Варвара Петровна оставалась очень жадна, ни даже дочь не могли ей заменить Николая и Ивана. От последнего, правда, аккуратно приходили письма, но немногословные, далеко не такие откровенные, как раньше. Он писал словно по обязанности, что очень ее огорчало. Но ничего не подела­ешь: Иван находился во Франции возле своей «проклятой цыганки».

А Николай жил в Петербурге. От домочадцев, прижи­валок и приживалов, обретавшихся у нее, Варвара Петровна знала, что старший сын очень нуждается и весь доход его семейства составляют деньги, которые он получал, давая уроки французского языка.

Эти сведения навели Варвару Петровну на мысль: вос­пользовавшись нуждою Николая, залучить его обратно к себе. Ей казалось это делом нетрудным. Она еще не знала, что сын после нескольких лет сожительства с Анной Шварц, отчаявшись добиться от матери разрешения на женитьбу, все-таки обвенчался с нею. И конечно, на все предложе­ния матери, обещавшей ему — естественно, одному — место управляющего и золотые горы, он отвечал, что не может оставить свое семейство.

Помимо законных брачных уз имелась и еще одна веская причина для отказа от самых заманчивых посулов: в семье росло уже трое детей-погодков — два мальчика и девочка.

Николай знал характер матери, да и своей жены тоже. Он понимал, что никакого сближения между ними ни при каких обстоятельствах быть не может. А потому никогда не просил о снисхождении, не пытался разжалобить мать, описывая нужду и скудность, в которой растут его дети.

И все-таки это были внуки Варвары Петровны. Видимо, эта мысль не давала ей покоя и в конце концов привела в Петербург, где жили маленькие Тургеневы.

Об этой драматической ситуации Варвара Богданович писала так:

«Она пожелала их видеть, но в дом к себе не пустила и велела их пронести и провести мимо своих окон по улице, что и было исполнено. Бабушка из окна посмотрела на них в лорнет и заметила, что старший мальчик напоминает Ни­колая Сергеевича в детстве…

По приезде из Петербурга Варваре Петровне пришла фантазия потребовать у сына портреты его детей. Видя в этом, как он и сознался после, проблеск нежности и возла­гая на это даже некоторые надежды, Николай Сергеевич не замедлил исполнить приказание матери. Портреты были сняты и по почте высланы в Москву.

Пришло объявление на посылку из Петербурга. Варвара Петровна подписала доверенность на получение и на другой день утром приказала подать себе ее в спальню.

Андрей Иванович (А.И.Поляков, доверенный человек Тургеневой. — Л.Т.) внес маленький ящичек, зашитый в холстину.

— Разрежь и раскрой, — был отдан приказ.

Поляков исполнил, вынул несколько листов бумаги, на­ложенных сверху, и не успел еще вынуть лежащего в рамке первого портрета, как Варвара Петровна сказала:

— Подай!

Весь ящик был подан и поставлен на стол перед нею.

— Ступай! Дверь затвори!

Рядом с Агашенькой (женой Полякова. — Л .Т.) стояла я в смежной комнате, притаив дыхание… Что-то будет?

При этом скажу, что мы, все домашние, по первому слову, произнесенному Варварой Петровной при ее пробуж­дении, всегда знали, в каком она духе и каков будет день.

На этот раз все предвещало грозу, и мы со страхом чего-то ждали.

Через несколько времени мы услыхали стук какого-то предмета, брошенного об пол, и звук разлетевшегося вдре­безги стекла. Потом удар опять чем-то по стеклу и что-то с силою брошенное об пол, и все затихло.

Конечно, мы догадались, что бросались и разбивались детские портреты.

— Агафья! — раздался грозный голос Варвары Пет­ровны. Агафья вошла. Барыня указала на пол. — Прибери это, да смотри, чтобы стекла не остались на ковре.

Потом двинула на столе ящик.

— Выбросить это, — добавила она.

В эту же зиму все трое детей умерли».

Дочь Тургеневой, свидетельница этой страшной сцены, добавляла к своему рассказу, что это был единственный мо­мент, когда мать снизошла до человеческих привязанностей своего сына. «Ни прежде, ни после, — писала Житова, — никогда Варвара Петровна больше не упоминала о семействе Николая Сергеевича».

После кончины матери, встретившись с уже замужней сводной сестрой, Николай Тургенев со слезами говорил о своем отцовском горе. Больше потомства у них с женой не было. Он очень сокрушался, и вот тогда-то Житова услышала от него:

— On dirait, gue c'est la malediction de maman, gui a amenemes enfants au tombeau. Можно сказать, что проклятие маменьки свело моих детей в могилу.

* * *

И.С.Тургенев — П.Виардо:

«Я ничего не видел на свете лучше Вас. Встретить Вас на своем пути было величайшим счастьем моей жизни, моя преданность и благодарность не имеют границ и умрут только вместе со мною».

За границей из-за постоянных разъездов певицы Тур­генев часто расставался с семейством Виардо. Томительные недели и месяцы без Полины были заполнены мыслями о ней. Все, что имело к ее имени хоть какое-то отношение, становилось для него интересным. Желая увидеть родину певицы, Иван Сергеевич отправился, как он шутил, «шлять­ся по Пиренеям», начал изучать испанский язык.

С восторгом принял он приглашение супругов Виардо по­гостить в их имении Куртавнель под Парижем и очаровался романтикой этого места: замком, огромным таинственным парком. В этом обиталище владычицы его сердца ему очень хорошо работалось. В Петербург, в редакцию журнала «Современник», один за другим летели объемистые пакеты. И все с вещами превосходными! Тургенев сам чувствовал это и радовался за себя, за свою способность вдали от родины словно воочию видеть перед собой картины родного Спас­ского, лица друзей-крестьян, с которыми ходил на охоту, рассказы которых мог слушать часами и восторгаться — восторгаться изумительной выразительностью их языка, естественностью, умом, наблюдательностью и тонким чувством прекрасного, такого неожиданного в неграмотных людях.

Все было как нельзя лучше. Все удавалось. Холодной струйкой в это счастливое бытие вползала только мысль о деньгах. Гонорары поступали неаккуратно, после настоя­тельных напоминаний, или не поступали вовсе. Матушка денег упорно не слала.


…Весной 1850 года Тургенев получил от Варвары Пет­ровны письмо. Она сообщала, что, продав их слишком боль­шой московский дом на Самотеке, обосновалась в другом — на Остоженке, простом, изящном и уютном. И конечно, этот дом ждет его, «матушкино солнце», — Ванечку. Еще она извещала, что здоровье ее резко ухудшилось, потому ему следует ехать домой безотлагательно, на что она и посылает ему шестьсот рублей денег.

Тургенев вернулся. Дом на Остоженке, с тех пор ни­чуть, кстати, не изменившийся, ликовал. Был дан боль­шой обед с приглашением московских родственников и знакомых. И все, кто видели любимца хозяйки, могли бы повторить вслед за Ф.М.Достоевским, который с первой встречи был совершенно пленен Тургеневым: «Что это за человек!.. Поэт, талант, аристократ, красавец, богач, умен, образован… Наконец, характер неистощимо-пря­мой, прекрасный».

Все соответствовало действительности, кроме богатства. Да какое там! Гости остоженского дома были бы изрядно удивлены, если б узнали, что наследник Варвары Петров­ны занимает у слуг на извозчика: то рубль, то тридцать копеек.

И вот эта-то окаянная житейская проза, самая что ни на есть обыденная, пошлая, которая, кажется, и краем не долж­на коснуться таланта такой величины и единственности, как Тургенев, разнесла в клочья и без того шаткое равновесие тургеневской семьи.

Началось с того, что Иван Сергеевич встретился с бра­том и тот рассказал, в каких тисках нужды ему приходится жить. Матушка пожелала, чтобы он перебрался в купленный ему на Пречистенке дом. Николай Сергеевич оставил пусть мизерные, но все-таки заработки в Петербурге, надеясь, что мать от огромного своего состояния теперь освободит его от забот о куске хлеба насущного. Не тут-то было! Старший Тургенев признавался младшему: «Все, что только можно было продать по мелочи, — продано». Разбившись как-то с женой на дрожках, Николай Сергеевич был вынужден расстаться со своими жалкими накоплениями, задолжал врачам, провизорам. Картина вырисовывалась достаточно ясная.

Что до Ивана Сергеевича, то он тоже уже не сомневался: жить придется от гонорара к гонорару вкупе с поденщиной — переводами.

И братья решили вдвоем обратиться к матери с прось­бой «определить им хоть небольшой доход, чтобы знать, сколько они могут тратить, а не беспокоить ее из-за каждой безделицы».

Не нарушая давно заведенных и незыблемых порядков, они после доклада камердинера вошли в кабинет матери.

Против всех ожиданий Варвара Петровна выслушала их спокойно, как будто даже сочувственно и обещала срочным образом решить сыновьи затруднения.

На следующий день в руках Ивана и Николая была бумага, где каждому «назначалось» по деревне. Так назы­ваемая дарственная не имела юридического оформления, а потому цена ее не превышала стоимости листа бумаги, на котором была написана.

Когда Иван сказал об этом матери, то услышал:

— Я просто тебя не понимаю, Жан, чего ты еще от меня хочешь? Я отдаю каждому из вас по имению…

Разумеется, Варвара Петровна по своей многоопыт­ности в юридических тонкостях имела дело с десятками, если не сотнями деловых бумаг и прекрасно знала, что ее «подарок» никакой законной силы не имеет.

Иван Сергеевич прошелся по комнате и, не говоря ни слова, вышел. За ним — его брат…

Дочь Варвары Петровны, которая была в курсе дел, обсуждаемых в матушкином кабинете, вспоминала, как по­разила ее покорность и бесконечная терпеливость братьев.

«На следующее утро, — писала она, — Иван Сергее­вич пришел к матери, все так же, как и всегда… Торжество Варвары Петровны было полное. Власть ее над сыно­вьями не поколебалась. Она обещала им многое, ничего не исполнила, и ни один из них не высказал ей никакого неудовольствия… По-видимому, Иван Сергеевич избегал всякого намека на вчерашний вечер». Быть может, гроза прошла бы стороной, но Варвара Петровна стала упрекать Ивана в неблагодарности:

— Я все делаю для вас, вы же мною недовольны. Вы имеете все. Вчера получили из моих рук по имению.

Это уже походило на злую насмешку.

— Никакого имения нет, и ничего ты нам не дала и ничего не дашь. Имения твои, все твое. Скажи нам просто: не хочу ничего вам дать — и ты слова от нас не услышишь. Зачем вся эта комедия?

И тут Варвара Петровна закричала:

— Ты с ума сошел! Ты забываешь, с кем ты говоришь!

Сын отвечал тихо, будто извиняясь:

— Да я и не хотел ничего говорить, я желал молчать. Разве мне легко все это тебе говорить? Ты же сама начала этот разговор… Ты не хочешь понять, что мы не дети. Твой поступок для нас оскорбителен. Мы были тебе всегда поч­тительными сыновьями, а у тебя в нас веры нет. Ты боишься нам дать что-нибудь из-за боязни утратить свою власть над нами. Ты веришь только в свою власть. А что она тебе дала? Право мучить всех.

— Я? Мучить?

Лицо матери пошло пятнами. Но Ивана уже было не унять. Боль, обида захлестывали его. До слуха Варвары Петровны донеслось:

— Тебя все страшатся, а между тем тебя бы могли любить.

— Любить? — Она вдруг сникла и сказала почти ше­потом, устало: — Никто меня никогда не любил и не любит. Слышишь ты? Никто.

Испуганный тем, с каким выражением она произнесла эти слова, сын бросился к ней.

Она отстранила его протянутой рукой, и он остановился как вкопанный.

— Нет у меня детей, — твердым голосом продолжала Варвара Петровна. — Ступай.

С этими словами она повернулась и вышла из кабинета.

Через минуту в дверь проскользнула Варя и дотрону­лась до плеча Ивана Сергеевича, который стоял, закрыв лицо руками. Девушка поняла, что он плачет. Выходя из комнаты, сказал:

— Надо было сдержаться, молчать… Расстроил ма­меньку. Скажи ей: я завтра приду.

Эту ночь Иван ночевал у брата на Пречистенке. Утром, как и обещал, явился к матери просить прощения.

— Иван пришел, маменька, можно ему войти? — спро­сила Варя, постучавшись к Варваре Петровне и приоткрыв дверь в ее кабинет. Та сидела на диванчике спиной к ней и, не оборотившись, сдавленным голосом произнесла:

— Нет.

Если б люди могли предвидеть роковые для себя послед­ствия всякого в запале сказанного слова или опрометчивого поступка!

Варваре Петровне уже никогда не суждено было увидеть сына.


Варя провожала Ивана Сергеевича на крыльце. Они простились, и, уходя, он снова виновато сказал:

— Я не мог… Что же делать…

Весь дом после семейного скандала погрузился в ка­кую-то тягостную дремоту. Дворня ходила на цыпочках, а к комнатам барыни и вовсе опасалась подходить.

Часов в двенадцать дня Варвара Петровна позвала дочь к себе и отдала приказание ехать «туда». Та сразу поняла — в дом Николая на Пречистенку.

…Девушка долго стучала в запертые двери. Наконец вышел заспанный мужик и сказал, что молодые господа сегодня поутру выехали на почтовых по тульскому тракту.

Не зря Варя тряслась, идя с этим сообщением к ма­тери.

— Как? Уехали? — Варвара Петровна как будто не верила услышанному.

«Тут произошла такая сцена, которую я даже не в со­стоянии описать, — вспоминала в своих мемуарах Варвара Николаевна Житова. — С Варварой Петровной сделался точно припадок безумья. Она смеялась, плакала, произно­сила какие-то бессвязные слова, обнимала меня и кричала „Ты одна, ты одна теперь!“


…Братья в это лето обосновались в единственном ос­тавшемся от отца сельце. Оно располагалось в пятнадцати верстах от Спасского.

Дом прежних хозяев, которые уже давно умерли, только в насмешку можно было назвать барским. Но в этом об­ветшалом, заброшенном жилище Тургеневы нашли то, что для большинства людей дороже раззолоченных палат, — свободу и покой.

Первый раз Иван Сергеевич, оказавшись на родине, жил не в любимом Спасском. Мысль об этом, что ни го­вори, окрашивала грустью дни, проведенные под ветхой тургеневской крышей: и охотилось не так, и думалось не о том, и не писалось.

…Разрыв с сыновьями подкосил Варвару Петровну. Вся дворня шепталась, что барыня уже „не та“. Она сде­лалась очень тиха, обычно любившая порассуждать, теперь говорила редко и односложно. Чувствовалось, что нервы ее напряжены до предела. Горничные, доставая из комодов нужные барыне предметы, чтобы не загреметь ключами, завертывали их в носовой платок и осторожно поворачивали в замках. Каждый лишний звук словно вызывал у нее боль, она вскидывала голову, лицо ее напрягалось. Однако ни на кого не гневалась, не кричала, не преследовала.

Самый известный в Москве доктор Иноземцев, вы­званный в Спасское, нашел у Варвары Петровны признаки водянки. Ее состояние его встревожило. Он настаивал на возвращении в город. Больная долго отнекивалась, не поднималась с места, словно ожидала, что вот-вот в доме, погруженном в тягостную тишину, произойдет что-то для нее долгожданное и спасительное. Но в конце концов, буд­то в одночасье, еще больше сдала, съежилась и приказала собираться в Москву.

Еще не привели в порядок комнаты и всюду были видны приметы отъезда, когда на пороге спасского дома появился Иван Сергеевич. Видно, решение увидеть мать он принял внезапно: приехал с охоты, весь промокший, с ружьем и сумкой.

Узнав о том, что Варвара Петровна недавно отбыла, опечалился, не стал входить в комнаты и лишь у оставшейся, как всегда, сторожить хозяйство Агаши спросил:

— А как маменька? Что ее здоровье? Я слышал, она очень больна. Опасно ли?

Агаша, желая успокоить его, говорила, что в Москве под надзором доктора ей будет и спокойнее, и безопаснее.

— Что делает маменька с нашими письмами?

— Она читает их.

На том разговор и кончился.

…Пожив еще немного с братом, Иван Сергеевич уехал в Петербург, надо было торговаться с издателями, садиться за письменный стол, чтобы, не дожидаясь капризной дамы по имени Вдохновение, работать и работать. Впечатлений было хоть отбавляй. Он не мог забыть состязание двух голосис­тых мужичков в маленьком кабачке, неподалеку от своего сельца. Голос одного из певцов пробрал Ивана Сергеевича до дрожи. Кабацкий шалый люд тоже замер.

„Не одна во поле дороженька пролегала“, — пел он, и всем нам становилось сладко и жутко… Русская, правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем и так и хватала за сердце, хватала прямо за его русские струны… Он пел, и от каждого звука его голоса веяло чем-то родным и необозримо широким, словно знакомая степь раскрывалась перед вами, уходя в бесконечную даль».

Иван Сергеевич писал очень быстро. Мысли без труда облекались в слова, чтобы через некоторое время кто-то, раскрыв книгу с надписью сверху «Тургенев» и добравшись до рассказа «Певцы», прочитал его не без грусти: как же так, живешь-живешь, хлопочешь-хлопочешь, а что-то важное, от чего может стать «сладко и жутко», проходит мимо…

У молодости есть один козырь, который никогда не будет бит: надежда. Она смягчает все удары судьбы. Старость этого не знает. Ей знакомо слово, близкое по звучанию, но совершенно противоположное по сути, — «безнадеж­ность»…

Как ни переживал Иван Сергеевич семейный разлад, но под напором иных чувств и впечатлений неприятные мысли отступили на второй план. Он исправно слал в Москву письма, интересовался маменькиным здоровьем, однако жил своей молодой жизнью: ухаживал за женщинами, получал любовные послания от барышень и зрелых дам, нежно и красиво отвечал на них, ездил на свидания, но всякий раз на заключительном этапе, словно споткнувшись, останавливал свой любовный бег, твердо зная: жениться он не сможет, это не для него. Он уже связан нерасторжимыми узами с владычицей его души — Полиной. И с этим ничего не поделать.

Маменька однажды сказала ему с братом: «Бедные вы мои! Вы не будете счастливы, потому что вы однолюбы». Ей хотелось думать, что сыновья уродились в нее.

…28 октября 1850 года. И.Тургенев — П.Виардо, Петербург:

«Сегодня — день моего рождения, и Вы легко поймете, что я не мог пропустить его, не протянув к Вам обе руки. Сегодня я вступаю в тридцать второй год… И мне радостно сказать Вам по истечении семи лет, что я не видел на свете ничего лучше Вас… моя преданность и благодарность Вам не имеет границ и умрет только вместе со мной».

* * *

Ни переезд в Москву, ни помощь доктора Иноземцева, который каждый день приезжал на Остоженку, не могли помешать неотвратимому. Варвара Петровна говорила с дочерью об этом совершенно спокойно. «Мы смотрим на смерть, как на будущее событие, но это ошибка. Большая часть смерти уже наступила: то время, что за нами, — ее владение». Когда-то девчонкой вычитав эту мысль римского мудреца, фамилия которого ею забылась, Варвара Петровна теперь понимала, о чем шла речь. Она прожила шестьдесят три года — что ж, срок немалый. Оставалось просить у Господа Бога только одного, но едва ли он снизойдет до ее желания в наказание за грехи. Ивана ей не видать. Впрочем, его портрет был поставлен на столике так, что утром, от­крывая глаза, она в первую очередь видела его. И засыпала, глядя на сына.

Вдоль кровати красного дерева была приделана полочка, на которой стояла коробка. В нее Варвара Петровна опус­кала листки бумаги, исписанные ею карандашом. Понимая, что вот-вот это ей будет уже не под силу, она спешила. Листочки озаглавлены: «Моему сыну Ивану». Это было последней попыткой объяснить то, на что не хватило време­ни. Она никогда не скупилась для своих детей, не держалась за добро, понимая, что в мир иной ничего не унесешь. И только страх, что мать для них не в счет, что не нужна им так же, как когда-то не нужна была их отцу, заставлял ее повиноваться горькому и злому чувству, которому она не смогла противостоять…

Разум Варвары Петровны по-прежнему оставался острым, а слова, которые она торопилась записать, были исполнены горячего и глубокого чувства.

Доктор Иноземцев весьма восторженно говорил о не­обыкновенной силе ее организма и замечательной натуре, мыслящей все так же здраво.


Как вспоминала впоследствии В.Н.Житова, 28 октября, войдя в спальню Варвары Петровны, она сказала:

— Bonjour, maman! — И прибавила: — Поздравляю вас. Сегодня день рождения Ивана.

— Разве сегодня уже двадцать восьмое? — с болью в голосе отозвалась Варвара Петровна. Ее глаза наполнились слезами, и лицо дрогнуло.

…Доктор Иноземцев с точностью почти до дня опре­делил дату смерти Тургеневой. Она скончалась 16 ноября 1850 года.

Узнав о предсмертном состоянии матери, Иван Сергее­вич выехал в Москву, но проститься с нею не успел. Когда он появился в доме на Остоженке, все уже вернулись с кладбища Донского монастыря.

Существует предположение, что письмо о приближа­ющейся кончине матери было послано Тургеневу нарочито поздно. Цель преследовалась та, чтобы умирающая, так и не оставившая письменного распоряжения о разделе наследства между сыновьями, в последний момент не расщедрилась в пользу своего любимца.

До последних минут возле Варвары Петровны на­ходился старший сын с женой. В воспоминаниях поэта А.А.Фета есть сведения о том, что они заранее съездили в Спасское, чтобы забрать все ценное, что там еще ос­тавалось.

В своих мемуарах В.Н.Житова особо отмечала, что Варвара Петровна страстно желала видеть перед смертью Ивана. Ее глаза не отрывались от его портрета. Она что-то еще силилась спросить, сказать. Не успела.

«Как это случилось? Почему это случилось? — оста­лось для меня загадкой», — писала впоследствии Варвара Николаевна. Она была уверена, что времени послать весть в Петербург «было достаточно» — Николай Сергеевич заранее был извещен о скорой кончине матери.

Как бы то ни было, раздел между братьями прошел мирно, хотя и не в пользу Ивана Сергеевича. Он соглашался на все, лишь бы ему брат оставил любимое Спасское. По­лучив его, остальные причитавшиеся ему восемь имений он продал, предварительно дав вольную своим крепостным.


И.Тургенев — П.Виардо, зима 1850 года:

«У меня было много разных впечатлений. Самое сильное из них было вызвано чтением дневника моей матери. Какая женщина, мой друг, какая женщина! Всю ночь я не мог сом­кнуть глаз. Да простит ей Бог все… Но какая женщина… Право, я совершенно потрясен».

Свои мемуары дочь Варвары Петровны завершила рассказом о том, как три с половиной десятилетия спустя после кончины матери читала их еще в рукописи одной из бывших тургеневских крепостных. Та, уже глубокая старушка, внимательно слушала, вспоминала свою жизнь при Варваре Петровне и в конце медленно, восхищенно произнесла:

— Да-а! Много видела я от нее горя, а все-таки любила покойницу. Настоящая барыня была!..

III

Причудницы

Они не заседали в Государственном совете, не водили полки в бой, не писали шедевров ни пером, ни красками. Почему их имена не затерялись в бесконечной череде био­графий куда более блестящих людей, дела которых имели для истории значение огромное? По какой причине нас занимают их привычки, манера жить, смешные и печальные случаи, с ними происходившие?

Где-то у Агаты Кристи есть такая строчка: «Конечно, это совершенно не важно. Вот почему это так интересно».

1

Агафоклея Полторацкая. Царица Тверской губернии

У нее было редкой красоты лицо — тонкое, изящного овала, будто обработанное резцом скульптора, знавше­го толк в своем деле. Среди тех, кого рисовал великий Д.Г.Левицкий, — а тут были дамы исключительно внешнос­ти незаурядной, — она оказалась едва ли не самой благо­датной для художника моделью. Под соболиными бровями загадочные темные глаза, даже, кажется, чуть прикрытые, чтобы зритель в этом зеркале души не все рассмотрел, не обо всем смог догадаться…

Агафоклея Полторацкая! Доведись ей жить в Москве или Петербурге, о ней было бы известно куда больше. Но она родилась в тверской глуши, там же и умерла — это не могло не сыграть своей роли. Однако дореволюционные историки причисляли красавицу провинциалку к женщинам «удивительным, являвшимся исключением даже в то вре­мя сильных духом людей». Мудрено же заслужить такую репутацию, проведя отмеренный судьбою век вдали от большого общества, от людей, способных замечать и ценить необыкновенное и — что очень важно — оставить на сей счет свои впечатления потомкам.

…Красавице с портрета Левицкого было четырнадцать лет, когда, собственно, и началась ее биография. В один прекрасный день в комнату дочки небогатых тверских помещиков Шишковых заглянула ее нянька. «Поди, Феклуша, жених приехал», — сказала она, взяла из рук своей воспитанницы куклу, с которой та играла, поправила косу и легонько подтолкнула к двери.

Женихом оказался Марк Федорович Полторацкий, казацкого роду, сын соборного протоиерея города Сосницы Черниговской губернии. В юности по настоянию отца он поступил в Киевскую духовную академию и стал петь в академическом хоре. Вот здесь-то и застал Марка тот счастливый случай, влияние которого на свою судьбу испытали многие заметные фигуры XVIII столетия.

Путешествующий по Украине с императрицей Елизаве­той ее тайный муж Алексей Разумовский посетил духовную академию во время занятий хора. Изумительной красоты баритон Марка Полторацкого поразил его. Юношу отпра­вили в Петербург, где стали серьезно обучать певческому искусству. Он оказался первым из россиян певцом, послан­ным совершенствоваться в Италию.

По возвращении двадцатичетырехлетний Полторацкий выступил в составе итальянской оперной труппы в Санкт-Пе­тербурге, что говорит о его мастерстве. А скоро началась преподавательская деятельность Марка в придворной певческой капелле, руководителем которой он в конце концов стал.

Успехи и добросовестность Полторацкого были поощ­рены императрицей Елизаветой, а затем и Екатериной. Он получил дворянское звание и чин статского советника. Для девицы Шишковой, у которой, кроме хорошенького личика, ничего особенно привлекательного для женихов не имелось, это была хорошая партия.

После свадьбы супруг Агафоклеи недолго задержался в Тверской губернии. Дела требовали его присутствия в Петербурге. Певческая капелла всегда считалась любимым детищем царствующих особ — нужно же было чем-то пора­зить заморских гостей, кроме «Невы державного теченья». Полторацкий по горло был занят работой: решал всякие дела, искал голосистую молодежь и одаренных сочинителей музыки. Приходилось много ездить. Пожалуй, он даже чувствовал некую вину перед молодой супругой, оставшейся в Тверской глуши.

А кстати, почему вообще так получилось? По каким причинам Агафоклея не воспользовалась возможностью жить в столице, ради которой многие и выходят замуж?

На этот вопрос нет не только ответа, но даже и наме­ков. Понятно, что Феклуша вышла замуж без любви, ее мнения никто не спрашивал. Но это мало что объясняет. Напротив, возможность изменить свою жизнь и стать столичной дамой может примирить с самым скверным выбором родителей. Марк Федорович, однако же, был личностью обаятельной. Одна из внучек Полторацкого так отзывалась о нем: «Очень красивый и добрый чело­век, прекрасное лицо которого теперь смотрит на меня с портрета, сделанного Боровиковским».

И вот за этим милейшим красавцем супруга в столицу не поехала. Похоже, Агафоклея вполне довольствовалась тем, что теперь она замужняя дама, родители ей не указ и появилась возможность делать все, что душе угодно.

Выбор был небольшой. У Агафоклеи, собственно, только и имелось что небольшое имение Грузины, получившее на­звание от иконы Грузинской Божьей матери, хранившейся в здешней церкви.

Даже на самый непритязательный взгляд Грузины не представляли собой ничего замечательного. Мост из прыга­ющих под колесами экипажей бревен, девять крестьянских изб по правую сторону от дороги, и дом слева, который лишь с большой натяжкой можно было назвать барским. Где-то вдалеке сараи с провалившимися соломенными крышами и надсадно мычащими тощими коровами.

…Когда Полторацкий, соскучившись по своей Феклуше, прикатил в Грузины, то немало удивился за короткий срок происшедшим изменениям. Немногочисленная челядь, вся как один, кроме старых и малых, занята на работах: кто чистил заросшие пруды, кто латал сараи, а кто-то вывозил скопившийся за годы мусор. От дел отставлен был только староста, собственноручно битый молодой барыней за воровство, «нерадение к службе» и с тоскою ожидавший решения своей дальнейшей участи.

Муж думал, что женина горячка вот-вот пройдет, но в очередную побывку в Грузинах узнал: Агафоклея заняла у соседей крупную сумму денег, а стало быть, все только начинается.

И вот тогда Полторацкий принял мудрое решение: не касаться хозяйственных дел, все передоверить супруге, и никогда не изменял ему. По выражению их с Агафоклеей Александровной внучки, «энергичная личность бабушки стушевала его личность». Хозяйке Грузин не было и трид­цати, когда имение совершенно преобразилось. В центре усадьбы вырос трехэтажный огромный дом с великолепной отделкой. Его вполне можно было назвать дворцом. Есть предположения, правда, документально не доказанные, что он был построен Растрелли.

Здание состояло из ста двадцати комнат, интерьер ко­торых мог поспорить с убранством апартаментов столичной знати. Спальня хозяйки была декорирована розовым мра­мором. По оценке специалистов, занимавшихся историей русских усадеб, «постройка столь крупного каменного со­оружения в усадьбе, сравнительно далеко расположенной от обеих столиц, была весьма редким для того времени явлением».

Перед господским домом располагались роскошные цветники, а за ними парк с прудом, островами, мостиками, беседками, статуями и другими, как сообщалось, «бесчис­ленными затеями».

Внимательный глаз уловил бы некую особенность в пла­нировке усадьбы. Она заключалась в том, что хозяйственные постройки, которым в русских имениях всегда отводилось место где-нибудь в отдалении, дабы не портить «приятности вида», в Грузинах располагались рядом с главным домом. Для Агафоклеи Александровны главным занятием и по­стоянной заботой оставалось хозяйство. Организованное ею с исключительным размахом и эффективностью, оно приносило огромные барыши.

Все хозяйственные постройки поражали своими мас­штабами и основательностью. Конный двор вмещал до 250 лошадей. Поголовье рогатого скота числом до 600 штук размещалось в помещениях из жженного кирпича под черепичной крышей. Такой же вид имели обширные риги, оранжереи, теплицы, мастерские…

Хозяйство действительно преогромное. Вероятно, в России того времени едва ли возможно было сыскать жен­щину, которая, подобно Полторацкой, единолично, никому ничего не передоверяя, справлялась с делом, хватившим бы на несколько мужчин. На берегах Невы сверстницы Агафоклеи Александровны танцевали менуэты, щебетали по-французски. Нежные личики, не знавшие ни ветра, ни дождя, ни солнечных лучей, и затейливые наряды делали их похожими на «сахарных куколок», созданных для одного лишь «пантомима любви».

…Конечно, и среди представительниц света, казалось бы, при их богатстве не нуждавшихся в приращении своего заго­родного хозяйства, иногда встречались женщины, прекрасно справлявшиеся с ролью помещицы. Они имели интерес к жизни «на земле», до мелочей «входили во все подробности сельского домоводства и экономии, знали счет денежке…»

«За гуся по 13 алтын, за утку 6 алтын, за индейку 10 алтын… и те деньги, конечно, выслать все сполна», — такое распоряжение дает управителю царевна Прасковья Иванов­на, присовокупляя недовольно: «А быки и бараны от тебя высланы худые».

Рьяно занималась устройством своего загородного хо­зяйства и «чернобровая жена» Петра, императрица Екате­рина I. Ею собственноручно велась подробнейшая ведомость «денежных получек и издержек от хозяйственных занятий». Прочие бездельницы могли бы взять пример со своей ца­рицы: то она посещает огород, то принимает от садовников цветы, огурцы и фрукты, то заходит на конюшню «смотреть экипажи и лошадей…»

Барыни XVIII века, судя по их портретам, сплошь пред­ставлялись существами далекими от прозы жизни. Между тем, например, графиня Е.М.Румянцева учредила шерстяно-шелковую ткацкую фабрику для выработки чулок и ковров, занималась разведением лошадей, приторговывала, когда выпадал удобный случай, недвижимостью.

На зависть соседям Полторацкая расширяла свои вла­дения, скупала земли не только в Тверской губернии, но и в весьма отдаленном Оренбургском крае.

От услуг управляющих она решительно отказалась. И правильно сделала. Нередко именно им беспечные дворяне, не имевшие охоты заниматься «прозой жизни», были обязаны своим разорением. Передав добро в чужие руки, они в конце концов оказывались в долгах. Так получилось, например, у Пушкиных: их управляющий открыл свой магазин на Невском, а им самим приходилось экономить на свечках.

Полторацкая не давала себя обманывать. Она приду­мала способ, при котором крупное воровство можно было легко обнаружить. В каждой принадлежавшей ей деревне, как это было принято, она назначала старосту, но долго он на одном месте не засиживался: хозяйка переводила его в другое имение. Его же избу занимал староста из соседнего села. Таким образом, по количеству перевозимых сундуков и мешков из амбаров достаточно точно можно было опре­делить степень его честности.

Конечно, все требовало неусыпного хозяйского глаза, сметки, да и просто чисто физической выносливости. За день надо было побывать в самых разных местах, и далеко не всегда выручал экипаж. Иной раз Агафоклея Александ­ровна, предпочитавшая обо всяком деле судить самолично, возвращалась в свой дом едва ли не замертво.

Нянька парила ей ноги, мазала медом и обвертывала сначала лопухом, а потом холстиной. «Лежи, красотуля, — говорила она хозяйке. — До завтрева все отойдет — хошь опять бежи».

Часто наезжавший в Грузины супруг Полторацкой ни­чем особенным не запомнился. В воспоминаниях о здешней жизни он почти не фигурирует. Видимо, особого веса в семье «полковник воспевательной музыки» не имел.

Конечно, женщины, подобные Полторацкой, были редки. И не случайно она, незнатная, жившая в захолустье, далекая от той «большой истории», которая вершится в столицах, стала одной из героинь фундаментального труда великого князя Николая Михайловича Романова «Знаме­нитые россияне».

В этой книге тверская помещица соседствует с фельд­маршалами, выдающимися государственными деятелями, царями, царицами и их сподвижниками.

«Умная и даровитая, — писал великий князь об Агафоклее Александровне, — она обладала железным харак­тером и необычайной деловитостью, так что, начав с неболь­шого хозяйства, сумела составить значительное состояние — в 4000 душ, имела много винокуренных и других заводов и держала на откупе почти всю Тверскую губернию».

Конечно, путь к процветанию оказался небыстрым и тяжелым. Порой даже опасным.

С оборотистой предпринимательницей однажды случи­лась неприятная история. Она составила на себя подложное завещание от имени своего дальнего родственника. Откры­лось дело. Наказание за такие дела по законам Российской империи полагалось суровое. Ей грозила каторга.

Можно только гадать, какими силами и средствами кра­савице удалось вывернуться из железной хватки правосудия. Но потрясение оказалось чрезвычайно сильным и подвигло Агафоклею на неожиданный шаг: она дала зарок никогда больше не брать в руки пера и не нарушала его всю жизнь. В конце концов Полторацкая разучилась писать и читать. Все домашние, родные и знакомые думали, что она неграмотна.

Однако единоличное управление весьма разномастным, раскиданным на большие расстояния хозяйством ни на день не прекращалось. Полторацкая завела секретаря, принимала его подробнейшие отчеты и «со слуха» давала распоряжения. Обмануть ее было трудно: имея большой практический опыт и блестящую память, она держала в голове десятки цифр, множество мельчайших сведений о состоянии дел, придумы­вала и воплощала в жизнь все новые и новые экономические проекты, каким-то удивительным образом находя для их исполнения дельных, инициативных людей.

Несомненно, Полторацкая обладала умом, намного превосходящим то поле деятельности, которое ей было предоставлено обстоятельствами.

Агафоклея Александровна боготворила Екатерину II. При всей несоизмеримости их положений «царица тверского края» чувствовала душевное родство с той, что восседала на троне Российской империи.

У Полторацкой в ее спальне, отделанной с невиданной в этих краях роскошью, висело два изображения: Спасителя и Екатерины II.

О Спасителе она говорила: «Это мой друг и винокур». Ну «друг» — понятно, а «винокур»?.. Видимо, эта при­чудница считала, будто ее весьма прибыльное и уж никак не похожее на чудо занятие винокурением некоторым об­разом напоминало известный по Библии факт превращения Иисусом Христом воды в вино.

Что же касается императрицы, то Полторацкая спала и видела лично с нею познакомиться. Она настаивала, чтобы муж, всякий раз рассказывавший ей о счастье лицезреть Екатерину в Петербурге, каким-нибудь образом помог осу­ществиться этой мечте. И действительно, Марк Федорович в 1785 году заручился согласием ее величества посетить Грузины на пути из Вышнего Волочка в Москву.

И вот произошел один из тех редких случаев, когда фор­туна повернулась к «царице тверской губернии» спиной.

Императрицу уверили, что дорога в Грузины коротка и приятна, но первые же ухабы, привычные для местных жи­телей, заставили императорскую карету двинуться дальним путем. Одно к одному: кто-то из обиженных Полторацкой подал на нее челобитную. Настроение у Екатерины пада­ло, и в довершение всего по приезде в Грузины ей забыли вынести, как это полагалось, свежее молоко, которым она утоляла жажду.

Разгневанная императрица даже «не вошла в дом» и укатила восвояси.

…Весть о смерти Екатерины в 1796 году потрясла Полторацкую. Она тут же отправила в Петербург свое доверенное лицо с приказанием, не считаясь ни с какими затратами, приобрести хоть что-нибудь из гардероба им­ператрицы. И действительно, Агафоклея Александровна стала обладательницей екатерининских сорочек, кофт, белья, чулок, которые теперь носила.

«Вполне подчинив себе мужа и детей… Полторацкая являлась единственною властительницею и решительницею судеб своего многочисленного потомства; все члены ее семьи трепетали перед нею; ее строгости, властолюбию, а подчас и жестокости не было границ».

Малейшее отступление от воли хозяйки каралось немед­ленно и беспощадно. Это испытали на себе родня и домо­чадцы и куда как хорошо прочувствовали на своих спинах крепостные. Недобрая молва о притеснениях, творимых ею, выбралась за пределы Тверской губернии. Н.М.Романов об этом сообщает так:

«Рассказывали, что при воцарении Александра I в сто­лице пронесся слух, что государь, прослышав про тиранство „Полторачихи“, приказал публично наказать ее на лобном месте и что сама она, находясь в то время в Петербурге, сидела раз у открытого окна и, видя толпы бегущего народа, спросила: „Куда, православные, бежите?“ Ей отвечали: „На площадь, смотреть, как Полторачиху будут сечь“, а она со смехом кричала им вслед: „Бегите, бегите скорей!“»

Так или иначе, но Полторацкая была наказана, и нака­зана жестоко.

В одной из многочисленных поездок по России Агафоклею Александровну настигла беда, довольно нередкая при езде на лошадях да по плохим дорогам. Иногда путешес­твующие в каретах, кибитках, колясках платили жизнью за недостаточную опытность возницы. Не вернуться из поезд­ки имелось немало причин, о чем в «Дорожных жалобах» писал Пушкин, опасаясь погибнуть:

На каменьях под копытом,

На горе под колесом,

Иль во рву, водой размытом,

Под разобранным мостом.

Когда Полторацкую вытащили из-под обломков оп­рокинувшегося экипажа, она была изувечена так, что «все кости ее были поломаны на куски и болтались, как орехи в мешке».

Агафоклея Александровна выжила, но отныне, в совсем еще нестарых годах, оказалась прикованной к постели: ни руки, ни ноги ее не слушались. Можно себе представить тра­гедию человека, лишь недавно изумлявшего своей энергией всю округу, а теперь оказавшегося в положении младенца, которого кормят с ложки. Только невероятная жажда жизни, интерес к ней и воля, какой даже среди мужчин отмечены единицы, позволили Полторацкой выиграть этот поединок с судьбой.

Она продолжала управлять и домом, и огромным хозяй­ством, лежа в постели, к которой, словно к центру ее Твер­ской империи, приходили люди, чтобы получить оценку хозяйки и распоряжения на дальнейшее.

Кровать Полторацкой, если в том была надобность, выносилась туда, где шли работы, убирался урожай, шло строительство, и хозяйка таким образом была в курсе всего, что творилось вокруг.

Сила ее воздействия на людей оставалась прежней, никто не смел ослушаться, ни взрослые сыновья, ни доче­ри-невесты.

У Полторацких было 22 человека детей. Видимо, у Ага­фоклеи Александровны не только характер был железным, но и здоровье. Ее детство прошло без учителей и гувернеров. Эти упущения она в отношении собственного потомства решила исправить. По свидетельствам современников, мо­лодые Полторацкие получили прекрасное воспитание, были людьми вполне светскими, владели европейскими языками, знали литературу, музицировали. О многом говорит их круг общения. Это Г.Р.Державин, Н.А.Львов, Н.М.Карамзин, В.П.Стасов. Большая дружба связывала Полторацких и с А. С. Пушкиным.

Дети Агафоклеи Александровны могли бы стать очень бо­гатыми людьми. Вероятно, их мать понимала, насколько этого мало для жизненного успеха, и, не жалея денег, отправляла сыновей учиться за границу. Дмитрий Полторацкий, напри­мер, блестяще окончил Штутгартский университет, служил при русском посольстве в Лондоне, а потом, имея, видимо, материнские склонности, завел «образцовое хозяйство», ко­торое славилось и за пределами Тверской губернии.

Петр Полторацкий служил при русском посольстве в Швеции. Один его брат возглавлял Монетный двор в Петербурге, другой — оружейный завод в Петрозаводске. Среди сыновей Агафоклеи Александровны был и предводи­тель тверского дворянства — на эту должность избирались люди только с безупречной репутацией.

Примечательно, что при деспотических замашках ма­тушки все барышни Полторацкие вышли замуж по любви. Например, одна из дочерей Агафоклеи Александровны Елизавета пять лет дожидалась разрешения матери жениха на брак: будущая невестка казалась ей — и справедливо! — не слишком родовитой.

Зная, что мать любит настоять на своем, и желая обе­зопасить себя от возможных осложнений в выборе жени­ха, девицы Полторацкие иной раз пускались на хитрость. Присмотрев себе суженого, заводили с матерью разговор, отзываясь о нем с насмешкой и пренебрежением:

— Ох уж, этот N., маменька — сущий медведь. И зачем только вы его к нам пригласили? Ни обращения не знает, ни танцев, молчит себе, будто воды в рот набрал.

— А вам вертопрахов подавай, чтобы ваше приданое за картами тут же и растрясли, — отзывалась из шелко­вых подушек дальновидная мать. — Мне так, напротив, N. по душе. Умен, не болтун, нрава спокойного — чего еще надо-то? Третьего дня из Твери родня наша дальняя приезжала, так говорила, что он у нас из-за тебя только и бывает.

— Очень нужно…

— Вот и нужно! В девках хочешь остаться? У нас в округе-то женихов негусто. Столичного же к себе не пущу — обдерет как липку, да и был таков. Ты слышишь ли, что мать говорит?

— Лучше в девках остаться.

— Ах, дура! Ну, смотри же у меня, коли N. не будет то­бою привечен: взглядом ли, разговором… Понятно тебе?

Для полноты картины всхлипнув, влюбленная дочка с покорностью отвечала:

— Воля ваша, маменька. Разве я вас ослушаться осме­люсь? Как скажете, так и будет.

* * *

Знаменитая Анна Петровна Керн, пушкинское «чудное мгновенье», была дочерью одного из сыновей Полторацкой — Петра Марковича. В своих воспоминаниях она оставила несколько живых картинок огромного дома в Грузинах и дополнила портрет его знаменитой хозяйки.

Будучи совсем маленькой девочкой, Анна испытывала к своей бабушке те же чувства, что и другие, — страх и вос­хищение. Однако эта кроха уже понимала, что бабушка — личность совершенно особенная, ни на кого не похожая. «Это была замечательная женщина», — писала она.

Кто-то из обитателей дома рассказал Анне то, что она сама помнить не могла. Родившись ребенком весьма крик­ливым, она этим очень раздражала своего отца. Бабушка, желая дать ему поспать ночью, подошла к колыбели (это было еще до несчастья с экипажем) и взяла малютку на руки. Выйдя на крыльцо дома, она поскользнулась, выронила но­ворожденную из рук и сама упала на нее, едва не придавив. Кто знает, не с этого ли случая началась особая бабушкина любовь к Анне…

Когда девочка стала подрастать, Агафоклея Александ­ровна посылала за Анной карету, девочку привозили к ней, она забиралась на бабушкину кровать, та рассказывала ей всякие истории, угощала дорогими конфетами из бонбоньер­ки, обтянутой шелком, и совала в карманы платьица девочки скомканные ассигнации.

«Я этими подарками несколько возмущалась и все от­носила маменьке. Мне стыдно было принимать деньги, как будто я была нищая, — вспоминала Керн о бабушкиных затеях. — Раз она спросила у меня, что я хочу: куклу или деревню? Из гордости я попросила куклу и отказалась от деревни. Она, разумеется, дала бы мне деревню».

Не раз Анна становилась свидетелем головомоек, кото­рые бабушка устраивала своим сыновьям. Она осыпала их проклятьями и называла Пугачевыми.

Особенно доставалось отцу Анны, Петру Марковичу. И было за что. Получив от матери большое наследство — деньги, имение, 700 душ крепостных, он имел страсть пус­каться в коммерческие предприятия, которые неизменно кончались крахом.

Жалея свою кроткую невестку и внучат, бабушка воз­мещала понесенные убытки, но через какое-то время совер­шалась новая губительная сделка, или, как тогда говорили, «спекуляция».

Жертвой бесконечной вереницы отцовских чудачеств в конце концов оказалась и Анна, все приданое которой пропало, как она деликатно выражалась, «по неаккурат­ности» отца.

Забегая вперед, скажем, что, опасаясь за будущность детей своего добрейшего, прекрасного характера, непутевого сына, Агафоклея Александровна перед смертью завещала каждому из детей Петра Марковича весьма значительное состояние.

Правда, по милости своих родных Анна Петровна не воспользовалась им и полвека жизни провела в отчаянной нужде.

Керн писала, свидетельницей какой ужасной сцены стала, когда Полторацкая узнала, что из-за очередной «спекуляции» сын пустил по ветру деревню со 150 душами крепостных. Вызванный в Грузины для объяснения с мате­рью Петр Маркович в качестве громоотвода взял с собой жену и дочку.

«Когда он входил к ней, ее чесали, — живописала встречу проштрафившегося сына с грозной мамашей Анна. — Она вскочила. Седые ее волосы стали дыбом, она страшно закричала, изрекла несколько проклятий и выгнала…» Девочке со страху сделалось плохо. К ней пригласили врача.

Полторацкий, зная, что мать отходчива, пошел коротать время к камердинеру. Действительно, когда неудачливый коммерсант зашел, чтобы взять семейство и попрощаться, то бабушка потребовала, чтобы они остались у нее ноче­вать.

Наутро все встретились у бабушкиной кровати. Ага­фоклея Александровна поцеловалась с сыном и сказала: «Слышал ли ты, какие нонче браки бывают. Известный нам Львов женился на своей двоюродной сестре, имея десятерых детей от первой жены!!»

«Разговор продолжался весьма дружески, — заключала Анна Петровна, — и о ссоре помину не было».

Понятно, что, когда пришел срок Полторацкой поду­мать, кто после ее кончины будет наследовать Грузины, о невезучем отце Анны она даже не вспомнила.

Имение в конце концов получил генерал-лейтенант Константин Маркович Полторацкий, сын любимый, дей­ствительно достойнейший, которым мать по праву могла гордиться.

* * *

Звезды над головой Константина Полторацкого сходи­лись так, что всякий раз он оказывался в нужном месте и в нужный час — там, где свершалась история Отечества.

Девятнадцатилетний поручик Семеновского полка Константин Маркович одну из мартовских ночей 1801 года провел у спальни, где лежало тело Павла I. Он не принимал участия в убийстве государя, но так уж получилось, что ему пришлось в тот день быть в карауле.

Поняв, что присутствует при смене высшей власти, он безоговорочно стал на сторону будущего императора Александра I: «Я обожал великого князя и был счастлив его воцарением».

Первые минуты нового царствования… Лишь спустя полвека Полторацкий расскажет о них в своих записках. Никто, даже строгая маменька в тверской тиши, куда он еженедельно был обязан отписывать о своей петербургской службе, не узнает, что было пережито им той ночью. Ока­залось, что твердости и хладнокровия молодому офицеру понадобилось предостаточно: столкновение с женой только что убитого Павла I было выдержать труднее, чем скрес­тить шпаги с полдюжиной вооруженных людей.

«Императрица Мария вошла и сказала мне ломаным рус­ским языком: „Пропустите меня к нему“. Повинуясь маши­нальному инстинкту, я отвечал ей: „Нельзя, ваше величест­во“. — „Как нельзя? Я еще государыня, пропустите“. — „Государь не приказал“. — „Кто, кто?“ — „Государь Александр Павлович“. Она вспылила, неистово отталкивая, схватила меня за шиворот, отбросила к стене и бросилась к солдатам. „Не велено, ваше величество“.»

Это было единственное сражение с женщиной во всей длинной военной биографии Полторацкого. Девятнадцатый век начался для России с грохота пушек при Аустерлице. Из-под огня Полторацкий не выходил без малого десять лет. Все было пережито: и трагические неудачи, и восторг побед, «чему свидетели мы были». Полторацкий рос в званиях и должностях, открылся счет боевых орденов, но главное — он был награжден золотой шпагой с надписью: «За храбрость».

В 1812 году семья Полторацких понесла трагическую потерю: при Бородине погиб восемнадцатилетний внук Агафоклеи Александровны, прапорщик Семеновского полка Оленин.

В церкви Грузин шли поминальные службы в память «убиенного воина Николая». Агафоклею Александровну вносили на носилках. Плакать она не плакала, но чернела лицом, и по нескольку дней от нее не слышали ни слова.

Когда наполеоновская эпопея завершалась и бои шли уже на территории Франции, до Грузин дошло известие, что генерал-майор Полторацкий попал в плен.

…Французами предводительствовал сам Наполеон. То и дело ему докладывали, что русские, несмотря ни на что, держатся. На предложение сдаться — отвечают отказом. Тогда Наполеон отдал приказ подвезти конную артиллерию. Патроны у русских кончились, отбивались штыками до последнего. Кто оставался еще жив, был взят в плен.

Историк А.И.Михайловский-Данилевский в своей книге описывал, как Наполеон, раздраженный тем, что так долго не смог сладить с противником, велел привести к нему Полторацкого, прекрасно говорившего по-французски, и спросил его:

— Сколько вас сегодня было в деле?

— Три тысячи шестьсот девяносто человек и двадцать четыре пушки.

— Вздор, этого не может быть, ваш корпус состоял по крайней мере из восемнадцати тысяч человек.

— Русский офицер не говорит вздор; слова мои насто­ящая истина.

Наполеон нахмурился и, помолчав, произнес:

— Если это справедливо, то, по чести сказать, только русские умеют так жестоко драться.

Впрочем, Наполеон не преминул вслед своему комп­лименту задать вопросы чисто военного свойства: о распо­ложении русской армии, численности войск, нахождении императора.

Получая от Полторацкого на все один и тот же ответ «не знаю», Наполеон отправил пленника в Париж, где тот и был освобожден вошедшими в столицу союзными войсками.

Император Александр I лично внес имя генерал-майора Полторацкого в список героев двенадцатого года, коих имена и образы было решено увековечить в Военной галерее Зимнего дворца.


Можно представить, какой гордостью это наполняло сердце Агафоклеи Александровны! К огромному семейному богатству сын прибавил то, что невозможно купить ни за какое золото мира, — славу и уважение их рода будущими поколениями граждан России.

Доставил Константин Маркович и еще одно удоволь­ствие матушке. Приехав в Грузины, тридцатишестилетний генерал попросил у Агафоклеи Александровны благосло­вения на брак с княжною Софьей Голицыной. Незнатность их, Полторацких, рода не могла не уязвлять амбициозную «тверскую царицу». С женитьбой сына она обзавелась родней в лице первейшей княжеской фамилии.

В дальнейшем, «уволенный от службы к статским де­лам», Полторацкий был назначен ярославским военным губернатором.

Нельзя не упомянуть и о том, что он обзавелся в Первопрестольной домом, который, хотя и в неузнаваемо переделанном виде, известен каждому москвичу. Это зда­ние на Театральной площади, где ныне находится самая многолюдная и популярная из-за расположенных рядом старейших и лучших сцен России станция метро с тем же названием.

Дом Полторацкого был огромных размеров. А о кра­соте местоположения и говорить не приходится. Прямо из окон кабинета хозяина можно было любоваться великим творением архитектора О.Бове — Большим театром с квадригой коней на крыше фронтона и фигурой Аполлона, усмиряющего их резвый бег…

Что ни говори, деловая хватка Агафоклеи Александров­ны, ее экономический гений дали возможность всем детям жить на широкую ногу и не стесняться в средствах.

И в самых преклонных летах недвижимая владелица ог­ромного хозяйства продолжала приумножать семейное бла­госостояние. Но кто не готов к неприятным сюрпризам, тот не должен заниматься предпринимательством. Случалось и Полторацкой нести убытки, но это всегда расценивалось ею как прелюдия к близкой удаче. Так оно, по всем дошедшим до нас сведениям, и происходило: у Полторацких появи­лись большие земельные угодья в далеком Оренбургском крае, число крепостных превысило семь тысяч, закупались элитные породы скота, строились фабрики по производству шерсти.

Но время шло. Слабевшая в своей неподвижности Агафоклея Александровна, возраст которой уже перевалил за шестидесятилетний рубеж, с тревогой понимала: среди детей и внуков не находилось тех, кто попытался бы снять с нее груз хозяйственных забот. Богатство привлекало всех, заботы о его сохранении и приумножении — никого. А между тем реальное положение дел требовало немалых затрат времени и сил, поддержания в порядке огромного количества бумаг, неукоснительного взымания налогов и привычки аккуратно рассчитываться с государством. Но, увы! То, что для матери семейства было делом увлекатель­ным и азартным, для потомства стало докучливой, портящей настроение обузой.

Уже в последние годы жизни Полторацкая чувствова­ла: то там, то здесь слабеет надзор, а это отворяет двери недобросовестности и воровству. Образовались недоимки, даже кое-где долги.

Поколение же внуков предпочитало не наживать, а тратить. Да еще как тратить!

Среди любителей приятно проводить время был внук Полторацкой Сергей Дмитриевич. С помощью Олениных устроенный в один из лучших гвардейских полков, он даже был взят в свиту Александра I.

Однако служба в гвардии оказалась непродолжительной. В чем же было дело?

Сергей Дмитриевич, человек литературно одаренный, разделял многие вольнолюбивые идеи молодежи декабрист­ского толка и свои статьи на злободневные темы российской действительности отправлял в парижские издания, где их с удовольствием печатали.

Понятно, что III отделение заинтересовалось молодым вольнодумцем, который отзывался в весьма неприличных и дерзких выражениях на счет правительства. Ему грозил военный суд, но Александр I пожалел молодого человека и повелел отставить его от службы.

Военная карьера закончилась. Ругать власть всегда было модно — в гостиных барышням виделся над его головой венец изгнанника, романтичного и страдающего. Репутация карбонария в глазах женского пола куда интереснее, нежели какого-нибудь секунд-майора, и богатый наследник Пол­торацкий время проводил в приятных для себя занятиях, в число которых входили и карты.

Играл Сергей Дмитриевич, увы, не «по маленькой». Го­дом раньше он в совокупности проиграл 130 тысяч. Весной же 1827 года начальник III отделения граф А.Х.Бенкендорф получил о происшествии в Москве донесение следующего содержания:

«Обязанностию поставляю довести до сведения, что подпоручик Полторацкий, молодой, прекрасно воспитанный человек, имел несчастную минуту проиграть до 700 тысяч рублей. Из его объяснений видел в нем совершенное раскаяние…»

Проигранная сумма была колоссальной. Для сравнения: дом Полторацких на Большой Калужской улице с садом в 13 гектаров был продан ими за 100 тысяч рублей.

Власти даже провели расследование, «чисто ли было дело», не стал ли Полторацкий жертвой мошенничества, но ничего подобного не нашли.

Что до «совершенного раскаяния» то, вероятно, оно та­ковым не было, и пагубная страсть снова дала о себе знать. После катастрофического проигрыша прошло немногим больше месяца, как Пушкин по поводу обретенной им некоторой суммы не без веселой иронии пишет приятелю: «…деньги же эти — трудовые, в июне месяце выпонтиро­ванные у нашего друга Полторацкого».

Но это была сущая мелочь по сравнению с майским проигрышем, который знатоки истории карточной игры в России относили к самому крупному во все очень азартное пушкинское время.

Войдя в зрелый возраст, сам Полторацкий считал себя главным виновником «изнурения и истощения состояния богатого».

Легко дававшиеся деньги, легко и уходили. Бабушки­но наследство оборачивалось большим злом. Бесцельное существование подталкивало к опасным предприятиям. У Полторацкого появилась своего рода причуда: стоило во Франции начаться народному возмущению, как он от­правлялся туда. Это дало повод князю П.А.Вяземскому сострить в письме Сергею Дмитриевичу: «Кажется, ты взял абонемент на все парижские революции». Роль сто­роннего наблюдателя, искателя острых ощущений уже не удовлетворяла. На баррикады стали взбираться не только те, кто отродясь не имел золота в карманах, но и те, у кого его было слишком много.

Полторацкий не первооткрыватель на этом авантюрном поприще. Париж помнил Поля Строганова, в якобинском колпаке бегавшего по улицам взбаламученного города с криком: «Аристократов на фонарь!» Екатерина II быстро вернула юного графа в родные пенаты и привела его в чувство однажды и навсегда. Строганову, правда, тогда было всего шестнадцать, парижское приключение в его биографии оста­лось своего рода курьезом. Полторацкий же был человеком уже женатым.

О революционном энтузиазме русского барина А.Я.Бул­гаков в 1830 году писал в таких выражениях:

«Нет, каков маленький Сергей Полторацкий в Париже!.. Он вошел солдатом в Парижскую национальную гвардию. Можно ли дожить до большего сраму?..»

Бабушка — вероятно, к ее счастью, — действительно не дожила.

* * *

Кончина Агафоклеи Александровны несла в себе нечто трагически-театральное и явилась достойным завершением жизни, способной вызвать самые противоречивые чувства, но никого не оставить равнодушным.

Тихо и просто такая причудница уйти не могла. Как писали, «почувствовав приближение смерти и перенося жестокие страдания, она громко взывала к Богу, чтобы муки эти были сильнее, дабы этим очистилась ее грешная душа».

Умереть Полторацкая решила при большом стечении народа. Она приказала перенести свою кровать в боль­шой зал и оповестить всю округу, чтобы с ней приходили прощаться. Ослушаться не посмели не только крестьяне, но и соседи-помещики. Постепенно огромное помещение заполнилось народом, и тогда умирающая начала громко каяться в своих прегрешениях. Эта всенародная исповедь «произвела потрясающее действие на присутствующих и закончилась громким криком: „Православные, простите меня, грешную!“, на что последовал единогласный ответ: „Бог простит!“»

Публика рыдала. Священник причастил умиравшую. Полторацкую похоронили в усадебной церкви Грузинской Божьей Матери.


…Как много, в сущности, удалось сделать красавице с портрета Левицкого в свой неспешный восемнадцатый век — и это без всяких средств связи, кроме собственной и поч­товой карет: огромное, обученное и воспитанное семейство, ее Грузины, которые даже в сегодняшнем небрежении, с невосполнимыми утратами, производят впечатление своим размахом.

Но быть может, главное, что Агафоклея Александровна оставила грядущим поколениям, — это пример того, какой может быть женская судьба, если не бояться никаких трудов и надеяться только на себя.

2

Екатерина Архарова. Дама с характером

Еще недавно что в Москве, что в Петербурге встре­чались ветхие старушки, способные разъяснить значение слова «архаровец». Теперь оно окончательно вышло из употребления, хотя сейчас было бы очень ко времени. «На­стоящий архаровец!» — с неодобрением говорили когда-то о человеке, дерзком до грубости, невоспитанном. То есть о таком, от которого лучше держаться подальше. Этот эпитет был порожден фамилией человека, хорошо известного обеим российским столицам, но особенно Москве. Звали его Иван Петрович Архаров.

Небогатый каширский дворянин, он смолоду поступил в Преображенский полк. Ревностная служба под началом А.Г.Орлова отличила его в глазах Екатерины II. При ней он стал генералом.

При Павле I, которому везде чудились крамола и рас­пущенность, Архаров тоже оказался «взыскан щедротами», его повысили в чине и назначили военным губернатором Москвы.

Получил Архаров и значительное число крепостных душ, и поместье, что было очень кстати. От первого брака у него оставались две дочери, а вторая жена Екатерина Александровна родила еще двух барышень.

Ревностная служба на новом посту ознаменовалась у Архарова идеей учредить для поддержания общественного порядка особое полицейское подразделение, как бы мы сейчас сказали, «быстрого реагирования». Предполагалось создать драгунский полк, бравые вооруженные всадники которого могли бы мгновенно появляться на месте возник­ших беспорядков и действовать согласно инструкции своего патрона, то бишь без всяких сантиментов.

Понятно, что благородное офицерство воротило нос от подобной службы. Полк был сформирован «из всякого сброда». Так, во всяком случае, говорили те, кто находил, что полиция иной раз превышает свои полномочия и грубо обращается с гражданами.

Однако Москва первого десятилетия XIX века жила, словно предчувствуя наступление полосы испытаний, тихо и чинно. Свидетели того времени писали, что «управление городом и губернией требовало не много труда и еще менее бди­тельности… Народ вел себя смирно; дворянство было покорно, хотя иногда предавалось болтливости и фрондерству».

Доносительства в сторону Зимнего дворца и уж тем паче репрессий москвичи никогда за своим военным губер­натором не знали. Он мог вспылить, отчитать, пригрозить, когда надо наказать — но и только. В Первопрестольной Архарова любили за бесхитростный, прямой нрав и — что в России всегда вызывало особое удивление — за честность. Во взятках, в набивании карманов он был незамечен.

По словам большого знатока истории и писателя С.Н.Шубинского, «Архаров зажил в Москве большим барином. Дом его на Пречистенке был открыт для всех знакомых и утром, и вечером. Каждый день у него обедало не менее сорока человек, а по воскресеньям давались балы, на которые собиралось все лучшее московское общество; на обширном дворе, как ни был он велик, никогда не умещались экипажи съезжавшихся гостей. Широкое гостеприимство скоро сделало дом Архаровых одним из самых приятных в Москве…»

И большой вельможа, перебравшийся в Москву с нев­ских берегов на дожитие, и какой-нибудь неведомый хо­зяевам родственник из Чухломы встречали у Архаровых одинаково теплый прием.

У них не чванились, не щеголяли заморским обхожде­нием. Дух доброжелательства и искренности царил в доме. Жили, пировали, танцевали, веселились от души и без церемоний.

Барыни и барышни тогда румянились. Гость, увидев, как некая дама допустила маленькую промашку, мог, например, без обиняков обратить на то ее внимание:

— Позвольте, сударыня, вам заметить, что левая щека у вас больше нарумянена.

В Петербурге такие слова привели бы к немедленному обмороку. А в Москве — ничего, кроме благодарности за любезную подсказку. Кстати, самой хозяйке не приходи­лось прибегать к косметическим ухищрениям. Это может показаться странным, но сохранились сведения, что у нее до старости был прекрасный цвет лица.

Дом Архаровых в допожарной Москве был едва ли не самым хлебосольным. По этой части военного губернатора и его супругу едва ли кто мог перещеголять. А ведь сопер­ников у них было много!

Среди стародавних москвичей не прощались две вещи: не­почтение к своей родне, будь она не седьмой, а хоть сороковой водой на киселе, и скудный стол для приглашенных гостей. Гут уж берегись, прегрешившие! До повадок петербургских и тем паче европейских Первопрестольной никогда не было дела. Она жила правилами дедов-прадедов и отступать от них не желала. Архаров являлся горячим сторонником этого.

О нем рассказывали массу забавного, в том числе пе­редавали и знаменитую фразу, обращенную к кому-то из гостей: «Ну чем тебе угодить? Только скажи, я для тебя и родную дочь зажарю…»

Может показаться, что широкая жизнь Архаровых неминуемо должна была привести к разорению. Ан нет! Хо­зяйка умело управляла домашними и финансовыми делами, порицала тех, кто делает долги, всему вела счет, а «излишки доходов употребляла на добрые дела и подарки».

Да и московские застолья в ту пору отнюдь не были разорительными. Первопрестольную на десятки верст ок­ружали деревни, сады, леса и реки, откуда по распоряжению господ обозами доставлялось все необходимое для сытой до изобилия жизни.

Московские же обыватели были привычны к тому, что супруга военного губернатора в одноколке ездила в лес за грибами, которые, правда, собирал ее кучер. Добыча пе­редавалась на кухню, возвращаясь на праздничный стол в виде солений или разного рода блюд. Жили, как говорится, на всем своем, даже вино изготовляли сами: из фруктов и ягод. Поэтому каждодневные обеды и воскресные балы, когда в большой архаровский дом набивалось что сельдей в бочке, при разумном ведении хозяйства были необреме­нительны для кармана, зато задавали тон душевности и сердечной близости между всеми, посещавшими дом этой супружеской пары.

Непререкаемым авторитетом у Архаровых, человеком, который простирал свою власть далеко за пределы пречис­тенского дома, был все же не сам Иван Петрович, а его суп­руга, которой звание военной губернаторши исключительно шло и к ее внешности, и к ее характеру.

Высокого роста, крупная, но ладно сложенная, Ека­терина Александровна, урожденная Римская-Корсакова, вероятно, в молодости напоминала деву-воительницу. Ее изображения тех лет до нас не дошли. На портрете великого Боровиковского она уже немолода, лицо с правильными чертами выражает спокойствие и значительность.

Архарова во всем исповедовала порядок и постоянство. В ее доме царствовал старомосковский дух семейственности, благочиния и уважения к ближнему. До конца жизни она ездила в старомодной карете, хорошо знакомой обитателям обеих столиц. Кучер и форейтор старились вместе со своей хозяйкой, как и сироты-воспитанницы, какие-то бедные родственники, которые порой проживали подле Екатерины Александровны чуть ли не весь свой век.

Женщина богобоязненная, Архарова строго соблюдала посты и церковные правила. Как вспоминали, пасхальная всенощная и заутреня совершались у нее на дому, не один час уходил у хозяйки, чтобы похристосоваться со всеми до­мочадцами и знакомыми, явившимися с поздравлениями.

Эта женщина, не получившая никакого образования, далекая от высокоумных сфер, тем не менее стала в об­ществе непререкаемым авторитетом. Никто не мог дать лучшего совета в трудной ситуации, и тогда туго затянутый узел всяческих неладов развязывался от здравых, простых рассуждений Екатерины Александровны. Виновному она доказывала его неправоту, обиженного понуждала воспря­нуть духом, покровительствовала обойденному судьбой. Бывают же такие личности, наделенные природой большим умом, добрым сердцем, умением смотреть в корень всякого явления или события и оставаться твердым в своих взглядах и убеждениях!

Наличие в обществе подобных фигур переоценить невоз­можно. По ним волей-неволей окружающие сверяют соб­ственные мысли и поступки. Человеку нужна уверенность в том, что главные жизненные принципы, правила бытия не подвержены пересмотру. Если хоть кто-то один или паче чаяния несколько известных людей следуют им неукосни­тельно, вечная оговорка «подличают все» тут же теряет свою категоричность. Именно такова была Архарова.

В отпущенный ей жизненный срок она подавала совре­менникам пример совестливости. Подобно многим потеряв в годину наполеоновского нашествия в московском пожаре и дом со всем добром, и немалую долю состояния, Екате­рина Александровна отказалась увеличить оброк со своих крестьян — он так и остался «довоенным».

Конечно, это мелочь, крохотный штришок в громадной летописи поколения, к которому принадлежала Архарова. Но разве не примечательно, что именно этот ее велико­душный гражданский и человеческий поступок не канул в Лету и дошел до нас, сегодняшних, спустя без малого два столетия?

…Императорская семья благоволила к Архаровой. Каждый год 12 июля, в день ее именин, на дачу Екатерины Александровны в Павловске с поздравлениями являлась вдовствующая императрица Мария Федоровна.

Для этого посещения именинница обычно приберегала разного рода просьбы то за того, то за этого. Она знала, что ходатайствам не откажут. Как свидетельствовали бытопи­сатели того времени, «почет старухе Архаровой принимался ею как нечто должное, принадлежащее по праву».

На дачу Архаровой заглядывал и император Александр I. Приходил запросто, без охраны, после прогулки по парку и, бывало, подгадывал то к обеду, то к ужину. Время за разговорами, совсем домашними, летело быстро.

«В Павловске, — по словам внука Архаровой, извест­ного писателя В.А.Соллогуба, — бабушка несколько раз в течение лета приглашалась к высочайшему столу. Зеленый зонтик (с его помощью берегли зрение от ярких солнечных лучей. — Л.Т.) снимался с ее глаз и заменялся паричком с седыми буклями под кружевным чепцом с бантиками. Старушка, греха таить нечего, немного подрумянивалась. Лицо ее не бороздилось морщинами, оно было гладкое и свежее».

Неизменная гостья во дворце на разного рода торжест­вах, москвичка Архарова, вразрез петербургской чопорнос­ти, себя не стесняла. Обычно в конце обеда или ужина она подзывала к себе лакея и на объемистую пустую тарелку в его руках, обходя стол, складывала то из угощения, что удостаивалось ее внимания. Все воспринимали это абсолют­но спокойно. Как писал Пушкин: «…невинные странности москвичей были признаком их независимости». Вернуться к домочадцам без гостинцев с царского стола для Архаровой было невозможно — доверху груженная всякой всячиной тарелка относилась в карету и вместе с Архаровой благо­получно прибывала на место.

Все выходили встречать хозяйку. Тут же происходила и раздача привезенного: кому пирожок, кому орех или марципан, а кому диковинный фрукт. Никто не был забыт или обделен.

Взволнованная виденным и слышанным, усталая, но довольная, «бабушка разоблачалась, надевала на глаза свой привычный зонтик, нарядный капот заменялся другим, более поношенным, но всегда шелковым, и садилась в свое широкое кресло…» Начинался рассказ о том, что было за­мечательного во дворце, кто явился в каком платье, удались ли блюда, кто с кем танцевал.

…Балы обычно открывал кто-нибудь из императорской семьи в паре с хозяйкой дома. И вот однажды Архарова шла первой парой с императором Александром I. Вдруг она почувствовала, что одна из нижних юбок предательски сползает. Не сделав ни одного лишнего движения и толь­ко на мгновение остановившись, Архарова дала ей вовсе свалиться на паркет, переступила ее и, поймав такт, вновь двинулась в полонезе. Император, как человек воспитанный, сделал вид, что ничего не заметил. Гости тоже. Однако, ра­зумеется, все наблюдали, какое впечатление эта неловкость произвела на Архарову. Та и бровью не повела, оставаясь до самого конца вечера в прекрасном расположении духа.

…Среди множества знакомых у Екатерины Александ­ровны была и Надежда Осиповна Пушкина. Их можно на­звать закадычными подругами, несмотря на то, что разница в возрасте между ними составляла двадцать лет. А между тем, судя по семейной переписке Пушкиных, Надежда Осиповна любовно и фамильярно называла уже почтенную кавалерственную даму «моя Архарет», «добрая моя Архарет».

Правда, однажды их отношения подверглись испытанию. В 1831 году в Петербурге случилась эпидемия холеры. Все, кто мог, покинули город, в том числе и Архарова, после замужества дочерей осевшая на берегах Невы.

Город был оцеплен со всех сторон: из-за карантина ни в Петербург, ни из Петербурга никого, боясь распространения заразы, не пускали, иначе как с пропуском, подписанным лично императором. Тем не менее сестра поэта, натура склонная к рискованным поступкам, решила все-таки на­вестить родителей, которые лето проводили в Павловске. Там же на своей даче жила и Архарова.

Ольге Сергеевне удалось-таки под покровом ночи выбраться через кордон из Петербурга. «Благополучно прибыв к месту назначения, она отправила извозчика, но, не зная, где живут родители, глухой ночью постучалась к Е.А.Архаровой, — читаем в книге „Мир Пушкина“. — Ее приезд наделал переполох — Архарова перепугалась ужас­но». А следом, дополним, и родители Ольги, до которых она все же добралась: «Сергей Львович был в отчаянии. Весть о приезде Ольги Сергеевны дошла до властей». Возможно, не без помощи Архаровой, понимавшей все последствия подобного легкомыслия. В результате резвая дочь через два часа после приезда была выдворена обратно в Петербург, а ни в чем не повинные супруги Пушкины подверглись до­машнему заключению на две недели, так как могли, общаясь с дочерью, стать источником заразы.

«Мое злосчастное приключение не преминуло оживить болтовню салонов Павловска, — писала Ольга Сергеевна мужу. — Г-жа Архарова особенно — уж она-то потеши­лась, эта старая трусиха».

Не думается, однако, что Екатерина Александровна действительно посчитала этот случай забавным: с холерой шутки были плохи, всякий раз, являясь в Петербург, она уносила с собой все новые жертвы. Скорее всего, Архаро­ву выходка Ольги Сергеевны возмутила. При добрейшем сердце Архарова была человеком здравомыслящим, зако­нопослушным, без лести и низкопоклонства: распоряжения властей должны выполняться всеукоснительно всеми граж­данами. Это есть их прямой долг.

Но как бы то ни было, ночное вторжение осталось без ка­ких-либо последствий и для здоровья, и для отношений с Пуш­киными. Буквально на следующий день семидесятишестилетняя приятельница Надежды Осиповны пришла, чтобы справиться об их с Сергеем Львовичем самочувствии.

«Я только что принимала визиты у окна — это была г-жа Архарова со своими двумя дочерьми и двумя зятьями», — сообщала она благополучно добравшейся до Петербурга дочери.


…27 февраля 1834 года в придворной жизни произошло событие, впрямую не имевшее отношения к уже престарелой Архаровой, но вызвавшее ее горячий интерес. В этот день императором Николаем I был подписан указ, обязывающий дам по торжественным дням приезжать к высочайшему двору в так называемом русском платье.

«Русское платье», его покрой, форма были подробно описаны в «Придворном календаре». Белое атласное платье оставляло открытыми плечи; поверх него надевался заткан­ный золотыми нитями сарафан из бархата сочных тонов: красного, синего, темно-зеленого. Довершал это великоле­пие кокошник, который, как и платье, обычно украшался жемчугом или драгоценными камнями — тут уж все зави­село от благосостояния обладательницы наряда. Говорили, между прочим, что на одной из дам было замечено девять или десять изумрудов, каждый величиной с голубиное яйцо, которые она носила в качестве пуговиц на своем сарафане.

Нововведение обсуждалось повсеместно и мужчинами тоже.

В письме брату К.Я.Булгаков делился своими впечатле­ниями от выхода фрейлин в «русских платьях»:

«Утром вчера несколько дам были в новых костюмах: красавиц еще более украшает, а дурным не к лицу. Описать не умею; род сарафана… на голове кокошник с длинным ву­алей или фатою, а у девушек повязки бархатные, шелковые, парчовые или с другими украшениями».

…В квартиру Архаровой на Гагаринской набережной приехали обе ее дочери со своими приятельницами и На­дежда Осиповна Пушкина. Все во главе с хозяйкой приня­лись рассматривать «модные картинки», где в цвете была изображена новинка.

Кто-то из дам высказал опасение, легко ли будет удер­жать на голове кокошник, да еще в танце.

— А ты, мать моя, не особо крути головой. Чай, не со­рока! — советовала Архарова, внимательнейшим образом изучая картинки.

Сама она пристрастия к портновским изыскам никогда не имела, считала это пустым занятием и до глубокой старости появлялась на балах, одетая по моде екатери­нинских времен. Именно в таком наряде ее изобразил Боровиковский.

Никакие уговоры дочерей обновить гардероб успеха не имели. Их мать упорно носила то, в чем чувствовала себя легко и удобно, а кроме того, ее одежда свидетельствовала о постоянстве и верности времени своей молодости.

Дочерей она взрастила в строгости, вышучивала их подружек, без конца менявших наряды, и говорила, что стыдно покупать какой-нибудь кусочек тюля с бархаткой, за которые ловкие модистки дерут непомерную цену.

Однако «русское платье» Архаровой чрезвычайно понравилось. Воспитанная без гувернанток, не знавшая по-французски, она испытывала неприязнь ко всему за­морскому и теперь радовалась, что императорская воля повернула вконец очужестранившийся двор в сторону своего, исконного и, казалось, уже навсегда забытого.

— Эх, жаль, стара я для такой-то прелести, — говорила Архарова. — А то бы справила себе сарафан да золотом расшила — ни за какой тратой не постояла. Да и прошлась бы в паре с государем…

Приподняв голову и поведя плечами, Екатерина Александровна показала, как бы это выглядело, и сразу помолодела лет на двадцать пять. А дочерям сказала, как отрубила:

— Шейте. Жемчугом украсьте, камушками. На цену не смотрите — мать оплатит. Да только так, чтоб не в грязь лицом, чтоб любо-дорого взглянуть было!

— Ах, голубушки, — продолжала «сарафанную» тему Пушкина, — вы и представить не можете, что нынче де­лается! Эти платья вскружили голову всему Петербургу. Да только ли ему! Второго дня мне принесли письмо от ба­ронессы Вревской из Пскова. Умоляет заказать ей русское платье. Я, натурально, по старой дружбе тотчас принялась бегать. И что же, у портних ни одной мастерицы свободной — все заняты этой новинкой…

Разговоры затянулись до глубокого вечера, и, утомив старуху Архарову, и порадовав ее душу. Ууегшись на покой, она, как обычно, затребовала к себе чтицу. Книги ей читали исключительно русских авторов. Слушала она всегда с ве­ликим удовольствием, прося, однако, пропускать страшные места.

Так шел год за годом этой жизни, внешне ничем особо не примечательной, но для современников как будто ставшей залогом всеобщего спокойствия, благочиния и сердечнос­ти. На радость всем, старуха Архарова казалась вечной. Но сама-то Екатерина Александровна про себя знала: ее земной срок подходит к концу. Писали, что «она боялась смерти, а умирала с твердостью и в полной памяти»…

3

Наталья Загряжская. Шампанское «на дорожку»

Много ли на свете таких тетушек, о которых можно написать приятелю, что она «в настоящее время умирает, подкрепляя себя несколькими стаканами шампанского лишь для того, чтобы поиграть в бостон»?


Девичья фамилия Натальи Кирилловны Загряжской — Разумовская. Она доводилась внучатой племянницей «тому голосистому хлопцу из Малороссии, Алексею Разумовско­му, который вытянул у судьбы совершенно фантастический фант», стал тайным супругом русской императрицы Елиза­веты Петровны. Она, дочь Петра Великого, щедро одари­вала не только этого сладкоголосого красавца, но и всю его родню. Отсюда несчетное богатство и брата Алексея — Ки­рилла Григорьевича Разумовского, отца Загряжской.

…Наталья Кирилловна была первым ребенком в семье. Она стала любимицей еще очень молодого, девятнадцати­летнего, отца, и, несмотря на то что следом появилось еще шестеро детей, его сердце всегда принадлежало именно ей. Были обстоятельства, которые, возможно, особо поощря­ли это чувство. Девочка уродилась очевидной дурнушкой. Как такое могло приключиться при красавцах родителях? Прошло некоторое время, и отцу с матерью был нанесен еще один удар — у дочери стал расти горб. Разумовские призвали на помощь всех европейских светил медицины, испробовали самые экзотические средства, рекомендован­ные отечественными знахарями, и все же осилить эту беду им так и не удалось.

Тем не менее, словно не ведая о кознях природы, де­вочка росла очень бойкой, сообразительной и занятной в обращении. Редкий гость у Разумовских не озадачивался меткостью ее суждений и не разговаривал с этой крошкой с интересом для себя.

Избаловали ее страшно. В зрелые годы Наталья Кирил­ловна называла себя маленьким чудовищем, жалея мучениц- гувернанток, которые к ней были приставлены.

Своенравная, не терпящая возражений, она, вероятно, с годами превратилась бы в невыносимое, вздорное существо, если бы ее живой ум и природное добросердечие не искупали эти недостатки. Симпатию к молоденькой девушке, прямой, резкой, но, в сущности, совершенно беззлобной и справед­ливой в своих суждениях, испытывали все. Императрице Екатерине II, когда ей представили Наташу Разумовскую, она очень понравилась. Взяв ее ко двору во фрейлины, государыня, в знак особой приязни, разрешила ей жить не в Зимнем, как это полагалось, а в родительском доме, огромном дворце Разумовских на Фонтанке.

* * *

Среди всех братьев и сестер Наташа особенно любила брата Андрея. Обычно она своим чувствам никогда не изменяла, даже если обстоятельства понуждали к этому. Нежное отношение к Андрею Кирилловичу она сохранила на всю жизнь.

Но какие же они были разные — брат и сестра! Андрей, элегантный стройный красавец, с тонким лицом, — такие особенно нравятся женщинам. Он пользовался этим вовсю, ввергая себя в разного рода любовные приключения, гро­зившие его репутации и поглощавшие огромные средства. «Шармер и мот», — кратко выражалась Наталья Кирил­ловна и продолжала обожать брата. Он действительно был заядлым любезником, кавалером «в полном смысле слова, во вкусе дореволюционных французских салонов» и вообще по своим привычкам, жизненным предпочтениям тяготел ко всему европейскому.

Брата и сестру вроде бы воспитывали на один «фран­цузский» лад, отдававший вольтерьянством, но результа­ты оказались совершенно противоположными. Наталья Кирилловна любила отечество и все русское истово, «до такой степени, что она ненавидела память Петра Великого, изуродовавшего, по ее словам, Россию».

Насколько Наталья Кирилловна была проста в обра­щении, насколько в ее речи чувствовалась женщина даже не петербургской, а старомосковской закваски, настолько же ее брат ощущал себя аристократом европейского толка и, как писали, «находил достойным для себя лишь обще­ство „маркизов и шевалье“». Порой отец, граф Кирилл Григорьевич, оставаясь со всеми его регалиями и фельд­маршальским званием человеком отнюдь не кичливым, пытался урезонить сына:

— Не забывай, Андрюша, что я сын простого пас­туха.

— Возможно, так оно и есть, папа. Зато я — сын фельд­маршала, — парировал наследник.

В детстве Андрей Разумовский был товарищем игр единственного сына Екатерины II, великого князя Павла Петровича. Потом, зачисленный с десяти лет в мичманы, он расстался со своим царственным другом, сделался за­правским моряком, участвовал в экспедициях, командовал фрегатом «Екатерина», получил в двадцать три года чин генерал-майора и снова появился в Петербурге, заматерев­шим, еще более авантюрным, — сущей погибелью для дам и девиц.

К этому времени у Натальи Кирилловны скопилась огромная пачка писем брата. Оба они, обладавшие хоро­шим слогом, часто переписывались. Из писем Андрея она поняла, что даже водная стихия не помеха ему жить пол­нокровной жизнью сердца: не всегда же кораблям качаться на волнах.

Со своей стороны, сестра помимо разного рода советов писала о скучных фрейлинских обязанностях и о полном штиле в собственном сердце: сильный пол вокруг все какой- то незначительный, не на кого глаз положить — «а кое-чего нам не надобно…»

* * *

Между тем, не подозревая о подобных умонастроениях дочери, отец Натальи Кирилловны не переставал пережи­вать за ее дальнейшую судьбу. Ему казалось, что с эдакой-то внешностью его любимице придется смириться с участью старой девы. И он решил подсластить горькую эту пилю­лю, выделив Наташе огромное, не в пример другим детям, наследство.

Однако его мрачные прогнозы оказались преждевре­менными: к дочери то и дело сватались весьма небросовые женихи. Проблема обозначилась как раз с той стороны, откуда ее трудно было и ожидать: Наташа оказалась не­вестой разборчивой. Целая вереница соискателей получила от ворот поворот.

Родственники увещевали строптивицу: годы-то идут. Да еще как идут! Наташе стукнуло двадцать пять, а она, кажется, и в ус себе не дула. Наконец, на двадцать шес­том году крепость пала. Увидев как-то во дворце Николая Загряжского, стоявшего в карауле, она одним мигом в него влюбилась. Участь бравого офицера-измайловца тут же была решена.

Обвенчавшись с избранником, новоиспеченная Загряж­ская не уступила уговорам и отказалась жить в знаменитом папенькином дворце. Молодожены наняли вместительную квартиру, где при общительном характере хозяйки дома двери не закрывались. Общество здесь собиралось весьма разномастное. Наталья Кирилловна интересовалась всем на свете: и изящными искусствами, и житьем за морем, и религиозными вопросами. Так что народу бывало у Загряж­ских много.

Меж собой супруги тоже ладили. Загряжский быстро понял характер своей жены. Будучи человеком мягким и покладистым, он легко уступил ей первенство в доме и нисколько не обращал внимания на ее чудачества.

Наталья Кирилловна сама была не прочь посмеяться над собой и на склоне лет, вспоминая свое супружество, рассказывала, как однажды ее невзыскательный муж, поте­ряв терпение, принес ей лист бумаги с карандашом и сказал: «Нарисуй мне, матушка, как мне лежать на кровати, а то всего ногами затолкала».

Граф В.А.Соллогуб свидетельствовал: «При мне пов­торяли ее рассказ, что она мужа всегда уважала, но что добродетель ее однажды была на волоске». Имя этого смельчака не указывается, но оно и не важно. Интересно то, что Загряжская отнеслась к его проискам со свойственным ей чувством юмора, и когда рассказывала об этом приклю­чении, «присутствующие катались от смеху».

…Само собой, после замужества Наталья Кирилловна не стала меньше появляться во дворце — домоседкой она никогда не была.

В платьях, сшитых опытной портнихой, умело скры­вавших и горб, и что одно плечо выше другого, Наталья Кирилловна не пропускала ни одного светского увеселения, много танцевала и даже при своем малом росте не терялась в толпе придворных. Ее остроты, причем порой весьма колкие, передавались из уст в уста. Ее приязнью дорожили самые заметные кавалеры — она всю жизнь гордилась, что такой красавец и любимец женщин, как граф Андрей Шувалов, писал ей прочувствованные стихи.

Все это, конечно, прекрасно, но со временем Наталья Кирилловна все явственнее стала ощущать важную недо­стачу в своей жизни — Бог не посылал супругам детей. В семейном доме без детского щебета — тоска. Загряжская стала думать, какой же найти выход из этого положения. В конце концов у нее созрел план, и теперь следовало при­ступить к его осуществлению.

Однажды нарочный от Натальи Кирилловны отправился в дом Васильчиковых. Сославшись на нездоровье, Загряж­ская попросила сестрицу Анну прислать к ней свою дочь Машеньку, чтобы не скучать в болезненном одиночестве.

Племянница приехала к приболевшей тетушке. Час шел за часом. День померк, наступил вечер. Васильчиковы хватились: где же Маша?

Обеспокоенный отец сам отправился за дочерью. К нему, как ни в чем не бывало, вышла Наталья Кирилловна и объявила, что Машу она не отдаст.

— Да полно, милая, в своем ли вы уме? Или вы забыли, что она дочь моя, а не ваша!

— Это как взглянуть, дорогой Базиль. Если вы человек с разумением, то не станете мешать Машиному счастью.

— О каком таком счастье вы толкуете? Не желаю я слушать ваших загадок, сударыня! Немедленно выдайте мне дочь!

— Не кипятитесь, братец. Час поздний, Машенька уже почивает. К чему такая спешка? Пожар, что ли? Завтра я сама к вам буду, сядем с вами и сестрицею, потолкуем, авось дело и сладим.

— Нет, это Бог знает что такое! — кипятился возму­щенный отец. — Я отказываюсь верить своим ушам! Какое такое дело? Что сладим? Извольте отдать мне Машу!

Но только Васильчиков сделал несколько шагов вверх по лестнице, как путь ему преградили четыре рослых гайдука.

— Ну так что же, милый, полицию будешь звать или все-таки дотерпишь до завтра? — насмешливо спросила Загряжская.

Васильчиков вернулся домой без дочери.

Утром следующего дня к ним приехала Наталья Кирил­ловна.

Она очень убедительно объяснила родителям, что хочет взять Машу к себе в качестве приемной дочери. И пышным веером раскрыла все блестящие перспективы такого полюбовного соглашения. Во-первых, Машенька станет единственной наследницей всего ее громадного со­стояния: ведь глупо же, право, брать какую-то сироту со стороны, когда можно облагодетельствовать родную кровь. Во-вторых, она, Наталья Кирилловна, с ее-то громадными связями и умением влиять на людей, сыщет Маше наилуч­шего в империи жениха: чтоб богат, красив, чтоб не гулена, а нраву доброго, чтоб ума отменного и правил честных.

— Вас детьми Бог не обидел. Но, подумайте, много ли каждому достанется: что дочерям, что сыновьям… А я, мож­но сказать, горемычная, материнским счастьем обойденная, давно в Машеньке родную дочь чую. Так что ж вы за изверги такие, что не хотите войти в мое положение?..

Вопреки своим правилам, Наталья Кирилловна всплак­нула. А за ней и Васильчиковы. Тогда же ими и было решено уступить родственнице, при условии, что их дочь противиться этому не станет. Маша не стала…

* * *

Между тем великий князь Павел Петрович, узнав, что приятель его детских лет вновь обретается в Петербурге, призвал его к себе, обнял, познакомил со своей молодой женой. Дружба теперь уже взрослых людей вспыхнула с новой силой. Андрей, в свою очередь, ввел в так называемый «малый двор» свою сестру с мужем.

…Великой княгине Наталье Алексеевне было без ма­лого двадцать лет. «Ее физиономия прелестна, черты лица правильные, она ласкова, умна; я ею довольна, а мой сын влюблен», — так отзывалась императрица Екатерина о невесте, привезенной из Германии. Рядом с хорошенькой принцессой Павел словно оттаял и стал мягче обращаться с матерью. Называя Наталью Алексеевну «золотой женщи­ной», венценосная свекровь сразу же после свадьбы писала: «Я обязана великой княгине возвращением мне сына».

Далее вдруг все пошло вкривь и вкось. И Екатерина набрасывает совсем иной портрет «золотой женщины»:

«Великая княгиня постоянно больна, и как же ей не быть больной! Все у этой дамы доведено до крайности: если она гуляет пешком, то двадцать верст, если танцует, то двад­цать контрдансов и столько же менуэтов… Одним словом, середина во всем далека от нас… Долгов у нас вдвое, чем состояния, а едва ли кто в Европе столько получает…»

Это все истинная правда, но главное, неприятное, от­крытие Екатерины: невестка абсолютно холодна к сыну, ею движет лишь мысль о троне, который она рано или поздно унаследует вместе с мужем. Она жалеет Павла: тот, кажется, действительно привязан к этой скверной девчонке. Нет, она не станет нарушать семейное спокойствие сына. Но с той минуты, как перед глазами равнодушной жены предстал граф Разумовский, все окончательно полетело в тартарары. У них оказалось много общих тем для разговоров, которым нет конца. Павел не любитель верховой езды, и это очень кстати — Разумовский и цесаревна часами пропадают в отдаленных поездках верхом. Ей же, при ее обозначившейся беременности, никак нельзя этого делать.

На портрете работы А.Рослина великая княгиня На­талья Алексеевна выглядит очень болезненной, с какой-то безысходностью во взгляде. Это последнее ее изображение в преддвериях мучительной кончины. Бедная женщина уми­рала в родах пять суток. Все это время дворец оглашался душераздирающими криками и стенаниями. Наконец все было кончено…

Несчастный муж был близок к безумию. Он рыдал ча­сами, а когда замолкал, Екатерине делалось еще страшнее: в глазах сына она читала нежелание жить.

Тогда она решила прибегнуть к средству жестокому, но, как ей казалось, единственно спасительному. Приглашенный в ее кабинет сын увидел письма, разложенные на столе. «Это написано твоей покойной супруге. Они лежали в ее туалет­ном столике». Беглого взгляда на строчки было достаточно, чтобы понять: письма эти любовные. Павел узнал почерк своего друга Разумовского.

Успокоившись, через пять месяцев Павел был уже женат на другой.

После открывшихся «обстоятельств» Андрея Разу­мовского сослали в Ревель, а спустя некоторое время ему разрешили жить у отца в Батурине.

…Объяснение Екатерины с некогда облагодетельствован­ной ею фрейлиной было жестким. Императрица дала понять, что у Натальи Кирилловны есть только один способ сохра­нить ее благоволение, а именно отмежеваться от преступного поведения брата и порвать с ним всякие отношения.

Однако у Загряжской то, что Державин называл «удобопреклоняемостью на сторону сильных», вызывало насмешку и отвращение.

Она пропустила пожелание государыни мимо ушей и не только не отступилась от брата, но вела с ним переписку и даже ездила навестить его в ссылку.

Екатерина не была мстительной. Ценя прекрасную образованность Андрея Разумовского, она открыла перед ним дипломатическое поприще, все-таки не пожелав вернуть его в Петербург.

После ее смерти на престол взошел Павел I — бывший приятель сестры и брата Разумовских.

К тому времени он был давно женат, имел уже взрослых детей, но обида юности у нового императора с его прекрасной памятью все же дала о себе знать. Брата Натальи Кирил­ловны он из Европы отозвал и заставил жить в отцовском малороссийском имении Батурине.

* * *

Время шло. Мало-помалу Маша превратилась в пре­лестную собой девицу, и на балах от кавалеров у нее отбоя не было. Наталья же Кирилловна зорко наблюдала, с кем танцует ее приемная дочь: жених у Машеньки, само собой, должен быть первостатейный. Отыскать такого, даже при широких знакомствах Загряжской, представлялось делом нелегким: в каждом претенденте ей виделся какой-нибудь изъян. Да и с воцарением Павла развлечений, где можно было встретить достойную пару, резко поубавилось: опаса­ясь непредсказуемого нрава императора, люди предпочитали не выезжать из дому.

Столица уже привыкла жить в страхе. Боялись не только императора, но и друг друга. Шпионство и доносительство процветало. Ни полицейский, стоявший возле своей будки, ни высшего ранга придворный, ни дама, ненароком одетая в туалет, порицаемый самодержцем, — никто не мог быть уверен, что проснется в своей собственной постели. Отсюда разговоры шепотом, с оглядкой, осторожные жесты, стара­ние слиться с толпой, сделаться незаметным.

…По милости хорошенькой дочери Анны только се­мейство Лопухиных чувствовало себя в абсолютной безо­пасности. Покорив сердце сумасбродного монарха, девушка буквально озолотила свою родню. Все семейство, обретав­шееся в Москве, тотчас же переехало в подаренный Павлом петербургский дворец. На титулы, регалии, должности и деньги новоселам государь не скупился.

Чтобы в обществе не шушукались по поводу его отно­шений с девицей Лопухиной, Павел решил срочно сыскать Анне жениха и под прикрытием ее замужества продолжать свой роман.

Выбор императора пал на тридцатидвухлетнего Виктора Павловича Кочубея, наследника одного из богатейших в империи семейства, облагодетельствованного еще Петром за верность ему. Отменно образованный и даровитый молодой Кочубей делал хорошую дипломатическую карьеру и жил в основном при русских миссиях за границей. В двадцать четыре года он уже был назначен чрезвычайным посланни­ком в Константинополь.

Все это как нельзя более отвечало замыслам императора: муж уезжает в дальние края, а супруга, то бишь любезная Анна, остается в Петербурге при исполнении своих обя­занностей.

Кочубея срочно вызвали в Петербург. Павел велико­душно решил подсластить заготовленный для посланника сюрприз. Не ведавший своей судьбы дипломат неожиданно получил ряд отличий, в частности он был произведен в дей­ствительные тайные советники, а затем, весной 1799 года, возведен в графское достоинство Российской империи. Со смутным чувством беспокойства по поводу всех этих благодеяний ехал Кочубей в Петербург…

* * *

Чтобы обезопасить себя, при дворе вовсю угодничали перед Лопухиными. Мать семейства, получив придворное звание статс-дамы, принимала хвалу себе за чистую монету и держалась весьма заносчиво. Между тем эта выскочка, бесстыдно прихватившая с собой из Москвы молодого лю­бовника, вызывала и тайную насмешку, и презрение. Одна лишь Наталья Кирилловна Загряжская позволяла себе не только не льстить новоиспеченной статс-даме, но даже не здороваться с ней.

В конце концов, задетая за живое, старшая Лопухина пожаловалась императору. Немедленно вышел специальный указ, предписывающий всем без исключения кланяться ей.

А тут случился бал. И при полном съезде гостей Наталья Кирилловна, увидев Лопухину, присела перед ней в реверан­се и нарочито громко на весь зал произнесла: «Здороваюсь с вами по именному его величества приказанию, мною сегодня полученному».

Гости оторопели. Через мгновение, не без веселой искры в глазах, они переглядывались друг с другом. Кое-кто из дам, прикрывшись веером, трясся от смеха. Лицо Лопухиной пошло красными пятнами.

В тот же вечер Наталья Кирилловна получила приказ покинуть Петербург. Впрочем, вслед за тем пришла весть, что император милостиво отменяет свое распоряжение.

Однако несколькими днями позднее у подъезда дома, где жили Загряжские, стояла доверху груженная карета. Экипажи, проезжавшие мимо, то и дело останавливались, а знакомые Загряжских, зная о прощении императора, вы­глядывали из окон и удивленно спрашивали у наблюдавшего за погрузкой дворецкого:

— Как, что такое? Разве Наталья Кирилловна покидает Петербург?

— Так оно и есть, ваше сиятельство, — важно отвечал дворецкий, поклонившись. — Покидает по ее собственному соизволению…

* * *

Предчувствие не обмануло Кочубея. В Петербурге ему было предложено жениться на девице Лопухиной. Ответ Кочубея последовал незамедлительно: «Никогда».

Тотчас он оказался в опале: от всех должностей новоис­печенного графа отставили и предписали покинуть столицу. Кочубей уехал в свое малороссийское имение Диканька.

Этот чудный уголок Украины известен прежде все­го благодаря Гоголю, поселившему здесь своих героев. Но Диканька это не только живописное село с огороженны­ми тыном мазанками, но и великолепная усадьба Кочубеев, которую с полным правом можно отнести к жемчужинам архитектурного и садово-паркового зодчества.

Белый, высокий, с колоннами и богатой лепниной дворец стоял на высоком берегу реки. Отсюда открывался прекрас­ный вид на окрестности. Перед фасадом же здания, на ог­ромном газоне, обычно высаживали низкорослую цветочную рассаду специально подобранных оттенков. Этот живой ковер не увядал все теплое время года и представлял собой цветущую копию фамильного герба Кочубеев.

Персонажи гоголевской повести очень колоритны. Однако их яркая внешность вовсе не плод воображения писателя. Историк Южной России А.И.Маркевич в своем труде, вышедшем в конце XIX века, писал о кочубеевских владениях:

«Я восхищался красотою местности, но не мог не обра­тить внимание на красоту диканьских крестьян, как мужчин, так и женщин; даже старики и старухи отличались строй­ностью фигур и, пожалуй, своеобразной красотою.

Когда я сообщил о своем наблюдении управляющему, тот объяснил мне, что, по преданию, покойный князь, любя Диканьку, непременно желал видеть в ней красивое население, поэтому всех некрасивых парней и девушек выдавал замуж в другие свои многочисленные имения, хорошо обставляя их материальное положение, и, наоборот, везде выбирал красивых парней и девушек и переселял в Диканьку».

…Возможно, читатель уже догадывается, что здесь, в Малороссии, пересеклись пути Загряжской, Машеньки и Кочубея. Вот уж, действительно, все свершилось по по­словице «Нет худа без добра». И обе заинтересованные стороны должны были воздать хвалу вспыльчивому нраву императора, благодаря которому встретились Маша и строптивый граф.

В 1801 году Мария Васильчикова, ставшая графиней Кочубей, родила мужу первенца. Это была девочка, назван­ная, разумеется, в честь бабушки Натальей.

Граф Виктор Павлович очень уважал свою названую тещу: Загряжская сделалась членом молодой семьи. Как и было обещано, все свое огромное состояние она передала Марии Васильевне, оговорив себе определенное содержание, которое позволяло бы ей вести привычный образ жизни.

После Диканьки Наталья Кирилловна вместе с Ко­чубеями отправилась к брату в Дрезден. Здесь Андрею Кирилловичу, как водится, пришлось выслушать немало упреков сестрицы в неуемном расточительстве.

Он и вправду, чтобы сократить путь в свою резиденцию, выстроил в Дрездене великолепный мост, привел в порядок мостовые. Забегая вперед, скажем, что и в Вене, где он одно время служил, им был построен роскошный дворец, до сих пор носящий его имя. «Это был настоящий „Храм искусств“, где царили Канова и другие первоклассные ху­дожники; его библиотека и оранжереи поражали всякого своим богатством».

Разумовский дружил с Гайдном и Бетховеном. Сам вели­колепно играя на скрипке, он очень ценил их композиторский талант и помогал деньгами.

Об «эрцгерцоге Андреасе», как называли жители Вены Разумовского, ходили легенды. Говорили, что его «зна­менитая гардероба» включала в себя несколько сот одних жилетов. В другой его коллекции оказалось немало пред­ставительниц прекрасного пола. Здесь были и заштатные «комедьянтки», и дамы высокого положения, вплоть до королевы неаполитанской, сестры Наполеона Каролины, и королевы Шведской. Андрей Кириллович успел даже дважды жениться, но детей так и не нажил.

…Возможно, Кочубеям и «дорогой сестрице» долго пришлось бы пользоваться гостеприимством Андрея Кирил­ловича. Но из России прилетела ошеломляющая весть: им­ператор Павел убит, трон наследовал его сын Александр.

А следом муж Машеньки получил и личное письмо ново­го императора. Тот звал его в Россию, писал, что нуждается в верных, инициативных людях.

Собрав своих домашних, Кочубей сказал: «Я еду».

Андрей Кириллович убеждал сестру остаться, пожить у него в европейском комфорте. Но Загряжская отказалась наотрез и вместе с Кочубеями вернулась в Россию на берега Невы.

Надо было решать, где ей жить и как быть с мужем. И вот после почти тридцатилетнего замужества Наталья Кирилловна предложила Загряжскому разъехаться.

Она приискала ему квартиру неподалеку от особняка, принадлежавшего Кочубеям. В этом здании Наталье Ки­рилловне были отведены отдельные апартаменты в шесть комнат, где она могла, никого не стесняя и сама не будучи стесненной, жить так, как ее душе угодно.

К обоюдному удовольствию все разместились очень удобно. Что касается Загряжских, то раздельное житье «не мешало супругам сохранить дружественные отношения и видаться каждый день».

…Кочубей резко пошел в гору. Он был назначен сена­тором «с приказанием находиться при государе и присут­ствовать в Коллегии иностранных дел».

Марии Васильевне повезло: ей довелось прожить жизнь с человеком просвещенным, гуманным, обладающим умом ясным и наблюдательным. Кочубей, например, считал крепостное право «гигантским злом», но, будучи госу­дарственным деятелем и патриотом, остерегался слишком резких реформ, как питательной почвы для потрясений, ослабляющих страну.

Кочубей с его острым и в то же время «осторожным» умом был ценим до конца своих дней, всегда пребывал на самых высоких государственных должностях, а за три года до смерти, в 1834 году, был возведен в высшее в России княжеское достоинство.

Кочубею, по отзывам современника, имевшему «вер­ный взгляд на вещи и дарование соглашать разномыслие», вероятно, удавалось придерживаться такой же тактики и в семейных делах. Его брак с Марией Васильевной оказался вполне благополучным, а Загряжская умудрилась стать бабушкой не только молодой графине Наталье, но и еще четверым сыновьям супруга.

О самой Марии Васильевне известно немного. И это лучший довод в пользу того, что она оставалась довольной тем, как сложилась ее судьба. Недаром одна английская писательница сказала:

«Самые счастливые женщины, как и самые счастливые нации, не имеют истории».

* * *

Живя с Кочубеями, Загряжская ни на йоту не изменила своим привычкам и привязанностям. «Годы ее не брали. Она по-прежнему любила общество, игру в карты, не чуж­да была благотворительности и пользовалась громадным значением в обществе». Друзья и почитатели молодости — Потемкин, «исполнявший малейшие ее причуды, Шувалов, воспевавший ее в стихах, граф А.С.Строганов, у которого она любовалась его картинами», — постепенно сходили со сцены жизни, а «бойкий и острый ум» Натальи Кириллов­ны продолжал притягивать к ней людей уже следующих поколений.

Визит к старой графине порой был окрашен такими впечатлениями, которые не стирались всю жизнь.

Граф Владимир Соллогуб описывал, как его еще мальчи­ком привели к Загряжской утром, когда она, по традициям восемнадцатого столетия, «принимала визиты во время оде­вания»: «Для нас, детей, она не церемонилась вовсе. Ничего фантастичнее я не видывал. Она была маленького роста, кривобокая… Глаза у нее были большие, серо-голубые, с не­обыкновенным выражением проницательности и остроумия; нос прямой, толстый и большой, с огромною бородавкою у щеки. На нее надевали сперва рыжие букли, сверх буклей чепчик с оборкой; потом сверх чепчика навязывали пестрый платок с торчащими на темени концами, как носят креолки.

Потом ее румянили и напяливали на ее уродливое туловище капот, с бока приколотый, шею обвязывали широким галс­туком. Тогда она выходила в гостиную, ковыляя и опираясь на костыль. Впереди бежал ее любимый казачок, Каркачек, а сзади шла, угрюмо насупившись, ее неизменная спутница, приживалка Авдотья Петровна, постоянно вязавшая чулок и изредка огрызавшаяся. Старушка чудила много и расска­зывала про себя всякие диковинки».

Никого из сильных мира сего не боявшаяся Загряжская, говорившая «ты» Потемкину, министрам и сенаторам, имела одну слабость: ей всюду грезились разбойники. Особенно она опасалась ездить возле Летнего сада, считая, что где же лихому люду скрываться, если не в этом, как она говорила, «лесу».

«Я вот что придумала, — рассказывала она визитерам. — Когда еду около леса, я сейчас кладу пальцы в табакерку, на всякий случай. Если разбойник на меня кинется, я ему глаза табаком засыплю».

Неизвестно, представилась ли Загряжской возмож­ность испытать «табачное оружие» в действительности, но мысли на этот счет, не оставлявшие ее, не были так наивны, если вспомнить современные «распыляющиеся» средства защиты.

«Однажды, — вспоминал М.М.Евреинов, — Наталья Кирилловна говорит мне: „У меня до тебя, голубчик, есть просьба“. Я отвечал ей, что всякое ее приказание готов исполнить. „Вот видишь ли что: не знаешь ли, где бы мож­но было достать мне самого крепкого табаку русского?“ Я сказал, что это очень легко исполнить, только позвольте спросить, для какого употребления; я знаю, что вы всегда изволите нюхать французский. На сие она отвечала: „Я-то всегда нюхаю французский, но мне нужен самый крепкий русский; ты сам знаешь, какое теперь опасное время. Вот я часто прогуливаюсь, и, когда замечу какое подозрительное лицо, я тотчас и насыплю ему в глаза“. Я на сие сказал, что можно ослепить и невинного. „Нет, я тотчас узнаю подоз­рительное лицо и никак не ошибусь“».

«Подозрительное лицо» в ином смысле — то есть не внушающее доверия, не достойное уважения — распозна­валось ею и выставлялось на посмешище безо всяких скидок на ранги и авторитет. Зная ум и справедливость старухи, ей верили. Человеку нелегко было восстановить свою репута­цию в обществе.

Рассказывали, что однажды к Загряжской явился са­новник, за которым она знала какой-то грешок. Несмотря на то, что ее гостиная была полна народу, она, услыхав его имя, крикнула:

— Каркачек, ступай к швейцару и скажи ему, что он дурак! Ему велено не пускать ко мне этого господина.

Сановник почувствовал себя неловко и поспешил уйти.

Вот почему Загряжскую называли не только живой хроникой времен Екатерины II, но и «положительной силой» в обществе. Такие натуры, которые «имеют в себе довольно сил и живучести, чтобы отстоять свою внутреннюю лич­ность» от того, что называется «новыми порядками и просто модного», очень ценились в старой России. Именно люди, прожившие долгую жизнь, по своей знатности и богатству независимые, — чаще всего женщины — получили мо­ральное право «всегда стоять за правду и везде громогласно поражать порок».

* * *

Как утверждают пушкинисты, примерно в 1813-1815 годах на домашних вечерах, которые устраивали Кочубеи в стенах своей царскосельской дачи, стал появляться «смуглый отрок», лицеист Пушкин. Молоденькая дочь Кочубеев, Наташа, была двумя годами его моложе. Как писал один из друзей поэта, «едва ли не она стала первым предметом любви» Александра Сергеевича.

* * *

Возможно, тогда он и увидел впервые Загряжскую, однако личное знакомство свел много позже.

Доподлинно известно, что летом 1830 года, уже будучи женихом Натальи Гончаровой, Пушкин приехал с визитом к Наталье Кирилловне. В письме к невесте он описал под­робности их встречи:

«Приезжаю, обо мне докладывают, она меня принимает за своим туалетом, как хорошенькая женщина прошедшего столетия (Наталье Кирилловне, заметим, идет 84-й год. — Л.Т.). „Вы женитесь на моей племяннице(?)“ — „Точно так“. — „Как же это, я очень удивлена, меня об этом не из­вещали, Наташа ничего мне не писала“». Тут Пушкин пояснил невесте, что речь идет не о ней, а о Наташе-старшей, ее матери Наталье Ивановне Гончаровой, которой Загряжская дово­дилась тетушкой. Стало быть, Александр Сергеевич не зря поставил возле слова «племянница» вопросительный знак — правильнее было бы считать пушкинскую невесту внучатой племянницей Натальи Кирилловны. По понятиям того вре­мени, это очень близкая родня. Отсюда и ее недоумение: как же так, ее не известили о предстоящей свадьбе.

Пушкин дипломатично принялся выгораживать будущих родственников:

«Я отвечал ей на это, что брак был решен совсем недавно, что расстроенные дела Афанасия Николаевича, Натальи Ивановны и пр., и пр. Она не приняла моих резонов».

«Тетушка» разобиделась не на шутку: «Наташа знает, как я люблю ее, Наташа мне всегда писала во всех случаях своей жизни, Наташа мне напишет и теперь».

Совершенно ясно: Наталья Кирилловна спешила себя успокоить. Но даже будучи озадаченной этим родственным невниманием, завершила свой разговор с женихом весьма любезно: «Так как мы теперь в родстве, то, надеюсь, вы будете посещать меня часто».

«Мы расстались друзьями», — резюмировал Александр Сергеевич.

Что ни говори, а Наталья Кирилловна и Пушкин дей­ствительно породнились. Но как повернула судьба! Она, которую девчонкой привечала дочь Петра Великого, импе­ратрица Елизавета, и которая к моменту рождения Пушкина уже успела поссориться с двумя монархами — с Екатериной и Павлом, — пережила поэта. На один месяц, но пережила! Год смерти у них общий — 1837-й. Пушкину шел тридцать восьмой, Загряжской — девяносто первый…

До самых последних дней Наталья Кирилловна широко принимала у себя. Иные к ней хаживали с дальним прице­лом: повидаться с князем Кочубеем, как считалось, «чело­веком нужным». Но большинство появлялись в ее гостиной, желая с душевным комфортом провести время в обществе этой удивительной женщины. Их привлекало «обольсти­тельное владычество» старухи Загряжской, на которое все присутствовавшие на ее вечерах «отвечали сознательным и благодарным покорством».

У Натальи Кирилловны можно было встретить пер­вейших лиц, теперь уже николаевской эпохи. Министры, сенаторы, военачальники, отцы церкви — Горчаков, Нес­сельроде, Блудов, Строгановы, Голицыны. Это были люди, поведение и поступки которых вполне соответствовали понятиям Натальи Кирилловны о достойном, порядоч­ном человеке. И тут ей сам царь был не указ! Военному министру и любимцу Николая I, новоиспеченному графу А.И.Чернышеву она отказала от дома за его недостойное поведение на следствии по делу декабристов. Говорили, что на суде он старался «утопить» молодого графа Чернышева, чтобы завладеть его имуществом.

Разумеется, со стороны Загряжской это был весьма рез­кий жест, который едва ли сошел с рук кому-либо другому. Общество, хоть и недолюбливало Чернышева, считало за лучшее не портить отношения с тем, кто так любезен стро­гому императору. Помимо Загряжской только еще одна ве­ликолепная старуха Северной столицы осмелилась поставить неразборчивого в средствах генерала на свое место.

Когда царский любимец представился княгине Голи­цыной, та, повернувшись к нему спиной, бросила через плечо:

— Я знаю только одного графа Чернышева, Захара Григорьевича. И он в Сибири.

…После неизменной карточной игры и столь же неиз­менного проигрыша хозяйки дома все садились ужинать.

Затем Наталья Кирилловна принималась раскладывать пасьянс и совершенно углублялась в свое занятие. Однако гости не расходились, они знали: после того как с пасьянсом будет покончено, начнется общий разговор, как правило, увлекавший всех. Ни ум, ни память Загряжской не слабели. Не изменяла она и своему обыкновению просить за других.

Лет пятьдесят тому назад она вот в такой же обстановке приставала к светлейшему князю по поводу какой-то деви­цы, из-за летнего сезона лишившейся дававших ей средства уроков.

— Как хочешь, Потемкин, а мамзель мою пристрой куда-нибудь.

— Ах, моя голубушка, сердечно рад; да что для нее сделать, право, не знаю.

— А ты подумай хорошенько, авось чего и надума­ешь.

И что же? Через несколько дней мамзель оказалась приписанной к какому-то полку с причитавшимся ей жа­лованьем.

Теперь разговор шел на другую тему, но по старому руслу.

— Я знаю, князь, что ты очень коротко знаком с митро­политом, — обращалась старуха к Голицыну. — Не можешь ли ты написать ему письмо об одной хорошо мне знакомой игуменье? Близ ее монастыря протекает река. Так нельзя ли от этой реки отвести воду, чтобы она была поближе к обители?

— Помилуйте, Наталья Кирилловна, можно ли мне писать к нему о подобных делах? Он ведь подумает, что я помешался, — отбивался как мог Голицын.

Загряжская укоризненно вздыхала:

— Я наперед знала, что ты мне откажешь; ты никогда для меня ничего не хочешь сделать. Ну хорошо, скажи ему, чтобы он сам ко мне приехал, я сама буду его просить.

Ловя на себе укоризненные взгляды гостей, Голицын бодро отвечал:

— Ну вот это другое дело; я его попрошу приехать.

Как-то встретившись с митрополитом, князь попросил его заехать к Наталье Кирилловне. «Хорошо, как буду возвращаться из Синода, непременно к ней заеду», — от­ветил тот.

Через некоторое время он обещание исполнил, заехал и выслушал просьбу Загряжской. Что тут делать? Только и отговорился тем, что монастырь стоит не в его епархии и тут делу он помочь не в силах.

Обычный посетитель Загряжской, брат Николая I великий князь Михаил Павлович, постоянно был терзаем ее просьбами и даже на балу старался не попадаться ей на глаза. Но это не так-то просто было сделать. Она иногда кого-нибудь и подошлет к нему: «Поди, отыщи Михаила Павловича. Он, должно быть, где-то здесь. Скажи, чтобы ко мне подошел».

И тот — делать нечего — шел. Как говорили: «Такое внимание к сим прародительницам необходимо».

Впрочем, они с великим князем были большими прияте­лями. Именно с ним произошел у Загряжской знаменатель­ный разговор: она исподволь готовилась к смерти, думая о том безо всякого страха, но и не без озабоченности.

В.В.Вересаев в своей интереснейшей книге «Спутники Пушкина», вышедшей в 1937 году, когда минуло сто лет со дня кончины великого поэта и его ветхозаветной приятель­ницы, так передает его:

«Однажды она (Загряжская. — Л.Т.) сказала великому князю Михаилу Павловичу:

— Не хочу умереть скоропостижно. Придешь на небо, как угорелая и впопыхах, а мне нужно сделать Господу Богу три вопроса: кто были Лжедмитрии, кто — Железная Мас­ка и шевалье д'Еон — мужчина или женщина?

Великий князь спросил:

— Так вы уверены, что будете в небе?

Старуха обиделась и с резкостью ответила:

— А вы думаете, я родилась, чтобы маяться в чисти­лище?»

Кстати, надо отметить, что тайны тех исторических личностей, которые так занимали воображение Натальи Кирилловны, до сих пор не раскрыты. Кто тот узник Бас­тилии времен Людовика XIV, с лица которого никогда не снимали железную маску? Какова была истинная роль дипломата-авантюриста шевалье д'Еон де Бомона, который, переодетый девушкой, был послан Людовиком XV ко двору императрицы Елизаветы Петровны? Да и с Лжедмитриями в исторической науке нет полной ясности.

…Превозмогая старческие недуги, Загряжская до последнего предпринимала весьма долгие прогулки по Петербургу. Боясь городских сквозняков и холодного нев­ского ветра, она, перед тем как выйти на улицу, нагружала старого лакея, свидетеля чуть ли не всей ее жизни, целой охапкой мантилий, шалей и шейных платочков. «Смотря по температуре улицы, по переходу солнечной стороны на тенистую, по ощущению холода или тепла, она надевала и скидывала то одно, то другое». Во время одной из таких прогулок произошла перепалка между ней и ее спутником, о которой, смеясь, она неоднократно рассказывала.

Старческие руки лакея были, видимо, не слишком ловки. И как-то, раздосадованная его замешательством, Наталья Кирилловна сказала:

— Да подавай же скорее! Как надоел ты мне.

И услышала в ответ:

— А если бы вы знали, матушка, как вы-то мне надо­ели!..

IV

Уснуть и не проснуться

Эта история произошла в Крыму перед самым круше­нием того мира, к которому принадлежали все действующие здесь лица: Нарышкины, Воронцовы-Дашковы, Долгору­ковы, Шереметевы.

Очень скоро судьба людей с подобными фамилиями резко изменится: одни попадут в тюрьмы, лагеря, будут расстреляны, другие спасутся на последних кораблях, по­кидавших ялтинский порт.

Позднее в своих мемуарах, написанных на чужбине, они будут вспоминать, как, молчаливой толпой сгрудившись на палубе, долго, до рези в глазах, смотрели на исчезающую за кормой кромку родных берегов. Лишь единицам доведется увидеть их снова.

В 1987 году, словно боясь умереть, не исполнив давней мечты — увидеть Крым, где прошло детство, где было пе­режито первое горе, сюда в качестве туристки приехала из Франции Мария Илларионовна Воронцова-Дашкова. Годы давали себя знать. Надо было собрать все силы, чтобы одо­леть путь от Парижа до маленького мисхорского кладбища, где сегодня всего несколько могил.

Время пошло вспять. Вспомнилось все до малейших подробностей. Люди, которых оказалось слишком много, чтобы разместиться на каменистом, нависшем сверху над дорогой выступе, где была вырыта могила. Груда белесой земли вперемешку с мелким камнем, которая мешала ей, четырнадцатилетней девочке, подойти к гробу матери. Све­тило весеннее солнце. И она не понимала, что же случилось и за что на них свалилось это горе.

* * *

Весной 1917 года в своем имении Мисхор покончила жизнь самоубийством молодая красивая женщина Ирина Васильевна Нарышкина.

Это ее девичья фамилия. По первому мужу она была Воронцова-Дашкова, по второму — Долгорукова.

Каждому, хоть немного знакомому с историей России, эти фамилии известны. Их носили подлинные русские арис­тократы! Те, кто многими веками служили престолу и были связаны с ним неразрывными узами.

Воронцовы-Дашковы и Долгоруковы являлись княже­скими родами. О Нарышкиных же говорили, что государи не раз предлагали им титул, но они отказывались: «Достаточно того, что от нас Петр Великий произошел».

Между тем об ужасном происшествии писали мало и весьма осторожно. Слишком высокопоставленные се­мейства оказались к нему причастны. Мисхор же старался сохранить свою тайну. Слово «самоубийство» в газетах не употреблялось.

Но так или иначе, родственникам Ирины, пораженным этим неожиданным, страшным концом, надо было как-то объяснить случившееся. И Мисхор назвал причину смерти молодой женщины: воспаление легких. Верил ли хоть кто-нибудь этому? В сущности, это было уже не важно.

А скоро историю с гибелью обитательницы прекрас­ного мисхорского особняка заслонили иные события — грянул октябрьский переворот. Российское дворянство, побросав дома в столицах, хлынуло в свои южные вла­дения. Однако скоро им пришлось убедиться, как нена­дежны эти убежища.

О своей жизни в Крыму, о зверствах, творившихся там после переворота, о том, что человеческая жизнь не стоила и полушки, спустя десятилетия очевидцы этих событий, став эмигрантами, писали очень подробно.

Среди них были и те, кто хорошо знал Ирину, ее семью и часто гостил в Мисхоре. Тем не менее, подробно описывая жизнь в до и послереволюционном Крыму, они почему-то обходили стороной или крайне скупо упоминали мисхорскую трагедию и уж конечно даже предположительно не касались ее причин.

Правда, в недавно опубликованных дневниках императ­рицы Марии Федоровны, матери Николая II, можно найти записи, касающиеся этой смерти. Но они, хотя и интересные сами по себе, ни в малейшей степени не проливают свет на предысторию трагедии. Видимо, Марии Федоровне было известно не более, чем и всем.

А ведь невозможно представить, чтобы, утешая убитых горем родственников и провожая усопшую в последний путь, императрица, привыкшая вникать во все нюансы жизни близких ей людей — а обитатели Мисхора относились именно к таковым, — осталась равнодушной к причине этой трагедии. Скорее всего, стараясь что-то разузнать, она потерпела фиаско — именно поэтому нечего было и записать в дневнике. Почему ближайшие родственники Ирины, даже в отчаянии, которое часто делает людей очень откровенными, предпочли молчать? Или все происшедшее и для них оказалось полнейшей неожиданностью?

Похоже, что несчастная женщина была единственной хранительницей в полном смысле слова убийственной для нее тайны и весь последний отрезок своей короткой жизни одна несла эту непомерную тяжесть, надорвавшую ее. Кому излить душу? В чем искать утешения, когда знаешь: слова бесполезны, и нет такой силы в мире, которая может что-либо исправить.

Видимо, Ирина медленно, но верно шла к мысли, что выхода нет. Никто не поможет. Следовало все решать самой и только самой. Так она и поступила.

Даже при самых скудных сведениях о том, что пред­шествовало трагедии, невозможно отрешиться от мысли, что поводом к ужасному решению стала какая-то любовная травма. Причем из ряда тех, которые, выражаясь языком медиков, несовместима с жизнью.

Здесь случилось что-то совершенно непереносимое для женской души, перехлестнувшее тот предел, когда небытие страшит меньше, чем жизнь. Что же?


…Знаменитый мисхорский дворец, где умерла Ирина, в годы советской власти совершенно внутри переделанный и приспособленный для санаторных нужд, сохранил свой внешний вид.

Красная черепичная крыша и сегодня придает ему на­рядный вид. Буйно цветущая по весне глициния прикрывает его неухоженность. А парк! Тот самый кусочек рая на земле, куда людской скорби, кажется, ход был заказан.

Вот в такую пору и умерла Ирина. Уму непостижимо, как могли соединиться торжество весеннего возрождения, когда все обласкано солнцем, небеса по-особому ярки, а морская гладь ласкова, с тьмой, холодом и немотой, куда она ушла добровольно и безвозвратно.

* * *

Ирина родилась в 1879 году. Ее юные годы прошли в благополучии, довольстве, в тесном общении с родными и друзьями. Барышни и кавалеры, кузины и кузены, сверстни­цы и сверстники — вся эта молодая поросль петербургского дворянства встречалась на новомодных катках, устраивала домашние спектакли, читала стихи, волновалась, мечтала и, как водится, влюблялась.

Мать Ирины была грузинского происхождения. И во внешности ее дочери было заметно присутствие южной крови. Лицо с тонкими чертами казалось даже суровым, если бы не припухлый мягкий рот. Кожу вокруг глаз словно кто-то подкрасил темной краской, оттого они выглядели еще более огромными, «театральными».

На одном из благотворительных базаров, устроенных Шереметевыми в их Фонтанном дворце, Ирина, среди других, продавала сувениры и поделки, изготовленные да­мами-рукодельницами. Выбрав из этого вороха забавного Пьеро в шелковом балахончике, старый приятель ее отца положил в корзинку девочки крупную купюру, улыбнулся и сказал: «Какая же у Васи милая дочка!»

За спиной Ирины, как часовой на посту, стоял ее неиз­менный кавалер Павел Шереметев. Когда все оказалось рас­проданным, он нетерпеливым шепотом сказал ей на ухо:

— Да пойдемте же… Вы сами просили, чтобы я показал место, где Кипренский Пушкина рисовал.

Ирина, обернувшись, кивнула головой, и они незаметно улизнули от гомонившей толпы.

В этой полукруглой, с окном, выходящим на Фонтан­ку, комнате было пустынно и тихо. Оглядевшись, Ирина задумчиво сказала:

— Кипренский вот сюда Пушкина посадил — так, что­бы свет на лицо падал… Вы на портрете видели — у него глаза совсем голубые.

…Сколько Ирина помнила себя, столько же она помни­ла и Павла. Их семейства дружили много лет. Несколько старше возрастом, он взял над юной подругой права по­кровителя и защитника от свар и недоразумений с родными братьями.

Благодаря своему рыцарю маленькой Нарышкиной на детских балах никогда не приходилось скучать, ожидая при­глашения на танец. У нее всегда был свой верный кавалер.

Годы шли. Ирина все больше напоминала грузинскую княжну с гагаринских акварелий — очень высокая, с не­вообразимо тонкой талией, она вызывала банальное, но, в сущности, очень верное сравнение с гибкой лозой.

В ее облике было нечто загадочное, сдержанное, не дающее повода к фамильярности. Подружки шептались, стреляли глазками, уже вовсю кокетничали с молодыми людьми — Иринино же место в компании сверстников оказывалось всегда немного на отшибе.

Подруг у нее почти не было, и она этим совсем не тяготи­лась. А вот с Павлом продолжала дружить, хотя встречаться доводилось много реже прошлого. Но зато тогда разговорам не было конца.

В их характерах и пристрастиях оказалось немало похожего. Оба избегали толпы, шумных сборищ, были романтичны, любили музыку, стихи и обладали развитым воображением. Такое сходство заставляло ценить общество друг друга. Приятно было знать, что есть человек, с которым можно говорить и доверять то, что не скажешь никому.

Павел продолжал себя считать влюбленным в Ирину. Иногда это чувство как будто ослабевало под напором но­вых обстоятельств, впечатлений и разлук — он часто ездил по поручению отца то в одно, то в другое имение в разные концы России, путешествовал за границей.

Однако стоило ему задержаться с письмом Ирине или долго не получать от нее весточки, как он тут же ловил себя на беспокойстве, плохом настроении. Это требовалось незамедлительно исправить, и Павел садился за стол.

Письма к Ирине выходили самыми длинными. Помимо всякого рода описаний они содержали его размышления по поводу собственной жизни. Правильно ли он сделал, что нарушил шереметевскую традицию и, прослужив какое-то время в гвардии, подался в университет? Признавался, что начал посылать в журналы научные статьи и некоторые из них даже напечатали.

Понятно, что в двадцать лет хочется поговорить и о другом, но Ирина была против любовных излияний, порой даже намекала: мол, ему надо бы завести девушку и тогда все станет на свои места. Он замолкал, письма вновь обретали дружеский характер, а потом, изнывая от того, что давно уже не видел ее, забывал о своих обещаниях не касаться сердечных тем. И все начиналось сызнова.

…В восемнадцать лет Ирина была взята в Зимний дво­рец фрейлиной. Она быстро обратила на себя внимание и при дворе Николая II считалась одной из первых красавиц. Помимо прелестной наружности природа наделила ее пле­нительной женственностью и редким обаянием, под кото­рое подпадали все: старики, дети, слуги, генералы, самые злоязычные дамы. Было что-то необыкновенно привлека­тельное в ее обращении, непреднамеренном, естественном и простом.

Стоит ли говорить, какое количество поклонников сразу появилось у Ирины и сколько любопытных глаз следило за тем, что из всего этого выйдет…

* * *

Спустя два года после того, как молодая Нарышкина стала появляться на балах в Зимнем, в доме одного из самых богатых и влиятельных людей империи графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова разразился скандал. При­чина, вызвавшая его, оказалась совершенно невероятной для семейства, давно снискавшего в высшем свете репутацию почти идеального.

Графу и графине завидовали, считали их на редкость счастливыми родителями, которые сумели вырастить лю­бящих, послушных детей. Впрочем, все члены этой семьи были связаны между собой узами самой сердечной дружбы. Много ли есть примеров подобному?

И вот в высших сферах молнией пробежала новость: гордая, властная, похожая своим обхождением на особу, у которой под началом королевство, графиня-мать Елизавета Андреевна Воронцова-Дашкова, будучи у кого-то в гостях, совершенно случайно узнала, что ее двадцатидвухлетний сын Илларион — по-семейному Ларри, Ларька — женится.

Не замечая ни окаменевшего лица гостьи, ни ее задро­жавшей руки, хозяева стали вовсю нахваливать достоин­ства невесты. Ах, какая это прелесть, Ирина Нарышкина! Государь и государыня в ней души не чают, а особенно вдовствующая императрица Мария Федоровна. Без Ири­ны в Зимнем не обходится ни один, с самым узким кругом приглашенных, семейный праздник. Что ни говори, в этой жизни такие нюансы имеют большое значение.

Графиня едва понимала, о чем идет речь. Более уни­зительного положения нельзя было придумать! В голове стучало одно: «Женится! Женится, не спросив родителей… Даже не поставив нас в известность».

Дождавшись возможности уехать, убитая этим извес­тием мать вернулась в свой особняк на Английской набе­режной и, не скинув вечернего наряда, принялась писать мужу, в то время находившемуся при кавказских войсках. Ему, только ему, неизменному и незаменимому другу ее сердца, графиня могла рассказать о случившемся и просить совета, как быть дальше. Она боялась взять на себя объяс­нение с сыном, думая, что не сдержится, наговорит лишнего. Пусть уж лучше муж…

Граф-отец написал сыну письмо, которое стоит воспро­извести почти полностью как образец редкого родитель­ского самообладания и умения в самых острых ситуациях не нанести непоправимого урона отношениям с тем, кто, безусловно, виноват.

«Любезный друг Ларька! Сегодня я получил письмо от мамы, в котором меня она извещает о том, что ты просил руки Ирины Нарышкиной. Не могу от тебя скрыть, что твой поступок меня крайне огорчил. Кажется, ни я, ни твоя мать не заслужили такого бесцеремонного и бессердечного с твоей стороны обращения. Ты бы мог предупредить нас о твоем намерении, посоветоваться с нами, наконец, испросить нашего благословения на такой важный шаг. Но ты счел более упрощенно этого не делать, тебе было так удобнее, а будет ли это нам приятно или прискорбно, об этом ты не подумал. Кроме счастия, мой милый Ларька, ни мама, ни я тебе ничего не желаем, даже если с выбором твоим не вполне согласны, верь же нам немного, верь нашей любви к тебе и верь нашему житейскому опыту, всецело для вас, детей, приобретенному».

Самая жестокая отповедь не произвела бы большего действия на Иллариона, чем та родительская грусть, которая чувствуется в каждой строчке. Сын немедленно ответил, выражая всю меру раскаяния.

В этом письме настораживает то, что Илларион признает свой поступок скоропалительным. Он объясняет сватовство к Нарышкиной неким внезапным наплывом чувств. По его словам, все произошло «невзначай для самого себя».

Если между молодыми людьми сложились серьезные чувства, то бишь был роман, то почему же — «невзначай»? Да и могла ли Елизавета Андреевна, статс-дама, персона влиятельная и заметная в свете, не знать, за кем ухаживает сын? А по переписке чувствуется, что имя Ирины Нарыш­киной было для родителей новостью неожиданной.

Но что удивляет всего больше, так это откровенное неодобрение выбора сына. Совершенно ясно, что он для ро­дителей Иллариона более «прискорбен», чем «приятен». Об этом отец, собственно, высказывается весьма откровенно: «С выбором твоим не вполне согласны».

Странно! Казалось бы, чем не пара Иллариону знатная, красивая, весьма подходящая ему и по возрасту фрейлина Нарышкина? Может быть, за ней числились какие-то ком­прометирующие поступки? Однако невозможно предпола­гать, что, постоянно находясь под придирчивым взглядом многих глаз, девушка оказалась замешанной в чем-либо предосудительном. Сведения или намеки на то обязательно всплыли бы в переписке и дневниках. Но ничего подобного не было.

Можно высказать лишь одну версию, объясняющую нежелание графской четы видеть красавицу Ирину своей невесткой. Они знали, что Ирина Нарышкина с юности была влюблена в Сергея — сына их соседки по крымскому имению Ольги Петровны Долгоруковой.

Крымские имения Воронцовых-Дашковых и Долго­руковых, Алупка и Мисхор, находились рядом. В обоих семействах было много молодежи. Все — особенно в летние месяцы — тесно общались и приятельствовали между со­бой. И в Алупку, и в Мисхор наезжали из столиц друзья, родственники, которые подолгу здесь жили. Все юношеские увлечения происходили на глазах у взрослых и становились предметом их обсуждения. Нежные чувства еще совсем юной Ирины к ее троюродному брату Сержу, который на семь лет был старше ее, ни для кого не составляли секрета. Обычно детские романы проходят быстро, это что-то вроде игры во взрослую жизнь, однако у Ирины все было всерьез. На нее привыкли смотреть как на будущую невесту Сергея Долгорукова.

Поэтому можно понять недоуменное чувство Воронцо­вых-Дашковых, когда Ирина сказала «да» их сыну. Люди умные и многоопытные, наверное, они имели основание усомниться в надежности чувств и своего сына, и Нарыш­киной, а стало быть, и в прочности их брака.

А что же Ирина, первая любовь которой расцветала и взрослела вместе с ней и не собиралась уходить в про­шлое?

Ах, если бы сохранилось хоть что-то, проливающее свет на ее отношения с человеком, которому суждено было стать главным мужчиной ее жизни!

Едва ли Долгоруков вполне был свободен от чар прелест­ной девушки. Но мысли о женитьбе, о семье казались ему преждевременными. И Сергей по-своему честно поступил с влюбленной в него молоденькой Нарышкиной: он еще не находил в себе силы расстаться с «золотым времечком», когда ничто не мешает, покончив с одной привязанностью, обзавестись другой, а потом заменить их на третью, и так без конца. Такой видный в своем офицерском мундире, такой обаятельный, галантный, умеющий ценить прелести жизни, он страшился потерять свободу чувств и действий даже в угоду Ирининым самым прекрасным глазам на свете.

Она приходила в ужас от мысли, что ее любовь, извест­ная Сергею, хоть в какой-то степени накладывает на него обязательства.

Самое верное средство дать ему понять, что он свободен, свободен и еще раз свободен, — это стать несвободной самой. И когда граф Ларри предложил ей руку и сердце, она согласилась.

* * *

Как бы то ни было, в сентябре 1900 года в Санкт-Пе­тербурге была отпразднована свадьба офицера лейб-гвардии гусарского полка графа Воронцова-Дашкова и фрейлины Нарышкиной.

Родители Иллариона не только смирились с выбором сына, но и сделали все, чтобы этот союз оказался прочным. Не желая никоим образом влиять на только что начавшуюся супружескую жизнь, Воронцовы-Дашковы купили молодо­женам дом на Моховой, 10. В подмосковном же графском имении Ново-Томникове для них «было пристроено особое крыло к уже существовавшему господскому зданию».

Первенец Иллариона и Ирины, Роман, появился на свет осенью 1901 года в Царском Селе, где квартировал гусарский полк. Еще через полтора года Ирина родила дочь Марию. Следом двух сыновей-погодков — Михаила и Александра. На одиннадцатом году супружества появился ее последний сын Илларион.

…Невестку Воронцовых-Дашковых упрекали зато, что она сделалась совсем равнодушной к свету и развлечениям. На это Ирина отвечала, что удивилась бы, если б что-то вызвало в ней тот интерес и ту радость, которые она познала, став матерью. Ее лишь иногда видели на светских увеселени­ях, и вдовствующая императрица Мария Федоровна нередко ставила материнское рвение Ирины в пример дамам, не в меру часто покидавшим свой дом.

Вопреки всем прогнозам старики Воронцовы-Дашковы всей душой привязались к невестке. Для графини, крепко дер­жавшей в руках все семейство, жена Иллариона стала пятой дочерью, с которой она была и нежна, и снисходительна.

Особенно сердечные отношения у Ирины сложились со свекром. Имя графа-отца постоянно упоминается в ее переписке с теплом и заботой о нем, стареющем сверх меры, как ей казалось, занятом ответственной службой.

Но самыми чудесными были летние месяцы, когда вся большая семья Воронцовых-Дашковых собиралась в Крыму, в сказочной Алупке. Ирининой свекрови она досталась от деда — знаменитого Михаила Семеновича Воронцова. При всем количестве красивых и ухоженных имений, в том числе и великокняжеских, что уже к концу XIX века словно алмазной россыпью украсили южное побережье Крыма, Алупка все равно оставалась вне кон­куренции. Даже нововозведенная царская резиденция в Ливадии не могла состязаться с ней ни в оригинальности архитектурного замысла, ни в роскоши внутренней от­делки, ни в тех огромных суммах, в которые обошлось Воронцовым их крымское сокровище.

Стараниями графини Елизаветы Андреевны Алупка сделалась и центром культурной жизни Крыма. Сюда приезжал петь Шаляпин, здесь привечали художников, спешивших на своих полотнах запечатлеть красоты мест­ных пейзажей, здесь устраивались спектакли, и поэты под звездным небом на мраморной террасе дворца читали свои стихи.

Какая безмятежная, привольная жизнь! Как легко, должно быть, здесь дышалось детям Ирины, подраставшим в теплом гнезде Алупки на родных и любящих руках! И самый абсолютный слух не мог уловить в этой блаженной тишине глухого рокота приближавшегося несчастья…

* * *

Несомненно, Ирина искренно надеялась: ее замужество поставит крест на любви к Сергею Долгорукову. Мосты сожжены, она жена другого. Всякая мысль, невольно об­ращенная к тому, кто еще недавно составлял радость и свет ее жизни, теперь казалась несущественной.

Не потому ли Ирина предавалась с такой страстностью каждому новому материнству, что оно становилось допол­нительной преградой к воспоминаниям о Сергее, о любви, которую оказалось куда сложнее вытравить из сердца, чем она предполагала? Муж и дети — здоровые, веселые, прекрасные. Вот оно, незаслуженное счастье, которое Бог вправе отобрать у нее за ту непонятную тоску, что порой подступала к сердцу.

…Время от времени наезжал к ним в Алупку Павел Шереметев. Благодаря женитьбе своего брата на одной из дочерей графов Воронцовых-Дашковых, он на правах род­ственника был здесь человеком абсолютно своим. Елизавета Андреевна особо привечала его: Павел часами рассказывал ей об исторических изысканиях в архивах, о работе Общества любителей древней письменности, о подготовке празднова­ния столетия Отечественной войны 1812 года. Все это весьма интересовало графиню, и она с большим неудовольствием отпускала такого интересного собеседника на этюды — Шереметев хорошо писал маслом и пользовался случаем здесь, в Крыму, поучиться у признанных мастеров.

Подраставшие дети Ирины тоже не отходили от «дяди Павла», который учил их плавать и показал себя мастером на разные выдумки. Они его обожали. А он по-прежнему обожал их мать.

Бывали минуты, когда он проклинал эту свою несчаст­ную привязанность, обрекавшую его на одиночество. Дам и девиц, желавших добиться внимания одного из самых видных в России женихов, хватало с избытком. Конечно, их привлекало знаменитое шереметевское богатство. Но и сам Павел, войдя в зрелый возраст, выглядел мужчиной очень интересным. Грусть в глазах и сдержанность в обращении придавали ему тот интригующий вид, который особенно нравится женщинам.

Однако ничего у них не получалось. Павел верил, что судьба бережет его свободу не случайно. Разве дано нам знать промысел Божий? Быть может, придет и его час. Как, когда — не все ли равно: лишь бы он был связан с Ириной.

…Во второй половине дня, ближе к вечеру, когда жара начинала спадать, алупкинские обыватели рассаживались в коляски и отправлялись в Мисхор к Долгоруковым.

Там стараниями хозяйки имения Ольги Петровны Долго­руковой появились новшества, еще не виданные у соседей: по­строены своя электростанция, эстрада-раковина для концертов и домашних выступлений, а главное — теннисный корт.

Новомодная игра обрела множество поклонников. Молодежь обзавелась ракетками, и баталии начались. Из Кореиза приезжал Феликс Юсупов, из Ай-Тодора — сыновья и дочь сестры царя Ксении Александровны, из Харакса — дети великого князя Георгия Михайловича, из Симеиза — Мальцовы, бывали здесь знакомые из Ялты, Массандры, Фороса. Вкупе с двумя сыновьями и четырьмя до­черьми самих хозяев компания собиралась большая и веселая.

Ирина нечасто, но все-таки ездила сюда со старшими детьми. Однажды во время такой поездки с ними оказался Павел Шереметев, хотя он и не был охотником до шумных развлечений.

Когда на одном из поворотов крутой дороги возница притормозил, Маша, сидевшая у окна, весело сказала:

— Смотрите, дядя Павел, вон там наверху… Это лю­бимое мамино место.

Ирина засмеялась, притянув к себе дочку.

— Правда, Павел Сергеевич, там чудесно. Земли слов­но и нет — только море, небо да три кипариса один возле другого. Как будто на страже стоят простора и покоя.

— Так остановимся! Покажите мне, — горячо отозвался Шереметев. Стали просить и дети.

— Нет, нет, — не соглашалась Ирина. — Как-нибудь в другой раз. Утром — самая прелесть. Или уж вечером — когда солнце садится.

— Обещаете? — спросил Шереметев.

— Конечно. Верьте слову.

Когда приехали в Мисхор, там было уже много наро­да. Ирину встречали ласково — она всем нравилась. К ней подошел поздороваться старший сын хозяйки, князь Сергей Александрович, флигель-адъютант государя. Они стали оживленно разговаривать, дети теребили Шереметева, просили отвести их на корт, и он потерял из виду Ирину и Долгорукова.

* * *

Дни бежали за днями. Всякий раз, когда Шереметев наезжал в Алупку и напоминал Ирине об обещании показать ему, как говорила, «самое лучшее место на свете», она под каким-нибудь предлогом отнекивалась. Так промелькнуло еще одно крымское лето Следующий год для Шереметева стал очень напряжен­ным: он вошел в Комитет по подготовке к празднованию столетия Отечественной войны 1812 года. Воодушев­ленный предстоящим событием, он с головой ушел в это многохлопотное дело, в Крым так и не выбрался, но видел Ирину в Петербурге. Обычно равнодушный к сплетням, что передавались из одного столичного особняка в другой, он все же услышал брошенную кем-то фразу, что у Ирины с мужем нелады и, говорят, из-за Долгорукова и что свекор со свекровью очень этим обеспокоены. Поскольку никаких особых разговоров на сей счет не велось, Павел вскорости забыл об удивившей его поначалу новости.

После празднеств на Бородинском поле и по всей Рос­сии Шереметев все же приехал в Крым. В Алупке стояла удивительно теплая погожая осень. Дворец и парк утопали в густом аромате цветущих роз. «Я, дорогой, и не припомню ничего подобного, поверьте. У меня кружится голова от этого благоуханья», — говорила Елизавета Андреевна.

…Ирина сама предложила гостю поехать к своим трем кипарисам. Оставив коляску, они взобрались наверх. Шере­метев тут же понял, что она, как всегда, права: несказанное чувство свободы и простора охватило его. Они стояли на небольшом каменистом выступе, нависшем над дорогой. Никаких примет суетной человеческой жизни: только синее пространство впереди и такое же над головою.

— Совсем не осень, Ирина, — просто настоящая весна! Посмотрите, и склоны цветут: желтым, оранжевым, крас­ным. А вы скрывали эту сказку от меня. — Шереметев укоризненно покачал головой.

— Не такое уж это и радостное место, милый Павел Сергеевич. Вон там, чуть в стороне, — несколько могил, заросших травою. Никто никого не помнит в этом мире. Впрочем, зачем это я… Вы, пожалуй, правы: похоже, вер­нулась весна.

Шереметев видел, что Ирина печальна, да и в доме у них как-то необычно тихо. А Елизавета Андреевна постарела — это он заметил сразу по приезде. Но сейчас Павел был не склонен разделять меланхолическое настроение Ирины, потому что радовался редкой возможности побыть с ней вдвоем. Ему казалось, что они стоят не на краю обрыва, а на носу корабля, который уносит их в открытое море, и не важно, что там будет дальше.

Над солнечною музыкой воды,

Там, где с горы сорвался берег в море,

Цветут леса, и тает белый дым

Весенних туч на утреннем дозоре.

…Ирина опустилась на парусиновую куртку, брошенную Шереметевым на камень. Он примостился рядом прямо на земле, и оба стали смотреть на море. С минуту помолчав, Ирина сказала:

— Вот вам новость, Павел Сергеевич, — мы с Илла­рионом решили расстаться.

И то, что она назвала мужа не привычно — Ларри, а Илларионом, почему-то убедило Шереметева в правдивости ее слов. Хорошо, что Ирина не видела, как под белой ру­башкой напряглись мышцы его спины. Затаенная надежда вновь охватила его. И лишь усилием воли Павел сумел не выдать себя. Он ни о чем не спрашивал, не пускался, как бывает в таких случаях, в рассуждения, а сидел, покусывая травинку, и все так же глядел на море.

Ирина же взахлеб говорила о детях, особенно о Маше, называла девочку «совсем особенной», не по-детски взрос­лой и чуткой ко всему, что ее окружало. В дочери Ирины Шереметев видел точную копию матери той поры, когда он, мальчишкой, влюбился в нее. И сейчас, чтобы хоть что-то сказать, он посмотрел на Ирину и произнес: «Да, она со­вершенно особенная».

…Потом они стали спускаться. Шереметев шел первым. Рука Ирины то и дело опиралась на его руку. Камешки из-под ее туфель, шурша, сыпались вниз, он изловчился, поднял один и незаметно сунул в карман.

* * *

2 марта 1913 года Ирина писала Шереметеву из Биарри­ца: «Милый Павел Сергеевич, вы пишете, что есть только одна вещь, которая могла бы заставить вас не думать обо мне… Скажу только, что вы верно угадали про то единствен­ное обстоятельство, которое должно заставить вас больше обо мне не думать…»

Фраза очень неясная. Какую именно «одну вещь» имели в виду оба? Можно предположить, что для Шереметева, готового предложить разведенной Ирине руку и сердце, она оказалась бы потерянной лишь в одном случае: если б решила стать женой кого-то другого. Этот «кто-то» был Сергей Александрович Долгоруков — такая же для нее единственная на всю жизнь любовь, как для Шереметева — она сама.

Подобное предположение подтверждается и фактически: в начале следующего, 1914 года довольно долго дожидав­шаяся развода Ирина Васильевна обвенчалась с князем Долгоруковым. Вся ее налаженная жизнь, вероятно, без горячей любви к мужу, зато полная устойчивости и смысла, оказалась принесена в жертву чувству, с которым Ирина бороться не могла. Но ведь в обществе она слыла идеальной, преданнейшей матерью! И можно лишь предполагать, как нелегко ей далось решение увезти детей от родного отца. Чем вообще оправдывает женщина подобные поступки? Тем, что когда нет искреннего чувства между родителями, то дети тоже не могут быть счастливы… Тем, что страсть, да еще проверенная временем, как у нее, оправдывает все. Стало быть, в союзе с Долгоруковым, обещавшим ей любовь и верность, она и дети будут под надежной защитой.

…Обе семьи, Воронцовы-Дашковы и Долгоруковы, восприняли развод и вторичное замужество Ирины как Божью кару.

Графиня-свекровь не хотела свыкнуться с мыслью, что ей уже не перекрестить внучат в кроватках на сон грядущий, а ее любимец, самый младший из пятерых, Илларион будет теперь жить под мисхорской крышей.

В расстроенных чувствах пребывала и Ольга Петровна Долгорукова. Сознание того, что ее красавец сын, флигель-адъютант государя-императора, женился на многодетной женщине, лишило ее покоя, которым она так наслаждалась в благословенном Мисхоре. Понравится ли это императрице Александре Федоровне? Она, как образцовая жена и мать, не может одобрить подобные поступки. И не отразится ли это на карьере сына, коль скоро императрица имеет большое влияние на мужа?

Но делать, однако, было нечего. Умные женщины, они поняли, что от них теперь ничего не зависит и надо прини­мать вещи такими, какие они есть.

Ирина с детьми приезжала в семью первого мужа. Ста­рики Воронцовы-Дашковы продолжали к ней относиться с полным уважением.

Бывшая свекровь, правда, могла утешиться тем, что ее сын очень быстро наладил личную жизнь. Через год после развода с Ириной Илларион снова женился. Забегая вперед, скажем, что этот брак через восемь лет тоже кончился раз­водом. Но это случилось уже в Париже, куда Иллариона, как и его родных, занесла революция.

…Княгиня Долгорукова, поначалу весьма недовольная выбором сына, узнав Ирину поближе, не только смирилась, но и прониклась к невестке горячей симпатией. Ее привя­занность к ней возросла с появлением у супругов девочки, названной в честь бабушки Ольгой.

Итак, второй брак Ирины увенчался рождением ее шес­того ребенка. Казалось — вот оно, полное, необыкновенное счастье! Наконец-то рядом с ней тот единственно любимый человек, за соединение с которым пришлось заплатить боль­шую цену. Рождение дочери утвердило этот брак, придало, как будто, ему гармонию и завершенность.

А между тем до гибели Ирины оставалось немногим более двух лет.

Как она прожила их? Когда, с какого момента начался тот надлом, который привел ее к мысли уйти из жизни? Ясно одно — это было сделано не в состоянии аффекта, не в приступе жестокой душевной боли. Медленно и неотвратимо шла Ирина к своему концу. В письме великому князю Ни­колаю Михайловичу, с которым она была дружна и который был крестным отцом ее Маши, есть строки, помеченные 3 февраля 1917 года: «В моей душе царит угнетение, от которого не могу отделаться все последнее время…»

Чем он мог ей помочь, что посоветовать? Как и Ирина, Николай Михайлович мог считать себя жертвой возвышен­но-романтического отношения к сердечным делам. Пере­жив в молодости любовную драму, великий князь так и не женился. Однолюб, он предпочел одиночество. До своего страшного конца в Петропавловской крепости, когда его, державшего на руках любимого котенка, комиссары вывели на расстрел, он занимался русской стариной и оставил после себя ряд великолепных, ставших хрестоматийными трудов. Этим заполнялись его дни и годы. При всей его увлечен­ности, то угнетение, отсутствие душевного спокойствия, о котором писала Ирина, было ему знакомо не понаслышке.

Наверняка князь догадывался о причине внутренней тревоги Ирины и прямо связывал ее с Долгоруковым — ведь в узком мужском кругу, к которому принадлежали и он, и Иринин муж, все было известно друг о друге. Но бывают ситуации, когда советы бесполезны. Великий князь, желая ду­шевно поддержать Ирину, послал ей и Маше по крестику…

Между тем, ни о каком явном конфликте в семье Долго­руковых речи, казалось, не шло. Со стороны никто не мог заметить напряженности между супругами.

В мае 1917 года двор переехал в Ливадию. Долгоруков исполнял свои обязанности при Николае II и бывал в ливадийском дворце почти ежедневно.

Нередко приезжал он сюда всем семейством. Дети Ирины пополняли компанию детей Николая II. У взрос­лых шла та же, что и в Петербурге, только в уменьшенном масштабе, светская жизнь: концерты приглашенных зна­менитостей, любительские спектакли, танцы, благотвори­тельные базары.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая жила здесь же, в старом, памятном еще по мужу Александру III дворце, всякий раз выказывала Ирине особую симпатию и нередко приглашала ее на чаепитие в кругу своих дочерей, великих княгинь Ксении и Ольги.

16 мая в Мисхоре состоялось домашнее торжество: Ирине исполнилось тридцать восемь лет. По этому пово­ду императрица записала: «Ненадолго выходила в сад… набрала чудесных роз для Ирины, у которой сегодня день рождения. Передала букет Долгорукому…»

В своих мемуарах князь Петр Сергеевич Урусов упо­мянул о том впечатлении, которое произвело на него, тогда четырнадцатилетнего подростка, появление прелестной гостьи, как оказалось, буквально накануне ее гибели.

«К моей маме из Мисхора приехала с визитом княгиня Ирина Долгорукая, в первом замужестве графиня Ворон­цова, женщина большого очарования. Она казалась счаст­ливой и довольной результатами экзаменов одного из своих сыновей. Была запланирована наша встреча с ее старшими детьми, Романом и Марией, которые были приблизительно нашего возраста… Мы были потрясены, когда узнали, что ровно через неделю после этого посещения княгиня умерла во сне. Она была в расцвете сил…»

То, что Ирина Васильевна обладала необыкновенной привлекательностью, которая действовала даже на детей, доказывают впечатления еще одного юного существа — княжны Сони Долгоруковой.

Девочка-подросток считала, что «тетя Ирина — одна из самых необычайно красивых женщин, очень нежная и женственная».

…Известие о несчастье у Долгоруковых мигом разле­телось по усадьбам и дворцам Крыма. Поначалу, однако, никто не думал, что дело примет трагический оборот.

«Ирина Долгорукая, по-видимому, заболела, — запи­сала императрица 24 мая, — поскольку ее не удалось добу­диться, несмотря на все попытки… Она приняла слишком много снотворных пилюль — странная, жуткая история».

Очевидно, в то время Ирина постоянно прибегала к снотворному — вероналу. В доме об этом знали, оттого первые часы не было никакой паники.

Невозможно не задаться вопросом: отчего у благополуч­ной и, как все вокруг полагали, счастливой женщины поя­вился на туалетном столике веронал? Какие думы и страхи, имеющие обыкновение одолевать на ночь глядя, не давали Ирине уснуть? Едва ли такое лекарство покупают впрок: на него надеются, как на возможность хотя бы ненадолго защититься от душевной боли.

Наверное, какое-то время веронал избавлял Ирину от «угнетения», про которое она писала великому князю. Но с наступлением утра ей приходилось возвращаться в ту самую жизнь, что сделалась нестерпимой. И никакого выхода уже не было: веронал, принятый на ночь, должен был помочь уснуть навсегда.

…Прошли сутки с момента первой тревоги из Мисхора. Записи императрицы таковы: «Плохие новости о бедняж­ке И.Д. (Ирины Долгоруковой. — Л.Т.), она все в том же состоянии, никак не очнется… врачи ничего не могут понять».

Действительно, лежавшая в постели женщина дышала ровно и спокойно. Казалось, что вот-вот она проснется.

Близкие были настолько обнадежены этим, что при всей тревоге в доме продолжалась похожая на прежнюю жизнь. Дети под присмотром бонны резвились на пляже, а когда императрица заехала в Мисхор узнать, как дела, то, по ее словам, «Сережа (Долгоруков. — Л.Т.) пригласил нас пройти в дом, где нам предложили чай».

Приближение катастрофы, пожалуй, чувствовала только вызванная телеграммой мать Ирины — императрица заме­тила, что та постарела буквально на глазах.

Второй день зловещего сна как будто принес надежду: лицо спящей порозовело, на щеках заиграл румянец. Кто- то сказал: «Посмотрите, она просыпается». Однако врачи молчали и оставались хмурыми. Температура у несчастной поднялась к вечеру до сорока. Консилиум медиков высказал предположение, что началось воспаление легких — в ско­ром времени это даст возможность родственникам Ирины назвать официальную причину ее смерти.

Истекли еще два дня, когда теплилась надежда, что «спящая красавица» очнется от долгого сна. Но несчастье уже стояло на пороге мисхорского дворца и только ждало минуты, чтобы заявить о себе.

На четвертый день Ирина скончалась. Поставив дату очередной записи — 28 мая 1917 года, — императрица вывела непривычным, угловатым почерком:

«Какая трагическая и жуткая история: красивая моло­дая женщина и бедные дети, которые все останутся теперь одни!..»

Через час после известия о смерти Ирины императрица находилась в Мисхоре, в спальне покойной, где собрались знакомые, родственники, среди них были две свекрови и первый муж, приехавший с Кавказа. Печальная картина предстала перед ее глазами:

«Ирина, красивая и умиротворенная, лежала на посте­ли, которая была чудесно убрана цветами ее несчастными детьми. Грустно! Она, такая молодая, в расцвете своего счастья, внезапно покинула навсегда мужа, детей, мать и всех, кто ее любил. Я не могу обвинять ее, но какая это трагедия для семьи покойной!»

Вынос гроба и панихиду в церкви маленького крымского селения Кореиз императрица назвала «душераздирающими»: «Для утешения несчастных детей в их неописуемом горе в связи с потерей такой замечательной и несравненной мамы священник произнес несколько красивых и трогательных слов. Затем мы все пешком проследовали за катафалком по узким кореизским улочкам».

И в печальном шествии была своеобразная красота, глубоко трогавшая сердца провожавших Ирину в последний путь.

Одна из свидетельниц вспоминала: «Моя первая встреча со смертью, когда меня привезли попрощаться и поцеловать руку умершей… По русскому обычаю гроб несли открытым до самой могилы, а она лежала, покрытая белыми розами.

Дорога от дома до кладбища была усеяна розами, даже на деревьях — от дерева к дереву, — как гирлянды, висели розы. Пение хора, пение священника, аромат роз, смешан­ный с ладаном, яркая голубизна неба и темное отражение моря, которое, казалось, было у наших ног в то время, как мы стояли у могилы, — все осталось в памяти ярко…»

Когда стали опускать гроб в могилу, «раздался сильный раскат грома, начался ужасный ливень…»

Дневниковые записи Марии Федоровны не только позволяют восстановить последние страницы незадавшейся женской судьбы. Весьма примечательно замечание, которо­му сама хозяйка дневника едва ли придала значение. Ясно, что место последнего упокоения для Ирины Васильевны отвели вне кладбища. А ведь известно, что именно так хоронили самоубийц. Отсюда напрашивается вывод, что духовенство, да и врачи тоже, не подвергали сомнению то, что Ирина ушла из жизни добровольно. Если учитывать воззрения верующего человека, которым, безусловно, она была, это накладывает на ее жизнь и гибель особенно тра­гическую печать.

…После похорон начался период больших и маленьких семейных неувязок и проблем, которые, наверное, специаль­но посылаются, чтобы отвлечь людей от недавней утраты.

Оказалось, что Илларион приехал на похороны Ирины с новой женой, которая, не желая обнаруживать себя, оста­новилась в ялтинской гостинице. И все бы ничего, если бы деликатность не изменила отцу еще не пришедших в себя детей. Между тем он повез всех пятерых к своей супруге. Детям не говорили, что их отец женился. Для старших, Романа и Маши, эта встреча стала еще одним потрясением. К тому же они узнали, что отец решил их взять к себе на Кавказ.

…Безутешно рыдала Маша. Девочке, так привязанной к матери и только что потерявшей ее, расставание с дорогой могилой принесло новое горе. Она теперь ходила туда каж­дый день под присмотром своей гувернантки, мисс Молли, на место увядших цветов клала только что срезанные и подолгу молча сидела на камне, пока англичанка едва ли не силком уводила ее.

Императрица, сочувствуя сломленной горем матери Ирины, для которой внуки оставались единственным утеше­нием, пыталась отговорить Иллариона от его затеи и оста­вить детей бабушкам. Но тот избегал встреч и объяснений. В результате его все-таки удалось убедить не прибавлять горя старикам, и он увез с собой на Кавказ только старшего сына Романа.

Почти каждый день у императрицы в Ливадии бывал вдовец Долгоруков, подолгу говорил «о своей прелестной жене» и о том, что теперь смысл его жизни составляет кро­шечная дочь…

* * *

Между тем тайное все же стало явным. Причину, при­ведшую Ирину к гибели, назвала одна из тех незаметных личностей в доме, которые зачастую оказываются куда осве­домленнее хозяев. Ею оказалась бонна-англичанка Маши.

Она рассказала, что Долгоруков состоял в давней лю­бовной связи с некоей высокопоставленной дамой. Ни его женитьба, ни рождение дочери не помешали ему продолжать прежние отношения с любовницей.

Об этом и узнала Ирина.

…Трудно представить себе, что несчастная женщина ре­шилась на развод и второе замужество, не будучи уверенной в любви и преданности нового спутника жизни.

Почему Долгоруков не женился на ней раньше — когда она была фрейлиной Нарышкиной? Такой вопрос, конечно, правомерен, но и ответ на него уже дан опытом многих судеб: всегда ли по молодости можно истинной мерой определить силу своих чувств? Кто-то явно преувеличивает их и спе­шит соединить себя узами брака как будто лишь за тем, чтобы долго, иногда всю жизнь, расплачиваться за свою поспешность.

Но бывает и по-другому. Человека мучают сомнения, он боится решительного шага: а вдруг завтра нынешняя любовь покажется миражом. Как быть тогда?

Долгоруков и Ирина доводились друг другу троюродны­ми братом и сестрой. Вряд ли есть человек, в чьей молодости не случалось влюбленности в какого-нибудь родственника- студента или в кузину, впервые пробующую на своей жертве чары пробуждающейся женственности.

Но эти полудетские романы скоро уходят в прошлое, их заслоняет новое взрослое чувство. Конечно, бывают такие обстоятельства, когда юная любовь, казалось бы ставшая воспоминанием, вдруг, подобно тлеющей искре, разгорается в костер.

Что-то похожее, возможно, произошло и в отношении Долгорукова к Ирине. Милая кузина, смотревшая на него влюбленными глазами, превратилась в роскошную, зрелую женщину. И если чутьем опытного мужчины он понял, что не забыт ею, надо было ожидать возврата в их общее прошлое.

Алупка и Мисхор, которые соседствовали так тесно, сыграли роль ловушки. Ирина и Долгоруков виделись едва ли не ежедневно. Ливадия? Но и там они на глазах друг у друга — то на танцевальном вечере, то за чаем у императ­рицы. При взаимном охлаждении Ирины и Иллариона, при пособничестве полных неги и тишины южных вечеров — далеко ли до мысли: это любовь и надо что-то делать?

Заурядный адюльтер, который в подобных ситуациях многие сочтут наиболее правильным выходом из положения, для Ирины был невозможен. Положение любовницы уни­зило бы в ее собственных глазах чувство к Долгорукову.

Немало женщин заводят любовные интрижки как сред­ство от однообразия супружеской жизни. Свидания тем и привлекательны, что они тайные. Любовник тем и ценен, что отнюдь не претендует на роль мужа. А еще такая жизнь поднимает женщин в собственных глазах, они, точно лю­бимые публикой примадонны, которые умудряются в один день играть в двух спектаклях и ни в одном не перепутать слова.

Если кто-нибудь из них узнает о подобных проделках собственного мужа, то, безусловно, огорчится, но едва ли на­долго. Скорее всего, все останется на своих местах. Наверное, для такой жизни действительно нужны особые способности. Ирина же их была напрочь лишена.

Она принадлежала к тому типу женщин, на верность которых можно положиться. Но и у них есть свои требования — такая же верность со стороны избранника. Многие считают, что в жизни всякое бывает, а бескомпромиссных на сей счет людей называют, мягко говоря, странными. Возможно, так оно и есть. Да, но и сама любовь, по утверждению знаменитого русского фило­софа Н.А.Бердяева, «за вычетом отдельных мгновений — самая печальная сторона человеческой жизни… Любви присущ глубокий внутренний трагизм, и не случайно лю­бовь связана со смертью… Любовь, в сущности, не знает исполнившихся надежд».

…Что до Долгорукова, то вполне понятно, что тридцати­пятилетний холостой, импозантный красавец имел связи на стороне. Вся беда в том, что женитьба на Ирине не стала для него тем водоразделом, который четко отделил бы прошлую жизнь, от новой, семейной.

Почему это произошло? Предположений здесь множе­ство, вплоть до женской цепкости его любовницы, которая ни при каких условиях не желала выпустить из рук принадле­жащую ей добычу. Смог ли Долгоруков выпутаться из этих сетей или двух лет семейной жизни оказалось достаточно, чтобы он опять вернулся в них, мы уже никогда не узнаем.

* * *

Дети Ирины… «Ужасно за них, больно и жалко. Бог знает, что с ними будет», — сокрушалась сестра Николая II Ксения Александровна.

На просьбу потрясенного гибелью Ирины великого князя Николая Михайловича сообщить ему о них, она отвечала, что «Роман живет у отца в Кисловодске (место службы первого мужа Ирины. — Л.Т.), а остальные живут в Ессентуках у бабушки и нередко наезжают к отцу». Про дочь Ирины она писала: «Мари мне дала на память один из крестиков, который ты прислал матери в прошлом году… Она замечательная, милая девочка, Ирина всегда говорила про нее, что она совсем особенная!..»

Положение детей было терпимо, пока не началась революция. Она обернулась братоубийственной войной и репрессиями против «бывших». Посаженных в подвалы, которые заменили тюрьмы, косили голод и болезни. Если учесть, что полковник Илла­рион Воронцов-Дашков сразу же после революции влился в ряды белой армии, становится очевидным, что ожидало его детей, окажись они в руках комиссаров.

Счастье, что в просвещенных и гуманных дворянских семьях, к которым принадлежали и Воронцовы-Дашковы, нянюшки, с пеленок растившие барчуков, относились к своим питомцам с самоотверженностью и материнской любовью. В грозный час няня, служившая у Ирины, не побоялась смертельного риска и выдала детей покойной за своих. Можно было, наверное, написать приключенческую повесть о том, как простая крестьянка сберегла всех пятерых и в конце концов оказалась с ними в Париже.

Жизнь с памятью утрат, без родины, с постоянной на­добностью заработать денег на существование. Так вместе со своими сверстниками из России взрослели дети Ирины.

Много лет спустя, купив свой первый автомобиль, ее младший сын Илларион, как рассказывали, сажал в него глухую, с седой трясущейся головой няньку и с шиком катал ее по Парижу.

«Совсем особенная» Маша с возрастом не потеряла этого качества и осталась таковой до конца своей долгой, в девяносто четыре года, жизни.

В книге, посвященной Мисхору и его обитателям, А.А.Галиченко и Г.Г.Филатова писали о дочери Ирины Васильевны следующее:

«Унаследованные от матери красота и душевные ка­чества притягивали к себе окружающих и в то же время содержали какую-то волнующую загадку, заставляя людей держаться на расстоянии».

И ты пришла, необычайна,

Меня приметила впотьмах,

И встала бархатная тайна

В твоих языческих глазах.

Такими словами описал Владимир Набоков юную кра­савицу Марию Воронцову-Дашкову в посвященном ей стихотворении.

В Париже Мария вышла замуж за племянника Нико­лая II, сына той самой великой княгини Ксении Александ­ровны, которая когда-то называла ее «замечательной, ми­лой девочкой». До конца своих дней Мария Илларионовна предпочитала оставаться подданной России, отказавшись принять иное гражданство, дававшее, разумеется, социаль­ные блага, вовсе не лишние при эмигрантской доле.

Всю свою жизнь Мария Илларионовна возвращалась мыслью к кладбищу на горе и могиле, в сохранении которой она имела все основания сомневаться. В конце 70-х годов ей удалось передать на родину просьбу «отметить по-христиански место захоронения матери». Ее просьба, вопреки всем идеологическим установкам, была выполнена сотруд­никами Алупкинского дворца-музея. На разрушенном и изувеченном мисхорском погосте, ко всеобщему удивлению окружающих, появилась новая небольшая мраморная плита с православным крестом и лаконичной надписью: «Ирина Васильевна Долгорукая. 1879—1917».

* * *

А теперь вернемся к тому роковому семнадцатому году.

Жизнь брала свое. Смерть Ирины заслонили другие события. В дневнике императрицы об этой трагедии больше записей нет.

Однако в семейной переписке Шереметевых имя Ирины поминалось часто. И тому были причины. Ее гибель не просто потрясла Павла — у него появились признаки ду­шевной болезни. Конечно же были предприняты все меры, чтобы вызволить его из страшного состояния.

Лечение дало свои плоды. Но отец Павла, граф Сергей Дмитриевич не слишком обнадеживался «тихим и прими­рительным», по его мнению, состоянием сына.

Не без глубокой тревоги он писал из своего петербург­ского дворца на Фонтанке, имея в виду Ирину:

«Она все еще сидит в его голове».

* * *

После октябрьского переворота, не желая, чтобы худо­жественные ценности, собранные за два века, стали добычей мародеров, старый граф Шереметев решил передать свой особняк новой власти. По его поручению Павел пошел к наркому просвещения Луначарскому и положил ему на стол связку ключей.

Шереметевы переехали в Москву, в свой родовой дом на Воздвиженке. Сергей Дмитриевич вскоре умер. Его по­хоронили в Новоспасском монастыре, там нашли последний приют уже несколько поколений их семьи по соседству со знатными москвичами, предпочитавшими, где бы они ни жили, упокоиться в земле древней русской столицы. Однако скоро надгробия Новоспасского монастыря были отправле­ны на хозяйственные нужды, могилы срыли, а за высокими стенами устроили тюрьму.

У Павла Сергеевича еще оставался шанс уехать. Он знал, что многие родственники и знакомые всеми правдами и не­правдами сумели выбраться за границу и тем спасли себя.

Шереметев уехать не захотел. Ему исполнилось уже пятьдесят лет, когда он женился на княжне Прасковье Ва­сильевне Оболенской, хотя по новым правилам следовало говорить — гражданке Оболенской. У супругов родился сын, назвали его Василий, по-домашнему — Василек.

К этому времени московский особняк Шереметевых на Воздвиженке национализировали, жить в городе было негде, и Павел Сергеевич с семейством перебрался в принадлежав­шее им подмосковное имение Остафьево. Там они заняли комнату во флигеле, где раньше жила прислуга.

…Несмотря на все перипетии, Павел Сергеевич продол­жал работу над историческими изысканиями. Еще до ок­тябрьских событий он с группой единомышленников задумал издать серию книг, посвященных русской усадьбе.

В 1916 году вышла его работа, посвященная одному из самых интересных мест Подмосковья, имению Голицы­ных — Вяземам. Талантливый художник, Шереметев сам иллюстрировал эту книгу. Выходу следующего тома — об имении Апраксиных Ольгове — помешал семнадцатый год.

К усадьбе Остафьево Шереметев относился по-осо­бому. И дело даже не в том, что она была куплена его родителями и являлась отчим домом. Остафьево — это достояние отечественной культуры, «русский Парнас», который помнил Карамзина, Вяземского, Пушкина. Ве­ликие замыслы, бессмертные строки рождались в тени остафьевских лип. Шереметев считал Остафьево музеем, созданным самой историей. Вот почему в столь опасное для «бывших» время он, вместо того чтобы затаиться, стучался в кабинеты совдеповских начальников и добился-таки для Остафьева охранной грамоты.

Павел Сергеевич радовался, как ребенок, строил планы относительно будущей экспозиции. Когда двери Остафьева открылись для экскурсантов, ему казалось, что вся жизнь его теперь оправдана сбережением этой жемчужины русской культуры.

Что касается собственной безопасности, то ему было невдомек, что лишь хлопотами авторитетных в глазах ко­миссаров людей — И.Э.Грабаря и В.Д.Бонч-Бруевича — он принят на работу в музей, водит экскурсии, имеет кусок хлеба.

Великолепный знаток русской литературы, Шереметев знал, конечно, знаменитое выражение М.Е.Салтыкова- Щедрина: «Не надо путать родину с начальством». Комис­сары — комиссарами, а Россия — Россией, и он, граф, а ныне гражданин Шереметев, хочет ей служить.

На этот счет у него были доводы даже исторического характера. С одной стороны, он аристократ. Но с другой — ему, правнуку Параши Жемчуговой, графини-крестьянки, казалось, что та толика ее крови, что текла в его жилах, есть некое оправдание в глазах новой власти.

Шереметев и вправду всегда интересовался крестьян­ством, народным искусством, о котором много писал, по­лагал обязательной государственную поддержку старинным промыслам.

Он, объехавший всю Европу, насмотревшись на ее красоты, считал, например, большой бедой равнодушие просвещенного класса к исконной России, ее преданиям, памятникам, самобытному творчеству простых людей.

Он ставил в вину дворянству это небрежение и цитировал в своих статьях В.О.Ключевского: «…на протяжении двух столетий учреждались дорогие дворянские корпуса… но не открылось ни одной чисто народной общеобразовательной или земледельческой школы».

Сам же Шереметев писал: «Если обратить внимание на обстановку квартир большинства российских обывате­лей, то нельзя не прийти в ужас от того, что царит в ней. Отбросы претенциозного международного хлама в стиле „модерн“ вместе с отечественными подражаниями тому же хламу — все это производит жалкое впечатление, являясь проявлением полнейшего безвкусия».

…Казалось, дела обстояли не худшим образом. У него была любимая работа, хорошая семья, родное Остафьево. Впрочем, Шереметев ни на что не сетовал и даже считал — повезло. Главное — он дома, в России.

Долго, однако, такое благоденствие продолжаться не могло. В 1927 году Шереметев, как лицо буржуазного про­исхождения, был объявлен «лишенцем». Составленный им в том же году путеводитель по остафьевскому музею вышел без указания его имени.

«Лишенец» — человек, терявший не только избиратель­ные права, но и гражданские: он не мог устроиться работать, а, следовательно, не имел средств к существованию. Как жить и чем?

Продавались, выменивались на съестное «остатки прежней роскоши». Порой, в периоды затяжной голодухи, Шереметев стрелял галок в остафьевском парке.

Местные крестьяне, помнившие барское добро и помощь, старались подсобить бедствующему семейству. Иногда поут­ру Павел Сергеевич находил у дверей то пяток яиц, то ведро картошки. По осени они с подросшим Васильком искали в старинном парке грибы, служившие хорошим подспорьем, собирали ягоды.

…Однажды к Шереметевым явился человек в форме и, коротко бросив: «Распишитесь», передал бумажку с пред­писанием покинуть Остафьево.

На полуторку погрузили домашний скарб, кое-что из вещей, что каким-то чудом избежали «изъятия», — пор­треты предков в золоченых рамах, по мнению изымавших шереметевское добро, не имевшие никакой ценности, книги в кожаных переплетах, бесконечные папки, альбомы, по­желтевшие бумаги, перевязанные жгутом, семейный архив, единственное уцелевшее старинное кресло. «Лишенцам» отвели жилье в Надпрудной башне Новодевичьего мо­настыря, который в 1920-х годах превратился в огромную коммуналку. Однако ни злости на судьбу, ни уныния новые жильцы не выказывали.

О молодом Шереметеве Н.В.Оболенский писал: «Я вспоминал нашу предвоенную юность, как мы участво­вали в любительских спектаклях, как катались на Воробье­вых горах… как красив, элегантен был Василий, отличался прекрасными манерами… Мы оба самозабвенно танцевали вальс и танго, особенно после просмотра „Большого вальса“ с Милицей Корьюс».

Отсюда, из монастыря, студент художественного вуза Василий Шереметев добровольцем ушел на фронт. Он побывал в плену, бежал из него, считался пропавшим без вести, снова воевал и встретил День Победы в Вене.

* * *

Последний раз Павел Сергеевич навестил Иринину могилу в Крыму предвоенной весною. Будто чувствовал — больше не придется.

Обычно он останавливался в Ялте у сына садовника, когда-то работавшего у Долгоруковых, но всегда ненадолго. Какими прелестями приморской жизни старый знакомый ни сманивал его, Павел Сергеевич больше двух дней тут не задерживался и возвращался в Москву, в свою «башню». Мисхор, где теперь разместился санаторий, не вызывал его интереса. Он ехал на свидание с Ириной, а оно не могло быть долгим.

…Ему повезло. На этот раз к кладбищу его подбросил грузовик.

— Давай, батя, к нам! — Сильные руки легко подхва­тили шагавшего по обочине путника.

В кузове на лавках сидели молодые люди. Похоже, они ехали на экскурсию. Выяснилось, что и вправду компания направлялась в Мисхор.

— Парк смотреть! — пояснила, улыбаясь, симпатичная девушка, возле которой, потеснившись, устроили Шереме­тева.

Он невольно загляделся на них, молодых, веселых, в теннисках, открывавших сильные загорелые шеи. И будто увидел себя со стороны: глубокие морщины на лице, седые клокастые волосы, торчавшие из-под старой соломенной шляпы.

Грузовик лихо одолевал поворот за поворотом, и Ше­реметев внимательно следил, чтобы не проехать нужного места. Как только увидел небольшой выступ с тремя почти одинаковыми кипарисами, нависший над дорогой, попросил водителя остановиться.

Едва различимую каменистую тропинку Шереметев одолел не сразу. Он то и дело останавливался, с нетерпением поглядывая наверх. Могилу Ирины нашел быстро. Как все заросло! Когда же он был здесь в последний раз? И Павел Сергеевич принялся вырывать густую жесткую траву.

Он приводил могилу в порядок, пока не устал до изне­можения. Потом опустился на землю и, медленно проводя рукой по шершавой плите, сказал спокойно и довольно:

— Ну вот, дорогая, а вы все искали средство, чтобы заставить меня не думать о вас. — Помолчав немного, добавил: — Нет такого средства…

И он стал смотреть на море, где волны, обгоняя друг друга, убегали вдаль, прочь от печального берега.

В необъяснимом золотом движенье,

С смиреньем дивным поручась судьбе,

Себя не видя в легком отраженье,

В уничижении не плача о себе,

Ложусь на теплый вереск, забывая

О том, как долго мучился, любя,

Глаза, на солнце греясь, закрываю

И снова навсегда люблю тебя.

…В ноябре 1943 года граф Павел Сергеевич Шереметев умер от истощения в Москве на семьдесят третьем году жизни.


home | my bookshelf | | Дамы и господа |     цвет текста