Book: Проклятая звезда



Джессика Спотсвуд

Проклятая звезда

Ведьминские хроники – 2

Название: Проклятая звезда

Автор: Спотсвуд Джессика

Издательство: АСТ

Страниц: 416

Год: 2014

ISBN: 978-5-17-084420-3

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Увлекательная история о колдовстве, ведьмах и любви!

Могущественная религиозная организация под названием Братство начинает беспрецедентно жестокое преследование ведьм, и поэтому те отчаянно нуждаются в том, чтобы сила Кейт Кэхилл, о которой говорилось в пророчестве, наконец пробудилась. После того как подругу Кейт, Саши, арестовывают за колдовство, одна из жаждущих войны с Братством Сестер предлагает старшей Кэхилл свою помощь — если Кейт согласится рискнуть всеми, кого любит.

Но Кейт не хочет становиться оружием и вовлекать в интриги ведьм подруг и любимого. Однако вскоре в сообщество ведьм вступают младшие сестры Кэхилл, Тэсс и Маура, которая готова на всё, чтобы стать лидером ордена и повести его к победе, невзирая на жертвы. Ради этого она готова развязать войну и подставить сестер.

Долгожданное продолжение книги «Дар или проклятие» из серии «Ведьминские хроники» рассказывает о том, как сестры Кэхилл любят, ссорятся, защищают семью и колдуют в этой странной альтернативной Новой Англии конца XIX века.

Джессика Спотсвуд

ПРОКЛЯТАЯ ЗВЕЗДА

Моему замечательному мужу Стиву, который побуждает меня становиться лучше, но любит такой, какая я есть

1

Я чувствую себя мошенницей.

Мы с Алисой Оклер и Мэй Чжан стоим в узком коридоре многоквартирного дома, где смердит вареной говядиной с капустой. На нас одинаковая одежда — черные шерстяные плащи поверх плотных черных платьев из бомбазина, из-под длинных подолов которых едва видны черные же сапоги на каблуках, наши волосы тщательно забраны назад. Такова униформа Сестричества; хотя никто из нас еще не стал полноправным членом этого ордена, в данный момент мы участвуем в его благотворительной миссии. Мы принесли с собой хлеб, испеченный в монастырской пекарне, и овощи из монастырских погребов. Наши очи опущены долу, наши голоса тихи.

И ни одна живая душа не должна заподозрить, какова наша подлинная сущность.

Алиса стучит в дверь. В ее ушках качаются миленькие ониксовые серьги. Даже отправляясь кормить бедняков, она находит способ подчеркнуть высокое положение своей семьи. Когда-нибудь эта гордыня ее погубит, думаю я, отчасти наслаждаясь этой мыслью.

Нам открывает миссис Андерсон. Это двадцатитрехлетняя вдова с неизменно затравленным выражением лица; ее белокурые волосы светлее моих собственных. Вдова приглашает нас войти, и ее белые руки суетливо движутся в ноябрьском сумраке, напоминая бледных мотыльков.

— Сестры, я так признательна вам за то, что навестили меня.

— Вам нет нужды благодарить нас. Помощь обездоленным — часть миссии нашего ордена, — говорит Алиса, скорчив гримаску при виде тесной двухкомнатной квартирки.

— Я так благодарна! — Миссис Андерсон стискивает мою руку своими холодными, как лед, пальцами. Она до сих пор носит золотое обручальное кольцо, хотя ее мужа не стало уже три месяца назад. — Мой Фрэнк был настоящим добытчиком. Мы всегда сводили концы с концами. Мне так неловко пользоваться вашим милосердием.

— Ничего-ничего. — Я одариваю ее кривоватой улыбкой и высвобождаю руку. Из-за того, что сейчас мы занимаемся жульничеством, ее благодарность заставляет меня съежиться.

— Вам тяжело пришлось, но совсем скоро вы будете снова твердо стоять на ногах, — заверяет Мэй.

Жестокая лихорадка, трепавшая город в августе, унесла мистера Андерсона и его старшего сына, и на руках миссис Андерсон оказалось двое выживших детей.

— Женщине нелегко остаться одной-одинешенькой на всем белом свете. Если бы я могла больше работать в магазине! — Миссис Андерсон убрала на ледник кувшин с молоком. — Но нынче так рано темнеет, и я боюсь возвращаться домой одна.

— Женщине небезопасно ночью на улице. — Мэй коренастая и низенькая: чтобы пристроить яблочное повидло на полку, где хранятся овощи, ей приходится встать на цыпочки.

— В этой части города так много иностранцев! Большинство из них даже как следует по-английски говорить не умеют. — Капюшон Алисы падает на спину, являя миру волнистые золотые локоны вокруг белого лба. Глядя на нее, ни за что не догадаешься, какая она в действительности мегера. — Как знать, что они на самом деле за люди?

Мэй вспыхивает. Хотя ее родители и эмигрировали сюда из Индокитая еще до того, как она появилась на свет, у себя дома они до сих пор разговаривают по-китайски. Она — единственная на весь монастырь китаянка и прекрасно осознает это. Дерзну утверждать, что Алисе это известно: она умеет и любит ткнуть человека в больное место.

Прежняя Кейт Кэхилл поставила бы Алису на место, но сестра Катерина просто помогает Мэй выкладывать сладкий картофель и мускатную тыкву на изрезанный деревянный стол. Сестры не могут позволить себе роскошь демонстрировать свой норов — во всяком случае, вне стен монастыря. На людях нам надлежит являть собой образец манер, подобающих истинной леди.

Я ненавижу эти визиты.

Не то чтобы у меня недоставало сострадания к беднякам, нет. Как раз сострадания во мне предостаточно. Я просто не могу перестать думать, как они отнеслись бы к нам, если бы знали правду.

Сестричество позиционируется как орден женщин, посвятивших жизнь служению Господу и милосердию. Мы раздаем пищу голодным и ухаживаем за немощными. Все это правда. Но правда также и то, что мы — все мы — ведьмы. Оставаясь у всех на виду, мы скрываем от людей свою истинную сущность. Если они узнают, кто мы на самом деле, их благодарность превратится в страх. Люди сочтут, что мы порочны, похотливы и опасны, и постараются упрятать нас в дома для умалишенных. Или сотворят еще чего похуже.

В этом нет их вины, просто они каждое воскресенье слушают в церкви проповеди Братьев. Мало кто рискнет поступить наперекор Братству, и уж в последнюю очередь бунтари найдутся среди бедняков. Неважно, что миссис Андерсон кажется такой мягкой и доброжелательной, — она отреклась бы от нас. Ей пришлось бы это сделать, чтобы защитить своих детей. Им всем пришлось бы.

— Сестра Катерина, ты вернулась!

Из спальни выбегает маленький мальчик. Его ручонки и губы перемазаны ежевичным вареньем из погреба сестры Софии, которое мы принесли ещё на прошлой неделе. Алиса уклоняется от его липких пальчиков.

— Здравствуй, Генри.

Я уже в третий раз прихожу к Андерсонам, и мы с Генри успели подружиться. Мне кажется, ему ужасно одиноко. Особенно сейчас, когда его мать вынуждена целыми днями пропадать на работе, а он вместе с маленькой сестрой остается на попечении пожилой соседки. Конечно, ему невесело.

— Генри, оставь в покое сестру Катерину, — одергивает его мать.

— Все в порядке, он мне не докучает.

Я вынимаю из корзинки последнее, что там осталось, — банку красных помидоров в собственном соку. Когда я опускаюсь на колени, мой взгляд скользит за спину Генри и останавливается на убогом тюфяке, набитом соломой. Когда мы впервые пришли сюда, на его месте стояла кровать красного дерева. Еще в доме была кроватка на колесиках для Генри и платяной шкаф из того же гарнитура, но Лавинии пришлось все это продать. Теперь одежда разложена по картонным коробкам, а прекрасное голубое одеяло аккуратно постелено на соломенном матрасе.

Широко улыбаясь мне щербатой улыбкой, Генри сидит на полу в окружении камешков. Мне давно не приходилось практиковаться, но в свое время я была чемпионом по игре в камешки. В моей памяти вдруг мелькает картинка: палящее летнее солнце, запах свежескошенной травы, мощенная булыжниками дорожка нашего сада и Пол МакЛеод, сидящий напротив меня на корточках.

В незапамятные времена воспоминания о друге детства заставили бы меня улыбнуться, но теперь все иначе. Я дурно поступила с Полом и никогда не смогу принести ему свои извинения.

Мало того, есть человек, с которым я обошлась еще хуже, и меня неотступно терзают мысли об этом моем поступке.

— Я тренировался, — заявляет Генри, одергивая рукава белой замурзанной рубашки, которые не закрывают даже его худенькие запястья. — Девятки вчера сделал. Спорим, я тебя обыграю?

— А вот сейчас посмотрим.

Я усаживаюсь напротив него на пол, а Алиса, Мэй и миссис Андерсон тем временем втроем втискиваются на покрытый пятнами бугристый диван, складывают ладони и склоняют головы в молитве. По-хорошему, мне следовало бы к ним присоединиться, но мои отношения с Господом в последнее время как-то разладились. Конечно, я пребываю в добром здравии и избавлена от надзора Братьев, но очень трудно испытывать благодарность Богу, когда все, что я люблю, осталось дома, в Чатэме, а я оказалась тут, в Нью-Лондоне, и мне бесконечно одиноко.

Я скучаю по сестрам. Я скучаю по Финну. Одиночество будто грызет меня изнутри.

Мы с Генри добрались до семерок, когда раздается яростный стук в дверь. Услыхав этот звук, я застываю, и красный резиновый мяч летит мимо моих протянутых рук.

Малышка в деревянной колыбельке начинает ерзать, и миссис Андерсен на миг склоняется к ней по пути в прихожую.

— Тсс, Елени, — говорит она, и нежность в ее голосе заставляет меня с грустью вспомнить о собственной матери.

Миссис Андерсон открывает дверь. За ней — сбывшийся ночной кошмар: черные плащи, суровые лица. Два члена Братства заталкивают вдову обратно в квартиру. Мое сердце замирает. Что мы сделали не так? Чем себя выдали?

Алиса и Мэй уже на ногах. Я поспешно прохожу по комнате, чтобы присоединиться к ним, а Генри бросается к матери.

Низенький, лысый брат с вытянутым лицом и пронзительными голубыми глазками выступает вперед.

— Лавиния Андерсон? Я брат О'Ши из Совета Нью-Лондона. А это брат Хелмсли, — указывает он на своего спутника, здоровенного и рыжебородого. — Нам поступила жалоба на нарушение приличий.

Значит, они не за нами.

Я чувствую облегчение, следом за которым приходит чувство вины. Лавиния Андерсон — хорошая женщина, нежная мать, добрая душа и труженица. Она не заслужила визита Братьев и неминуемых последующих неприятностей.

Лавиния прижимает к губам кулак, и ее обручальное кольцо блестит в линялом послеполуденном свете.

— Я не делала ничего неподобающего, сэр.

— А это решать нам, не так ли? — О'Ши поворачивается в нашу сторону с самодовольной улыбкой на лице. В своих стараниях выглядеть крупнее он похож на петуха-забияку: грудь колесом, плечи отведены назад, ноги широко расставлены. Я немедленно преисполняюсь неприязнью. — Добрый день, сестры. Принесли еженедельный паек?

— Да, сэр, — склоняет голову Алиса, но я все же успеваю заметить мятежный блеск ее голубых глаз.

— Как жаль, что объектом вашего милосердия оказалась столь недостойная особа. Нищета не оправдывает распутства, — рычит Хелмсли. — Не успела потерять мужа и уже взялась завлекать другого мужчину! Скандал — вот как это называется!

Миссис Андерсон стискивает худое плечико Генри, ее лицо резко бледнеет.

— Станете ли вы отрицать, что вчера вечером вас провожал домой мужчина? Мужчина, не состоящий с вами в родстве? — спрашивает брат О'Ши.

— Нет, не стану, — осторожно говорит Лавиния, и ее голос дрожит. — Мистер Алварес — покупатель пекарни, в которой я работаю. Он уходил оттуда в одно время со мной и вызвался проводить меня до дому.

— Вы вдова, миссис Андерсон, и ваше поведение должно быть безупречным. Вам не следует появляться на улицах города с посторонними мужчинами. И вы, несомненно, знаете об этом.

Я прикусываю губу и опускаю голову. Как, интересно, следовало поступить Лавинии? Идти домой в одиночестве, надеясь, что никто не начнет к ней приставать и не попытается ее ограбить? Нанять экипаж, потратив на него деньги, которых и так не хватает? Умолять хозяина пекарни, чтобы он выделил ей сопровождающих? У девушек вроде меня или Алисы никогда не возникает таких проблем. До того как мы связали жизнь с Сестричеством, нас неизменно повсюду сопровождали гувернантки или горничные, донельзя омрачая тем самым наше существование. Истинная леди перемещается не иначе как в закрытой карете, недосягаемая для грязи, пыли, нескромных взглядов и фривольного обращения.

Но миссис Андерсон не могла позволить себе ни кареты, ни горничной. У нее не было ни мужа, ни родителей, которые могли бы о ней позаботиться. Как, по мнению Братьев, она должна была поступить? Сидеть дома и пухнуть от голода?

— Я никого не завлекаю. Я каждый день оплакиваю моего мужа, — заверяет Лавиния. Она расправляет плечи, вздергивает подбородок и смотрит прямо в глаза брату О'Ши. — Вы лжете.

О'Ши кивает Хелмсли, и тот бьет вдову по лицу. Я вздрагиваю, вспомнив, как однажды меня ударил брат Ишида, и невольно хватаюсь рукой за щеку. След от кольца члена Братства уже зажил, но я никогда не забуду своего унижения — и выражения порочного удовольствия на его лице.

Лавиния налетает спиной на колыбельку, и малышка в ней вскрикивает. А Генри бросается к ногам Хелмсли:

— Не бейте мою маму!

Он не должен этого видеть. Ни один ребенок не должен видеть ничего подобного.

— Не увести ли нам детей в другую комнату, сэр? — спрашиваю я О'Ши, ведь решения, определенно, принимает именно он.

— Нет. Пусть он видит, какая потаскуха его мать. — О'Ши наклоняется и встряхивает Генри, схватив его за маленькие плечи. — Прекрати! Слышишь, прекрати немедленно! Твоя мать — лгунья, она предала память твоего отца.

Генри перестает сопротивляться, в его округлившихся карих глазах плещется испуг.

— Предала папу?

— Неправда! — протестует Лавиния, и по ее лицу катятся слезы. — Я никогда бы этого не сделала!

— Ваши соседи донесли, что видели, как вы шли под ручку с мистером Алваресом, — продолжает, нависая над ней, Хелмсли. Он, наверное, где-то шести футов росту.

Отшатнувшись от него, Лавиния прижимается спиной к обшарпанным обоям в голубой цветочек.

— Я оступилась на неровной мостовой, и он поддержал меня, чтобы я не упала. Больше ничего не было, клянусь! И это никогда не повторится. Отныне я всегда буду приходить домой засветло.

Пусть даже это означает, что она станет работать — и зарабатывать! — еще меньше, чем до сих пор, и что ее маленькая семья вряд ли сможет существовать на такие жалкие гроши.

— Женщине надлежит сидеть дома, миссис Андерсон, — говорит О'Ши. Он отпускает Генри и с ухмылкой поворачивается к Хелмсли: — Вот видите, к чему приводит разрешение на женский оплачиваемый труд! У них появились превратные представления о том, что прилично, а что — нет. Они отвратились от Господа нашего.

— И вбили себе в головы, что могут вести себя так же, как мужчины, — соглашается Хелмсли.

— Вы думаете, мне нравится ходить на работу? — резко выкрикивает Лавиния, и мне хочется зажать ей рот ладонью: она только навредит себе, если будет с ними спорить. — Я нашла эту работу, когда умер мой муж. Мы не можем полностью зависеть от милосердия Сестер. Мы голодали!

— Цыц! — с самодовольным видом орет на нее брат О'Ши. — Вам не будет никакой пользы от вашего непокорства. Вы должны быть благодарны за то, что получаете.

Миссис Андерсон делает глубокий вдох и выдавливает из себя бледную улыбку:

— Я сожалею, — мягко говорит она, умоляюще глядя на нас с Мэй. — Я вам очень благодарна. Я сделаю все, что вы захотите. Я готова поклясться на Писании, что не сделала ничего дурного!

О'Ши качает головой, словно она только что совершила еще один тяжкий грех:

— Это значит, что вы готовы лжесвидетельствовать.

На мерзком бородатом лице Хелмсли появляется усмешка, и я понимаю, что ловушка захлопнулась.

— Ваш сосед сказал, что мистер Алварес, прощаясь, поцеловал вам руку. Вы отрицаете это?

— Я… нет, но… — Лавиния сползает по стене. — Пожалуйста, позвольте мне все объяснить!

— Сегодня вы уже наговорили предостаточно лжи, миссис Андерсон. Я думаю, с вами все ясно. Мы арестовываем вас по обвинению в безнравственности.

Малышка начинает кричать. Генри с плачем вцепляется в материнские юбки.

— Мы можем это остановить, — Алисины губы едва шевелятся, а ее голос так тих, что я едва слышу его в воцарившемся гвалте, но немедленно улавливаю смысл сказанного.

То, что она предлагает, опасно. Колдовать за стенами монастыря очень рискованно, а ментальная магия — редчайшее колдовство, которое к тому же считается самым греховным. Подчищая чью-то память, каждый раз рискуешь стереть и другие воспоминания, связанные с тем, которое ты удаляешь. А неоднократное вторжение в память человека грозит тяжелым психическим расстройством. Когда много лет назад Новой Англией правили ведьмы, они использовали ментальную магию, чтоб контролировать и уничтожать своих противников. Братья постоянно рассказывают об этом, чтобы вселять в души страх перед ведьмами, но во всем нашем монастыре ментальной магией владеют лишь две ученицы — Алиса и я.

— Нет, — молит Мэй, и в ее темных глазах плещется отчаяние, — не вмешивайтесь. Это не наше дело.

— Четыре человека. Вдвоем мы справимся. — Нежная ручка Алисы касается моей руки. — На счет «три».



Мне ненавистно и отвратительно то, что творят Братья. Я не стану терзаться муками совести, если вторгнусь в их память. Но Алиса куда увереннее в себе, чем я. Я никогда не пыталась заколдовать больше чем одного человека зараз, и уж, конечно, не применяла ментальную магию к детям. А вдруг что-то пойдет не так, и мы навсегда искалечим разум Генри?

Я выдергиваю руку:

— Нет. Слишком рискованно.

Момент упущен. Хелмсли уже связывает запястья Лавинии шероховатой веревкой.

— Наши труды никогда не прекращаются, сестры. Сожалею, что вам пришлось присутствовать при такой сцене, — говорит О'Ши, хотя очевидно, что он наслаждается наличием свидетелей. Потом он делает жест в сторону кухонного стола, на котором лежат свежий хлеб и овощи. — Наверно, вы захотите отнести все это нуждающимся? Незачем добру пропадать.

— Да, сэр. — Алиса поднимает с пола корзину и начинает складывать в нее продукты.

Мэй делает шаг к брату О'Ши:

— Сэр, а как быть с детьми?

О'Ши пожимает плечами, и меня передергивает от его равнодушия.

— Если за ними некому присмотреть, отправим их в сиротский приют.

— Может быть, соседка… — предлагаю я.

Это самое малое, что я могу сделать. Надеюсь, соседка согласится забрать детей. Все-таки нелегко прокормить два лишних рта. Если Лавинию отправят на каторжные работы в плавучую тюрьму, она через несколько лет вернется домой — если, конечно, тяжелый труд и болезни не сведут ее в могилу. А вот если она окажется в Харвудской богадельне, на волю ей уже не выйти. Тогда она никогда больше не увидит своих детей.

— Миссис Папандопулос, через две двери, — быстро говорит Лавиния. — Генри, иди с сестрой Катериной. Не расстраивайся. Я скоро вернусь. — Гладя Генри по каштановым волосам, она дарит ему улыбку, но ее голос делается ломким от лжи. — Я люблю тебя.

— Хватит мешкать. — Хелмсли отрывает Лавинию от сына и тащит за дверь.

Я слышу, как она спотыкается на ступеньках, и у меня перехватывает дыхание. Может, я должна была помешать этому? Неужели я становлюсь такой же жестокой и трусливой, как Братья?

— Поди сюда, Генри, — тянется к мальчику Мэй, но тот стремительно проносится мимо нее.

— Мама! Вернись!

Он несется за Лавинией, как маленький рыдающий лев. Мэй бросается за ним, и я тоже бегу следом, кляня в душе ступеньки и собственные сапожки на каблуках.

На улице Генри догоняет мать и зарывается лицом в ее юбку. Вокруг уже собралась разношерстная толпа, в основном состоящая из испанских и китайских парней, которые играли в стикбол[1] на близлежащем пустыре. Над нашими головами шевелятся занавески; интересно, кто из этих любопытных соседей донес на Лавинию?

— Не забирайте мою маму! — умоляет Генри.

— Разве вы не видите, что он испугался? Позвольте мне как следует с ним попрощаться, — просит Лавиния и тянется к сыну связанными руками.

Худое лицо О'Ши сурово и неподвижно.

— Ему будет лучше без такой матери, как вы.

Хелмсли пихает Лавинию к экипажу, она спотыкается и падает на тротуар, превращаясь в груду черных юбок и белокурых волос.

— Уведите мальчика в дом, — приказывает нам О'Ши, в его светлых глазах лед.

— Мама! — Генри кричит и бьется в руках Мэй, которая пытается удержать его.

Я вижу, как возбуждены стоящие вокруг парни, слышу их ворчание и съеживаюсь, вспоминая, как арестовывали Бренну Эллиот, и как зеваки кричали «ведьма» и швыряли в нее камнями.

Какой-то высокий парень размахивается, и я едва сдерживаю крик. Камень попадает О'Ши между лопатками, тот поворачивается и пристально смотрит на парней, а я, пряча улыбку, сморю на Мэй.

Я никогда раньше не видела, чтобы кто-то рискнул выступить против Братьев. Это просто замечательно! Конечно, это еще и глупо, парни рискуют, но все-таки не так сильно, как рисковали бы на их месте девушки.

Тем временем в воздух взлетают все новые камни; сопровождаемые сердитыми криками на иностранных языках, они бьют О'Ши и Хелмсли по плечам и спинам. О'Ши неуклюже уворачивается и пытается что-то говорить об уважении, но потом сдается и устремляется к экипажу, демонстрируя свою трусливую сущность. Хелмсли рывком поднимает Лавинию на ноги и тащит за собой по тротуару.

Мэй нагибается к Генри, и камень задевает ее голову. Она что-то кричит парням по-китайски. Я бросаюсь вперед и хватаю Генри за воротник. Мальчик прячет заплаканное лицо в моей юбке, а тем временем экипаж Братьев, грохоча, увозит прочь его мать. Парни, как по команде, перестают швырять камни, их бунт стихает так же внезапно, как начался. Толпа расходится, занавески на окнах перестают шевелиться. Все закончилось — для всех, кроме Лавинии Андерсон. Ее кошмар только начинается.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я Мэй.

Струйка крови стекает с ее виска на щеку.

— Конечно. Просто у кого-то из них кривые руки. — Мэй шутит, но выглядит она при этом неважно.

— Помоги Мэй, а я отведу обратно Генри и заберу наши корзины, — говорит, возникая у меня за спиной, Алиса. — Миссис Папандопулос слышала шум, так что она сейчас с малышкой.

Наш кучер, Роберт ван Бурен, бежит к нам по улице с газетой под мышкой. Он из числа тех немногих, кто знает об истинной сущности Сестричества: его дочь Вайолет — ученица нашей монастырской школы.

— Я заметил этот дебош, только когда вышел из магазина на углу. Простите, мисс Чжан. Сейчас я отвезу вас домой, — говорит он, подсаживая Мэй в карету.

— Все так плохо? — Мэй наклоняет ко мне голову и, покачнувшись, опускается на кожаное сиденье. При виде трехдюймовой царапины на ее виске я нервно сглатываю:

— Нет. Сестра София быстро тебя починит, будешь как новенькая. — Черной атласной перчаткой я стираю кровавый потек с ее круглой щеки.

Как жаль, что Мэй не может себя вылечить! Вообще-то целительство — ее основная специализация; она — одна из трех учениц сестры Софии, которые уже ухаживают за больными в Харвудской и Ричмондской больницах. Проведя в монастыре шесть недель, я узнала, что многие ведьмы имеют врожденные способности, сродство к какому-нибудь определенному виду волшебства, например к иллюзиям, чарам перемещения, целительству или изменению памяти. Это еще одна часть нашей истории, о которой покойная мама не позаботилась рассказать мне перед смертью.

Мэй закрывает глаза.

— А может быть, ты меня полечишь? — слабым голосом спрашивает она.

— Я? Да я едва-едва головную боль снять могу, — протестую я.

Мэй открывает темные глаза и улыбается.

— Я в тебя верю, Кейт.

Вот уж совершенно непонятно почему, я-то в себя ни на грош не верю. Но внутри меня словно что-то щелкает. С каких это пор я стала колебаться, вместо того чтобы прийти на помощь? Мэй стала мне хорошей подругой. И самое малое, что я могу для нее сделать, — это попытаться избавить ее от обморока в луже собственной крови.

— Ладно, я попробую.

Я наклоняюсь к Мэй через проход и нежно беру ее руки в свои. Целительство отличается от других видов колдовства, и для него необходим физический контакт. Я тянусь к магическим нитям, которые гнездятся в моей груди, пронизывают все тело, вплетаются в нервы и мышцы. Я бы хотела, чтоб этих нитей не было, я хотела бы не быть ведьмой. Но я — ведьма, во мне живет магия, и раз уж я не могу от нее избавиться, то должна постараться использовать ее для благих дел.

Я думаю о том, как добра Мэй, как она всегда готова предложить свою помощь. Как бы мне хотелось сейчас избавить ее от этой боли! Только бы я смогла… Моя магия вздымается во мне, могучая, как океанская волна, теплая, как горячая ванна. Она с неожиданной силой изливается из кончиков моих пальцев, оставив меня почти недвижимой и бездыханной. Она — сильная. И грозная.

— Ох, — выдыхает Мэй и поворачивает голову, чтоб я могла увидеть: ее черные волосы все еще спутаны и окровавлены, но рана исчезла. Без следа.

— Все прошло? — Я стараюсь, чтобы в моем голосе не слишком явственно звучало потрясение от собственного успеха.

Мэй дотрагивается до виска кончиками пальцев и расцветает:

— И даже не больно совсем. Спасибо, Кейт.

— Пожалуйста. Я рада, что… — Чтобы не упасть, мне приходится откинуться на спинку сиденья. Ноги становятся слабыми и словно резиновыми.

Сестра София предупреждала нас об этом. Мой желудок бунтует, и я бросаюсь к двери. Как раз вовремя — меня выташнивает прямо на булыжную мостовую. Вытерев рот чистой перчаткой, я смущенно кошусь на Мэй.

— Нормальная реакция организма на чары исцеления, — заверяет меня она, помогая вернуться в карету и расположиться на сиденье.

Я сворачиваюсь калачиком, крепко сжимаю веки и обхватываю руками разболевшуюся голову.

Снаружи доносится стук каблуков по булыжной мостовой, и в дверях кареты появляется Алиса. Она пристраивает у наших ног пустые корзины.

— Что тут с тобой такое? Не думала, что ты из тех, кто начинает блевать, увидев капельку крови.

Я крепче сжимаю челюсти и начинаю глубоко дышать через нос.

— Она меня исцелила, — объясняет Мэй. — Видишь?

Господи, как бы я хотела оказаться сейчас дома, в собственной постели. Миссис О'Хара, наша экономка, сделала бы мне холодный компресс на голову и чашечку мятного чая. Я так ясно представила себе это, что почти почувствовала запах мяты и ощутила на лбу знакомую хлопковую наволочку. В уголках моих глаз собрались слезы, и я радуюсь, что их никто не видит. Алиса наверняка стала бы смеяться надо мной и говорить, что я веду себя как деточка, которой захотелось домой.

— Тогда, может быть, она не совсем бесполезна.

Я смотрю, как Алиса усаживается возле Мэй на сиденье напротив, чопорно скрестив лодыжки, когда карета тронулась. Уличные грязь и пыль не оставили ни пятнышка на ее безупречных юбках. Не знаю уж, как ей это удается.

— Да уж полезнее, чем ты. — Мэй приглаживает свою черную челку. Такие прически вошли в моду совсем недавно. Мэй лишь на прошлой неделе попросила Вайолет выстричь ей челку. Я боялась, что получится кошмарно, но оказалось, что Мэй идет. — Тебе даже порез от бумаги не вылечить.

Алиса закатывает глаза.

— Всем известно, что целительство — наименее полезный тип магии. Зато теперь ясно, к чему у Кейт сродство.

Не обращая внимания на оскорбления, я осторожно сажусь и выглядываю в щель между занавесками, наблюдая за людскими толпами, наводнившими улицы. Шум просто оглушает: лошади и экипажи с грохотом прокладывают себе путь по мостовой, стучат молотки на строительстве новых домов, мужские голоса перекликаются на дюжине разных языков, уличные торговцы наперебой предлагают пищу и одежду.

Я совсем не горожанка. Город меня обескураживает. Мауре понравилась бы эта деловая суета, это непрекращающееся волнение, эти постоянные перемены. А я скучаю по тиши нашего дома, по пению птиц и стрекотанию цикад. Тут, среди чужих людей, мне одиноко. Кто я без моих сестер, без Финна, без моих цветов?

Уж, во всяком случае, я не та, кем хочет меня видеть Сестричество.

— Кейт оказалась слишком труслива, чтобы использовать ментальную магию, — глумится Алиса, играя одной из своих ониксовых сережек. — Она так тряслась за свою шкуру, что не захотела помочь людям.

— Только не изображай тут, что тебе есть дело до миссис Андерсон, — огрызается Мэй. — Тебе просто хотелось безнаказанно попрактиковаться в ментальной магии. Предполагается, что Сестры должны проявлять сострадание, знаешь ли. Ты не думаешь, что люди замечают, как ты задираешь перед ними нос?

— Мне нет дела до того, что они там замечают, — говорит Алиса, сморщив упомянутый нос. — Вряд ли я стану делать вид, что они мне ровня. Во-первых, они дураки, потому что сюда приехали, и вдвойне дураки, что продолжают заводить детей, хотя не могут их прокормить.

Мэй шокировано молчит. Ее отец — портной, а мама подрабатывает вышивальщицей и растит младшего брата Мэй и четырех младших сестренок. Однажды Мэй призналась, что чувствует себя виноватой, ведь она присоединилась к Сестричеству, вместо того чтобы пойти зарабатывать. Ее родные гордятся тем, что она — стипендиатка в монастырской школе, но понятия не имеют о ее ведьминской сущности.

— У каждого свои неприятности, Алиса. Ты не умрешь, если изобразишь чуть-чуть сострадания, — предлагаю я.

— О да, наверное, невероятно трудно быть Кейт Кэхилл, восставшей из безвестности захолустного городка. Говорят, ты наша будущая спасительница! — Алиса вновь закатывает глаза, и я тихо надеюсь, что когда-нибудь их заклинит внутри ее головы. — Но я что-то пока сильно в этом сомневаюсь. Эдакая робкая мышеподобная особа — и вдруг спасительница?

Особой красотой я действительно не блистаю, но назвать меня робкой? Я усмехаюсь. Да, я знаю, как опустить очи долу и избегать неприятностей, я не бравирую своей ментальной магией и не терроризирую других девушек, если Алиса именно это имеет в виду. Все шесть недель в монастырской школе я, по большей части, ни с кем не общалась. Сестры из кожи вон лезли, впихивая в меня знания, так что я была занята утром, днем и вечером.

И все-таки я и вообразить не могла, чтоб кто-то мало-мальски со мной знакомый счел меня робкой.

— Ах, вот как ты меня видишь? — глянув на Алису, поднимаю я бровь.

Алиса теребит черный кроличий мех, которым отделаны ее манжеты. Даже ее одежда отличается от облачения остальных Сестер, хотя единственное назначение любой униформы — единообразие.

— Да. Во всем, кроме твоей гипотетической ментальной магии, ты еще новичок. Если, например, завтра начнется война, что, ради всего святого, ты сможешь сделать? Я начинаю думать, что пророчество — сущий вздор.

— Хотелось бы мне, чтоб ты оказалась права, — признаю я, косясь в окно: карета свернула в переулок, и картины деловых районов вдоль реки сменились тихими монастырскими окрестностями.

Сто двадцать лет назад Дочери Персефоны — ведьмы, правившие тогда Новой Англией, — были свергнуты служителями Братства. На протяжении последующих пятидесяти лет каждая женщина, подозреваемая в колдовстве, была утоплена, повешена или сожжена заживо. Ведьмы, которым удалось избежать Террора, ушли в подполье. Сейчас во всей Новой Англии, в лучшем случае, осталось несколько сотен ведьм. Но перед тем как начался Террор, одной пророчице было явлено видение, которое дало им надежду. Предсказание о трех сестрах-ведьмах, которые достигнут совершеннолетия на пороге двадцатого века. Одна из них, наделенная даром ментальной магии, станет самой сильной в истории ведьмой. Ее явление вызовет возрождение магии — или станет причиной нового Террора, если эта ведьма окажется в плену у Братства. Сестры думают, что в пророчестве говорится обо мне. Что я — та самая ведьма, явление которой предречено. Я сама не слишком-то в этом убеждена; однако Сестричество предложило мне выбор между моей собственной свободой и свободой моих сестер, и я решила, что правильнее будет пожертвовать собой.

Моя мама никогда не доверяла Сестрам до конца, и я тоже им не доверяю.

Мерцая, возродились к жизни уличные газовые фонари. Наша карета с грохотом пронеслась мимо полудюжины больших домов с ухоженными газонами и остановилась напротив монастыря — огромного трехэтажного здания из серого обветрившегося камня с готическими стрельчатыми окнами. Беломраморные ступени ведут к входной двери прямо от тротуара, но на задах дома за высокой каменной стеной прячется от посторонних глаз сад, где растут цветы, красные клены и овощи сестры Софии.

— Тебе ведь даже не хочется оказаться ведьмой из пророчества, так? — требовательно спрашивает Алиса, набросив капюшон плаща на золотистые волосы, причесанные а-ля помпадур.

— Я не хочу, чтоб одна из моих сестер умерла.

Даже Алиса не знает, что на это сказать. Вот почему меня разлучили с Маурой и Тэсс: провидица предрекла еще, что одна из трех ведьм не доживет до двадцатого века, потому что погибнет от руки одной из своих сестер. Монахини Сестричества не уверены, что Маура может контролировать свои магические способности. Исходя из ужасного предсказания смерти — и, честно говоря, из природного темперамента Мауры, — сестры боятся, что Маура может оказаться для меня опасной. А рисковать, когда речь идет о ведьме из пророчества, они не намерены.

Я пыталась донести до них, что сама мысль о том, будто Маура может сделать мне больно, абсурдна. Неправдоподобна.

С тех пор как не стало мамы, а отец превратился в тень былого себя, у меня, Мауры и Тэсс не было никого, кроме друг друга. В Сестричестве не понимают, как сильна наша связь. Ради своих сестер я готова на все.

Но я по-прежнему просыпаюсь в слезах, когда мне снится, что я беспомощно стою над их окровавленными телами.

2

— Ах, вот ты где! — говорит Рилла Стефенсон, врываясь в нашу с ней скромную комнатушку.

Я удивленно смотрю на нее, лежа на животе на своей узенькой кровати. Я перечитываю письма из дома. Вернее будет, конечно, сказать «письмо» — пока оно было единственным, и я знаю его почти наизусть.

Дорогая Кейт, отец на прошлой неделе вернулся домой. Он был страшно удивлен, узнав, что ты уехала в Нью-Лондон, но очень благосклонно отнесся к твоему решению. Он попросил меня передать тебе его родительское благословение и любовь. Он похудел и кашляет сильнее, чем раньше, но зато пообещал, что останется с нами дома до Нового года и даже дольше. Правда, он настаивает на том, чтоб уроки нам по-прежнему давала сестра Елена.



Маура целую неделю не выходила из своей комнаты, но сейчас уже пришла в себя. Она направила свою энергию на учебу и многого добилась. Я даже боюсь, как бы она не перенапряглась. Я просила ее написать тебе, но она твердит, что у тебя сейчас много приключений, и тебе нет дела до того, что творится дома. Но я точно знаю, что она ошибается. Надеюсь, она скоро примирится с тем, что ее место здесь.

На прошлой неделе мы устроили прием, получилось удачно. Я напекла отличных имбирных пряников, и все спрашивали о тебе. Миссис Ишида говорит, что даже припомнить не может, когда в последний раз девушка из Чатэма вступала в Сестричество, а мисс Ишида просит передать ее самые добрые пожелания.

Кейт, я ужасно по тебе скучаю. Хоть отец и вернулся, дома без тебя все равно одиноко и тоскливо. Пенни принесла котят, трех беленьких и одного черненького, а миссис О'Хара отчитала меня за то, что я лазила на сеновал на них посмотреть, вот и все наши треволнения за неделю.

Надеюсь, у тебя все хорошо, и ты не слишком тоскуешь по нам и по дому. Напиши мне, как только сможешь.

С любовью, Тэсс.

Я представляю себе мою замечательную младшую сестричку — ее белокурые локоны, серые глаза, от которых не укроется ни одна мелочь, — и на меня волной накатывает тоска по родному дому. С самого рождения Тэсс я видела ее ежедневно, если не считать последних шести недель. Я помню чувство облегчения, которое вызвал ее первый крик (перед ней мама родила мертвого мальчика), помню миг, когда впервые увидела красное сморщенное личико. И Маура — у нас с ней слишком маленькая разница в возрасте, чтоб я могла помнить себя без нее; она просто всегда была в моей жизни, она дралась со мной и заставляла меня смеяться. Я ненавижу Сестричество за то, что теперь мы разлучены. Я ненавижу магические способности, из-за которых меня заставили покинуть дом.

Ах, если бы мы с сестрами были нормальными, обычными девчонками! Но это не так. И незачем даже думать на эту тему, такие мысли до добра не доведут.

— Почему бы тебе не спуститься со мной в гостиную? — предлагает Рилла.

Дома у меня всегда была своя комната, и мне так странно делить спальню с посторонним человеком. В этой комнате две высоких узких кровати, два шкафа, один туалетный столик — и совершенно никакого личного пространства. Рилла знает, что я тоскую по дому, и старается поднять мне настроение. Она зачитывает мне пассажи из своих любимых страшных готических романов, приносит мне перед сном горячее какао, угощает липкими кленовыми леденцами, которые мать шлет ей с их фермы в Вермонте. Она хочет как лучше, но ничто из того, что она делает, не может излечить разбитого сердца.

— Нет, спасибо, мне позаниматься нужно, а в гостиной не сосредоточиться из-за болтовни. — Я сажусь и беру в ногах кровати тетрадку по истории.

— Ке-е-ейт, — вздыхает Рилла, с трудом прокладывая путь к своей кровати возле единственного окна; моя кровать стоит вдоль стены, — ты не можешь все время так затворничать. Неужели ты не хочешь поближе познакомиться с другими девочками?

Честно говоря, не особенно. Они вечно смотрят на меня так, будто ждут, что я вот-вот явлю миру какие-то невероятные магические возможности, и я постоянно чувствую, что разочаровываю их.

— Давай завтра, — предлагаю я.

— Ты всегда так говоришь. — Рилла запрыгивает в кровать. — Я знаю, тебе не хочется тут жить. Все это знают. Ты почти этого не скрываешь. Но сейчас уже декабрь, ты уже больше месяца в Нью-Лондоне. Может, пора перестать унывать и начать общаться?

— Я стараюсь, правда! Еще как стараюсь, — уязвленно утверждаю я.

С тех пор как два дня назад я исцелила Мэй, меня перевели из класса ботаники, занятия в котором мне нравились, на более высокий уровень, в класс целителей. Мы с Мэй теперь занимаемся вместе, и она все время предлагает мне поиграть в шахматы за чашкой послеобеденного чая. А Рилла каждый раз старается занять место рядом со мной во время трапез и наших общих уроков, хотя, конечно, ей было бы легче и приятнее сидеть не с надутой особой, от которой слова не дождешься, а с болтающими, смеющимися девушками.

А я ни разу не поблагодарила их за это.

— Ты в этом уверена? — вторит моим мыслям Рилла, и ее тон непривычно ехиден. Она потирает ладошкой забрызганные веснушками щеки — каждый раз, когда я смотрю на них, мне вспоминается Финн. — Я говорю не об уроках колдовства и не о раздаче пищи беднякам. Я о том, чтоб ты постаралась почувствовать себя тут как дома. Да ты только посмотри на свою половину комнаты!

Ох. Я вдруг замечаю разницу. В ее части спальни — кровать, небрежно укрытая желтым стеганым одеялом, книжки, кружки и разбросанные платья. Моя часть выглядит нежилой. Я не послала ни за ковром в розовых цветочках, ни за маминой акварелью, на которой она изобразила наш сад. Я убеждала себя, будто дело в том, что я стремлюсь занять как можно меньше места, но так ли это? Быть может, я просто хочу быть готовой в любой момент собрать вещички и покинуть эту комнату?

— Я стараюсь стать твоей подругой, Кейт. Но ты через раз ведешь себя так, словно я назойливая муха, и ты не прочь меня прихлопнуть. Ты никогда не спрашиваешь, как мои дела. Ты даже не поинтересовалась, как я вообще сюда попала!

Моя соседка монотонно скучно перечисляет свои претензии, и они вызывают у меня оторопь. Рилла, всегда такая благодушная, такая доброжелательная… Я и понятия не имела, что мое поведение ее ранит.

— Ты же знаешь, я заступаюсь за тебя, когда девчонки говорят, что ты необщительная задавака. И Мэй тоже тебя защищает. Но тебе надо бы и самой постараться.

Рилла забирается на кровать с ногами. Сегодня на ней новое платье из желтой парчи с очень пышными оранжевыми рукавами, оранжевым бантом на груди и оранжевыми шифоновыми оборками по подолу. И это платье ей очень идет. Пришло ли мне в голову сказать ей об этом? Я так погружена в свои занятия, в свою тоску по Мауре и Тэсс…

— Может быть, иногда мне хочется пять минут побыть одной! Может, я думаю о чем-то более важном, чем чье-то новое платье или очередная Алисина гадость, — огрызаюсь я, ссутулив плечи и прижимая к груди книгу.

Лицо Риллы вспыхивает.

— Я не об этом, и ты это знаешь… или знала бы, если бы удосужилась поговорить со мной. Все мы знаем, как плохо идут дела, но мы вовсе не обязаны не переставая об этом думать. Ты не помрешь, если иногда немножко повеселишься.

— Наверное, — шепчу я, уничтоженная звучащим в ее голосе разочарованием.

Я действительно могу еще постараться. Присоединиться, например, к игре в шахматы или в шашки или поиграть после ужина в шарады, полистать модные журналы из Дубай, поговорить о том, кого недавно арестовали Братья и что теперь должно сделать Сестричество. Я знаю, именно этого ждут от меня девчонки. Если я захочу, то смогу обрести тут подруг.

Но тем самым я признаю, что отныне мой дом тут, среди этих посторонних женщин, и что мой удел — Сестричество, а не жизнь с Финном. Признаю, что для меня нет пути назад, что Сестры были правы, когда строили против меня свои отвратительные козни, что они не зря привезли меня сюда, несмотря на мое отчаянное сопротивление, что теперь я принадлежу им.

Я глубоко вздыхаю, прислоняюсь к латунному изголовью кровати и вытягиваю ноги.

— Как ты тут оказалась, Рилла?

Она хмурится:

— Ты спрашиваешь, потому что тебе интересно, или просто делаешь мне одолжение?

— Потому что интересно, — честно отвечаю я. — И потому, что мне жаль, что я не спросила раньше.

— Тогда ладно. Я сделала кое-что ужасно глупое. — Даже при свете свечи я вижу, как краснеют уши Риллы. — Я влюбилась в одного парня, Чарли Мотта. Знаешь, такой черноволосый красавчик на черном коне. А он меня не замечал вовсе, и я совсем отчаялась. Как-то мы компанией собрались в субботу вечером покататься на санях, и я была уверена, что сяду рядом с ним. Но с другой стороны от него села Эмма Каррик, и он обнял не меня, а ее. Я так ревновала! Ну и немножко потеряла контроль над собой. Мне захотелось, чтоб она не была такой хорошенькой, и вдруг так и вышло! Она стала просто уродкой! Ей все лицо крапивницей обметало, а нос вот до сих пор вытянулся, — Рилла машет рукой дюймах в шести от кончика собственного носа. — Чарли это увидел и шарахнулся от нее. А я ничего не смогла с собой поделать и рассмеялась.

Боже милосердный, ну она и дурочка. Однако потом я представляю себе, как Финн обнимает другую девушку, и начинаю сочувствовать Рилле.

— Эмма так плакала из-за своего носа, и я подумала, что поступила плохо, честно, я так подумала и вернула все как было. Но тогда она начала кричать, что это я навела на нее чары, потому что я такая ревнивая и завистливая. Парни развернули сани к церкви и сдали меня Братьям. А Чарли Мотт после этого на меня даже не посмотрит никогда. — Рилла вздыхает.

— Но сестра Кора ходатайствовала за тебя на суде.

— Да. — Рилла подтягивает колени к груди и упирает подбородок в желтую парчовую юбку. — И она привезла меня сюда. А иначе меня наверняка отправили бы в Харвуд.

В распоряжении сестры Коры разветвленная шпионская сеть, ее агенты — гувернантки и бывшие ученицы монастырской школы. Заподозрив, что Братья не напрасно обвиняют кого-то в колдовстве, они сообщают об этом своей начальнице. Если Сестра Кора вовремя поспевает на место происшествия, она вступается за девушку и при помощи ментальной магии стирает память Братьев и свидетелей. А потом забирает ведьму в монастырь.

— Неужели никто ни разу не отказался с ней поехать?

Рилла смотрит на меня как на сумасшедшую.

— С чего бы вдруг? Если бы ты побывала на подозрении у Братьев… — Она мотает головой, стряхивая с лица каштановый локон. — Тут мы в безопасности. Мы учимся управлять нашими магическими способностями, а Сестры нас защищают.

Сестричество было основано в 1815 году братом Томасом Доланом, которому понадобилось надежное убежище для его сестры Лии. Сначала это была всего лишь горстка ведьм, активность которых скрывала дымовая завеса набожности и благочестивых деяний. Потом, в 1842 году, они решили принимать в орден юных ведьм и учить их магии. Сестра Кора была в числе первых учениц монастырской школы. Прошло время, и теперь она вмешивается в судебные заседания и изо всех сил старается, чтобы насельниц монастыря становилось все больше. Сейчас тут пятьдесят учениц и около дюжины преподавательниц, а в миру действует десятка два рассеянных по всей Новой Англии гувернанток. Еще на монастырь шпионит как минимум сотня бывших выпускниц, вроде нашей соседки миссис Корбетт. Большинство девушек, которые тут учатся, никогда не станут полноправными членами Сестричества; когда им исполнится семнадцать, они покинут монастырь, чтобы зажить обычными жизнями жен и матерей.

Впрочем, ко мне это не относится. Если, конечно, предположить, что я — та самая ведьма из пророчества.

— И ты не скучаешь по дому? — с нажимом спрашиваю я. — По дому, по братьям?

— Скучаю, — говорит Рилла, взглянув на ферротип, что висит над ее кроватью. На нем она сама и ее братья: десятилетние близнецы Тедди и Робби, двенадцатилетний Иеремия и четырнадцатилетний Джейми. Пятеро озорных, курчавых, веснушчатых маленьких сорванцов. — Но, знаешь, трудно быть единственной девочкой, да к тому же еще и ведьмой. Очень тяжело хранить тайну.

С трудом могу представить, как Рилла может сохранить хоть что-то в секрете, она же такая болтушка.

— Я думаю, Джейми — то есть Джеймс, все время забываю, что теперь его так нужно называть, — мог догадываться. И мама, конечно, знала. Она тоже ведьма, но не очень сильная, только самые простые иллюзии наводить может. Да я и сама не намного лучше, если честно. Ты, наверное, заметила, с чарами перемещения у меня неважно, а исцелять я совсем не могу, — краснея, говорит Рилла. — Мне повезло, что я понадобилась Сестричеству. Правда повезло.

— Хотела бы я тоже думать, что мне повезло, — выпаливаю я. В нашей спальне высокий потолок, но сейчас она кажется маленькой и уютной: занавески задернуты, горит свеча, и тишину нарушает только наш шепот. — Ты никогда не задумывалась, что бы ты делала, если бы тебя не поймали?

— Скорее всего, варила бы леденцы, вышла бы замуж и нарожала бы кучу хулиганистых мальчишек, как моя мама. — Рилла кидает мне конфету, и я сую ее в рот. — Но меня поймали, так что нет смысла об этом думать. Мне всегда хотелось сестренку, а теперь их у меня несколько десятков. Я здесь счастлива.

Я подаюсь вперед, разглаживая сбившееся голубое одеяло.

— Но ведь ты не сама выбрала Сестричество. Неужели тебе все равно?

— Здесь уж всяко лучше, чем в Харвуде, — вздыхает Рилла. — Мы тут одеты, обуты и накормлены, и у нас есть крыша над головой. Это вовсе не тюрьма, Кейт.

Да, но я-то здесь как в тюрьме. Хоть я и оказалась тут по собственному решению, меня заставили его принять, и я не могу не скорбеть о жизни, которую у меня отняли.

Я не должна думать о Финне, но воспоминания коварны. Они без предупреждения заполняют мой мозг, мою душу, они цепляются за любой предлог и оживают. Они снова и снова прокручиваются у меня в голове, одновременно прекрасные и мучительные: Финн, который шутит над моей любовью к пиратским историям; Финн, который целует меня в садовой беседке; Финн, который делает мне предложение и дарит рубиновое кольцо своей матушки.

И напоследок: Финн, который спрашивает меня, почему я выбрала Сестричество. Он задал мне этот вопрос, когда я уходила из церкви, так и не объявив о нашей помолвке.

Я так мечтала выйти за него, остаться в Чатэме и обрести свое счастье! Я искренне верила, что это возможно.

Наивная дурочка! Сестричество никогда мне этого не позволит, пока остается хоть малейший шанс, что одна из барышень Кэхилл вновь приведет ведьм к власти.

И что теперь Финн должен обо мне думать?

Предполагаемый ответ на этот вопрос повергает меня в тоску.

Рилла права. Пора прекращать хандрить.

Я поднимаюсь на ноги.

— Ну что, идем в гостиную?

— Серьезно? — Рилла подскакивает на своей кровати. Так чертик выпрыгивает из табакерки.

— Совершенно серьезно. Я была неважной подругой, Рилла, но теперь собираюсь исправиться. Если, конечно, ты еще не махнула на меня рукой.

Она ухмыляется и вскакивает на ноги:

— На этот счет можешь не беспокоиться. Я гораздо прочнее, чем кажусь.

Я сгребаю свои учебники и леденцы, которыми угостила меня Рилла, чтобы спуститься в гостиную, но тут раздается стук в дверь. Рилла бросается открывать, и на нашем пороге возникает сестра Кора собственной персоной.

— Добрый вечер, Марилла. Как твои дела?

У сестры Коры ярко-синие, сапфировые глаза, напоминающие мне глаза Мауры.

— X-хорошо, — запинаясь, отвечает ошарашенная Рилла, — а вы как поживаете, мэм?

— Бывали у меня денечки и получше, — поджав губы, заявляет настоятельница монастыря. — Кэтрин, не согласишься ли ты выпить со мной чашку чая?

Сестра Кора выглядит царственно, словно престарелая особа королевской крови. Этому в немалой степени способствуют блестящие седые косы, уложенные вокруг головы аккуратным красивым венцом. Она ведет светскую беседу, восседая в украшенном цветочным орнаментом кресле; ее серое, словно оперение горлицы, платье отделано мягким белым мехом. Она наливает мне чай.

Я жду, что будет дальше.

Меня одолевают тревожные мысли. Может быть, что-то случилось с Маурой или Тэсс? Может быть, стало известно что-нибудь новое о пророчестве? Директриса не имеет привычки просто так приглашать учениц к чаю.

— Могу ли я чем-то служить вам, сестра? — в конце концов спрашиваю я.

Она смотрит на меня из-за чайной чашечки, украшенной золотой каймой.

— Мне бы хотелось доверять тебе, Кэтрин. — В ее голосе звучит сомнение.

— Я со своей стороны могла бы то же самое сказать о вас, — ровно отвечаю я, оглаживая свою юбку-матроску.

Сестра Кора разражается громким хриплым хохотом, приличествующим скорее барменше, чем королеве.

— Довольно-таки честно. Я знаю, что ты тут не по своей воле. Я могла бы извиниться, но это было бы несколько лицемерно, ты не находишь? Я хочу, чтобы ты стала мне доверять, но прекрасно понимаю, что для этого нужно время. К несчастью, его у нас немного. Угощайся.

Она протягивает мне чашку, ее мизинец легонько касается моего, и у меня перехватывает дыхание. Сестра Кора больна. Пагубная болезнь притаилась в ее теле. Моя магия натыкается на эту хворь, ощущая ее как черное облако в животе сестры Коры, и испуганно шарахается прочь, влекомая инстинктом самосохранения. Моя чашка летит на пол и разбивается вдребезги. Мое платье из тафты все забрызгано чаем, а зеленый ковер под ногами усеян осколками белого фарфора.

— Мне так жаль, — огорченно говорю я, не находя в себе сил отвести взгляд от ее глаз.

Она взмахивает рукой, и осколки летят в мусорную корзину возле стола.

— Значит, ты смогла это почувствовать, — говорит она.

— Вы больны, — шепчу я.

Даже в мерцающем, комплиментарном свете свечей я вижу морщины на ее лице и шее и синие вены под пергаментно-тонкой кожей рук. Ей, наверное, около семидесяти.

— Я умираю, — поправляет меня сестра Кора. — София делает все, что в ее силах, но она может лишь подарить мне несколько мирных часов без боли. Больше всего меня беспокоит вопрос, кто займет мое место. Было решено, что, пока ведьма из пророчества не достигнет совершеннолетия, руководить монастырем станет Инесс. Я буду откровенна с тобой, Кэтрин. В марте тебе исполнится семнадцать, и я не хочу, чтоб Инесс стояла во главе Сестричества дольше, чем это действительно необходимо. Думаю, тебе понятно, о чем идет речь.

От страха по моей спине пробежал ледяной озноб. Я к этому не готова. Да, я заботилась о своих сестрах, но взять на себя ответственность за сотню ведьм? Я же понятия не имею, как их защитить! Я надеялась, что пройдут годы и годы, прежде чем мне доведется возглавить Сестричество.

— Я знаю, что поставлено на карту. — Я встаю и упираю руки в боки. Страх заставляет меня злиться. — Я — ведьма, мои сестры — ведьмы, мои подруги тоже ведьмы. Думаете, мне хочется увидеть, как жгут или топят девушек вроде нас? Я хотела бы знать, как предотвратить новый Террор, но, ради всего святого, я не имею об этом ни малейшего понятая! И я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Сестра Кора отпивает еще глоточек чая.

— Я объясню тебе, если ты присядешь.

Я усаживаюсь возле сестры Коры на стул (его сиденье обито веселенькой материей в цветочек) и беру у нее из рук новую чашку с чаем. Монастырь располагается в современном здании, в нем есть газовое отопление и туалеты с унитазами, но во всех комнатах высокие потолки и готические стрельчатые окна почти от пола до потолка, а ноябрь выдался ветреным, и по дому гуляют сквозняки. Я никогда не могу тут толком согреться.

— Ты умная девочка, Кэтрин. Я уверена, ты заметила, что в Сестричестве нынче нет единства, — начала сестра Кора. — Некоторые из нас устали ждать, устали от несправедливостей, что Братья творят в отношении ведьм… да и вообще всех женщин. Теперь, когда мы нашли тебя, они хотят начать открытую войну с Братством. Час пробил, говорят они, настало время нанести удар, не гнушаясь никакими средствами, и вернуть власть. Ты, вероятно, слышала подобные разговоры?

— Да, слышала. — Однажды после обеда Алиса произнесла в столовой пылкую речь о восстании.

— А другие Сестры считают, что правильнее будет выждать. Они боятся, что война потребует слишком много человеческих жертв. Я и сама придерживаюсь подобной точки зрения, — призналась сестра Кора. — Я думаю, что сейчас, когда мы совершенно не готовы к войне, начинать ее нельзя, потому что такой шаг, скорее всего, приведет к катастрофе.

Я наконец-то отхлебнула свой чай, он оказался вкусным и пряным: наверно, в него добавили молотый имбирь.

— И что же прикажете мне делать в такой ситуации?

— Ждать, когда у тебя появится собственная точка зрения. Я верю в Персефону и в это пророчество, Кэтрин, даже если мы пока не можем понять его в полной мере. — Она явно подразумевала, что пророчество сбудется, хотя я пока ничем не доказала, что могу быть полезной Сестричеству. — Я собираю информацию. У меня есть шпионы в Братстве, один из них — член их Национального Совета, второй по значимости после Ковингтона. Он работает над тем, чтобы на руководящих постах оказывались те, кто на нашей стороне. Конечно, за одну ночь такое не провернуть, но я думаю, что это самый лучший путь.

— И, наверно, самый безопасный, — говорю я. — Так меньше шансов, что нас перережут в собственных постелях.

Сестра Кора иронично улыбается, и я понимаю, что некогда она была очень красивой женщиной. Былая красота еще угадывается в линии ее подбородка, в наклоне головы.

— Да, я стараюсь предотвратить такое развитие событий. Если дело дойдет до открытой войны, я не рискну поставить на нашу победу. В Братстве состоят тысячи людей, а нас всего несколько сотен.

— Но брат Ковингтон может править еще лет двадцать, — замечаю я. — Он очень популярная фигура. И красавчик к тому же.

— Думаю, этого не произойдет. Времена меняются, Кэтрин. Большинство населения уже не в восторге от твердой руки Братства. — Я киваю, вспомнив, как парни забрасывали камнями О'Ши и Хелмсли. — Но, если мы станем чересчур спешить… если нами будет руководить страх… мне ненавистна даже мысль о повторении ошибок прошлого.

Я вожу кончиком пальца по верхней кромке своей чашки. Именно мне сестра Кора адресует свои предупреждения. Той самой девушке, которой Маура так часто пеняла за излишнюю осторожность.

— Я не стану спешить с началом войны. Вы же этого хотите?

Теперь в ее улыбке стало больше тепла.

— Я рада это слышать, потому что…

Дверь внезапно распахивается, и в комнату врывается Сестра Грэтхен, раскрасневшаяся и задыхающаяся после пробежки по лестнице.

— Кора! Прости за вторжение, но к нам только что заявились два члена городского Совета Нью-Лондона. Они просят тебя об аудиенции. Я проводила их в приемную.

Сестра Кора берет с чайного столика ежедневник в кожаном переплете и цепляет на нос очки с линзами в форме полукруга.

— Им не было назначено. Они не сказали, в чем дело?

Сестра Грэтхен качает головой так, что ее плотные седые букли подскакивают.

— Нет, но О'Ши не выглядит преисполненным терпения.

— А он вообще нетерпелив. Одиозная фигура. Я бы предпочла, чтоб они прислали Бреннана, — бормочет сестра Кора, которая уже на ногах и опирается на спинку своего стула. По ее лицу пробегают волны боли. — Проклятие.

Ее голубые глаза встречаются с теплыми ореховыми глазами сестры Грэтхен. Кажется, они ведут безмолвный разговор. Рилла говорила мне, что они не разлей вода еще с тех пор, как вместе учились в монастырской школе. Интересно, если бы мама и Зара были живы, они тоже могли бы разговаривать взглядами? А может быть, когда-нибудь и мы с Риллой сможем вести такой бессловесный диалог?

— Почему бы тебе не пойти с нами, Кэтрин? — спрашивает сестра Кора. — Когда они являются вот так неожиданно, как снег на голову, жди неприятностей. Может, для нас, а может, для кого-нибудь еще. Только, пожалуйста, помалкивай, что бы они ни говорили. Сможешь вести себя тихо, как мышка? Это очень важно.

— Смогу, только я все равно буду нервничать. Что им нужно в такое время? Случилось что-то настолько важное, что они не могут подождать до утра?

— Тогда давайте уже пойдем. Незачем заставлять их ждать.

Сестра Грэтхен предлагает подруге руку, но та жестом отказывается от помощи. Она не прихрамывает на ходу, но движется очень осторожно, словно терзаемая неотступной болью. Грэтхен и я идем за ней следом.

Добравшись наконец до приемной, мы видим двух Братьев, сидящих бок о бок на оливковом диванчике. Приемная обставлена очень строго, чтобы не сказать аскетично: здесь только набитая конским волосом мягкая мебель с резными подлокотниками и обивкой темных, приглушенных тонов. Со стен смотрят портреты покойных настоятельниц монастыря, окна занавешены темными шторами. Здесь сестра Кора встречается с родителями учениц и представителями Братства.

Именно здесь я ударила миссис Корбетт — сестру Гиллианну Корбетт, мою бывшую соседку и компаньонку по путешествию в Нью-Лондон — в тот день, когда она привезла меня сюда. Миссис Корбетт заверяла, что присмотрит за моими сестренками, пока меня нет; она твердила, что им только на пользу пойдет вырваться из-под моей опеки. И тогда я потеряла самообладание и ударила ее по жирной самодовольной физиономии. Я улыбаюсь воспоминанию, но улыбка исчезает, как только я вижу мрачные лица Братьев. Оба визитера мне уже знакомы: это тот самый брат О'Ши, который арестовал Лавинию Андерсон, и его огромный напарник.

— Сестра Кора, — говорит брат О'Ши, поднимаясь на ноги, — это брат Хелмсли. А это… Сестра Гертруда, если не ошибаюсь?

— Грэтхен, — поправляет его Кора. — И одна из самых многообещающих молодых послушниц, сестра Катерина.

Я выше ростом, чем брат О'Ши, но не смею встретиться с ним взглядом. Вместо этого я, борясь с дрожью, склоняю голову. В приемной царит холод. Без сомнения, камин затопили только перед тем, как привести сюда визитеров.

— Отрадно повстречать молодую женщину, которая посвятила себя служению Господу, вместо того чтобы бесцельно слоняться по улицам города, выставляя себя напоказ, — изрекает О'Ши. Совершенно очевидно, что он не узнал меня, и я готова возблагодарить за это Сестричество с его обезличенностью. Брат О'Ши жестом указывает на пол, и мы втроем преклоняем колена. — Господь да благословит вас и да сохранит сегодня и во все дни вашей жизни, — возглашает он.

— Благодарение Господу, — хором отвечаем мы, поднимаясь на ноги.

Хотя хозяйки тут мы, ни одна из нас не садится прежде брата О'Ши. Наконец он делает нам приглашающей жест, и сестра Кора опускается на обитый коричневым шелком стул у очага, а сестра Грэтхен устраивается подле нее на круглом, украшенном кистями пуфике. Я остаюсь стоять за их спинами, как часовой, мои нервы напряжены до предела.

— Как вам известно, началась сессия Национального Совета, — произносит брат О'Ши.

Как будто мы могли об этом забыть! Город наводнили сотни Братьев, и сестра Кора наказала нам быть особенно осторожными в течение трех недель, пока идет сессия Совета.

— Это время углубленных раздумий. Мы молим Господа направить нас и вразумить, как лучше управлять нашей слабой, мятежной паствой. Сегодня Он благословил нас в мудрости своей, и мы приняли два новых вердикта.

— Два? — ахает сестра Кора.

Это нечто неслыханное. Иногда Национальный Совет годами не принимает новых вердиктов. Сложив руки, я нервно кручу и кручу на пальце мамино кольцо с жемчужиной.

— В связи с новостями из Франции мы решили незамедлительно принять меры, дабы предотвратить распространение заразы, — говорит брат О'Ши, скрестив ноги.

Заразы? Честно говоря, я не слишком-то внимательно слежу за новостями из-за моря, но слухов о каких-то эпидемиях не пропустила бы.

Хелмсли хранит молчание, скрючившись на диванчике, который слишком мал для его туши. Наверно, его задача заключается в том, чтоб издеваться над женщинами и пугать детей, а в речах он явно не силен.

Брат О'Ши делает многозначительную паузу — возможно, для пущего драматического эффекта. Я смотрю на его пальцы — чистые, с не загрубевшей кожей и длинными, аккуратно подпиленными ногтями, и почему-то начинаю думать о руках Финна. О его веснушчатых руках, которые то запятнаны чернилами, то испачканы в грязи после целого дня честной работы в саду.

Может, Финн тоже в Нью-Лондоне? Новые члены Братства всегда сопровождают брата Ишиду в его поездках на сессии Совета, чтобы пройти церемонию посвящения. Финн должен быть здесь, но он не попытался со мной повидаться. Неужели он возненавидел меня? Что ж, у него есть на это полное право, ведь он вступил в Братство, чтобы защитить меня, а я без всяких объяснений его бросила. Но осознание того, что он с такой легкостью отказался от меня, от нас, — причиняло невыносимую жалящую боль.

— Франция дала женщинам право голоса, — продолжал брат О'Ши. — Возможно, этого следовало ожидать, учитывая ее тесные связи с Аравией. Но это вынуждает нас принять меры. Мы должны быть уверены, что наши женщины благочестиво останутся в стороне от подобной мирской суеты, по-прежнему посвящая себя заботам о доме и занимаясь воспитанием хороших, благонравных и богобоязненных детей. Наши новые вердикты призваны напомнить женщинам об их истинном назначении.

О нет! Наверняка то, что они затеяли, окажется хуже чумы.

— Несомненно. — Сестра Кора, как тюльпан во время дождя, слегка склоняет голову. — А наша цель — всемерно вам в этом содействовать.

— Я надеюсь, вы не измените своего решения, узнав, как эти вердикты отразятся на Сестричестве.

Брат О'Ши откашливается, а Хелмсли с улыбкой разминает свои огромные ручищи. Он что, надеется, что мы взбунтуемся, и он сможет кого-нибудь арестовать? Сердце загнанно бухает у меня в груди. Может, это какая-то изощренная проверка?

— Первый вердикт, который незамедлительно вступит в силу, запрещает женщинам работать по найму. — О'Ши, явно довольный собой, выпячивает грудь колесом.

Я думаю о книжной лавке Марианны Беластры, которая держит семью на плаву после смерти отца Финна. О чатэмской портнихе миссис Космоски. О вдовах вроде Лавинии Андерсон, которым отныне останется лишь полагаться на благотворительность Братьев, потому что они больше не смогут работать, чтобы прокормить детей. Вот чего добивается Братство, догадываюсь я. Абсолютной зависимости.

— Предусмотрено ли исключение для вдов? — спрашивает сестра Грэтхен. Она и сама бездетная вдова, вернувшаяся в монастырь после смерти мужа.

Брат О'Ши качает головой.

— Единственное исключение сделано для сестер милосердия и сиделок — из соображений приличия, как вы догадались. Далее. Второй вердикт, тоже незамедлительно вступающий в силу, запрещает учить девочек грамоте. Разумеется, мы не можем ничего поделать с теми, кто уже умеет читать и писать, но полагаем эти навыки ненужными и даже опасными. Девушки должны полагаться на знания своих отцов, мужей и членов Братства. Незачем им еще что-то знать.

В комнате повисает потрясенная тишина. Не слышно ни звука, лишь шипят на каминной полке газовые лампы. Я смотрю на сестру Кору и сестру Грэтхен, на их притворно-невозмутимые лица.

Я не могу представить себе жизнь без книг.

Без отцовских рассказов о богах и богинях античной Греции, без пиратских историй, волшебных сказок и стихов. Без надежды на другую жизнь, полную свободы и приключений, так не похожую на ту, что мы ведем здесь и сейчас. Каким скудным станет без этого существование! Я думаю о людях, которых люблю, которым могла бы доверить свою жизнь. Это Маура. Тэсс. Финн. Марианна. Все они обожают книги. Что сделает с ними этот новый вердикт?

Я обнаруживаю, что сжала кулаки, и заставляю себя расслабить ладони. Я не должна выглядеть так, будто вот-вот кинусь в драку.

— Вам придется отозвать ваших гувернанток, — говорит брат О'Ши.

— Понимаю. — Голос сестры еле слышен, ее плечи напряжены. — Я немедленно напишу им. Наша школа закрывается?

— Пока нет. — Нерадостный голос и кислое лицо брата О'Ши ясно дают понять, как он относится к этому факту. — Вечером в пятницу на Ричмонд-сквер мы устраиваем сожжение книг. В других городах в самое ближайшее время произойдет то же самое. Мы призываем нашу паству предать огню книги из их личных библиотек — романы, сказки и тому подобное.

Я в ужасе прикрываю рот рукой, и в меня впиваются блеклые глаза Брата О'Ши.

— Прошу прощения, сэр, — хриплю я, изображая кашель.

Он, выпрямившись, будто аршин проглотил, застывает на диванчике.

— Мы уверены, что Сестры внесут свой вклад и примут участие в этом мероприятии.

— О да, — говорит сестра Кора, поерзав на гладком шелке сиденья стула, — несомненно, вы всегда можете на нас рассчитывать.

— Рад это слышать. — Он подается вперед, глаза его сужаются, и он по очереди смотрит на каждую из нас. — Есть еще кое-что, самое важное. Мы обнаружили в Харвудской богадельне провидицу.

Я делаю каменное лицо, стараясь не выдать своих эмоций. Бренна Эллиот. Это может быть только Бренна.

— Провидицу? — вторит ему сестра Кора. — Вы абсолютно уверены?

Он кивает:

— Мы наблюдаем за ней уже несколько недель. Вначале она прорекала кое-какие мелочи: надвигающийся шторм; девушку, которая по мелочи подворовывала у своих товарок; смерть от лихорадки младенца одной из сестер милосердия…

Вряд ли для несчастной женщины гибель ее малыша была «мелочью».

— Мы обратили на эту девушку свое внимание, поскольку сестра милосердия обвинила ее в том, что она сглазила ребенка. А теперь она заявляет, что где-то подрастает еще одна провидица, у которой есть власть склонить людские сердца к ведьмам, потому что провидица эта — могущественная колдунья, способная к тому же к ментальной магии.

Тяжелое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня в очаге, набухает и заполняет собой комнату.

— Вы имеете в виду, что… — спрашивает сестра Кора.

На миг худое лицо брата О'Ши искажает страх. Потом он делает глотательное движение, его кадык дергается, и призрак страха исчезает.

— Да. Эта новая прорицательница, которая вот-вот должна явить свое могущество миру, — та самая ведьма из пророчества. Та, за которой мы охотимся вот уже сотню лет.

Ох. Я замерла, тихая, как мышь, я слышу, как течет по моим жилам кровь и как воздух наполняет мои легкие и вновь покидает их. Я будто превратилась в статую Кейт, созданную из плоти, крови и ударов сердца.

Он говорит обо мне.

Но у меня не возникает никаких предвидений. Пока не возникает. Он сказал, что ведьма «вот-вот должна явить свое могущество миру». Все пророчества удручающе туманны и расплывчаты. Может, видения начнутся у меня через десять минут, а может — через десять недель. Или на будущий год, например.

Меня охватывает ужас. Я не хочу никаких видений, мне более чем достаточно свалившейся на мою голову ответственности за все Сестричество. Более чем. Я не хочу тащить на своем горбу еще и тяжесть предопределенного будущего.

— Очевидно, мы должны выкурить эту тварь из ее логова, — говорит О'Ши, а Хелмсли по очереди хрустит суставами пальцев, словно в предвкушении кровавой потехи. — В истории еще не было провидицы, которая одновременно владела бы ментальной магией и могла бы воздействовать на общественное мнение. Всегда были те, кому не по нраву наше правление, но я боюсь, что эта сможет довести людей до безумия, и тогда они выступят против нас. Будущее Новой Англии висит на волоске, пока мы не обнаружим и не остановим ее. Может, женщины сболтнут что-нибудь при вас или ваших послушницах, Кора. Если вы услышите хотя бы полунамек на ментальную магию или дар пророчества, немедленно докладывайте нам об этом.

— Д-да, конечно, — заикаясь, отвечает сестра Кора.

Сестра Грэтхен помогает ей подняться на ноги, когда брат О'Ши встает.

Во время ритуального благословения я слышу набат моего сердца.

Когда Братья арестовали Бренну, они заявили, что та помешанная. И что самонадеянно считать, будто женщине может быть известен Божий промысел. А теперь, выходит, они верят в ее прозорливость?

Возможно, Бренна ошибается, она же наполовину безумна. Или все пророчицы — сумасшедшие? Эта мысль повергает меня в трепет.

Когда Братья удаляются и за ними плотно закрывается входная дверь, Сестра Кора поворачивается ко мне и обнимает за плечи. Ее морщинистое лицо хмурится.

Я отрицательно качаю головой:

— Нет.

— Никаких ощущений, что произойдут какие-то события, никаких снов, которые бы потом сбывались? — настаивает она. — Я знаю, такое может пугать, но ты должна сказать мне правду, Кэтрин, чтоб мы могли тебя защитить.

Я серьезно смотрю на нее. Она одного роста со мной — высокая для женщины.

— Никогда. Клянусь.

Грэтхен, которая провожала Братьев, поспешно входит в комнату.

— А у твоих сестер? — спрашивает Кора.

— Нет, насколько мне известно. Они рассказали бы мне об этом, правда же?

— Может, это началось, когда ты уже уехала из Чатэма, — задумчиво произносит Кора. — Как же все запутанно… Хотела бы я, чтоб мы дословно знали это пророчество. Ты ведь знакома с прорицательницей, о которой они говорили? Она из Чатэма.

— Да, это Бренна, — киваю я, вспоминая нашу последнюю встречу. Бренна тогда съежилась в канаве, а ее желтое платье измазалось в грязи. Она кричала, и ее били молчаливые стражники Братьев.

— Бренна знает о том, кто ты такая? — спрашивает сестра Грэтхен.

— Трудно сказать. Я, во всяком случае, ей этого не говорила. Но ей откуда-то многое известно. Никто ей ничего не рассказывает, а она все равно знает. — Я отворачиваюсь и тяну руки к огню, чтоб согреть их.

А что, если Бренна выдала меня Братьям?

— Безумная провидица — это последнее, что нам нужно, — бормочет сестра Кора, глядя в окно на заиндевевшие деревья.

В комнату широким шагом входит сестра Инесс, которая преподает у нас иллюзии. В свободные часы большинство наших преподавательниц носят в монастыре разноцветную одежду, но только не она. На ней всегда беспросветно-траурное платье.

— Устранить угрозу, которую представляет собой Бренна, довольно легко, — с порога предлагает она.

Следом за ней появляется сестра София, хорошенькая пухленькая преподавательница целительства.

— Она же просто девочка, Инесс, и больная к тому же. Не думаю, что есть нужда в убийстве.

В убийстве? Я широко раскрываю глаза. Они же не могут просто так взять и убить Бренну!

Инесс пожимает плечами. Из-за каштановых волос, собранных на затылке в высокий пучок, и острых скул ее лицо выглядит истощенным.

— За ней будут денно и нощно наблюдать. Проще избавиться от нее, чем устраивать побег, а заклятие молчания на пророчицу может и не подействовать.

— Ты опять подслушивала у вентиляции, Инесс? — сердито глянула на нее Грэтхен.

— Я знала, что будут неприятности, как только во Франции началась эта заваруха, — сказала Инесс. — Как знать, что в следующий раз проречет эта безумица? Она опасна для всех нас, и в первую очередь — для мисс Кэхилл. Контроль над прорицательницей, которой являются видения о будущем, поможет нам вернуть власть. Мы не можем рисковать из-за прекраснодушных моральных терзаний.

Контроль над прорицательницей. Слова, которые она выбрала, заставили меня нахмуриться. Сестричество не должно — и не будет — контролировать меня. Пророчица я или нет, но чьей-то марионеткой я точно не стану.

— У меня есть свои люди в Харвуде, попрошу их не спускать с Бренны глаз. — Стоило сестре Коре заговорить, все умолкли. — Думаю, слишком рано думать о крайних мерах. К тому же, возможно, нам удастся добиться, чтоб дар Бренны лил воду на нашу мельницу.

— Сейчас Братья начнут арестовывать всех девчонок без разбору, — заметила Инесс, — по поводу и без. Если новая пророчица действительно может изменить общественное мнение в нашу пользу, они не станут рисковать.

Я дергаю сестру Кору за рукав, стараясь не коснуться ее кожи.

— Если все так меняется к худшему, нужно привезти сюда Мауру и Тэсс.

Я прикусываю губу и молюсь про себя, чтоб это оказалось правильным решением. Как знать, что я сейчас делаю — исправляю старую ошибку или совершаю новую?

Кора делает знак остальным:

— Пожалуйста, оставьте меня на минуточку наедине с Кэтрин.

Инесс хмурится, но все же выходит из комнаты следом за Грэтхен и Софией. Кора закрывает за ними дверь, а потом тянет за цепочку, чтобы закрыть вентиляционное отверстие, расположенное высоко на стене. Она усмехается, услышав, как скрипит, закрываясь, медный клапан, а потом оборачивается и испытующе смотрит на меня своими синими-синими глазами.

— Я немедленно напишу Елене, чтобы она везла сюда твоих сестер, но, по-моему, нужно еще кое-что сделать, и чем скорее, тем лучше. — Я глубоко вздыхаю (что еще ей от меня надо?), но Кора почти без паузы продолжает: — Я думаю, тебе пора познакомиться со своей крестной матерью.

Моя крестная, Зара Ротт, сейчас в Харвудской богадельне. Я совсем не помню ее, потому что она была арестована за хранение запрещенных книг, когда я была совсем маленькой. Зара изучала пророчество; дерзну предположить, что она знает о нем больше всех на свете.

— Она же в Харвуде, — севшим голосом произношу я.

Это произошло, потому что сестра Кора не вмешалась в суд. Мама так и не простила этого Сестричеству.

Сестра Кора со стоном опускается на диван.

— Да. И я хочу, чтоб ты с ней поговорила. Разузнала как можно больше о прорицательницах прошлого — сколько им было лет, когда у них начались видения и какую форму эти видения принимали. За время, прошедшее с тех пор, как сгорел Великий Храм, в мир явились две настоящих пророчицы, но Братья схватили обеих раньше, чем мы смогли им помочь. Зара знает, как это произошло. Мы не дадим им добраться до тебя, Кэтрин. Мы тебя защитим.

— Вы посылаете меня в Харвуд? Сознательно?

Это выше моих сил. Богадельня — это мой ночной кошмар. Сколько я себя помню, этот дамоклов меч всегда висел над моей головой.

— Ты будешь не одна, — спешит успокоить меня сестра Кора. — София каждую неделю ездит туда в качестве сестры милосердия. Я совсем не в восторге от того, что ты окажешься в таком месте, но делать нечего — другого способа все равно нет. Зара очень упряма. Она не станет говорить ни с кем, кроме тебя: она так и не простила нам, что оказалась в неволе.

Я присаживаюсь на стул. Его шелковая обивка такая скользкая, что я того и гляди рискую оказаться на полу.

— А почему вы считаете, что она станет со мной разговаривать?

Сестра Кора улыбается:

— Ты же ее крестница. Она перед тобой в долгу.

— Вы подразумеваете, что я, в свою очередь, в долгу перед вами? За то, что вы обеспечите безопасность Мауры и Тэсс?

— Нет, за Маурой и Тэсс я пошлю в любом случае. Новое пророчество вовсе не ставит под сомнение то, что ты — та самая ведьма, появление которой было предсказано сто лет назад. Похоже, что у тебя самый сильный магический дар, но если — вернее, когда — у одной из вас начнутся предвидения… что ж, тогда мы будем знать точно, о ком из вас троих говорится в пророчестве. — Синие глаза Коры встречаются с моими. — Выбирать тебе, Кейт, но я думаю, что мудро будет спросить у Зары совета. Возможно, она сумеет тебе помочь.

Постаравшись прогнать страх, я вздергиваю подбородок.

— Да, вы правы. Пора мне познакомиться с крестной.

3

У неба цвет пепла. От света пламени по толпе на Ричмонд-сквер мечутся уродливые тени. Тут собрались тысячи людей: рабочие в джинсах, залатанных куртках и бесформенных фетровых шляпах, дельцы в твидовых костюмах и при галстуках, забавляющиеся дети. Уличные торговцы, будто на ярмарке, предлагают куриные ножки, жареные каштаны в бумажных кулечках и сидр. Женщины собираются кучками и сплетничают, укачивая младенцев, или покрикивая на ребятишек постарше, или поплотнее кутаясь в плащи — после заката ощутимо похолодало.

Может, кто-то втайне и ропщет, как Сестры, но никто не рискует открыто осуждать Братство. Алиса, узнав о новых вердиктах, без конца произносила бунтарские речи, однако даже она не станет колдовать в толпе, подобной этой, когда на площади сотни Братьев и их стражников, а костры уже полыхают и только ждут кого-то вроде нас. Таких ночей было много в 1796 году, когда костры горели по всей Новой Англии. Только тогда вместо книг на них сжигали женщин. Мысль ненова, но лично мне омерзительны оба варианта.

Прежде я ни разу не видела столько Братьев, собравшихся в одном месте. Они толпятся вокруг деревянного помоста, напоминая стаю воронов. От этого зрелища мое сердце пускается в галоп, страх вместе с кровью бежит по венам, и я ненавижу себя за то, что так боюсь Братьев.

Сестра Кора завела нас в гущу толпы, и теперь мы стоим в окружении десятков семей. Стоящая передо мной женщина в сером плаще мурлычет себе под нос колыбельную, убаюкивая малыша в красной шерстяной шапочке. Ее старший сын, в красном шарфике, вдруг порскает в сторону, завидев друга.

— Джимми, не убегай далеко! — кричит ему вслед женщина.

Я поворачиваюсь к Рилле, предложить ей купить сидра и вдруг вижу его.

Финна.

Он стоит на краю площади возле брата Ишиды.

Он почти такой же, каким я его запомнила. Почти.

Его густые непокорные волосы: они растрепаны, как всегда. Его щеки и нос в коричневых брызгах веснушек. Его пухлые вишневые губы. Его печальные глаза за очками в проволочной оправе.

На нем черный плащ до пят с длинными, скрывающими запястья рукавами. Пламя костра отражается в серебряном кольце, символе принадлежности к Братству. На меня обрушивается чувство вины. После смерти отца у Финна появилось множество обязанностей, но в том, что он стал членом Братства, виновата я. Что бы ни пришлось ему делать в последние несколько недель в качестве брата, это наверняка угнетало его.

А ведь в Братство он вступил из-за меня.

Я опускаю глаза на мертвую траву под ногами. Несмотря на промозглый воздух, мне вдруг становится душно. Я вцепляюсь в завязки капюшона, чтобы их ослабить, и он падает на спину, являя миру светлые косы, уложенные барашками на висках.

Я хочу броситься к Финну через всю площадь, взять его за руку и увести далеко-далеко от этих костров. Куда-нибудь, где мы будем одни, и я смогу сказать ему правду: я люблю его, по-прежнему люблю, и буду любить всегда, к чему бы меня ни принудили.

А он? Любит ли он меня еще? Сможет ли простить мне то, как я с ним поступила? Я вновь поднимаю глаза, и на этот раз наши взгляды встречаются. Я делаю шаг назад, оступаюсь и машинально хватаю Риллу за руку. Мои чувства наверняка аршинными буквами написаны у меня на лице, но я не могу понять, что чувствует Финн. Скучает ли он по мне хоть немножко? Эта чудовищная тоска, это желание броситься навстречу и замереть в объятиях — неужели он не испытывает ничего подобного?

— Финн, — шепчу я. Его имя у меня на устах становится вздохом, песнью любви, мольбой о прощении.

И тут он отворачивается. Нас разделяют двадцать ярдов и сотни людей, но я чувствую: это отказ.

— Кейт? — смотрит на меня моя соседка по комнате, и ее карие глаза полнятся беспокойством. В который уже раз она окликает меня по имени? — Кейт, с тобой все нормально?

— Да. — Мне едва удается выдавить из себя это слово. Я прижимаю кончики пальцев к уголкам глаз и стараюсь выровнять дыхание, чтобы не дать пролиться слезам.

В этот миг мой взгляд ловит в толпе промельк розового. Это Саши Ишида, моя лучшая подруга по Чатэму, и ее единокровная сестра Рори Эллиот лихорадочно размахивают носовыми платочками, чтобы привлечь мое внимание. Я снова надеваю капюшон, чтоб скрыть лицо, спрятать глупые слезы, которые все-таки, несмотря на все усилия, текут по щекам.

— Прости, Рилла, я знакомых девушек увидела.

Я пробираюсь сквозь толпу, уворачиваясь от играющих в пятнашки детей. Саши и Рори стоят в очень удачном месте — у края площади под красным кленом: рядом играют какие-то девчонки с тонюсенькими косичками, но в пределах слышимости нет ни одного взрослого. Я так стремительно кидаюсь в объятия Саши, что чуть не сбиваю ее с ног. Это ужасно неприлично, но мне все равно. Она изо всех сил прижимает меня к себе, серый мех ее капюшона щекочет мне лицо, и тут Рори набрасывается на меня со звонкими поцелуями. Если бы еще два месяца назад кто-нибудь сказал мне, что эти девушки станут моими лучшими, надежнейшими подругами, что я приду от встречи с ними в такой восторг, я, наверное, сочла бы его сумасшедшим.

— Я так рада вас видеть! Что вы делаете в Нью-Лондоне? — настойчиво спрашиваю я.

— Мы можем спросить вас о том же, Сестра, — говорит Рори.

Темные глаза Саши останавливаются на моем лице.

— Кейт, чего тебя понесло в Сестричество?

— Не понимаю, о чем ты. Я очень счастлива тут, в Нью-Лондоне, — уклончиво говорю я, оглядываясь через плечо.

Маленькая блондиночка, игравшая с обручем, вдруг спотыкается и падает на землю. Подружка, девочка с индийской внешностью, помогает ей встать и отряхивает пыль с ее матроски.

— Врешь. — Рори не из тех, кто стесняется в выражениях. — Ты ревела, это ясно как день.

— Тебе необязательно рассказывать нам прямо сейчас, — говорит Саши, искоса глядя на меня. — Отец пробудет здесь до окончания сессии Совета. И Финн, кстати, тоже. Насколько я понимаю, вы виделись? Поговорили?

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова: в горле опять встал предательский ком.

— Ох, Кейт, ты выглядишь ужасно расстроенной. — Она пихает мне в руку свой розовый, весь в кружевах носовой платок.

— А он… — я вытираю глаза и пытаюсь побороть собственную гордость, — он что-нибудь говорил обо мне?

Саши хмурит брови.

— Мне — нет. Но меня едва ли можно назвать его наперсницей. Знаешь, отец считает, что Финн замечательный, и постоянно твердит о его блестящем уме, о том, как ловко он убедил свою мать закрыть книжную лавку, ну и так далее. Но бывали моменты, когда отец засыпал в карете, а Финн думал, что никто на него не смотрит… в общем, тогда он выглядел несчастным. Вот прямо как ты сейчас, — говорит она, касаясь моей ладони. На ней розовые атласные перчатки с перламутровыми пуговицами, а на Рори — такие же, только красные. Греть они, конечно, не греют, но смотрятся очень красиво.

Я совсем не хочу, чтоб Финн был несчастным, но от слов Саши мне все же становится легче. Я запихиваю ее носовой платок себе в карман и старательно делаю вид, что вовсе не вглядываюсь в толпу.

— Честно?

— Честно. Но это не единственная новость. — Саши поднимает свой стаканчик с сидром и чокается им с Рори, игнорируя ее кислый вид. — Я помолвлена!

Это привлекает мое внимание.

— Со своим кузеном Реньиро?

— На другие варианты отец не соглашается.

Брат Ишида — глава Совета Чатэма. Он понятия не имеет ни о том, что его дочери — ведьмы, ни о том, что Саши известно, кто отец Рори. Сама-то Рори этого не знает. Саши считает, что так будет безопаснее, ведь Рори ужасно неосторожна и к тому же неравнодушна к хересу.

— Она не может за него выйти, ведь он жуткий педант. Ты должна ей помочь, Кейт. — Рори улыбается мне своей заячьей улыбкой.

Они с Саши похожи только темными, прямыми волосами, больше ничем. Рори высокая, пышная, фигуристая и всегда выглядит несколько вульгарно; Саши миниатюрная, черноглазая и элегантная. Но они обе одеты по последней моде: на них сапожки из телячьей кожи на высоком каблуке, плащики, капюшоны которых опушены мехом, подолы юбок украшены яркими кружевами. На первый взгляд их можно принять за обычных, пресных девушек из общества, от которых не приходится ждать неприятностей.

И это будет фатальной ошибкой.

— Я? — спрашиваю я. — Но как?

— Не знаю, как я могу избавиться от этой помолвки, разве что… — Щеки Саши вдруг становятся такими же розовыми, как ее перчатки. — Я надеюсь, ты сможешь замолвить за меня словечко в Сестричестве.

— В Сестричестве? — тупо вторю я и устремляю взор на своих одетых в черное товарок. С такого расстояния я едва могу различить их; я даже не могу понять, кто из них Рилла. Было бы просто замечательно, если бы в Нью-Лондоне у меня появилась подруга — настоящая подруга, которой я могла бы поверять все свои тайны. К тому же Саши — ведьма, которая понятия не имеет о подлинной сущности Сестричества. Должно быть, она по-настоящему отчаялась, раз готова всю оставшуюся жизнь провести в монастыре.

— Как ты думаешь, меня примут? Я не слишком-то религиозна, но Господь знает, как отлично я выучилась притворяться, — вздыхает она.

— Не знаю, — тяну я в ответ, хотя мое сердце прыгает, как сумасшедшее, от одной этой мысли, — но я могла бы спросить сестру Кору. Рори, ты тоже с Саши?

Рори издает хриплый лающий смешок и заправляет под капюшон выбившуюся прядь волос.

— Можешь представить меня монашкой? Меня? Нет уж, большое спасибо.

— Ты что, действительно хочешь вернуться обратно и выйти за Нильса? — хмурится Саши. — Он ведь сделает тебя своей собственностью, а ты в сто раз умнее его. Ты не можешь этого хотеть!

— А я хочу, — перебивает ее Рори. — Хочу стать женой и матерью, хочу жить, как все нормальные женщины. Я никогда не была такой, как остальные девушки, пусть хоть у моей дочери все будет хорошо.

Саши крепче стискивает свой стакан с сидром:

— Но… Если ты вернешься в Чатэм, нам придется расстаться.

— А мы всегда жили врозь. Можешь навещать меня по выходным. — Рори улыбается. — Я думаю, мне придется изменить свое поведение. Не хочу кончить, как моя кузина Бренна.

— Отец никогда не пошлет тебя в Харвуд, — уверенно заявляет Саши, понижая голос, несмотря на то что вокруг на разные голоса шумит толпа.

Рори поднимает густые брови:

— Ты думаешь о нем гораздо лучше, чем я. Полагаю, он был бы рад сплавить меня туда.

Хоть я и думаю, что Рори права, но из уважения к Саши прикусываю язычок. Широкий рот Рори кривится, она прислоняется к стволу клена и смотрит на огонь:

— Старый лицемер. Он не имеет права.

— Мы найдем другой экземпляр, — заверяет Саши, беря Рори под руку. — Может быть, когда ты вернешься домой, попросишь о помощи миссис Беластру?

Рори стряхивает ее руку.

— Это не одно и то же! Это будет уже не моя книга!

— Да что такое? — спрашиваю я, недоумевая.

Из собора, который довлеет над площадью, в сопровождении стражников выходит облаченный в черное широкоплечий мужчина, и я догадываюсь, что это, должно быть, сам Ковингтон. Люди начинают подталкивать друг друга ближе к помосту. Говорят, Ковингтон превосходный оратор. Многие пускаются в долгие путешествия, лишь бы услышать его проповедь, которая на следующий день будет напечатана в «Страже», и каждый, кто пожелает, сможет ее прочесть.

— Отец хотел, чтоб мы внесли свою лепту в сожжение, — объясняет мне Саши. — Пока мы вчера ходили по магазинам, он порылся в наших вещах и забрал кое-какие книги. А одна из них очень много значит для Рори.

— Это «Кассандра», — говорит Рори.

Когда Тэсс была маленькой, у нее была такая книжка. Дрянная книжонка, по-моему, — история приключений куклы, которая оживала, пока девочка, ее хозяйка, спала.

— Я наизусть ее знаю, — продолжает Рори. — Там на тринадцатой странице пятно от варенья. Мама была в таком хорошем настроении, что даже наказывать меня за него не стала. А это мы с куклами послеобеденное чаепитие устроили.

— Вы с матерью устраивали чаепития? — спрашивает Саши.

Игравшие возле нас дети тем временем подбирают свои игрушки, возвращаются к родителям и егозят возле них в ожидании церемонии.

— Она не всегда была такой, как сейчас. — Рори смаргивает слезинку, горбится и засовывает руки в карманы плаща. — Когда я была маленькая, она была очень хорошая. Она шила платья моим куклам. И мы вместе придумывали истории о том, что делают мои куклы, когда я засыпаю. Ну как в «Кассандре».

Я задумываюсь, пытаясь припомнить респектабельную версию матери Рори, но у меня ничего не получается. Я, кажется, знала ее лишь странной затворницей, не покидающей свое жилище якобы из-за разгулявшихся нервов, хотя на самом деле причиной ее домоседства были запои. Даже удивительно, что ее не арестовали. Хотя, возможно, ничего удивительного в этом нет. Возможно, брат Ишида боялся, что мать его незаконной дочери не станет молчать на суде и выдаст его.

Я знаю, что такое потерять мать. Но я не представляю, каково это — потерять ее, когда она вроде бы с тобой.

Саши снова берет Рори под руку, и мы делаем несколько шагов к подмосткам, на которые в это время восходит красивый широкоплечий мужчина. У него резко очерченные скулы и поседевшие на висках черные волосы. Каким-то невероятным образом черное бесформенное облачение члена Братства сидит на нем будто хороший костюм. Я никогда раньше не видела его, но я знаю, кто он. Его знает вся Новая Англия. Это — брат Уильям Ковингтон, глава Национального Совета.

Сейчас он возвышается над застывшей в молчании толпой. Отцы сажают детей на плечи, чтоб тем было лучше видно. Десяток стражников в черных с золотым ливреях окружают помост. Я почтительно обращаю лицо к оратору.

Ковингтон говорит тягучим, как мед, густым голосом:

— Художественная литература опаснейшим образом развивает воображение. Она поощряет девиц играть в рискованную игру «а что, если», отрешаясь от реальности. А ведь только реальность и важна. Только то, что происходит здесь и сейчас. Только путь, который предначертал для каждого из нас Господь. — Глаза Ковингтона устремлены в толпу, его жесты создают у меня впечатление, что глава Братства обращается лично ко мне. — Мы должны взращивать в наших девочках совсем иные качества. Мы должны растить их хорошими, послушными дочерьми и смиренными, благонравными женами. Наши девушки должны быть чистыми сердцем и кроткими душой, скромными и добродетельными. Если у них возникают вопросы, если они не понимают чего-то, им следует обращаться к Господу и к нам, Его верным земным слугам.

Небо становится чернильно-синим. Костер потрескивает и дымит, а вечерний воздух становится все холоднее. На противоположной стороне площади высится, закрыв своей громадой звезды, Ричмондский кафедральный собор. Я сую руки в муфту, стараясь высмотреть в толпе Финна, и делаю при этом вид, что внимаю Ковингтону.

— Я призвал верующих принести сюда топливо для нашего костра. Я рад видеть, что многие из вас пришли сюда с книгами. — Толпа приходит от этого утверждения в восторг, многие машут поднятыми руками с зажатыми в них томиками. — Через минуту я попрошу вас выйти вперед, но вначале…

Два стражника тащат на помост женщину. Она плачет и сопротивляется, как может, но тщетно — руки связаны у нее за спиной. Третий стражник катит полную книг тележку.

— Эта женщина, Ханна Маклай, — говорит брат Ковингтон, — промышляла запрещенными книгами. Она продавала их прямо здесь, на улицах Нью-Лондона.

Толпа возмущенно гудит. Люди вытягивают шеи, чтобы лучше видеть, дети лезут вперед, и матери тащат их обратно.

Мать Финна содержит — вернее, до недавнего времени содержала — книжную лавку. Торговала книгами.

— Она отравляла умы наших женщин и детей безвкусными романами и ужасными рассказами, которые так популярны за морем. Она утверждала, что ее книги — подлинное сокровище. Я хочу показать ей — и всем вам, кто сегодня тут собрался, — чего они стоят на самом деле.

Два стражника набирают полные охапки книг и швыряют их в огонь. Страницы чернеют и скручиваются, слова умирают и становятся бесполезными. Ханна Маклай дергается в руках стражника, он подталкивает ее, и… она с пронзительным криком падает прямо в костер.

Ее черный плащ тут же занимается огнем, следом вспыхивают длинные каштановые волосы.

Милосердный Боже, неужели ей позволят вот так сгореть? Неужели ей никто не поможет?

Ни один человек не трогается с места. Толпа будто окаменела. Тут и там начинают кричать дети, и их отцы, не готовые к подобному развитию событий, ссаживают их на землю. Мне тоже хочется заорать.

Моя магическая сила встает на дыбы, подступая к горлу. Я уже почти начинаю плести безмолвные чары перемещения, чтобы перенести несчастную в безопасное место, но тут до меня доходит, чего добиваются Братья. Они ждут, не начнет ли Ханна колдовать, чтобы спастись. При малейшем проявлении волшебства Братья сочтут ее ведьмой и водворят обратно, на костер.

Я перестаю плести чары и начинаю молиться о том, чтобы стражники не оказались такими бессердечными, как кажутся.

Через долгое мгновение они все-таки вытаскивают Ханну из огня. Она бьется и кричит. Стражники швыряют ее на землю и накидывают сверху плащ, чтобы сбить пламя. Она пропадает с глаз и затихает.

Толпа тоже молчит. Я смотрю в сторону Сестер. На этот раз мне удается разглядеть Риллу, в ужасе вскинувшую к губам веснушчатые руки. Женщина впереди нее крепче прижимает к себе младенца в красной шапочке; она слегка отвернулась от помоста, словно желая оградить малыша от ужасного зрелища. Старший мальчик вцепился в ее юбку.

Я поднимаю взгляд на брата Ковингтона. Сейчас на него смотрит вся площадь. На его красивом лице торжественное и серьезное выражение. Он качает головой, когда стражники оттаскивают женщину в сторону. Она по-прежнему не издает ни звука, и я поневоле задумываюсь, жива ли она.

— Прискорбный несчастный случай, — говорит он, — вызванный ее собственным непокорством.

Но это не похоже на несчастный случай. Это выглядит скорее как тщательно спланированный акт устрашения. Предупреждения.

Саши и Рори стоят, прижавшись друг к другу и схватившись за руки, с посеревшими лицами.

А действо между тем продолжается, как ни в чем не бывало, как будто только что у всех на глазах не корчилась в огне женщина, которая, возможно, мертва и уж наверняка изуродована.

К костру тянется череда Братьев, каждый держит в руках одну-две книги. Будто священнодействуя, они швыряют книги в огонь. На площади тихо, как в церкви во время службы.

Я думаю, получили ли уже Маура и Тэсс письмо от сестры Коры. Наверное, да. Но они еще в Чатэме и в этот самый миг тоже вынуждены смотреть на пылающие в костре книги. Я знаю, мои сестры считают происходящее кощунством, и знаю, что они захотят вмешаться. Даже Отцу будет нелегко видеть подобное.

Сложись жизнь чуть иначе, в пламени костра могла оказаться Марианна Беластра.

— Эта женщина никому не сделала зла, — внезапно начинает шипеть Рори. — Так же, как моя книжка. Это просто смехотворно!

Ее отец тем временем все ближе к костру. Глаза брата Ишиды устремлены на книгу в его руках — на тоненькую книжку под названием «Кассандра» с куклой на обложке.

— Он должен был так поступить. — От волнения Саши напряжена, как натянутая струна. — Ты это знаешь. Он ведь не признает никаких исключений.

— Даже для собственных дочерей? — На лице Рори ходят желваки.

Дочерей? Я чуть не падаю от потрясения. Рори знает?

— И для дочерей тоже, — говорит Саши и виновато смотрит на меня. Когда она успела проговориться?

— Ты никак защищаешь его? — повышает голос Рори, и на нас начинают оглядываться.

— Тише! — Саши тащит ее назад под сень клена, и я иду следом. — Нет! Конечно же, нет. Я на твоей стороне, я всегда за тебя, Рори.

Рори дрожит от гнева.

— Я ненавижу его! — выплевывает она, впившись взглядом в брата Ишиду, который как раз бросает в костер «Кассандру».

Пламя вдруг вздымается высоко-высоко, его языки, кажется, лижут небо, и братья шарахаются в стороны, отпрянув от внезапного адского жара. В толпе начинают причитать женщины, люди с криками сбивают со своих плащей горячие искры, топчут ногами яркие угольки.

— Колдовство! — гортанно вскрикивает брат Ковингтон.

Я оборачиваюсь на Саши и Рори и вижу: сквозь дым над головами объятой ужасом толпы, над головами Сестер летит книга. Она летит прямо к нам.

В пустых карих глазах Рори отражается пламя костра.

Рори утратила контроль над своей магией.

— Рори, — шепчу я и тяну ее к себе.

Книга уже почти над нами, и тут…

Саши делает шаг вперед, встает на цыпочки, берет книгу из воздуха и обеими руками прижимает к груди. Саши обнимает ее, словно самое дорогое, бесценное сокровище.

Люди с криками замешательства и ужаса пятятся от нас в разные стороны. В толпе ахают, ругаются и тычут в нас пальцами.

— Колдовство!

— Магия!

— Господи, спаси и помилуй нас, грешных!

Краем глаза я замечаю, как падает в обморок барышня в роскошных белых мехах, и ее подхватывает коренастый усатый мужчина в клетчатых брюках. Думаю, большинство присутствующих никогда раньше не видели настоящего колдовства. Два чумазых мальчугана с любопытными мордашками бросаются в нашу сторону, но их останавливает материнский окрик.

Я бросаю быстрый взгляд в сторону, где стоят Сестры, и вижу, что все они — сестра Кора, Инесс, Алиса, Рилла — смотрят не на Саши с Рори, а на меня. Я вспыхиваю. Я не должна здесь находиться, не должна привлекать к себе внимания, но я не могу незаметно улизнуть. Я просто не в состоянии вот так просто взять и бросить подруг.

— Саши, нет! — Рори пытается вырвать из рук сестры книгу, но та с силой отталкивает ее в сторону, и Рори падает на землю.

— Держись от меня подальше! — рычит Саши.

Господи, что наделала Рори?

Мои мысли беспомощно бегут по кругу. Я ничего, совсем ничего не могу сделать, чтобы все исправить. К нам, расталкивая толпу, приближаются стражники, и всякому ясно: Саши только что плела чары. Вернее, это выглядит именно так.

Рори поднимается на ноги. Она вся в грязи, грязь на ее лице, на руках, на красивом капюшоне с меховой опушкой. Я хватаю ее за руку и тащу прочь, пока до нас не добрались стражники. Высокий бородатый человек прикладом винтовки бьет Саши в висок, и та, как сноп, валится на землю.

Я обнимаю Рори и изо всех сил прижимаю к себе. Надеюсь, со стороны это выглядит так, словно я пытаюсь ее успокоить. Рори сопротивляется, ее острые ногти впиваются мне в запястья.

— Пусти меня! — кричит она, и я чувствую у уха ее горячее дыхание. — Я должна во всем им признаться. Это я сделала, я! Пусти меня!

Какой толк в самопожертвовании Саши, если Рори все равно тоже арестуют?

— Нет, — громко отвечаю я, — держись от нее подальше, она же ведьма!

К нам подходит брат Ишида с неподвижным, посеревшим от потрясения лицом. Мне почти жаль его, когда я вижу, как он смотрит на дочь, лежащую без чувств у ног стражника в ворохе розовых кружев и серого меха. На виске у нее рана, и в грязь стекает струйка крови. Я машинально думаю, что могла бы исцелить Саши, если бы мне удалось до нее дотронуться. Но, конечно, это невозможно. Только не на глазах у всех этих людей.

Стражник, красавчик-блондин, плюет на неподвижную Саши:

— Проклятая ведьма!

— Бросьте-ка ее тоже в костер! — говорит темноволосый стражник, тыча в сторону Саши ружьем, и видно, что он готов выстрелить, если она дернется.

Нет! Господи, пожалуйста, пожалуйста, только не это.

— Сашико — ведьма? — в замешательстве бормочет брат Ишида. — Моя дочь — ведьма?

Пожилой стражник поднимает Саши и взваливает на плечи, будто мешок с картошкой.

— Так девчонка ваша дочка, сэр? Сожалею о вашей потере.

— Куда… куда вы ее несете? — спрашивает брат Ишида.

— В тюрьму, суда дожидаться. Хотя после такого представления суда вроде и не надо, как по-вашему, сэр? — Стражник качает головой. — Лучше бы поскорей убрать ее отсюда.

— Нет! — стонет Рори.

Я хватаю ее за плечи и сильно встряхиваю:

— Перестань! Прекрати это немедленно! Ты должна взять себя в руки.

Рори некоторое время смотрит на меня, потом зарывается лицом мне в волосы и тихонько шепчет мне на ухо:

— Кейт, пожалуйста, ну пожалуйста, не дай им забрать ее. Она — все, что у меня есть. Пожалуйста.

Что бы она ни сделала, мое сердце разрывается от жалости к ней.

— Брат Ишида!

Это Финн. Он стоит близко, очень близко, но не настолько, чтоб прикоснуться ко мне. Его голос звучит ровно, бесстрастно. Я тупо смотрю на него непонимающим взглядом.

— Сэр, позвольте мне проводить мисс Эллиот в гостиницу. Она вне себя от потрясения.

Брат Ишида едва удостаивает Рори взглядом. Даже сейчас ему почти нет до нее дела.

— Конечно. Спасибо, Беластра. Я только…

Не договорив, он идет вслед за стражниками.

Мы втроем словно остаемся на необитаемом острове, окруженном бушующим морем людской толпы. Половина людей отходит на безопасное расстояние, а вторая половина, наоборот, жадно тянется вперед в ожидании развития событий. Я с пылающим лицом неловко похлопываю Рори по спине. Сестра Кора с меня потом голову снимет.

Брат Ковингтон говорит что-то о том, что любое зло рано или поздно явит себя миру, но ему не победить зажженный Господом неугасимый свет добродетели. Кажется, он остался доволен этим ужасным представлением. Костер между тем почти угас, но прервавшаяся было церемония начинается снова. Сестра Кора и сестра Инесс идут во главе череды послушниц. У каждой в руках книги из нашей монастырской библиотеки.

Слова Ковингтона будто бы доносятся из немыслимой дали:

— Сегодня мы с вами стали свидетелями того, как стремятся ведьмы сохранить свои ложные святыни, как ради них они идут на риск и дерзают плести свои богомерзкие чары даже в огромной толпе. Конечно, это только подтверждает, что наше дело правое.

У меня дрожат руки и подкашиваются ноги. Рори вдруг становится невероятно тяжелой.

— Позвольте мне, — говорит Финн, принимая на себя большую часть ее веса, — я о ней позабочусь. Вы вполне можете присоединиться к остальным монахиням, сестра Катерина.

Ох. Как странно, что Финн разговаривает со мной так официально, что он называет меня сестрой Катериной. Мое самообладание дало трещину, и наши глаза встретились.

— Я… Мне…

— Мисс Эллиот должна быть более сдержанна в своем горе, — перебивает меня он. — Леди не пристало выказывать на публике свои чувства. Вы находитесь в неподобающей компании и привлекаете к себе досужее внимание, что совершенно недопустимо, сестра.

Потрясенная его холодностью, я не могу оторвать от него глаз. Неужели после всего, что сейчас произошло, я не услышу от него ни словечка утешения? Рори не единственная девушка, которую потрясло случившееся! Я собираю себя в кучу и быстро пожимаю руку Рори:

— Я навещу тебя, как только сумею. Или можешь послать за мной в монастырь. Ты не одна, Рори. Ты меня слышишь?

Ее заплаканное личико высовывается из-за плеча Финна.

— Ты не одна, — повторяю я и бреду по площади к остальным Сестрам.

Рилла выступает вперед и хватает мою руку.

— Ой, Кейт, как это ужасно! Ты близко знала эту девушку? Что, во имя всего святого, она себе думала? Боже, у тебя ледяные руки. На вот, глотни моего сидра, это тебя согреет.

Она сует мне в руку стаканчик. Я делаю глоток, и живительная жидкость обжигает мне горло. Перед тем как вернуть ей напиток, я вдыхаю бодрящий аромат корицы.

— Спасибо тебе.

— Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь. Давай-ка обопрись на меня, — Рилла обнимает меня одной рукой и растирает мне спину. Она тоже, как и я, старшая сестра. Она привыкла утешать. — Господи, какой кошмарный вечер!

От ее доброты мне на глаза наворачиваются слезы. Я не заслужила этого. Я вовсе не была ей хорошей подругой. Я не была хорошей подругой вообще никому и никогда. Я просто стояла и смотрела, как бьют и арестовывают Саши, и ничем не попыталась помочь ей. Что проку в моей магической силе, если я не способна помочь людям, которых люблю?

Я засовываю руку в карман плаща, и мои пальцы нащупывают сложенный в несколько раз клочок бумаги. Я абсолютно уверена, что еще час назад там ничего подобного не было. Я вытаскиваю листок из кармана и исподтишка смотрю на него.

В глаза мне бросается слово «Кейт». Я узнаю почерк Финна.

4

Карет на всех не хватило, поэтому мы возвращаемся в монастырь пешком. Путь неблизкий, а вечер становится все холоднее. Мы парами и тройками идем по мощеному тротуару, спрятав замерзшие руки в муфты или в карманы плащей. Настроение у всех подавленное; даже Рилла вопреки обыкновению не пытается ни с кем завести разговор. Мимо нас проходят люди: отцы тащат на руках сонных детишек, женщины в перчатках ведут под руку мужей. Пахнущий какой-то кислятиной мужчина задевает меня плечом и даже не извиняется.

Из центрального района мы попадаем в торговые кварталы. Днем здесь творится форменное сумасшествие, людские толпы перетекают из молочных лавок в магазины одежды, а оттуда — к мясным прилавкам, но сейчас все закрыто. В квартирах над лавками загораются свечи, когда их обитатели возвращаются с площади домой. А когда мы оказываемся в окрестностях монастыря, пешеходов становится еще меньше: у обитателей этих симпатичных частных домов достаточно средств, чтобы содержать собственный выезд. Я украдкой дотрагиваюсь до красных роз, образующих чью-то живую изгородь, и вдыхаю сладкий цветочный аромат.

Когда мы поднимаемся по мраморным ступеням, я с тоской обращаю лицо к окну моей комнаты на третьем этаже. Сестра Кора ждет нас в холле, на ее лице написано беспокойство. Когда все мы втягиваемся внутрь, она вскидывает руку, призывая к тишине:

— То, чему сегодня нам пришлось стать свидетельницами, ужасно. Я сожалею, что вам пришлось увидеть подобное. Но это должно напомнить, что нам следует держать свою магию в узде. То, что случилось с молодой ведьмой, может произойти с любой из нас, поэтому важно уметь владеть своими чувствами. А сейчас, когда Братья ищут новую провидицу, нам нужно быть особенно осмотрительными.

— Эта девушка была просто дурой, — говорит Алиса, стягивая плащ, чтобы продемонстрировать всем парчовое черное платье с бархатным пояском.

Я взрываюсь:

— Эта девушка была моей подругой. Была и остается, — в ужасе поправляюсь я. Саши ведь не умерла.

Алиса скрещивает руки на груди.

— И тем, что ты стояла рядом с ней, когда ее арестовали, ты привлекла внимание ко всем Сестрам. Странно, что стражники не задавали тебе вопросов.

— Я уверена, что Кэтрин справилась бы с ситуацией, если бы ее начали допрашивать, — говорит сестра Кора и снова повышает голос: — Будьте осторожны, девочки, и не теряйте надежды. Темные времена не навсегда.

С этими словами она разворачивается и начинает подниматься по слабо освещенной лестнице, ее силуэт пропадает во мраке. Послушницы вешают свои плащи на колышки и разбредаются кто куда. Большинство поспешно поднимаются в свои спальни, некоторые идут в библиотеку, хотя я не представляю, как они будут заниматься, а кое-кто устремляется в гостиную поговорить об ужасах этой ночи. Рилла перехватывает меня, когда моя рука уже лежит на перилах лестницы.

— Пойдем попьем какао, — предлагает она. — Тебе не надо бы оставаться одной.

Как раз этого я и хочу — побыть одной. Но я ведь пообещала себе, что постараюсь стать хорошей подругой, разве нет? Поэтому я позволяю ей увлечь себя в гостиную для учениц. В монастыре две гостиных, олицетворяющих публичную и частную жизнь Сестричества. В ученической гостиной мы пьем чай после окончания учебы, девушки приходят туда, чтобы пообщаться между собой. Эта нарядная комната с голубыми занавесками на окнах, газовыми лампами и разноцветным пушистым ковром на полу. Тут есть пианино, шахматная доска, разложенная на маленьком чайном столике, корзинка с принадлежностями для вязания и стопка модных журналов.

Мэй утопает в синем кресле в шотландскую клетку, и я пристраиваюсь на пуфике возле ее ног. Рилла спешит на кухню приготовить нам какао. Алиса и Вайолет занимают свои обычные места на розовом плюшевом диванчике, и еще несколько девушек устраиваются тут и там на стульях и банкетках. Некоторое время в гостиной не слышно ни звука, лишь потрескивают поленья в очаге.

— У моей мамы есть несколько книг, она прячет их в тайнике своего гардероба, — говорит Люси Уилер, ерзая на табуретке возле пианино.

— А моя тетушка учит старинным танцам, — растягивая слова, произносит Дейзи Рид, высокая девушка с кожей цвета какао. — Она проводит уроки в своем амбаре. Девушки приходят и танцуют друг с дружкой вальс, а мой дядюшка подыгрывает им на скрипке. Тетю научила танцевать бабушка, а ее — прабабушка.

Младшая сестра Дейзи, Ребекка, сидящая подле Люси, грызет ноготь.

— А от дедушки они это скрывают, потому что он — член городского Совета.

Мэй сует руку в карман и вытаскивает оттуда резные костяные четки мала.[2]

— В моей семье до сих пор исповедуют религию нашей старой родины. Дома мы говорим по-китайски. К тому же мы иммигранты, поэтому нас, чуть что, подозревают во всяких гадостях.

— А мой отец каждый день совершает измену, — говорит Вайолет ван Бурен, дочь монастырского кучера и закадычная подруга Алисы. — В случае чего его наверняка казнят.

— Да хватит уже! Вы все ведете себя как перепуганные маленькие дурочки. А они именно этого и добиваются, — хмуро смотрит на нас Алиса. — Они хотят, чтоб мы боялись. И от страха не решались бросить им вызов.

— У меня и так только отец остался, если я и его потеряю… — начинает Вайолет. Это красивая девушка с блестящими темными волосами и большими фиалковыми глазами, цвет которых перекликается с ее именем.

Алиса закатывает глаза:

— Ты должна гордиться своим отцом! Большинство людей трусливы, как овцы.

Вайолет вытаскивает из волос шпильки, раскладывает их на подлокотнике дивана и запускает пальцы в роскошную шевелюру. Она явно старается таким образом избежать взгляда Алисы.

— А я и горжусь. Но это не значит, что я не беспокоюсь вдобавок.

— Знаете, о чем я подумала? А вдруг Братьями недовольно куда больше людей, чем кажется? — Мой голос тих, но все в комнате оборачиваются и смотрят на меня. — Парни, которые ранили Мэй, целились в Братьев. Я раньше никогда не видела ничего подобного.

— Я вчера встречалась с родными, — говорит Мэй, наклоняясь, чтобы разуться. — Батюшка далек от политики, но его возмутил запрет на работу для девушек. Моей сестре Ли несколько недель назад исполнилось шестнадцать, она нанялась вышивать корсеты — и зарабатывает хорошие деньги. Батюшка надеется, что ей позволят работать на дому, но если нет…

— А тем, у кого деньги есть, это без разницы. Их жены и дочери не работают, — говорит Алиса, тревожно постукивая каблуками по паркету.

Я вспыхиваю. Наш отец начинал как скромный учитель, но потом унаследовал от дядюшки транспортный бизнес и стал коммерсантом, как отец Алисы. С тех пор у нас в семье появился определенный достаток, и нам с сестрами нет нужды работать, чтоб свести концы с концами. Финн, помнится, сокрушался, что, если я выйду за него замуж, люди назовут это мезальянсом. Он боялся, что мне быстро надоест собственноручно готовить обед и пришивать пуговицы. Отчасти его желание достойно содержать жену стало причиной того, что он стал членом Братства.

Мои мысли снова и снова возвращаются к его записке:

Встретимся в полночь у садовых ворот. Надо поговорить.

Больше в ней ничего не было.

— Папа почти не говорит со мной о политике, но готова спорить, что его это тоже беспокоит, — продолжает Алиса. — Братья могли бы прислушаться к кому-то вроде него — к какому-нибудь уважаемому человеку, — но до лавочников им точно дела нет.

— Но если недовольных станет много… — начинаю я. Скрючившись на низком пуфике, я чувствую себя ребенком среди взрослых, поэтому встаю на ноги.

— То ничего не случится, — перебивает меня Алиса. — Только мы можем что-то изменить. Почему ты этого не понимаешь? — требовательно спрашивает она, воздевая руки к потолку. — «Темные времена не навсегда», сказала сестра Кора, но они не кончатся, если мы ничего не сделаем для этого! Мы не можем просто сидеть тут и дожидаться, когда у тебя наконец-то начнутся видения.

К моему лицу приливает краска. Алиса понятия не имеет, каково это — чувствовать себя совершенно бесполезной.

— Если бы я могла что-то сделать для того, чтоб они начались, я бы это уже сделала!

— Да неужели? — Алиса презрительно кривит губы, и я виновато вперяю взор в синий ковер под ногами.

— Мы должны что-то делать, — говорит Люси, одна из самых младших учениц. Ей всего двенадцать, у нее румяные щечки и длинные косы цвета жженого сахара. — Иначе мы дождемся, что они начнут сажать под замок всех девушек подряд… или станут сжигать их на кострах.

— Видите, даже Хрюшка это понимает, — огрызается Алиса.

Люси — довольно пухленькая девочка, и ее безобидная детская любовь к сладкому, конечно, стала мишенью для Алисиных ядовитых шуток.

— Не обманывай себя, Кейт! Обывателей не волнуют права женщин, им есть дело только до того, чтоб у них на столе была еда. Братья держат их в страхе — что ж, может, мы должны поступать так же. Похоже, это единственный способ держать народ в узде.

— Разве не из-за этого лишились власти Дочери Персефоны? — спрашиваю я, и тут вдруг наступает тишина. Я чувствую, как дыбятся волоски у меня на шее, и медленно оборачиваюсь.

— Мисс Кэхилл! — В дверях стоит сестра Инесс. — Уделите мне пару минут.

В ее голосе до сих пор звучит сильный испанский акцент. Эти напевные интонации больше подошли бы совсем другому человеку, не ей. До меня доходили слухи, что она нелегально перешла южную границу испанских территорий и Новой Англии, будучи еще совсем девчонкой. Она пошла на такой риск, чтобы отыскать здесь других ведьм. Очень романтичная история, конечно, но лично мне жаль пограничников, которые могли встретиться на ее пути. Я почти уверена, что она легко может выпотрошить любого мужчину.

— Да, мэм.

Я следом за Инесс иду по коридору. Она шагает в свою полутемную классную комнату, прямо к большому дубовому столу и усаживается за него с прямой, как шомпол, спиной.

— Для Дочерей Персефоны нынче темные времена, мисс Кэхилл, и я подозреваю, что они станут еще темнее перед тем, как закончатся. Сегодня Братья напомнили нам, на что они способны.

Она выравнивает стопку ученических работ на столе и отодвигает ее в сторону. Я вижу, что на самом верху лежит листок, вкривь и вкось исписанный каракулями Риллы.

— Дерзну сказать, что нам следует поступить так же. Но для этого нам необходим лидер. Маленькие никчемные создания, которые тихо бродят по коридорам, для этого не годятся. Наши девушки должны быть сильными.

— Я — сильная. — Я раздраженно распрямляю плечи.

— Тогда докажи это.

Инесс касается броши из слоновой кости у горла. Как всегда, она с головы до пят в черном бомбазине. И никаких украшений, кроме этой брошки.

— До сих пор я делала все, что от меня требовалось. Если нужно что-то еще, только скажите.

Я оставила все, что мне дорого: Финна, сестер, мой сад. Чтобы защитить то, что я люблю, я лишилась всего и приехала сюда. Я отдала всю себя, что еще я могу предложить?

— Ментальная магия, — мягко говорит Инесс. — Это — наше самое сильное оружие против врагов. Я хочу убедиться в том, что ты действительно ею владеешь.

Пока я пребываю в сомнениях, мои глаза останавливаются на толстом словаре в кожаной обложке, лежащем на краю ее стола.

— Вы желаете, чтоб я продемонстрировала действие ментальной магии на вас?

Никогда не встречала никого, кто добровольно желал бы подвергнуться этой процедуре. Неужели сестра Инесс пойдет на такое?

— Нет. — Ее рот дергается, будто я предложила нечто абсурдное. — Я хочу, чтоб ты пошла сейчас в гостиную и внушением прислала ко мне в кабинет всех, кого сможешь.

В углу стола шипит газовая лампа. С моего места мне видно, что ее синее стекло покрывает толстый слой пыли. Сестра Инесс не кажется человеком, который заботится о красоте, и эта классная комната почти не несет на себе отпечатка ее личности. Тут нет ни картин, ни живых цветов, ни красивых вазочек.

— Это очень простой приказ, вреда никому не будет, так что можешь не беспокоиться, — говорит она.

Я прикусываю губу. Конечно, она не станет подвергать своих собственных учениц серьезной опасности, но…

— Я считаю неправильным вмешиваться в сознание девушек, не заручившись их согласием, — объясняю я. — Может, я не слишком-то правильно себя вела, но мне хочется найти здесь подруг. Как я могу рассчитывать на их доверие, если буду так с ними поступать?

— Если ты все сделаешь, как следует, они никогда об этом не узнают, — говорит сестра Инесс. — Вы здесь не для того, чтобы заводить подруг, мисс Кэхилл, и вы им не ровня. Вы — ведьма из пророчества. Вам ни к чему их доверие или, тем паче, их симпатия. Нужно, чтобы они вас уважали. А если вдобавок они станут вас бояться — что ж, тем лучше.

Ее слова выбивают почву у меня из-под ног. Может, она и права, но я совсем не хочу быть такой вот предводительницей.

— Но почему сейчас? — спрашиваю я, опускаясь за парту в первом ряду.

Карие глаза Инесс сужаются, широкие брови сливаются в одну линию.

— А ты предпочла бы дождаться настоящей опасности и обнаружить, что ты ни на что толком не способна? Твоя излишняя брезгливость в этом вопросе меня разочаровывает.

Я складываю руки на исцарапанной деревянной столешнице:

— Я уверена, что при необходимости смогу это сделать. Но я не стану никого заколдовывать вопреки собственной совести, только чтобы вам угодить. Знаете, я ведь не дрессированная обезьяна шарманщика, которая плетет чары по команде.

Сестра Инесс смотрит на меня ошарашенно, но я не опускаю глаз.

— Конечно же, нет, — в конце концов говорит она, снова без нужды принимаясь выравнивать стопку ученических работ. Создается полное впечатление, что она просто старается хоть чем-то занять руки. — Приношу свои извинения. Я понимаю, что подобные действия могут оказаться пагубными. Мы даже не знаем наверняка, ты ли та самая ведьма из пророчества. Но пока мы не убедились в обратном, следует вести себя так, как будто ты она и есть. И если это так… ну, возможно, ты будешь призвана раньше, чем думаешь.

— Потому что сестра Кора при смерти.

— Она рассказала тебе? — Инесс явно ошеломлена моими словами. — Ладно. Будет чудом, если она дотянет до Нового года. А когда ее не станет, найдутся те, кто предложит тебе стать нашей предводительницей, невзирая на твою молодость и неопытность, просто потому, что ты — та самая ведьма. И я хочу, чтоб ты знала: когда мы потеряем Кору, ты сможешь на меня рассчитывать. Вы ведь просто девушка, мисс Кэхилл, а ваше будущее положение потребует трудных решений. Душераздирающе трудных. Я долгие годы была правой рукой Коры и смогу помочь тебе принимать решения. Или, если ты этого захочешь, принимать их за тебя. — Она встает и обходит свой стол. — Ты станешь совершеннолетней в марте, но никакой спешки нет. Я буду счастлива руководить монастырем столько, сколько тебе понадобится. — Сестра Инесс кладет мне на плечо свою холодную костлявую руку. — Ты поняла, что я сказала?

— Да, мэм. — Она предложила мне выход из положения — весьма заманчивый выход. — Благодарю вас.

— Хорошо, тогда увидимся завтра на занятиях.

Я встаю, понимая, что она меня отпускает. Но откуда тогда это жуткое ощущение, что мне только что устроили проверку, и я не понимаю, прошла я ее или, наоборот, завалила?

Двумя этажами ниже допотопные часы бьют полночь. Я смотрю на Риллу, которая свернулась калачиком под желтым стеганым одеялом и убедительно похрапывает. Я на цыпочках прохожу через комнату и, затаив дыхание, открываю дверь.

Потом я замираю на каждый скрип старой деревянной лестницы. Внизу, в кухне, я задерживаюсь, чтобы накинуть плащ и прикрыть светлые косы капюшоном. Ноябрьский ветер страшно завывает в дымоходе.

Холод, который царит внутри здания монастыря, не идет ни в какое сравнение с холодом на улице. Стоит только мне выйти на задний двор, он набрасывается на меня и начинает кусать нос, щеки и кончики пальцев. Вода в мраморной птичьей купальне замерзла. Я поспешно прохожу под запотевшими окнами оранжереи сестры Эвелин, тоскуя по ее влажному теплу.

Ветер забирается под плащ, сдувает с головы капюшон и треплет волосы. Месяц бросает с неба тени на песочную дорожку. Для того чтобы разоблачить меня, достаточно одной-единственной девушки, прижавшейся носом к холодному оконному стеклу и любующейся ночным садом.

Сад занимает весь задний двор. Кованые железные ворота в дальнем его конце выходят на переулок. Я хватаюсь за холодный металл и тяну на себя. Из-за угла возникает высокая фигура.

Целую минуту я только глупо улыбаюсь, а потом бросаюсь к нему, томимая безрассудным желанием.

— Почему?

Капюшон скрывает его лицо, но этот голос я узнала бы где угодно. Вот только никогда прежде не слышала в нем такой ярости. Я замираю на месте, будто вдруг наскочив на разделившую нас прозрачную стену.

В тот день, в церкви, он задал мне этот же вопрос. Это было последнее, что я услышала от него в Чатэме. И первое, о чем он спросил сейчас.

Мы стоим так близко друг к другу, нас разделяют лишь какие-то дюймы. Я могла бы потянуться и…

— У нас был план. Я выполнил свою часть и ожидал того же от тебя. Я надеялся, что ты объявишь о нашей помолвке. Что случилось, Кейт? Неужели ты… — Ветер срывает капюшон с его головы, и я вижу, что его медные волосы растрепаны еще сильнее, чем обычно, а щеки и уши покраснели. Он делает глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. — Твои чувства ко мне изменились?

— Нет! — Я потрясенно смотрю на него. Неужели он считает меня такой непостоянной и вероломной?

— Тогда скажи, почему ты это сделала?

Он словно напрягся под черным плащом, а взгляд… Финн держится еще холоднее, чем в момент нашей встречи на площади, хотя кажется, что это невозможно.

Я собиралась сказать ему, что мы не можем быть вместе. Убедить, что я этого не хочу. Для него гораздо безопаснее будет забыть меня, вернуться в Чатэм и найти другую девушку. Я собиралась сделать так, чтоб он меня возненавидел.

Я уже много лгала, и мне еще не раз придется это сделать, но только не сейчас. Я не могу заставить себя солгать.

— Скажи мне.  — Его голос обрывается, а карие глаза ловят мой взгляд в поисках ответа.

Так хочется вывалить на него всю правду, и пусть он утешит меня, убедит, что все будет хорошо, уничтожит поцелуями все мои страхи. Когда я впервые поцеловала Финна, его губы были голодными, а руки — нежными, как перышки. Тогда, помню, повсюду появились перья. Они хрустели под моими туфлями, плыли над громоздящимися в чулане горами запрещенных книг, торчали из его спутанной шевелюры.

Даже сейчас я чувствую, как заполоняет меня моя магия, пробудившаяся от этой безумной смеси страха и вины, любви и стыда и от близости Финна, который стоит в какой-то паре дюймов от меня. Он — тот единственный, кто заставляет меня становиться такой, полудикой и вожделеющей.

— Если я та самая сестра из пророчества, у меня есть обязательства перед остальными девушками. Перед остальными ведьмами.

Я понижаю голос, хотя мы совсем одни в ночном саду, а вокруг завывает ветер.

— А как насчет обязательств передо мной? Или перед собой, раз уж на то пошло? — Его плечи ссутуливаются. — Это совсем не похоже на тебя, Кейт. Девушка, в которую я влюбился, не захотела бы жить в Нью-Лондоне, в монастыре. Это не ты. Или, может быть, я в тебе ошибался.

— Нет! — выкрикиваю я, потрясенная звучащим в его голосе сомнением. — Я та же самая девушка.

— Тогда что изменилось? Я слышал о пророчестве Бренны. Братья тебя ищут. Они не остановятся, пока… — Он запинается, но мы оба знаем, какие слова не были произнесены. Они не остановятся, пока я жива.  — Или у тебя были видения? Ты должна была мне сказать: ты можешь доверять мне…

— Я знаю, — перебиваю я. — Но у меня пока не было никаких видений.

— Тогда почему ты уехала? Они что, угрожали твоим сестрам? — Его голос смягчился, но глаза за стеклами очков полнятся нетерпением.

— Нет.

Тогда им была нужна только я, а не Маура или Тэсс. Я умоляла их забрать в монастырь Мауру — в конце концов, она именно этого и хотела, к тому же тогда ей пришлось бы расстаться с Еленой, — и позволить мне остаться дома с Тэсс. Они не согласились. Сказали, что ведьме моего калибра место в Сестричестве.

Эти воспоминания заставляют меня поежиться.

— Ради того, чтоб мы были вместе, мама отказалась от книжной лавки. От дела всей ее жизни, от отцовской мечты. А я вступил в Братство, которое мне ненавистно. Я сделал это ради тебя, а ты… ты уехала, как будто все это ничего не значит. — Финн говорит все громче и громче; в конце концов он отворачивается от меня, вцепившись затянутыми в перчатки руками в кованые железные ворота.

— Прости. — Конечно же, этого совершенно недостаточно. Я засовываю руки поглубже в карманы, чтобы ненароком не потянуться к Финну. — Я не уехала бы вот так, по собственной воле. Я надеялась, что они дадут мне возможность все объяснить. Я ни за что на свете не хотела сделать тебе больно.

— Но сделала. И сейчас делаешь. — Он снова поворачивается ко мне и понижает голос: — Объясни сейчас. Ты просто обязана это сделать.

Я смотрю мимо него на темные окна монастыря.

— Не надо бы нам стоять тут в таком открытом месте, — говорю я, увлекая его от ворот в глубь сада.

Ветви самшитовых деревьев покрыты кружевами инея. Мы забираемся в укромный уголок, где свежо и тихо. Трудно представить, что он находится посреди огромного процветающего города, — такое место могло бы быть где угодно.

Мысль о том, чтоб сказать Финну правду, переложив на его плечи ужасное бремя истины, ненавистна мне, но, возможно, будет лучше, если он узнает, что поставлено на карту. Он должен знать, какой опасности подвергается всякий раз при встрече со мной, и решить, готов ли пойти на такой риск. Пусть даже во имя любви.

Страх перед его решением никак не противоречит моему желанию обезопасить любимого.

— Они угрожали не моим сестрам, — шепчу я.

— Значит, отцу? — спрашивает он, но я качаю головой. Это понимание бьет его наотмашь, его лицо искажается, он закрывает глаза. — Они угрожали мне.

— А еще они сказали, что донесут на твою мать. Или на Клару. — Меня душат слезы, поэтому голос звучит словно воронье карканье.

— Проклятие, — бормочет Финн и бьет ладонью по высокой каменной стене, которой обнесен монастырский сад. — Ты должна была рассказать мне. Вместе мы бы что-нибудь придумали. А теперь мы оба торчим в этом городе, и половина его населения охотится за тобой, а Братья сжигают на кострах книготорговцев. Я чуть было не украл лошадь и не уехал домой. Я до сих пор порываюсь это сделать.

— Это только навлекло бы на нас еще больше подозрений, — говорю я, делая шаг вперед. Теперь я почти касаюсь его руки, почти ощущаю тепло его тела.

— Знаю, — огрызается Финн, и я отступаю обратно. — Я не могу покинуть Братство. Уж поверь, я размышлял на эту тему.

— Прости, Финн. Мне очень жаль, что все так сложилось. — Я не знаю, что тут еще скажешь.

Он запускает руку в волосы.

— Я так тосковал по тебе! Я не понимал, почему ты уехала, и это почти свело меня с ума. А дела в Чатэме идут все хуже и хуже. Они — мы — в прошлом месяце арестовали двух девушек. И такое происходит повсюду в Новой Англии. Харвуд переполнен невинными жертвами.

В его голосе звучит горечь. Господь знает, как тяжело ему пришлось.

— Кого арестовали?

— Мину Кост обвинили в безнравственности. — Финн хмурится, и я чудовищным усилием не даю себе протянуть руку и разгладить кончиками пальцев морщинки на его лбу.

Мина — младшая дочь в семье, которая держит в Чатэме пансион. Это гибкая улыбчивая девушка с волосами цвета пшеницы.

— Ее отец поймал, когда она ночью вылезала из окна своей спальни, а Мина отказалась ответить, куда она собралась. Он бил ее, Кейт, а Ишида только что не поздравлял его с правильными действиями, а я стоял рядом и смотрел на это!

Мои кулаки сжались. Я никогда прежде не видела Финна таким. Его всегда возмущали действия Братьев, он роптал, но такая едва сдерживаемая ярость бушевала в нем впервые. На меня вновь нахлынуло чувство вины.

— Как это ужасно для тебя!

— Для нее это куда как ужаснее, черт возьми. И я ничего не мог с этим поделать! — Он издает пугающий, неприятный смешок. — Потом они схватили Дженни Саутер со старым атласом. Она просто невежественная девчонка из безграмотной фермерской семьи, которая пыталась получить представление о мире, и… — Он оборвал себя. — Я подозреваю, что дальше будет только хуже. И я то рвусь домой защищать маму и Клару, то хочу остаться здесь, чтобы позаботиться о тебе.

— Тут мы можем заботиться друг о друге, — поправляю я, наклоняясь к нему.

Он улыбается, и от уголков его глаз разбегаются лучики. При виде этой улыбки узел в моей груди немного ослабевает. Может быть, он все-таки сумеет простить меня.

— Мне бы не помешало немного заботы… Без тебя я на самом деле несчастен.

— Я тоже. Я ужасно по тебе тосковала. Но ты мог бы просто сказать Братьям, что передумал и не хочешь больше быть членом их ордена. Я не стала бы тебя винить.

— После обряда посвящения это считается изменой. — Финн снимает с правой руки перчатку и демонстрирует серебряное кольцо на пальце. — Кроме того, я думал… надеялся… что, оставшись в Братстве, смогу сделать больше добра.

В его искренности моя погибель. Я делаю шаг вперед, и Финн прижимает меня к себе. Его губы мягко касаются моего виска.

— Кейт, — шепчет он. Его голос хрипнет от страсти.

— Я знаю. — Я одним пальцем провожу по колючему небритому подбородку Финна, а потом изо всех сил обнимаю любимого. Я теряю голову, вдыхая запах чая и чернил, запах Финна, и задыхаюсь от счастья.

Я не знаю, смогу ли снова когда-нибудь обнять его.

Его руки зарываются мне в волосы, скользят по спине, по линии бедер, словно он хочет убедиться, что это на самом деле я, тут, в его объятиях, целая и невредимая. Его губы движутся от моего виска к скуле. Я поднимаю лицо, надеясь встретить губами его губы, и не разочаровываюсь. На несколько мгновений весь внешний мир становится Финном — его губами, его дыханием, его руками. Потом я вырываюсь и утыкаюсь озябшим лицом в его шею. Дрожа, он обеими руками обнимает меня.

— Боже милостивый, ты окоченела вся.

— Со мной все в порядке, — заявляю я.

Городские часы на башне отбивают над нашими головами половину первого.

— Ты должна вернуться в монастырь. Что, если кто-нибудь тебя хватится?

— Некому. Моя соседка по комнате спит очень крепко.

— Такая стриженая, с веснушками? Которая дала тебе свой сидр, — вспоминает он, и я киваю, чувствуя себя до смешного счастливой от того, что он тоже украдкой наблюдал за мной.

— Она очень славная. — Я чуть-чуть отступаю, чтобы взглянуть на него. — А как Рори?

— В истерике. Я дал ей немного виски и сидел с ней, пока она не отключилась.

— С твоей стороны было очень благородно позаботиться о ней. — Это так похоже на Финна — взять под опеку того, кому плохо, даже если это рыдающая девчонка, с которой он едва знаком. — Знаешь, это ведь Рори во всем виновата, а вовсе не Саши. Рори потеряла контроль над своей магией.

Я рассказываю потрясенному Финну всю правду о Саши и Рори — о том, что они сестры и ведьмы.

— Саши теперь отправят в Харвуд, да? — спрашиваю я.

Финн кивает, в его карих глазах плещется печаль.

— Этого не избежать. Слишком много свидетелей. — Я знаю, он прав, но мое сердце все равно разбивается от этих слов. Финн переплетает свои пальцы с моими. — Как ты думаешь, ты сможешь снова рискнуть выбраться сюда ко мне? Не прямо завтра, а, например…

— Послезавтра? — предлагаю я.

— В воскресенье, — соглашается Финн. — Жаль, что так не скоро. Я… я люблю тебя, Кейт.

Звучание этих слов отзывается во мне чем-то похожим на всплеск магии. Я быстро дотрагиваюсь губами до его губ.

— А я — тебя. И не смей в этом сомневаться.

Эти полуночные свидания безумны и опасны для нас обоих. До послезавтра, кажется, целая вечность — особенно если учесть, что мне предстоит эта безумная поездка в Харвуд. Но, проскальзывая обратно в монастырь, я больше, чем когда-либо, склонна использовать свою магию для того, чтобы все изменить. Словно весь прошлый месяц по этим коридорам бродила бледная грустная тень Кейт, из которой теперь, благодаря поцелуям Финна и обещанию скорой встречи с сестрами, возникла я — настоящая.

Моя уверенность сохраняется до тех пор, пока я не обнаруживаю, что за мной наблюдает сестра Инесс. Это происходит в полутемной кухне, когда я нагибаюсь, чтобы разуться.

— Здравствуйте, мисс Кэхилл!

Она восседает у очага на высокой кухонной табуретке. Пепел в очаге светится бледно-оранжевым.

— Твоя соседка проснулась и обнаружила, что тебя нет. Она испугалась, что с тобой произошло нечто ужасное — например, ты стала жертвой похищения.

Я выдавливаю из себя смешок.

— Рилла читает слишком много романов. Я не могла заснуть и вышла в сад прогуляться.

— В полночь? В такую погоду? — Сестра Инесс зажигает свечу и ставит ее между нами на дубовый кухонный стол. — Я ведь не дурочка. Я видела, что ты была не одна.

Я замираю. Рассказала ли она об этом кому-нибудь? Следует ли мне стереть ее память? Но тогда мне придется заодно подправить и память Риллы, чтоб она не приставала к Инесс с неудобными вопросами. Мой мозг, кажется, вот-вот взорвется.

— Не надо совершать необдуманных действий. — Даже сейчас на Инесс ее черная униформа. Спит она в ней, что ли? Каштановая коса свисает почти до пояса; хотя сестре Инесс где-то около сорока, у нее почти нет седины, лишь у висков виднеется несколько серебряных прядей. — В мои намерения не входит причинить вред брату Беластре.

Чтобы повесить плащ на колышек у двери, мне приходится отвести от нее глаза. Я делаю это с такой же охотой, с какой повернулась бы спиной к ядовитой змее. Она постукивает по столу своими длинными худыми пальцами, и в свете свечи бликует серебряное кольцо, символ Сестричества.

— Как я понимаю, вы помирились? Он простил тебе твой побег? — Можно подумать, я сбежала от Финна по собственной воле. Тем не менее я коротко киваю. — И он знает, кто ты такая? Знает правду о Сестричестве? Учти, ему не поможет, если ты станешь мне врать, — резко добавляет она.

— Он никому не скажет. Он гораздо больше симпатизирует нам, чем Братству, — заверяю я ее. Я все еще стою у самой входной двери, прислонившись спиной к стене, оклеенной слегка закопченными веселенькими желтыми обоями.

— Это замечательно. — Инесс улыбается. — Брат Беластра — во всех отношениях умный молодой человек. Одному из членов Руководящего Совета, брату Денисову, нужен секретарь. Подав прошение, Беластра, полагаю, получит эту должность. Тогда он останется здесь, в Нью-Лондоне. Думаю, Сестричеству будет полезно обзавестись таким союзником.

Я слишком эгоистична, чтоб не почувствовать искушения, услышав эти слова. Сессия Национального Совета через несколько недель закончится, и тогда Финн и брат Ишида вернутся в Чатэм. Как знать, если все так и произойдет, суждено ли нам будет встретиться снова?

— И, конечно же, это соглашение должно остаться нашей тайной. Незачем посвящать в нее кого-то, кроме меня, тебя и Беластры. Даже Коре не следует об этом знать, — говорит сестра Инесс.

Я украдкой подбираюсь к ней поближе. Медные тазы на кирпичной стене позади плиты сияют в свете свечи.

— Но ведь у нее уже есть шпион в Национальном Совете, разве нет?

— Есть, — сжимает челюсти Инесс. — Но если мы с тобой станем работать вместе, это будет грозная сила. Кора не возражает против того, чтоб десятки девушек страдали и, возможно, даже гибли от рук Братьев. Она скажет тебе, что жертвы неизбежны, что должны пройти годы, прежде чем мы сможем разделить с Братьями власть. Заметь, даже тогда — всего лишь разделить. — Сестра Инесс словно выплевывает слова. — А если все пойдет по-моему, мы придем к власти через несколько месяцев. И тогда вы с мистером Беластрой сможете пожениться, вместо того чтоб тайком бегать на свидания.

Подавшись вперед, я упираюсь ладонями в стол. Сестра София оставила на нем предназначенный для завтрака хлеб.

— Я уже огласила свои намерения. Я не могу выйти замуж.

Инесс с другой стороны стола тоже подается вперед.

— Если уловки Сестричества больше не понадобятся, ты сможешь делать что тебе заблагорассудится.

Инесс играет на моих чувствах к Финну, дабы манипулировать мной. Я понимаю это, но мне все равно сложно противостоять соблазну. Да и, честно говоря, ее аргументы не лишены смысла. А после того, что мы видели сегодня вечером, борьба кажется более предпочтительной, чем осторожность сестры Коры.

— Ты поговоришь с ним об этом? Попросишь его подать прошение?

Я пребываю в сомнениях.

Инесс задувает свечу.

— Вы поступаете правильно, мисс Кэхилл. Доверьтесь мне, и вы увидите, что вместе мы добьемся своего.

5

На следующее утро сестра Грэтхен еще до завтрака стучит в дверь моей спальни.

— У нас там кое-какие затруднения внизу. Ты можешь спуститься со мной?

Я бросаю расческу на незастланную постель. Удивительно, насколько бодрее я себя чувствую, помирившись с Финном. А если еще он действительно останется в Нью-Лондоне, и мы сможем видеться чаще…

— Конечно! А что случилось?

Грэтхен щурится на меня в ярком солнечном свете, проникающем в комнату из-за желтых занавесок.

— Одна барышня умоляет, чтоб ее приняли в Сестричество. Говорит, она твоя подруга. Мисс Эллиот, ты ее знаешь?

Я хватаю с туалетного столика несколько шпилек и уже на ходу подкалываю волосы.

— Рори, — говорю я, держа часть шпилек во рту.

Тэсс всегда ворчит на меня, когда я так делаю. Она говорит, что когда-нибудь я наверняка проглочу парочку шпилек. Я улыбаюсь. Скоро, уже совсем скоро, возможно, даже завтра они с Маурой будут здесь.

— Она подходящая кандидатка? — спрашивает сестра Грэтхен, подразумевая: «Она — ведьма?»

Но разве в случае с Рори это все, что нужно знать?

— И да, и нет, — отвечаю я. Вместе с несколькими десятками спешащих на завтрак девушек мы с Грэтхен спускаемся по лестнице. — Рори ведьма, но она страшно неуравновешенная.

Сестра Грэтхен хлопает глазами, как сова.

— Разве мы все не были когда-то такими же? — Она машет рукой в сторону парадной гостиной. — Она там, вместе с Корой.

Сестра Кора восседает на оливковом диванчике. Она бледна, страдание обвело ее синие глаза фиолетовыми тенями. Рори выхаживает взад-вперед перед холодным невычищенным камином и бросается ко мне, как только я появляюсь на пороге. Ее глаза покраснели, а черные волосы кое-как собраны в пучок на затылке. На ней необычно скромное, но совершенно кошмарное платье из зеленой тафты.

— Кейт! Ты должна мне помочь. — Она холодными пальцами вцепляется мне в запястье.

— Что случилось? Что-то с Саши?

Преступление, в котором обвиняется Саши, вызвало у всех шок, но ведь, конечно, суда еще не было?

— Дело в моем отце. — В ее устах слово «отец» звучит злобно и презрительно. — Теперь, когда арестовали Саши, он хочет поскорее избавиться от меня и отсылает домой. Я должна уехать завтра утром.

Я поправляю неудачно вставленную шпильку.

— Ну, возможно, так будет лучше всего. Ты же не хочешь провести с ним больше времени, чем необходимо.

— Ты что, правда считаешь, что я как ни в чем не бывало поеду домой и выйду за Нильса? — Рори отшатывается, как будто я ударила ее. — Это я во всем виновата, Кейт!

Мельком поглядев на нее, я перевожу взгляд на окно. Бордовые шторы подвязаны коричневыми бархатными бантами. Я смотрю на пустую улицу, стараясь обуздать свои чувства.

— Тогда не делай еще хуже. Саши хотела спасти тебя, а тут ты ей ничем не поможешь. Поезжай домой и держись подальше от неприятностей.

Рори падает в коричневое кресло, обтянутое шелком, и прячет лицо в ладонях.

— Я хотела поступать как лучше. Я старалась стать лучше. И я верю, у меня получилось бы… Но я не могла не думать о том, как он задирает передо мной нос, как вечно дает понять, что я недостаточно хороша, чтоб дружить с Саши, и… я так злилась от этого, что готова была все разнести. Может, я бы и простила ему это его отношение, если бы он сейчас поступил с Саши как хороший отец, но он отрекся от нее! Сказал, что у него нет больше дочери.

Это очень на него похоже. Да, брат Ишида — жестокий человек.

— Я просто не смогу два раза в неделю видеть его в церкви. Я не смогу жить с ним в одном городе! — Рори прижимает ладонь к губам, ее дыхание сбивчиво и неровно. — Ты должна помочь мне, Кейт. Пожалуйста! Я не могу вернуться в Чатэм.

Я кошусь на сестру Кору, но ее лицо бесстрастно. Я смотрю на потолок в надежде найти там нужные слова, но вижу лишь карнизы, изукрашенные вычурными виноградными лозами и гроздьями. Раньше я не замечала, что эти карнизы идеально сочетаются с виноградной тематикой обоев: там тоже изображены мерзкие фиолетовые и оливковые ягоды. Интересно, думаю я, зачем декоратору понадобилась обстановка, из которой хочется как можно скорее сбежать?

— Я понимаю, что ты расстроена, Рори, но не нужно совершать необдуманных поступков. Еще вчера вечером ты сказала мне, что больше всего хочешь иметь детей, помнишь? Ты что, уже передумала? Что-то изменилось?

Рори пристально смотрит на меня:

— Все изменилось. Я хочу быть достойной Саши. Чтобы она могла гордиться своей сестрой, если — когда — снова будет на свободе.

Вот так. Рори не отрицает своей вины, не пытается оправдываться, и от этого мое мнение о ней меняется к лучшему. Я чувствую угрызения совести за то, что так холодно ее встретила, но потакать ей все равно не собираюсь. Ведь, чтобы поручиться за нее, я должна быть уверена, что она не подвергнет риску меня, моих сестер и всех остальных насельниц монастыря.

— Мы можем быть уверены, что ты снова не утратишь контроль?

Мы с Рори разом оборачиваемся на сестру Кору, которая, очевидно, поняла всю правду о вчерашних событиях.

— Сестричество стало прибежищем для десятков девушек, — продолжает сестра Кора. — Нельзя допустить, чтоб из-за тебя они оказались под угрозой.

— Прибежищем для десятков… — медленно повторяет Рори, и я почти вижу, как крутятся шестеренки в ее мозгу. Она переводит взгляд с меня на Кору и обратно. — Так вы — ведьмы? Все вы? Но это же замечательно! Потому что монашка из меня получилась бы просто кошмарная.

— Но ты должна быть готова притворяться монашкой, — указываю ей я.

Рори смотрит на меня страждущими щенячьими глазами:

— Я смогу, клянусь! Я справлюсь! Я ведь выросла вместе с Саши, так? Я умею, когда надо, прикинуться святошей. Я знаю, что смогу, Кейт.

Я смотрю на сестру Кору. Она не шевелится, даже не мигает. Понять, что она об этом думает, невозможно.

— Рори, позволь мне минутку поговорить с сестрой Корой наедине. Побудь пока в коридоре, пожалуйста.

Рори одергивает свою ужасную зеленую юбку.

— Я понимаю, что натворила, и никогда не прощу себя за это. Если бы я могла поменяться местами с Саши, я бы это сделала, честно. Но, если это невозможно, мне хочется быть к ней поближе. И подальше от отца. Пожалуйста, дайте мне такой шанс. Позволь мне доказать, что я могу стать лучше, Кейт.

Я киваю, и Рори, понурив голову, будто ее ведут в тюрьму, бредет в коридор. Ее зазывной походочки от бедра как не бывало.

Когда за ней закрывается дверь, я усаживаюсь подле сестры Коры на диванчик. Я собираюсь говорить с ней на равных и не хочу, чтоб она видела во мне явившуюся с просьбой ученицу.

— Значит, мисс Эллиот и та девушка, которую вчера арестовали на площади, — сестры? — спрашивает сестра Кора.

— Наполовину. Рори — незаконнорожденная.

— И это она тогда колдовала? И позволила сестре взять вину на себя? — Густые брови Сестры Коры неодобрительно поднимаются.

— Рори пыталась выйти вперед, но я ее удержала. Если бы арестовали их обеих, ничего хорошего не вышло бы, — объясняю я. — Рори вообще нелегко жилось. У нее запойная мать, да она и сама не дура выпить. А эта безумная пророчица, Бренна Эллиот, приходится ей кузиной.

— Интересно. Возможно, мы узнаем от нее что-нибудь полезное о Бренне. — Сестра Кора останавливает на мне взгляд своих синих глаз. — Ты хотела бы отослать ее?

Я возвращаю ей взгляд и вскидываю подбородок:

— Наоборот, я считаю, что ее следует принять.

— Почему? — Пальцы Коры, унизанные почти дюжиной серебряных колец, постукивают по резному подлокотнику красного дерева. — Ты только что излагала доводы, которые свидетельствуют против того, чтобы мы ее приняли.

— Но у нас есть перед ней обязательства. Разве Сестричество существует не для того, чтоб учить ведьм, вроде Рори, контролировать свою магию? Во многом она так безрассудна потому, что не хочет быть ведьмой и не знает, как ей ужиться со своей сущностью. И потому, что она кругом чужая. Лишь с Саши она чувствовала себя в своей тарелке, — говорю я. Раньше я и сама всего этого не понимала, а вот стала объяснять и разобралась. — Мы могли бы помочь ей.

Сестра Кора встает, морщась от боли, и тянется за своей тростью.

— Это рискованно.

— Да, рискованно.

У Рори есть недостатки, но и у меня они тоже есть. И у моих сестер. Собственно говоря, Рори сделала то же самое, что и Маура, когда ту предала Елена, только у Рори аудитория оказалась помногочисленнее. Я хмурюсь, вспоминая, что творила Маура накануне моего отъезда из Чатэма: сердце ее было разбито, и она, словно ураган, разрушала все, что попадалось на ее пути. Мне бы хотелось, чтоб кто-нибудь дал моей сестре еще один шанс.

— Она говорит, что помолвлена, — продолжает сестра Кора. — Если она нарушит свое обещание, это может вызвать изрядный переполох.

Я тоже встаю, колыхнув серыми юбками.

— Брат Уинфрид будет только рад от нее избавиться. Мы можем представить все так, будто арест Саши пробудил в Рори религиозный пыл. Этому поверят, ведь Саши и Рори всегда были не разлей вода.

Кора задумчиво поджимает губы. Из-за ее спины на меня неодобрительно смотрят из золоченых рам три ныне покойных настоятельницы монастыря.

— Ты уверена, что хочешь именно этого?

Я киваю.

— Чего мы будем стоить, если из страха за собственную шкуру станем давать от ворот поворот девушкам, которые в нас отчаянно нуждаются?

Кора улыбается.

— Твое сродство к целительству, твое мнение по этому вопросу, то, как быстро ты решила послать за сестрами, несмотря на то что это может оказаться опасным для тебя, — все это говорит в твою пользу.

Она уже ковыляет к дверям, когда я останавливаю ее, чтоб кое-что уточнить:

— Я вовсе не жертвую собой, посылая за Маурой и Тэсс. Они никогда не причинят мне вреда.

Губы сестры Коры горестно изгибаются.

— Ради твоего благополучия, Кэтрин, я очень на это надеюсь. Действительно надеюсь.

Свернув с наезженной дороги, карета, трясясь, начинает подъем по ухабистой дороге к Харвудской богадельне для умалишенных преступниц. Идет то ли мокрый снег, то ли град, и по стеклу стучат крошечные льдинки. Сдвинув занавеску, я прижимаюсь лицом к запотевшему окошку и смотрю, как снаружи под грохот колес сменяются сельские пейзажи. Вот на грязном пастбище у полузамерзшего пруда лежат коровы, а вот спустя миг Роберт останавливает карету, чтоб пропустить фермера, который гонит через дорогу стадо лохматых коричневых коз. Приятно наконец-то оказаться за пределами города — вернее, было бы приятно, если бы я могла забыть о цели нашего путешествия.

В карете нас пять душ: пять широких бомбазиновых юбок, пять пар рук упрятаны в пять одинаковых черных меховых муфт, пять пар черных сапожек на пуговках упираются в бутылки с горячей водой, лежащие на холодном деревянном полу. Сейчас наша маскировка еще важнее, чем обычно.

Сестра София накидывает капюшон на свои черные кудри, и все остальные следуют ее примеру. Мы уже почти на месте, и от тревоги у меня крутит живот.

— Господи, как же я волнуюсь, — не подумав, говорю я и тут же краснею.

Какой нормальный руководитель признается в своем страхе? Но остальные девушки кивают головами.

Мэй стискивает мою руку, и в ее глазах читается сочувствие.

— Когда я впервые сюда приехала, я была напугана до полусмерти. Тут нечего стыдиться.

— Потом легче будет. — Адди поправляет сидящие на длинном носу очки. — В первый раз я была просто в ярости от того, в каких условиях содержатся эти женщины. Но тут уж ничего не изменить. Теперь я просто стараюсь делать для них что могу.

Даже стеснительная Перл, от которой и слова не дождешься, ободряюще мне улыбается. Она ужасно застенчива из-за непропорционально больших передних зубов, и удивляться этому не приходится: Алиса не упускает случая над ней поглумиться.

Эти три девушки каждую неделю приезжают в Харвуд с сестрой Софией, и я поражаюсь их спокойной отваге. Неужели они не боятся, что, может быть, настанет день, когда их отсюда не выпустят?

Если разобраться, именно эта опасность и пугает меня больше всего. Не страх того, что Зара не захочет со мной разговаривать, не вид страдающих обитательниц богадельни, а то, что, если бы не интересы Сестричества и ментальная магия Тэсс, я могла бы оказаться на их месте. Я боюсь, что, когда карета наконец въедет в уже замаячившие впереди ворота, раздастся вдруг пронзительный сигнал тревоги, и я останусь тут навсегда. Просто безумием было отправиться сюда по собственной воле. Я ничего не могу поделать с безымянным, суеверным ужасом, который расползается по венам и превращает мое тело в лед.

Сестра София кладет на мою ладонь свою теплую руку, и тошнотворный страх слегка отступает.

— Успокойся, Кейт, — приговаривает она. — Ты никому не сможешь помочь, если, еще не добравшись до места, уже находишься в таком состоянии.

Я чувствую себя ужасной трусихой. Стала бы я участвовать в этой миссии, если бы не предложение сестры Коры поговорить с Зарой? Или отговорилась бы тем, что, мол, ведьмой из пророчества рисковать нельзя, и пусть в богадельню едет кто-нибудь другой, хотя мой дар целительства сильнее, чем у остальных учениц? Я много практиковалась в целительстве; и пусть потом я чувствую себя слабой и разбитой, этот вид магии все равно приносит мне наибольшее удовлетворение.

Карета останавливается перед громадой кованых ворот, над которыми написано «ХАРВУДСКАЯ БОГАДЕЛЬНЯ». В обе стороны от ворот тянется высокий забор с колючей проволокой поверху.

Роберт перебрасывается несколькими словами с охраной. Высунувшись в окно, я впервые вижу ужасное строение, притаившееся на склоне лишенного растительности холма. Это зловещий трехэтажный дом из серого камня. У него два крыла, из каждого торчит здоровенная труба, изрыгающая в бледное небо клубы дыма. Большинство окон забраны железными решетками, а некоторые заложены кирпичом.

Карета въезжает на территорию богадельни и останавливается. Роберт помогает всем нам по очереди сойти на обледенелую дорогу. Мои руки внутри меховой муфты непроизвольно сжимаются в кулаки. Мы, четыре послушницы, идем за сестрой Софией, как утята за уткой. Прежде чем мы успеваем позвонить, дверь открывается изнутри. За ней стоит смотрительница в белом фартуке. У нее седые волнистые волосы, морщинистый лоб, нос-луковица и румяные щеки.

— Господь благословит вас за ваш приход, сестры.

— Ухаживать за обездоленными — наш долг, — отвечает сестра София.

— Благодарение Господу, — бормочет смотрительница, пропуская нас внутрь. — Входите же, входите, не стойте на холоде. Вначале, как всегда, к неконтактным?

Мы поднимаемся на два лестничных пролета и останавливаемся перед запертой дверью в южное крыло. Смотрительница вытаскивает из-за пазухи медный ключ на цепочке и вставляет его в замок. Она толкает дверь, та открывается, и я прячу руки за спину, чтобы скрыть дрожь.

Не знаю, что я ожидала услышать — какофонию женских голосов, рыдающих и выкрикивающих проклятия? гневные тирады? отчаянные мольбы о помощи? — но тут царит кладбищенская тишина. К нам поворачиваются пустые лица с ничего не выражающими глазами. И это очень жутко.

Помещение окутывает сумрак, тут нет ни свечей, ни газовых ламп. Я морщу нос от неприятного запаха, сочетающего ароматы отхожего места и дешевого хозяйственного мыла. Два длинных ряда коек уходят вдаль и упираются в стену, большую часть которой занимает нерастопленный очаг. Наверное, думаю я, тут слишком рискованно разводить огонь, и поеживаюсь под плащом, тихо радуясь тому, что он такой теплый.

А этим женщинам, без сомнения, очень холодно. На них надеты лишь тонкие белые блузы и коричневые холщовые юбки, при взгляде на которые вспоминаются мешки с мукой в деревенской лавке. У некоторых на плечи накинуты грубые шерстяные одеяла. Сами женщины — тощие, с запавшими от постоянного недоедания глазами и очень неопрятные. Их волосы всклокочены, лица грязны, одежда вся в пятнах.

Две сиделки расположились на стульях прямо возле дверей. Когда мы входим, они встают на ноги; одна из них, толстая, хрустнув коленями, испускает стон.

— Смотрите-ка, девочки, к вам опять пришли Сестры, чтобы вместе помолиться перед чаем!

Девушки смотрят на нас и тут же без малейшего проблеска интереса возвращаются к своим занятиям. Их затуманенные мозги вряд ли осознают наше появление. Сестра София предупредила меня, что здешних пациенток держат одурманенными, добавляя в их чай настойку опия. Это не дает настоящим ведьмам плести чары и делает остальных тихими и послушными. Я достаточно насмотрелась в своей жизни на тихих и послушных женщин и пришла к пониманию, что в большинстве случаев их послушание — лишь маска. Но тут все совсем иначе. Во мне поднимается ярость, от которой мои ноги словно врастают в пол. Мало того что Братья лишили этих женщин семей и домов, осудив на пожизненное заключение в жуткой тюрьме, они еще и отняли у них способность думать, выбирать, способность бороться.

— Сестры! — В ноги сестры Софии падает длинная тощая девица. — Я очень грешна. Я боюсь, что мне не суждено спастись.

— Встань, дитя мое, — говорит сестра София. — Ты должна молиться и призывать на помощь Господа.

Но девушка трясет головой. У нее мрачные голубые глаза и нездоровая желтушная кожа.

— Он не слышит меня. Я совсем-совсем пропащая. Я грешная, скверная.

— Господь слышит всех Своих чад. — Сестра София склоняется к девушке, и на ее полном лице написаны сочувствие и доброта. — Как твое имя?

Девушка скукоживается на полу, ее лицо скрывают темные косы.

— Стелла. Ох, сестра, пожалуйста, помогите мне! Господь является мне в снах, и я молю Его о прощении, но Он никогда не говорит со мной.

— Дурочка, это у тебя галлюцинации от препаратов, — бурчит тощая сиделка. Из-под оборок ее белого чепчика свисают пряди жирных черных волос. — Господь не является таким грешницам, как ты.

Сестра София выпрямляется и поднимает Стеллу.

— Посиди со мной, Стелла, помолимся вместе.

— Вы же здесь в первый раз, верно? — Это толстая сиделка заметила мой интерес к тому, как Адди опускается на колени у постели девушки с задорными шоколадными кудряшками. Хозяйка этих кудряшек лежит на спине, безучастная, как труп, и смотрит в потолок остановившимися глазами. — Когда эту привезли, она была как дикая кошка. Кусалась и царапалась. Теперь и не подумаешь, правда? Нынче она и муху спугнуть не сможет!

Сиделка хихикает, обдав меня брызгами слюны. Я с трудом подавляю желание вытереть щеки, а она указывает на присевшую возле Перл блондинку:

— А эта твердит, будто с принцем помолвлена. И за волосами по-прежнему ухаживает, просто на случай, если женишок сюда заявится.

— Но ведь все посещения запрещены?

В самом дальнем конце комнаты несколько девушек спят, скорчившись под истрепанными коричневыми одеялами. Сиделка качает головой, ее двойной подбородок трясется:

— Конечно, запрещены, их же надо подальше от нормальных людей держать. Вон тех девчонок особенно. Они все драться лезли, когда их привезли, да и сейчас тоже норовят, если чая не выпьют. Ну так им теперь побольше лекарства дают. И они тихие делаются, как мышки.

Я изо всех сил стараюсь скрыть ужас. Мэй, склонившись у кровати во втором ряду, держит за руку красивую бронзовокожую индианку, которая раскачивается под лишь ей слышную музыку. Когда она поворачивается к Мэй, я вижу, что под правым глазом у нее синяк, а скулу пересекает царапина.

— Что случилось с этой девушкой?

— А, так это брата Кабота любимица. Ну больше-то она шума поднимать не будет.

— Его… любимица? — эхом повторяю я.

— Ему нравятся хорошенькие, — подмигивает мне сиделка.

— Это здесь… принято? — спрашиваю я, вспоминая красоток Мину Косту, Дженни Саутер и других девушек из Чатэма, которые тут содержатся.

— Ну не он один частенько ходит сюда с проверками. Предыдущая смотрительница пыталась это дело прекратить, так ее, знаете ли, уволили, чтоб неприятностей не устраивала. Лучше уж не лезть в это дело.

Чьи-то острые ногти впиваются мне в запястье, и я подскакиваю.

— Сара Май, — с упреком говорит сиделка, а я заглядываю в косящие зеленые глаза.

Они принадлежат веснушчатой девочке, которой от силы лет тринадцать. Подол ее юбки в грязи, щеки запачканы, а в темных волосах запутались листья.

— Посмотри на себя! Чем это ты занималась на утренней прогулке?

— Руководила похоронами, — говорит она. — Сестра, вы помолитесь со мной?

— Э-э-э… конечно, давай.

Сиделка одергивает девочку:

— Только не в таком позорном виде, мисси! К Сестрам разрешается обращаться хорошим девочкам, которые причесываются и как следует ведут себя. — Сиделка подталкивает меня дальше вдоль рядов коек. — Эта зверюшек любит. Птичек дохлых находит и хоронит. Прям жуть от этого берет.

Внезапно поднимается шум: дверь распахивается, и смотрительница вкатывает сервировочный столик.

— Пора пить чай, девочки! — с улыбкой возвещает она. — Стройтесь.

Несколько женщин бросаются вперед.

— Они ведут себя как голодные.

Но непохоже, чтоб на столике была какая-то еда. Сиделка отрицательно качает седой головой в кудряшках:

— Кормят их два раза в день — каша на завтрак и какой-нибудь горячий ужин. Эти девчонки своего чайку хотят.

Я недоуменно поднимаю брови, и сиделка снова фыркает:

— Кое-кого аж трясет без чая.

— Я вижу.

Каждая из девушек держит в руках чашку, ожидая, пока ее наполнят. Чайника нет, чай наливают поварешкой из большой дымящейся супницы. Некоторые, обхватив ладонями теплые чашки, какое-то время смотрят в них, не шевелясь, остальные жадными глотками пьют свой «чай». Смотрительница и тощая темноволосая сиделка надзирают за происходящим.

— Пей, Мерседес, — ворчливо говорит смотрительница, и женщина послушно подносит чашку ко рту и делает несколько глотков.

— Кое-кто норовит не пить или только во рту подержать и в горшок выплюнуть, если мы недосмотрим, — объясняет сиделка, — такие вот подлюки.

Она продолжает перемывать кости пациенткам, но я смотрю на девушек в конце очереди. Некоторые из них стараются увильнуть от чаепития, но тщетно. Одна женщина выливает содержимое своей чашки на пол, и смотрительница дает ей пощечину, прежде чем налить новую порцию. Миниатюрная блондинка отказывается пить из своей чашки, с каменным лицом выслушивая увещевания смотрительницы; в конце концов та кивает тощей сиделке, которая зажимает блондинке нос. Блондинка начинает задыхаться, ее рот открывается, и смотрительница вливает туда чай. Девушка давится, кашляет — и глотает.

— Нам пора идти к другим подопечным, — зовет от дверей сестра София.

Я обвожу комнату взглядом. Я стараюсь запечатлеть в памяти все здешние ужасы и даю себе слово изменить участь этих девушек. Я все сделаю для того, чтоб они не провели здесь остаток жизни.

В коридоре сестра София берет меня за локоть:

— С тобой все в порядке? — спрашивает она, и я киваю. Интересно, заметно ли по мне, в каком я ужасе. — Мы с Перл и Адди пойдем на первый этаж в лазарет. Вы с Мэй можете подняться на второй этаж, а потом встретиться с нами внизу. Мэй отправится в северное крыло, а ты — в южное.

У меня в голове крутится миллион вопросов. Узнаю ли я Зару, когда увижу ее? Узнает ли она меня? Зара наверняка сохранила какую-то толику здравого смысла — ранней осенью я получила от нее вполне разумное письмо, побудившее меня найти дневник мамы. Насколько она одурманена наркотиками? Хватит ли у нее соображения помочь мне, даже если она захочет это сделать?

Сразу за дверью южного крыла пост сиделки. Эта высокая крупная женщина увлечена вязанием и даже не считает нужным при моем появлении встать со стула. Ведь это же всего-навсего я!

— Большинство девушек на работе, сестра.

— На работе? — переспрашиваю я. — Какую же работу они способны выполнять?

— A-а, так вы, должно быть, новенькая. — Сиделка улыбается. На правой щеке у нее огромное родимое пятно. — В этом крыле держат пациенток, от которых никаких неприятностей. Кто-то на огороде помогает, кто-то — на кухне или в прачечной. Следят за ними, конечно, но вы же знаете, как говорят — где праздность, там и дьявол.

— Конечно.

Это очень мрачное место. Не понимаю, как можно тут не сойти с ума.

Исцарапанный деревянный пол скрипит и прогибается под моими ногами; темноту коридора освещает лишь настольная лампа сиделки, окна закрывают пожеванные занавески, на стенах — старые грязные обои. Тут нет ни картин, ни комнатных растений, и поэтому помещение выглядит разрушающимся и заброшенным. Маленькая темная тень — мышь, что ли? — стремглав перебегает от стены к стене в конце коридора, и я слышу, как скребутся крохотные коготки.

На каждой двери — маленькое наблюдательное окошко и табличка с именем. Я иду по коридору, заглядывая во все комнаты. По преимуществу они пусты. Примерно в середине коридора с правой стороны я наконец-то вижу надпись «З. РОТТ», сделанную выцветшими синими чернилами.

Зара Ротт. Моя крестная.

Внутри комнаты, глядя в окно, сидит в деревянном кресле-качалке высокая женщина с густыми вьющимися черными волосами. Эта шевелюра удивляет меня — я почему-то ожидала, что ее волосы окажутся рыжими, как у мамы.

Я глубоко вздыхаю, толкаю дверь, и она со скрипом распахивается.

— Мисс Ротт? Зара Ротт?

— Что вам нужно? — невнятно отвечает Зара. Взгляд ее карих глаз пустой, зрачки, несмотря на полумрак, булавочно узкие. — Сегодня я не расположена молиться, сестра.

— Я не… не…

Дверь у меня за спиной захлопывается, щелкает замок, и я впадаю в панику. Конечно, всегда можно позвать сиделку, и сестра София тут меня не оставит. Но мне все равно приходится бороться с желанием броситься к двери, колотить в нее кулаками и кричать: «Выпустите меня!» Комната столь мала, что способна вызывать приступ удушья, в ней едва помещается узкая кровать и кресло. Тут нет ничего индивидуального, ничего приветливого или веселого, ничего красивого. Как только Зара это выносит? Ведь она провела здесь уже десять лет.

— Выйдите и оставьте меня в покое.

Когда-то моя крестная была хороша собой, но теперь она отощала: длинные конечности торчат из-под обтрепанного подола и из рукавов, навевая воспоминания об огородных пугалах, щеки запали, а крючковатый нос кажется слишком большим для такого худого лица. Я пребываю в сомнениях. У меня нет таланта Тэсс чувствовать людей.

— Я Кейт, — говорю я, подходя ближе. — Кейт, дочка Анны.

— Кейт Кэхилл? — Рука Зары взлетает к золотому медальону на шее. Крестная долго внимательно изучает мое лицо. — Ты не похожа на Анну, — говорит она, отворачиваясь, словно этим все сказано.

— На маму похожа Маура, а я похожа на отца, — объясняю я, подбирая выбившуюся из пучка на затылке прядку светлых волос.

Зара искоса смотрит на меня. Я подхожу ближе. Теперь я чувствую, как дует от зарешеченного окна, вижу морщинки, разбегающиеся от глаз крестной, и седые нити в ее волосах. Ей всего тридцать семь — столько же, сколько было бы сейчас маме, — но выглядит она значительно старше.

— Брендан никогда не отличался красотой. А вот Анна была так прекрасна, она могла сделать лучшую партию, но влюбилась. — Она качает головой. — Зачем ты заговорила об Анне? Хочешь меня запутать? Что тебе нужно?

Я закусываю губу.

— Я просто хочу с вами поговорить. Я сейчас учусь в монастырской школе, у Сестер, и мне захотелось повидать свою крестную.

— У Сестер? Ага. Значит, Кора прослышала о новой прорицательнице. — Зара разражается хриплым смехом. — И я ей понадобилась. Я знала, что так и будет, как только услышала сплетни сиделок.

Не знаю, чего я ожидала от этой встречи. Слезных объятий и лживых заверений в том, что я ужасно похожа на дорогую покойную матушку? Но у меня и в мыслях не было, что мы с крестной встретимся так.

— Черт бы ее побрал за то, что пытается подобраться ко мне, используя имя Анны, — говорит Зара, видимо признавая, что я та, за кого себя выдаю. Она с легким щелчком открывает медальон, и я вижу внутри ферротипический портрет совсем еще молоденькой мамы.

Ох. Меня душат эмоции. Я уже месяц не видела маминого лица, потому что не взяла в монастырь ни одного ее изображения. Мама похожа на Мауру с ее кудрями и личиком-сердечком.

— Я любила ее, как сестру, — печально говорит Зара. А потом взвивается, будто осой ужаленная: — Обе твои сестры живы?

— Конечно. Они сейчас едут в Нью-Лондон. Сестра Кора считает, что лучше всего нам всем быть в монастыре. Безопаснее, — поясняю я, усаживаясь на кровать.

— Ты считаешь, это мудро? — Теперь Зара кажется менее безжизненной. — Учитывая пророчество?

— Пророчество лжет, — категорично заявляю я, сложив руки на груди.

Улыбка смягчает длинное, угловатое лицо Зары.

— Да ты боец, Кейт Кэхилл, не так ли? У тебя с детства характер был. Боже, ты была настоящей беспризорницей. И вечно гонялась за этим своим соседским мальчишкой.

Я хмурюсь. Пол уже больше не мой. А Зара продолжает:

— И заявлялась домой с исцарапанными коленками, потому что облазила все деревья в округе. Анна боялась, что ты где-нибудь свернешь свою тоненькую дурацкую шейку.

— К счастью, я ее пока не свернула.

Зара разворачивает ко мне кресло, и наши колени сталкиваются в тесноте ее комнатушки.

— Знаешь, а ведь тебя повесят. Или, возможно, сожгут заживо, — говорит она, бросая взгляд на дверь, и моя улыбка гаснет от ужаса, — если ты провидица. Со времен падения Великого Храма их было две. Обеих схватили и пытали, заставляя пророчествовать. И Бренну сейчас тоже заставляют. Но ты… тебя они в живых не оставят.

Я изо всех сил стараюсь не пугаться ее слов, но пугаюсь, да еще как.

— Это потому, что я ведьма?

— Никогда еще в мир не приходила пророчица, имеющая колдовской дар. И к тому же обладающая ментальной магией. — Зара вскакивает, бросается глянуть в смотровое окно и возвращается в свое кресло. Ее голос понижается до свистящего шепота: — Это ты? Кора поэтому послала тебя ко мне?

— Я не знаю. Никаких видений у меня не бывает. Я надеялась, вы расскажете, чего мне ждать. Что случилось с двумя предыдущими пророчицами?

Зара задумчиво грызет ноготь. Видно, это вошло у нее в привычку, потому что все ее ногти коротко обкусаны, а кончики пальцев потрескались и кровоточат.

— Я бы хотела тебе помочь. Ради Анны. Но теперь ты одна из них, а я не могу простить им того, как они поступают. Не только со мной, хотя и этого было бы достаточно. Ты знаешь, сколько девушек входит в эти двери? Как их избивают, как Братья используют их для своих развлечений? А когда они умирают — знаешь, очень многие перестают есть и просто угасают, — когда они умирают, их даже не хоронят как следует. Там, на холме, есть братская могила. Вот и все, что ждет нас впереди. А Кора просто позволяет всему этому свершиться.

Я хочу повторить клятву, которую дала себе сегодня: я спасу этих девушек. Вот только не знаю, как и когда.

— Она не может спасти всех, — мягко говорю я.

Зара поворачивается ко мне, в ее глазах ярость, тонкие ноздри раздуваются:

— Вот что она тебе сказала? Она могла спасти меня!

Минуту она смотрит в окно. Снаружи уже в полную силу идет снег, и склоны холма стали сахарно-белыми. Вдалеке я вижу красное здание силосной башни на близлежащей ферме и возвышающийся за ней белый церковный шпиль.

— Я зла на Кору, но не настолько глупа, чтобы из-за этого заставить тебя страдать. Если ты пророчица, пострадать тебе и так доведется предостаточно.

— Надеюсь, что пророчица все-таки именно я. Лучше уж я, чем Маура или Тэсс. — Я набираю полную грудь воздуха. — Вы расскажете мне об остальных прорицательницах? О том, как Братья сумели их обнаружить?

Зару больше не надо подгонять.

— Марселе Салазар было всего четырнадцать, когда она попыталась предупредить своего отца, что тот утонет, купаясь в озере. После его смерти Марселу выдали Братьям. Удивительно, что ее не убили как ведьму. Ее держали тут взаперти всю оставшуюся жизнь. Она умерла в 1829 году во время эпидемии брюшного тифа.

— Совсем короткая жизнь, — замечаю я.

— Еще хуже вышло с Томасиной Эббот. — Зара мрачно смотрит на меня и теребит цепочку на шее. Ее речь все ускоряется, и она все сильнее раскачивается в кресле. — Когда ей было двенадцать, она попыталась предупредить соседей о пожаре. Соседи не стали ее слушать, дом сгорел, и они обвинили Томасину в ведьмовстве. Девочка оказалась здесь. Она отказывалась разговаривать с Братьями, и тогда ее обвинили в том, что она плетет чары, и прибегли к пыткам. Отрезали ей пальцы и сломали ногу — она так до конца жизни и не срослась как следует. Тогда Томасина начала городить всякую чушь, и невозможно было понять, обезумела она или притворяется, поэтому Братья поставили на ней страшный, неслыханный эксперимент. Они просверлили ей в черепе дыру, чтобы попытаться смягчить безумие, но это ее убило. Это произошло три — нет, уже четыре года назад. Тогда они расчленили и изучили ее мозг. Сиделка сказала, что в нем не было ничего необычного, ничего такого, что могло бы объяснить ее сумасшествие или ее видения.

Меня бросает в жар. От мысли, что мой труп вскроют и будут исследовать внутренности, я чувствую тошноту.

— А я, — мой голос срывается, превратившись в какое-то карканье, — я тоже сойду с ума?

Зара так сильно отталкивается ногами, что спинка ее кресла врезается в бетонную стену.

— Не знаю. Но ты будешь в лучшем положении, чем эти несчастные, потому что знаешь, что представляют собой видения. Они могут сбивать с толку. Вызывать головную боль и помрачение рассудка. Провидицы попадались потому, что пытались предупредить людей об опасности. Пророчества всегда сбываются.

Мы смотрим друг на друга в тревожном молчании. Зара уверена, что сказала мне правду, но я отказываюсь в нее верить.

— Зара?

Стукнув в дверь, в комнату входит сиделка с родимым пятном. Я поднимаю глаза, надеясь, что она не услышала ничего, не предназначавшегося для ее ушей. Сиделка выглядит раздраженной.

— Ты не должна отнимать время этой молодой Сестры своими историями. Ей пора в лазарет.

— Я только рассказала ей о Минотавре, — говорит Зара, и ее голос снова звучит безжизненно. — Все девы блуждают в лабиринтах, и каждой, чтобы спастись, нужен герой.

— Если ей позволить, она целый день будет рассказывать эти возмутительные греческие побасенки. Все потому, что она гувернанткой была когда-то, — отдуваясь, неодобрительно говорит сиделка. Свое вязание она держит на весу, и теперь я вижу, что это синий детский чулок. Для внука, наверное. — А теперь попрощайся, Зара.

Зара адресует мне жуткую широкую улыбку, и я вижу, что у нее отсутствует несколько зубов.

— До свидания, сестра Катерина. Cave quid dicis, guando, etcui.

— Чтобы я больше ничего подобного не слышала, Зара! Или ты будешь говорить по-английски, как все добрые люди, или не получишь ужина, — бранится сиделка и поворачивается ко мне. — Что она сказала?

— Понятия не имею, — вру я.

Благодаря отцу, настоявшему на том, чтоб мы учились латыни, эта фраза мне знакома.

Отнесись со вниманием к тому, что ты говоришь, когда и кому.

6

Лазарет в Харвуде — адское место. При входе на меня, словно из духовки, пышет волна нестерпимого жара. Тут горит камин, и в маленьком помещении безумно жарко. Тяжелые шторы плотно задернуты, от пламени свечей на стенах пляшут чудовищные тени. На узких металлических кроватях дремлет, стонет и кашляет где-то дюжина пациенток, и в воздухе стоит медный запах крови.

Девушка на угловой кровати плачет во сне и зовет маму. Другая девушка надсадно кашляет, и этот кашель сотрясает все ее тщедушное тело. Адди сидит подле скелетообразной старухи, из впалой груди которой вырываются такие звуки, словно каждый вздох может стать для нее последним. По контрасту Адди рядом с ней кажется невероятно юной, ее голова молитвенно опущена, каштановые волосы аккуратно, волосок к волоску, зачесаны назад и забраны в узел. Мне видно, как она дотрагивается до руки старухи, и та погружается в мирный, спокойный сон. В другом конце коридора судачат и смеются две сиделки, которых сейчас подменяют Сестры.

Вперед поспешно выходит сестра София.

— Я не могу помочь одной пациентке, моих возможностей не хватает. Ты не могла бы посидеть с ней минутку и посмотреть, что можно для нее сделать?

Со взмокшей от пота спиной я медлю в дверном проеме. Мне не хочется заходить. Все это слишком напоминает мне о комнате матери, болезни, агонии и смерти.

София подводит меня к женщине, которая мечется и стонет на своем скорбном ложе. Ее глаза обведены фиолетовым, очень светлые распущенные волосы лежат на плечах и подушке. Женщина держится руками за свой округлый живот, и у меня тут же возникает страшная догадка.

— Пожалуйста, — молит она, устремив на меня взгляд полных страха голубых глаз, — пожалуйста, принесите мне мою малышку. Я просто хочу ее увидеть. Только один раз, перед тем как ее увезут.

Я смотрю на сестру Софию, и та, подтверждая мои подозрения, слегка качает головой. Дочь этой женщины мертва.

— Она плакала, а потом вдруг… перестала, и мне не дают ее видеть. Где она?

Сестра Кора легонько подталкивает меня в сторону несчастной, а мне хочется сбежать. Что я могу поделать перед лицом такого горя?

— Сестра, пожалуйста, — шепчет женщина бескровными сухими губами.

Оглянувшись было на сестру Софию, я понимаю, что женщина обращается ко мне. Из кувшина на прикроватной тумбочке я наливаю в стакан мутной воды и подношу его к губам страдалицы. Она делает глоток и отворачивается.

— Мне нужна моя малышка, — ожесточенно говорит она.

— Мне очень жаль, — говорю я. Интересно, какие еще страдания пришлось вынести этой женщине, почему она оказалась в этом страшном месте. — Я ужасно вам соболезную.

Не надо было этого говорить.

— Нет! — Ее взгляд делается диким, она делает рывок к краю кровати, чтобы встать и отыскать своего ребенка. — Нет! Ты врешь! Я слышала, как она плачет.

Я хватаю ее за тонкие запястья и снова укладываю на подушку, прежде чем она оказывается на полу.

— Подождите. Вы не в себе, мэм. Так вы поранитесь.

Я произношу все это без выражения, но внутренне холодею от ужаса. Женщина очень больна, я почувствовала это, едва до нее дотронувшись. Чудо, что она не отправилась на тот свет следом за своим ребенком.

— Да какое мне до этого дело? — Она пытается вырвать руки. — Лучше умереть, чем доживать в этом аду. И тогда я снова буду с ней. Мне сказали, это была девочка. Моя единственная дочка!

Я цепляюсь за новую информацию:

— А сыновья у вас есть?

Она кивает, утирая слезы тыльной стороной ладони:

— Двое.

— Тогда вы должны поберечь себя. Детям нужна мать.

Но она лишь плачет еще горше:

— Я больше никогда их не увижу. Когда они вырастут, они будут ненавидеть меня за то, что я их бросила, — скулит она.

— Нет. Вы их мать. Они все поймут, когда подрастут.

Мне бы очень хотелось пообещать ей, что она непременно выйдет на волю и снова увидит своих детей. Но с чего бы ей верить мне — мне, облаченной в монашеские одеяния. Да и как дерзну я обещать подобное?

— Да что ты об этом знаешь? Ты ж Божья невеста, — горько иронизирует она. — У тебя и детей никогда не будет.

Ох. Я бы хотела когда-нибудь стать матерью.

Я думаю о сыновьях этой женщины. Я представляю себе двух белобрысых мальчишек, вижу, как задрожат их губы, когда они узнают, что мамы не стало. Я знаю, каково это. Я обхватываю ее запястья и изо всех сил желаю, чтоб она вернулась домой к своим мальчикам. Пусть ее дети никогда не познают сиротской доли. Я желаю, чтобы она поправилась и была достаточно здорова, чтоб бороться, когда придет время.

Из меня изливаются чары. Они опустошают меня, выворачивают наизнанку, стягивают мои внутренности в тугой узел. Это больно. Это очень больно. Это намного больнее, чем тогда, когда я исцелила Мэй. Я оседаю у постели, у меня кружится голова, но я стараюсь сохранить в мыслях образ двух мальчуганов. Я не отпускаю запястий больной. У меня получится. Я должна это сделать. Ради них, мальчишек.

— Кейт!

Рука сестры Софии ложится на мое плечо и оттаскивает меня назад, разрывая контакт. Я затуманенным взором смотрю на свою пациентку. В голове шумит. Женщина в кровати, не слишком переменившись, озадаченно смотрит на меня снизу вверх. Немудрено, ведь я почти потеряла сознание. Сработали ли чары? Этого не узнать, не дотронувшись до нее, но, прикоснувшись к ней, я почти наверняка хлопнусь в обморок.

Сестра София извиняется за меня перед присутствующими, что-то объясняя насчет того, что я еще очень неопытная сиделка и слишком распереживалась из-за чужого горя. Потом она обнимает меня за талию и ведет из комнаты, по коридору, за дверь… прямо под снегопад. Меня рвет на придорожную траву. Сестра София водворяет меня в карету, укладывает на кожаное сиденье и велит не вставать. Только теперь можно, наконец, задать вопрос, который все это время беспокоил меня:

— Она выживет?

Смогла ли я? Хватило ли у меня сил?

Я и сама поражена тем, как сильно хочу, чтобы мое заклинание сработало.

Сестра София изучающе смотрит на меня. Она так мила, что немудрено забыть о ее недюжинном интеллекте и познаниях в анатомии и биологии, которые сделали бы честь любому врачу-мужчине. Наши послушницы шепчутся, что однажды сестра София препарировала человеческое тело.

Она протягивает руку и до боли материнским движением убирает с моего лица выбившиеся из прически волосы.

— Ты чувствовала свою связь с ней? Сильную связь, да?

Я киваю, и карета немедленно начинает кружиться.

— Я знаю, каково остаться без матери.

— Я подумала, что ее случай может отозваться в тебе, с твоей-то биографией, — признается сестра София. — Она поправится. Ты разве не почувствовала, что чары подействовали?

— Наверное, я слишком сосредоточилась на том, что делаю.

— Так бывает иногда, когда пытаешься вылечить по-настоящему тяжелого больного. Тогда трудно соблюдать правильный баланс. Наша работа требует сопереживания, но ты должна оставаться достаточно отстраненной, чтобы чувствовать, как работают твои чары и когда уже пора остановиться. Если ты попытаешься исцелить болезнь, которая сильнее твоего дара, ты сама можешь очень серьезно захворать.

Головокружение и тошнота немного отступили. Я спустила ноги на деревянный пол кареты и села.

— Эта женщина умерла бы здесь без лекарств и надлежащего ухода, — продолжает сестра София, устремив на меня внимательный взгляд своих карих глаз. — Ты спасла ей жизнь, Кейт. Такой работой можно гордиться.

— Я… то есть благодарю вас.

Мысль о том, что можно гордиться своим колдовством, кажется мне дикой и неправильной. Но спасением этой женщины действительно можно гордиться. Это было больно и трудно, но — правильно.

— Пока не пришли остальные девочки… — Сестра София подается вперед, уперев локти в колени под черной юбкой. — У тебя очень сильный дар целительства. С ним ты сможешь сделать много добра. Но есть кое-что, что тебе надо знать. Могу я говорить откровенно?

— Да, пожалуйста.

— Во-первых, ты должна быть очень осторожна, когда работаешь в больнице или в любом другом общественном месте, чтобы никто не догадался, что ты ведьма. Здешним сиделкам ни до чего нет дела, они не станут нас подозревать. Но если мы вдруг полностью излечим сразу нескольких пациенток, это привлечет внимание. И к тебе, и ко всему Сестричеству.

Ну и ну. А я ведь даже не задумывалась о том, что мгновенное облегчение страданий — это одно, а моментальное исцеление — совсем другое. И о том, что полностью исцелять безнадежно больного очень рискованно.

— Боженька милостивый, да я даже…

Сестра София касается меня рукой.

— У тебя просто невероятные способности, и кое-кто желает этим воспользоваться. Кое-кто хочет выяснить пределы твоего могущества и задействовать его исключительно в интересах Сестричества. Мы ведь не боги и потому ограничены в возможностях. И к этому следует относиться с уважением, а не то наше здравие — физическое и духовное — может оказаться под угрозой.

Я киваю:

— Да, я поняла.

— Я не совсем в этом уверена, — вздыхает сестра София. — Жизнь и смерть — это две стороны одной монеты. Ощущать, как внутри человеческого тела теплится, мерцая, жизнь, может быть очень большим соблазном. Некоторые ведьмы используют свой дар целительства во имя болезни. Так они борются со своими врагами.

— Что значит «во имя болезни»? — не понимаю я. — Вы имеете в виду, что мы можем заставить человека заболеть? Что я могу наслать на кого-то головную боль, вместо того чтоб забрать ее? — Сестра София никогда не говорила о таком на занятиях.

А я-то думала, что магия целительства бывает только добрая. Чистая.

Мне следовало бы получше во всем разобраться. Магия никогда не бывает однозначной.

Сестра София кивает.

— Наслать боль из ниоткуда ты не можешь, а вот усилить — вполне. Я не хочу пугать тебя, Кейт. Пока ты только начинаешь осознавать возможности своего дара. Пока мы правильно используем дар, он — благословение. Священники и врачи часто говорят о призвании. Мол, они «призваны» к своей работе свыше. Я верю, что и у нас то же самое. Не знаю, Господь нас призвал или Персефона, но я благодарна за этот дар.

— О, я… — в карету забирается Перл, следом за нею — остальные послушницы, и я замолкаю.

— Я благодарна за этот дар, за то, что у меня есть четыре прекрасные ученицы, — улыбается нам сестра София. — Побочные эффекты целительства зачастую отбивают у молодых девушек охоту к этому занятию, не говоря уже о смехотворном утверждении, что якобы даме не пристало знать анатомию и биологию. Это, конечно, вздор.

Карета тем временем, дребезжа, спускается с холма, и я уже не слышу продолжения этой тирады, уйдя в свои мысли. Я никогда прежде не думала о своей магии как о благословении, считая ее проклятием. Мне казалось, что с целительством, возможно, все будет иначе, не так запутанно, как с ментальной магией. Что целительница призвана помогать людям, что она — живое доказательство того, что Братья лгут, когда говорят, что любая волшба грешна. Но оказалось, что и тут все зависит от личных качеств той, что обладает этим даром.

Когда мы возвращаемся, пропустив послеобеденный чай, весь монастырь возбужденно гудит, на все лады обсуждая новость о прибытии моих сестер. Кто-то занимается в библиотеке, кто-то с топотом поднимается наверх, в комнаты. На устах у всех одни и те же слова; пророчество, Маура и Тэсс, сестры Кэхилл. Правда, произносятся они, в основном, шепотом.

Я врываюсь в гостиную и, как вкопанная, останавливаюсь на пороге.

Они здесь.

Весь этот бесконечно долгий месяц мне больше всего хотелось именно этого — увидеть своих сестер. Но теперь, когда они наконец-то тут, я почему-то нервничаю. Я не уверена, что до сих пор осталась той самой Кейт, что рассталась с ними месяц тому назад. Да и они тоже могли измениться за это время.

Маура дает аудиенцию Алисе, восседая вместе с ней на ее любимом розовом диванчике. Она великолепна в своем бирюзовом платье, которое оттеняет ее зеленые, как трава, глаза. Рыжие волосы, собранные в прическу а-ля помпадур, удерживают украшенные самоцветами гребни, а ножки обуты в розовые бархатные туфли с зелеными бантиками.

— У меня всегда была сильная интуиция, — говорит она, скромно потупив глазки, — я просто чувствую про людей… всякое.

— Какое всякое? — заинтересованно спрашивает Вайолет. Она примостилась по другую сторону Алисы, а ее широченные лавандовые юбки пузырятся чуть ли не перед носом своей хозяйки. Вайолет — худышка вроде меня и постоянно прибегает к помощи турнюра, чтобы усовершенствовать свою фигуру.

— Ну вы знаете, — Маура неопределенно машет рукой, — всякие вещи насчет того, на что человек способен. Вроде того, можно ему доверять или нет. Так что я не удивлюсь, если у меня со дня на день начнутся видения.

Переведя взгляд в глубь гостиной, я вижу Тэсс, которая сидит на пуфике рядом с Рори. Ее заплетенные в косу светлые волосы, так же как и мои, растрепал ветер. На ней красное клетчатое платьице, и она выглядит румяной и здоровой — и слегка скептически настроенной по отношению к новообретенным сверхъестественным способностям Мауры. Увидев меня, она подпрыгивает. Могу поклясться, что с тех пор, когда мы виделись в последний раз, она выросла на целый дюйм.

— Кейт!

Сестренка бросается ко мне, и я подхватываю ее, обняв так крепко, что она издает сдавленный писк. Она смеется, и я тоже смеюсь. Маура поднимается и небрежно обнимает меня. Она надушена чем-то сладким и цитрусовым, вроде лимонной вербены.

— Вот и ты! Мы тут тебя уже сто лет ждем.

— Простите, что меня не было, когда вы приехали. Я страшно соскучилась без вас обеих, — говорю я, со вниманием оглядывая Мауру: вдруг она все еще сердится на меня за то, что я уехала без нее?

Я рада, что они здесь. Сестричество, конечно, не та стезя, которую для них выбрала бы я, но и не средоточие зла, каким оно виделось маме. К тому же, возможно, решать теперь не только мне. Я смотрю на них, таких подросших, похорошевших и повзрослевших, и на меня вдруг обрушивается осознание того, что они больше не дети. И имеют право выбирать свое будущее.

Маура вновь поворачивается к своей покинутой было аудитории и театрально складывает руки на груди. Сейчас на нее устремлены все взоры, и ей, как всегда, это очень нравится.

— Так ужасно было прозябать в полном одиночестве в деревне!

Тэсс шлепает ее по руке:

— В каком одиночестве, дурочка? Я же была с тобой!

— Ой, ну ты же понимаешь, о чем я. — Смех Мауры переливчатый и жизнерадостный. — В Чатэме невыносимо скучно, и мы никогда не были знакомы с другими ведьмами. Наша матушка была так строга, она едва-едва позволяла нам практиковаться. Мне хочется все-все узнать о Сестричестве и истории колдовства. Я так вам завидую, девочки! Боюсь, для своих лет я безнадежно отсталая.

Я смотрю на Мауру. Ее лобик озабоченно наморщен. Сестре всегда было не занимать самоуверенности, она просто выбрала верную тактику: вон Алиса, Вайолет и их приспешницы уже из кожи вон лезут, предлагая неопытной ведьмочке покровительство и помощь. Я снова поворачиваюсь к Тэсс:

— Мне нравится, как ты причесана. И как это ты умудрилась так быстро вырасти? Ты уже мне до подбородка!

— Да, я теперь просто великанша, — усмехается Тэсс. — Кейт, я так рада опять тебя видеть! Я так по тебе скучала!

— Да уж не сильнее, чем я по тебе.

Я оглядываюсь на остальных. Ребекка сидит у фортепьяно рядом с Люси, но они даже не пытаются музицировать. Мэй побеждает Риллу за шахматной доской. Несколько девушек из свиты Алисы листают журналы на полу у камина. Никого из преподавательниц тут нет.

— Елена тоже приехала?

Имя нашей бывшей гувернантки тут же привлекло внимание Мауры.

— Естественно. Она сейчас с сестрой Инесс. Они с Полом нас привезли.

— С Полом МакЛеодом? С моим Полом?

В моем представлении, он — последний, кто мог бы сопровождать моих сестер.

— Разве он твой? — ухмыляется Маура. — Он несколько раз наезжал к нам после того, как ты уехала.

Тэсс прекращает инспекцию книжной полки, где стоят книги, предназначенные для досуга, главным образом — готические романы.

— Он о тебе беспокоился.

— Да ну? Со мной он Кейт почти не вспоминал, — ехидничает Маура, и я вспыхиваю. Помнится, когда мы расставались, она была раздавлена предательством Елены. — А где ты была, кстати? Нам никто не сказал.

Задрожав, я прислоняюсь спиной к обоям в синенький цветочек.

— Я была в Харвуде.

— Зачем? — ахает Маура, позабыв все свои коварные уловки. Она оседает обратно на розовый диванчик, и Алиса сочувственно гладит ее рукав.

Тэсс с тревогой в серых глазах снова прижимается ко мне:

— С тобой все в порядке?

Я подношу пальцы к вискам и массирую их, чтобы унять разыгравшуюся головную боль.

— Все нормально. Ездила туда поработать сестрой милосердия. И сестра Кора хотела, чтобы я поговорила с Зарой, она ведь занималась пророчицами.

— Зара — это наша крестная, — объясняет остальным Маура, которая вообще-то прекрасно знает, что Зара лишь моя крестная мать, — могущественная ведьма и блестящий ученый.

Алиса жадно подается вперед, упершись локтями в коленки. Сегодня на ней бархатное пурпурное платье.

— И что же она тебе сказала?

В моей памяти всплывает образ Зары: темные кудри, отсутствующий взгляд, золотой медальон.

— Она слегка не в себе от опия, которым их там пичкают, но я попросила ее рассказать о тех двух провидицах, которые были до Бренны. Братья держали их в Харвуде и пытали, чтобы они пророчествовали.

— Пытали? — шепчет Тэсс, нервно теребя свои кружевные манжеты.

Я киваю. Мы переглядываемся — она, я и Маура, связанные общим страхом, и я решаю оставить подробности при себе.

— У тебя что, начались видения? И поэтому сестра Кора послала тебя туда? — спрашивает Алиса.

— Нет. Пока нет, — отвечаю я и чувствую, как по комнате проносится разочарованный вздох. — Не знаю, почему так. У Бренны видения начались в пятнадцать лет, и Зара сказала, что двум остальным было четырнадцать и двенадцать, когда Братья их схватили.

— Может, ты поздноцвет. Знаешь, такой переросток, — ехидно замечает Алиса, демонстративно озирая мое тонкое высокое тело, на котором прямо-таки болтается черное бомбазиновое платье.

Я вспыхиваю. Я знаю, что монашеское одеяние мне вовсе не к лицу.

— Ну, если этому суждено случиться, пусть уж случается прямо сейчас. А то я как будто жду, когда мне топор на голову упадет.

— Уж на это всегда можно надеяться, — откровенно насмехаясь, говорит Алиса, поджимая розовые губки.

Маура оборачивается к ней:

— Не надо говорить с моей сестрой таким тоном.

От изумления Алиса разевает рот.

— Прошу прощения?

— Ты меня слышала, — во весь рот улыбается Маура. — Если Кейт — прорицательница, то она — самая могущественная ведьма в этой комнате и заслуживает твоего уважения. Не забывай об этом.

Алиса отодвигается назад и вжимается в уголок. Я впервые вижу, чтобы Алису что-то испугало, и не могу сдержать улыбки. Я-то думала, что Маура злится и уж всяко не станет защищать меня. Я совсем забыла, какой преданной сестрой она может быть.

— Уже подружились с кем-то, Маура?

Окруженная шелестом своих юбок из тафты, в комнату мимо меня проскальзывает Елена Робишо. Оттененная кремовым платьем, ее темная кожа просто сияет. Она — очень красивая девушка.

— Я как раз говорила Кейт, как плохо нам с Тэсс приходилось, когда вас не случалось поблизости, — с прохладцей говорит Маура, при этом умудряясь каким-то образом дать понять, что она имеет в виду нечто диаметрально противоположное.

Я замечаю, что при виде Елены улыбка моей сестры становится натянутой, а поза — напряженной. Елена полностью игнорирует Мауру, поправляя прическу. Если бы я не знала ее так хорошо, я бы подумала, что она тоже нервничает.

— Здравствуйте, Кейт.

Я холодно улыбаюсь и думаю, что с радостью придушила бы ее за разбитое сердце моей сестры.

— Здравствуйте.

— Поможешь нам разобрать вещи, Кейт? — Маура встает и улыбается присутствующим своей самой очаровательной улыбкой, а мы с Тэсс и Еленой тем временем удаляемся в коридор. — Я очень рада, что наконец-то оказалась здесь. Надеюсь, мы наилучшим образом подружимся.

— О том, кто в этой семье всех красивей, двух мнений быть не может, — говорит Вайолет достаточно громко для того, чтоб ее было слышно и в коридоре.

— Да, и в находчивости ей тоже не откажешь, — соглашается Алиса.

Ладошка Тэсс скользит в мою ладонь.

— Не обращай на них внимания.

— О, я никогда не обращаю.

Так-то оно так, конечно, но как быстро признали они за Маурой массу достоинств! Она заслужила их уважение за пять минут, а я не смогла добиться этого за месяц. Я внезапно вспомнила, как ворковали над Маурой прохожие, когда та была еще совсем крошкой, как говорили маме, что ее дочь очаровательна, как они угощали Мауру леденцами, гладили по рыжим кудряшкам и докучали вопросами, на которые сестренка отвечала, мило раскрывая свой прелестный ротик. А я — я была обычной девочкой с тонкими прямыми волосами, которые постоянно выбивались из косичек, как бы туго мама их ни заплетала, и с вечно испачканным во время игр подолом платья. А еще мне всегда было неинтересно беседовать с посторонними людьми. Впрочем, те иногда давали конфеты и мне тоже — заодно с Маурой.

Людям нравится Маура, нравится ее живость и красота. Так было всегда. Пока мы жили затворницами в отчем доме, это было не слишком очевидно, но сейчас я чувствую себя так, словно вернулась в детство. Неужели это не должно было пройти с возрастом?

Елена останавливается у подножия лестницы.

— Все было очень зрелищно и результативно.

Маура отвечает ей твердым взглядом:

— Я готова ответить за каждое слово.

— Конечно, вы готовы. В последнее время вы ужасно амбициозны, — горько улыбается Елена.

Я пребываю в недоумении. Целью Елены изначально было заманить нас троих в Сестричество, именно для этого ее прислали в Чатэм. Сейчас она должна бы до потолка прыгать от восторга. Маура заламывает одну бровь:

— Вы так это сказали, будто не одобряете меня.

— Не в этом дело. Мне просто невыносимо видеть, как вы поступаетесь своей добротой ради популярности.

Маура фыркает.

— Думаю, вы не тот человек, у которого есть моральное право читать мне лекции о доброте.

Покачивая бедрами, она начинает восхождение по лестнице, и Тэсс идет следом. Я медлю, положив руку на перила.

— Никогда не видела, чтоб вы с Маурой вот так спорили.

Елена пожимает плечами:

— Она меня еще не простила.

Я стою на верхней ступеньке, нависая над Еленой. Я успела забыть, какая она маленькая, как она умеет себя подать.

— Не могу ее за это винить. Вы задурили ей голову, чтоб добраться до меня.

— Может, вам полегчает, если я скажу, что тоже себя не простила. — Взор Елены перемещается на деревянные половицы. — Будьте осторожны, Кейт. Она сердится не только на меня.

— Кейт, иди сюда! — властно окликает Маура с площадки второго этажа.

— Лучше бы вам пойти. Она ненавидит ждать, — вздыхает Елена.

— А вы что, с нами не пойдете? — Елена, которую я знавала месяц назад, не мытьем, так катаньем старалась стать свидетельницей каждого нашего разговора.

— Нет. Хочу дать вам возможность повариться в собственном соку.

Мои сестры отводят меня в их комнату на третьем этаже. Отдернув тяжелые зеленые шторы, Маура смотрит в заснеженный сад. Тэсс потихоньку волочет по полу свой чемодан. Добравшись до книжных полок, она опускается на колени, приподнимает платье, отстегивает фальшивое сатиновое дно чемодана и извлекает на свет божий пару десятков книг. Вытащив из стопки «Метаморфозы», она прижимает книгу к груди.

— Не могла оставить их Братьям на сожжение, — говорит она, поймав мою улыбку. Просмотрев остальные книжки, она протягивает мне томик. «Арабелла, отважная и справедливая». — А это тебе от миссис Беластры.

Я пролистываю любимую историю своего детства, тронутая тем, что миссис Беластра подумала обо мне. Надеюсь, я когда-нибудь смогу загладить свою вину и донести до нее, как я ценю жертву, которую она принесла, чтобы мы с Финном могли быть вместе. Пусть даже со стороны это и незаметно.

— Как поживает Марианна?

— Ты знаешь, что большинство ее книг сожгли? — сверкает серыми глазами Тэсс. — Кое-что она из-под полы продала клиентам вроде нашего Отца, но все остальные… Прямо на городской площади развели костер и тачками бросали туда книги. А брат Уинфилд даже произнес речь о том, как важно спасти наши умы от коварной греховной заразы, передающейся посредством романов!

— Боже, Марианну должно было убить такое зрелище.

А сына не было рядом, чтобы утешить мать. Меня снедает чувство вины.

— Дым за многие мили было видно. А запах даже у нас дома чувствовался. — Тэсс обнимает книги, словно у них есть уши, и они могут услышать, какая страшная участь постигла их собратьев. — Отец был в ярости. И я тоже.

— Кстати, о Марианне, — говорит, отрываясь от окна, Маура. — Я не могу поверить, что Финн Беластра вступил в Братство. Мне казалось, он не такой. — Она в упор смотрит на меня, явно ожидая ответа. Что именно она знает?

— Он действительно не такой.

— Дома все говорят, что ты из-за него в монашки подалась. Потому что он тебя бросил. — Маура вынимает из прически изукрашенные самоцветами гребни и кладет их на туалетный столик. — Это правда?

Я подбочениваюсь.

— Нет. Я вступила в Сестричество, чтобы защитить тебя и Тэсс, потому что вам угрожала Елена. И ты это знаешь.

— Очень плохо, — вздыхает Маура. — Я-то впечатлилась! У моей старшей сестры интрижка с садовником! Прямо как в одном из моих романов. Так у вас ничего не было? Никаких поцелуев украдкой в недостроенной беседке?

— Нет. То есть да. То есть все не так, как ты подумала, — пытаюсь объяснить я, раскрасневшись и разволновавшись. — Он меня не бросал. Он вообще не такой.

— Бросил-бросил. Ах ты бедняжка! — Маура смотрит на мое отражение в зеркале. Тэсс тоже смотрит на меня, в ее серых глазах сочувствие. — Такое ужасное потрясение… Вначале он предал собственную мать, а потом бросил тебя. Он всегда был честолюбив, правда же? Помню его в воскресной школе, эдакий Мистер Всезнайка.

— Маура! — упрекает ее Тэсс. — Ты что, не видишь, что она не хочет об этом говорить? Хватит ее шпынять!

— Я не шпыняю, а утешаю. Возможно, я просто не очень умею утешать. — Маура тоже опускается на колени и вытягивает из одного из своих чемоданов переливающееся золотое платье. Она поднимает на меня очи, ее лицо становится грустным и каким-то уязвимым. — Я знаю, каково это, когда играют твоими чувствами. Ты можешь довериться мне, Кейт.

— У нас с Финном все было иначе, — протестую я, — не как у тебя с Еленой.

Она поднимается, и маска сползает с ее лица.

— Конечно, нет. Уверена, он питал к тебе глубокие чувства — пока не променял тебя на брата Ишиду. Зато теперь мы наконец-то знаем, почему ты не вышла за Пола. Тэсс, расстегни мне платье, можешь? — И Маура поворачивается к нам спиной.

Проклятие! Я ляпнула что-то не то. Почему я всегда умудряюсь говорить Мауре неверные слова?

Тэсс услужливо принимается за длинный ряд пуговок на зеленом платье Мауры, а я, закрыв глаза, молюсь о терпении.

— Я не была влюблена в Пола. Не ты ли когда-то говорила мне, что я должна выйти только за того, кто заставит мое сердце учащенно биться?

Маура ловит мой взгляд в зеркале.

— Я бы не стала беспокоиться о Поле. Он, конечно, был удивлен, но уже оправился и кажется вполне довольным жизнью.

— Рада это слышать, — сухо говорю я. — Значит, он возвращается в Нью-Лондон?

— Да. — Голос Мауры звучит приглушенно, потому что Тэсс как раз стаскивает платье ей через голову. — Будет работать в архитектурной конторе мистера Джонса. Он сказал, что в Чатэме его теперь ничто не держит.

Не надо бы мне задавать вопросов, тем более что Мауре очень уж этого хочется, но я не могу сдержать неуемное любопытство и все-таки спрашиваю:

— Внизу ты сказала… подразумевала… Пол приходил вас навещать? То есть тебя?

— Тебя это так шокирует! — смеется Маура. — Ты ведь знаешь, что я очаровательна.

— Да, знаю.

Она действительно красивее меня, общительнее и умнее. Ей, как и Полу, нравятся большие города, и ей хочется приключений. Мне часто казалось, что из них получилась бы хорошая пара, но я все равно очень удивлена.

— Просто когда мы с ним виделись в последний раз, он звал меня замуж, а когда я в последний раз видела тебя…

— Когда ты в последний раз видела меня, я была дурочкой. Мои чувства к Елене — всего лишь минутная увлеченность учителем. Мне было одиноко, а она льстила мне, чтобы я могла почувствовать собственную важность. Ну а я оказалась достаточно глупа и вообразила невесть что. Все это уже в прошлом. — Маура говорит отрывисто и зло, поэтому ей трудно верить.

— Значит, теперь у тебя чувства к Полу.

Я смотрю на сестру. Нимало не смущаясь, она стоит у зеркала в корсете цвета слоновой кости и нижних юбках, ее рыжие волосы ниспадают на спину, и меня вдруг посещает странное чувство, будто я вижу перед собой незнакомку. Да знаю ли я ее вообще?

— Ты говорила, что, когда я встречу подходящего мужчину, мое отношение к замужеству изменится. Возможно, это уже случилось. А Пол страдал, когда ты уехала. Ты даже с ним не попрощалась, не то что ответа на его предложение не дала. Он не заслужил такого отношения.

Не заслужил, конечно, я этого не отрицаю, но…

— Он говорил с тобой об этом?

Мне ужасно неловко от этой мысли. Пол всегда был моим другом. А Маура была нашей тенью, помехой, вредной младшей сестренкой, от которой невозможно избавиться.

Маура кивает.

— Ему нужны были ответы. Конечно, я не могла сказать ему правды о Сестричестве, и мне пришлось намекнуть, что все дело в Финне Беластре. Боюсь, в такой версии ты выглядела довольно ничтожно.

Тэсс помогает Мауре натянуть золотое платье.

— Уверена, что у Кейт были причины.

— А у Кейт всегда есть причины. Но, так как она предпочитает ими не делиться, нам остается лишь делать предположения, — беззаботно говорит Маура, оправляя платье на бедрах. — В любом случае, Пол собирается прийти посмотреть, как мы тут устроились. Может, я смогу уговорить его прогуляться со мной по магазинам. Тэсс, ты тоже можешь пойти с нами. Я бы и тебя пригласила, Кейт, но боюсь, это будет неловко.

— Конечно, не хочу мешать твоему удовольствию, — соглашаюсь я.

— Ты очень добра. Не могу дождаться, когда получится как следует посмотреть город. Благодарение Господу за Бренну Эллиот с ее новым пророчеством, а то я уже боялась, что всю оставшуюся жизнь придется прозябать в Чатэме! — вздыхает Маура.

— Дома совсем неплохо, — говорит Тэсс, завязывая на талии Мауры широкий бархатный кушак.

— Ой, ну ты же понимаешь, что я имею в виду. Все изменилось. Елена говорит, что теперь тебе не так уж обязательно находиться в монастыре, Кейт. Любая из нас может оказаться ведьмой из пророчества.

— Не надо, Маура. — Тэсс уже на грани слез. — Перестань затевать ссору. Мы и так скоро узнаем, кто из нас прорицательница, но сейчас главное, что мы опять все вместе. Разве ты не рада?

Маура с опаской смотрит на меня, словно от нее убудет, если она признается, что скучала по мне.

— Прости. Я должна перед тобой извиниться.

Я глубоко вздыхаю.

— И я тоже, Маура. Мы должны были вместе решать, кому из нас ехать в монастырь, а кому оставаться дома. Вы обе достаточно взрослые для того, чтоб сказать, что с вами происходит. Вы и говорили, да только я не слушала. Я… я иногда вообще не расположена слушать.

— Иногда! — глумливо произносит Маура, поднимая взор к потолку, по которому мечутся тени.

— Маура! — рявкает Тэсс.

Я протягиваю Мауре руку. Она бесконечно долгую секунду смотрит на меня, а потом принимает ее.

— Ладно, — говорит она, — я тоже по тебе скучала.

7

На следующий день во время послеобеденного чая Тэсс берет тарелку с тыквенными лепешками и предлагает:

— В парадную гостиную?

Я тем временем прихватываю две чашки чая. Когда мы проходим мимо Мауры, расположившейся на облюбованном ею розовом диванчике, та прихватывает Тэсс за косичку.

— Куда это ты собралась?

— Мы с Кейт хотим найти тихое местечко и пообщаться, наверстать упущенное. Хочешь с нами?

Маура округляет глаза.

— Ой, нет-нет, я не хочу навязываться.

Я добавляю в чашку Тэсс молока и сахара, как она любит, изо всех сил стараясь не выглядеть подслушивающей.

Тэсс вздыхает:

— Ты вовсе не навязываешься, Маура. Мы же не виделись с Кейт несколько недель. Я хочу все-все о ней узнать!

— Ладно, тут-то в любом случае более вдохновляющее общество, — говорит Маура, снова оборачиваясь к Алисе, и на лице Тэсс появляется боль.

— Ну спасибо, — бормочет она.

Я заканчиваю возиться с чаем, и мы с младшей сестренкой в дружеском молчании идем в переднюю гостиную и закрываем за собой дверь.

— Расскажи, как дела дома? — спрашиваю я.

Тэсс, скинув туфли, клубочком сворачивается на жесткой кушетке, жуя лепешку. В воздухе пахнет корицей и мускатным орехом. Тэсс жестом указывает мне на тарелку:

— Ты должна поесть. Ты ужасно худая.

Я беру спички и зажигаю газовые лампы по обе стороны каминной полки. Это, как минимум, создает иллюзию тепла. Камин не горит, и тут прямо-таки морозно, несмотря на шипение обогревателя.

— Ты нарочно не отвечаешь?

— Нет. Хотя, может быть, и да.

Я плюхаюсь рядом с Тэсс, и она немедленно сует мне в руки лепешку.

— Ты вечно о нас беспокоишься, разве я не могу побеспокоиться о тебе?

— Нет, — отвечаю я, но все-таки откусываю от лепешки, чтоб умиротворить сестренку. — Вот, пожалуйста. А теперь рассказывай.

— Дела не слишком хороши, — вздыхает Тэсс, перевязывая бант на косичке и избегая моего взгляда. — Когда ты уехала, Маура почти неделю просидела в своей комнате. А потом они с Еленой орали друг на друга. Маура была… в общем, я никогда не видела ее такой сердитой. Даже Отец пришел посмотреть, что случилось. Маура навела на него ментальные чары, чтобы он забыл, что слышал, и после этого она стала совсем другой. На прошлой неделе я поймала ее на том, что она практиковалась на Джоне и миссис О'Хара.

— Что? — вскрикиваю я.

О'Хара работают у нас с тех пор, как мы были детьми: она — экономкой, а он — кучером. Они — практически члены семьи.

— Да. — Тэсс поднимает на меня несчастные серые глаза. — И я не думаю, что это было впервые. Не знаю, сколько раз она наводила на них чары, прежде чем я ее застукала. Она мне не сказала.

— А что она вообще сказала? — Я кладу надкушенную лепешку обратно на тарелку.

Тэсс пожимает плечами.

— Она не считает, что совершила что-то плохое. Сказала, что ей надо тренироваться, чтоб наводить ментальные чары сразу на несколько объектов. А я сказала, что, если она еще хоть раз так сделает, я не буду разговаривать с ней до конца жизни. — В отличие от Мауры, Тэсс не из тех, кто бросается пустыми угрозами. — И она поклялась, что больше не будет.

— С О'Хара все в порядке? — Я разглядываю резные ананасы на подлокотнике дивана.

— Вроде бы да. Я не о них беспокоюсь, а о Мауре. Она просто одержима колдовством. По пути сюда она только и делала, что выспрашивала Елену о Сестричестве. Ну если не флиртовала с Полом. Похоже, ей думается, что, хорошенько постаравшись, она сможет стать ведьмой из пророчества. — Тэсс закусывает губу. — Не думаю, что на пророчество можно повлиять, тренируясь. И не знаю, что Маура будет делать, если окажется, что это не она.

— Может, станет еще злее? Я думала, вчера вечером мы заключили перемирие, но она меня по-прежнему игнорирует. — Я сбрасываю комнатные туфли и, как Тэсс, поджимаю под себя ноги. — Тебе тут не нравится?

— Нет, что ты, здесь здорово. Очень… по-домашнему. — Тэсс оглядывает мрачную гостиную и картинно возводит очи горе .

— Я серьезно спрашиваю! — возмущаюсь я и почти ощущаю насмешку, исходящую от портретов настоятельниц. Они явно не одобряют такой демонстрации эмоций.

— Я же тут всего один день, — говорит Тэсс. — Я пока еще не поняла.

— Не удивлюсь, если ты тоже на меня сердита. — Я разглаживаю складки на своем синем клетчатом платье. — Я знаю, тебе хотелось бы остаться дома с отцом, и…

— Я понимаю, почему ты за нами послала, — перебивает Тэсс. — Я думаю, мне тут понравится. Все это, конечно, немного подавляет, я же привыкла жить дома. Мне кажется, что все постоянно на меня смотрят.

На Тэсс новое голубое платье в розовый и фиолетовый горошек; в сочетании с розовыми лентами в косах оно смотрится очень мило и девически нежно. Вид сестренки вызывает у меня желание окружить ее материнской заботой, и приходится напомнить себе собственное обещание не относиться к ней как к ребенку.

— Ну да, им всем очень любопытно, ведь мы — ведьмы из пророчества. Ты к этому привыкнешь.

Она кивает.

— Все девочки вроде бы приятные. Ну почти все.

Я замираю, не донеся до рта лепешку. Во мне закипает злость.

— Кто-то нехорошо с тобой обошелся? Кто?

— Кейт, у тебя такой вид, как будто ты собралась размозжить кому-нибудь голову этой лепешкой, — хихикает Тэсс. — Никто меня не обижал, но Алиса и Вайолет не слишком милы с тобой.

Верно, но я стараюсь не обращать на это внимания.

— Не переживай на эту тему. Я хочу, чтоб ты нашла себе подружек.

— Я не могу дружить с теми, кто с тобой на ножах, глупенькая, — зыркает на меня Тэсс.

Тронутая словами сестренки, я быстро обнимаю ее. С Маурой-то все совсем иначе. Она сидела с Алисой и Вайолет во время ужина и утром снова села к ним за завтраком.

Тэсс вдруг усмехается.

— Знаешь что? Сестра Грэтхен предлагает учить меня немецкому.

Я возвращаю ей усмешку.

— А в семье Мэй разговаривают по-китайски. Бьюсь об заклад, она тоже сможет тебя учить.

— Китайскому? — восклицает Тэсс, и видно, что она без ума от радости. — Правда?

— Правда. Хочешь, попросим ее? Могу поспорить, что она все еще играет в шахматы с Адди.

Я гашу лампы, а Тэсс подхватывает тарелку и свою чашку — она так и не сделала из нее ни глотка. У столика в передней сестренка приостанавливается.

— Какая красота, — говорит она, указывая на серебряный поднос для писем, увенчанный причудливой полочкой в виде лиры. Сестра тянется получше рассмотреть ее, и чай разливается по столику.

— Ой! — Я выхватываю из лужи одинокое письмо, адресованное сестре Коре, и машу им в воздухе. — Сбегай, принеси из кухни полотенце!

— Письмо сильно пострадало? — спрашивает Тэсс. — Может, лучше вытащить его из конверта, пока чай не просочился внутрь?

Я, хмурясь, смотрю на нее:

— И заодно ознакомиться с приватной корреспонденцией сестры Коры? Сомневаюсь, что она будет в восторге.

На конверте нет обратного адреса. Должно быть, письмо принесли прямо в монастырь, а не прислали по почте. А вдруг мы только что невольно уничтожили какую-то невосстанавливаемую важную информацию? Тэсс убегает, а я подковыриваю ногтем красную восковую печать, на которой красуется буква «Б».

Я не стану ничего читать, решаю я, только спасу письмо, и все.

Как оказалось, тревожиться было не о чем. Низ письма слегка покоричневел от чая, но шесть строчек текста вполне можно было прочесть — если бы буквы не складывались в какие-то странные, совершенно бессмысленные, с моей точки зрения, комбинации.

Ко мне подлетает Тэсс с полотенцем наперевес.

— Ну что, я сильно его испортила? — Прикусив губу, сестренка принимается вытирать стол. — Там что-нибудь важное?

— Не знаю. Кажется, там какой-то код. — Я машу письмом перед ее лицом.

— Честно? — Тэсс выхватывает у меня письмо и морщит лоб. Сейчас она до смешного похожа на Отца, ломающего голову над переводом. — Это шифр Цезаря, — спустя минуту сообщает она.

— Могу я узнать, что сие означает?

— Это подстановочный шифр, где каждая буква заменяется на какую-то другую. Считается, что Цезарь сдвигал буквы вправо на три позиции: вместо А использовал Г, вместо Б — Д, и так далее. А тут, кажется, буквы сдвинуты влево на две позиции, то есть… — Тэсс делает паузу: —…А превращается в Ю, Б — в Я, В — в А, ну так до конца. Это разумно, не так легко расшифровать.

Я во все глаза изумленно смотрю на сестру, потрясенная ее цепким умом.

— Но ты справилась меньше чем за минуту!

Тэсс краснеет.

— Я читала отцовскую книгу по криптографии. Ты же знаешь, как мне нравятся головоломки, уравнения и всякое такое. Месяц назад я писала миссис О'Хара шифрованные записки. Только она не очень хорошо их читала, пришлось дать ей ключ. Обычный человек не догадается, что к чему, так быстро. А может, и вообще не догадается.

Я смеюсь. Не исключено, что, кроме Тэсс, вообще никто не сообразит, в чем тут дело.

— Значит, ты можешь это прочесть?

— Да.

По мере того как сестренка расшифровывает текст, ее улыбка все бледнеет и наконец исчезает вовсе.

— Тут сказано: «Наготове после свежих новостей из Харвуда. За последние два дня арестовано 8 девушек» — вроде бы так правильно, потому что иначе получается 6 девушек за 0 дней, а так не бывает, — «без суда. Их держали под усиленной охраной в подвале здания Национального Совета», — голос Тэсс срывается, и я кладу руку ей на плечо, — «пытали и морили голодом. Не удивлюсь, если потом они просто исчезнут. Даже под давлением шесть из них поклялись, что не могут пророчествовать. Оставшиеся две заявили, что могут, но одна из них сумасшедшая, а вторая просто глупа. Семьи задержанных волнуются. Это можно использовать в наших интересах».

Некоторое время мы обе молчим.

— Несчастные девушки, — в конце концов говорю я.

Братьям нужна я, а вовсе не они. Восьми невинным пришлось страдать, для того чтоб я, целая и невредимая, спала в своей постели. Тэсс швыряет письмо обратно на столик и смотрит на меня.

— Как, — требовательно спрашивает она, — можно использовать такой ужас в чьих-то интересах?

— Сестра Кора надеется, что народ начнет тошнить от Братьев, и вскоре он будет готов последовать за новыми лидерами. И тогда страной станет руководить альянс Братьев и ведьм, — объясняю я, меряя шагами переднюю. — Чем хуже люди станут думать о Братьях, тем лучше для нас.

Насупившись, Тэсс упирает руки в боки:

— Значит, она позволит бедным девушкам гнить в тюрьме, потому что народ из-за этого может взбунтоваться? Это неправильно! Мы наверняка можем как-то это изменить!

Я вглядываюсь в окошко у входной двери. По улице движется крытая черная карета, и в тишине отчетливо слышен стук копыт. Клены машут оголившимися ветвями, теряя под порывами ветра последние красные листья.

— Я не знаю, что тут можно сделать.

— Схожу за Маурой, — решает Тэсс.

Она убегает, а я беру письмо, возвращаюсь в переднюю гостиную и снова зажигаю газовые лампы. Потом я сажусь в обитое шелком кресло у камина, гляжу на декорированный виноградными гроздьями камин и мечтаю о том, чтоб кто-нибудь объяснил мне, как теперь быть.

Тэсс вместе с Маурой возвращается буквально через минуту. Маура в ярости, ее голубые глаза мечут молнии:

— И что Кора собирается предпринять? Или она просто будет ждать, пока этих бедняжек поубивают? И кто знает, сколько девушек Братья еще сцапают?!

— А что она может поделать? Она же нас защищает, — замечаю я.

Маура шлепается на диванчик. На ней еще одно новое платье, сапфировое, в тонкую черную полоску.

— Алиса говорит, что прямо сейчас собрался военный совет, чтобы обсудить возможные действия.

— Военный совет? — спрашиваю я, а Тэсс тем временем усаживается рядом с Маурой.

— Военный совет Сестричества. Мне Алиса рассказала. Кейт, ты тут уже целый месяц, ты хоть что-нибудь знаешь? — Маура вздыхает. — В совете, конечно, сестра Кора, а еще — Грэтхен, София, Джоанна, Эвелин и Инесс. Шесть самых авторитетных и опытных Сестер. Они обсуждают что-то важное и будут голосовать, но Алиса говорит, что они вряд ли к чему-нибудь придут, потому что Инесс и Кора последнее время в контрах.

Алиса то, Алиса се!

— Откуда Алисе все это известно? — брюзгливо спрашиваю я.

— Она шпионит постоянно, вот откуда, — признается Маура, и я смеюсь. — Но зато это полезно. Она еще услышала, как Джоанна и Инесс говорили о последнем пророчестве Бренны. Она сказала Братьям, что новая прорицательница сейчас в Нью-Лондоне. — И Маура, охорашиваясь, убирает за ухо рыжий локон.

— Так вот какие «свежие новости из Харвуда», — говорю я, взмахнув письмом. — Вот Братья и зашевелились, ищут везде пророчицу.

Тэсс, нагнувшись, берет у меня письмо и впивается в него глазами, будто надеясь, что в расшифровку вкралась ошибка.

— Это мы во всем виноваты, — говорит она.

— Ни в чем мы не виноваты. Это все Бренна, у которой рот не закрывается, — возражает Маура. — Что, если она возьмет и проречет, где именно мы находимся? Назовет точный адрес монастыря?

Я не свожу глаз с коричневого ковра под ногами.

— Может, удастся подослать к ней Рори? Чтобы Рори убедила ее помалкивать.

Тэсс бросает письмо на колени, обтянутые гороховой юбкой:

— Когда Бренна перестанет пророчествовать добровольно, ее начнут пытать. Она невредима, только пока полезна Братьям.

Я представляю, как Братья отрезают Бренне палец за пальцем, ломают ей ноги, и меня перекашивает.

Маура притоптывает черной комнатной туфелькой. Ее лицо подчеркнуто равнодушно.

— Может, милосерднее всего положить конец ее страданиям?

Целую минуту в комнате царит молчание. За окном проезжает карета, я слышу конский топот и стук колес. Тэсс замирает в напряженной позе, и видно, что она еле-еле сдерживается.

— Ты хочешь, чтобы ее убили? — мягко спрашивает она.

— Я этого вовсе не хочу, но… что за жизнь у нее в таком ужасном месте?

Маска безразличия сползает с лица Мауры, и взгляд ее синих глаз с надеждой устремляется на меня. На какое-то время я снова вижу перед собой свою прежнюю младшую сестру — личико в форме сердечка, жажда одобрения в глазах… Увы, я не могу ее одобрить.

— Тем не менее это ее жизнь, — возражаю я Мауре, вспоминая вчерашний разговор с Сестрой Софией. — Не дело это — изображать из себя богов.

— Ее станут пытать, и кто знает, что при этом выяснится? Если за дело возьмется ведьма, все пройдет легко и безболезненно. Алиса говорит, для сестры Софии это все равно что щелкнуть. — Для наглядности Маура прищелкивает пальцами.

Неужели София уже делала это прежде? Неужели она убивала кого-то по требованию других Сестер? И был ли ее разговор со мной попыткой предупредить, что когда-нибудь от меня могут потребовать того же? От таких предположений мне делается дурно.

— С Бренной не все в порядке, — говорит Тэсс. Ее личико совсем побледнело. — Кто знает, что чувствует человек, когда видит будущее? Нужно попытаться представить себя на ее месте.

— И мы действительно можем оказаться на ее месте, если она не будет держать свои видения при себе. — Маура поднимает принесенную с собой чайную чашку с золотой каемочкой и отпивает глоток. — Бренна и раньше была со странностями. Смею предположить, что она свихнулась не потому, что стала прорицательницей, а потому, что ей так было на роду написано.

Я вспоминаю Томасину Эббот, и мое лицо искажается гримасой боли.

— От тебя не убудет, если ты проявишь немного сострадания.

— В такие времена, как сейчас, мы не можем позволить себе эту роскошь — сострадать. — Маура со стуком ставит чашку обратно на блюдце. — Из-за Бренны вот-вот погибнут восемь невинных душ. Сколькими жизнями мы рискуем ежедневно, пока оправдываем ее?

— Нет, Маура! Это неправильно. Мы не убийцы. — Серые глаза Тэсс невероятно, пугающе серьезны.

— Ну, может, ты слишком мала, чтоб разобраться во всех этих сложностях, — замечает Маура.

— Не смей! — Тэсс вскакивает на ноги, взмахнув косами. — Я, может, и мала, но это не значит, что я дурочка и не имею права на собственное мнение.

Я тоже встаю:

— Я согласна с Тэсс.

— Конечно, ты согласна! — Маура воздевает руки к небу.

— То, что случилось с этими девушками, ужасно, и я надеюсь, сестра Кора и военный совет найдут способ это остановить. — Я опускаю глаза на уже слегка помятое письмо в руке Тэсс. — В шифровке сказано, что все происходящее может пойти нам на пользу. Общественное мнение изменится, люди пойдут за нами, а не за Братьями. Мне тошно от собственного бессердечия, но, может быть, разумнее всего просто выждать и посмотреть…

— Выждать и посмотреть, выждать и посмотреть, — передразнивает Маура. — Вы с Корой — два сапога пара, не находишь? Господи, надеюсь, что пророчицей окажусь именно я, иначе Сестричество так и будет топтаться на одном месте и ничего не сделает! Вы так и будете сидеть сложа руки и смотреть, как умирают девушки, будто вам до этого и дела нет!

Я выступаю вперед и вздергиваю подбородок:

— Мне очень даже есть дело.

— Тогда ты выбрала неправильный способ это продемонстрировать, — огрызается Маура и с топотом вылетает из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Тэсс прислоняется к мраморной каминной полке, по ее щекам бегут слезы, но она не издает не единого всхлипа.

— Я просто очень злюсь, — объясняет она, обеими руками вытирая глаза. — Ненавижу, когда ко мне относятся свысока. И мне не нравится, как повела себя Маура, так… начальственно. Она же, как попка, повторяет все, что говорит сестра Инесс, ты заметила?

Я киваю. Слушать бессердечные предложения сестры Инесс уже достаточно неуютно, но когда Маура, которая знала Бренну и выросла вместе с ней, повторяет то же самое… Когда Маура успела превратиться в человека, способного так равнодушно обсуждать планы убийства?

Сегодня в полночь я встречаюсь с Финном, а сама еще до сих пор не решила, передавать ли ему предложение сестры Инесс. Должна ли я попросить его стать агентом Сестричества в логове врага? Я не слишком-то доверяю сестре Инесс, но так устала от тайн, лжи и страданий невинных жертв, от того, что мы слишком запуганы, чтобы бороться! Может, если Финн добудет информацию о намерениях Братства, сестра Инесс найдет способ свалить этот орден? Она, безусловно, из тех женщин, которые способны выиграть войну, вот только какой ценой?..

Тэсс возвращается в свою комнату, а я иду в гостиную спросить Мэй об уроках китайского. Маура, Алиса и Вайолет болтают на своем диванчике: когда я вхожу, Маура едва удостаивает меня взглядом. Люси Уилер дурно играет на пианино, а ее подруги Хоуп и Ребекка стоят рядом, переворачивают ноты и поют старинные народные песни. У Хоуп красивое высокое сопрано. Мэй и Адди уже ушли, а вот Рори все еще сидит в уголке в синем клетчатом кресле, перелистывая журнал мод. Когда я вхожу, она поднимает глаза.

— Кейт!

— Рори, здравствуй. Ты уже отправила письма?

Рори перебралась в монастырь еще вчера, и со стороны брата Ишиды не последовало ни единого возражения. Сестра Кора предложила побеседовать с ним, но необходимости в этом не возникло; дерзну предположить, что брат Ишида был рад сбыть с рук незаконную дочь. Тогда сестра Кора написала миссис Эллиот, а Рори — Нильсу, чтобы сообщить о расторжении их помолвки. Вчера после ужина мы с Тэсс помогли ей сочинить письмо. Совместными усилиями мы сотворили настоящий шедевр. Речь в нем шла о том, как слепа была Рори, не замечая, что ее лучшая подруга привержена злу, и о том, что этот грех можно искупить лишь служением Господу, небесная любовь к которому превзошла в ее сердце земную привязанность к Нильсу.

Рори кивает. Сегодня на ней многослойное малиновое платье, отделанное по манжетам кружевом, и в нем она гораздо больше похожа на себя.

— Нильсу будет совсем нетрудно найти другую девушку. Я еще раньше замечала, что он заглядывается на Эмили Рул.

Я усаживаюсь на широкий пуфик у ее ног.

— Ты будешь по нему скучать?

Рори пожимает плечами.

— Я… наверно. Буду скучать по тому, что с ним связано. По поцелуям, по ощущению того, что для кого-то я — совсем-совсем особенная девушка, — говорит она, часто-часто моргая, чтобы не дать пролиться слезам. — Думаю, ты понимаешь. Саши говорила мне, что ты целовалась с Финном, а не с Полом МакЛеодом.

Волоски у меня на шее встают дыбом, и я оборачиваюсь, ожидая поймать чей-то взгляд. Наверно, это Маура сплетничает обо мне с Алисой, думаю я, но вместо этого вижу стоящую в дверях сестру Инесс. Ее глаза обращены к моей сестре.

— Маура, можно с тобой поговорить?

— Конечно, — охотно отзывается Маура.

Нахмурившись, я пытаюсь сообразить, что могло понадобиться Инесс от моей сестры, а потом снова поворачиваюсь к Рори:

— Саши делилась с тобой всеми тайнами, да?

Саши была единственным человеком, которому я рассказала о Финне. Это было ответом на признание в том, что Рори — ее сестра.

Рори краснеет: прежде за ней такого не водилось, я даже не подозревала, что она вообще на это способна. Она окидывает взором распевающих у пианино девочек, болтающих на диване Алису и Вайолет и шепчет:

— Да, после того как я застала ее с Элизабет Эванс. Они целовались.

— Саши целовала Элизабет?!

Высокая и красивая Элизабет Эванс приходится племянницей хозяину шоколадной лавки и работает у него продавщицей.

— Видела бы ты сейчас свое лицо, Кейт! Я вот тоже была шокирована, прям даже испугалась за свою добродетель, — иронизирует Рори, отбрасывая на плечо свои темные волосы.

Немудрено, что Рори насмехается, ведь ее отношения с Нильсом едва ли можно назвать целомудренными.

— Саши тогда объяснила, что на меня-то у нее нет видов, и я даже обиделась немножко. Почему, собственно, нет? Я ведь девушка хоть куда, привлекательная! — Рори многозначительно косится на свои формы. — Она испугалась, что я попытаюсь ее скомпрометировать, втяну в какую-нибудь безумную авантюру, чтоб доказать, какая я привлекательная, ну и сказала в конце концов, что мы сестры.

— И что ты сделала?

Рори складывает руки на своем пышном бюсте:

— Разозлилась, что она так долго молчала. Подозреваю, она боялась, что я стану носиться по улицам, обличая нашего дорогого папа , или запью с горя. Ничего такого я тогда не сделала, но… — Улыбка на лице Рори гаснет. — Я думаю, она была права, что не доверяла мне. Видишь ведь, как все теперь обернулось.

Я дотрагиваюсь до ее красного рукава.

— Я очень тебе сочувствую.

Рори кусает губы, в ее карих глазах тоска.

— Ты теперь не станешь думать о ней хуже?

— Потому, что она целовала девушку? Или потому, что доверилась тебе? — хмурюсь я. — Конечно же, не стану.

— Элизабет почти влюбилась в нее, — говорит Рори. — Было так весело дразнить этим Саши.

— Бедная Элизабет.

Обернувшись, я вижу, что Маура возвращается в комнату и снова занимает свое место подле Алисы. Какими были бы наши отношения с сестрой, если бы я с большим тактом отнеслась к ее увлечению Еленой? Если бы я не злилась, а подтрунивала? Конечно, в ситуации с Маурой все было иначе. Елена всего лишь играла ее чувством. Но мне самой хотелось бы, чтобы Маура была рада моему счастью с Финном.

Я украдкой бросаю взгляд на часы, стоящие на каминной полке. Пройдет много часов, прежде чем я вновь увижу любимого, и они, конечно, будут тянуться как годы. Финн наверняка слышал, что Братья схватили этих несчастных девушек. Нужно что-то предпринимать, но что? Уж конечно, он не согласится с тем, что лучшим выходом будет убийство Бренны, что бы там ни говорила Маура.

— Как ты думаешь, можно устроить побег из Харвуда? — внезапно спрашивает Рори.

Пианино за нашими спинами уже замолчало, но Хоуп и Ребекка продолжают петь.

— Думаю, это ужасно сложно.

Хоуп замолкает, за ней перестает петь и Ребекка. Я оглядываюсь посмотреть, не подслушивала ли нас Люси, но она как раз идет к дверям. Хоуп и Ребекка почти сразу направляются следом. Я снова поворачиваюсь к Рори, но она уже стоит, уронив журнал в кресло. У нее странное выражение лица, оно какое-то пустое, всю обычную живость как ветром сдуло.

— Рори, — говорю я, но она не спеша идет прочь, присоединившись к странной процессии.

Мое недоумение длится до тех пор, пока мои глаза не натыкаются на поднявшуюся с диванчика Вайолет. Рядом с ней Маура смотрит в огонь остановившимися, пустыми, синими глазами. Еще секунда, и к Вайолет присоединяется Алиса. Вместе они выходят за дверь.

Вставай. Эта мысль вдруг ниоткуда возникает у меня в голове. Мои конечности напрягаются, и я уже собираюсь встать, но вдруг ощущаю характерное покалывание. Это Маура! Она пытается заставить меня подняться.

Нет уж, думаю я, упираюсь в пол ногами и аккуратно складываю руки на коленях, сплетя пальцы. Надежно утвердившись на голубом пуфике, я ощущаю спиной тепло огня. Когда меня настигают позывы встать и идти к двери, я закрываю глаза и стараюсь дышать поглубже.

Вот все и прошло. Я открываю глаза и вижу Мауру, которая надвигается на меня, улыбаясь, как помешанная.

— Я достала всех, кроме тебя. Шесть душ! — торжествует она.

Я чувствую, как напряглось все мое тело. Я не позволю кому бы то ни было, даже собственной сестре, ковыряться в моем сознании. Моя память принадлежит только мне, и нечего с ней экспериментировать.

— Ой, ну не злись, — хмурится Маура. Сейчас в гостиной, кроме нас, никого нет. — Это мне сестра Инесс велела.

— Ты вторглась в их сознание без разрешения. А тут вроде бы твои подруги. — Я встаю и складываю руки за спиной. — Тебе не кажется, что в этом есть нечто неправильное?

— Я просто велела им пойти в другую комнату. В этом нет ничего такого. Никакого вреда, — настаивает Маура. — Не будь такой брюзгой, Кейт.

«Цок-цок-цок» — доносится снаружи. Это сестра Инесс идет по коридору из своего кабинета.

— Хорошо сработано, Маура, — говорит она.

Маура сияет.

— Шесть — это ведь редкость, да? Это мощно!

— Да, — соглашается сестра Инесс. Однако взгляд ее ястребиных глаз почему-то устремлен на меня. — Мисс Кэхилл, вы что-нибудь почувствовали?

— Да, — признаю я. — Мне захотелось встать и выйти за дверь… и в то же время мне этого не хотелось. Очень странное чувство.

— Ты стала объектом внушения, но смогла сопротивляться ему. — Сестра Инесс смотрит на меня изучающе, будто я — букашка под микроскопом. — То же самое было и в прошлый раз, когда Маура пыталась воздействовать на тебя ментальными чарами, так ведь?

Я киваю. Я не осмеливаюсь посмотреть на свою сестру, но прямо-таки ощущаю, что она пала духом.

— Что ж, шесть объектов — все равно очень хороший результат. До сих пор ни одна из учениц не могла добиться ничего подобного. Хотелось бы мне, чтоб таких способных Сестер было побольше: это очень пригодится нам, когда начнется война. — Сестра Инесс одаривает Мауру своей редкой улыбкой, но ее взгляд снова возвращается ко мне. — Если мисс Кэхилл все-таки согласится провести такой же эксперимент, мне будет проще судить, которая из вас обладает большим могуществом.

— Принуждение — не единственный вид магии, по которому судят о могуществе, — огрызаюсь я.

Ярость искажает черты Мауры. Сестра злилась на меня несчетное количество раз, она частенько презирала меня, ревновала и завидовала мне. Но она никогда так не смотрела.

Так, словно она ненавидит меня.

На самом деле я вовсе не пыталась принизить достижение Мауры. Дело только в том, что меня пугает ее одержимость ментальной магией. И почему сестра Инесс так в этом заинтересована? Что она задумала?

Все мое тело вдруг охватывает озноб, кожа покрывается мурашками.

«Будто кто-то прошел по моей могиле», — говорит в таких случаях миссис О'Хара.

8

Финн ждет меня в полночь у садовой калитки, на его плаще и волосах снежинки.

— Какая неожиданность! Как ты тут оказалась?

Криво улыбнувшись, он берет мою руку, и мои пальцы сплетаются с его, упрятанными в перчатки. Вопреки гадкой погоде, у него бодрый голос и легкая походка.

— Ты опять забыла перчатки.

У меня не хватает смелости сказать ему, что ничего я не забыла, просто хотела дотронуться до него, не ощущая никаких преград.

— Пойдем в оранжерею, — предлагаю я, дрожа.

Порывы ветра бросают в лицо мелкую снежную пудру, заставляя щуриться. Мы идем по саду, и мои сапожки дюймов на шесть проваливаются в снег. Когда мы наконец добираемся до восьмиугольного стеклянного строения, полы моего плаща, подол платья и сорочки — все это в снегу. Я плету отпирающие чары, и мы входим. Очень хочется сбросить плащ, но я неподобающе одета: на мне нет ни корсета, ни нижней юбки. Когда я собиралась, Рилла только-только заснула, и я боялась разбудить ее вместе с ее неуемным любопытством.

В оранжерее под полом шипят трубы парового отопления. Стеклянные стены запотели от теплого воздуха. В центре помещения тянутся грядки перистых папоротников и растут призовые орхидеи сестры Эвелин. За ними усеяны мелкими яркими плодами лимонные и апельсиновые деревья. В этом оазисе весны и надежды посреди тоскливой нью-лондонской зимы пахнет влажной землей и зеленью.

Финн протягивает ко мне руки и запечатлевает поцелуй на моих холодных губах. Швырнув перчатки на один из столиков, он наклоняется, чтобы получше рассмотреть красный фаленопсис. Я принимаюсь вертеть в пальцах тонкий стебель белой каттлеи.[3]

— Какая красота! Как же это называется? — спрашивает он.

Я знаю о садоводстве больше, чем Финн. Это — исключение; как правило, его знания обо всем на свете куда обширнее моих. Я веду его по проходу.

— Это онцидиум, их еще называют «танцующая леди», потому что они похожи на дамские юбки. А это — дендробиумы.[4] Они не такие капризные, как остальные орхидеи, и поэтому сестра Эвелин разрешает мне помогать ей ухаживать за ними.

Остановившись за моей спиной, Финн обвивает меня руками.

— Тебе тут нравится, правда же?

Мне действительно тут нравится. Огромное облегчение — сбежать сюда от чужих глаз и сплетен, неотступно преследующих меня внутри монастыря, хотя тут я почему-то всегда чувствую себя немного виноватой, будто изменяю с этими тепличными орхидеями маминым розам.

— Это мое самое любимое место в Нью-Лондоне. Особенно зимой, когда слишком холодно, чтоб садовничать под открытым небом. — Я крепче прижимаюсь к нему. — А тебе удается находить время для твоих переводов?

— Редко. В промежутках между заседаниями Совета, проповедями и церемониями я постоянно занят. Брат Ишида представляет меня каждому встречному-поперечному, да так, словно я его любимая домашняя зверюшка. Очень противно.

— Правда? Ты выглядишь довольно бодрым, — подозрительно спрашиваю я.

— Ну, во-первых, это потому, что я счастлив тебя видеть. А во-вторых, у меня есть план. — Он разворачивает меня к себе лицом. — Не хотел тебе говорить, пока все не решено официально, но сегодня я встречался с братом Жимборским, главой Национального Архива. Я подал прошение: хочу получить в Архиве должность клерка и думаю, что у меня неплохие шансы.

— Ты хочешь остаться тут, в Нью-Лондоне? — спрашиваю я. В голове барабанным боем гремит предложение сестры Инесс.

— С тобой. — И он выжидательно смотрит на меня.

— Это просто великолепно. Я очень рада, — выдавливаю я, но мой голос звучит безжизненно. Дерзну ли я после этого просить его стать шпионом Сестричества?

Его улыбка исчезает.

— Что-то ты не выглядишь довольной.

Я отворачиваюсь и выдергиваю сорняк.

— Но ты же всегда мечтал быть учителем. И что без тебя будет с твоей матерью и с Кларой? Я не хочу, чтобы потом ты возненавидел меня за то, что остался.

— Этого не будет. Дело не только в тебе, Кейт. — Улыбка смягчает эти его слова. — Отчасти, конечно, я хочу быть с тобой. Но вот по поводу учительства… Преподавать, ни на шаг не отступая от утвержденного Братьями учебного плана, никогда не было моей мечтой. Тут, в Архиве, мне хотя бы не придется арестовывать ни в чем неповинных девушек. Буду регистрировать и хранить книги — некоторые из них сохранились во всей Новой Англии лишь в единственном экземпляре.

Он уже так много сделал ради меня. Как можно просить его снова пожертвовать собой? Я перехожу к следующей грядке.

— Мне кажется, все складывается просто замечательно для тебя.

— Скажи лучше, для нас. — Финн ловит мои запястья, остановив мою лихорадочную деятельность. — А если ты не хочешь, чтоб я остался в Нью-Лондоне, лучше дай мне знать об этом прямо сейчас.

Я выворачиваюсь из его рук.

— Конечно же, я хочу, чтоб ты был ко мне поближе.

Он внимательно смотрит на меня.

— Послушай, Кейт. Все записи Братьев хранятся в Архиве. Местные Советы шлют туда отчеты о каждом аресте. Если я стану там работать, у меня будет доступ к информации, которая может пригодиться Сестричеству.

— Ты… ты сказал сейчас, что хочешь для нас пошпионить? — хохочу я.

Финн неуверенно кивает.

— А что в этом такого смешного?

— Ничего смешного нет! Просто когда я в прошлый раз возвращалась в монастырь после нашей встречи, меня застукала сестра Инесс. Она видела нас вместе. Может, надо было заставить ее все забыть, но я этого не сделала. Она предложила, чтоб ты нам помог. В Совете есть и другая вакансия, брату Денисову, члену Руководящего Совета, нужен секретарь, и сестра Инесс хочет, чтоб ты занял эту должность.

Финн облокачивается о столик.

— Ну да, я понимаю, информация из Руководящего Совета может очень даже пригодиться.

В Руководящий Совет входит сам брат Ковингтон и одиннадцать его ближайших советников. Заседания проходят в обстановке строжайшей секретности, и никто не знает, где и когда состоится очередное из них. Кто именно входит в число этих одиннадцати, доподлинно неизвестно, хотя, конечно, слухов на эту тему ходит предостаточно.

Я отряхиваю влажный от растаявшего снега плащ.

— Это безумно опасно. Если тебя поймают…

— Я все равно буду в меньшей опасности, чем ты, — заверяет Финн, поглаживая пальцем кожу моего запястья, и у меня моментально начинает частить сердце.

— Но я-то с этим родилась, у меня не было выбора. А потом, мне кажется, в Архиве ты мог бы быть счастливым.

— Я лучше буду полезным. Я знаю Денисова. Ну, как минимум, кое-что знаю о нем. И меня ничуть не удивляет, что он в Руководящем Совете. — Лицо Финна вдруг становится мальчишески беззащитным, даром что у него щетина на подбородке. — Независимо от того, какую должность я займу, — ты огорчишься, если я останусь в Нью-Лондоне?

Я трясу головой:

— Конечно, нет! Я хочу видеть тебя часто, очень часто, так часто, как только возможно. — С этими словами я обвиваю руками его шею. У него болит голова: я почувствовала это, едва его коснувшись. — У меня до сих пор не было случая тебе сказать, но я стала очень умелой сестрой милосердия. К примеру, могу сказать, что сейчас у тебя голова болит.

Он морщит нос:

— Это все Ишида. Этот человек трещит без умолку.

Мы соприкасаемся лбами, и я вижу его боль: это красная дрожащая дымка, которая медленно оседает под воздействием моих чар. Головная боль — ничто. Я хотела бы защитить его от всех страданий земной юдоли.

— Так лучше? — спрашиваю я, и он кивает, пораженно глядя на меня. Мир начинает кружиться, и я вцепляюсь в его плечи. — Я и серьезные раны могу лечить, только потом побочные эффекты мучают. Чувствую себя немного… ватной.

— Ватной? — Он поддерживает меня за талию.

— Со мной все в порядке. Чтобы убрать головную боль, сильно напрягаться не надо, на это множество ведьм способно. А вот вчера я одной женщине жизнь спасла, — говорю я, удивляясь, чего это вдруг начала хвастаться своим колдовством. Раньше, помнится, я ненавидела собственную ведьминскую сущность, а теперь импульсивно продолжаю: — Я постоянно практикуюсь, и у меня все лучше получается. Мне лучше всех эти чары даются, ну, кроме сестры Софии, она наша преподавательница целительства. А мне нравится лечить. Я люблю помогать людям. В Харвуде я чувствовала, что делаю что-то полезное, хорошее.

— В Харвуде? — возвышает голос Финн. — Ты была в Харвуде?

Я киваю и слегка отступаю, чтобы лучше видеть его лицо. Он морщит лоб, карие глаза за стеклами очков смотрят мрачно.

— Я там была не одна. Раз в неделю сестра София возит туда послушниц поработать сестрами милосердия. А мне нужно было встретиться с моей крестной Зарой. Твоя мама когда-нибудь о ней упоминала?

— Сестры позволили тебе поехать в Харвуд? — Кажется, его на этом заклинило.

— Это было абсолютно безопасно, — уверяю я. — Сестра Кора, наша настоятельница, попросила меня расспросить Зару о прорицательницах, которые были раньше. После сожжения Великого Храма и перед Бренной их было две.

— А что с ними сталось? — осторожно спрашивает он.

— Это печальная история, — вынуждена признать я.

Такое облегчение — рассказать ему о пытках, экспериментах, безумии и о страданиях Томасины. Мне не хотелось волновать Мауру и Тэсс, но прошлой ночью мне приснилось, как Братья наступают на меня, грозя старомодными факелами. Впереди всех с мерзким гоготом шел Ишида. Это было очень страшно.

— Боже мой. — Руки Финна теснее смыкаются на моей талии. — Как можно мучить девочек и при этом называть себя людьми Господа?!

— Если девочка — ведьма, это как бы не считается. — Мой голос срывается, и я прижимаюсь щекой к его плечу. — Ты слышал что-нибудь о девушках, которых держат в подвале здания Национального Совета?

Финн гладит меня по голове.

— Слышал. Их сейчас девять.

С тех пор как было написано шифрованное письмо, узниц стало на одну больше.

— Я не знаю, как мне быть, — признаюсь я. — Маура и Тэсс сейчас тут. Маура винит сестру Кору за то, что она ничего не делает, чтобы защитить девушек. И Бренну она винит — Бренна сообщила Братьям, что новая пророчица сейчас в Нью-Лондоне. Маура считает, что Бренну надо убить, пока она не прорекла еще что-нибудь для нас опасное.

— А ты сама что думаешь? — спрашивает Финн, отступая, чтоб лучше меня видеть.

Я так рада, что Финн тут, со мной, и что с ним можно поговорить. Когда мы вместе, чувство вины за то, что я пока не знаю всех ответов, отступает.

— Я даже рассматривать такой вариант не хочу. Но она действительно может привести Братьев в монастырь, а я не знаю, как этому помешать.

Финн сжимает челюсти.

— Хочется выкрасть тебя отсюда прямо сейчас. Я уже наполовину готов это сделать. Уехать в какое-нибудь захолустье, где никто нас не найдет. Если бы я знал, что ты согласна…

Чтобы противостоять соблазну, я крепко зажмуриваюсь.

— Я не могу. Я должна позаботиться о Мауре и Тэсс. Что если ведьма из пророчества — не я? Вдруг это одна из них?

— Для меня это стало бы огромным облегчением, — севшим голосом говорит Финн. — Ты беспокоишься о сестрах, Кейт, но я-то в первую очередь переживаю за тебя. Кто-то должен и о тебе побеспокоиться. Ты готова в любую секунду принести себя в жертву, лишь бы они были живы и здоровы. Ты готова пожертвовать нами обоими.

Его слова повисают между нами как напоминание о том, что уже случилось однажды.

— Не знаю, могла бы я снова так поступить или нет, — искренне говорю я. — Я понимаю, для тебя опасно тут находиться, и я должна бы отослать тебя, но мне ужасно этого не хочется.

— Вот и хорошо. Побудь эгоистичной.

Финн приникает к моим устам в страстном поцелуе, и в мире не остается ничего, кроме его рук, его губ, его языка. Потом он отстраняется, чтобы скинуть плащ, под которым оказывается накрахмаленная белоснежная рубашка, серый жилет и брюки ему под стать — очень щеголеватый наряд, модный и красивый. Вот только в нем он не похож на моего Финна, взъерошенного неловкого школяра.

Сперва я запускаю пальцы в его густую шевелюру, а потом расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, ослабляя воротничок. Мои губы тем временем движутся по направлению к его шее. Его руки инстинктивно смыкаются у меня на спине, и прижимают к себе, и не дают двинуться с места. На мне нет жесткого корсета, и поэтому пуговицы его жилета впиваются мне в живот. Я нашариваю верхнюю, расстегиваю ее и перехожу к следующей. Финн прихватывает зубами мочку моего уха.

— Ты меня раздеваешь?

Задрожав от его дыхания у себя над ухом, я расстегиваю третью пуговицу:

— А ты возражаешь?

— Нет. — Его голос кажется несколько осипшим.

Я снимаю с него жилет и бросаю на пол рядом с плащом. Мои руки снова обвивают его шею, и я ощущаю кончиками пальцев упругие мускулы любимых плеч.

Интересно, думаю я, как он выглядит без этой рубашки?

Как он выглядит вообще… без ничего?

Если бы я не вступила в Сестричество и осталась в Чатэме, мы, наверное, были бы уже женаты и каждую ночь делили бы постель. Руки Финна пробираются под мой плащ, но я лишь крепче прижимаюсь к любимому. Мне так сильно хочется быть с ним, что я даже краснею от стыда.

Потом дверь с грохотом распахивается, и мы шарахаемся в разные стороны.

В дверях, припорошенная снегом, стоит Маура.

— Я хотела спросить, чем это вы тут занимаетесь, но это и так очевидно, — едко говорит она.

Отчаянно покраснев, я пытаюсь привести в порядок свои растрепанные волосы. Финн отворачивается и поднимает с пола жилетку.

— А мне не спалось что-то, и я решила посмотреть на снег. Я, конечно, видела вас в окошко… но все гораздо серьезнее, чем я даже могла вообразить! Что ты себе думаешь, Кейт? Вас мог заметить кто угодно!

Незачем ей выглядеть настолько шокированной!

— Маура, со мной все в порядке. Возвращайся в постель.

— Ты что, думаешь, я оставлю тебя тут в таком положении? С ним? — гневно шипит Маура, и до меня доходит, что ее беспокоит вовсе не моя добродетель. — У тебя осталось хоть немного здравого смысла? Хоть чуть-чуть гордости?

Натягивая плащ, Финн бросает на меня уязвленный взгляд:

— Ты ничего не рассказала сестрам?

— Я не рассказала никому, — оправдываюсь я.

— Я понимаю, как это должно выглядеть, — говорит Финн, — но уверяю тебя, Маура, у меня по отношению к твоей сестре самые благородные намерения.

— Ну, может, моя сестра такая дурочка, что верит в это, но я не поверю. Кейт, он ведь нарушил все свои клятвы, которые давал тебе. Он же теперь член Братства!

Дверь с грохотом захлопывается за спиной Мауры, когда она подходит ближе, указывая на серебряное кольцо на пальце Финна.

Финн резко поворачивается к Мауре, взметнув полы своего черного плаща. Даже в этой одежде, которая символизирует то, что я всю жизнь ненавидела больше всего на свете, он умудряется выглядеть почти привлекательно, не знаю уж, как ему это удается.

Подозреваю, для меня он будет выглядеть привлекательно в любом виде.

— Я вступил в Братство, только чтобы помочь Кейт. И чтобы она могла выйти за меня замуж, — заявляет он.

Маура смеется.

— Кейт, пожалуйста, скажи мне, что не веришь в эту чушь. А если он погубит тебя, что тогда? Предполагается, что Сестры должны быть целомудренны. Тебя же арестуют, если кто-нибудь узнает, что это не так! Ты подвергаешь себя опасности из-за нескольких поцелуев, ты подвергаешь опасности всех нас! Ты когда-нибудь думаешь о ком-нибудь, кроме себя?

— Я?!

В чем она пытается обвинить меня, за что пристыдить? Финн — единственная часть моей, и только моей жизни, у меня больше нет ничего совсем своего. Маура хочет, чтобы я отказалась от него? Она всегда видит во мне только самое плохое и так скора на осуждение!

Гнев и смущение сталкиваются во мне, и от этого столкновения во мне вздымается моя магия, неразрывно связанная с этими чувствами. Маура отлетает на несколько шагов и ударяется о стеклянную стену оранжереи. Удар не настолько силен, чтобы поранить сестру, но достаточно внезапен, чтобы ее ошеломить.

Прежде я никогда не использовала против нее магию, но сейчас хочу, чтобы Маура понимала: я с ней не шутки шучу.

— Заткнись, Маура, и дай нам возможность все тебе объяснить.

— Что ты делаешь? — взвизгивает сестра. Рыжие пряди повыбивались из ее растрепавшейся косы, а с сапожек течет на пол.

— Он всегда знал, что я ведьма. Он все обо мне знает. Я могу доверить Финну свою жизнь. Мало того, я могу ему доверить ваши жизни.

Маура ахает:

— Ты с ума сошла! А что, если он шпионить будет?

Финн берет меня за руку:

— Да, я буду шпионить. Для Сестричества.

— Что? — Синие глаза Мауры расширяются.

Я шарахаюсь от Финна:

— Ты уверен? А как же работа в Архиве?

— Я уверен, — отвечает Финн, запуская руку в волосы. — Если для Сестричества полезнее, буду работать в другом месте. Что хочет узнать сестра Инесс?

— Сестра Инесс знает, что вы видитесь? Она это одобряет? — Маура сползает по стеклянной стене, и из-под ее нового черного плаща показывается мокрый подол синей ночной рубашки.

— Она считает, что Финн будет ценным союзником, — объясняю я.

— И ты в нее влюблен, — говорит Маура Финну. Вся ее воинственность внезапно испарилась, она выглядит теперь ужасно юной с этими ее рыжими кудряшками вокруг бледного личика. — И готов рисковать ради нее жизнью.

— Да, — со всей серьезностью отвечает ей Финн. Это очень впечатляет, уж я-то знаю. — Для меня важно что-то делать. Я был не согласен с политикой Братьев еще до того, как полюбил Кейт. Я постоянно вижу, сколько у мужчин ненависти к ведьмам и как мало они уважают женщин. Они вечно говорят о том, как поступали бы с ведьмами, дай им волю. — Его лицо омрачается. — Если я не буду с этим бороться, что я за человек?

Он хороший человек. Честный. Я смотрю на него, в очередной раз поражаясь, как мне повезло.

Маура впитывает в себя все происходящее.

— Ты никогда не говорила, что влюблена в него, — произносит она тоненьким несчастным голосом.

Я делаю несколько шагов в ее сторону.

— Я должна была рассказать тебе все с самого начала. Прости меня.

Маура качает головой, и в ее синих глазах мерцают слезы.

— Тебе все так легко дается, Кейт. Это нечестно.

И не дав мне времени ответить, оспорить очевидную несправедливость этого утверждения, она подхватывает юбки и вылетает за дверь в снежное буйство.

Спрятав лицо в руках, я снова поворачиваюсь к Финну. Я еще вчера должна была рассказать Мауре и Тэсс правду о наших с ним отношениях. И сколько бы Маура ни распространялась о том, что она покончила со своими чувствами к Елене, я ей не поверю. Это неправда, иначе она не страдала бы от того, что видит свою сестру счастливой.

Финн кладет руку мне на плечо.

— Догонишь ее?

— Нет. Я соберусь с силами и поговорю с ней завтра. В ее жизни было… разочарование. Похоже, она еще не настолько справилась с ним, как хочет показать.

Как случилось, что все происходящее превращается в соревнование между мной и Маурой? Каким образом мои отношения с Финном могут нанести ей хоть какой-то ущерб?

— Иногда лучше дать себе и другим время остыть, — соглашается со мной Финн. — Может, до завтра все обиды забудутся.

Почему-то я в этом сомневаюсь.

— А вы с Кларой часто ссоритесь?

Финн, скривившись, кивает:

— Часто. Она обвиняет меня в том, что я — умник, который вдобавок любит командовать, можешь себе представить?

— Ни за что! — смеюсь я и беру его за руку. — Я хочу еще немного поговорить с тобой об этом шпионаже. Мне не совсем спокойно…

— Что бы ты сделала, если бы я запретил тебе ездить в Харвуд? — перебивает он, поднимая брови.

— Ты никогда не станешь ничего мне запрещать, — говорю я, наморщив нос. Это одно из тех качеств Финна, которые мне особенно нравятся.

— Вот именно! Я надеюсь, что могу рассчитывать на такое же уважение с твоей стороны, — говорит он.

— Конечно же, я тебя уважаю. Не глупи! Ты же самый умный из всех, кого я знаю. Ну, может быть, исключая Тэсс. — Я делаю глубокий вдох, поправляя на нем жилет, который он в спешке застегнул не на ту пуговицу. — Я просто боюсь. Я не хочу тебя потерять.

— А ты и не потеряешь. Но ты должна позволить мне рисковать, Кейт, так же, как рискуешь ты сама.

Он тянет меня в свои объятия, и на этот раз я прижимаюсь к нему. Тревога распускается во мне черным страшным цветком. Не думала, будто что-то может сравниться для меня со страхом потерять сестер, но потерять Финна я боюсь не меньше. Что, если я никогда больше не услышу теплый шелест его смеха, не смогу поговорить с ним, поцеловать его?

Страшная картина мира, в котором нет Финна Беластры, потрясает меня. Я люблю его. Я это знаю. Я оплакивала наш несостоявшийся брак, боялась, что Финн никогда не простит меня или что мы не встретимся много-много лет. Но я знала, что в Чатэме он вне опасности, я могла представить, как проходят его дни, как он учит мальчишек, сидит в церкви рядом с Братом Ишидой, ужинает вместе с сестрой и матерью. Я могла воссоздать в уме всю его жизнь, пусть даже не являясь больше ее частью. Но ужасный образ мертвого бледного Финна, похороненного, как мама, на каком-нибудь кладбище, я вынести не могу.

От внезапно подступившей паники я не могу дышать, не могу думать. Я не могу потерять его. Просто не могу.

— Кейт!

Финн одним пальцем приподнимает мой подбородок, и я целую любимого. Я целую его так, словно разобьюсь на тысячу осколков, если этого не сделаю, словно мои губы могут защитить его от любых опасностей. Когда Финн отстраняется, у меня на глазах выступают слезы, и я опускаю голову, чтобы он ничего не заметил.

— Тебе пора, — говорит Финн. — Мы скоро увидимся, обещаю.

Я цепляюсь мизинцем за его мизинец. Цепляюсь за малюсенький кусочек теплой веснушчатой плоти.

Я киваю, притворяясь, будто верю ему. Но он не может обещать ничего подобного. Ни один из нас не может.

9

На следующий день мы с Алисой и Мэй отправляемся раздавать продукты беднякам. Во всех семьях, которые мы навещаем, прочно поселилось недовольство. Матери выглядят издерганными и обеспокоенными. Роптать в открытую они не смеют, лишь рассуждают вслух, сколько их семьи протянут на супах из этих овощей. Девушки, которые еще на прошлой неделе работали продавщицами, зыркают на нас и, еле сдерживаясь, отложив свое шитье, выбегают вон.

Понимая, что в конце недели некоторые из этих людей лягут спать голодными, я ощущаю укол вины. При всех моих тревогах на их месте мне никогда не быть. Что еще мы можем сделать, чтобы помочь им? Станет ли их семьям легче, если мы ввяжемся в войну с Братьями?

Если дома мужчины, то они не молчат. Отцы жалуются на тяжкую долю, возмущаются брешью, которую пробили в семейном бюджете новые вердикты Братьев; убеленные сединами деды отпускают шуточки насчет того, что им придется вернуться на работу. Не раз и не два при нашем появлении люди засовывают за диванные подушки газету, и я знаю, что это — вовсе не рупор Братьев «Нью-Лондонский Страж». С одной стороны, я боюсь за этих людей, но с другой — их недовольство внушает мне надежды на перемены. Быть может, они наконец-то увидели жестокость Братьев.

— Благодаря десятине, которую мы платим, в казне предостаточно денег! — Мистер Брук обычно весел, несмотря на сломанную ногу, из-за которой он не может ходить на работу на завод, — но только не сегодня. Он сидит в крепком синем кресле, больная нога вытянута на оттоманку, за спиной в углу стоят деревянные костыли. Его семья занимает половину дома из бурого песчаника на задворках торгового района.

— Заметьте, я не считаю, что девушки должны носиться по городу или работать в неподобающих местах. Моя Молли работала в цветочной лавке сразу за углом, знаете ли. А то, что она немножко льстила мужчинам, которые своим женам цветы выбирали, так это ж чтоб торговля лучше шла, разве нет? Так она и продавала больше любой другой девчонки.

— Папа, хватит! — вступает Молли, пригожая девушка с испуганными васильковыми глазами. — Хочешь, что ли, чтоб меня арестовали?

— Мы никому не скажем, — обещаю я, и она снова принимается стучать вязальными спицами.

Мистер Брук хмурится.

— Я ничего такого не имел в виду. Молли — хорошая девушка.

— Конечно, хорошая, — улыбается Мэй.

Алиса, как всегда, только фыркает.

Говорят люди и о пропавших девушках — о девушках, в которых Братья заподозрили прорицательницу. Сестры Чен шепчутся о кузине их подружки, которой приснился странный сон. Соседи начали об этом судачить, явились Братья, увели девушку и велели семье забыть, что у них была дочь и сестра. Как будто это вообще возможно!

Получается, что арестовано уже десять девушек.

Весь день мы будто ходим по лезвию ножа, балансируя на тонкой грани между сочувствием нашим подопечным и критикой Братства. Завершив, наконец, последний визит и забравшись в карету, я поворачиваюсь к Мэй:

— Как ты думаешь, так повсюду?

Мэй кивает.

— Мой брат говорит, люди толкуют о демонстрации протеста.

— Такого ведь раньше никогда не было, да? — Прожив всю жизнь в провинциальном Чатэме, я не могу быть полностью в этом уверена.

— С тех пор как Дочери Персефоны были у власти — никогда, — говорит Мэй. — И нам всем прекрасно известно, что тогда произошло.

Неподалеку от монастыря карета вдруг с толчком останавливается, и Мэй съезжает с сиденья на пол. Наверно, Роберту пришлось резко затормозить, чтоб не наехать на кого-нибудь, думаю я и жалею лошадей, рты которых, скорее всего, пострадали от уздечек, но тут…

— Смотрите! — Алиса дрожащим пальцем показывает в окно.

Ушица полна черных карет с золотой эмблемой Братства. Сердце подпрыгивает у меня в груди. Я насчитала шесть карет — значит, Братьев минимум человек двадцать. Раз их так много, значит, стряслась беда.

Там, внутри, Маура и Тэсс.

Тихий, тоненький голосок в сознании нашептывает мне, что нужно развернуться и бежать туда, откуда явилась. Что, если я окажусь прорицательницей и Братья меня схватят, все обернется очень плохо для всех. В лучшем случае меня станут пытать, чтобы я пророчествовала. В худшем — сожгут на Ричмонд-сквер на глазах у всех, кого я люблю.

Все это я знаю. Я неоднократно слышала об этом из уст заслуживающих доверия людей, но я не могу оставить сестер в опасности.

К тому же я беспокоюсь не только о Тэсс и Мауре. В последнюю пару недель монастырь вместе с его обитательницами каким-то образом нашел путь к моему сердцу. Я не могу назвать день и час, когда это произошло, но монастырь теперь для меня как второй дом, а его насельницы — вторая семья. Рилли, Адди, Дейзи, сестра София, маленькая Люси Уилер — все они знают меня лучше, чем мой собственный Отец, и я не могу допустить, чтобы с ними что-то случилось. Если только в моих силах им помочь, я помогу.

Открыв дверцу кареты, я подбираю юбки и прыгаю на булыжную мостовую. Алиса и Мэй следуют моему примеру. Роберт, опередив нас, уже бежит в сторону монастыря, и я не могу осуждать его за то, что он пренебрег своими обязанностями: он просто с ума сходит при мысли о том, что Вайолет может грозить опасность. Мы спешим за ним.

В передней толпятся Братья. Один, рассевшись на лестничной площадке между первым и вторым этажом, держит в руке пергамент и высоким гнусавым голосом выкрикивает наши имена. Девушки выстроились в коридоре, их по одной забирают в классы или в парадную гостиную. Благодаря солнечно-желтому платью с красным пояском я сразу замечаю Мауру, но Тэсс нигде не видно.

Толстый брат с копной соломенно-светлых волос и маленькими поросячьими глазками хватает меня за руку, когда я прохожу мимо.

— Эй, ты, погоди-ка. Ты кто?

Я наклоняю голову, стараясь отдышаться после сумасшедшей пробежки. Надо вести себя равнодушно, словно мне нечего бояться.

— Кэтрин Кэхилл, сэр.

Брат сверяется со списком учениц, заглянув в который, я вижу, что некоторые имена подчеркнуты.

— Тебя уже вызывали. Нам сказали, что ты у реки продукты раздаешь.

— Да, сэр. Я только что вернулась.

Что тут происходит? Где Тэсс?

— Пошли со мной, — говорит толстяк.

Брат, переваливаясь горой жира, идет по коридору, и девушки поспешно порскают в разные стороны, уступая ему дорогу. Жестом он указывает мне на класс иллюзий.

— Сюда.

У доски стоят три Брата, еще один, самый старший, расположился за столом сестры Инесс с ручкой в руках. Перед ним лежит чистый пергамент. Я останавливаюсь перед ними, скромно потупив глазки и сложив перед собой руки.

— Имя? — буркает один из них.

— Кэтрин Кэхилл, сэр.

Секретарь записывает мой ответ, а я тем временем гляжу на сверкающие деревянные половицы классной комнаты сестры Инесс. Должно быть, вчера их натирали: в помещении до сих пор стоит слабый аромат воска и лимона.

— Что привело вас в Сестричество, мисс Кэхилл?

— Я надеялась, что смогу тут служить сирым и убогим. Творить дела милосердия во имя Господне. — Чистое сердце, кроткий дух, целомудрие и добродетель. Вот что нужно демонстрировать. Они не сделают мне зла, если я правильно отвечу на все вопросы.

— Вы находите такую деятельность приятной? — рявкает он.

Приятной? Какого ответа они ждут? Я вспоминаю лазарет Харвудской богадельни, девушек из палаты для неконтактных пациенток и едва сдерживаю дрожь.

— Нет, сэр, но это чтоб стяжать Божие благословение. Этот труд наполняет мое сердце благодарностью за Его милости.

Перо снова скрипит по пергаменту. Секретарь просто записывает мои ответы или пишет что-то еще?

— Какая добродетель важнее всего для молодой леди, мисс Кэхилл? — вступает другой голос.

— Послушание. — Этот ответ с детства вбит в наши головы.

— Очень хорошо. У вас когда-нибудь бывали предчувствия, мисс Кэхилл? Например, яркие картины того, что должно произойти? Сны, которые потом сбывались? Смотрите на нас, когда будете отвечать.

Так вот зачем они тут! Это охота на пророчицу. Я поднимаю на них потрясенные глаза:

— Нет, сэр. Никогда.

— А может быть, кто-то из девушек рассказывал о себе подобное?

Я даже мигать перестаю.

— Нет, сэр.

— А что ты думаешь о девушках, с которыми такое случается?

— Думаю, что они порочны и самонадеянны, сэр. Потому что мы должны полагаться на нашу веру в Господа, а не считать, что слабые и грешные смертные вроде нас могут знать будущее, — объясняю я.

Мой взгляд опускается на синюю газовую лампу, что стоит на столе сестры Инесс. Наконец-то она протерла ее от пыли.

Пожилой секретарь за столом кладет ручку и улыбается мне.

— Очень хорошо, мисс Кэхилл. Вы свободны.

Он не тратит время на ритуальное благословение и только машет рукой, отпуская меня.

— Благодарю вас, сэр.

Я спешу обратно по коридору, выискивая сестер. Маура стоит с Вайолет напротив библиотеки.

— Они все еще допрашивают Тэсс, — говорит Маура, и видно, что она сама не своя от напряжения. — Она там уже давно.

Борясь с подступающим страхом, я хватаю руку Мауры.

— Я уверена, что все будет хорошо.

— Конечно.

Пальцы Мауры сплетаются с моими, размолвка прошлой ночи забыта.

Братья задают совсем несложные вопросы. Если уж я смогла спрятать свой нрав и дать верные ответы, то уж у Тэсс, смею надеяться, тем более не должно возникнуть сложностей. Но минута бежит за минутой, и мне начинают представляться всякие ужасы. Тэсс в библиотеке. Что, если ее спросят о коварном воздействии романов? Или о том, как она относится к сжиганию книг? Сможет ли она убедительно солгать?

Дверь библиотеки с шумом отворяется, появляются два брата, а между ними — маленькая светлоголовая фигурка.

— Мы забираем эту девочку для дальнейшего допроса.

Маура так впивается мне в руку, что, кажется, вот-вот расплющит ладонь. Мое сердце падает, а потом я узнаю в пленнице братьев Хоуп Эшби, подругу Люси.

Мы вжимаемся в стену. Из передней гостиной появляется сестра Кора.

— Могу я поинтересоваться, на каком основании?

— Она не дала удовлетворительных ответов на наши вопросы. Возможно, девочка — прорицательница или что-то о ней знает.

Я чувствую, как учащается пульс. Хоуп всего двенадцать, она ужасно напугана. Что, если ее станут пытать? Молчать она не сможет. Сестра Кора должна что-то предпринять, нельзя допустить, чтобы Хоуп забрали!

— Сестра Кора, пожалуйста, помогите мне! — молит Хоуп.

— Если ты ни в чем не виновата, ты скоро снова будешь с нами.

Но лицо сестры Коры болезненно серое, а ее улыбка фальшива. Она должна знать, что мы больше не увидим Хоуп.

Я вижу, как на лицах девушек, будто в зеркале, отражается мой ужас. Сестра Кора не может нас спасти. Не может и не спасет. Какая-то частичка моей души надеется, что на ее месте я вела бы себя иначе. Я бы боролась. Но большая, прагматичная часть моей натуры знает, что сестра Кора жертвует Хоуп, чтобы защитить всех остальных.

Явно удовлетворенные тем, что удалось кого-то арестовать, Братья тянутся к входной двери. Тот, что, сидя на ступеньках, выкрикивал наши имена, складывает свои бумаги в черную кожаную сумку и прокашливается:

— Пусть это послужит вам уроком. Исключений не существует, никто не застрахован от греха. Порок находит свой путь даже к самым юным, самым невинным душам, но мы всегда будем безжалостно искоренять его и наказывать. — Он отвешивает поклон сестре Коре. — Благодарю за содействие, сестра. Мы вскоре вернемся и проведем еще одну проверку.

Братья удаляются, уводя Хоуп. Обнимая рыдающую Люси, из библиотеки появляется Тэсс. Сестренка замечает меня, лицо ее искажается, и она, отпустив Люси, бросается меня обнимать.

— Они забрали Хоуп, — всхлипывает она.

Нежная кремовая кожа Мауры разве что не зеленеет.

— Благодарение Господу, что не тебя.

— Это должна быть я, — поскуливает Тэсс, прижимаясь лицом к моему плечу. — Хоуп ничего ни о чем не знает! Она просто остолбенела, когда ее стали расспрашивать. О, Кейт, это было так ужасно!

— Я знаю, — бормочу я.

Похлопывая ее по плечу, я смотрю на Мауру, но она уже отвернулась и, покачивая бедрами, идет по передней к Алисе.

За ее спиной сестра Кора тяжело привалилась к лестничным перилам. Миг — и она в глубоком обмороке падает на пол.

— Несите ее в гостиную, я там посмотрю, что с ней, — распоряжается сестра София. — В ее состоянии, конечно, не следовало колдовать.

— А что она сделала? — слышу я вопрос Мауры, которая пренебрежительно смотрит на лежащую в беспамятстве настоятельницу. — Уж Хоуп-то она точно не помогла.

— Мисс Эшби не расскажет того, чего не помнит, — лаконично отвечает сестра Инесс. Она дважды хлопает в ладоши, и все послушницы стягиваются в переднюю. — Не хотелось бы пугать вас, девушки, но, возможно, настало время для тревог. Это первый рейд членов Братства на территории монастыря, но уж точно не последний. Мы должны быть бдительны. Если у вас есть запрещенные книги, пожалуйста, не забывайте маскировать их при помощи колдовства, когда не читаете. К сожалению, Сестричество однозначно перестало быть вне подозрений.

На следующее утро я спускаюсь в библиотеку со стопкой книг по анатомии, изобилующих диаграммами человеческого тела. Хоть мы и возмущаемся, утверждая, что целительство — это магия, Сестра София требует от нас и научных знаний. Сейчас она задала нам выучить названия двухсот с лишним костей человеческого тела. И пусть я даже чуть-чуть озабочена рыскающими в поисках пророчицы Братьями и гипотетической новой работой Финна, которая может стоить ему жизни, это еще не повод выглядеть тупицей на фоне остальных учениц.

На лестнице между первым и вторым этажом я встречаю поднимающуюся Тэсс. Я улыбаюсь ей, но она, кажется, полностью ушла в свои мысли. В этом нет ничего необычного, но тут домашняя туфля Тэсс зацепляется за подол ее персикового парчового платья, сестренка спотыкается и книги валятся у нее из рук. Сама Тэсс едва успевает приземлиться на четвереньки, а не то мигом позже ее личико впечаталось бы в деревянные перила.

— Ты цела? — ахаю я.

Тэсс вечно налетает на предметы, когда о чем-то задумывается, но на лестницах до сих пор не падала. Она смотрит на меня — нет, сквозь меня, серые глаза расфокусированы.

— Тэсс? — Я протягиваю руку, чтобы помочь сестре подняться, но она не делает движения мне навстречу.

— Со мной все хорошо. — И Тэсс встает сама.

Только она вовсе не выглядит хорошо — бледная, с вымученной улыбкой, она избегает моего взгляда. Я нагибаюсь и подбираю ее книги — два толстенных потрепанных тома истории колдовства.

— Ты не поранилась?

— Я же сказала, со мной все хорошо. Ты что, оглохла? — Тэсс шлепает себя ладошкой по губам.

Я морщу лоб:

— Прости. Я вовсе не собиралась тебе надоедать.

— Дело не в тебе.

Сестренка смотрит на меня изучающе, так, словно никогда не видела прежде. Словно она оценивает меня.

— Я должна кое-что сказать тебе, — в конце концов заявляет она. Видимо, я прошла испытание. — Мы можем пойти в твою комнату?

— Конечно.

Я поднимаюсь за ней по лестнице и с ума схожу от волнения. Отчего ее слова прозвучали так страшно?

Мою комнату заливает солнечный свет. Он проникает сквозь щели в желтых занавесках Риллы, лежит на цветных вязаных половичках, заставляет сиять зеркало на туалетном столике. Я пропускаю Тэсс внутрь и закрываю за нами дверь.

— Рилла еще целый час будет на ботанике, так что нам никто не помешает.

Я чувствую легкий укол ревности: хорошо бы в моем учебном графике тоже нашлось место для ботаники. Моя соседка едва отличает тюльпан от розы, а пион — от лютика.

Тэсс устраивается в изножье моей постели, обняв руками колени. Я сбрасываю тапочки и усаживаюсь на другой конец кровати лицом к сестре, вытянув вперед свои длинные ноги. Мне хочется засыпать ее вопросами, но я прикусываю язык, потому что по опыту знаю: Тэсс начнет говорить, только когда будет готова, и ни секундой раньше.

— Мне нелегко это сказать. Ты обещаешь выслушать до конца и не перебивать?

Я кручу на пальце мамино кольцо.

— Обещаю.

Тэсс смотрит на меня, уперев в колени острый подбородок. На ее лице подавленное выражение, и сейчас она очень похожа на отца.

— У меня начались видения. Сперва я не была уверена. Это началось… ну я думаю, это началось уже некоторое время назад, но я не понимала, что это такое. Я чувствую тогда легкое головокружение и иногда перестаю понимать, где нахожусь. Я полдюжины синяков заработала, потому что натыкаюсь на все. Некоторое время я думала, что у меня галлюцинации, или лихорадка, или припадки какие-то. Но потом видения начали сбываться. Костер, в котором Братья сжигали охапки книг. И семья Доламоре уехала, когда Габриель забрали. Маленький Адам Колльер на пруду под лед провалился. Наша кошка на сеновале окотилась, принесла трех белоснежных котят и одного черного. Как я могла все это увидеть до того, как оно произошло? — Голос моей младшей сестры звучит ровно, холодно, словно она объясняет мне какие-то логические построения. — Это только некоторые примеры. У меня была дюжина видений, и семь уже сбылось, вот так. — Серые глаза Тэсс устремлены на меня. — Это происходило не слишком часто. Но сейчас… только на этой неделе было два. Я думаю… Кейт, я думаю, что я — новая пророчица.

Я изо всех сил стараюсь скрыть панику. Нельзя ее пугать.

— Ты еще что-нибудь расскажешь? — шепчу я.

Тэсс качает головой. Сегодня ее белокурые волосы заплетены в две длинные косы.

— Нет. Я не хочу… — она сглатывает, и ее голос начинает чуть-чуть дрожать, — не хочу, чтоб люди считали меня сумасшедшей.

Мое самообладание трещит по всем швам и рассыпается. Я бросаюсь к Тэсс через кровать и судорожно обнимаю ее. Ее кожа пахнет ванилью и пряностями.

— Никто так ни за что не подумает. Ты самый нормальный человек из всех, кого я знаю. Ты только посмотри, как ты спокойна. На твоем месте я спряталась бы под кровать и не вылезала бы оттуда.

Тэсс прячет лицо у меня на плече, и я глажу ее по спине — кругами: обычно я так успокаивала сестренку, когда та просыпалась от ночных кошмаров.

— Бренна сошла с ума, — бормочет она куда-то мне в шею.

Я отстраняюсь и смотрю в ее озабоченное личико.

— Ты — не Бренна Эллиот.

— Но из всех, кого я знаю, видения бывают только у нее.

Ее мучения разбивают мне сердце. И я тоже в первую очередь подумала именно о безумии. Сколько времени она уже терзается такими мыслями? Это бремя слишком тяжело, чтобы нести его в одиночку.

— Бренна сошла с ума, когда оказалась в Харвуде. С тобой ничего подобного не произойдет.

— Если Братья узнают… если кто-нибудь еще поймет…

— Они не узнают, — резко говорю я. — Ты — ведьма, Тэсс, и ведьма могущественная. Ты владеешь ментальной магией. Если у кого-то возникнут подозрения, ты сможешь себя защитить.

Это даже мама одобрила бы.

— Братья убили всех этих девушек, потому что искали меня, — шепчет Тэсс. — Только вчера они схватили Хоуп, а еще… еще Маура хочет убить Бренну, и это все из-за меня.

— Нет. — Я кладу руку ей на плечо и смотрю прямо в ее глаза. — Ты ни в чем не виновата. Все, что происходит, ужасно, но ты тут ни при чем.

Тэсс теребит золотой медальон на шее.

— Это так странно, Кейт. Похоже на воспоминание, но только я вспоминаю то, что еще не случилось. Так четко-четко, будто на фотографии. Только что на лестнице я видела, как сестра Эвелин поскользнулась на льду и сломала руку. Не знаю, когда это произойдет — сегодня, или завтра, или в феврале, или вообще в будущем году. Но это точно будет.

Сестра Эвелин, преподавательница ботаники и истории, самый старый человек, которого я когда-либо видела. У нее коричневая, как каштан, морщинистая кожа, клочковатые волосы, белые, словно хлопок, и очки с линзами в форме полумесяца. Она выглядит так, будто ее может унести мало-мальски сильный порыв ветра, но все еще находит силы ухаживать за премиальными орхидеями в оранжерее.

Я вытаскиваю из волос шпильки, просто чтобы хоть чем-нибудь занять руки.

— А про нас ты что-нибудь видела? — Она колеблется, и я начинаю паниковать. — Что ты видела? Если ты мне не скажешь, я только воображу самое худшее.

Тэсс краснеет:

— Ты и Финн Беластра. Вы целовались. Было темно, ты была в розовом платье с вышитыми розочками, из тех, что тебе Елена заказывала. Я ей материю помогала подбирать, когда тебя в нем увидела. Ты была очень хорошенькой.

— Ох. — Вот теперь я тоже краснею.

— Вы с ним встречались тайно, да? — спрашивает Тэсс. В ее голосе нет осуждения, и я думаю, как же нам всем повезло, что видения начались именно у Тэсс. Окажись провидицей какая-нибудь вредина, всем бы не поздоровилось. Вот, например, если Маура… Нет. Я все-таки рада, что это Тэсс. — Он вроде разведчика? Не мог он по-настоящему поверить в идеи Братства, не такой он человек.

— Это ты тоже видела? — Я резко подаюсь вперед.

Тэсс смотрит на меня, как будто я последняя бестолочь. Кажется, ей стало полегче.

— Нет, это обычный здравый смысл. Ему незачем было закрывать книжную лавку, разве чтобы как-то помочь тебе. Он любит книги. — Тэсс улыбается мне чуть заметной, глуповатой улыбкой. — Но, видимо, тебя он любит больше.

— И это все, что ты видела про меня, тебя или Мауру?

— Видела, как вчера мы с тобой открывали письмо сестры Коры. Вот почему я пролила на него свой чай, — доверительно сообщает она и берет одну из своих книг по истории. — С тех пор как я сюда приехала, я все время читаю о пророчицах. Мне нужно понять, всегда ли видения сбываются в точности, или некоторые детали могут меняться. Если я вижу что-то плохое, возможно ли это предотвратить? Я так ужасно себя чувствовала, когда Адам Колльер провалился под лед! С ним все в порядке, потому что его отец вовремя явился, но… это было просто кошмарно.

— Ты ни в чем не виновата.

Тэсс пронзает меня взглядом.

— С твоей стороны очень мило так говорить, но на моем месте ты чувствовала бы то же самое, ведь так?

Я опираюсь спиной на латунное изголовье кровати, мои волосы распущены по плечам. Тэсс не требуются мои лживые заверения. Это не маленькая детская беда, которые я, бывало, разводила руками, когда она была ребенком.

— Нет. Скорее всего, нет. Я рада, что ты мне рассказала. Спасибо за доверие.

Тэсс кивает, обводя кончиком пальца кружочки на красной кожаной обложке книги.

— Думаю, пока я могу рассказать об этом только тебе. Конечно, ужасно скрывать все от Мауры… — Она делает глубокий, судорожный вдох. — Я боюсь, что она разозлится на меня, если узнает. Ей так хочется быть той самой ведьмой! Но я больше не могу держать это все в себе. Я… я боюсь, Кейт.

Я и сама боюсь.

10

На следующий день Инесс задерживает меня после занятий. Я понуро плетусь к ее столу, ожидая выговора. Сегодня на уроке мы накладывали на себя личины Братьев. Рилла блеснула, мастерски перевоплотившись в Ковингтона и перепугав этим весь класс. Маура удачно трансформировалась в брата Ишиду. А я решила попытать счастья с братом О'Ши, потому что его образ очень четко запечатлелся в моей памяти. Увы, несмотря на это, я не смогла поддерживать иллюзию дольше пары минут. Результат — лысая, со впалыми щеками голова брата О'Ши, приставленная к моему парчовому платью цвета молочного шоколада, — удостоился лишь смешков Алисы и Мауры. Ну и вдобавок, наверное, сестра Инесс сейчас отругает.

Честно сказать, я никак не могу перестать беспокоиться о Тэсс. Мне всегда отчаянно не хотелось оказаться ведьмой из пророчества, но реальность, в которой эта жуткая ноша легла на хрупкие плечики моей младшей сестренки, оказалась ненавистна втройне. До того как Тэсс достигнет совершеннолетия и возглавит Сестричество, еще четыре года, ее постараются заранее вовлечь в управление орденом, и я не могу не думать о том, как поведет себя в такой ситуации сестра Инесс. Тэсс, конечно, совсем юна, но она не станет ничьей марионеткой: у нее всегда было собственное мнение. Воспримет ли сестра Инесс ее позицию всерьез или, как Маура, отмахнется от суждений Тэсс, сочтя ту незрелым ребенком?

Я горжусь, что Тэсс, несмотря на все свои страхи, умудряется сохранять голову на плечах. Все-таки из нас троих она самая умная и самая достойная.

— У нас возникла проблема, мисс Кэхилл, — тем временем говорит сестра Инесс. У нее резкий, жесткий голос, и я понимаю, что речь пойдет о чем-то более серьезном, чем моя неудачная иллюзия.

— Какая? — спрашиваю я.

— Брат Беластра подал прошение о должности секретаря Брата Денисова, но, кажется, кто-то встал ему поперек дороги. Нам поперек дороги.

— И кто же?

У Финна ни перед кем нет обязательств, исключение — только его мать. Неужели что-то случилось в Чатэме? Я покрываюсь мурашками, вспомнив Ханну Маклай.

— Брат Ишида не желает обходиться без своего новобранца, — отвечает Инесс.

Параллельно она наводит иллюзии, превращая стоящие на книжных полках магические пособия в респектабельные испанские разговорники. Двенадцать зеркалец, перед которыми мы наводили на себя личины Братьев, становятся дюжиной мольбертов с невиннейшими акварельками. — Он заявляет, что Беластра должен сперва год отслужить в Совете Чатэма. Денисов, конечно, куда более важная шишка, но секретарей кругом пруд пруди, и он не станет нанимать Беластру, если из-за этого поднимется шум.

Проклятие! Кто угодно мог встать нам поперек дороги, но это оказался именно Ишида. Ненавижу этого человека.

— Что теперь делать?

— Ты сильно хочешь, чтоб брат Беластра остался в Нью-Лондоне? — спрашивает Инесс.

Наши глаза встречаются.

— Очень сильно.

Может, следовало бы не вмешиваться и дать Финну уехать домой (там он по крайней мере будет в безопасности), но мысль о том, что любимый вернется в Чатэм, просто убивает меня.

— Ты знаешь Ишиду. Навести его и заставь отпустить Беластру. — Инесс длинной темной тенью наклоняется ко мне через стол. — Сможешь это сделать?

Мой рот кривится в усмешке. Честно говоря, я ничуть не расстроюсь, наведя на брата Ишиду ментальные чары.

— Смогу.

— Прекрасно. Тогда важно не упустить время, мисс Кэхилл. — В том, как она постукивает худыми пальцами по столу, чувствуется едва сдерживаемое нетерпение. — Скажите Беластре, что его первым заданием будет узнать время и место ближайшего заседания Руководящего Совета.

— Я прямо сегодня это сделаю, — обещаю я.

На этот раз я не задаю никаких вопросов.

…Я нигде не могу найти Рори — ни в их с Дейзи спальне на третьем этаже, ни в гостиной, ни в кухне. Я проверяю даже библиотеку, хотя это совершенно неподходящее для Рори место. Там я застаю сестру Грэтхен, которая восседает за столом с немецким романом, приглядывая за десятком занимающихся учениц.

— Вы не видели Рори? — шепотом спрашиваю я.

— Ее совсем недавно вызвала Кора, — говорит Грэтхен.

Только этого не хватало! Я же вроде бы сто раз подстраховалась и все объяснила Рори! Как она умудрилась так быстро схлопотать дисциплинарную беседу? Она же обещала мне вести себя примерно! И вроде бы держала обещание, во всяком случае, не отпускала своих неуместных шуточек, и хересом от нее тоже не пахло. Хотя, честно говоря, я была слишком занята, чтоб еще и за ней следить. Возможно, следовало бы уделять ей больше внимания. Ей наверняка тут очень одиноко, к тому же она сходит с ума от беспокойства о Саши.

Саши. Я почти не думала о ней последнее время, погрузившись в заботы, связанные с прибытием моих сестер. Где ее держат? Что она чувствует в ожидании суда, понимая, что ее, скорее всего, отправят до конца жизни в Харвуд?

Снедаемая тревогой, я врываюсь в гостиную сестры Коры.

— Что бы она ни сделала, она об этом сожалеет, — с порога заявляю я, не смея даже дышать. — Пожалуйста, не выгоняйте ее.

— Кэтрин, — говорит сестра Кора, — о чем ты, ради всего святого, говоришь?

— Думаю, обо мне. — Рори сидит на одном из зеленых стульев у окна, на ней томатного цвета платье с пышными рукавами и смелым декольте. В нем она смахивает скорее на куртизанку, чем на монахиню. — Она думает, я провинилась. Резонное предположение, Кейт, но я была образцовой послушницей. Никакого заигрывания с мужчинами на улицах.

Сестра Кора фыркает. Должно быть, с ней недавно поработала сестра София, потому что наша настоятельница выглядит бодрой и здоровой в своем лиловом платье с серебряной бахромой.

— Речь не о дисциплине. Я хотела побеседовать с Рори о ее кузине Бренне.

— О! Ну хорошо. — Я неловко топчусь в дверях. — Прости, что усомнилась в тебе, Рори.

— Прощаю. Ты так мило примчалась меня спасать!

Сестра Кора приглашает меня пройти.

— Раз уж ты здесь, можешь к нам присоединиться. Виктория только начала выкладывать мне подноготную Бренны. — Она взмахивает рукой, и напротив них с Рори становится, пролетев через всю комнату, стул с высокой спинкой.

Рори кивает, и красные перья в ее прическе приходят в движение.

— Мы ведь росли вместе и бегали друг к дружке по десять раз на дню. Отец Бренны и мой отчим Джек были братьями. — В карих глазах Рори загорается и тут же тускнеет огонь воспоминаний. — А потом моя мама… заболела, и Бренне запретили так часто у нас бывать.

— Как ты узнала о ее пророчествах? — спрашивает сестра Кора.

— Бренна пришла к нам накануне смерти Джека. Она сказала, чтоб он не ездил в Ньюбург — чтобы он вообще никуда не ездил, но он только высмеял ее. А на обратном пути из Ньюбурга лошади понесли, и карета врезалась в дерево. В точности как предсказала Бренна. И на следующий день после похорон отец отвез ее в Харвуд.

Значит, Бренна пыталась предотвратить трагедию. Она не могла не знать, как опасно рассказывать о видениях, но все равно решила предупредить дядю и в благодарность за заботу оказалась в богадельне. А что ждет Тэсс, неизвестно никому.

— Она всегда была со странностями, но с ума сошла в Харвуде, — говорит Рори и поджимает полные губы.

Я знаю, что она думает о Саши. О том, что Харвудская богадельня сломает ее сестру так же, как сломала кузину.

— Так дело в Харвуде или все-таки виноват ее пророческий дар? Прорицательницы что, часто сходят с ума?

Я боюсь задавать этот вопрос, но мне нужно знать. Ведь были и другие пророчицы, кроме Бренны и Томасины?

— Она не первая, — вздыхает сестра Кора. — Но не видения Бренны причина ее болезни. Или, по крайне мере, они — не единственная причина. Полагаю, девушки, вы должны узнать правду, особенно ты, Кэтрин. — Мы с Рори обмениваемся недоумевающими взглядами. — Мы пытались вмешаться в судьбу Бренны еще до первого суда. Услышав, что она — пророчица, я хотела забрать ее в Сестричество. Тут она была бы в безопасности. Ведьма она или нет, в монастыре ей самое место. — Голос у сестры Коры добрый, как будто она старалась на благо Бренны. — Но, так как она не была ведьмой, мы предоставили ей возможность выбирать, и она отказалась ехать с нами в Нью-Лондон. Она была напугана и хотела остаться в Чатэме. Честно говоря, я не ожидала, что она долго пробудет на свободе, прежде чем ее арестуют.

— Так это вы отправили ее в Харвуд? — Рори в возмущении вскакивает на ноги.

Сестра Кора останавливает ее движением руки.

— Первоначально у нас не было такой цели. Я собиралась просто стереть воспоминания о нашем разговоре и взяла с собой ученицу, владеющую ментальной магией, подумала, что ей будет полезно присутствовать на суде. Я разрешила ей воздействовать на Бренну, но, к несчастью, все пошло наперекосяк. Когда обращаешься к ментальной магии, такая возможность никогда не исключается.

Должно быть, речь идет об Алисе. Именно она сгубила Бренну. Внезапно все бредовые высказывания Бренны обрели смысл. «У меня дыры в голове. Вороны их проклевали. Они пришли ко мне на суд. Братья оставили меня наедине с ними. Мне было так страшно. Я думала, они выклюют мне глаза, но они только забрали мою память».

Я в таком ужасе, что едва могу мыслить здраво. Вот почему мама предостерегала меня против ментальной магии и говорила, что я должна быть очень осторожна. И в то же время я чувствую облегчение. Бренна сошла с ума не от своих видений. Хотя бы об этом Тэсс не нужно волноваться.

Карие глаза Рори застилают слезы.

— Вы погубили ее! Вы разрешили ученице попрактиковаться на ней и погубили ее, а потом бросили.

— Виктория, я понимаю, как тебе тяжело. Пожалуйста, присядь, и мы сможем все обсудить, — говорит сестра Кора. — Бренна уже была нездорова. Харвуд — самое подходящее для нее место.

— Харвуд вообще неподходящее место. Ни для кого! — возражаю я. Кора наверняка это знает.

— Врете вы все! Вы просто боитесь, что она вас выдаст, — нависая над нами, бросает обвинение Рори. Она такая же высокая, как я, к тому же у нее пышные формы. Ее глаза сужаются. — Вы отправили ее гнить в богадельню, надеясь, что никто не станет прислушиваться к бреду безумицы. Но теперь Братья обратили на нее внимание, и вы тоже — до меня дошли слухи! Военный совет обсуждал, не убить ли ее!

По лицу Рори катятся слезы, и она дрожит, словно на ноябрьском ветру.

— Я очень сожалею. — Сестра Кора широко раскидывает руки и качает седой головой. — Я бы хотела обещать тебе, что Сестричество не причинит больше Бренне никакого вреда, но не могу этого сделать. Моя первейшая обязанность — защищать наших девушек, особенно будущую пророчицу. Могу только сказать, что пока мы не сделаем Бренне ничего дурного.

Меня передергивает. Господи, как это ужасно — принимать подобные решения! Как хорошо, что я не должна в этом участвовать. А Тэсс? Ей, наверное, скоро придется. Если Тэсс будет против убийства Бренны, а сестра Инесс выступит «за», чье мнение возобладает? Дадут ли Тэсс, как будущей настоятельнице, право голоса? Я сотрудничаю с Инесс, но не хотела бы, чтобы она несколько лет управляла Сестричеством вместо меня, окажись я пророчицей.

— Не можете обещать? А вернее, не хотите. Если бы это была Кейт, вы перевернули бы небо и землю, лишь бы освободить ее, — горько говорит Рори. — Но моя кузина — и моя сестра — не представляют для вас ценности!

Она с топотом несется к двери, а я вспоминаю предупреждение, которое Зара сделала мне относительно сестры Коры. И вдруг Рори, покачнувшись, вперед спиной летит обратно и неуклюже падает на свой стул, словно ее толкнула в грудь невидимая рука.

Сестра Кора встает. Сегодня у нее явно ничего не болит, ее движения точны и грациозны.

— Ты должна благодарить Персефону, что это не Кейт. Знаешь, что было бы, окажись она на месте Бренны? Пророчество говорит очень ясно, что, если она попадет в руки Братьев, начнется новый Террор. — Кора вперивает в Рори гневный взор. Высокая, величественная, в лиловом одеянии, Кора очень похожа сейчас на беспощадную старую королеву. — Не только Бренна окажется в заключении. Всех нас посадят в тюрьму, и это в лучшем случае. Может, мы сгорим в своих постелях, как ведьмы Великого Храма, или на площадях, когда по всей Новой Англии снова запылают костры. Или нас обезглавят на глазах у родных — а то и вместе с родными, если те попытаются вступиться за нас, и их сочтут сочувствующими. Или забьют камнями, или утопят. Ты этого хочешь?

— Конечно, нет! Я просто хочу вернуть мою семью, — кричит Рори.

— Рори, пойдем ко мне в комнату и поговорим, — предлагаю я и тяну ее к выходу.

Нужно увести ее, пока она не потеряла контроль над собой. Если честно, у нее есть для этого все основания. У сестры Коры был долг перед Бренной, и она его не выполнила.

— Ты не можешь ничего исправить, Кейт.

Выйдя в коридор, Рори вцепляется в свою атласную юбку и прислоняется к стене. Так, по стеночке, я и тащу ее в нишу подоконника на третьем этаже. Устроившись на мягких подушках, мы смотрим на мокрый снег, падающий с серого неба.

— Я не могу вылечить Бренну, — говорю я. — Я не могу спасти Саши от Харвуда. Хотела бы, но не знаю как.

Рори шмыгает носом:

— Я хочу пойти на суд.

— Сомневаюсь, что это хорошая мысль.

Рори учится держать в узде свою магическую силу и свой нрав, но, как знать, сможет ли она справиться с собой в критической ситуации?

Она хмурится:

— Я не спрашиваю твоего разрешения, Кейт. Саши должна увидеть там дружеское лицо. — В ее голосе звучит металл.

— Ладно, тогда я пойду с тобой. Не годится тебе быть там одной, — решаю я и скрещиваю ноги. — Но для начала нужно узнать, где ее будут судить. Твой отец, скорее всего, знает, даже если не собирается идти на суд.

— Сомневаюсь, что он способен не лезть в это дело. Может, он даже станет свидетельствовать против нее. — Глядя на свое отражение в оконном стекле, Рори поправляет перо в прическе. — То, как он себя ведет, разобьет ей сердце.

Мои губы складываются в улыбку. Я все-таки могу кое-что сделать для Рори.

— Хочешь высказать ему все, что о нем думаешь? И не бояться, что тебя арестуют за непочтительность?

Рори недоверчиво смотрит на меня:

— Как такое возможно?

— Так уж вышло, что у меня есть поручение, касающееся твоего отца и требующее применения ментальной магии. Хочешь пойти со мной?

Она усмехается.

— Я была бы в ярости, если бы пропустила такое.

Мощеные тротуары покрыты толстым слоем льда, ходить по которому просто опасно. Может, нам все-таки следовало дождаться, когда наконец освободится карета. Ледяной дождь сечет кожу, хлещет незащищенные щеки и нос. Над нашими головами серое грозовое небо, точь-в-точь такого же цвета, как глаза Тэсс.

Рори останавливается перед четырехэтажным кирпичным зданием отеля. Швейцар в черной ливрее пропускает нас внутрь, и с наших плащей на мраморный пол стекают струйки воды. Рори ведет меня на второй этаж и стучится в тяжелую дубовую дверь. Коридор, в котором мы стоим, оклеен золотистыми обоями и декорирован лепниной. Посреди всего этого помпезного великолепия я чувствую себя насквозь вымокшей простушкой, слабо надеясь, что сестринские плащи добавляют нам хоть толику респектабельности. Проходит долгое мгновение, и брат Ишида, одетый в черные брюки и серую рубаху с воротником, открывает дверь. Так странно видеть его без черной мантии! Так он больше похож на человека, на отца, чем на священника.

— Мисс Эллиот. — Он коротко кивает, не встречаясь с Рори глазами. — Ах, и сестра Катерина. Добрый день.

Сейчас, когда настало время действовать, Рори, кажется, растеряла всю свою браваду и молча смотрит на отца.

— Сэр, мы можем войти? — спрашиваю я. — Мы хотели бы поговорить с вами.

— Конечно. — Он с поклоном отступает назад.

Моя рука непроизвольно касается щеки. Царапина давно зажила, и он не помнит, что когда-то дал мне пощечину за неповиновение. Об этом позаботилась Тэсс, но сама я никогда не забуду ни пощечины, ни бреда, который он при этом нес. Брат Ишида сказал тогда, что, будь его воля, ведьм, как в прежние времена, сжигали бы на кострах.

Это воспоминание придает мне решимости.

— Чем могу служить? — Воздержавшись от обычной церемонии благословения, брат Ишида жестом предлагает нам присесть на зеленый диван.

Его гостиная великолепна: ее украшают бархатный диванчик и кресла, окна прячутся за тяжелыми шторами золотой камчатой ткани с лиственным узором, лакированный чайный столик розового дерева на гнутых ножках с драконьими головами завершает это великолепие. Деревянный пол устлан коричневым восточным ковром, затканным золотом, газовые лампы на золоченых ножках вопреки сумеркам заливают комнату ярким, ровным светом.

— Есть ли у вас новости о Саши? — спрашиваю я.

— Она ожидает суда в тюрьме, как и до лжно, — ровно отвечает брат Ишида, располагаясь напротив нас в кресле.

— Как и до лжно? — эхом повторяет Рори.

— Разумеется. — Он обращает к внебрачной дочери черные, холодные, как мрамор, глаза. — Она — ведьма и заслуживает того наказания, которое сочтет уместным Совет Нью-Лондона.

— Вы знаете, когда ее будут судить? — спрашиваю я.

— В субботу, — отвечает брат Ишида.

— Вы навещали ее? — спрашивает Рори. — Она здорова?

Брат Ишида барабанит пальцами по резной драконьей морде на подлокотнике кресла.

— Не навещал и не собираюсь.

Именно этого я и ожидала, но его холодность все равно ошеломляет меня.

— И вы вот так просто возьмете и вырвете ее из сердца? — прищелкивает пальцами Рори.

Брат Ишида смотрит на нее с отвращением.

— Это нелегко, но такова Господня воля. Миг, когда Сашико впервые предалась колдовству, исторг ее из семьи и из приличного общества. Она запятнала имя Ишида, и я не стану…

— Но она все еще ваша дочь, — низким, напряженным голосом говорит Рори. — Неужели вы не можете ничего сделать, чтобы помочь ей?

— Не перебивай меня! — Брат Ишида мясистыми пальцами дергает себя за воротник. — Даже если б я захотел что-то для нее сделать, я бы не смог. А я не хочу. Имя Сашико стерто отныне из нашей семейной истории. У меня нет больше дочери.

Рори издает сдавленный смешок:

— Нет есть.

Ишида качает головой, и на лоб ему спадает прядь черных волос.

— Нет. Я отрекся от Сашико. Это мой долг.

— Я не о Саши, — вкрадчиво произносит Рори, — а о себе. Я — ваша дочь.

Бросив на меня заполошный взгляд, брат Ишида застывает.

— Это просто абсурд.

— Вовсе нет. Вы заплатили моей матери за молчание, — вздергивает подбородок Рори. — Я — ваша дочь.

Брат Ишида встает с пылающим от злости лицом. Он поворачивается ко мне, а не к Рори:

— Линда Эллиот — шлюха, которую пользовали все кому не лень. У нее было не меньше полудюжины мужчин. Сестра Катерина, умоляю, не слушай всю эту ерунду.

— Разве это ерунда? — спрашиваю я, складывая руки на коленях. — Ходят слухи, что все так и есть.

— Это всего лишь злобные сплетни! — Брат Ишида поворачивается к Рори, и видно, как пульсирует вена у него на лбу. — Как ты смеешь приходить сюда и глумиться над отцовским горем? Злобная, коварная интриганка! Да ты небось знала, что моя дочь — ведьма, и поощряла ее, чтоб проползти в мой дом, в мою семью! Хотела занять место Сашико… Только знай, не выйдет у тебя этого! Ты всегда была недостойна ее дружбы! А может, это ты толкнула ее на такой грешный, нечестивый путь!

Хотя он орет практически в лицо Рори, та даже не вздрагивает.

— Если кто и виноват в том, что Саши ведьма, так это вы. Ваша бабка была ведьмой.

Брат Ишида вцепляется Рори в руку (наверное, у нее потом будет синяк) и заставляет встать.

— Какая чушь! Я запрещаю тебе это повторять!

— А что это изменит? — огрызается Рори. — Саши отправят в Харвуд, и у вас не будет внуков. Ваш род прервется — если, конечно, вы не наплодили еще каких-нибудь незаконных детей.

Брат Ишида отвешивает Рори пощечину, и она отлетает на диван, чуть не ткнувшись головой мне в колени. Должно быть, он очень сильно ее ударил, Рори ведь не такая маленькая и легкая, как Саши.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать! — брызжа слюной, рычит он. — Я арестую тебя за непочтительность!

Рори касается ладонью щеки.

— У вас нет ни капли отцовских чувств, так?

Я встаю:

— Рори теперь послушница в Сестричестве. Я буду вам очень признательна, если впредь в ее отношении вы воздержитесь от рукоприкладства.

От собственной дерзости я чувствую легкий озноб.

— Прошу прощения? — изумленно смотрит на меня брат Ишида.

Вообще-то мужчины сплошь и рядом кулаками учат уму-разуму своих жен и дочерей. Согласно доктринам Братства, девушки должны подчиняться власти отца, а в дальнейшем — мужа.

— Вам следует извиниться перед Рори, — отрезаю я. Рори все еще со слегка оглушенным видом лежит на спине. — Ты хочешь что-нибудь еще сказать своему отцу, Рори?

Ее не надо просить дважды. Она встает на ноги, ее черный плащ при этом распахивается, и становится видно красное платье. Красным туфелькам, похоже, пришел конец от снежной каши и соли, которой посыпают тротуар. Темные волосы спутаны, красное перо в волосах размокло и съехало набок. Но она прекрасна, когда стоит вот так, воинственно глядя на человека, который никогда не признавал ее своей дочерью.

— Вы мне отвратительны, — четко говорит она.

Брат Ишида отшатывается, на лице его потрясение и ярость.

— Вы корчите из себя образец морали и нравственности, но как назвать человека, который прелюбодействует? Как назвать отца, который бросает своих детей? Вы просто лицемерный лжец!

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? — орет брат Ишида, рванувшись к Рори.

Та отступает за диван. Сейчас мне проще простого сплести ментальные чары. Магия бурлит во мне, покалывает кончики пальцев. Я предельно сосредоточена, и меня вовсе не тревожит чувство вины. Я приказываю Ишиде забыть все, что сейчас произошло, и позволить Финну Беластре остаться в Нью-Лондоне, где он будет лучше всего служить интересам Братства.

Изнеможение, которое наступает после этого, не идет ни в какое сравнение с головокружением от исцеляющей магии. Игнорируя свое состояние, я не свожу глаз с брата Ишиды. Он с грохотом врезается в перевернувшийся чайный столик и замирает. Когда он оборачивается, чтобы взглянуть на нас с Рори, на его лице замешательство.

— Девочки? Что это я говорил? Прошу прощения, мне что-то подурнело слегка.

— Сэр, с вами все в порядке? — Я изо всех сил стараюсь, чтоб в моем голосе не звучали триумфальные нотки.

— Да-да, — кивает он, наклоняясь, чтобы поднять столик.

— Мы выразили вам свои соболезнования по поводу Саши и уже собирались уходить. Мы очень сожалеем о вашей потере. Простите, если наш визит вас расстроил, — говорю я, хотя у моих слов вкус грязи. — К ужину мы должны вернуться в монастырь.

— Прекрасно. Спасибо, что навестили, девочки. Я сожалею, что вы напрасно верили в Сашико. Так же, как и я, впрочем. Вам известно, что Господь заповедал нам извергнуть ее из сердец.

Я беру Рори за руку.

— Да, мы знаем.

В коридоре Рори обессиленно прислоняется к золотым обоям и закрывает руками лицо.

— Спасибо тебе, — шепчет она.

— Так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Ты достойна лучшего отца.

— Джек всегда был ко мне добр, — говорит Рори. — Я рада, что ношу его имя, а не имя этого чудовища.

— Надеюсь, Саши никогда не узнает, что он о ней наговорил.

— Ну от меня-то она точно этого не услышит. — Лицо Рори искажается болью. — Кейт, мы должны ей помочь. Я не могу допустить, чтоб она провела остаток дней в Харвуде. Ее мать никогда не пойдет против мужа. Кроме меня, у Саши не осталось другой семьи.

— Еще у нее есть я. И все Сестричество, насколько я могу судить, — заверяю я.

На щеке Рори кольцо ее отца оставило небольшую кровоточащую царапину. Я опять призываю свою магию и легонько касаюсь щеки Рори кончиками пальцев.

— Постой спокойно.

Когда я заканчиваю, Рори ловит мою руку.

— Ты замечательная, Кейт Кэхилл, ты знаешь об этом? Я… я всегда считала, что не слишком-то тебе нравлюсь. Я вообще не особенно нравлюсь большинству людей. Они всегда мирились со мной только ради Саши.

Увы, это так. Я подружилась с Рори только потому, что этого хотела Саши. Лишь ее жесткое «любишь меня — люби мою сестру» удерживало меня от того, чтобы в пух и прах раскритиковать Рори. И я лишь молча осуждала ее развязные манеры, ее вызывающие наряды, ее вечно пьяную мать, ее импульсивность. Рори жилось просто ужасно, но, вместо того чтобы попытаться влезть в ее шкуру, я порицала ее за попытки найти утешение в глотке-другом хереса или в объятиях Нильса Уинфилда. И хуже всего, я никогда не допускала мысли, что она достаточно чувствительна, чтобы это заметить. Я не знаю, куда от стыда деть глаза.

— Ты мне нравишься, — заверяю я, одновременно понимая, что это чистая правда. — У тебя хватает смелости говорить то, что ты думаешь. И ты верная подруга, даже когда это непросто, вот как с Бренной, например. И тебе наплевать, что при этом подумают люди.

Рори светится от моей похвалы.

— Ну, последнее, что ты сказала, неправда, но все равно спасибо тебе. Никто, кроме сестры, так ко мне не относился.

Я улыбаюсь в ответ.

— Можешь меня отблагодарить. Знаешь, где комната Финна?

— Да прямо здесь. — Рори жестом показывает на дверь напротив. — А тебе зачем?

— Можешь посторожить? Если кто-то появится, кашляй. Хочу оставить ему записку.

— Ну с этим я как-нибудь справлюсь, — говорит Рори, становясь на стражу в начале коридора.

Меня охватывает нежность. Благослови ее Господь за то, что ни о чем не спрашивает и не осуждает меня за намерение пробраться в гостиничный номер к мужчине.

Я берусь за золоченую дверную ручку и приказываю замку отпереться. В этом номере нет парадной гостиной — только спальня с маленьким письменным столиком в углу. К нему-то я и спешу. На столике лежит несколько книг, на спинку стула накинута черная мантия, перед камином аккуратно стоит пара сапог. Кровать с балдахином за моей спиной не заправлена, скомканные простыни торчат из-под толстого зеленого одеяла.

Я представляю, как Финн приходит в номер, снимает тяжелую зимнюю одежду и ложится на кровать. Думает ли он обо мне бессонными ночами, как думаю о нем я?

Покраснев, я снова переключаю внимание на письменный столик. Я же проникла сюда не просто так, а с целью, и у меня нет времени грезить о том, как Финн выглядит по ночам. На столе лежит перо и стопка пергаментной бумаги, на верхнем листе — начатое письмо матери. Не в силах сдержать себя, я читаю первые строки:

«Я подал прошение о месте секретаря в Нью-Лондоне. Надеюсь, ты поймешь меня. Конечно, я буду скучать по тебе и Кларе, но сейчас сердце мое в городе. Кроме того, тут я смогу выполнять кое-какую работу, которую, я надеюсь, ты одобрила бы».

«Сердце мое в городе». Интересно, это он обо мне? Это я — его сердце? Я не могу сдержать глупой улыбки. Схватив ручку, я вытаскиваю из-под письма чистый лист бумаги и пишу:

«Жди меня завтра в парке у Ричмонд-сквер. Скучаю».

Некоторое время я пребываю в колебаниях и грызу кончик пера, а потом добавляю:

«Люблю. К.».

11

На следующий день я сижу в своей комнате, и Маура стучит в раскрытую дверь.

— Дражайшая сестрица, — выпевает она, стоя в дверном проеме, такая хорошенькая в кремовой парче, расшитой блестящими синими листьями. Она привезла, наверно, полдюжины новых платьев.

Я скептически озираю свое собственное серое платье с красными кантами. Еще пять минут назад я была вполне довольна и им, и собой, но теперь чувствую себя банальной серой голубкой рядом с волшебной синей птицей счастья.

— Можешь со мной поговорить? Приватно? — И она многозначительно улыбается Рилле, которая с рыцарским романом лежит на животе поверх своего желтого стеганого одеяла.

— Сбегаю на кухню за какао, — вскакивая на ноги, говорит Рилла. Раскрытая книга остается лежать на кровати. — Тебе принести, Кейт?

— Нет, спасибо. Я собираюсь выйти, у меня дело в городе.

Рилла выскакивает за дверь, а Маура улыбается:

— У тебя рандеву с разудалым разведчиком?

Я втягиваю ее в комнату и закрываю дверь:

— Тихо ты!

— О, я не собираюсь разбалтывать твои тайны, — говорит Маура, накручивая на палец рыжий локон. — Надеюсь, он поведает тебе что-нибудь полезное. Пора ему уже начать отрабатывать наше доверие.

Меня вдруг захлестывает волна страха. Что она имеет в виду? Неужели она хочет сказать, что Финну следует начать отрабатывать ее молчание?

— Маура, ты должна понимать, что больше никому не следует знать об этом.

— Я ни одной живой душе ни словечка не сказала. О-о, они просто прекрасны! — Схватив на моем столике пару жемчужных сережек, Маура вдевает их в уши. — У меня кое-что запланировано на вторую половину дня. Индивидуальные занятия с сестрой Инесс.

Я сажусь на краешек постели и натягиваю сапожки.

— Снова будешь тренировать на подругах ментальную магию?

В тот же миг, как эти слова вылетают из моего рта, я уже о них сожалею. Меньше всего на свете я хочу еще сильнее разозлить Мауру.

— Предосудительно, правда? — В ответ на мой язвительный тон Маура лишь подымает брови. — Что-то я не заметила, чтобы ты возмущалась, когда сестра Кора подправила память Хоуп.

Я все еще вожусь с сапожками.

— Она же это не для развлечения сделала, а чтобы защитить всех нас.

— А ты думаешь, меня это здорово развлекло? То, что сюда ворвались Братья и принялись нас допрашивать? Или то, что они арестовали ни в чем не повинную маленькую девочку, чтобы сгноить ее в каком-нибудь подвале? — Маура проходит по комнате, переступив через мои домашние туфли и валяющиеся чулки Риллы. — Мы больше тут не в безопасности. В любой момент они могут увести любую из нас.

— Я это знаю.

— Считая Хоуп, они уже арестовали минимум тринадцать девушек. Сестра Кора больна. Нам нужна сильная предводительница, а не вся эта неизвестность. — Маура опускается на желтое одеяло Риллы. — Я хочу, чтоб ты тоже попробовала.

— Нет. — Я наклоняюсь и завязываю шнурки.

Маура издает стон.

— Почему, ну почему ты такая эгоистичная? Если бы ты согласилась, мы бы выяснили, кто из нас сильнее, и, исходя из этого, могли бы начать строить планы на будущее. Если это окажусь я, мне хотелось бы уже сейчас начать всерьез работать с сестрой Инесс.

— Это испытание всего-навсего покажет, насколько я сильна в одном-единственном виде магии, — замечаю я, выпрямляясь. Что еще, помимо убийства Бренны, задумала моя сестра?

— Это самый важный вид магии. — Маура щурит на меня свои синие глаза. — Ты не хочешь попробовать, потому что боишься, что ведьмой из пророчества окажусь я?

— Это просто смехотворно, — решительно говорю я.

Я думаю о Тэсс, изо всех сил желая открыть Мауре истину, и тут же понимаю, что опять сболтнула лишнего. Как я только умудряюсь вечно сказать Мауре именно то, чего говорить не следует?

— Вовсе это не смехотворно! — Маура обеими руками с размаху шлепает по Риллиной кровати так, что она начинает трястись мелкой дрожью. — Ты никогда не хотела этого так сильно, как я. Я трудилась в десять раз больше, чем ты, и не только практиковалась в магии, но еще и заслужила уважение всех девушек. Думаешь, мне нравится проводить столько времени с этой маленькой выскочкой Алисой Оклер?

Я таращу на нее глаза:

— А что, нет?

— Конечно, нет! Всеблагой Боженька, неужели ты совсем меня не знаешь? — Маура в возмущении вскакивает. — Она популярна, потому что все ее боятся. Я втираюсь к ней в доверие, чтоб она и все ее подружки поддержали нас с Инесс. Когда придет время сражаться, нам всем нужно будет действовать сообща. Сестричество должно стать сплоченным, а не расколотым, как сейчас. Я денно и нощно тружусь, чтоб завоевать свое место под солнцем, а вот о тебе этого сказать не могу. Но сестры до сих пор считают, что ведьма из пророчества — это ты, хоть у тебя и не было еще никаких видений.

Вместо того чтоб смотреть в глаза Мауре, я сосредотачиваюсь на ряде синих пуговок, украшающих ее лиф.

— У тебя их тоже не было.

— Значит, будут,  — ожесточенно говорит Маура. — Я не собираюсь всю жизнь быть на подхвате. Пройди испытание, Кейт.

Я встаю на ноги, кипя от раздражения.

— Я сказала — нет, значит, нет. Я и без того знаю, что способна к ментальной магии. Я не собираюсь прибегать к ней, просто чтобы повыделываться. И уж конечно, я не предам доверия моих подруг — или моей семьи — насылая на них ментальные чары.

Маура прислоняется к моему шкафчику, на ее лице боль.

— О, вижу, тебе уже кто-то насплетничал. Тэсс или Елена?

— Не имеет значения. Не могу поверить, что ты так поступила с О'Хара!

Маура комкает в кулаке свою кремовую юбку, и у меня появляется тревожное чувство, что вместо этой красивой парчи она с удовольствием сдавила бы мою шею.

— Ты такая же выскочка, как Алиса, раз считаешь, что ты лучше всех остальных.

— Это неправда! Я никогда не говорила, что я как ведьма лучше, чем ты.

Маура останавливается в дверях.

— Нет, ты всего лишь думаешь, что ты лучше, чем я, как человек. Но это не так. Единственная причина, по которой Кора к тебе благоволит, заключается в том, что она ненавидит Инесс. Если бы я была старшая, она предпочла бы меня. Вот в чем дело, Кейт, так что нечего тебе думать, будто ты какая-то особенная.

Она захлопывает за собой дверь, а я, держась за голову, оседаю на кровать. Неужели она права? Неужели все комплименты Коры были всего лишь лестью, потому что в качестве главы Сестричества я в ее глазах предпочтительнее, чем сестра Инесс?

Я напоминаю себе, что это, в сущности, не имеет никакого значения.

Я не могу раскрыть тайну Тэсс, пока она не будет к этому готова, но бесконечные соревнования, в которые втягивает меня Маура, ни к чему не ведут. Такое чувство, что весь монастырь, затаив дыхание, наблюдает, ожидая, которая же из нас окажется той самой ведьмой из пророчества. Конечно, никто из учителей не признается послушницам, что сестра Кора умирает, но о ее болезни известно всем, это секрет Полишинеля. Такое чувство, будто каждая живая душа в монастыре ожидает, когда Кора умрет, а сестра Инесс возьмет все в свои руки, и начнутся перемены. Но что именно планирует сестра Инесс и какое место в ее планах занимает моя сестра?

Я встаю и роюсь в шкатулке красного дерева, где хранятся мои драгоценности. Нужно найти другую пару серег, раз уж Маура забрала жемчужные. Может, это и безумие — встречаться с Финном в людном месте среди бела дня, но ведь на нем будет облачение члена Братства, и, пока мы будем держаться друг от друга на продиктованном приличиями расстоянии, никто не заподозрит его ни в чем неподобающем.

В дверь снова коротко стучат, и в дверном проеме возникает голова Тэсс:

— Вот ты где! Ты собираешься уходить? — Заметив у меня в руке гранатовые серьги, она понижает голос: — Ты с Финном встречаешься?

— Как ты узнала? — требовательно спрашиваю я, вдевая их в уши.

— Ты сделала прическу. — Тэсс кивает на косы, которые я красивым венцом уложила вокруг головы. — И перестань смотреть на меня так, словно я вот-вот возьму и вспыхну синим пламенем, а то люди начнут нас в чем-нибудь подозревать. Со скрытностью у тебя всегда было неважно. Можно пойти с тобой?

— Повидаться с Финном? — неуверенно спрашиваю я.

— Ну да, глупенькая. — Тэсс хватает стоящие в углу мои запасные сапожки, коричневые, и сует в них ноги. — Я просто хочу с ним встретиться. То есть я, конечно, сто раз с ним в лавке встречалась, но я же тогда не знала, что ты в него влюблена. Надо узнать его поближе, раз он, может быть, когда-нибудь станет моим братом.

— Мы больше не помолвлены. — Мне больно это говорить, и поэтому мой голос звучит резко. — Уезжая из Чатэма, я вернула ему кольцо.

Тэсс обнимает меня за талию:

— Но в сердцах ваших вы все равно помолвлены.

Я не могу не улыбнуться.

— Когда это ты успела стать такой романтичной? Начиталась, что ли, книжек Мауры?

Тэсс, краснея, наклоняется застегнуть пряжки на сапожках.

— Зря ты их осуждаешь. Некоторые очень даже занятные.

О, да она растет. И, наверное, мечтает обзавестись кавалером. Когда мне было двенадцать, я считала, что, повзрослев, стану Кэтрин МакЛеод; я была убеждена в этом так же, как в том, что трава зеленая, а небо — голубое. Может, в Чатэме остался паренек, которого Тэсс считает красавцем?

— Ты же не скажешь Финну, правда? О моих видениях? — Ее серые глаза снова серьезны. — Я пока не хочу, чтоб кто-то знал. Кто-то, кроме тебя.

— Конечно, я не скажу.

Я не хочу потерять Тэсс, совершив те же ошибки, что совершила с Маурой. Я собираюсь вести себя с ней совсем иначе — а это значит, прислушиваться к ее желаниям и уважать их, а не запугивать сестру и не командовать ею. Даже если это означает, что Маура с каждым днем будет все сильнее отдаляться.

Парк находится сразу за собором на Ричмонд-сквер, через улицу от того места, где пылал костер. Скорее всего, весной это дивный оазис зелени, но и сейчас тут есть на чем отдохнуть глазу, уставшему видеть лишь бетон и камень большого города. Красные клены, не желая сдаваться зиме, тянут свои еще не лишившиеся листьев ветви к бледному солнцу. Под ними растет виргинская лещина, расцвеченная желтыми, похожими на паучков цветами, и спят розовые кусты. Со всех сторон нас окружает звук капели — это тает лед после вчерашнего ненастья: погода сегодня гораздо мягче.

На всех дорожках под ногами чавкает грязь. В дальнем конце парка маленький мальчик упоенно прыгает по луже, приземляясь в нее обеими ногами. Я замечаю Финна, сидящего на мраморной скамье около утиного пруда. Наверняка весной тут полно детей, они кормят птиц и шлепают по мелководью, и слышно, как бранят расшалившихся чад матери, но сейчас лишь несколько пестрых уток безмятежно плывет по коричневой глади пруда.

Финн пока нас не видит, и мне представляется редкая возможность незаметно понаблюдать за ним. Чтобы скрасить ожидание, он читает книгу. Его густые медно-каштановые волосы взъерошены, потому что он периодически запускает в них ладонь, а на подбородке щетина, словно он не брился уже пару дней. Финн поднимает глаза, видит нас — меня — и широко улыбается, так что становится виден зазор между его передними зубами. Он встает, поправляет указательным пальцем очки на носу и засовывает книгу в карман.

Мне хочется бежать ему навстречу и броситься в его объятия, но сестра Катерина продолжает чинно шествовать по дорожке.

— Ты ведь знаком с моей сестрой Тэсс? Ей захотелось побольше с тобой пообщаться. Тэсс, это Финн.

От волнения у меня сводит живот. Как пройдет встреча двух людей, которых я люблю больше всех на свете? Мне так важно, чтобы они тоже прониклись друг к другу любовью и доверием!

— Добрый день, брат Беластра, — смущенно говорит Тэсс, спрятав руки в карманы плаща.

— Финн, — поправляет ее он. — Пожалуйста, называй меня Финн. Очень рад снова встретиться с тобой, Тэсс.

— Спасибо, что согласился с нами повидаться.

Я успела привыкнуть к тому, что нам с Финном вечно приходится прятаться, тайно встречаться в книжной лавке его матери, в нашем саду, в монастырской оранжерее. Сегодня, стоя подле Финна на виду у Тэсс и у всего мира, я чувствую странное смущение и веду себя несколько церемонно.

— Мне это в радость. — Он делает шажок мне навстречу и понижает голос: — Я слышал, что Братья инспектировали монастырь. Мне казалось, что там ты должна быть в безопасности, что как раз для этого все и затевалось.

— Безопасных мест больше не осталось. — Я смотрю через его плечо на уток в пруду и вспоминаю ужас в глазах Хоуп. — Ты слышал что-нибудь об арестованных девушках?

— Одна из них вчера умерла. Та, которая была глуповата. Они ее замучили. Боюсь, остальные тоже долго не протянут. Их денно и нощно допрашивают, не дают ни есть, ни пить, ни спать. — Тэсс придвигается ко мне поближе, и у рта Финна образуются горькие складки. — Прости… Ты близко знала послушницу, которую забрали Братья?

— Она была подругой Тэсс.

Во мне возникает острое желание обнять сестренку, но я не делаю этого, опасаясь, что она может смутиться. Тэсс закусывает нижнюю губу жемчужными передними зубами — дурная привычка, которую она переняла у меня, верный признак того, что творится неладное, — поэтому я спешу сменить тему:

— Трудно было вырваться?

Финн пожимает плечами:

— Ишида позволил мне уйти с очередного заседания Совета, чтоб я мог встретиться со своим новым боссом. А Денисов уверен, что я проведу на этом самом заседании весь день. Они ни за что меня не хватятся.

Я улыбаюсь.

— Значит ли это, что ты получил должность секретаря?

— Сегодня утром она была мне обещана. — Его карие глаза за очками серьезны, но он театрально кланяется, разряжая атмосферу. — Каково мое задание, миледи?

— Выяснить, где и когда состоится следующее заседание Руководящего Совета. — Я провожу рукой по скамейке, пальцами отслеживая ее изгиб. — Мне так мерзко просить тебя об этом.

— Я же вызвался добровольно, помнишь? И мне не терпится этим заняться, так что хватит извинений, Кейт. — Я слышу, как он произносит мое имя, и сердце, подпрыгнув, трепещет в груди. — К тому же это задание трудно назвать опасной авантюрой.

Финн выглядит несколько разочарованным, и при виде этой мальчишеской жажды подвигов мои губы помимо воли складываются в легкую улыбку. Я очень рада, что задание не слишком опасно. В конце концов, это настоящая жизнь, а не одна из его книжек.

— Денисов — член Совета. Уверен, его расписание будет мне известно. Что планирует Инесс?

— Не знаю, — признаюсь я. — Недавно она учила нас принимать облик Братьев. Может быть, она собирается выкрасть одного из членов Совета и отправить кого-нибудь из нас вместо него на заседание. На разведку. Бренна прорекла что-нибудь новое?

Финн снимает плащ и застилает им влажную скамейку. Я сажусь, пожалуй, чуть ближе к нему, чем позволяют приличия, моя нога почти касается его серых брюк. Сегодня на нем одежда члена Братства, и она ему к лицу: белая рубашка, серый жилет, черные, забрызганные грязью ботинки. Тэсс усаживается с другой стороны от меня.

— Ну… прорекла, честно говоря. — Он откашливается. — Она предсказала, что один из Братьев станет предателем и перейдет на сторону ведьм.

— Что?! — кричу я, поспешно вскакивая на ноги и чуть не растянувшись при этом на мощеной дорожке.

— Тсс. — Финн ловит меня за руку и усаживает обратно. — Она не сообщила никаких деталей. Ничего такого, по чему можно было бы выйти на меня.

Я глубоко вздыхаю. До сих пор я грудью бросалась на защиту Бренны, но как мне быть, если из-за ее пророчеств люди, которых я люблю, окажутся в серьезной опасности? Неужели Инесс с Маурой правы?

— Это слишком опасно, — начинаю я, — я не хочу…

— Тут решать не тебе, а мне. И я решил. Кое-какие слухи, кстати, и о Сестричестве ходят, — продолжает Финн.

Его веснушчатые руки сложены на коленях всего в нескольких дюймах от моих, на указательном пальце — пятно черных чернил.

— Какие слухи? — вытягивая шею, чтобы лучше видеть, требовательно спрашивает Тэсс.

— Самые радикальные члены Совета хотели закрыть монастырскую школу, но оказались в меньшинстве. Знаете, когда на голосование поставили вердикт о запрете образования для женщин, треть Совета выступила против. И монастырскую школу оставили открытой в качестве уступки недовольным.

— Можно подумать, пятьдесят образованных девушек могут что-то изменить, — резко говорит Тэсс, стукнув себя кулаком по колену.

— Фракция О'Ши считает, что могут. О'Ши заявляет, что любая цитадель женского образования непременно станет гнездом греховности. И ресурсом для потенциального восстания.

Я ехидно ухмыляюсь:

— Ну тут он не ошибся.

— Его фракция считает, что никаких исключений быть не должно и что Братство должно жестче контролировать повседневную жизнь и деятельность Сестричества. Не удивлюсь, если эта тема войдет в повестку дня Руководящего Совета.

Я недоверчиво смеюсь.

— Но как они это себе представляют? Они что, поставят своего человека во главе монастыря?

Финн снова поправляет очки.

— Именно это они и замышляют. О'Ши считает, что настоятелем должен быть кто-то из Братьев. Мол, если уж девицы получают образование, это должно происходить под контролем мужчины.

Я бормочу себе под нос несколько отнюдь не подобающих истинной леди слов.

— Нам придется каждый божий день изменять память этого настоятеля! Он же в овощ превратится.

— Или нам придется только рисовать акварельки, учить французский и штудировать Писание, — фыркает Тэсс.

— Учить французский тоже не получится. Когда во Франции женщины получили право голоса, его запретили, чтоб оградить наших впечатлительных барышень от этих врат аморальности. — Губы Финна кривятся, будто он с трудом сдерживает смех. — О'Ши противостоит Бреннан, другой член Руководящего Совета, человек совсем иного сорта, отец трех дочерей. Осмелюсь предположить, что в них-то все и дело.

— Сложно поверить, будто среди членов Братства есть хорошие люди, — ворчливо говорю я. Финн, вздрогнув, пытается от меня отодвинуться, а я проклинаю себя и жалею, что не подавилась этими словами. Да что со мной сегодня такое? — Прости. Конечно же, я совсем не имела тебя в виду. Я знаю, что тебе совершенно не хотелось вступать в Братство.

— Наверняка я не первый мужчина, которому пришлось стать братом, чтоб обезопасить свою семью. — Финн смотрит на безымянный палец своей правой руки, на котором красуется серебряное кольцо с гравировкой. — Но им, конечно, проще смолчать, чем поставить под сомнение свою преданность делу Братства и даже непосредственно Господу Богу.

— Но это же трусость! Если в Братстве действительно много таких людей, они могли бы все изменить, если бы открыто высказались! — шиплю я.

В нескольких ярдах от нас на скамейке играют в куклы две девчушки с косичками, похожими на поросячьи хвостики, а их мать тем временем прохаживается вокруг пруда с детской коляской.

— Тогда я тоже трус. Я был на заседании, где обсуждались новые вердикты. Права голоса у меня еще не было, но я мог высказаться во время дебатов. Может, это что-то изменило бы. — В голосе Финна звучит отвращение к себе.

— Нет, ты не мог рисковать, привлекая к себе внимание, а это совсем другое дело, — заверяю я, положив свою ладонь поверх его. Я не думаю о том, что нас могут увидеть, мне просто хочется утешить его, загладить впечатление от своих опрометчивых слов.

Финн отдергивает руку.

— Это не так. Все эти мужчины тоже мужья, отцы и братья. Я верю, что настанет время, когда они заговорят.

— Замечательно, но сколько кошмарных событий еще должно произойти, чтобы они наконец проснулись? — Я отодвигаюсь от него на холодный мрамор. — Что еще должно случиться? Ты сказал, что Братья уже убивают невинных девушек!

— А что ты сама делаешь по этому поводу? — Вопрос звучит как пощечина, как эхо слов Мауры. — Ты ведь могущественная ведьма, Кейт. А общая мощь Сестричества, наверно, вообще невероятно велика, но вы все еще выжидаете. Я не осуждаю, но…

— А звучит так, как будто осуждаешь. Что мы можем сделать, чтобы не выдать себя при этом? — требовательно спрашиваю я. — Это не так просто, как кажется. А для женщин — в особенности.

Финн хмурится.

— Я это знаю. Господь видит, как я не хочу, чтобы ты подвергала себя риску, но, если все будут рассуждать так же, каким образом мы сможем хоть что-то изменить?

Мы уныло смотрим друг на друга в наступившей тишине. Это наше первое… не столкновение, нет. Просто мы впервые настолько по-разному видим одну и ту же проблему. Заставит ли это меня начать действовать? Конечно, гораздо проще сидеть и винить во всем ненавистных Братьев с их внутренней политикой. Я знаю, что в словах Финна есть смысл, что, логически мысля, Братство не может состоять исключительно из отвергающих собственных дочерей злобных елейных лицемеров вроде брата Ишиды. Но я никак не могу примирить эти логические построения и тот страх, который всю мою жизнь вызывали во мне Братья.

Может, точно так же большинство людей думает о ведьмах?

Тэсс вдруг встает и склоняет голову набок:

— Что за шум?

До сих пор я была так поглощена нашим спором, что не замечала ничего вокруг, но теперь и я слышу доносящиеся со стороны Ричмонд-сквер крики и скандирование. Слов отсюда не разобрать, но практика показывает, что шумные толпы не сулят девушкам вроде нас ничего хорошего.

А Тэсс уже спешит по грязной дорожке к выходу из парка.

— Тэсс, погоди, — кричу я, бросаясь за ней следом.

Мне приходится почти бежать, мои сапожки скользят по грязи. Я едва ли осознаю, что Финн спешит за мной. Миновав деревья, я вижу, что на Ричмонд-сквер собралась кричащая толпа. Она берет свое начало где-то на прилегающей улице и подступает к самому собору, выплескиваясь на его мраморные ступени. На площадь пришли не десятки людей, нет, их тут сотни. А возможно, даже тысячи.

Я никогда в жизни не видела столько народу.

Может, на этот раз им уже недостаточно сжигать книги, и они замышляют нечто более страшное?

Широко раскрыв глаза, Тэсс останавливается у самой кромки толпы.

— Женщинам — работу! Женщинам — работу!

Люди снова и снова выкрикивают эти слова. В руках у некоторых таблички с яркими надписями: «РАЗРЕШИТЬ ЖЕНСКИЙ ТРУД», и «ЖЕНЩИНА ТОЖЕ КОРМИТ СЕМЬЮ», и «НАШИ СЕМЬИ ГОЛОДАЮТ». В толпе в основном представители рабочего класса, мужчины в залатанных брюках или синих джинсах, в рубашках с закатанными рукавами, в кепках и грязных тяжелых ботинках. Некоторые в такт крикам вздымают к небу кружки с сидром. В толпе есть и женщины, они кричат вместе с мужьями: «Женщинам — работу!»

Десятки людей сжимают в руках самодельные листовки. Один из мужчин выбрасывает смятую листовку, и я подхватываю ее на лету. Мимо несут плакат, на котором два худеньких большеглазых ребенка с пустыми тарелками умоляюще смотрят на мать, а та сидит с вязанием в кресле-качалке. На соседнем плакате пируют двое толстых мужчин в темных мантиях, на столе перед ними окорок, куриные ножки и пирожные. Плакат подписан так: «Пустите женщин на работу! Приходи на Ричмонд-сквер выразить протест против запрета женского труда. Пока женщины сидят дома, наши семьи будут голодать».

— Думаю, нам не следует тут находиться, — раздается над моим плечом голос Финна.

— Я никогда раньше не видела демонстраций протеста, — выдыхаю я. — Это просто замечательно!

— Сомневаюсь, что такие протесты уже бывали. Во всяком случае, демонстраций против Братства наверняка не было. — Серые глаза Тэсс встречаются с моими, и я понимаю, что мы обе думаем об одном: когда-то люди так же выступили против Дочерей Персефоны. Я читала об этом. Все начиналось именно так.

К нам приближается дюжий детина в бесформенной вельветовой кепке.

— Айда с нами, брат!

— Мы уже уходим, — говорит Финн, подхватывая меня под локоть.

Детина протягивает ему тонкий листок:

— Останься лучше, ты же должен узнать, что люди думают об этих ваших новых законах.

— Это не мой закон. Я считаю, что женщины имеют право на труд, — заявляет Финн.

— Значит, голосовал против, да? — Финн колеблется, и детина смеется. — И зачем тебе это, правда? Сидишь себе и богатеешь с десятины, пока наши семьи голодают. Небось легко о нравственности заботиться, когда сыт?

В разговор вмешивается оливково-смуглый темноволосый человек с квадратной челюстью:

— Я что-то не уверен, Тэд, что этот парнишка шибко нравственный. Он, бесстыжий, сразу двух девчонок подцепил. Лицемер он, как и многие из них.

— Извольте выражаться прилично! Эти барышни — послушницы Сестричества. — Финн отодвигает Тэсс себе за спину.

— Да эти монастырские девицы ничуть не лучше Братьев! Бьюсь об заклад, они ни дня в жизни честно не работали, — протяжно говорит темноволосый мужчина. У него такой же испанский акцент, как у сестры Инесс.

Меня поражает поднявшееся во мне возмущение.

— Мы работаем. Работаем сестрами милосердия в больнице. И раздаем пищу тем, кто в ней нуждается.

— Но сами-то вы не голодаете, верно? И ложитесь спать на мягкие пуховые подушечки, набив животики? — говорит Тэд.

— Не нужна нам ваша благотворительность, — заявляет испанец, — мы хотим сами зарабатывать.

Я смотрю на них обоих с неприязнью.

— Вы не слишком-то похожи на голодных.

Темноволосый мужчина смеется, хватает меня за руку и тащит к себе, прочь от Финна.

— О, да ты боевая, верно? Сомневаюсь, что он это одобрит, — и он кивает на Финна. — А со мной ты могла бы приятно провести время.

От него пахнет спиртным, и до меня наконец-то доходит, почему Финн вел себя так настороженно. Весь этот протест — гремучая смесь, состоящая из алкоголя, жаркого солнца и умонастроения толпы. Многие тут вполне созрели для насилия. Я изо всех сил упираюсь ногами в грязную землю. Если этот болван думает, что может так со мной обращаться, он жестоко ошибается.

— Уберите от меня руки. Я никуда с вами не пойду.

— Идем, просто оглядишься тут вместе со мной. Я куда веселее, чем он. Ты когда-нибудь пробовала виски? — Он перерывает карманы в поисках фляжки, так и шаря по мне своими темными глазами. — Тебя уже кто-то целовал, сестра?

Ох, ну это уже слишком. Я отвешиваю ему пощечину.

— Ну она тебя проучила, Марко! — хохочет его друг.

Покрасневший Марко потирает щеку и свирепо смотрит на меня:

— Нахальная девчонка!

Финн выступает вперед, гнев плещется в его глазах.

— Так вот как вы демонстрируете уважение к женщинам?

Марко ухмыляется.

— Ты прав. Займусь-ка я лучше тобой.

Он пихает Финна, тот отшатывается назад и врезается в Тэсс. Она, поскользнувшись, падает в грязь, перепачкав одежду. Финн замахивается, но темноволосый мужчина легко уворачивается и наносит ему удар в лицо. Финн, покачнувшись, отступает.

— Прекратите! Не позорьте себя, — выкрикиваю я, помогая Тэсс подняться. — Посмотрите, что вы наделали! Вы считаете, мужчине подобает причинять боль ребенку?

Марко снова делает шаг ко мне, но тут же, красиво запутавшись в собственных ногах, валится в грязь.

Конечно, это проделки Тэсс. И я сейчас не склонна каким-то образом осуждать ее действия — вряд ли толика магии хуже публичной драки. Я сгибаю и разгибаю пальцы, которые до сих пор ноют от пощечины.

— Идем, Марко, не будь дурнем. Не нужны нам такие неприятности, — говорит Тэд, утаскивая дружка в глубь толпы.

Финн берет нас с Тэсс за руки и быстро уводит прочь.

— Замечательная демонстрация, верно? — смотрит он на меня. — Идем, провожу вас до дому.

Я открываю было рот, собираясь заявить, что его не должны видеть вблизи монастыря, но он бросает на меня совершенно убийственный взгляд, после которого я не смею произнести ни слова.

Добравшись до торгового района, который расположен в нескольких кварталах от центра, мы приостанавливаемся.

— Вот, — говорит Тэсс, протягивая свой носовой платок Финну. У того идет носом кровь и припухла щека. Должно быть, ему больно.

Финн снимает с себя черный плащ и предлагает нам поступить так же:

— Если весь город в таком же настроении, безопаснее померзнуть.

Идти по улице без плаща и с непокрытой головой странно и непривычно. Я не рисковала появляться в таком виде на людях со времен раннего детства. Как бы там ни было, никто не попытался с нами заговорить, и это тоже странно. Дома я не могла просто пройти по Черч-стрит, не услышав чьих-нибудь приветствий или вопросов о самочувствии отца. А тут в одном только квартале мы встретили двух красивых дам, выходящих от портного, и их горничную, несущую следом за ними охапку новых платьев; мать, волокущую из кондитерской трех орущих, липких от конфет пацанов; мужчину, торгующего свежим мясом с лотка перед мясной лавкой, из витрины которой на нас страшно таращилась свиная голова; другого мужчину с доходящим ему до подбородка штабелем шляпных коробок — этот толкнул меня так, что я врезалась в Тэсс. Никто из них не улыбается нам и не желает хорошего дня. Никто не пеняет на то, что мы появились на улице без плащей. Все просто занимаются своими делами.

Мы идем в молчании, а вокруг скрипят колеса экипажей, цокают лошадиные копыта, кричат мальчишки-газетчики, продающие «Страж», им вторят уличные торговцы, нахваливая свои цветы, жареные каштаны и острые мясные пироги. Сейчас конец рабочего дня, и на улицах людно. Я держусь поближе к Финну, периодически легко касаясь его руки, и не выпускаю из поля зрения Тэсс. Когда мы оказываемся в ближайшем к монастырю жилом районе, дома становятся больше, шум затихает вдали, и тишина нарушается лишь несколькими промчавшимися фаэтонами да журчанием талой воды в водосточных трубах.

Финн останавливается в квартале от монастыря.

— Дай мне минутку, — прошу я Тэсс.

Она кивает.

— Спасибо, что вступился за нашу честь, Финн.

— Да толку от моего заступничества, как от козла молока, — бубнит он.

— Ты был великолепен, — встревает Тэсс, коснувшись его руки. Потом она отходит на почтительное расстояние и принимается теребить остролист у соседских ворот.

— Прости, что я не послушалась, когда ты сказал, что надо уходить. Ты ужасно на меня сердишься? — Протянув руку, я мягко касаюсь его пострадавшей щеки и морщусь от сочувствия.

Финн, стараясь не смотреть мне в глаза, качает головой.

— Мне не впервые досталось в драке, противно только, что ты это видела.

Я всегда думала о Финне, как об уверенном в себе человеке, таком умном и смелом, но ведь совсем недавно он был мальчишкой. Я помню этого мальчишку, он был совсем другим — важным всезнайкой, высоким, но тощим, как стручок фасоли, и частенько получавшим тумаки на школьном дворе.

— От этого ты вовсе не упал в моих глазах. На самом деле, если бы мы были в более укромном месте, я бы тебе показала, что именно о тебе думаю, — кокетливо говорю я, и его губы кривятся в неохотной улыбке. — Смелость не только в драках проявляется. Вот вступить ради меня в Братство и стать нашим агентом — это действительно смело.

— Еще бы научиться защищать тебя, когда это нужно, — бормочет он.

— Я сама способна защитить себя.

Я сжимаю руку Финна и сосредотачиваюсь на его ранах. Чтобы их исцелить, уходит всего несколько мгновений. На этот раз у меня даже голова не кружится. Финн ощупывает щеку, чтоб убедиться, что с ней уже все в порядке.

— Не надо было тебе этого делать, — ворчливо говорит он.

— Это довольно легко.

Уж конечно, я бы не допустила, чтоб он шел обратно в синяках и в крови. Гордость гордостью, но здравый смысл тоже нужен. Финн сует в карман окровавленный носовой платок и шаркает ногой по тротуару.

— Хотелось бы мне иметь больше возможностей, чтобы тебя обезопасить. Я хочу быть твоим мужем, Кейт. Встречаться вот так, украдкой, это…

— Я знаю.

О ноги Тэсс трется бездомная полосатая кошка, и сестренка, воркуя, наклоняется, чтобы ее погладить. Неужели все Братство трепещет от страха перед этой девочкой?

— Я тоже хочу совсем другого. Не знаю, что там задумала Инесс, но надеюсь — это сработает.

12

Напряженная обстановка в монастыре достигает апогея на следующий день во время урока истории колдовства. Вместо старенькой сестры Эвелин, которая вчера свалилась с крыльца и сломала руку, как и предсказала Тэсс, занятие ведет сестра София. Для большинства предметов учениц подбирают не по возрасту, а по мастерству, но история — исключение, и в классе сидят двенадцать самых старших девушек. Наши рабочие места — стоящие рядами деревянные парты с узкими деревянными лавками и наклонными столешницами. В каждом ряду по четыре парты, последний ряд никем не занят.

Сестра София зачитывает нам пассажи о принятых Братством в начале века жестких запретительных вердиктах, которые поставили вне закона театр и танцы. Мне кажется, что глупо тратить время на события почти столетней давности, когда можно обсудить вчерашнюю демонстрацию протеста или недавние аресты ни в чем не повинных девушек. Едва ли кто-то сосредоточен на уроке. В очаге горит жаркое пламя, в комнате тесновато, и всех клонит в сон. Сидящая передо мной добросовестная Перл старательно выводит что-то на своей грифельной доске, но белокурая Алекса рядом с ней откровенно клюет носом, а Маура обменивается записочками с Евгенией. Слева от меня Рилла карандашом рисует на грифельной доске сердце. Справа Мэй перебирает свои четки мала из слоновой кости и волнуется о сестрах. Вчера вечером в монастыре объявился ее брат Ян с тревожной новостью: Ли и Хуа участвовали в протесте и оказались в числе двух сотен демонстрантов, арестованных стражниками Братства. В тюрьме Нью-Лондона не хватило камер, поэтому задержанных разместили, словно животных, на скотобойне у реки.

— Батюшка пошел их повидать, и стражники отчитали его за то, что он вырастил таких невоспитанных дочерей, — рассказала нам прошлой ночью Мэй. — Он думает, мужчин подержат там несколько дней, чтоб преподать им урок, а женщин будут судить за непристойное поведение на публике.

Конечно, от этого суда не приходится ждать ничего хорошего. Я вижу, как губы Мэй шевелятся, произнося беззвучную мантру, а большой палец одну за одной сдвигает бусины на перекинутых через средний палец четках.

В коридоре слышатся тяжелые шаги, и в дверях появляется сестра Грэтхен.

— Простите, София, я ненавижу прерывать занятие, но вас зовет сестра Кора.

Сестра София с громким треском захлопывает книгу; от этого звука Алекса просыпается, а все остальные выходят из оцепенения.

— Девочки, вы свободны.

Видимо, у сестры Коры жуткие боли, раз она вызвала сестру Софию прямо с урока.

— Сестра Кора умирает? — спрашивает у сестры Софии Дейзи.

Я выгибаюсь, чтобы посмотреть на нее, и замечаю, что они с Рори играли на грифельной доске в «Виселицу». Рори неважно угадывала буквы, и от вида наполовину нарисованного повешенного человечка меня бросает в дрожь в жарко натопленной классной комнате.

— Сейчас — нет, — поспешно отвечает сестра София. — Если бы она умирала, я ничего не могла бы для нее сделать.

Когда она проходит мимо меня, я придерживаю ее за желтый шелковый рукав.

— Я могу помочь?

Она с расстроенной улыбкой гладит мое плечо:

— Нет, моя дорогая, но спасибо, что предложила.

И они с сестрой Грэтхен уходят, перешептываясь, а мы, хоть нас и отпустили, потрясенные, остаемся на своих местах. Впервые кто-то из преподавателей публично признал, что сестра Кора при смерти.

— Я видела ее в холле как-то утром, когда бегала туда-сюда по поручению сестры Грэтхен, — растягивая слова, говорит Дейзи, тряпочкой стирая с доски клеточки с буквами и виселицу. — Она выглядела просто кошмарно, едва могла идти.

Рилла откладывает карандаш в сторону.

— А я помогала на кухне с завтраком, и сестра Грэтхен сказала, что Коре все это нельзя, а можно только бульон и чай. Я думаю, теперь она долго не протянет. Моя бабушка под конец тоже ничего не ела.

Маура не спеша выходит к преподавательскому столу, сдвигает в сторону книги сестры Эвелин и усаживается прямо на столешницу.

— Нужно, чтоб главой уже теперь стала сестра Инесс. Тогда можно будет начать что-то делать, а не только сидеть и дожидаться, когда сестра Кора помрет. Сейчас, когда Братья заняты охотой на новую пророчицу, а народ начал протестовать, просто идеальное время, чтоб нанести первый удар.

Мэй, вздрогнув, убирает четки в карман оранжевого платья:

— Сейчас опасное время. В городе слишком много Братьев, которые съехались на Национальный Совет. Сестра Кора говорит, что нужно быть особенно бдительными.

— Сестра Кора слишком стара и слишком осторожна. А нам сейчас нужен волевой лидер, — говорит Маура, болтая ногами, как ребенок. Она обута в коричневые комнатные туфли на каблучке и с золотыми кисточками. — Уже дюжину девушек держат под арестом без всякого суда, потому что подозревают, что одна из них — пророчица. Представляете, какая будет сенсация, если мы освободим их из здания Национального Совета! Братья просто от ярости полопаются.

— Это невозможно, — выпаливает Евгения, с опаской косится через плечо на Алису, краснеет и начинает нервно теребить пучок каштановых волос на затылке. — Здание Национального Совета — это настоящая крепость, и стражники постоянно его патрулируют. К тому же там апартаменты брата Ковингтона.

У меня возникает дежавю. Я вспоминаю, как Рори в гостиной спрашивает меня: «Как ты думаешь, можно устроить побег из Харвуда?»

На этот раз я не гоню эту мысль прочь.

— Если мы собираемся устроить побег из тюрьмы, — медленно говорю я, пристально глядя на Рори, — то почему бы не подумать и о Харвуде?

Грифельная доска падает из рук Рори на пол.

— На самом деле? — задохнувшись, спрашивает она.

Маура скрещивает руки над кремовым лифом:

— Девушкам в Харвуде не угрожает непосредственная опасность.

— Зато там есть настоящая пророчица. — Я постукиваю пальцами по деревянной поверхности парты. — Бренна. Из-за нее в опасности все, включая нас. Если мы сможем выкрасть Бренну…

— И Саши! — перебивает меня Рори, наклоняясь, чтобы поднять треснувшую грифельную доску.

— И мы уже знаем, как туда пробраться. Мы с Кейт и Перл каждую неделю ездим туда работать сестрами милосердия. Остается только придумать, как их вытащить.

— Что ж, Кэтрин Кэхилл, — поджав губы, щурит на меня свои голубые глаза Алиса, — оказывается, и в твою голову могут приходить хорошие идеи. Если уж рисковать свернуть шеи, спасая девчонок, хорошо бы, чтоб эти девчонки были ведьмами. А где больше всего потенциальных ведьм, как не в Харвуде? Разве что здесь.

— Если нам удастся как-то их вытащить — скажем, в Харвуде случится пожар — к началу войны у нас будет больше ведьм, — размышляет охваченная энтузиазмом Маура.

— Пожар? — Я качаю головой. — Женщин в Харвуде держат на наркотиках. Если богадельня вспыхнет, сколько их заживо сгорит в собственных постелях?

— Незачем устраивать настоящий большой пожар, — огрызается, закатив глаза, Алиса. — Нужно просто, чтобы сиделки заволновались и вызвали пожарных. Тогда ворота будут держать открытыми, и в суматохе никто не заметит, как несколько девушек сбежит. Мы еще увидим твою сестру на свободе, Рори.

— А как насчет сестры Люси Уилер? Она тоже в богадельне, но она не ведьма, — говорит, хмуря темные брови, Дейзи.

— Думаю, нам стоит ограничиться ведьмами, — настаивает Алиса. — Мы не можем спасти всех.

— Это жестоко, — отбрасывает с глаз челку Мэй. — Я вам прямо сейчас скажу: если Ли и Хуа осудят, я не позволю им сгнить в Харвуде только потому, что они не ведьмы. Они все еще мои сестры.

Мод машет рукой в воздухе, привлекая к себе внимание, и я киваю ей. Мод — низенькая девушка, у нее рыжие волосы (не такие прелестные локоны, как у Мауры, а прямые морковные прядки) и кошмарное количество веснушек. Никогда за всю свою жизнь я не видела никого настолько конопатого.

— Там моя кузина Кэролайн, — говорит она, — и она тоже не ведьма. Ее взяли за роман с сыном одного из Братьев, членов Совета нашего города. Он был женат, но его никак не наказали.

— Именно так всегда и бывает, — горько говорит Рори, одергивая розовые кружева на манжетах.

— Я согласна с Алисой. Там сотни девушек. Мы не сможем поселить их всех в монастыре. Даже если поначалу они будут благодарны за спасение, кто поручится, что потом они сохранят нашу тайну? — Маура разглаживает свою кремовую юбку. — В первую очередь мы должны постараться усилить Сестричество.

— И ты дружна с архитектором, который руководит работами по перестройке Харвуда, не так ли? — Алиса понятливо улыбается Мауре. — Немного кокетства и, бьюсь об заклад, ты сообразишь, как вытянуть из него все, что нам нужно. Наведем на себя чары, чтоб выглядеть как строители, устроим какой-нибудь переполох и выведем ведьм.

У меня возникает внезапное подозрение по поводу работы, которая потребовала присутствия Пола в Нью-Лондоне. Похоже, его контора будет осуществлять надзор за строительными работами в Харвуде. Занятно, что Маура ни разу об этом не упомянула. Я закусываю губу. Как вышло, что Маура с Алисой так быстро оказались во главе нашего заговора? Идея была моей, но почему-то именно они решают, кого спасать, а кого нет, и придумывают план действий.

Рилла мотает головой так, что ее каштановые локоны подпрыгивают.

— Я думаю, Мэй права. Если сбегут только некоторые девушки, Братья могут принять меры против оставшихся. Если там и так настолько ужасные условия, как вы говорите…

— Ужасные, — дружно подтверждают Мэй и Перл.

— Я не оставлю там Кэролайн. Не хочу, чтоб ее наказали, — упрямо говорит Мод.

— Ой, ладно, вытащим мы твою глупую кузину. Но мы не можем спасти всех, а то есть риск, что война начнется раньше времени, — говорит Алиса.

И хотя я знаю, что она права, и сама сестра Кора с ней согласна, все во мне противится такому решению. Я встаю.

— Я была в Харвуде и видела, какие там чудовищные условия. Я считаю, нам надо думать до тех пор, пока мы не найдем способа освободить всех девушек, ведьмы они или нет.

Мэй перестает читать свою мантру:

— Я согласна с Кейт.

— Я тоже, — хором подхватывают Рилла, Мод, Дейзи и Перл.

— Но ведь не придется думать слишком долго? Мы же не допустим, чтоб они вечно там томились? — с нажимом спрашивает Рори.

Я знаю, что она думает о Саши и о ее суде, который состоится уже завтра.

— Нет, конечно. Должен быть способ.

— Я в вас разочарована. — Маура сердито буравит меня взглядом. — Я все знаю про Кейт, но вы-то чего все за ней повторяете, как попки? Я знаю, мы можем устроить побег. А если одна из сиделок заметит что-то, чего ей не надо видеть, мы с Алисой просто изменим ей память.

— Это не меняет дела, — спорю я, взгромождаясь на свою парту. — Вдруг свидетелей будет несколько?

Вайолет с противным скрипом отодвигает свою парту в сторону от Алисиной и впервые подает голос:

— А если вам не удастся зачаровать свидетелей? Тогда мы все окажемся в опасности!

— И что это должно означать? — огрызается Алиса, покачивая пальцем ониксовую серьгу в ухе. — Маура изумительно владеет ментальной магией и принуждением, а я всегда смогу ей помочь.

— Но что, если у вас не получится? Что будет, если откроется, что Сестричество — это ведьминское гнездо? Что тогда будет со всеми нами? С моим отцом?

— Не будь дурочкой, — яростно говорит Алиса, — твой отец всегда сможет сказать, что был под чарами принуждения или что он вообще ничего не знал о магии. Я могу стереть его память, так что ему даже врать не придется.

Вайолет с такой силой швыряет на парту грифельную доску, что та раскалывается пополам, и половина девушек подскакивает от испуга.

— Черта с два!

— Вайолет, ты что?! — задыхается Алиса, и ее уши краснеют.

— Нет уж! Ментальная магия — это тебе не игрушка, которую можно всем под нос совать и хвастаться, чтоб завидовали. Я не хочу, чтобы ты свела с ума моего отца, как ту бедную девушку в прошлом году.

Алиса прижимает руку к декольте. Если бы я не знала, что у нее нет сердца, я бы наверняка прониклась к ней жалостью.

— Да как ты смеешь!

Вайолет вызывающе и злобно смотрит на свою лучшую подругу:

— Ты бы поняла меня, если бы твой отец что-то для тебя значил. Но тебе есть дело только до его кошелька.

Алиса выскальзывает из-за парты и, возмущенно задрав нос, шествует к Мауре:

— Ну теперь я знаю, кто мне настоящие подруги!

— Все это слишком важно, чтобы ждать. Чем больше у нас будет ведьм, способных к ментальной магии, тем лучше мы сможем защитить себя, — настаивает Маура, отказываясь признать, что большинство уже не на ее стороне. — Нельзя сидеть тут сложа руки и дожидаться, пока Братья заберут нас поодиночке. Мы можем сами начать их преследовать.

— Как? — совершенно не по-дамски фыркает Вайолет. — Будешь бросаться на каждого Брата, который встретится тебе на улице, и изменять его память?

Странно, что Вайолет не превратилась в камень, думаю я, заметив, как свирепо зыркнула на нее Алиса.

— А почему бы и нет? Все лучше, чем сидеть тут и ждать, пока безумная пророчица выдаст нас со всеми потрохами. Мы должны что-то делать, и я рада, что среди вас есть, — она многозначительно смотрит на Мауру, — не только малодушные трусихи.

— Все обдумать, вместо того чтобы переть напролом, — это вовсе не трусость, — говорю я и стискиваю зубы.

— А может, ты просто хочешь, чтобы стычки с Братьями начались как можно позже. Может, ты вообще благоволишь к ним, но скрываешь это? У тебя ведь кавалер в Братстве! — глумится Алиса.

Мое сердце обрывается. Неужели Маура сказала ей, что я по-прежнему встречаюсь с Финном?

— Ах, как это патетично — заступаться за человека, который тебя бросил!

— У тебя ухажер в Братстве? — ахает рядом Рилла. — Ты никогда не рассказывала!

— Ты всегда так делаешь, Алиса, — сетует Вайолет. — Высмеиваешь людей, которые с тобой не согласны. Знаешь, всем позволено иметь собственное мнение, не только тебе.

— Да ты просто завидуешь, потому что нам от тебя никакого толку! Ты не владеешь ментальной магией, а твои иллюзии просто кошмарны! Если бы твой папочка не предложил себя Сестричеству в качестве дармового кучера, ноги бы твоей тут не было, толку нет — тебя спасать! — орет Алиса, и ее красивое личико делается красным.

— Ах, вот как?!

Вайолет прищуривается, и на Алисином зеленом платье внезапно появляется множество пауков. Сотни пауков.

Это просто иллюзия — пугающая, ужасная иллюзия, если ты боишься пауков. Судя по тому, как орет и дергается Алиса, она их боится.

— Уберите их! Уберите!

Маура подходит к Алисе, которая уже стряхнула нескольких пауков на пол. Те со страшной скоростью бросаются врассыпную, заставляя некоторых девушек с визгом взлететь на парты. Дейзи запускает в особенно крупного паука книгой, расплющив его.

— Успокойся, они ненастоящие. Но ты не сможешь с ними бороться, пока не сосредоточишься, — говорит Алисе Маура.

— В первую очередь нужно бороться не с ними, — говорю я.

Кажется, под руководством Мауры Алиса берет себя в руки, потому что пауки наконец исчезают.

— Иллюзии? Ну давай посмотрим, — говорит Вайолет, и Алиса начинает расти, перерастает меня и становится одного роста с книжным шкафом у задней стены классной комнаты. В ее золотистых волосах появляются два изогнутых бараньих рога, а кожа приобретает оливково-зеленый оттенок, свойственный разве что книжным монстрам.

Рилла начинает хихикать. Перл прикрывает рот ладонью. Даже Евгения и Мод, которые обычно смотрят в рот Алисе, с трудом удерживаются от улыбок. Алиса, вскрикнув, бросается к висящему над камином зеркалу и сгибается в три погибели, чтобы заглянуть в него. Увидев фрагмент своего отражения, она вскрикивает снова.

— Вайолет, наверное, уже хватит, — увещеваю я, слезая с парты.

— А мне кажется, нет! — возражает Вайолет, наградив Алису свиным пятачком. Рори за моей спиной хрюкает от хохота. — Слишком много она себе позволяет. А ведь она даже не самая лучшая ведьма среди нас.

— Ты тоже не самая лучшая, так что нечего задаваться, — отрезает Маура, и спина Вайолет горбится, плечи сутулятся, в черных волосах проступает седина, великолепную кожу прорезают морщины, а беззубый рот западает. Вайолет превращается в старую каргу. Девчонки в ужасе дружно ахают, а Алиса разражается кудахчущим смехом. Даже я отступаю на шаг, пораженная реалистичностью иллюзии.

— Маура, — со вздохом говорю я, — прекрати.

Маура самодовольно ухмыляется:

— Разбей эти чары… если сможешь.

О, мне бы хотелось попробовать! Не только потому, что сейчас я на стороне Вайолет, но и потому, что Маура бросила мне вызов, а я никогда не уклоняюсь от вызовов, и мне нравится решать трудные задачки. Потянувшись к своей магии, я чувствую, как она бурлит во мне, готовая выплеснуться наружу, подпитываемая смесью страха и злости. Но я колеблюсь. Если я не смогу разрушить наведенную Маурой иллюзию, она никогда в жизни не даст мне этого забыть. А если я смогу это сделать, если я уничтожу иллюзию на глазах у дюжины свидетельниц — сможет ли она меня когда-нибудь простить?

— Что ты со мной сделала? — вопрошает Вайолет, поднося к лицу скрюченные пальцы.

— Просто теперь снаружи ты такая же уродливая, как внутри, — ехидничает Алиса.

— Хватит! — повелительно говорю я и для начала сосредотачиваюсь на Вайолет, потому что знаю: развеять иллюзию Мауры будет не так-то просто.

Как всегда в стрессовых ситуациях, я произношу заклинания вслух:

— Acclaro!

Мне приходится нелегко. Я касаюсь иллюзии своей магией, а та упрямо сопротивляется, пружинит. Я нажимаю сильней, но иллюзия лишь слегка идет рябью. Маура смотрит на меня с самодовольным выражением на хорошеньком личике. Я делаю толчок, иллюзия распадается, и Вайолет снова становится собой, шестнадцатилетней.

— А как же я? — Это с топотом приближается ко мне громадная злющая Алиса, походя распихивая в стороны парты. — Вы не можете оставить меня в таком виде!

Маура взмахивает рукой, и Алиса сдувается до нормальных размеров, рога исчезают, а к коже возвращается естественный цвет.

Мэй тревожно косится в сторону коридора:

— Сестру Инесс припадок хватит, если она нас застукает.

— Ладно, мы просто немного развлеклись. Не отравляй всем удовольствия, — отрезает Маура.

Алиса проводит пальцами по спутанным золотистым волосам и морщит нос:

— Это все Вайолет начала.

— А ты ее спровоцировала, — подсказываю я.

— А кто ты такая, чтоб указывать мне, что делать и чего не делать? Ты же не учительница, ты…

Я обрушиваю на нее беззвучное заклинание, и она хватается за горло, впившись в меня взглядом, но не в силах более произнести ни звука.

— Я — самая сильная ведьма в этой комнате, вот кто я.

Эти слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю осадить себя. Маура вздрагивает, будто я ее ударила, но Мэй и Рилла с улыбкой поворачиваются ко мне.

— Наше положение становится все хуже. Братья явились сюда, в наш дом, который мы раньше считали безопасным, и забрали Хоуп. Я знаю, вы все этим возмущены. И я тоже возмущена. Но мы должны быть едины. Мы не должны сражаться между собой и начинать безумные авантюры, не обдумав их хорошенько и не взвесив все обстоятельства.

— Какая прекрасная речь. — Стуча каблуками, к учительскому столу выходит сестра Инесс. — Но смею напомнить, мисс Кэхилл, вы пока еще не стоите во главе Сестричества.

«Так же, как и вы», — думаю я про себя, укрепляясь в своем недоверии к ней.

— Направьте-ка свои чары на мисс Оклер.

Я подчиняюсь, сдержав улыбку и опустив очи долу, чтобы Сестра Инесс не могла прочесть на моем лице торжествующее выражение. Если она вынуждена просить меня расколдовать Алису, значит, чары слишком сильны и ей не по зубам.

— Я не хотела делать ничего запретного, пока вас не было, — говорю я.

Сестра Инесс наверняка ждала моих извинений, вот я и извинилась, как могла.

— Вам запрещено наводить друг на друга чары в отсутствие преподавателя, о чем каждой из вас, несомненно, известно, — говорит сестра Инесс. — Раз вы не умеете себя вести, придется вам написать в ваших тетрадях три страницы текста о том, какие запретительные вердикты принял Национальный Совет за последние пятьдесят лет. Возможно, начать следует прямо сейчас, пока три страницы не превратились в пять.

Девушки бросаются к своим местам.

— Это было эффектно, — шепчет Рилла, плюхаясь на соседнюю с моей парту.

— Стоило посмотреть на физиономию Алисы, когда ты заткнула ей рот, — добавляет Рори.

Перл улыбается мне так широко, что становятся видны ее громадные зубы.

— Простите, но мне хотелось бы минутку побеседовать с сестрой. — Маура берет меня под локоток и увлекает через коридор в пустой кабинет литературы. — Как ты смеешь! — шипит она, подступая ко мне, как только дверь за нами захлопывается.

Я оседаю на парту. Мне только что пришлось дважды плести чары, я совершенно измотана и, честно сказать, вовсе не настроена браниться с сестрой.

— Как я смею что? Не соглашаться с тобой и Алисой? Она, конечно, мегера, но ты ей на самом деле нравишься. И знаешь что? Она думает, что вы с ней точь-в-точь похожи.

— Тебе просто завидно, что я популярнее тебя!

О нет, только не это! Опять эта старая песня.

— Да пусть у тебя хоть сотня новых подружек объявится, мне не жалко. Меня только их качество интересует. В прошлом именно с этим проблемы возникали.

— Ну и сказала бы это мне в лицо. — Щеки Мауры розовеют. — Елена ко мне неравнодушна, она потом призналась. Ей просто пришлось солгать, чтоб отправить тебя в Сестричество и угодить драгоценной сестре Коре.

— Прости, — искренне извиняюсь я. — Я сожалею, что из-за меня она причинила тебе столько боли. Но то, как ты себя тут ведешь, мне не нравится. Раньше ты вроде бы была совсем другим человеком, Маура. Такое впечатление, что ты на все готова, лишь бы произвести впечатление на сестру Инесс.

— А может, я и хочу стать другим человеком! Мне надоело быть одной из барышень Кэхилл — такой глупенькой, такой романтичной, такой хорошенькой, такой нуждающейся в присмотре, чтобы она не наделала чего-нибудь! — Маура раздраженно всплескивает руками. — Какой, ради всего святого, смысл быть хорошенькой, если я даже собственного мнения ни о чем высказать не могу?

Я сжимаю челюсти: последние слова заставляют меня разозлиться на себя.

— Я не знаю. Ты всегда была хорошенькой.

Сестра ходит туда-сюда по проходу между партами.

— Ты сделала все, что могла, чтобы дискредитировать мои идеи. А потом, как будто этого недостаточно, вдобавок заявила, что ты — самая сильная ведьма в комнате. Можно подумать, это кем-то доказано! Я мечтаю стать главой Сестричества, когда мне исполнится семнадцать. Ты мечтаешь о браке, о детках и хорошеньком маленьком домике с садиком. Почему тогда ты мне противостоишь?

Потому что ты недостаточно бережно относишься к людям, и я не могу доверять тебе в этом. И потому, что у меня есть подозрения: единственная ведьма, которой можно доверить руководство Сестричеством до совершеннолетия Тэсс, это я сама.

— Может, я смогу совмещать семью с Сестричеством, — говорю я, не отрывая взгляда от деревянного пола.

— Дьявол, ты так эгоистична! — кричит Маура и закрывает глаза, стараясь совладать с собой. — Ты не хочешь даже испытать, насколько сильна в ментальной магии. Как ты собираешься управлять Сестричеством, не используя ментального принуждения?

Я думаю о брате Ишиде. Следует ли мне рассказать Мауре об этом случае? Наверное, нет, потому что она скорее всего заявит, что я сделала это из-за Финна и вообще веду себя как обезумевшая от любви идиотка.

— Когда надо, я смогу прибегнуть к ментальной магии.

— Сможешь? Или так и будешь ходить вокруг да около, не говоря ни «да» ни «нет», пока не станет слишком поздно? Мы с Алисой придумали, как вытащить ведьм из Харвуда, а ты сразу стала с нами спорить! Только потому, что это была не твоя идея, и потому, что она не соответствовала твоим прекраснодушным принципам, ты всех против нас настроила!

— Не только я сомневалась, — дрожа, протестую я. В этом кабинете сегодня не было уроков, и поэтому камин полон лишь холодного пепла.

Маура снова издает стон и вздымает руки к потолку. На безымянном пальце правой руки она уже носит тоненькое серебряное кольцо. Конечно, на нем пока еще не выгравирован девиз Сестричества, но оно явно демонстрирует решимость Мауры.

— Если, пока ты изволишь размышлять, убьют Бренну или кого-нибудь еще, виновата будешь только ты.

Я поднимаюсь на ноги.

— Ты не была в Харвуде, Маура. Ты не видела, каково там. Если я возьмусь устраивать побег, я хочу все сделать как следует.

— Если ты возьмешься, — передразнивает Маура, подойдя так близко, что я ощущаю аромат лимонной вербены, которой она надушена. — Ты слишком трусовата, чтоб на самом деле за что-то взяться, Кейт. Есть у тебя такой недостаток.

— Я их спасу. — Я подбочениваюсь, засунув большие пальцы за синий пояс на талии. — Просто подожди немного и увидишь.

— Нет, это ты подожди немного. Скоро сестра Кора умрет, и тогда Сестричество возглавит Инесс. И своей правой рукой она намерена сделать меня, а не тебя. Ты нужна, только чтобы получить информацию от Финна.

Я хватаю сестру за прикрытое кремовой тафтой запястье и разворачиваю ее к себе лицом.

— Ты уверена, что она заслуживает большего доверия, чем та же Елена? Ты на самом деле веришь, что, став преемницей Коры и свергнув Братьев, она отдаст тебе бразды правления?

Маура изумленно смотрит на меня:

— Инесс в меня верит.

Я качаю головой:

— Я в тебя верю! Я верю, что ты умнее, чем сейчас кажешься.

На лице Мауры вспыхивает гнев, ее глаза прищуриваются, губы превращаются в тонкую полоску, а потом я отлетаю на добрую дюжину футов, сильно ударившись спиной о классную доску, и съезжаю на пол. Как тряпичная кукла, которую отшвырнул гигантский ребенок.

Сестра нависает надо мной, испепеляя меня яростным взором синих глаз.

— Я намерена встать во главе Сестричества, Кейт. Буду признательна, если ты не станешь путаться у меня под ногами. Мне надоело с тобой хитрить.

Морщась, я встаю на ноги, придерживая локоть. Я ударилась им о лоток для мела, теперь наверняка будет синяк.

— Так вот, оказывается, почему ты унижала меня, рассказывая всем и каждой, что я брошенка, тупица и трусиха? Постоянно пытаясь меня в чем-то обвинить?

Сестра трет ладошкой свое похожее на сердечко лицо.

— Насколько бы все было проще, если бы тебя здесь не было, — пугающе бесхитростно говорит она, и по спине моей пробегает холодок. Ох.

— Что ты имеешь в виду? — шепчу я, а мое сердце отбивает бешеный ритм.

Она отступает и останавливается у стола Сестры Грэтхен.

— Из-за тебя я теряю самообладание и говорю всякие обидные глупости, о которых не думаю. И еще… я не могу забыть, что ты заставила Елену от меня отказаться. Знаешь, она же на твоей стороне. Говорит, что неравнодушна ко мне, но считает, что ты сможешь руководить Сестричеством лучше, чем я. — Маура издает резкий смешок, и наши глаза встречаются. — Если бы не ты, у меня было бы все, чего я хочу.

Конечно, я совершала ошибки. Возможно, я бывала неосмотрительной и упрямой, но у меня никогда не было злых умыслов. Я люблю Мауру. И я готова для нее на все.

— Я не хочу воевать с тобой, Кейт, правда, — говорит она. — Но я не отступлюсь.

— Так же, как и я.

Я просто не могу отступиться. Только не сейчас, когда на кону будущее Сестричества и пациенток Харвуда.

Я смотрю на сестру. Она находится тут же, в одной комнате со мной, но мне кажется, что нас разделяют леса, поля и океаны. Я уже не знаю, как мне до нее докричаться.

Сестра София приходит за мной во время ужина. Все остальные девушки внимательно наблюдают за ней.

— Прости, что прерываю твой ужин, Кейт, — говорит она, касаясь моего плеча. — Тебя зовет Кора.

Все разговоры за нашим столом моментально смолкают, и по столовой бегут шепотки.

— Конечно, — говорю я, вытирая руки салфеткой и кладя ее на стол.

Дела, наверно, совсем плохи, если София уже не может ничего сделать.

— Мне отнести еду в твою комнату? — спрашивает Тэсс.

За завтраком она обычно садится с Люси, Ребеккой и другими младшими девочками, но ужинаем мы всегда вместе.

— Спасибо, не надо.

Я с сожалением бросаю взгляд на свою тарелку, где остается жареный батат, мускатная тыква и цыпленок. Мне не захочется есть после сеанса целительства, да и перед ним лучше бы не набивать живот.

За длинным дубовым столом нас пятеро — четыре ученицы и одна преподавательница. После сегодняшней схватки с Алисой Вайолет вызвала брожение умов, пересев за наш стол. К ней присоединилась Мод, которая, правда, все-таки тревожно поглядывает в сторону Алисиного стола.

Я тоже туда поглядывала. В какой-то момент я перехватила свирепый взгляд Мауры, но сестра быстро отвернулась. Она сердится на меня и завидует. Это пройдет. Такова участь всех сестер; между нами далеко не впервые пробежала черная кошка. Но теперь дело не в том, к кому из нас вначале подползла Тэсс, или кому идти с мамой в город, или кому раньше сшить новое платье. То, что происходит сейчас, растет прямо из наших сердец, из нашей глубинной сути, нашего жизненного предназначения.

Маура никогда не скрывала, что считает себя более умной, красивой, инициативной, интересной и талантливой, чем я. А я не обращала внимания на ее шпильки.

Я привыкла считать, что она права.

Я встаю и с высоко поднятой головой иду между столами, не обращая внимания на перешептывания. Я — та самая ведьма, за которой послала сестра Кора. Я — та единственная, кто может ей помочь. И это кое о чем говорит.

София указывает мне на гостиную сестры Коры, а сама останавливается в дверном проеме, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Она напоминает сейчас яркого мотылька. Я усаживаюсь напротив сестры Коры на стул, обитый тканью с цветочным узором. Между нами столик с дымящимся чайником. Кора уже налила себе чай и теперь наполняет мою чашку.

— Можешь идти, София, спасибо, — говорит она.

София выскальзывает, оставив нас в окутанной тенями комнате. Газовая лампа на письменном столе Коры стоит слишком далеко, чтоб ее свет рассеял полумрак.

— София сказала, что ты предложила полечить меня, Кэтрин. — На Коре васильково-синий халат, ее колени укрывает белое шерстяное одеяло. На правое плечо спускается длинная коса. — Я очень признательна тебе за это. Даже несколько часов, в которые я смогу здраво мыслить, очень нам пригодятся.

Во мне мутной волной поднимается паника.

— Я пока не знаю, где предел моей способности к исцелению. Может быть…

Кора качает головой.

— Не понуждай себя доходить ради меня до предела. Я примирилась с мыслью о смерти настолько, насколько это вообще возможно для женщины. Я смею надеяться только на несколько часов без этой боли, чтобы привести в порядок дела.

Сестра Кора ставит на стол свою чашку и протягивает мне руку ладонью вверх. У нее это получается очень деловито, мол, время не ждет, и нечего терять его впустую.

Я беру ее мягкую руку, еще хранящую тепло чайной чашки. Моя магия содрогается от ее болезни. Сильнее сдавив ее ладонь, я думаю о том, как сильно мы нуждаемся в сестре Коре.

Я не готова стать предводительницей Сестричества. И Тэсс тоже не готова.

Ей нужно время. Нам нужно время.

Я касаюсь Коры своей магией, и тут же возникает боль — резкая, ослепительная.

Ахнув, я отшатываюсь, и моя магия втягивается внутрь меня. Внутренности будто скручиваются в узел, голова кружится, жар и боль снедают все тело. Но я снова атакую болезнь сестры Коры. Я думаю о послушницах — высокомерных, как Алиса, честолюбивых, как Маура, нежных, как Люси, отчаявшихся, как Рори. Каждый год сестра Кора спасает от Братьев с полдюжины девушек, и это — причина за нее побороться, правда же?

Этой причины более чем достаточно.

Я чувствую себя так, будто в мозг и в живот втыкаются сотни ножей. Это гораздо больнее, чем в тот раз, когда я упала с ограды свинарника и поранила лодыжку, это больнее любой физической боли, что мне когда-либо довелось испытать.

Зрение мутнеет, подступает тьма, но я не сдаюсь. Я чувствую, как работают мои чары, как отступает болезнь, как она, сжимаясь, заползает в какие-то темные потайные закоулки.

Вздох, слова заклятия, короткое рыдание. Она не может умереть. Не сейчас.

Магическая сила изливается из моего тела в ее, оставляя меня опустошенной, больной, выжатой. Позвоночник словно размягчается, превращаясь в резину. Меня клонит на сторону, и я выпускаю руку Коры. Я прекращаю бороться.

Придя в себя, я понимаю, что моя голова лежит на чайном столике. Первое, что я вижу, — это чашка с чаем, потом в поле моего зрения попадает серебряное кольцо, которое бликует в свете лампы, когда сестра Кора подносит к моему носу флакон нюхательных солей. Хочется посетовать на кошмарный едкий запах, но я боюсь даже открыть рот, так мне дурно, поэтому я покрепче сжимаю зубы и выпрямляюсь на стуле.

Кора стоит подле меня на коленях. Теперь ее щеки немного порозовели.

— Как ты, ничего? — спрашивает она.

Я киваю и поднимаю руку, ожидая, когда спадет волна тошноты.

— Это просто поразительно, — говорит, поднимаясь, Кора. Из-под подола халата торчат голые ступни. — Я чувствую себя почти как раньше.

Мне не следует давать ей ложную надежду.

— Простите, но я не смогла…

— Даже не смей извиняться. Ты сделала именно то, о чем я просила, и — только не зазнайся, пожалуйста, но мне раз в десять лучше, чем после сеанса Софии. Я чувствую себя как два месяца назад. — Кора поднимает с пола свое белое одеяло и складывает его. — Ты поступила очень самоотверженно.

Если бы я не чувствовала себя так, словно по мне только что пробежался взад-вперед табун лошадей, я бы, наверное, расхохоталась. В последнее время никто не обвинял меня в самоотверженности, как раз наоборот.

Кора пристраивает одеяло на спинку своего кресла и протягивает мне чашку с чаем.

— Там тертый имбирь, он поможет успокоить твой желудок. София специально добавляет его в мой чай.

Я чувствую себя слишком плохо, чтоб прибегать к каким-то уловкам.

— Я не могу вас спасти. Наверное, я вообще никого спасти не смогу.

Сестра Кора смеется своим громким, резким смехом, словно она молода и полна жизни.

— Именно поэтому тебе придется стать главой Сестричества, Кэтрин.

— Маура хочет возглавить наш орден, — признаюсь я. — Она на все ради этого готова. Вы наверняка слышали, что она смогла ментально подчинить себе шесть девушек.

— Я против притязаний твоей сестры и на твоей стороне, — говорит Кора, и какая-то часть меня (совсем новая, только-только проклюнувшаяся часть) радостно трепещет от этих слов. — Сможет ли Маура, встав во главе Сестричества, отложить в сторону собственные чувства и делать то, что будет на благо всем девушкам? Или она пойдет на поводу у своих эмоций? У своей гордости?

Преклонив голову на мягкую бело-зеленую обивку стула, я думаю о тех обвинениях, которые услышала сегодня от Мауры.

— Я хочу помочь, но вдруг этого окажется недостаточно? Вдруг я не справлюсь?

Я закрываю глаза, смущенная тем, как, должно быть, жалко прозвучали мои слова. Что если я чересчур осторожна и медлительна? Вдруг из-за того, что я до сих пор не решила проблему Бренны, случится что-то ужасное?

— Такие сомнения терзают любую из нас, — говорит Кора, и в ее голосе слышится улыбка. — Я каждый божий день испытываю неуверенность в себе. И тут приходится полагаться на веру. Мы должны верить в пророчество и в то, что наше дело — правое.

— С верой вообще все непросто, — с сомнением произношу я, созерцая, как пляшет на матовом стекле ее письменного стола отраженное пламя. — В пророчестве еще говорится, что одна из нас погибнет раньше, чем наступит новый век. Мне совсем не хочется в это верить. Я предпочла бы верить, что многое в наших судьбах зависит не только от того, как звезды встанут, но и от нашего выбора.

Кора подается вперед в своем кресле.

— Конечно же, наш выбор имеет значение, Кэтрин. Он нас определяет. Ты оказалась тут против своего желания, чтобы защитить сестер и своего молодого человека. Это тоже говорит о твоей самоотверженности, как и сеанс целительства.

— Не понимаю, — сознаюсь я, косясь на сестру Кору.

Она касается моего колена. Теперь ее движения менее скованны, похоже, боль, мешавшая шевелиться, отступила.

— Я хочу, чтоб ты поверила в себя. Чтобы доверяла себе.

Можно подумать, это так просто, мелькает у меня в голове, а сестра Кора тем временем продолжает:

— Даже если пророчество говорит не о тебе, Кэтрин, я все-таки выбираю тебя своей преемницей, — мягко говорит она. — Инесс слишком безжалостна, Маура чересчур властолюбива, Тереза очень молода. Если сестры вновь придут к власти, важно не повторить былых ошибок. Нам нужна женщина с совестью.

Я утыкаюсь в свой чай. Я, наверное, сошла с ума, если лезу в это. Зачем мне бороться с Инесс и Маурой за лидерство, которого я не хочу? Неужели так ужасно, если во главе Сестричества до совершеннолетия Тэсс будет стоять сестра Инесс? Да, отвечает моя совесть. Что будет делать Инесс, став настоятельницей монастыря? И сможет ли она отказаться от власти, когда пройдут эти четыре года, или будет искать способ остаться у руля?

— Но мне все еще хочется выйти за Финна, — признаюсь я, — и иметь семью. Я знаю, это ужасно и эгоистично, но я хочу жить именно так.

Сестра Кора улыбается.

— Может, тебе и не придется жить иначе. Если у нас все получится… что ж, тогда ты сможешь открыто заниматься целительством, работать сестрой милосердия, и создать семью, и помогать Тэсс в делах Сестричества. Тогда тебе не придется выбирать.

Я представляю себе свой собственный сад, маленьких веснушчатых девчонок, унаследовавших непослушные волосы Финна и мою страсть карабкаться по деревьям. Я представляю, как мы все в обнимку сидим вечером на диване, а Финн читает нам вслух пиратские истории. Может быть, мои дочери окажутся ведьмами, но в Новой Англии, где правит Сестричество, им не придется жить в страхе разоблачения. Они смогут свободно учиться колдовать, не испытывая стыда и ужаса. Магическая сила будет благословением, а не проклятием. Может быть, я смогу преподнести им этот дар.

13

На следующее утро у Тэсс случается еще одно видение. Мы с ней и с Мэй расположились в парадной гостиной. Я, развалившись на коричневом ковре у камина, читаю принадлежащий Тэсс экземпляр «Метаморфоз». Я уже слышала от отца все эти истории, но теперь хочу прочесть их сама, потому что «Метаморфозы» — любимая книга Финна. Тэсс сидит на диване и повторяет китайские слова, отрабатывая произношение. Вот она тянется за чашкой чая… и ее серые глаза вдруг пустеют, становятся матовыми. Чашка падает обратно на стол, потом — на пол и катится, заливая все вокруг чаем. На столе тоже лужа, и с зеленой юбки Тэсс капает.

— Тэсс?

Оттолкнув книгу в сторону, я спешу к сестре, а Мэй тут же берется за дело, промокая чайные лужи своим бледно-желтым носовым платком. Взгляд Тэсс направлен в никуда, и Мэй касается ее руки:

— Тэсс?

— Извините, — выдыхает, приходя в себя, сестренка, — у меня голова закружилась.

Мэй кладет ладонь на лоб Тэсс:

— Жара нет.

Я собираю осколки и судорожно придумываю разумное объяснение случившемуся.

— Может, это месячные недомогания?

Тэсс густо краснеет.

— Может быть, — пискляво отвечает она.

— Не хочешь подняться и прилечь? Я принесу тебе бутылку горячей воды, чтоб согреть постель, — предлагаю я.

— Идите, — говорит Мэй, — я все тут приберу.

— Спасибо.

Я протягиваю Мэй и свой носовой платок тоже, а потом мы с Тэсс выходим в коридор. Мы молчим, пока не добираемся до комнаты, которую Тэсс делит с Маурой; она на том же этаже, что и моя, но в противоположном конце коридора. Тут повсюду разбросаны чулки Мауры, а на стуле у туалетного столика висит ее голубая кружевная нижняя юбка. Кровать Тэсс у окна, скрытого занавесками, которые миссис О'Хара год назад сшила для самой младшей Кэхилл. На подоконнике стоит дагеротип, запечатлевший Маму и Отца, а одноглазый плюшевый медвежонок по имени Циклоп занимает почетное место на подушке.

— Со мной все хорошо, — заявляет Тэсс, как только мы закрываем за собою дверь. — Не о чем беспокоиться.

— У тебя снова было видение, да?

Она прижимает пальцы к вискам.

— Да. Расстегнешь мне платье?

Пока я жду продолжения, мои пальцы бегут по ряду пуговичек на спине Тэсс, расстегивая их одну за другой. Тэсс вздыхает, стягивая через голову платье:

— Знаешь, я чувствую, когда ты на меня смотришь.

Я стараюсь смирить разыгравшееся любопытство. Молчание Тэсс вовсе не обязательно означает, что ей привиделось нечто ужасное. Может, она просто оберегает чужие тайны, а может, ее видение вообще никак меня не касается, незачем и нос совать. Потому что лично мне, например, не хотелось бы, чтоб Тэсс рассказывала всем и каждому о нашем с Финном поцелуе, который она увидела.

В следующем месяце Тэсс исполнится тринадцать. Под руководством Елены она выросла настоящей юной леди, которая носит корсет, нижнюю юбку и делает прически. Когда сестра натягивает красное клетчатое платье, я вижу, как округлились ее грудь и бедра. Она будет фигуристая, под стать маме и Мауре, а не такая тощая, как я.

— В понедельник я хочу поехать с тобой в Харвуд и повидаться с Зарой, — говорит Тэсс.

Я застегиваю пуговицы, до которых ей не дотянуться, и завязываю широкий черный пояс.

— Мне не хочется, чтоб ты появлялась в подобном месте.

Она поворачивается вокруг своей оси и оказывается лицом к лицу со мной.

— Мне казалось, ты собиралась больше мною не распоряжаться?

Да, я действительно обещала ей это. Старые привычки иногда так трудно преодолеть!

— Хорошо. Мы попросим сестру Кору, но ты должна пообещать не отходить от меня ни на шаг. Ты слишком важна для Сестричества — и для меня, — чтоб рисковать собой, даже если тебе очень захочется помочь тамошним пациенткам.

— Обещаю никуда от тебя не уходить. Я просто хочу расспросить Зару об остальных прорицательницах. Мне надо знать, были ли они сумасшедшими, как Бренна. Зара не пишет об этом в своей книге, но, возможно…

Несмотря на все мои надежды, настоящая история Бренны почему-то не успокоила Тэсс. Я вздыхаю, заправляя в прическу выбившуюся прядь ее белокурых волос.

— Бренна была бы в добром здравии, кабы не Алиса.

Тэсс поглубже заползает на кровать, сбрасывая зеленое стеганое одеяло.

— Может быть… мы не можем знать это наверняка. Бренна и раньше была со странностями.

— Странная — еще не значит сумасшедшая, — напоминаю я ей, а сама изо всех сил желаю забыть о Томасине и надеюсь, что Зара обойдется с сестренкой побережнее, чем со мной. — С тобой все будет хорошо.

— Хорошо? — Она хватает Циклопа и прижимается щекой к его мохнатой голове. — Я очень надеюсь на это, Кейт. Мне совсем не хочется потерять разум. Мне нравится быть умной. Я хочу продолжать учить китайский, а сестра Грэтхен обещала всерьез заняться со мной немецким и криптографией, когда сестра Кора… в смысле, когда у нее будет побольше свободного времени. А сестра София обещала научить меня готовить рождественский пудинг. К тому же в библиотеке десятки книг, которые мне хочется прочесть, но иногда я ничего не читаю, потому что сама пишу рассказики. Мне еще столько всего хочется сделать!

Ее страх просто убивает меня.

— Ты все успеешь. У тебя на это еще предостаточно времени.

— Так ли? — Она крепче обнимает Циклопа. — Уже декабрь. Через месяц наступит 1897 год, а пророчество гласит, что одна из нас не доживет до зари нового века. Значит, остается всего три года. А может, и меньше.

Я хватаю Тэсс за локоть и так грубо разворачиваю к себе, что она тихонько взвизгивает.

— А теперь, Тереза Элизабет Кэхилл, послушай меня. Ничего с тобой не случится. Ты не сойдешь с ума, и никто тебя не убьет. Никто не посмеет причинить тебе зло, пока я не испущу свой последний вздох, ясно тебе?

— Ой, Кейт, отпусти меня, — скулит она.

— Нет. Это важно. Я не позволю тебе сдаться. Мне нет дела до того, что случилось с остальными прорицательницами и что там говорится в этом проклятом пророчестве. Ты проживешь долгую, счастливую жизнь. Ты выучишь китайский, испечешь десятки рождественских пудингов, выйдешь замуж и родишь детей — или нет, это уж как тебе захочется — и напишешь эту свою книгу. Тебе ясно?

— Да, хорошо. Может, теперь ты прекратишь читать мне лекции? — Тэсс потирает локоть.

— Прости. Я совершенно не собиралась кричать на тебя, — я глубоко вздыхаю, стараясь взять себя в руки. — Есть еще одна вещь… Тэсс, нужно поверить, что мы — не марионетки в руках Персефоны, или Господа Бога, или Братства. Важен выбор, который мы делаем.

— Мы должны быть смелыми, даже если чем-то напуганы.

В уголках ее глаз появляется отцовская морщинка, и я надеюсь, что она говорит от всего сердца.

— Особенно если мы чем-то напуганы. Я думаю, суть в том, что мы должны прилагать усилия, даже если не совсем понятно, что в конце концов получится. Я вот все время боюсь и за тебя, и за Мауру, и за Финна. — Я поднимаю с пола залитое чаем платье и набрасываю его на туалетный столик. — Гхм… не знаю, упоминала ли об этом Маура, но вчера мы с ней ужасно поссорились.

Тэсс откидывается на латунную спинку кровати:

— Да, я слышала.

Я справляюсь с желанием спросить, что говорила обо мне Маура. Не хочу, чтобы Тэсс оказалась между молотом и наковальней, тем более что она делит с Маурой комнату.

— Я предложила устроить побег из Харвуда. Мне кажется, нам это по силам. — Обмакнув носовой платок в кувшине с водой у кровати Тэсс, я начинаю оттирать чайные пятна на ее платье. — И это решит проблему с Бренной. Маура с Алисой ухватились за эту идею, но они считали, что освобождать надо только ведьм. А мне кажется, это неправильно.

Тэсс слегка кивает мне:

— Я согласна.

— Я думаю, нужно попытаться освободить всех, но не знаю, как это сделать. Девушки там слишком одурманены наркотиками, чтоб можно было устроить бунт. — Я выжимаю платок над пустым тазиком. — И я боюсь, как бы не сделать хуже. Но, может, Маура все-таки права? Может, лучше рискнуть, чем сидеть сложа руки?

Тэсс задумчиво переплетает пальцы.

— Она из-за этого разозлилась?

Я верчу ее платье в руках.

— На самом деле нет. Она хочет стать главой Сестричества и хочет, чтоб я не мешала ей в этом. Ей и Инесс.

— А разве тебе хочется быть настоятельницей? — Тэсс обводит пальцем красные квадраты на своей клетчатой юбке. — Может быть, нечестно позволять всем думать, что ты — пророчица? Вот и Маура уже на тебя из-за этого сердится. Ведь я просто оттягиваю неизбежное. Может, нужно всем сказать, что пророчица — я?

Я сажусь рядом с ней:

— А ты уже готова? Это огромная ответственность, Тэсс, и как только ты скажешь правду… что ж, забрать свои слова обратно ты уже не сможешь. Если нужно, я могу еще сколько-то нести это бремя.

— Надеюсь, я когда-нибудь смогу признаться, но пока я не готова. И не знаю, буду ли готова когда-нибудь. — Она вздыхает — слишком тяжело для девочки ее лет. — Меня еще кое-что волнует. Если Инесс будет известно, что у нее есть целых четыре года, кто знает, что она может затеять?

— А если она думает, что власть перейдет ко мне, и у нее всего несколько месяцев, возможно, она воздержится от необдуманных поступков, — предполагаю я.

Правда, я все равно завишу от Инесс, потому что она знает о Финне. Надеюсь, любимый быстро найдет нужные сведения, и мы сможем освободиться от ее власти. Или ситуация будет повторяться снова и снова? Может, она каждый раз будет выдумывать для Финна какие-нибудь новые задания? Мысли в голове начинают беспокойно метаться. Если все так и произойдет, я заставлю ее забыть о Финне. Я должна буду это сделать.

Тэсс прислоняется ко мне.

— Я ей не доверяю. Это не предвидение, просто у меня такое чувство.

— У меня такое же чувство, но я не знаю, что нужно делать. — Я обнимаю ее за плечи. — Хочешь, я притворюсь провидицей? Ты будешь рассказывать мне свои видения, а я изображу, что они являются мне.

Тэсс, хихикнув, бодает меня в подбородок своей белокурой головкой.

— Нет, мы с тобой это не потянем. Это все слишком сложно, а ты вдобавок и врать толком не умеешь!

Я отстраняюсь.

— Это я не умею? Лучше на себя посмотри, а я…

Тэсс шлепает меня по коленке.

— Не умеешь. Ты думаешь, что у тебя выходит убедительно, но это не так. Так что твой план не сработает. Нужно еще что-то придумать.

Снова мне приходится думать, а не действовать. Это меня раздражает. И все опять складывается так, что нам нужно время, а вот его-то как раз и нет.

— Не смотри так. Мы обязательно что-нибудь придумаем. — Тэсс улыбается мне. — Я думаю, вместе мы можем справиться с чем угодно.

Я собираюсь отправиться к Саши на суд, но нигде не могу найти Тэсс. У меня для нее новости: Сестра Кора разрешила ей поехать с нами в Харвуд. Но сестренки нет ни в ее спальне, ни в библиотеке, ни в кухне. Я бегу в гостиную. Там Мэй и Перл играют в шахматы.

— Кто-нибудь из вас видел Тэсс?

Блестящие прямые волосы Мэй черной шалью ниспадают до самой талии.

— Она заскакивала с полчаса назад и расспрашивала о моих сестрах. Похоже, она за них переживает, из-за снега.

Я бросаю взгляд на окошко.

— Но снега нет.

— Видно, что он в любой момент может пойти, — говорит Перл, кутаясь в мягкий широкий шарф цвета лаванды.

— Там, где их держат, должно быть, очень холодно. Я дала Янгу для них одеяло. Посещения разрешены два раза в день, поэтому батюшка приносит им еду с утра, а Янг — после обеда. — Мэй переставляет свою королеву, и Перл издает стон. — Я хотела бы больше делать для сестер, но идти туда опасно, дорога очень неприятная, я и Тэсс об этом говорила. Идти приходится мимо доков, а там и грубияны, и карманники, и головорезы всякие.

От внезапно возникшего подозрения у меня по спине бегут мурашки.

— Так Тэсс что, расспрашивала об окрестностях скотобойни, где держат арестованных?

— Ну да. О том, где они расположены и что там вокруг. — Мэй съедает коня Перл. — Твоя сестренка — очень любопытная малышка. Она же, наверно, пока еще совсем не знает Нью-Лондона, правда?

— Да.

Подозреваю, что Тэсс именно сейчас пытается наверстать упущенное. Я извиняюсь и бегу в парадную гостиную, где меня ждут сестра София и Рори. Проклятие. Я собиралась пойти на суд, но положение критическое. Я подлетаю к Рори:

— Я не смогу… прости, тут еще кое-что случилось. Можешь сама сходить и потом все мне рассказать?

— Саши будут судить, Кейт. Что может быть важнее?

— Расскажу, когда вернемся. Рори, пожалуйста, верь мне. Ты же знаешь, я ни за что не пропустила бы суд, если бы могла, но у меня нет выхода.

Я хватаю плащ, выскакиваю за дверь и бегу вниз по ступенькам, когда мое внимание привлекает знакомый смех. Это выпрыгивает из черного фаэтона Маура, и на миг мое сердце преисполняется надеждой, что Тэсс с ней и мои подозрения напрасны.

— Спасибо, — хихикает Маура, и я узнаю в мужчине, который галантно помогает ей выйти, лучшего друга детства.

Увидев Пола, я ощущаю острый приступ тоски по дому. Он совсем не переменился: тот же квадратный подбородок, широкие плечи, выгоревшие на солнце светлые волосы спадают на загорелый лоб.

— Маура! — кричу я, спеша к ним.

Сердце падает, когда я вижу в фаэтоне Алису. Не Тэсс.

— Кейт! — Несмотря на свой черный плащ, Маура вся светится. И это не тот лицемерно-веселый вид, с которым она постоянно ходит в монастыре, она на самом деле сияет. — У нас было такое замечательное утро. Пол любезно отвез нас по магазинам, а потом угостил ленчем в маленькой кофейне. Все было как в романе; я именно так представляла себе жизнь в большом городе!

— Здравствуй, Кейт! — говорит Пол. — Или мне теперь следует звать тебя «сестра Катерина»?

Он делает движение взять мою руку, но застывает, будто сомневаясь, уместны ли подобные вольности с монахиней Сестричества. А может, его сомнения касаются только меня лично и не распространяются на остальных Сестер? Когда мы разговаривали с ним в последний раз, я обещала обдумать его предложение. Да-да, он ко мне сватался. Я позволила ему поцеловать себя и даже вернула поцелуй. И солгала.

— Конечно, ты можешь по-прежнему звать меня Кейт, — говорю я, выдавливая из себя смущенную улыбку. — Так приятно снова тебя видеть. Надеюсь, у тебя все благополучно?

— Да, несомненно. — Пол отворачивается, чтобы помочь сойти Алисе. — Подряд на строительство в Харвуде, который мы получили от Национального Совета, — дело серьезное, знаешь ли. Если качество наших работ сочтут удовлетворительным, нас, возможно, наймут для перестройки кафедрального собора или для строительства нового здания Национального Архива. Джонс поручил мне наблюдать за ходом работ, чтоб все шло как следует.

— Бьюсь об заклад, ты блестяще с этим справляешься, — воркует Маура. Она стоит близко-близко к Полу, обратив к нему личико. — Ты стал таким… внушительным.

— Это все замечательно, — решительно говорю я; ненавижу быть грубой, но сейчас у меня просто нет времени на политесы. Мне нужно догнать Тэсс, а она удаляется с каждой минутой, которую мы тут тратим на пустую болтовню.

— А как тебе жилось, Кейт? — Вороная лошадь нервно бьет копытом, от ее дыхания идет пар, и Пол тянется погладить ей шею.

— Хорошо. Я очень рада, что Маура и Тэсс теперь тоже здесь. Спасибо, что привез их, это так по-добрососедски, — напряженно говорю я и презираю себя за свой тон. Я не имею права ревновать его к Мауре. — Прошу меня извинить, но я как раз собиралась уходить. Мне надо спешить.

— Ты не можешь уйти одна, — напоминает мне Алиса.

— Я должна догнать Тэсс, — объясняю я, молясь, чтоб она оставила меня в покое.

— Я могу пойти с тобой и рассказать, как мы провели время, — предлагает Маура и поворачивается к Полу. Ее рука играет сережкой, и от этого сестра почему-то выглядит взволнованной и смущенной. Когда и у кого успела она выучиться всем этим трюкам? — Еще раз спасибо за такой чудесный ленч, Пол. Надеюсь, вскоре ты снова нас пригласишь.

Не дожидаясь его ответа, я устремляюсь по серой ветреной улице. Чтобы догнать меня, Мауре приходится бежать трусцой.

— Это было просто грубо. К чему такая спешка? Или мы опаздываем на тайную встречу с нашим резидентом?

— Он в любом случае не твой резидент, — огрызаюсь я. Хочется отослать ее обратно в монастырь, но, если Тэсс в беде, мне может понадобиться помощь.

— Вас точно не надо подвезти? — кричит нам вслед Пол.

— Не надо, спасибо! Ветерок такой… бодрящий! — кричу я в ответ.

— Вообще-то холодно, — жалуется Маура, засовывая руки в черную муфту и поглубже надвигая капюшон, чтоб спрятать лицо. — Все это так мило с его стороны, правда же? Тебе непременно надо побывать в кофейне, куда он возил нас на ланч. Такое элегантное место! Должно быть, его дела идут в гору, раз он может позволить себе подобные заведения и фаэтон вдобавок. Алиса говорит, такие небольшие экипажи сейчас в моде. Эй, ты не можешь идти помедленнее? Мне за тобой не поспеть. И куда мы, вообще, бежим?

Я оборачиваюсь к ней.

— Я иду к докам, чтобы перехватить Тэсс. Она собралась освобождать людей, которых арестовали на Ричмонд-сквер. Буду благодарна, если ты сможешь помочь. При условии, конечно, что ты хоть на пару минут перестанешь трещать о Поле.

Маура застывает напротив кирпичного особняка, вдоль кованой ограды которого высажены кусты желтых роз.

— Как? Почему она это затеяла?

Я подозреваю, что всему виной сочетание моих вдохновенных речей и видения Тэсс, но Мауре этого сказать нельзя. Я хватаю сестру за руку и тащу за собой.

— Не знаю, но надеюсь, что мы сможем остановить ее, если поторопимся.

Может быть, у Тэсс было видение, в котором она освобождает заключенных. А может быть, ей привиделось, что с ними произойдет что-то ужасное, и она упрямо пытается этому помешать. Не я ли говорила ей, что следует противостоять судьбе и куда лучше идти путем проб и ошибок, чем сидеть сложа руки?

Мы молча спешим по благополучному дорогому кварталу. Нас обгоняет несколько фаэтонов: это направляются на послеобеденную прогулку парочки, непременно сопровождаемые матерями, или сестрами, или горничными. Все экипажи едут с поднятым верхом, защищающим изнеженных пассажиров от порывов ветра. Мы сворачиваем на Норт-Черч-стрит, в конце которой маячит высоченный шпиль Ричмондского собора.

Еще через квартал Маура хватает мою руку:

— Кейт, смотри! — шепчет она.

Справа от нас стоит обгоревший, почерневший остов здания. Его кирпичный фасад и крыша в копоти, а все стекла выбиты. Здесь явно был какой-то магазин, об этом говорят витринные окна первого этажа. Некоторое время я не могу сообразить, чем же здесь торговали, а потом вижу болтающуюся на одном гвозде вывеску.

— Тут был книжный магазин, — мрачно говорю я.

Вопреки моему желанию мне вспоминается запертая дверь книжной лавки Беластра. В день, когда я покидала Чатэм, на ней висела надпись: «ЗАКРЫТО НАВСЕГДА».

Выходит, Марианне еще повезло. Лучше уж закрыться по собственному решению, чем ждать, когда тебя спалят.

Очень сомневаюсь, что этот пожар был случайностью.

Маура шагает впереди меня, и ее сапожки звонко, как лошадиные копыта, стучат по мостовой тротуара. Мы проходим через небольшой участок торгового района, минуем цветочную лавку с букетами роз, галантерею, аптеку и мастерскую сапожника, витрина которой уставлена замечательными женскими ботиночками и туфельками. Из чайной лавки выходит дама в белой меховой накидке, и до меня доносится аромат бергамота. Последним нам попадается игрушечный магазинчик. Его витрины — воплощенная мечта ребенка, детский рай, полный оловянных солдатиков, кукол, волчков, головоломок и скакалок. Там есть даже большой кукольный домик.

— Ах, — выдыхает Маура, на миг замирая перед стеклом, а потом оглядывается на меня через плечо и густо краснеет: ей явно неловко, что она так ребячливо повела себя при свидетелях.

Меня охватывает теплое чувство. Передо мной все та же моя маленькая сестренка, которая так отчаянно старается казаться взрослой.

— Тебе на самом деле нравится Пол? — тихо спрашиваю я. — Или ты просто пытаешься добыть у него сведения?

Мы сворачиваем на улицу, застроенную красными кирпичными домиками на две семьи. Состояние мостовых тут оставляет желать лучшего, зато полно детей, которые смеются и играют в шарики.

— Все это вообще ни при чем, — заявляет Маура. — Он предложил прокатить меня в своем новом экипаже, я подумала, что это будет весело, и согласилась.

— И это все? — с нажимом спрашиваю я.

Маура усмехается.

— Ну, думаю, есть еще кое-что, но ты можешь рассердиться. Дополнительный бонус. Слушай, — понижает голос сестра, — насчет Харвуда: поступай как знаешь. У меня теперь появились более важные дела и поводы для беспокойства.

— Неужели? — с сомнением говорю я.

— Вот именно. — Она снова поправляет свой капюшон, чтоб согреть лицо, и я с трудом разбираю ее последующие слова, которые теперь звучат невнятно: — Просто не становись у меня на пути, и тогда я не встану на твоем.

Улица теперь идет под гору, к реке, и я вижу впереди мачту парусника. Вокруг становится все больше ветхих, заброшенных домов, полуразвалившиеся хибарки жмутся друг к другу среди зарослей сорняков. Разбитые окна заткнуты всяким тряпьем; возможно, оно и помогает сохранить тепло, но не способствует звукоизоляции, и на улице слышно, как внутри домов кто-то переговаривается. Мимо, гремя, проезжает повозка, нагруженная товаром со складов. В грязном, замусоренном парке играет в стикбол кучка парней. Чуть в стороне на парковой скамье что-то бормочет себе под нос человек в окружении стайки голубей. Мне неплохо знаком этот район, ведь мы не раз приезжали сюда раздавать беднякам продукты, но без Роберта и кареты я тут не чувствую себя в безопасности.

Небо затянуто белыми снежными тучами, в ушах свистит ветер. Мы все ближе к пристани, вокруг по-прежнему никаких следов Тэсс, и мое беспокойство растет с каждым шагом. В этом районе ее могут поджидать ужасные неприятности, и далеко не со всеми можно справиться колдовством.

Впереди возникает длинное кирпичное здание скотобойни, охраняемое полудюжиной стражников. Незаметно, чтобы кто-нибудь заходил в него или, наоборот, выходил бы наружу.

— Должно быть, это тут, — говорю я, кивнув в сторону скотобойни, и, чтобы не торчать на виду, оттаскиваю Мауру в замусоренный проход между двух зданий. — Может, наведем личины?

— Хорошая мысль, — соглашается Маура и в мгновение ока преображается в темнокудрую пухлогубую девушку в красном залатанном плаще.

Я застываю в нерешительности, вдыхая доносящийся откуда-то запах тухлой рыбы.

— Боюсь, мне не справиться.

— Давай помогу, — предлагает Маура, и я недоуменно поднимаю брови. — Ой, Кейт, во имя Персефоны, я вовсе не хочу, чтоб тебя арестовали, особенно до того, как мы найдет Тэсс. Она, знаешь ли, и моя сестра тоже.

Придирчиво изучив выбившийся из прически клок своих волос, я обнаруживаю, что они такие же темные, как у Мауры. Теперь на мне плащ грубой серой шерсти и грязные тяжелые ботинки.

— Спасибо, — говорю я, устремляясь к скотобойне.

Мне приятно снова сотрудничать с Маурой. Сотрудничать, а не соперничать.

Один из стражников выступает вперед, преградив мне дорогу. Он ненамного старше нас, и над его верхней губой пробиваются похожие на гусеницу жидкие гнедые усишки.

— Что вам тут нужно?

— Мы хотим повидать отца. Его тут держат. — Я стою с потупленными глазками и стараюсь, чтоб мой голос звучал очень кротко.

— Простите, мисс, но сейчас еще не время посещений.

— А можно подождать внутри? Тут так холодно! — Маура, дрожа, бросает на стражника взгляд из-под темных ресниц и плотнее кутается в поношенный плащик. Глаза юноши задерживаются на лице Мауры, и он заметно смягчается — сестра не могла примерить на себя личину некрасивой девушки.

— Хорошо, идите внутрь, там кое-кто тоже ждет возле огня. Но не подходите к заключенным, а не то вас выгонят, ясно? И не пытайтесь передать еду или одеяла, пока стражники не разрешат, а то только беду навлечете на отца и на себя.

— Спасибо, сэр, — хором произносим мы.

В здании скотобойни с полдюжины женщин греет руки, сгрудившись вокруг пылающего в металлической бочке костра. Это, видимо, жены и матери заключенных. У большинства из них корзинки с провизией, и я запоздало спохватываюсь, что мы не удосужились для пущего правдоподобия захватить с собой еды для мифического отца. Дым ест глаза, и я начинаю моргать. На то, чтобы опознать белокурую головку Тэсс под капюшоном незнакомого синего плаща, у меня уходит минута. Сестренка озадаченно смотрит, как на нее надвигаются две незнакомые насупленные тетки, пока я свистящим шепотом не сообщаю ей, кто мы такие.

— Что ты тут делаешь?

— Навещаю отца, как и вы. Вот что я ему принесла, — громко отвечает она, демонстрируя побитое молью красное шерстяное одеяло.

— Это просто безумие прийти сюда вот так, в одиночку. Тут не место для маленьких девочек! — восклицает Маура, оттаскивая ее в сторону.

В уголке стоят тесной кучкой, покуривая трубки, еще три стражника. Кое-кто из женщин у огня с удивлением поглядывает на нас, но большинство продолжает, негромко переговариваясь, топтаться у бочки, чтобы хоть как-то согреться. Янга нигде не видно, тут вообще нет мужчин, кроме стражников.

Справа от нас тянется ряд загонов, они перекрыты металлическими воротами, и на каждых висит запертый замок. Заключенных не видно, но мне слышен притушенный гул голосов. А еще я чувствую их запах. Даже на расстоянии зловоние от немытых тел и человеческих выделений вызывает приступ тошноты. Бог весть как выносят его заключенные. Сколько еще времени Братья намерены их здесь продержать? Прошло уже почти двое суток, и люди наверняка начали заболевать от холода. И каково тем, кого никто не навещает, кому не приносят пищи? Неужели эти люди голодают?

Я гоню жалость прочь. Не за тем я пришла, мое дело — увести отсюда Тэсс целой и невредимой.

— Что ты себе думаешь? — яростно, требовательно шепчу я.

— Да ты посмотри по сторонам! Тут же люди, а не скот, — шипит сквозь стиснутые зубы Тэсс. Она показывает глазами на свисающие с потолка крюки для туш, на следы крови, намертво въевшиеся в холодный бетонный пол. — Это даже не склад и не хлев, это скотобойня, и тут совершенно неподходящее место для людей. Я хочу им помочь. Я могу это сделать. Знаю, что могу.

— Какое тебе до них дело? — Маура засовывает руки поглубже в карманы. — Они-то с нами не церемонились бы. Заперли бы нас и ключи бы выбросили. И это еще в лучшем случае.

Щеки и нос Тэсс покраснели от холода.

— Ты не можешь этого знать.

— Нет, я знаю. А ты очень наивна, если думаешь иначе, — настаивает Маура, отбрасывая с лица каштановый локон.

— Кейт? — тянет ко мне руку Тэсс. — Даже если это так, мы все равно должны что-то для них сделать. Мы же можем им помочь, и это будет правильно. А если мы ничего не сделаем, их всех отправят в плавучую тюрьму.

— Где ты это услышала? — спрашивает Маура, поглядывая на полную седовласую женщину, стоящую рядом с нами.

— Так сказал один из стражников. Это можно остановить, но действовать надо прямо сейчас. Пока не усилилась буря.

Тэсс протягивает руку к расположенным под самой крышей окнам, и на пол начинают сыпаться осколки, а в помещение влетают крупные хлопья снега.

Я подозреваю, что Маура достаточно сильна, чтоб управиться со всем самостоятельно, но все равно беру ее за руку, позволяя черпать из меня магическую силу. Она переводит взгляд на бетон перед воротами загонов, и замки с треском валятся на пол. Миг — и ворота, жутко грохоча, начинают по очереди распахиваться. Заключенные с криками и топотом бегут по проходам в нашу сторону. Первым появляется высокий негр, следом за ним — два дородных блондина, по всей видимости братья.

— Кто открыл ворота? — спрашивает один из них с серым от грязи лицом.

— Это была магия! — кричит, бросаясь к заключенным, худенькая девчонка с пушистыми черными косами. — Папа! Это была магия!

— Что за черт?! А ну стоять немедленно! Стоять! — орет, размахивая пистолетом, один из стражников.

Но толпа напирает, не обращая внимания на предупредительные выстрелы в воздух.

— Нам помогают ведьмы! — кричит кто-то.

— Дэнни! Дэнни, где ты? — кричит, протискиваясь мимо нас, полная пожилая женщина.

Звучат выстрелы, это в помещение врываются стражники, что несли караул снаружи, но потом большинство из них, прикинув свои шансы, удирает, поджав хвост. Заключенные хватают тех, кто остался, двоих из них уже заталкивают в загон. Большинство заключенных уже на свободе. Высокий худой мужчина с темными волосами тащит опирающегося на него хромого старика.

— Боже, — говорит Тэсс, глядя, как двое заключенных пинают скорчившегося на полу стражника, — я ничего такого не хотела. Мы можем помочь?

Я хватаю ее руку:

— Нет. Мы уже предостаточно сделали.

— А как насчет сестер Мэй? Может, надо убедиться, что с ними все в порядке? — спрашивает она.

— Надо уходить. Могу спорить, эти стражники побежали за подмогой. — Маура скользит к выходу, и я подталкиваю Тэсс следом за ней. Сестры Мэй вполне способны выбраться самостоятельно.

Основная часть толпы выплескивается на улицу, люди кричат, ошалев от внезапной свободы. Маура ведет нас в противоположном направлении, вокруг скотобойни, по скрипучей деревянной пристани. Мы останавливаемся на мостках между двумя громадными судами: груженной углем шхуной под названием «Лиззи Мэй» и трехмачтовым кораблем, на котором кишмя кишат моряки. Там кипит бурная деятельность, что-то постоянно лязгает и звякает, поэтому никто не сможет нас подслушать, даже если захочет. Волосы Мауры уже снова рыжие, а плащ — черный, и я вижу, как мои собственные волосы, которые треплет ветер, становятся белокурыми. Маура развеяла чары, иллюзия исчезла.

— Мы это сделали! — говорит Тэсс и с такой силой бросается в мои объятия, что чуть не сбивает меня с ног. — Я знала, что мы сможем! Я же говорила, из нас выйдет отличная команда!

Маура останавливается и смотрит на серую медленную реку.

— Значит, вы вдвоем — команда?

— Я имела в виду… нас всех. Когда мы втроем что-то делаем, получается замечательно, правда же? — краснея и виновато глядя под ноги, лепечет Тэсс. — И поэтому нельзя, чтоб наши отношения испортились из-за того, что творится в Сестричестве.

— Они уже испортились, — спокойно говорит Маура. На ее лице появляется непонятное выражение. — Знаешь, Тэсс, я долго пыталась тебя завоевать. Я расчесывала тебе волосы и заплетала косички, будто ты — моя маленькая куколка, и пела тебе песенки, и рассказывала сказки. Но стоило Кейт прийти из сада, как ты сразу бежала к ней. Ты бежала к ней с каждым синяком и с каждым ночным кошмаром, всегда только к ней.

— Неправда. — Тэсс, потянувшись, ловит Мауру за заснеженный рукав плаща. — Да, я сблизилась с Кейт, но это произошло гораздо позднее, и только потому, что ты сама отдалилась. Как будто ты не хочешь иметь с нами ничего общего. Я знаю, Елена разбила тебе сердце, но ты с тех пор стала так холодна!

— Это я-то холодна? — Маура стряхивает ее руку. — Это Кейт нет никакого дела до того, что убивают невинных девушек! Я предложила устроить им побег, но она отвергла мою идею, потому что не сама до этого додумалась! Все, что ее заботит, это спасение своей собственной шкуры и шкуры Финна. Ты знаешь, что она до сих пор встречается с Братом Беластра?

Ветер крепчает. За спиной Мауры вода в реке вспенивается, и большой корабль начинает покачивать, словно он попал в шторм. Люди на палубе с криком бросаются закреплять груз. Это всего лишь снежная буря или Маура опять показывает свой норов?

— Дело не в Кейт, — твердо говорит Тэсс, отступая на шажок назад, — и разговор не о ней, а о нас с тобой. О наших отношениях. Мы ведь сестры!

— Дело всегда в Кейт! — не соглашается Маура, и ее черный плащ трепещет от ветра. — Она везде пролезет, во все нос сунет, она — в каждой бочке затычка. Пока ведь даже неизвестно, кто из нас провидица, но ты-то уже для себя все решила, да? Если бы от тебя зависело, предводительницей Сестричества стала бы Кейт.

Тэсс распрямляет плечи:

— Мне не нравится сестра Инесс, я ей не доверяю. Поэтому да, я думаю, лучше всего будет Кейт.

Маура выглядит ошеломленной, словно ее ударили.

— А как насчет меня? Мне ты тоже не доверяешь? — Она издает истерический смешок, в ее синих глазах стоят слезы. — Дай угадаю: ты считаешь, что я чересчур самонадеянна. И слишком иду на поводу у своих эмоций, как говорит Елена. Как будто более тонко чувствовать и хотеть лучшей жизни для себя и таких же девушек, как я, это преступление!

За борт с громким всплеском падает здоровенный ящик, и откуда-то сверху доносится отборная брань моряков.

— Маура, давай пойдем домой и там обо всем поговорим, — предлагает Тэсс.

— Ты знаешь, что Кейт не сможет победить в этой войне, — настаивает Маура.

Снег становится все гуще и гуще, он засыпает корабли. Мостки, на которых мы остановились, становятся скользкими.

— Для этого понадобятся солдаты, вроде меня и Инесс. Люди, которые будут делать то, что они обязаны делать.

— Мы не на войне, — огрызаюсь я, — и это просто отлично, потому что Братьев раз в сто больше, чем нас.

— Зато мы в сто раз могущественнее. — Маура с леденящей кровь улыбкой смотрит на реку. — Вы хотите освободить горстку ведьм? Этого недостаточно. Нужно показать людям, на что мы на самом деле способны. Вот почему мы собираемся уничтожить Руководящий Совет.

— Как именно уничтожить? — спрашивает Тэсс, а мое сердце падает.

— Мы собираемся стереть их память так же, как это делали когда-то Дочери Персефоны. Когда мы закончим, они даже имен своих не вспомнят. — В голосе моей сестры звучит злоба. — После этого они перестанут убивать невинных девушек, а люди вспомнят, на что способны ведьмы.

Значит, Финн стал шпионом Инесс для этого. Чтобы она могла начать войну.

— Но ведь тогда мы будем разоблачены. Маура, мы же еще не готовы! — Личико Тэсс бледнеет.

— Никто не свяжет падение Совета с Сестричеством. Люди будут знать только то, что это дело рук ведьм.

— Но ведь после такого Братья вовсе не престанут убивать невинных девушек. Разве ты не понимаешь, что они, наоборот, возьмутся за это с удвоенной силой! — протестую я. — Инесс не должна так поступать! Кора пока еще жива, но, даже когда она умрет, Инесс будет лишь временной предводительницей только до тех пор, пока одна из нас не достигнет совершеннолетия.

— И это буду я,  — отчеканивает Маура. — Почему вы не хотите позволить мне этого?

— Маура, все не так, и от нас тут ничего не зависит. Мы не можем просто взять и решить, что ведьмой из пророчества станешь именно ты. Это исходит от Персефоны, — говорит Тэсс. Она маленькими шажками подступает к Мауре и протягивает к ней руки, словно та — дикий зверек.

— Да даже если бы вы и могли выбирать, вы все равно не выбрали бы меня, ведь так? — губы Мауры дрожат. — Ни за что бы не выбрали.

Тэсс дотрагивается до её руки:

— Маура, я тебя люблю.

Маура отталкивает Тэсс:

— Уйди от меня!

Тэсс отлетает в сторону — далеко, очень далеко, словно Маура толкнула ее куда сильнее. Ее ноги скользят по заснеженным мосткам. Какой-то миг она, вскрикнув, балансирует на самом краю причала, размахивая руками над замерзающей рекой. Я хватаю ее и притягиваю к себе. Она обеими руками обхватывает меня за талию, льнет ко мне, как ребенок, а все ее тело бьет дрожь.

Теперь по лицу Мауры бегут слезы:

— Я не хотела…

— Ты могла меня убить, — потрясенно говорит Тэсс. — Я не умею плавать. Ты же знаешь, что не умею.

Тэсс всегда боялась воды. Она даже ни разу не перешла со мной вброд наш прудик. Миссис О'Хара в шутку говорила, что мама, наверное, упустила Тэсс в ванночке, когда та была совсем малюткой.

— Я не могла… Когда я злюсь, я не могу это контролировать, — говорит Маура. — Я сказала тебе, чтоб ты держалась от меня подальше… я… Просто оставьте меня в покое! Отстаньте от меня, вы обе! Вы мне не нужны. Мне никто не нужен!

С этими словами она разворачивается и убегает, пропадая в снежной вьюге. Крепче обняв Тэсс, я смотрю ей вслед.

14

— Мы должны остановить Инесс.

Я осторожно поднимаюсь по заснеженным ступеням монастыря.

— Я знаю.

Нос Тэсс покраснел от холода и слез.

— Сто лет ушло на то, чтоб люди наконец-то забыли, что творили Дочери Персефоны, а она хочет снова воскресить этот ужас. И тогда у нас не будет никаких шансов мирно разделить власть с Братьями.

— Может, она именно этого и добивается. Может, она хочет, чтоб война стала неизбежна. — Я дрожу под своим плащом.

— Одному Господу известно, что предпримут в ответ Братья, — вздыхает Тэсс. — Зато мы спасли заключенных. Мы все изменили, Кейт! У меня было видение, как их загоняют в плавучую тюрьму и идет снег, а теперь они свободны. Это значит…

— …что пророчества необязательно сбываются, и будущее можно изменить, — понимаю я и улыбаюсь чуть ли не до ушей.

— Маура может сейчас сердиться на нас, но потом у нее это пройдет. Как знать, может, той древней пророчице привиделось, как я упала сегодня в реку и утонула, — говорит Тэсс, притоптывая, чтоб сбить снег с сапожек. — Но ты меня спасла. Ты даже не представляешь, насколько легче мне стало. Если можно избежать того, что является мне в видениях… если они необязательно сбываются в точности… это же все меняет!

Она дергает тяжелую входную дверь, мы оказываемся в передней, снимаем мокрые плащи и сапожки. Дверь в парадную гостиную приоткрыта, из щели льется свет, но голосов не слышно. Приложив палец к губам, я в одних чулках на цыпочках крадусь к гостиной, заглядываю внутрь и ахаю:

— Финн? — Он стоит перед камином в своем сером жилете и белой рубашке, руки заложены за спину. — Что ты здесь делаешь?

Финн разворачивается ко мне лицом и улыбается.

— Вот и ты! Я забеспокоился, когда ты не пришла на суд. Рори сказала, случилось что-то непредвиденное.

Я напрочь забыла о том, что сегодня судили Саши.

Рори сидит на диване, вытирая глаза розовым кружевным платочком.

— Харвуд? — спрашиваю я.

Рори кивает, снова роняя слезу.

— Это было ужасно. О ней такое говорили… а она выглядела так испуганно…

— Мы придумаем, как вытащить ее оттуда, обещаю. — Я оборачиваюсь к Финну и переключаюсь на него: — Ты не должен приходить ко мне сюда, это слишком опасно.

Он слегка отодвигается, уступая Тэсс место перед огнем.

— Я волновался. К тому же я разузнал для Инесс, где будет следующее заседание Руководящего Совета. Оно состоится…

— Тихо! — Я прикрываю за собой дверь, прохожу через комнату и тянусь, чтобы вдобавок закрыть и медную заслонку вентиляционного отверстия. Мне совсем не хочется, чтобы нас подслушали. Финн в потрясении не сводит с меня глаз.

— Что бы ты там ни разузнал, никому об этом не говори. Даже мне, а то она, не дай Бог, начнет заставлять меня все ей рассказывать. Не знаю, сможет ли она это сделать, но уж наверняка попробует.

Финн бледнеет под своими веснушками.

— Кто?

Я беру его теплую руку в свои ледяные ладони:

— Инесс. Я в ней ошиблась. Ей нельзя доверять.

Бледность Финна сменяется румянцем.

— Поздно. Я ей уже сказал.

— Нет! — Я смотрю на Тэсс, которая, прислонившись к каминной полке, в испуге прикрывает серые глаза, и оседаю на обитый коричневым шелком стул.

— Мне открыла какая-то барышня, я спросил, можно ли тебя увидеть. Барышня привела Инесс, и та сразу догадалась, кто я такой. Она сказала, что ты ненадолго вышла, но я могу подождать тебя тут. И еще она спросила, смог ли я что-нибудь разузнать. И я… я ей рассказал. Проклятие! — Финн кладет руку мне на плечо. — Я думал, ты этого и хочешь. Что изменилось?

— Я ошиблась, — шепчу я. Ошиблась, потому что глупа и доверчива. — Она хочет их уничтожить. Воздействовать на них ментальной магией и разрушить их умы, как это раньше делали ведьмы. Уничтожить весь Руководящий Совет.

Пальцы Финна впиваются мне в плечо:

— Она не может так поступить.

— А почему нет? — Рори встает, сжимая платок в кулаке. Сегодня я впервые вижу на ней черное облачение Сестричества. — Если бы ты была сегодня на суде, Кейт, если бы ты видела, как была испугана Саши… Мы должны бороться. Надо что-то делать.

— Только не это! Так нельзя. То, чего хочет сестра Инесс, — это все равно, что убийство, — отрезает Тэсс, заправляя за уши промокшие светлые пряди. — И все станет только хуже!

— Это немыслимо, — сверкнув глазами, соглашается Финн.

— И она меня использовала. Нас обоих. — Я стою в кольце его рук. — Прости, что втянула тебя в это.

— Не хочу тебя обманывать, мой новый босс совсем не подарок. Да и большинство членов Руководящего Совета те еще властолюбивые подонки. Хотя Шон Бреннан, например, вполне достойный человек. Но, даже если он только один такой на весь Совет, все равно Тэсс права. Это равносильно убийству. И Братья не замедлят нанести ответный удар, они ударят вдвойне сильней, стремясь доказать, что по-прежнему контролируют ситуацию. И тогда… — Финн с трудом сглотнул, — они могут возобновить сожжения. Есть люди, которые готовы за это проголосовать, они ждут только повода, и Инесс предоставит его им. Что, черт возьми, она себе думает?

Тэсс подносит руки ко рту, словно пытаясь сдержать рвоту.

— Начнется новый Террор. Братья не будут знать, что уничтожение Совета — дело рук Инесс и Мауры, но они найдут, на кого возложить вину. Точно так же, как они вместо пророчиц арестовывают девушек, которые ни в чем не повинны. — Она оборачивается ко мне. — Нельзя этого допустить, Кейт.

— Харвуд! — выкрикивает Рори, и мы переводим на нее взгляды. — Народ не будет знать, что в этом замешано Сестричество, он только поймет, что дело в колдовстве. А если люди захотят наказать ведьм, то…

— …то женщины Харвуда станут самой легкой мишенью, — договариваю я.

Дыхание Рори учащается.

— Мы должны их вытащить. Саши и Бренну. Немедленно.

Я отстраняюсь от Финна.

— Когда будет заседание?

— В среду вечером, — отвечает он.

Сегодня суббота. У нас всего четыре дня. Не слишком много времени, чтобы организовать побег. Паниковать просто некогда.

— Для начала я поговорю с Инесс и посмотрю, нельзя ли как-то изменить ее позицию — с помощью магии или без. — Я поворачиваюсь к Финну. Мне не хочется, чтоб он был в зоне досягаемости Инесс, которая может попытаться использовать его как козырь против меня. — Тебе придется уйти. Прямо сейчас.

— Погоди, — говорит Финн, ероша и без того растрепанные волосы, — а как же Саши и Бренна?

— И не только они. — Я разглаживаю свою персиковую юбку. — Всех остальных пациенток Харвуда тоже надо спасать. У нас есть четыре дня, чтоб найти способ и вытащить их оттуда.

Он не пытается спорить со мной, не говорит, что это безумие, что это невозможно. Он просто берет мою руку:

— Чем я могу помочь?

Я быстро соображаю.

— Ты говоришь, в Архиве можно найти любые сведения? Есть там дела тех, кто содержится в Харвуде? Нужно узнать, кто из тамошних пациенток — ведьмы, в первую очередь — владеющие ментальной магией. Если Инесс намерена развязать войну, нам тоже придется сражаться.

— Я все выясню. Завтра я весь день занят по службе, но в понедельник смогу нанести визит брату Жимборскому и заодно все разнюхать.

— Это было бы замечательно. Встретимся в понедельник на обычном месте? — спрашиваю я.

Финн кивает, глядя на мои губы. Я тоже хочу поцеловать его, но не на глазах же у Рори и Тэсс! Вместо поцелуя я сжимаю его руку.

— Будь осторожен.

Он хмурит брови и натягивает плащ члена Братства.

— Ты тоже.

Через несколько минут я врываюсь в кабинет сестры Инесс. Она сидит за столом в предвечерних сумерках и проверяет письменные работы учениц. Услышав мои шаги, она поднимает взгляд, и ее лицо разрезает хищная волчья улыбка.

— Твоя сестра не умеет держать язык за зубами, верно? Надо бы этой девчонке выучиться смирять свой темперамент.

Я останавливаюсь перед ее массивным дубовым столом.

— В конце концов я все равно узнала бы.

— По счастью, это произошло уже после того, как брат Беластра рассказал мне свои новости.

Она чуть заметно выделяет слово «Брат», и этого довольно, чтобы мой норов взыграл и потянул за собой мою магию. Может, мне незачем тратить время на споры? Может, лучше прямо сейчас взять и принудить ее забыть время и место заседания Руководящего Совета? Тем самым я просто исправлю ошибку, которую совершила, когда не заставила ее забыть, что она видела меня с Финном. Не знаю, достаточно ли сильны мои ментальные чары, но попытаться надо. Я наклоняюсь над столом и, прищурившись, пристально смотрю на сестру Инесс.

— Чтоб ты не утруждала себя попытками воздействовать на меня ментальной магией, я сразу скажу тебе, что приняла против этого кое-какие меры. — Инесс неодобрительно прищелкивает языком. — Ты, вообще, когда-нибудь врала, дитя? Ты прозрачна, как стекло.

Я вовсе не дитя. От снисходительности, звучащей в ее голосе, мои руки сжимаются в кулаки.

— Какие меры? Откуда мне знать, может, вы опять мне лжете?

— Я никогда не лгала тебе относительно своих намерений, — отвечает она, и это правда. Она сказала, что хочет войны, а я не задала ни одного вопроса. Я хотела, чтоб Финн остался в Нью-Лондоне, а попросить его стать агентом Сестричества куда менее эгоистично и даже благородно, не то что просто предложить ему бросить семью, работу и остаться со мной. — Я только что послала письмо своей близкой подруге. Сейчас она замужем за одним из Братьев, но по-прежнему верна Сестричеству. Я написала ей, что надо мной нависла опасность, и дала ей очень четкие инструкции: если она не услышит об успешном воплощении моего плана, она отправит, кому надо, еще одно мое письмо. В этом письме я сообщаю, что Сестричество — не что иное, как ведьмовской ковен, и что Брат Беластра прекрасно об этом осведомлен. Думаю, обвинение в государственной измене не слишком-то поспособствует его процветанию.

У нее при этом такое самодовольное выражение лица, что мне хочется ее ударить. Я наклоняюсь над столом.

— Вы блефуете. Вы никогда не написали бы такого.

— Может быть. А может быть, я все это зашифровала. Ты не можешь быть ни в чем уверена.

Инесс ручкой стучит по столешнице в равномерном, сводящем с ума ритме. Я сужаю глаза, направив всю свою злость в магию. Мне нужно понять, врет она или нет.

— Я способна это почувствовать, мисс Кэхилл. — Темные брови Инесс почти сходятся на переносице в сплошную линию. — Я и сама весьма неплохо владею ментальной магией. Смею предположить, тут наши силы примерно равны, хотя, конечно, трудно сказать наверняка. Не стесняйся, продолжай, но боюсь, ты только зря себя измотаешь. Я годами практиковалась в защите от ментальных нападений.

— Я не позволю вам этого сделать, — шиплю я. Правое веко начинает дергаться.

— Не вижу, как ты можешь меня остановить, — она откидывается на своем деревянном стуле, — не поставив под удар каждую насельницу монастыря или не развязав открытую войну между Братством и Сестричеством.

Магия бурлит у меня под кожей, пощипывает кончики пальцев. Борясь с разочарованием, я складываю руки на гофрированном лифе своего персикового платья.

— Чего вы надеетесь этим добиться? Вы должны бы понимать, что только спровоцируете новый Террор.

Инесс касается броши у горла.

— Полпути уже пройдено, мисс Кэхилл. Нас гонят и преследуют, и я не собираюсь стоять в стороне и ничего с этим не делать. Я и так провела последние двадцать лет, наблюдая, как Кора кланяется Братьям и старается им угодить. Из-за нее изменения если и идут, то черепашьим шагом. Я хочу просто их поторопить.

— Вы хотите развязать новый Террор. Вы хотите, чтобы Братья начали творить ужасные вещи, на фоне которых мы будем казаться чуть ли не ангелами. Неужели вам нет дела до девушек, которые станут жертвами Террора? Как насчет пациенток Харвуда?

Я вспоминаю красивую индийскую девушку в палате для неконтактных, тело которой покрыто синяками, маленькую Сару Май, которая хоронит во дворе мертвых птичек, и девушку, которая думает, что помолвлена с принцем. Именно на них может обрушиться первый удар.

— Войны без жертв не бывает.

Щиплет глаза, и я прижимаю к ним пальцы. Как она может быть такой бессердечной?

— Там, в Харвуде, есть и ведьмы. Вы готовы ими пожертвовать?

— Ими уже и так пожертвовала Кора, — пожимает плечами Инесс. — Маура рассказала мне о твоем противоречащем здравому смыслу плане их освобождения. Не думаю, что с ними стоит возиться, овчинка выделки не стоит. У меня задача поважнее.

А у меня сейчас нет более важных дел. Эти девушки — не пешки, которыми легко можно пожертвовать. Я поднимаю руки вверх, признавая свое поражение, и иду к дверям.

— Только не делайте глупостей, мисс Кэхилл, — предупреждает Инесс, — не то те, кого вы любите, могут пострадать.

Я иду к Коре. Я настаиваю на том, чтобы с ней встретиться. Грэтхен несколько мгновений испытующе смотрит на меня и соглашается, возможно ощутив мое отчаяние. Не думаю, что я смогла его скрыть.

— Всего на несколько минут, — предупреждает она, открывает мне спальню Коры и снова возвращается на свой пост перед ее дверью.

Кора лежит, приподнявшись на подушках, в кровати с балдахином, ее глаза обведены глубокими тенями. Она выглядит на десяток лет старше, чем накануне. Неужели действие моего вчерашнего сеанса целительства уже закончилось? Я уже видела смерть в лице моей матери и сейчас вижу ее снова. Это заставляет меня опять почувствовать себя испуганной двенадцатилетней девочкой. Как и тогда, я готова надавать кучу опрометчивых, необдуманных клятв, лишь бы мне пообещали, что она не умрет. «Я буду слушаться, я стану вести себя как подобает юной леди и не стану ссориться с Маурой. Я все сделаю». Я стала старше и больше знаю, но близость смерти все так же бьет меня наотмашь и вызывает ребяческое желание с ней поторговаться. Мои плечи сутулятся, а ноги словно врастают в коричневый ковер у самого порога комнаты.

— Кэтрин. — Бескровные потрескавшиеся губы Коры приходят в движение. Сияющие седины настоятельницы каскадом падают ей на плечи, она по грудь укрыта одеялом. — Что случилось?

— Я… я просто хотела вас повидать, — лгу я.

— Пришло время прощаться, — говорит Кора.

Я пододвигаю стул с бело-зеленым цветочным узором поближе к ее кровати. Все мое существо эгоистично хочет надеяться, что, возможно, она еще оправится, что ее жизнь еще не кончена, но я понимаю, что обманываю себя, и проглатываю все слова, которые хотела сказать. Она страдает от боли, она примирилась со своим уходом, и я должна отпустить ее.

— Инесс не станет ждать. Мое тело еще не успеет остыть, а она уже завладеет властью, Кейт.

Впервые она назвала меня уменьшительным именем. Если это наше прощание, мой долг — помочь Коре уйти со спокойной душой, а не растревожить ее.

— Я намерена ей помешать.

— Умница, — улыбается Кора. — Грэтхен знает, где я держу свои записи и как выйти на Бреннана и на наших агентов. Еще с тех пор, как мы были детьми, я делюсь с ней всеми своими тайнами и безоговорочно ей доверяю. Ты всецело можешь положиться на ее помощь так же, как полагалась я.

Я лихорадочно обдумываю ее слова.

— Бреннан — это ваш человек в Руководящем Совете?

Кора кивает.

— Хороший человек. У него дочери, и он тайно дает им настоящее образование. Ты можешь ему доверять.

Да, но я не могу пойти к нему и предупредить, чтоб он не ходил на заседание Совета. Если Бреннан действительно хороший человек, как уверяют Финн и Кора, он захочет узнать, в чем дело, и постарается остановить бойню. Даже анонимное письмо может вызвать подозрения, в результате которых заседание будет отменено, а Сестричество окажется на грани разоблачения.

— На кого еще я могу рассчитывать? — спрашиваю я.

— На Софию, хотя у нее не всегда хватает пороха делать то, что до лжно. Остальные педагоги на стороне Инесс, за исключением, разве что, Елены. — Сестра Кора задумчиво крутит на пальце серебряное кольцо Сестричества. Из-за того, что она в последнее время сильно исхудала, оно сидит совсем свободно, но все же не спадает окончательно. На ней нет больше никаких украшений, и мне странно видеть ее руки без серебряных перстней. — Ты можешь с ней советоваться. Барышня она, как ты знаешь, сообразительная и хитрая, и я не послала бы ее в Чатэм, если бы не доверяла ей.

Интересно, что Коре известно об отношениях Елены с Маурой? О том, что между ними произошло? М-да. На моем лице непроизвольно возникает гримаса. Общаясь с Еленой, я с трудом удерживаюсь в рамках элементарной вежливости, где уж мне просить ее об одолжениях!

Кора вдруг издает хриплый, захлебывающийся звук, и я в ужасе подскакиваю. Неужели прямо сейчас, на моих глазах, у нее началась агония, и она вот-вот умрет? Но тут я понимаю, что настоятельница смеется.

— Какое кислое лицо, — задыхаясь, хрипит она, — можно подумать, я тебя заставила лимон целиком съесть.

— Вы… я могу вам чем-то помочь? — спрашиваю я, пока она с трудом пытается перевести дух.

Я смотрю на ее испещренную синими венами руку, такую мертвенно-белую, такую маленькую и голую без привычных серебряных колец, и, не раздумывая, накрываю ее ладонью. Боль охватывает меня целиком, впиваясь своими многочисленными бритвенно-острыми зубами, и я отдергиваю руку.

— Как вы это выносите?

Кора делает несколько глубоких вдохов, глубже утопая в своих подушках, и отрезает:

— Ты не сможешь мне помочь, нечего и силы тратить.

Она складывает руки на груди и на миг прикрывает глаза. Без их яркой, пронзительной сини лицо Коры кажется уже мертвым, и я понимаю, что буду тосковать по ней.

— Мне жаль, что у нас не было возможности получше узнать друг друга, Кейт, — говорит она. — А сейчас я устала. София настояла на том, чтоб добавить мне в чай чего-то дурманящего, хоть я и возражала. Не пришлешь ли ты мне Грэтхен? И, пожалуйста, задерни шторы, от света у меня болит голова.

— Конечно же. — Я распускаю золотые, украшенные кистями шнуры, удерживающие изумрудные занавески.

— Быть может, Персефона о тебе позаботится. — Голос Сестры Коры звучит мягче и невнятнее, словно она уже проваливается в сон. Я снова поворачиваюсь к ней, привыкая к воцарившемуся в комнате полумраку. — Я верю, что, когда дойдет до дела, ты поступишь так, как нужно.

— Спасибо.

Я знаю Кору и понимаю, что в ее устах такие слова — наивысший комплимент. Ведь ее собственная жизнь прошла в служении долгу.

После ужина в коридоре начинается какая-то суета. Выглянув в дверь спальни, я вижу, как Маура волочет куда-то свой чемодан, поверх которого аккуратно уложены ее подушки и одеяло. За ней спешит Тэсс:

— Маура, это совсем не обязательно.

В трех дверях от моей выходит из их с Алисой комнаты Вайолет. В одной руке у нее коричневый чемодан, через другую перекинута охапка платьев. В дверном проеме появляется Алиса.

— Банни не забудь! — Презрительно скривив губы, она швыряет в Вайолет потрепанного плюшевого кролика. — Я же знаю, ты без него уснуть не сможешь.

Покраснев, Вайолет на лету ловит игрушку:

— Заткнись, Алиса.

— Что происходит? — спрашиваю я у Тэсс.

Вайолет оборачивается на мой голос:

— Я больше ни минуты не могу жить вместе с этой мегерой, а Мауре, кажется, по вкусу ее общество.

Маура распрямляет спину, на ее устах ледяная улыбка.

— Для меня станет огромным облегчением делить комнату с кем-то моего возраста.

Тэсс замирает посреди коридора, как соляной столп, и ее попытки примириться оборачиваются гневом:

— Может, и для меня станет облегчением жить с человеком, который не пытается меня утопить!

— Ты прекрасно знаешь, что я не нарочно! — пыхтит Маура, пихая чемодан ногой.

Тэсс подбоченивается:

— Ну тогда, может быть, тебе стоит научиться контролировать свой норов. Неудивительно, что люди тебе не доверяют.

Алиса снова возникает в дверях своей комнаты. На этот раз она швыряет в коридор кружевную нижнюю юбку цвета лаванды.

— Ну а я рада, что буду наконец-то жить с кем-то своего круга, а не с дочерью кучера. Подумать только, сколько замечательных подарков я сделала! Но вся моя благотворительность пропала даром.

— Благотворительность?! — выкрикивает Вайолет, наклоняясь, чтоб поднять нижнюю юбку, и все ее платья падают на зеленый ковер.

Тэсс, обогнув Мауру, бросается ей на помощь, а Вайолет лезет в чемодан и достает оттуда пару черных атласных перчаток с пурпурными пуговками и швыряет ими в Алису, которая отступает к стене.

— Вот! Забирай их обратно! Мне они больше не нужны. За все сокровища мира их не надену!

— Девочки! — Это в коридор ворвалась Сестра Джоанна, наша преподавательница математики и естественных наук. — Что, ради всего святого, тут у вас происходит? Сестра Кора очень больна, и ей совершенно незачем слушать ваши писки и визги.

Маура волочет свой чемодан мимо Вайолет и Тэсс.

— Простите, Сестра, — кротко говорит она. — Мы с Вайолет решили поменяться комнатами. Буквально через минутку мы уже переедем.

— Маура, пожалуйста, не делай ничего, о чем потом пожалеешь, — говорит Тэсс, и я думаю, что она имеет в виду далеко не только переезд в другую комнату.

Маура выпрямляется, отбрасывая с лица рыжий локон.

— Тебе незачем обо мне беспокоиться, Тэсс. Это вообще не твое дело.

15

Наш завтрак уже наполовину съеден, когда раздается звук дверного звонка. Сестра София ставит на стол тарелку с исходящими паром горячими пирожками и спешит открыть. Все перестают есть. Кто может явиться в столь ранний час? Люси и Ребекка, тренировавшие чары перемещения, устроив дуэль на ножах для масла, перестают колдовать, и ножи, звякнув, падают на стол. Девушки спешно превращают тетради в томики Писания. Комната будто медленно бледнеет, потому что мы превращаем наши разноцветные наряды в черные бесформенные облачения Сестричества. Возле меня сидит Рори, и ее оранжевое кружевное многоярусное платье становится мрачным траурным одеянием грубой шерсти. Завершив трансформацию, она берет со стола горячую лепешку и намазывает ее маслом. Я отодвигаю свою тарелку в сторону.

— Мэй? — В дверном проеме появляется сестра София. — К тебе пришел твой брат. Он ждет в парадной гостиной.

— Готова спорить, он с новостями о Ли и Хуа. — Мэй отталкивает стул, и на ее круглом лице появляется выражение беспокойства. — Кейт, ты со мной не сходишь?

— Конечно.

Девушки за столами снова начинают переговариваться; по мере того как развеиваются маскировочные чары, комната наполняется розовым, фиолетовым и ярко-синим. Рилла топит свой пирожок в кленовом сиропе.

Поглядев на Тэсс, я прячу улыбку. Каким облегчением станет для Мэй услышать, что ее сестры дома, что они целы и невредимы! Единственное яркое радостное пятно на темной палитре этого ужасного дня.

Но, едва завидев Янга, стоящего перед холодным камином в залатанном коричневом пальто, я в тот же миг понимаю: что-то не так. Парнишка вовсе не выглядит как тот веселый, озорной брат, шалости которого так любит вспоминать Мэй. Уголки его пухлого рта печально опущены, а темные глаза избегают встречаться со взглядом Мэй. Какие бы новости он ни принес, ему явно не хочется рассказывать их сестре.

Мэй, помертвев, останавливается рядом со мной, так крепко сжав мою ладонь, что я слышу, как трещат косточки. Она не тратит время на то, чтоб представить нас с Янгом друг другу.

— Что случилось?

— Ли и Хуа сегодня снова схватили. — Янг сглатывает, дернув кадыком. — Стражники пришли за ними перед рассветом.

— Снова схватили? — моргает Мэй. — Я… Я не понимаю.

У меня обрывается сердце.

— Куда их отправили? — Вопреки всему я надеюсь, что их будут судить и отправят в Харвуд. Тогда я смогу им помочь. Если это все-таки будет Харвуд, значит, мы смогли изменить то, что явилось в видении Тэсс.

— В плавучую тюрьму, — говорит, подтверждая мои страхи, Янг. — Вчера они сбежали со скотобойни, ну или кто-то помог им оттуда сбежать. Они сказали, что это были ведьмы. Все заключенные разбежались, кроме двоих, которых убили стражники. Мы решили отправить их к кузену Лингу, но мама хотела, чтобы они хотя бы первую ночь поспали дома. Они уже собирали вещи, когда явились стражники. Еще час, и они успели бы уйти. — Он с размаху бьет кулаком по ладони.

Мэй прижимает ладони ко рту.

— Их не будут судить?

— Нет. Стражники сказали, что мы — везунчики, а то они арестовали бы и нас за укрывательство беглых преступниц. — Янг трясет головой, и густые черные волосы падают ему на лоб. — Там целый фургон заключенных набился, он перед нашими дверьми стоял. Думаю, они арестовали всех, кого застали дома. Надеюсь, у большинства беглецов хватило ума спрятаться где-нибудь в других местах.

Мэй падает на обитое шелком кресло, и на унылом коричневом фоне ее солнечно-желтое платье кажется особенно ярким. Я сказала ей раньше, что она похожа на нарцисс. Теперь, наверное, это красивое платье всегда будет напоминать ей сегодняшнюю ужасную новость. Она изо всех сил старается не заплакать, но я вижу, как дрожат ее губы.

— Может быть, я больше никогда их не увижу, — тихо говорит она.

— Не надо так думать. — Я опускаюсь возле нее на колени.

— Ах, Мэй, — говорит Янг и кладет руку ей на плечо, но она отмахивается от брата.

— Ты-то хотя бы попрощался с ними!

— Вам не сказали, на сколько их туда отправляют? — спрашиваю я.

Янг делает глотательное движение:

— На пять лет.

Я тупо смотрю на уродливый коричневый ковер. Может быть, не вмешайся мы с Тэсс, они сейчас были бы на свободе? Может быть, вместо того чтоб предотвратить события, которые явились сестренке в ее видении, мы помогли им воплотиться в реальность?

— Все-таки это не Харвуд, — продолжает Янг. — У них есть шанс вернуться.

Мэй встает и расправляет плечи, словно сбросив этим быстрым, резким движением свое отчаяние.

— Они смогут это сделать. Мы должны сохранять веру.

— Веру в кого, во имя Господа? В Братьев, что ли? — саркастично вопрошает Янг.

— В Ли и Хуа. Они сильные. Умные. Они будут помогать друг другу. — Теперь Мэй сама кладет руку на плечо брата. — Раз нет Ли, ты в доме старший среди детей. Ты должен присматривать за малышней и помогать батюшке в лавке. И не смей делать глупостей, тебе понятно?

Янг кивает. Ему всего-то пятнадцать.

— Не буду.

— Хорошо. Тогда иди домой, — говорит Мэй, быстро обнимая брата. — И будь осторожен.

— Хорошо, — он уворачивается и краснеет.

С его пальто и штанин все еще капает, потому что он долго шел под снегом. Стоя у открытой входной двери, Мэй машет ему вслед. Отец Вайолет, Роберт, разгребает снег на ступеньках парадного крыльца. Небо все еще затянуто серыми тучами, и снежинки по-прежнему падают, но по всему видно, что снегопад скоро прекратится. Мы провожаем взглядом Янга, пока он не исчезает из виду, а потом Мэй вдет обратно в гостиную и, бросившись на диван, смотрит на меня с отчаянием.

— Я должна вернуться домой, — говорит она.

— Думаю, все поймут, если ты захочешь провести несколько дней с семьей. — Я присаживаюсь на корточки, чтоб разжечь камин.

— Я имею в виду, насовсем. Может быть, смогу втихаря зарабатывать. Я не такая хорошая швея, как Ли, но попытаться-то можно. Или я буду присматривать за малышами, и тогда мама сможет работать, — говорит Мэй.

Растянувшись перед камином, я ворошу поленья кочергой.

— Через несколько недель тебе исполнится семнадцать, значит, нужно будет быстро подыскать мужа.

Мэй сбрасывает красные комнатные туфли и поджимает под себя ноги.

— У батюшки есть друзья, которые ищут для своих сыновей невест-китаянок. Их семьи, скорее всего, смогут дать за меня выкуп. Тут, наверно, ничего хорошего ждать уже не приходится. Сколько еще времени понадобится Братьям, чтобы окончательно закрыть нашу школу?

— Мне будет грустно, если ты уйдешь, — признаюсь я, снова шуруя кочергой в пламени, и одно полено падает, взметнув сноп искр.

Я эгоистично надеюсь, что Мэй останется и поможет мне подготовить побег из Харвуда, от одной мысли о котором мои внутренности завязываются в тугой узел. Осталось всего три дня. Елена на прошлой неделе ездила навестить семью, но сегодня я уже видела ее на завтраке. Нужно пойти к ней и молить ее о помощи, но видит Бог, как же мне ненавистна эта мысль!

Раздается робкий стук в дверь, и перед нами предстает Тэсс. Она улыбается, ожидая услышать о побеге.

— Что с твоими сестрами, Мэй?

Я машу ей, чтобы она ушла. Мои нервы совсем разыгрались.

— Я тебе потом расскажу, Тэсс.

Ее улыбка вянет.

— Нет, скажи сейчас.

Мэй упирается в колени подбородком:

— Вчера вечером они сбежали, но сегодня утром их схватили снова.

— Нет. — Серые глаза Тэсс делаются громадными. — Как?

— Янг сказал, что стражники шли из дома в дом и арестовывали беглецов. И всех их отправили на пять лет в плавучую тюрьму.

— Нет. Ох, нет! Это я во всем виновата! — Тэсс оседает на пол, и ее серая юбка из тафты надувается вокруг нее пузырем.

— Тэсс, — я вскакиваю, чтоб плотнее закрыть за ней дверь, — не говори глупости. Ты ничего не могла с этим поделать!

— Я думала, что все изменила, — бормочет Тэсс, и из глаз ее текут слезы. — Я думала, это сработало. Они же были свободны. Кейт, это означает…

— Я знаю, — перебиваю я, опускаясь рядом с сестренкой на колени.

Видение все-таки сбылось, и мы не можем сказать, что пророчество Тэсс было ложным. Но сейчас я не могу об этом думать. Я засовываю эту мысль в самый дальний угол своего сознания, чтоб извлечь позднее и хорошенько обдумать. Сию минуту я должна помочь Тэсс пройти через это разочарование. Она же так умна и была до сих пор очень осторожна, она просто не может…

— Прости меня. Мне очень-очень жаль, — говорит она Мэй.

Иногда я забываю, что Тэсс всего двенадцать. А Мэй отнюдь не тупица.

— Янг сказал, что заключенных освободили ведьмы. Это была ты? Ты поэтому расспрашивала меня, где держат моих сестер?

Тэсс кивает, и я хочу шлепнуть ей ладонью по губам, пока она не заговорила о пророчествах, но, боюсь, это само по себе уже будет подозрительно.

— Я просто хотела помочь. На улице было так холодно, и заключенные наверняка замерзли и проголодались на этой старой скотобойне. — Она всхлипывает. — Что, если это все случилось из-за меня?

Я издаю короткий смешок.

— Тэсс, ты несешь какую-то бессмыслицу. Ты же не могла этого знать. — Я встаю и пытаюсь поднять ее на ноги, но она не двигается с места. — Ты расстроена. Давай я провожу тебя наверх.

Тэсс пристально смотрит в замерзшее окно.

— Небо было таким же серым, как сейчас, и снег валил хлопьями. Как будто снегопад только что начался — или, может, наоборот, заканчивается. Я увидела такое небо вчера и подумала: «Вот оно. Это мой шанс. Я смогу все изменить». Но я была слишком самонадеянна.

Я встревоженно смотрю на Мэй.

— Давай же, Тэсс. Идем наверх.

— Я не справилась. — Тэсс прячет лицо в ладонях.

Мэй смотрит на нас, потом поднимается. Я думаю, что она сейчас выбежит из комнаты, но она вместо этого поднимается на цыпочки и захлопывает медную заслонку вентиляции, а потом подходит к нам и тоже садится на пол.

— Тэсс, так это ты — пророчица? — шепчет она.

Тэсс поднимает к ней заплаканное личико.

— Пожалуйста, прости меня.

— Никто об этом не знает, Мэй, — предупреждаю я, — даже Маура. Никто.

— Я никому не скажу, клянусь. — Мэй с неожиданным благоговением смотрит на Тэсс, словно та не девочка, а какая-то богиня. Словно она никогда не видела, как Тэсс обливается чаем, И не выигрывала у нее в шахматы, и не передразнивала ее кошмарное китайское произношение. — Значит, вчера ты так странно вела себя во время нашего урока, потому что…

— Прости, — всхлипывает, содрогаясь всем телом, Тэсс. — Я хотела их спасти. Мне и в голову не пришло, что Братья запишут все имена и адреса.

— Тссс. Тише, мы знаем. — Я с мольбой смотрю на Мэй, страстно желая, чтобы она помогла Тэсс простить себя. — Вчера, за завтраком, когда у нее закружилась голова, она увидела, как заключенных загоняют на корабль. Она хотела не дать этому случиться.

Мэй нерешительно кладет руку на колено Тэсс.

— Бьюсь об заклад, некоторым из них наверняка удалось не попасться во второй раз. Янг сказал, что, приди стражники часом позже, Ли и Хуа были бы уже далеко. Я уверена, большинства заключенных не оказалось дома, или они дали неправильные адреса, или еще что-нибудь в этом духе.

— Я не смогла этого изменить. И так было все время. — Тэсс обеими руками размазывает по щекам слезы. — Во всех книгах сказано, что предсказания всегда сбываются, но до сих пор ни одна из провидиц не была вдобавок и ведьмой, и я думала… но я ошиблась. Какие бы ужасы ни явились мне в пророческих видениях, я не в силах помешать им сбыться.

Я беспомощно смотрю на Мэй. Я привыкла утешать сестренку, целуя синяки, или развязывая запутавшиеся шнурки, или находя потерянные бусы, но сейчас все не так просто. Сейчас сбывается ночной кошмар, и я ничего не могу с этим поделать.

— Это было так смело — попытаться, — говорит Мэй. — Иногда только это мы и можем, правда?

— Ты сможешь простить меня? — тоненьким голосом спрашивает Тэсс.

— Нечего тут прощать, — Мэй снова гладит ее коленку. — И можешь не волноваться, я сохраню твою тайну.

Мы еще немного поговорили, пока Тэсс не успокоилась, а потом я проводила ее наверх и оставила в постели с Циклопом и одним из готических романов Мауры. Странные, конечно, соседи по постели, но, кажется, они ее успокаивали, и я снова напомнила себе, что ребенок в Тэсс сейчас странным образом уживается с женщиной. Ей очень нелегко нести свое бремя, и я должна делать все, что могу, чтобы ей помочь, даже если для этого мне придется заключить сделку с дьяволом.

Через несколько минут я уже стучу в дверь Елены и слышу ее «Войдите!».

Еленина комната меньше, чем те, в которых живут ученицы, но Елена занимает ее одна. Тут достаточно места для кровати с прозрачным розовым пологом и диванчика под желтым ситцевым покрывалом. На кровати лежит открытая сумка, словно хозяйка комнаты только что распаковала вещи. Елена жестом приглашает меня присесть на диван.

— Как ваша поездка? — спрашиваю я.

— А вы заметили, что меня не было? Я польщена, Кейт. — Елена садится к туалетному столику. — Я навещала тетушку, которая живет на противоположном конце города. Это Инесс велела мне пожить где-нибудь в другом месте, проветрить мозги и возвращаться, излечившись от романтических чувств к своей ученице.

От ее откровенности у меня перехватывает дыхание.

— Вы имеете в виду, от романтических чувств… к Мауре?

— Для такой умной девушки, как вы, странно настолько не разбираться в людях!

Елена говорит это мягко, но я все равно ощетиниваюсь. Она всегда так на меня действует.

— Ну вы же говорили…

— …что она неправильно поняла мои чувства. Что я не могу ответить ей взаимностью. Что я напрасно ее поцеловала, — перечисляет Елена и утомленно трет рукой лицо. — Я прекрасно помню, что я сказала. Но я лгала.

Я вздрагиваю.

— Но почему?

— Потому что была глупа, амбициозна и думала, что смогу забыть свои чувства к ней, — вздыхает Елена. — Меня прислали в ваш дом, чтобы я убедила вас вступить в Сестричество, а не флиртовала с вашей сестрой. А вы достаточно ясно дали мне понять, что отказываетесь со мной сотрудничать, вот я и сказала Мауре, что просто ее использовала. Мне показалось тогда, что целесообразнее будет солгать.

Значит, в том, что сердце Мауры оказалось разбито, действительно виновата именно я.

— Но мне даже в голову не приходило, что вы на самом деле что-то к ней чувствуете!

— Почему? — Темные глаза Елены впиваются в меня. — Она очень красивая, и вы это знаете. И такая веселая, живая, горячая, и эта ее улыбка — как тут не влюбиться.

— Но вы неоднократно угрожали и ей, и Тэсс.

— Потому что, пока я не обнаружила, что вы крутите роман с садовником, я только через них и могла на вас воздействовать. — Елена пренебрежительно машет рукой, и во мне вспыхивает гнев. — Вы же знаете, что я пыталась загладить свою вину. Или, может, вам это неизвестно? О вашей сестре можно много чего сказать, но она совершенно точно не из тех, кто легко прощает. Она самая злопамятная из всех, кого я когда-либо встречала.

— Это точно. — Странно, но я неожиданно понимаю, что сочувствую Елене. — Может быть, со временем…

— Не думаю. — Елена пожимает плечами, но ее голос слегка дрожит. — Может, она когда-нибудь простит мне мою ложь, мое фальшивое равнодушие, даже то, что я унизила ее перед вами и Тэсс. Но то, что, выбирая между ней и вами, я выбрала вас… Не думаю, что она хоть когда-то захочет это простить.

Я смотрю на нее. Действительно смотрю. Елена, как никто другой из моих знакомых, всегда держит лицо, но ее длинные изящные пальцы подрагивают, когда она завязывает розовый шнурок на запястье, черные локоны растрепал завывающий за окном ветер, и на ней нет ни колец, ни сережек. Если исходить из ее собственных высочайших стандартов, выглядит она распустехой.

— В любом случае, — говорит она, возвращая мне полный любопытства взгляд, — вряд ли вы здесь для того, чтоб обсудить мои взаимоотношения с вашей сестрой.

— Не для этого. — Я ловлю себя на том, что нервно покачиваю ногой и скрещиваю лодыжки. Ненавижу такие проявления слабости. — Мне нужна ваша помощь.

Елена улыбается.

— С чего вдруг такая перемена фронта?

Мне приходится сделать усилие, чтоб не забрать свои слова обратно. Сейчас не время быть мелочной. Мне нужен кто-то, кто лучше, чем я, понимает, как функционирует Сестричество, а сестра Грэтхен сейчас слишком занята.

— Кора сказала, что я могу вам доверять.

Я рассказываю ей о намерении Инесс напасть на членов Руководящего Совета и разрушить их память. Елена выслушивает меня, поджав полные губы, а потом говорит:

— Не вижу, как мы можем этому помешать. А репрессии, которые после этого последуют, на самом деле будут чудовищными.

— Трудно даже предположить, что могут предпринять Братья, но я надеюсь, мы сможем немного смягчить последствия, — говорю я, отбивая пальцами дробь по желтому подлокотнику диванчика. — В первую очередь они наверняка обрушатся на Харвуд. Но его пациенток можно спасти, если мы устроим побег в тот же вечер, когда состоится заседание Руководящего Совета. Всех харвудских ведьм можно будет забрать к себе в монастырь, это нас усилит. Но есть одна сложность. Я знаю, как попасть в Харвуд, но не знаю, как вывести оттуда девушек.

Елена отбрасывает волосы с лица. Ее безразличие уже отчасти вернулось к ней.

— Как я понимаю, самая большая проблема в том, что пациентки одурманены наркотиками, не так ли? Если их освободить, они не смогут ни колдовать, ни даже самостоятельно о себе позаботиться.

— Совершенно верно.

— Пол МакЛеод, если я не ошибаюсь, сейчас занят в Харвуде на строительстве? — спрашивает она, и я киваю. — Полагаю, Маура флиртует с ним, чтоб подразнить вас, да и меня. Это неплохо срабатывает, но у нее есть и еще одна цель: она подъезжает к нему с вопросами. Смею предположить, что вы можете использовать ту же тактику.

Мое лицо кривится.

— Вы предлагаете мне пококетничать с Полом, чтобы раздобыть информацию?

— Не хочу быть настолько бестактной, ведь мы обе знаем, что ваше сердце несвободно, — усмехается Елена, и я одариваю ее свирепым взглядом. — Но если бы вы навестили его в конторе… дерзну предположить, он не торчит в такую погоду на строительной площадке. А там, в конторе, наверняка завалялись поэтажные планы Харвуда. Как знать, может, вы найдете их небесполезными?

— А Пол не заподозрит меня, узнав о мятеже в богадельне?

Елена буравит меня взглядом, словно я не понимаю чего-то совершенно очевидного, и мне становится неуютно на моем диванчике.

— Нет. Он мой очень старый друг. Я не смогу…

— Прекрасно сможете, — перебивает меня Елена, разглаживая свою розовую юбку. — Если речь пойдет о спасении жизней нескольких сотен женщин, сможете. И вы это сделаете.

Она права.

— Когда вы в следующий раз поедете в Харвуд? — спрашивает она.

Я сглатываю.

— Завтра после обеда. Обычно мы ездим по субботам, но в этот раз я хотела попасть на суд к Саши, и София сказала, что тоже пойдет.

— Значит, завтра утром вы должны нанести визит мистеру МакЛеоду. А еще нам надо вычислить среди пациенток Харвуда ведьм. Это наверняка где-то записано. Я думаю, в первую очередь нас должны интересовать те, что владеют ментальной магией. Их нужно будет забрать в монастырь; они пригодятся нам, когда положение станет еще более опасным. — Нахмурившись, Елена постукивает по губам безупречным ноготком.

— Финн говорил, что в Архиве есть любая информация. Он собирался поискать там что-нибудь полезное, — осторожно сообщаю я, опасаясь очередной Елениной шуточки о пылких садовниках.

— Я не смогу завтра поехать с вами в Харвуд, чтобы не вызвать подозрений, ведь я не способна к сколько-нибудь значительной магии целительства. Но кое-что я сделать смогу, — говорит она. Я практически вижу, как крутятся, цепляясь друг за друга, шестеренки в ее мозгу. — Переговорю пока кое с кем из гувернанток и учителей. Большинство из них преданы Инесс, но, думаю, некоторые захотят нам помочь. Не думаю, что нам следует посвящать их во все детали, ведь мы и сами пока еще не все продумали, но чем больше людей в курсе, тем выше шансы, что все запутается и выйдет из-под контроля. Не думаю, что Инесс станет утруждать себя попытками помешать нам, ей выгодно, чтоб в монастыре стало больше ведьм, но вообще-то она непредсказуема.

— Спасибо вам. — Я с любопытством вглядываюсь в лицо Елены. — Когда Маура узнает, что вы мне помогаете, она придет в ярость.

— Я знаю. — Я привыкла к тому, что Елене свойственны околичности, и мне странно, что она может высказываться так ясно. — Если кто-то еще сможет вам помочь, я его привлеку. Я не отрекусь от Коры, и неважно, умирает она или нет. Я думаю, она совершенно права в том, что Инесс, придя к власти, вначале использует Мауру, а потом отбросит ее за ненадобностью.

— Маура доверяет Инесс. Она говорит, что Инесс в нее верит. — Мой голос звучит горько.

— Я боюсь за нее, — признается Елена, и ее карие глаза встречаются с моими.

Я делаю глубокий вдох:

— А я боюсь ее.

16

— Кейт? — На лице появившегося из своего кабинета Пола при виде меня, ожидающей его в небольшой элегантной приемной фирмы «Джонс и сыновья», явно читается изумление.

— Привет. — Я смущенно улыбаюсь. — У тебя найдется время для разговора?

Его зеленые глаза озаряются светом, и я начинаю себя ненавидеть. Это ради Сестричества, напоминаю я себе. Ради невинных девушек, томящихся в Харвуде.

— Для тебя я всегда найду время, — говорит он и ведет меня по ковру приемной в кабинет, в котором господствует письменный стол красного дерева, заваленный чертежами, архитектурными проектами и еще какими-то свернутыми в рулоны бумагами.

Пристроив мой плащ на чугунную настенную вешалку в углу, Пол проходит за стол и усаживается в высокое коричневое кожаное кресло. Я сажусь в другое, ощутив ладонями мягчайший материал подлокотников. Запах этой комнаты напоминает мне о доме, о том, как детьми мы с Полом играли в прятки, и мне сразу становится легче и спокойнее.

— Что-нибудь случилось? — спрашивает Пол.

Он выглядит до ужаса профессионально в сером пиджаке, жилетке и зеленом шейном платке. Думаю, ему известно, как идет этот платок к его глазам. Пол всегда уделял внимание внешности и любил произвести впечатление.

— Нет. Хотя да, случилось. Я должна перед тобой извиниться, — спокойно говорю я.

— Слушаю.

Он откидывается на спинку кресла и выжидательно смотрит на меня. У него внешность атлета — высокий рост, широкие плечи, квадратный подбородок — но красивые, аккуратные наброски на его столе напоминают мне, что он далеко не только спортсмен. Он — человек с честолюбивыми устремлениями на хорошей должности, представитель процветающей профессии в процветающем, быстро растущем большом городе. Он ценит жизненные удобства, свой фаэтон, свою красивую одежду.

Для кого-то Пол станет прекрасным мужем. Для какой-нибудь женщины, которая полюбит и по достоинству оценит его.

— Я не сожалею о своем решении, — говорю я. Мне хочется, чтобы это было ясно с самого начала. — Но все произошло так быстро, и мне жаль, что я не смогла поговорить с тобой… дать ответ на твое предложение. Для меня очень-очень важна твоя дружба, а я так дурно и несправедливо с тобою обошлась.

Я смущенно отвожу глаза, и мой взгляд натыкается на обрамленные чертежи большого здания, висящие на стене у двери. Быть может, это копии планов Харвуда? Харвуд — первый по-настоящему серьезный проект Пола, и подчеркнуть его важность, развесив чертежи по стенам кабинета, вполне в духе моего друга.

Пол потирает рукой чисто выбритую нижнюю челюсть. Эта привычка осталась у него с тех пор, как он носил бороду.

— Что ты здесь делаешь, Кейт? Я имею в виду, в Нью-Лондоне. Когда я к тебе сватался, ты противилась даже мысли о жизни в большом городе, и я никогда не замечал за тобой религиозного пыла.

— Я ощутила призвание. — Эта фраза прозвучала скорее вопросительно, чем утвердительно.

— Тебя призвал Господь? — Брови Пола подымаются. — С твоими сестрами все ясно: им хотелось учиться дальше, а тут приняли эти новые вердикты, поэтому оставался только монастырь. Но ты-то никогда особо не рвалась к знаниям.

Пол прекрасно меня знает, так было всегда, поэтому обмануть его совсем непросто. Как бы сказать ему часть правды, не упоминая при этом пророчество и не раскрывая истинной сути Сестричества? Надо было получше обдумать это заранее. Конечно, он хочет объяснений, так же как хотел их Финн. Разница в том, что Финн знал о моей ведьминской сущности, а Пол не знает.

— Я хочу быть сестрой милосердия, — объясняю я и, повернувшись, показываю на чертежи на стене. — Знаешь, сестра София возит меня в Харвуд. Мы ухаживаем за пациентками и молимся с ними.

— Ты, и вдруг сестра милосердия? — издает смешок Пол. — Да ты скорее человеку с переломанными ногами велишь перестать ныть и выйти вон! Тебя даже в комнату больного не загнать!

— Меня было не загнать в комнату, где болела мама, — поправляю я, разозлившись, но стараясь не подавать виду. Он же не может знать, какая я замечательная сестра милосердия благодаря своему дару целительства. — Но я все равно провела там очень много времени. И я смогу быть хорошей сиделкой.

Пол наклоняется и упирается локтями в стол, смяв несколько рисунков.

— Может, дело в Беластре? В том, что он взял да и вступил в Братство? Ты же не будешь утверждать, что твоя церемония оглашения совершенно случайно состоялась на следующий же день после того, как он это сделал? Я знаю, у тебя были к нему чувства, но…

— Беластра тут совершенно ни при чем, — лгу я, а мой взгляд перескакивает на чертежную доску. Она стоит у окна, и к ней придвинута высокая табуретка.

— У тебя был и другой выбор, — настаивает Пол.

— Нет. — Я знаю Пола достаточно хорошо, чтоб понять, что он скажет, и спешу перебить его, пока он не поставил нас обоих в неловкое положение. Да и ранить друга детства мне тоже не хочется. — Не было у меня другого выбора.

— Был. — Он сжимает зубы и разглаживает смятые чертежи. — Когда ты вышла на помост, я думал, что сейчас ты объявишь свою помолвку с Беластрой. Я готовил себя к этому. Но того, что произошло, я не ожидал. Ты могла бы хотя бы любезно поставить меня в известность, что не видишь во мне потенциального жениха.

Что ж, я это заслужила.

Я опускаю глаза, уперевшись взглядом в богатый красный ковер.

— Прости. Я не знаю, что еще сказать. Я никому не сообщила о своем решении, даже Мауре и Тэсс.

— Маура была просто безутешна. — Он смеривает меня неодобрительным взглядом. — Когда на следующей неделе она не появилась в церкви, я нанес им визит. Тэсс объяснила, что Маура не заболела, а просто хандрит, но, дерзну заметить, я-то знаю, каково это — чувствовать себя брошенным.

Да уж, Маура наверняка этому изрядно поспособствовала. Господи, я, кажется, становлюсь лицемеркой. Как я могу осуждать Мауру за то, что она использует Пола, хотя сама собираюсь проделать то же самое?

— Могу я… — Я прочищаю горло и для пущего эффекта подпускаю в голос легкой дрожи: — Могу я попросить чашечку чая? Я совсем закоченела на улице.

— Конечно. — Пол натужно улыбается и вытаскивает из-под стола свои длинные ноги. — Где мои манеры? Извини, пожалуйста.

Едва за ним закрывается дверь, я вскакиваю и бросаюсь к чертежам на стене. Конечно же, это Харвуд: я узнаю крытый переход, соединяющий старое крыло с новым на уровне первого и второго этажей. Я перехожу к наброскам интерьеров и дотрагиваюсь кончиками пальцев до изображения дверей. Интересно, думаю я, охраняются ли эти двери? Если нет, тогда все довольно просто, достаточно будет отомкнуть замки, полагаясь при этом не на ключи, а на магию.

— Кейт?

От звука моего имени я подскакиваю. Меня так увлекло изучение поэтажных планов, что я даже не заметила, как вернулся Пол.

— Я попросил одного из клерков заняться чаем. Вижу, ты изучаешь планы Харвуда. Они впечатляют, правда же? — Он усмехается.

— Очень. — Я постукиваю пальцем по схеме, указывая на лазарет. — Я там была, ухаживала за больными. Видела тамошние условия. Они просто ужасны, в лазарете невероятно тесно и грязно. Такое впечатление, что все в любой момент может просто взять и рухнуть прямо на голову.

— Ну внутренности здания оборудовали вскоре после того, как к власти пришли Братья. В пристройке все будет иначе, гораздо современнее и удобнее. Конечно, предусмотрены и меры безопасности — решетки на окнах, наружные замки и так далее. Но проект предполагает множество окон и удобный, красивый внутренний дворик для прогулок. Видишь? — Он указывает на пространство между старым и новым зданием. — А на каждом этаже мы оборудуем гостиную, чтоб вечерами пациентки могли играть там в шахматы или вязать.

Можно подумать, кто-то разрешит им взять спицы! Можно подумать, в своем наркотическом дурмане они способны отличить ладью от слона! Я во все глаза смотрю на Пола, шокированная его умышленной слепотой. Он не может не знать, как на самом деле обстоят дела, но игнорирует очевидное. Что ж, я была о нем лучшего мнения.

Мне придется льстить ему. Задавать вопросы. Постараться получить максимум информации, потому что, как знать, что именно может нам пригодиться? Я разглядываю кабинет смотрительницы (на первом этаже, напротив лазарета) и изолятор (максимально охраняемое помещение на верхнем этаже, состоящее из одноместных палат) и понимаю, что становлюсь все мрачнее.

— Я считаю, нельзя так их содержать и так к ним относиться, — наконец выпаливаю я.

Пол удивленно и недоверчиво смотрит на меня.

— Они же ведьмы, Кейт. Все могло быть еще хуже.

Ох. Несмотря на всю набожность его матери, Пол никогда даже не заговаривал о том, чтоб стать членом Братства. Он никогда ничего не имел против того, что я тут и там по мелочи не следую догматам Братьев, но, полагаю, не подозревал о серьезных нарушениях, которые я себе позволяю. Когда-то я надеялась, что, если бы Пол когда-нибудь узнал обо мне всю правду, он смог бы принять меня такой, какая я есть. Поэтому сейчас я потрясена его реакцией и впервые не чувствую себя с ним в безопасности, несмотря на все связывающие нас прекрасные общие воспоминания.

— Это первый большой контракт Джонса. Как я буду выглядеть, если вдруг откажусь работать над заказом Братьев? И, честно говоря, я и не думал отказываться. Это хорошо для бизнеса, а если я хочу когда-нибудь стать компаньоном… Знаешь, у Джонса нет сыновей, чтоб продолжить его дело, только племянник, которого Джонс недолюбливает…

Это словно бы совсем другой человек. Не тот мальчишка, с которым мы гонялись друг за другом по черничнику и играли на пруду в пиратов. Но, возможно, и я уже не та Кейт, которую он помнит.

Я улыбаюсь ему, стараясь воспроизвести жеманный, псевдоскромный взгляд из-под ресниц, которым в нашу предыдущую встречу одарила его Маура. Но у Мауры ресницы густые и пушистые, а у меня — длинные, тонкие и белобрысые, и я чувствую себя совсем по-дурацки.

— Конечно же, ты прав, прости меня, пожалуйста. Я просто ухаживала за ними в лазарете, вот и начала их жалеть… немножко.

— Тебе следует получше подбирать слова. Если бы на моем месте был кто-то другой, твой язычок мог бы довести тебя до беды. — Пол кладет руку мне на плечо. От него пахнет карандашной стружкой. — А что по этому поводу думают в Сестричестве?

— Там проповедуют сострадание ко всем обездоленным. Но ты прав, мы всегда должны помнить о том, по какой причине эти несчастные оказались в Харвуде.

Они оказались там потому, что Братья не знают пощады.

Я снова поворачиваюсь к поэтажным планам.

— А лазарет перенесут в новое здание?

— Нет, лазарет и кухня останутся в старом крыле, видишь? — Пол загорелым пальцем проводит по плану первого этажа.

— А тут что за маленькая комнатка? — спрашиваю я, когда его палец упирается в какое-то никак не обозначенное помещение возле кухни.

— Это просто кладовка, — пожимает плечами Пол. — Там держат лекарства и опий для пациенток. Смотрительница говорит, что кто-то из сиделок повадился таскать медикаменты, поэтому теперь она держит их под замком. А напротив кладовки будет крытый переход в пристройку, там будет новая прачечная, и…

Он продолжает рассказывать, но я уже не слушаю. Я-то думала, что опий хранится в кухне, где постоянно суетятся повара, и добраться до него незаметно будет невозможно.

То, что я узнала, все меняет.

Мой мозг начинает интенсивную работу, я прямо чувствую, как его шестеренки крутятся с лязгом и грохотом, и почти удивляюсь, что из ушей у меня не валит дым. Мне хочется сию же минуту выскочить на улицу: я должна поговорить с сестрой Софией! Но я еще двадцать минут торчу в кабинете Пола, попивая чай в большом кожаном кресле, любуясь чертежами и слушая разглагольствования своего бывшего ухажера о том, как прекрасно, что Джонс поручил ему строительство этого чудесного нового здания и воплощение этого замечательного проекта. Я стараюсь не показать, как меня пугает тот факт, что Братьям понадобилась эта пристройка. Сколько же еще женщин они планируют запереть в богадельню?

Жизни этих женщин куда важнее успешности бизнеса Джонса, и тот факт, что Пол не может или не хочет этого признать, в корне меняет мое к нему отношение. Он тот же самый мужчина, что поцеловал меня месяц назад, у него все те же белокурые волосы, широкие плечи и белозубая улыбка, но я не могу относиться к нему по-прежнему. Я и в Финна-то влюбилась отчасти потому, что он недоверчиво относился к Братьям и ставил под сомнение их догматы еще до того, как узнал, что я ведьма. Конечно, Финна вырастила умная, интеллигентная мать, настоящий синий чулок, а матушка Пола всегда была очень набожной, и, наверное, несправедливо сравнивать этих молодых людей между собой. Но я все равно сравниваю — сравниваю и понимаю, что мое сердце не может принадлежать мужчине, которому не кажется ужасной Харвудская богадельня для умалишенных преступниц.

Применяя к Полу ментальную магию, я куда меньше, чем предполагала, терзаюсь чувством вины.

Он упоенно распространяется насчет сроков работ, когда я вприщурочку смотрю на него и мысленно приказываю забыть, как мы обсуждали Харвуд и рассматривали поэтажные планы. Пол вдруг теряет мысль прямо посреди предложения и, слегка расплескав чай, ставит свою чашку на синее блюдце.

— Я должна идти. Спасибо, что согласился принять меня, — говорю я, вставая.

Он вскакивает, чтобы подать мне плащ. В его глазах поубавилось искорок, а лицо не такое сияющее и оживленное, как всего минуту назад.

— Спасибо, что заглянула.

Помнит ли он, что я перед ним извинилась?

— До свидания. — Я почему-то не могу смотреть ему в глаза.

— До свидания, Кейт, — говорит Пол, и что-то в его голосе, какая-то покорная печаль, заставляет меня заподозрить, что его память сохранила ту часть разговора, которая касалась наших отношений.

Вернувшись в монастырь, я спешу в классную комнату сестры Софии. Она только что закончила урок анатомии, который я прогуляла, чтоб повидать Пола. Из учениц в кабинете присутствует только Мэй, она сворачивает в трубочку схемы, изображающие человеческую мускулатуру и внутренние органы.

— А вот и ты, Кейт. Где же ты была утром? — спрашивает София, заталкивая в шкаф скелет, который мы прозвали Костяшкой.

— Ходила в город, встречалась со старым другом, Полом, который работает на реконструкции Харвуда. Я кое-что должна рассказать вам. — И я пересказываю Софии намерения Инесс.

— Почему ты сразу мне не рассказала?

Она оставляет в покое Костяшку и поджимает яркие, красные губы.

— Может быть, потому, что чувствовала себя виноватой. Мне надо было раньше понять, что представляет собой Инесс на самом деле.

— Тут нет твоей вины. — София упирает руки в широкие бедра. — Она прекрасно умеет играть на человеческих слабостях себе во благо. Именно поэтому ее поддерживает большинство учителей. По той или иной причине все они попали в зависимость от нее.

— А вы? — спрашиваю я.

Мне нужно узнать это прямо сейчас.

— Уже нет.

Мы с Мэй обмениваемся недоуменными взглядами.

— Ну теперь, когда вы все знаете, я надеюсь на вашу помощь.

Я объясняю, что мы собираемся сделать, разглядывая маленький деревянный настенный шкафчик. В нем где-то два десятка стеклянных бутылочек и банок, наполненных принадлежащими Софии сушеными травами и другими средствами народной медицины. У нее наверняка должно быть что-то подходящее.

— Вы знаете, как выглядит опий? Мне нужно что-то, чем можно его подменить.

— Если ты собираешься подменить ингредиент для настойки, тебе понадобится довольно много обманки. — Сестра София направляется к подоконнику, на котором ее комнатные растения поглощают скудные лучи декабрьского солнца. Она задумчиво водит пальцем по стебельку одного из них, глядя на задний двор и на запотевшие стекла оранжереи. — Думаю, подойдет порошок из розовых лепестков. Конечно, у него иная текстура, да и запах тоже не похож, но зато у нас полно завядших роз, а поколдовать над ними тебе пришлось бы в любом случае.

Я поворачиваюсь к Мэй, подмечая темные тени, залегшие вокруг ее глаз, и горестные складки у рта.

— Ты собиралась отправиться сегодня с нами в Харвуд? — спрашиваю я, и она кивает, убирая диаграммы в шкаф за спиной Костяшки. — Хорошо. Мне нужно, чтобы кто-то покараулил, пока я буду хозяйничать в кладовке с лекарствами.

Мэй дарит мне печальную улыбку.

— Буду счастлива помочь. Обернись все иначе, быть может, среди пациенток были бы Ли и Хуа.

Сестра София пристально смотрит на нас:

— Вы собираетесь проделать это сегодня? Пациентки снова смогут колдовать уже через несколько дней, но они будут в плохом состоянии. У большинства из них сформировалось пристрастие к опию, и на то, чтоб вывести из их тел эту заразу, потребуется несколько недель. Даже если говорить только о физиологии и не учитывать психическое состояние, они еще долго будут слабыми и больными.

— У нас нет нескольких недель, — перебиваю я. — Нужно устроить побег до вечера среды, иначе будет слишком поздно.

София подходит к доске, берет кусок мела и громадными буквами пишет: «УРОК ЦЕЛИТЕЛЬСТВА ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ ОТМЕНЯЕТСЯ».

— Тогда пошли, — говорит она. — Мэй, ты тоже. В кухне у меня наверняка найдется лишняя пара перчаток.

После ленча я отзываю Елену, чтоб посвятить ее в подробности своего нового плана. Пока мы шепчемся, склонив друг к другу головы так, что ее черные локоны почти смешиваются с моими белокурыми волосами, я вдруг вижу застывшую в дверях столовой Мауру. Ее прелестные черты искажает шок. Спустя миг она отворачивается, но по ее напрягшимся плечам я понимаю, как потрясло сестру зрелище нашей милой беседы. Конечно, это можно было предвидеть, но я все равно чувствую укол вины. Я заканчиваю разговор с Еленой так быстро, как только могу, благодарю ее за то, что она заручилась помощью еще двух гувернанток, и мчусь наверх переодеться в черное облачение Сестричества.

Через несколько минут я уже сижу в карете с Софией, Адди и Мэй в ожидании, когда к нам присоединится Перл.

— Подвиньтесь, я еду с вами, — заявляет Тэсс, взбираясь по ступенькам. Она так пихает меня, что я оказываюсь почти что на коленях у Мэй, которая едва ли это замечает. Губы Мэй шевелятся, беззвучно произнося слова мантры, а пальцы перебирают четки мала.

— Уж конечно же нет! — выкрикиваю я, привстав.

— Успокойся, Кейт, — говорит София, и я опускаюсь обратно на кожаное сиденье. — Я ей разрешила. Мы скажем сиделкам, что она — наша новая ученица, которая хочет научиться ухаживать за больными. Они будут очарованы.

Тэсс перекидывает косы на плечи:

— Да, я сегодня особенно очаровательна.

Я с подозрением смотрю на сестренку. Все мы одеты в мрачный бомбазин, но на ней простое ярко-розовое девчачье платье с пышными юбками, обшитое по горловине и манжетам кремовым кружевом и подпоясанное широким черным кушаком. Она выглядит прелестной маленькой куколкой, а вовсе не могущественной юной ведьмой. Ее наряд — такая же маскировка, как наш сестрический траур.

— Не смотри так, — говорит Тэсс, пихая меня в бок. — Я могу быть такой же упрямой, как ты. Я хочу только повидаться с Зарой, никаких неприятностей от меня не будет. И вообще, ты мне еще раньше разрешила ехать.

— Это было до того, как я узнала, что сегодня у нас особая миссия, — шиплю я, похлопав по кожаному мешочку, в котором лежит дюжина маленьких закупоренных бутылочек. В них содержится смесь размельченных розовых лепестков с лекарственными травами Сестры Софии, призванными смягчить наркотическое похмелье. — Умеешь же ты до бешенства довести!

— Значит, я очень на тебя похожа, — шутит Тэсс.

Мэй вздыхает, ее пальцы по-прежнему перебирают бусины четок.

— Смотрю на вас и по сестрам скучаю.

— Ты уверена, что тебе по силам в этом участвовать? Мы поймем, если ты не сможешь, — мягко говорит сестра София.

— Нет, я думаю, что смогу быть полезной. А иначе я только зря испереживаюсь, и все.

Мэй горько улыбается, и я крепко ее обнимаю. Мне повезло, что у меня есть такая подруга, которая берется за рискованную задачу, несмотря на то что ее душа переполнена страданием.

Но даже сейчас, когда мое сердце разрывается от боли за Мэй и благодарности к ней, я не могу перестать думать о том, чем грозят нам по-прежнему непогрешимые пророчества.

— Я нервничаю, — признается Тэсс, когда мы с ней поспешно идем в сторону Зариной комнаты. — Что, если я ей не понравлюсь?

— Ты всем просто ужасно нравишься. Это твое природное свойство.

Смотрительница и сиделки, не переставая, квохтали над Тэсс с той самой минуты, как она вышла из кареты, приговаривали, какая она, должно быть, потрясающе самоотверженная девочка, раз заинтересовалась такой тяжелой работой. К тому же сестренка замечательно показала себя в палате с неконтактными пациентками, даже когда среди них обнаружилась наша знакомая. Кажется, Мина Кост нас не узнала, хотя мы были знакомы всю жизнь. Ее карие глаза стали абсолютно безжизненными, а золотистые локоны спутались и утратили блеск. И все только потому, что она тайно встречалась с парнем? Сколько же раз я рисковала оказаться на ее месте, когда виделась с Финном? Кстати, сегодня вечером у нас с ним опять назначена встреча. Я просто оказалась более удачливой, чем она.

Я глубоко вздыхаю, чтоб усмирить собственные разыгравшиеся нервы, и толкаю дверь в клетушку Зары.

Зара ссутулилась в своем кресле, понурив кудрявую голову. Она то ли смотрит на заснеженные холмы, то ли дремлет. Я не знаю, чего ожидать от нашей встречи. Кажется, дурманящие свойства настойки опия никак не влияют на ее воспоминания о прошлом, но задержалась ли в голове крестной наша встреча недельной давности?

— Зара?

Вздрогнув, она приходит в себя, и взгляд ее карих глаз становится диким.

— Кто здесь? Что вам надо?

— Это я, Кейт, — тихо, мягко говорю я. — Кейт, дочь Анны. И посмотрите — я привела Тэсс.

— Здравствуйте, — застенчиво улыбаясь, говорит Тэсс. — Очень рада с вами познакомиться.

Зара встает, разворачивается ко мне. В ее голосе звучит осуждение:

— Она же совсем ребенок! Как ты разрешила ей прийти в подобное место? Анна бы этого не одобрила.

— Ничего я ей не разрешала, она своим умом живет, — поясняю я, но замечание крестной тем не менее ранит меня. Интересно, что еще из моих поступков не одобрила бы мама?

— Я настояла на том, чтобы прийти. Я прочла вашу книгу, — говорит Тэсс. — Нам ее дала Марианна.

— Мою книгу? — Зара оседает обратно в кресло, ее воинственности как не бывало. — Марианна спасла ее?

— Да. Только некоторые места нельзя прочесть, их размыло водой. Перед тем как Марианна смогла добраться до крыши, под которой вы ее спрятали, прошел дождь. — Тэсс оправляет черный кушак на талии. — Но я смогла почти все разобрать.

— Я думала, книга пропала. — Темные глаза Зары полнятся слезами, а сама она словно обращается в камень. — Я думала, что заточена тут навеки ни за что.

— Вы ошибаетесь. Не ни за что и не навеки. — Примостившись на узкой кровати, я ставлю на пол свой кожаный мешок. Тэсс подходит поближе. — Мы собираемся вытащить вас отсюда. Совсем скоро, в среду вечером.

Зара отрицательно качает головой. На воротнике ее белой блузы виднеются брызги чая.

— Нет. Это невозможно. Кора никогда на это не пойдет. Я тут умру.

Я хмурюсь.

— Кора при смерти.

Зара прижимает ко рту костлявые руки.

— Кора? — повторяет она, отчаянно стараясь сосредоточиться на мне.

— Кейт, — подтолкнув меня плечом, упрекает Тэсс, — да не морочь ты ей голову.

— Ничего, бывало и похуже, — быстро собирается Зара. — Ты правда думаешь, что сможешь вытащить нас отсюда?

— Я должна. Иначе вы тут все превратитесь в жертвенных овечек перед закланием.

И я рассказываю Заре, что замышляет Инесс.

— Я говорила тебе, помнишь? — Зара звонко шлепает ладонями по подлокотникам кресла. — Я говорила, что она способна отойти в сторонку и дать нам всем погибнуть, если это будет лить воду на ее мельницу!

— Да. — Я быстро перевожу взгляд на дверь. Надеюсь, сиделка с родимым пятном так увлечена вязанием, что не станет вникать в причину шума. — К несчастью, вы оказались правы. Я надеялась, что вы поможете оповестить остальных пациенток, в первую очередь, конечно, ведьм. Вы сможете это сделать?

— Я могу попытаться. — Зара косится на смотровое окно. — Из-за снега нас не водят на прогулки, но, может, завтра… или в очереди в туалет. Но я не знаю точно, кто тут ведьмы, а кто — нет. Мы не осмеливаемся разговаривать о магии.

Что ж, остается только надеяться, что Финн найдет в Архиве нужные записи.

— Хорошо, — говорю я. — Мы постараемся вывести всех: и ведьм, и обычных женщин. Только не говорите, что побег намечен на среду. Просто скажите, что, когда зазвонит пожарный колокол, нужно быть готовыми.

Идея насчет пожарного колокола принадлежала Мэй. Она додумалась до этого сегодня утром, когда мы толкли в ступках розовые лепестки. Ей как-то довелось присутствовать при том, как новая пациентка стянула у сиделки спички и подожгла свою постель.

— Я могу попытаться, но половина из них все забудет. Настойка опия делает с памятью странные вещи. — Зара понижает голос до хриплого шепота: — Я провела здесь достаточно долго, чтобы у меня выросла доза. В плохие дни вся моя чертова сила воли уходит на то, чтоб не вымаливать добавку. Я не могу осуждать тех, кто это делает.

— С этим мы тоже собираемся кое-что сделать.

Я едва успеваю закончить свой рассказ о том, что задумали мы с Мэй, как Тэсс вдруг, захлопав ресницами, откидывается на кровать, ударившись головой о бетонную стену.

— Тэсс? Тэсс! — кричу я, обнимая безвольно обмякшую сестренку.

— Тише! — одергивает меня Зара и, подойдя к двери, заглядывает в смотровое окно.

— Тэсс! — Я слегка встряхиваю ее.

Я еще ни разу не видела, чтоб видение захватывало сестру с такой силой. Тэсс открывает глаза и, неровно дыша, непонимающе смотрит на меня.

— Ох, Кейт. — Она отодвигается и прижимает обе руки ко рту, будто сдерживая рвоту, и, закрыв глаза, несколько раз глубоко вздыхает. Ее личико в форме сердечка — такое же, как у Мауры и у мамы, — бледно.

Зара стоит перед дверью, загораживая собой смотровое окно.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я Тэсс, дотронувшись до ее колена.

Тэсс кивает, но ее серые глаза смотрят тревожно.

— Это сработает. Я видела, все получится. Сестра София правила фургоном, в котором было полно девушек. Я узнала некоторых, это пациентки из палаты для неконтактных. Я думаю, время было предрассветное, небо розовело, а они ехали по длинному тракту к какому-то странному дому. Дом тоже был розовым, с башенкой, огороженной площадкой на крыше, и стоял у моря. Я слышала звук прибоя и крики чаек и чувствовала запах соли. Очень необычный дом.

Она прижимает руки к вискам, и я чувствую, как болит у нее голова — боль наползает, словно красная дымка.

— Я… я знаю этот дом. Я там бывала. — Голос Зары превращается в сипение, и она откашливается. — Когда-то в Новой Англии существовала целая сеть образованных людей, которые симпатизировали Дочерям Персефоны. Конечно, они были на подозрении у Братьев и нуждались в безопасных убежищах. Этот дом — одно из таких убежищ.

— Вы можете сказать нам, где он находится? — спрашиваю я.

Худое лицо Зары растягивается в дьявольской улыбке.

— Я могу сделать кое-что получше. Если у вас найдется чем и на чем писать, я нарисую карту.

Тэсс дрожащими руками извлекает из кармана сложенный лист бумаги и огрызок карандаша и протягивает их Заре.

— Давай я полечу головную боль, — говорю я.

Сестра кивает и, съежившись в своем сером плаще, приваливается к стене.

Некоторое время в комнате слышно только, как Зара шуршит карандашом по бумаге.

После того как я облегчала страдания Коры и лечила роженицу в лазарете, мне ничего не стоит убрать головную боль, я чувствую лишь мимолетное головокружение. Меня гораздо больше беспокоит сама Тэсс. Она слегка вздохнула, когда голова перестала болеть, но на ее лице застыла печаль. Если нас ждет успех, почему она так расстроена? Где-то у моря стоит дом, который может стать безопасным убежищем для наших беглянок, и это большое благо, ведь мы не сможем всех их спрятать в монастыре.

И благодарение Господу за то, что видение посетило Тэсс сейчас, а не пятнадцать минут назад, когда мы стояли посреди палаты для неконтактных пациенток и нас окружало множество людей. Она не в том состоянии, чтобы колдовать, а я не смогла бы одна изменить память стольких свидетелей. Безумием было позволить ей сюда приехать.

— Вот. — Зара протягивает нам карту. Сейчас у нее совершенно нормальные зрачки: кажется, потрясение помогло ей прийти в себя. — Туда целая ночь езды, но это ближайшее из наших убежищ. Там жила супружеская пара, Джон и Хелен Грейсоны. И нужно было знать пароль, «corruptio optimi pessima». Он, конечно, мог измениться.

— Порча лучших — наихудшее зло, — переводит Тэсс.

Зара кивает. Она смотрит на Тэсс зачарованно, словно на сошедшего с небес на грешную землю ангела.

— А ты… ты та самая пророчица. — Она наклоняет голову и издает тихий застенчивый смешок. — Я… ох, у меня к тебе столько вопросов. Надеюсь, когда-нибудь мне удастся их задать. Я никогда не разговаривала с провидицей, которая не была бы затронута безумием.

Тэсс прикусывает губу.

— А они все были сумасшедшими?

— Бренна. А до нее — Томасина. Не знаю, что произошло бы потом с Марселлой, она дожила лишь до двадцати пяти лет.

Тэсс вздрагивает, и Зара протягивает к ней руку.

— Прости. Я вовсе не собиралась тебя пугать.

— Нет. Я хочу узнать все. Я для этого и пришла. — Сидя на кровати, Тэсс поджимает под себя ноги и расправляет свои розовые юбки. — Ваша книга мне очень помогла. Я ее два раза прочла, когда видения только начались. Благодаря ей я чувствовала себя не так одиноко, — признается она.

Зара улыбается, и ее улыбка могла бы растопить снег на склонах холмов.

Тэсс нужны материнская ласка и руководство — больше, чем способна ей дать я.

— Я знаю, что Сестричество ужасно с вами обошлось, Зара, — сбивчиво начинаю я, стиснув руки на коленях. — И я пойму, если вы решите уйти в укрытие или куда-нибудь еще. Но мне бы очень хотелось, если бы вы отправились с нами в монастырь. Вы могли бы очень помочь Тэсс… и мне.

Тэсс сидит рядом со мной совершенно неподвижно, она, кажется, даже дышать перестала. Зара в течение одного долгого мига смотрит на меня, ее темные глаза что-то ищут в моем лице. Потом она дотрагивается до золотого медальона на шее.

— Вы — дочери Анны. Если вы сможете вытащить меня отсюда, я буду с вами.

Тэсс вдруг начинает рыдать и бросается к Заре.

— Спасибо вам, — пылко говорю я.

Зара распахивает объятия.

— Это вам спасибо, — говорит она дрожащим от нахлынувших чувств голосом.

Я думаю о том, что в повседневной жизни мы постоянно проявляем свою любовь друг к другу. Любовь сквозит в объятиях, прикосновениях, в том, как мы заплетаем друг другу косы и завязываем пояса. Меня потрясает мысль о том, сколько же времени Зара была лишена этого простого утешения дружеских человеческих прикосновений.

Зара улыбается мне над плечом Тэсс.

— Вы — сильные девочки. Сильные и умные. Хотелось бы мне, чтобы Анна могла видеть вас сейчас. Она бы вами гордилась.

— Вы думаете? — Я смотрю на унылую бетонную стену. — Иногда я думаю, что ей хотелось бы, чтоб мы держались от всего этого подальше. Мама ненавидела свою магическую силу.

Тэсс вновь устраивается возле меня на грубом коричневом одеяле, а Зара качает головой:

— Так было не всегда. Когда мы были детьми, нам нравилось колдовать. Нравилось быть ведьмами. Но Анна сделала кое-что, о чем потом пожалела, и это отравило ее. Она стала думать о своем даре, как о проклятии.

Я крепче сплетаю руки, чтоб скрыть их дрожь. Может быть, сейчас я наконец смогу получить ответы.

— Сестры заставили ее сделать что-то ужасное?

Зара в сомнениях смотрит в окно. Там по-прежнему только серое небо, и белый снег, и красная силосная башня на дальнем холме.

— Это тайна вашей матери, а не моя. Она должна была все вам рассказать.

— Но она не рассказала, — говорю я, нетерпеливо притоптывая сапожком. — Она очень многого не успела нам рассказать. Никогда не забуду, как она на меня смотрела, когда поняла, что у меня есть способность к ментальной магии. Она была просто в ужасе.

Зара подается вперед и упирается локтями в колени. Она вся словно состоит из одних углов и очень похожа на марионетку.

— Дело не в тебе, Кейт. Она стыдилась себя. Она по собственной воле совершила то, что разбило ей сердце, и Сестры тут ни при чем.

Мы с Тэсс теснее прижимаемся друг к дружке на узкой кровати.

— Вы должны знать, что она очень любила вашего отца, — начинает Зара. — Помню, когда они начали встречаться, Брендан был простым бедным студентом, но Анне не было до этого никакого дела. Она была так счастлива! Ей хотелось оставить монастырь, стать женой и матерью. В ней всегда была романтическая жилка.

Я киваю. Я прекрасно помню, как смеялись мои родители, рука об руку гуляя по саду, когда мама достаточно хорошо себя чувствовала. При ее жизни отец частенько бывал очень весел.

— Тем не менее она никогда не рассказывала ему о своей магической сущности. — Подобное умолчание кажется мне огромной ложью. Слишком чудовищной для того, чтоб основанный на ней брак оказался жизнеспособным.

— А вот тут, — говорит Зара, — вы ошибаетесь.

Но ведь отец ничего не знал о том, что мы ведьмы. Мама дала нам очень четкие инструкции: никого, не исключая и отца, не посвящать в нашу тайну. Хотя если он знал про маму… Я не слишком ему доверяю, но маму он бы ни за что не выдал. А это значит, что…

Тэсс за миг до меня приходит к такому же выводу и вскакивает на ноги:

— Она стерла ему память, да?

Во мне поднимается волна возмущения. Зачем было лишать нас отца, который мог бы защитить своих дочерей, который знал бы об их сущности, но все равно любил бы их?

— Для его же собственной безопасности, — мягко говорит Зара. — Для его и для вашей. Он был на все готов ради Анны. Когда я попала под подозрение, она беспокоилась, что станет следующей, и что, если ее арестуют, Брендан бросится на помощь и совершит что-нибудь непоправимое. Тогда вы лишились бы обоих родителей.

— В каком-то смысле именно это и произошло, — ворчу я.

Отец вечно уезжал по делам бизнеса, но, даже когда он бывал дома, его присутствие не слишком-то ощущалось.

— Нет. Если бы вы осиротели, Сестры забрали бы вас, не дожидаясь, когда пробудится ваша магия. Из-за пророчества они стали бы растить вас поврозь, а ваша мама этого не хотела. Она хотела, чтоб у вас было нормальное детство, чтоб вы были вместе, независимо от того, какая участь вам уготована.

Участь. В этом слове слышится нечто грандиозное, оно словно сулит какой-то жуткий, роковой жребий. Одна из нас не доживет до начала нового века. Одна из нас убьет другую.

— Потом она сожалела о том, что не позволила Брендану знать правду о вас. И о ней самой. После того как она однажды стерла его память, ей приходилось делать это снова и снова. Она боялась того, что может произойти с вашим отцом, если он вдруг поймет, что к чему.

О, господи! Я жила с чувством обиды на отца с тех самых пор, как стала ведьмой. Я не видела в нем человека, способного любить и защищать нас, он был для меня тем, кого нужно дурачить и кем можно пренебрегать. Я так привыкла считать его слабаком, что мне трудно было принять это новое знание.

— Я знала! — кричит Тэсс, скаля жемчужные зубки. — Господь знает, у него есть недостатки, я унаследовала большинство из них. Но я никогда не могла понять маминых мотивов.

Тэсс было всего девять, когда умерла мама, а деловые поездки отца начали становиться все длиннее и длиннее. Когда он уезжал, Тэсс хандрила и волновалась, как бы с ним чего не случилось. Она опасалась, что карета может перевернуться, или что на отца нападут разбойники, или что он сляжет с инфлюэнцей, и некому будет за ним ухаживать. Она всегда зависела от него гораздо больше, чем Маура или я. Ей хотелось от него зависеть.

Я тупо смотрю на истертые деревянные половицы. Даже мысли на эту тему я воспринимаю как предательство, а уж говорить об этом мне не хочется совсем. Но придется. Ради Тэсс.

— Я любила маму, но я считаю, что тут она была не права.

Тэсс кивает.

— Отец сказал, что приедет в Нью-Лондон, чтоб отпраздновать с нами Рождество. Я хочу рассказать ему правду. Я на этом настаиваю.

Я смотрю на Тэсс. Она изготовилась спорить, об этом говорит ее поза: острый подбородок вздернут кверху, кулаки сжаты, руки упираются в бока. Она не из тех, кто часто на чем-то настаивает, ей больше по нраву мирная тишь библиотек и возможность спокойно читать книги. Я встаю.

— Ладно.

— Он достоин того, чтоб знать о нас правду. Мы тоже достойны того, чтоб он знал правду, и… погоди. Ты что, согласна со мной? — Она обнимает меня, угодив макушкой точнехонько мне в подбородок. — Правда? Ты не будешь со мной из-за этого ссориться?

Я отстраняюсь, массируя челюсть.

— Правда-правда. Я даже помогу тебе обо всем ему рассказать.

— Спасибо тебе! Ты самая лучшая сестра на свете! — Тэсс отодвигается и с сомнением спрашивает: — Как ты думаешь, ему будет очень неприятно, что мы так долго таились от него?

Мне нравится, что Тэсс ни на миг не усомнилась в отце. Она полностью уверена, что он сможет принять ведьминскую сущность всех трех своих дочерей, и беспокоится лишь о его чувствах, ни на секунду не задумавшись о своих.

Я убираю обратно в прическу выбившуюся прядь волос:

— Не знаю. Надеюсь, он сможет понять, что мы просто поступали так, как хотела Мама. Мне только странно, почему она не открыла ему правду, когда поняла, что умирает.

Истина заключается в том, что у мамы было множество тайн. Если бы Зара не написала мне, то, может быть, я никогда не начала бы искать мамин дневник. Мы могли бы ничего не узнать о пророчестве и стать пешками в игре Сестричества.

— Она поступала неправильно, но сделала это, заботясь о нашей безопасности. Она считала, что так для нас будет лучше, только это и имеет значение. Она не была идеальна, но она любила нас, Кейт.

— Она делала, что могла, — признаю я.

Я тоже делаю, что могу. Я обещала маме, что позабочусь о Мауре и Тэсс. Возможно, они уже не дети, но это не значит, что я больше не хочу, чтобы они были целы, невредимы и счастливы.

— Тэсс, ты сделаешь мне одно одолжение? Можешь побыть тут с Зарой, пока я займусь кое-какими делами?

Все это время Зара тихо, задумчиво глядела в окно. Сейчас она приходит в себя, снова дотрагивается до своего медальона и спрашивает:

— Куда ты собралась?

— Тэсс — не единственная пророчица, которую мы знаем. Я хочу повидаться с еще одной и узнать, не поведает ли она чего-нибудь полезного.

17

Мое сердце выбивает барабанную дробь, когда я пробираюсь в южное крыло третьего этажа, где, согласно чертежам Пола, находится изолятор — самое недоступное помещение. Прямо перед дверью на табуретке расположилась сиделка, плотная женщина с седыми кудрями и двойным подбородком. Она читает Писание при свете свечи.

— Куда вы, сестра? — спрашивает она. — Тут никому нельзя находиться.

Собрав свою магию, я устремляю ее к синим теням под глазами сиделки, к ее ссутуленным плечам.

«Спи, — внушаю я, — ты совсем обессилела. Забудь, что видела меня».

В тот же миг она, прислонив открытую книгу к своей монументальной груди, утыкается головой в оштукатуренную стену, и по пустому коридору разносится негромкий храп.

Я понимаю, что не слишком расстроена тем, что пустила в ход ментальную магию. После рассказанного Зарой моя совесть стала куда как спокойнее. Когда приходит время действовать, все мы делаем то, что считаем правильным, и остается лишь надеяться, что те, кого мы любим, не станут судить нас слишком строго.

Я беру у сиделки свечу и иду с ней по коридору, кафельный пол скрипит под моими ногами. Вся богадельня выглядит мрачно и тоскливо, но эта ее часть пребывает прямо-таки в запустении. Тут нет ни одного окна и всего две газовые лампы, по одной в каждом конце коридора. Потолок протекает, и в центре коридора стоят, собирая капающую сверху воду, два ведра.

За дверью одной из комнат слышится какая-то возня, и я приникаю к узкому смотровому окошку. В темноте взад-вперед ходит девушка, ее белая блуза резко выделяется в темноте. Заметив свет моей свечи, она бросается к двери, и я узнаю дикие повадки и белокурые волосы той, что на прошлой неделе отказывалась пить свой чай в палате для неконтактных пациенток. Она шипит и скребет дверь, как кошка. Звук кажется странно приглушенным, и меня это удивляет, пока я не замечаю, что стены и дверь комнаты обтянуты какой-то тканью. Девушка начинает выть, и я поспешно отступаю.

Бренна должна быть где-то здесь.

Я заглядываю в следующую комнатушку. Пусто. На двери напротив какая-то табличка. На ней от руки написано: «Б. Эллиот». Полагаю, что Бренну держат тут постоянно, в отличие от других пациенток, которых, верно, запирают в изолятор только за плохое поведение.

Я вглядываюсь в узкое смотровое окно. В темноте трудно что-то рассмотреть, но в конце концов я замечаю скорчившуюся в углу фигурку. Комнатушка кажется пустой, лишь на полу валяется матрас и несколько шерстяных одеял. Окно заложено кирпичом и затянуто какой-то светлой тканью.

Agito, мысленно произношу я, и ригель замка скользит в сторону.

От этого звука Бренна подпрыгивает, и я на всякий случай готовлю заглушающие чары. Но, когда я открываю дверь и просачиваюсь в комнатушку со своей свечой, отбрасывающей на стены колеблющиеся тени, Бренна лишь молча вперяет в меня взор своих жутковатых голубых глаз.

— Бренна, это я, Кейт Кэхилл. Пришла вот тебя навестить.

— Ты выглядишь как ворона. Как одна из них, — говорит Бренна, снова вжимаясь в мягкую стену. Ее белая блуза застегнута не на ту пуговицу, подол грубой коричневой юбки болтается вокруг голых ног. — Они прислали тебя клевать мою память? Ты собираешься еще раз поломать меня?

— Нет. Нет, это был… — Как я могу сказать ей, что ее разум был уничтожен нечаянно? По ошибке? — Я очень тебе сочувствую, Бренна. Я хотела бы тебе помочь.

— Ты не сможешь. Никто не может. Они собираются убить меня. — Бренна плавно встает на колени и начинает раскачиваться взад-вперед. Спутанные каштановые волосы колышутся в такт движению. — Это странно, Кейт, но мне дано знать, что тебе суждено. О! Дано — суждено, в рифму! — Она хихикает.

— Э-э-э… да, — шепчу я, хотя никто и так не может нас услышать. — А ты… Бренна, все, что ты видишь, потом сбывается? Всегда?

Бренна кивает.

— Всегда. Но я тут ни при чем, ты же понимаешь. — Метнувшись ко мне, она вцепляется в мой плащ. За месяц здесь она еще сильнее исхудала и выглядит полуголодной, щеки запали, вокруг глаз синяки. — Ты же понимаешь, правда? Пойми, пожалуйста. Я старалась. Я предупредила про Джека и про дедушку, но никто мне не поверил. Они никогда меня не слушали.

— Я понимаю. — Я протягиваю руку, чтоб погладить ее по плечу, но она отпрыгивает, напугав нас обеих. Я пытаюсь побороть отвращение. Она всего лишь несчастная, сломленная девушка. Чтобы успокоиться, я глубоко вздыхаю. — Ты видела мое будущее?

— Ах, вот почему ты пришла. — Бренна прячет лицо в костлявых ладонях, но один голубой глаз пристально смотрит на меня сквозь пальцы. — Я видела, да.

— Ты мне расскажешь? Я хочу знать.

Бренна трясет головой, задев меня своими спутанными волосами.

— Нет. Думаю, ты не хочешь.

Я с трудом сглатываю.

— Пожалуйста.

— Спрашивай у этой малышки внизу. Она знает, — говорит Бренна. — Знает и хочет изменить.

От приступа паники мои ноги превращаются в желе. Неужели Бренна знает, что Тэсс тоже посещают видения? Может, она как-то почувствовала присутствие другой пророчицы?

— О ком это ты? — требовательно спрашиваю я.

— О другой пророчице. О малышке. — Бренна хмурится, пальцами расчесывая всклокоченные волосы. — Я не хочу, чтоб ее схватили. Я не вижу, почему она тут. Мы не должны допустить, чтоб они заполучили ее. Если о ней узнают, ее тоже запрут тут и выпытают все ее тайны. Я одинока, но не настолько, чтоб пожелать того же малышке.

— Не рассказывай о ней, Бренна. Братья не должны о ней узнать.

— Нет, от меня они о ней не узнают. Запру эту мысль и выброшу ключик, — Бренна, хихикая, изображает, будто запирает рот на замок и швыряет ключ через плечо. Но на заверения безумицы надежды мало.

— Я не хочу, чтоб тебя тут держали. Что, если… что, если я заберу тебя отсюда? — шепчу я, наклоняясь к ней. — Что, если мы отправимся в какое-нибудь безопасное место? Ты, я и маленькая пророчица. И еще Рори.

Бренна почти вплотную приближает свое лицо к моему:

— Рори? Рори дяди Джека?

— Да. Мы с ней о тебе позаботимся. И с тобой все будет в порядке.

Она морщит лоб, будто совершенно не понимает, о чем это я, отворачивается и водит ладонью по обитой тканью стене.

— Меня все равно, в конце концов, убьют. Но — да. Думаю, мне бы хотелось снова увидеть Рори.

— Я скоро вернусь за тобой. Всего через несколько дней. Никому ничего не рассказывай.

— Мне хочется повидаться с малышкой, — бормочет Бренна. — Она не поломанная, как я. Пока нет.

От страха у меня по позвоночнику бегут мурашки.

— Нет. Я буду ее защищать.

Бренна качает головой:

— Ты не сможешь защитить их обеих, Кейт. Такова уж твоя судьба.

Что она имеет в виду? Что придет день, когда мне придется выбирать между Маурой и Тэсс? Я хочу задать ей этот вопрос, но, боюсь, ответ на него может сломить меня.

Я начинаю пятиться, пока мне в бедро не впивается дверная ручка.

— Мне надо идти. Но я вернусь за тобой, Бренна. Обещаю.

Взгляд голубых глаз Бренны словно разрывает мне сердце. Она смотрит так, будто люди постоянно обещают ей что-то, но никогда не держат обещаний. Она кивает мне из-за занавеси своих растрепанных волос:

— До свидания, Кейт.

Господи, надеюсь, что смогу сдержать свое слово. Бренна больна и несчастна, она заслуживает лучшей доли. Они все заслуживают.

Выйдя в коридор, я поникаю у стены, будто увядший подсолнух. Сиделка храпит, и капли воды с прохудившейся крыши со звоном падают в ведра.

Я не хочу признавать истину. Не хочу превращаться в человека, который хладнокровно взвешивает чужие жизни, принимая решение, которая из этих женщин более ценна, а которой можно и пожертвовать. Я не позволю Сестричеству сделать из меня подобие Инесс или даже Коры. Я останусь верна себе.

Но факты говорят сами за себя, и мысли в моей голове начинают бесконечный бег по кругу.

Бренна знает о Тэсс.

Бренна безумна. Надежды на то, что она сможет бесконечно хранить тайну, нет и быть не может.

Тэсс уже не просто моя маленькая сестренка. Она — провидица, которая может выиграть для нас войну.

А это значит…

Это значит, что, если я не смогу вытащить отсюда Бренну, я должна буду убить ее.

Как мы и договорились, в половине четвертого я подхожу к дверям лазарета и заглядываю внутрь. Сестра София разговаривает с сиделками: ее задача — отвлечь их. Адди, как и на прошлой неделе, сидит подле кашляющей девушки. Скелетоподобной старухи уже нет, ее постель пуста, и я думаю, что она, видимо, умерла. Роженицы, которую я лечила, тоже нет. Надеюсь, ее перевели наверх, а не закопали в общей могиле, о которой говорила Зара. Я даю себе клятву, что ни одна из этих женщин не встретит здесь свой конец.

Мэй перехватывает мой взгляд и спешит ко мне:

— Ты готова?

Я киваю, и мы с ней отправляемся в путь по пустому коридору. Слева от нас кухня. Кисло-сладкий запах протухшего мяса смешивается с ароматом свежеиспеченного хлеба, и я задерживаю дыхание. До моего слуха доносится звон посуды, это кто-то моет кастрюли и сковородки, распевая старинную песню высоким, довольно приятным голосом. Потом пение внезапно обрывается, за дверью раздаются приближающиеся шаги, и мы с Мэй поворачиваемся, делая вид, что идем в лазарет. Из кухни выскакивает судомойка, волоча за собой брюнетку в забрызганной одежде и с мокрыми руками. Лицо брюнетки раскраснелось от пара, волосы разметались по плечам, а вокруг талии повязан мокрый фартук.

— Сколько раз тебе говорить, Ливви? Не смей петь! — разоряется судомойка. — А теперь мне придется, не допив чай, вести тебя в твою комнату.

— Простите! Я нечаянно, оно само как-то получилось, — оправдывается Ливви. Тут ее карие глаза встречаются с моими. Я жду, что девушка сразу отведет взгляд, но вместо этого она с любопытством смотрит на меня.

— Добрый день, Сестры.

— Да иди уже, девчонка! Я не собираюсь торчать тут до вечера, — ворчит судомойка.

Мы ждем, пока они скроются в дверях на противоположном конце коридора. Ливви все оглядывается через плечо, а судомойка тащит ее за руку. Мы с Мэй спешим мимо кухонной двери к запертой кладовой.

— Если кто-то появится, кашляй. Я постараюсь побыстрее, — обещаю я.

Замок послушно открывается под действием моих чар, и я проскальзываю внутрь.

Проклятье. Тут так темно, что я едва вижу собственную руку, подняв ее к лицу. Приходится достать запасную свечу и пару спичек, которые я стащила у сиделки на третьем этаже. Руки так дрожат, что первая спичка обжигает мне пальцы, и приходится сразу задуть ее. Свечу удается зажечь только со второй попытки.

Я стою в маленькой комнате с влажными потрескавшимися каменными стенами и грязным полом. Какая-то темная тень бросается в угол и исчезает в норе. Наверное, когда-то здесь тоже держали пациенток.

Я изучаю содержимое деревянных полок. На нижних лежат кое-какие хирургические инструменты: большая пила, несколько ножей и острые блестящие скальпели. Думаю, их тут прячут, чтоб пациентки и сиделки не зарезали друг друга. Наверху теснятся маленькие коричневые бутылочки с надписью «ХЛОРОФОРМ». Между ними выстроились ряды с виски и хересом, среди которых попадаются небольшие бутылки с этикеткам «ОПИЙ. ПОРОШОК», мешки с сахаром и банки с корицей. Именно из этих ингредиентов и готовят местный «особый чай».

Я открываю одну бутылку с опием за другой и высыпаю порошок в крысиную нору, благодаря Бога за ее существование и одновременно обмирая от доносящегося откуда-то снизу скрежета маленьких коготков. Поставив свой мешок на нижнюю полку, я осторожно разворачиваю белую ткань, в которую завернуты бутылочки с приготовленным сестрой Софией снадобьем.

— Кейт, — окликает меня из-за двери Мэй, — у тебя все нормально?

— Еще минутку! — негромко отзываюсь я.

Я насыпаю порошок сестры Софии в каждую из освободившихся бутылочек, снова закрываю их и расставляю по местам. Я постаралась наложить чары, маскирующие аромат розовых лепестков под горьковатый запах опия. Если повезет, смотрительница, или повар, или кто там смешивает микстуру для чая, не станет его пробовать.

Тремя быстрыми движениями я сметаю обратно в мешок свои пузырьки, вскидываю его на плечо и задуваю свечу.

Мэй ходит туда-сюда перед дверью, и я чуть с ней не сталкиваюсь. Ее нос покраснел от холода, а руки она прячет в меховой муфте.

— Благодарение небесам, — говорит она, и тут дверь в противоположной стороне коридора начинает открываться.

Схватив подругу в охапку, я одним гигантским прыжком переношусь к временному проходу. Строители проделали его для нужд реконструкции и завесили большим листом белой бумаги. Мы жмемся друг к дружке на заснеженном дворе, наши сапожки утопают в сугробах. Над нашими головами деревянные балки крыши будущей галереи, которая ведет в новую прачечную. Склонив голову, я прислушиваюсь к шагам судомойки в коридоре. Вот распахивается, а потом и захлопывается кухонная дверь, и Мэй шепчет, щекоча мне ухо своим теплым дыханием:

— Чуть не попались.

Выглянув в коридор, я вижу, что он снова пуст.

— Скажи сестре Софии, что мы все сделали и можно уходить. Я схожу за Тэсс.

Через несколько минут я вхожу в комнату Зары, вернее, вхожу только наполовину, потому что одна моя нога остается в коридоре за дверью. Тэсс все еще сидит на кровати, ее колени касаются колен Зары, а ее голова склонена к кудрявой голове моей крестной.

— Пора идти, — объявляю я.

— Уже? — Глаза у Тэсс красные, как будто она плакала.

Кажется, мы пришли сюда не пару часов, а пару веков назад. Но лично я не могу уйти вот так сразу.

— Хорошо поговорили?

Чем Зара так ее расстроила?

— О да. — Тэсс берет в руку два листка бумаги и быстро превращает их в пару шпилек. — Зара нарисовала, как добраться до всех трех убежищ, и сказала мне пароли.

— Это замечательно. — Я адресую Заре быструю улыбку. — Пошли, Тэсс, мы не должны заставлять остальных ждать. Скоро у вас будет сколько угодно времени для общения.

Тэсс, крепко прижавшись к Заре, обнимает ее за шею:

— Я очень рада, что мы с вами познакомились.

— До свидания, Тэсс. Спасибо тебе. За все, — говорит Зара, похлопывая ее по спине. В ее карих глазах тоже стоят слезы. — Скоро увидимся, Кейт.

Несмотря на теплый плащ, меня бьет озноб. Сегодня был долгий, тяжелый день. Мамины тайны, безумная болтовня Бренны, отчаянная вылазка в кладовую… Но самая опасная часть нашего плана еще впереди.

— Кейт! Ты спишь? — глубокой ночью шепчет мне Рилла в нашей залитой лунным светом спальне.

Притворяться нет смысла: весь последний час я ворочаюсь с боку на бок, с нетерпением ожидая, когда уже можно будет наконец отправиться на встречу с Финном.

— Нет. Прости, что и тебе не даю спать.

Я вижу, как Рилла приподнимается на локтях.

— Все нормально. Ты опять куда-то собралась? — Она какое-то время мнется и продолжает: — Я и в тот раз видела, как ты ушла, но никому ничего не сказала. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, но мне беспокойно. Небезопасно одной бродить по ночам.

— Я буду не одна. — Это чистая правда. Потянувшись, я зажигаю свечу на туалетном столике. — Прости, что растревожила тебя, но ты напрасно волнуешься. Мне нужно кое с кем встретиться. С тем самым кавалером… помнишь, Алиса говорила? Его зовут Финн.

Сейчас Рилла похожа на сонного котенка. Она сидит, прислонившись к латунному изголовью кровати, и, зевая, смешно морщит свой вздернутый нос.

— Но мне казалось, Алиса говорила, что он — член Братства? Я думала, что он тебя бросил.

Я сажусь, скрестив по-турецки ноги и укутав плечи мягким голубым одеялом.

— До того как меня заставили сюда приехать, мы с ним были помолвлены. На самом деле выходит, что это я его бросила, хотя совсем этого не хотела. Он просто замечательный, Рилла. Он знает, что я — ведьма. Он все обо мне знает и вступил в Братство, чтоб защитить меня. — Я порывисто улыбаюсь. — Я бы хотела, чтоб вы познакомились.

— Я тоже, — улыбается в ответ Рилла и почесывает нос рукой в перчатке. Алиса постоянно дразнит ее тем, что веснушки-де вульгарны, поэтому Рилла пытается от них избавиться. Каждый вечер перед сном она натирает руки лимонным соком, мажет кремом, надевает перчатки и так ложится в постель. — Так, значит, у вас тайное полночное свидание? Какой скандал!

— Вообще-то предполагается, что мы будем не только целоваться, — покраснев, уточняю я. — Сегодня мы собираемся пробраться в Архив и добыть досье на пациенток Харвуда.

Я объясняю Рилле наши планы относительно Харвуда, она сосредоточенно слушает. При всей своей болтливости и порывистости, она может быть очень внимательной.

— Звучит просто здорово, Кейт, — заявляет она, когда я заканчиваю. — Только вот ты сказала, что сестра София обычно приезжает туда после обеда, а не вечером. Что, если смотрительница что-нибудь заподозрит или вас не пустят стражники?

Я хмурюсь.

— Тогда мы с Еленой используем чары принуждения.

— Мне кажется, тут вы неоправданно рискуете. — Рилла, поежившись, до подбородка натягивает свое желтое одеяло. — Почему бы вам не надеть личины Братьев? Тогда первый намек на что-то необычное будет только тогда, когда поднимется тревога. Это гораздо проще, чем ментальная магия.

— Только не для меня, — вздыхаю я. На улице ветер свистит в голых ветвях деревьев. — Я никак не могу к ним приноровиться.

Рилла недоверчиво смотрит на меня в полумраке.

— Я могла бы навести эти чары на нас обеих. Они же будут нужны только до тех пор, пока мы не запрем сиделок, верно?

— Верно. Но если что-то не заладится, мы окажемся в страшной опасности, — поясняю я. Я не хочу, чтоб Рилла думала, будто наша вылазка — нечто вроде эпизода из ее приключенческих романов. — Хотя, конечно, такая ведьма, как ты, могла бы нам пригодиться. Так ты уверена?

— Кейт, насколько я понимаю, мы давно уже не просто соседки по комнате. Ты моя сестра. — Она адресует мне лучезарную улыбку, но ее карие глаза серьезны. — А теперь расскажи мне побольше о твоем удивительном Финне. Как вы с ним познакомились?

Я смеюсь.

— Вообще-то я всегда его знала, но по-настоящему заметила всего несколько месяцев назад, когда мы в буквальном смысле столкнулись в моем саду. Знаешь, папа нанял его, чтобы он работал у нас садовником…

— Что-что ты хочешь? — часом позже орет на меня Финн.

Хотя его очки и запотели от дыхания, я прекрасно представляю себе его глаза: они наверняка полны крайнего неодобрения.

Я протискиваюсь в кованые ворота, разделяющие монастырский сад и улицу.

— Я подозреваю, что ты и в первый раз прекрасно меня расслышал.

— Тогда ты с ума сошла. — Он запускает руку в свою взъерошенную шевелюру. — Почему бы тебе просто не спросить у пациенток, кто из них способен к ментальной магии?

— Потому что при побеге из дурдома непременно начнется настоящий дурдом. И кто знает, насколько они будут в курсе происходящего? Их так долго держали на наркотиках, как они будут себя после этого чувствовать? Может, они не рискнут нам довериться. Пожалуйста, не надо со мной об этом спорить.

Затянутой в черную атласную перчатку рукой я касаюсь его предплечья. Он шаркает по снегу тяжелым черным сапогом.

— Почему я не могу просто пойти и принести тебе эти досье?

Я хмурюсь. Драгоценное время уходит на пустые споры.

— Ты говоришь, что там сотни этих папок. Я не уверена, что даже вдвоем мы сможем отыскать то, что нужно, а уж если ты пойдешь один…

— Я очень быстро читаю, — обиженно говорит Финн.

— Я нисколько не сомневаюсь. — Я делаю круглые, искренние глаза. Не хватало только оскорбить его интеллигентскую гордость! — Но что, если тебя среди ночи поймают у кабинета Жимбовского с украденными досье? Сомневаюсь, что стражники одобрительно к этому отнесутся. А я смогу заставить их все забыть. Я смогу защитить нас.

Финн наклоняется и выуживает из сапога пистолет.

— Я тоже могу.

— Только не так! — Я, разозлившись, закрываю лицо руками. — Я не хочу, чтоб ты кого-нибудь застрелил только в доказательство своей храбрости. Я собираюсь пойти в Архив, а с тобой или без тебя, это уже дело десятое. Но я буду очень признательна тебе за помощь.

— Хорошо, — вздыхает Финн, притаптывая снег. — Но ты меня страшно разозлила. В жизни не встречал таких вредных девчонок.

Я улыбаюсь и тянусь к его руке.

— Знаешь, я далеко не впервые слышу о себе такое.

— Почему я ни капли в этом не сомневаюсь? — Он сжимает мою руку и отпускает ее. — Мы должны быть очень осторожны. Никогда не знаешь, кто может оказаться поблизости.

Я кошусь на газовый фонарь над нашими головами, его пламя начинает колебаться и гаснет, а на улице становится чуть темнее. Потом гаснет следующий фонарь, а за ним — еще один. Я беру Финна за руку.

— Так лучше?

— Гораздо, — отвечает он низким восхищенным голосом и касается моих губ своими. — А сейчас пробежимся еще разок по плану на среду?

Я начинаю рассказывать, но, когда добираюсь до наведения личин на ведьм и карету, Финн меня останавливает:

— Я позаимствую экипаж Денисова. Это довольно просто, он же будет на заседании Совета. На его карете настоящая эмблема Братства, так что вам придется поддерживать на одну иллюзию меньше.

Город вокруг нас непривычно тих. В этот поздний час не ездят по улицам фургоны и экипажи, пусты тротуары. Теперь, когда фонари погасли, я могу разглядеть на небе звезды.

— Я не могу позволить тебе украсть карету. Что, если мы с чем-нибудь столкнемся, или все пойдет не так, или…

— Во-первых, не украсть, а позаимствовать, — перебивает Финн. — А во-вторых, править ею буду я сам, потому что я иду с вами. Все остальные будут только прикидываться Братьями, но я-то — самый настоящий Брат. — Он показывает на свой черный плащ, и в его голосе прорезается горечь.

Я смеюсь, чтоб развеять его печаль.

— Хотела бы я попытаться тебя отговорить, но подозреваю, что это невозможно. Если бы это зависело от меня, ни за что бы не позволила тебе пойти на такое безумие.

— Вот именно, — говорит он решительно. — Мы теперь команда. Куда ты, туда и я.

— Думаю, я как-нибудь смогу это пережить, — ухмыляюсь я, засовываю руку в карман и извлекаю оттуда маленький пакетик с травами. — У меня для тебя еще одно задание. Ты говорил, что Шон Бреннан — хороший человек, и не ошибся: он долгие годы был агентом сестры Коры в Руководящем Совете и до сих пор им остается. Сможешь как-нибудь встретиться с ним в среду утром? И угостить его чашкой чая? От этих трав он заболеет. Ненадолго, конечно, но заседание Руководящего Совета ему придется пропустить.

— Отлично. — Финн берет у меня пакет и запихивает его в карман плаща.

Я большим пальцем касаюсь его ладони.

— А из вас получился лихой лазутчик, мистер Беластра.

Это отчаянная дерзость — вот так открыто держать его за руку. Мы проходим мимо магазинчика, где продают сыры, мимо лавки меховщика и двух кафе, но тут, в торговом районе, все закрыто на ночь, окна темны и ставни задвинуты. Город, который всегда кажется мне таким чужим, таким шумным и зловещим, сегодня выглядит знакомым, пустынным и обманчиво безопасным. Словно он принадлежит нам, и только нам.

Национальный Архив прекрасен.

— Он как храм, — выдыхаю я, повыше поднимая свечу. — Храм книги.

Я никогда не видела ничего подобного. Деревянный сводчатый потолок исчезает во мраке где-то высоко-высоко над нашими головами. В центре помещения стоит дюжина столов на козлах, на столешницах громоздятся стопки книг, приготовленных для внесения в каталоги. Вдоль каждой стены тянутся стеллажи, уставленные тысячами томов. Винтовая лестница ведет на балкон, также отданный под ряды книжных полок. Хрустальные подсвечники отражают лунный свет, проникающий в высокие стрельчатые окна.

— Это прекрасно, — говорю я.

Но даже слово «прекрасно» кажется недостаточно выразительным. В этом зале чувствуется нечто священное, возвышенное, вызывающее благоговейный трепет и заставляющее притихнуть. Здесь, в этом дворце книги, я чувствую себя ничтожной и смиренной, словно перед лицом летней грозы, громыхающей от края и до края неба.

Тэсс, вне всякого сомнения, тут понравилось бы. Ее храмы — книжные магазины, а тут прямо-таки кафедральный собор.

— В других странах во всех крупных городах есть библиотеки, они примерно так и выглядят, — говорит Финн. — И каждый может прийти туда и взять на время любую книгу, какую захочет.

— Я не знала, что бывает столько книг сразу, — признаюсь я, озираясь, и направляюсь к ближайшей полке. Подняв свечу, я изучаю стоящие на ней томики.

Финн протягивает руку и пробегает пальцами по темным корешкам.

— Здесь хранятся одобренные Братством книги: переводы Писания, официальная история Новой Англии, философские трактаты, словари, научные и натуралистические труды. Но наверху есть все что угодно. — Он улыбается мне злой, полной сарказма улыбкой. — Все, что они не позволяют нам читать: мифы, романы, пьесы. Пойдем, я хочу кое-что показать тебе.

Патруль стражников только что удалился; сидя в кустах неподалеку, мы выждали, когда исчезнет свет их фонарей.

— У нас есть время? — спрашиваю я.

— Тебе захочется это увидеть, — обещает Финн.

Подобрав свои розовые юбки, я поднимаюсь по узким ступенькам винтовой лестницы. Один раз я оступаюсь, и Финн мягко поддерживает меня за талию. Его губы касаются моей шеи как раз над верхней перламутровой пуговкой на спине, и мое сердце начинает частить.

Поднявшись наверх, я ставлю свою мерцающую свечу на низкую тележку, полную книг, и наклоняюсь над перилами балкона, любуясь залом. Финн упирает руки в перила по обе стороны от меня. Его теплые губы спускаются вниз по моей шее, касаются голой ключицы, пробегают по плечу. Я откидываюсь назад, прижимаясь к нему, чувствуя, как мое тело делается горячим и наполняется желанием.

— Кейт, — выдыхает Финн, и я обращаю к нему лицо.

Сегодня я надела заказанное для меня Еленой новое зимнее платье. В нем-то я и была в видении Тэсс вместе с Финном. Он подцепляет пальцем мой атласный розовый пояс и притягивает меня к себе.

— Ты в лунном свете, в этом зале, в этом платье…

Его взгляд путешествует по мне, поднимается от пены бледно-розовых юбок, расшитых темно-розовыми бутонами, минует вздымающуюся, волнующуюся грудь, добирается до кремовой кожи шеи и задерживается на губах, заставляя меня учащенно дышать. Он едва касается меня, но под этим его взглядом я чувствую себя раздетой.

— Это все так прекрасно. Как во сне. — В его вдруг охрипшем голосе звучит восхищение.

— Тогда это и мой сон тоже, — признаюсь я, и наши губы встречаются в долгом, нежном, восхитительном поцелуе.

Мы сливаемся, срастаемся друг с другом, мягкий розовый шифон и серый хлопок, и руки, и губы… о, я могла бы стоять здесь так, пока не взойдет солнце. Я могла бы провести так всю оставшуюся жизнь.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я опускаю голову ему на плечо и обнимаю его за талию. Я чувствую, что губы мои слегка припухли, нежная кожа подбородка горит, натертая, словно наждаком, его щетиной, а прическа растрепалась, и волосы рассыпались по плечам.

Финн прочищает горло:

— Вообще-то я тебя сюда не за этим звал, — говорит он, однако вовсе не выглядит при этом недовольным.

Он берет меня за руку, и ведет по балкону прямиком к одной из полок, и протягивает мне книгу. «Арабелла, отважная и справедливая», читаю я на обложке. Вскинув на Финна взгляд, я обеими руками принимаю книгу. Ее красный корешок потрескался, страницы пожелтели и растрепались.

— Она выглядит старой.

— Это первое издание, 1821 год. — Он осторожно раскрывает книгу и показывает мне затейливую вязь рукописных буковок на титульном листе. — Смотри, она написала тут свое имя.

— Кто, Арабелла? — шучу я, поднося страницу ближе к глазам.

Под напечатанной надписью «КАРТЕР А. ДЖЕННИНГ» стоит четкая рукописная подпись: «Кэтрин Амелия Дженнинг». Ахнув, я разглядываю след ее пера.

— Во-первых, это женщина, а во-вторых — Кэтрин, и никак иначе. — Финн улыбается широкой улыбкой.

— Это же замечательно. — Я обнимаю его свободной рукой и прижимаюсь теснее. — Спасибо, что показал.

— Я рад, что тебе понравилось. Только подумай, если Сестричество победит в войне, здесь когда-нибудь можно будет устроить настоящую библиотеку, — тихо говорит Финн. — Мы сможем снова напечатать запрещенные книги, чтоб восполнить то, что сожгли Братья. Люди будут брать их домой и читать, просто читать и ничего не бояться.

Я неохотно ставлю книгу обратно на полку.

— Хотела бы я привести сюда Тэсс.

— Может быть, когда-нибудь и приведешь. — Финн смотрит на свои карманные часы и берет с тележки свечу. — Нам нужно поторопиться. Стражники скоро вернутся.

— А ты знаешь, где хранятся досье? — Архив оказался несравненно больше, чем я себе представляла.

— В запертом шкафу в кабинете брата Жимборского. Я их видел. Мало того, во время вчерашнего короткого визита к Жимборскому я стащил ключ. Опрокинул на него чай, стал быстренько его вытирать… в общем, не думаю, что он хватится этого ключа в ближайшее время, их у него штук десять в связке, не меньше, — говорит Финн.

Он ужасно горд своим отчаянно храбрым поступком, и у меня не хватает духу сказать ему, что я могу без всякого ключа отомкнуть любой замок.

Небольшая дверь в конце балкона ведет в коридор, из которого можно попасть в многочисленные кабинеты. Финн открывает последнюю дверь справа, и мы оказываемся в комнате, посреди которой стоит массивный письменный стол, а вдоль стен выстроились деревянные шкафы картотеки ему под стать. Один из шкафов заперт на латунный замок. Финн открывает его тонким матовым универсальным ключом.

— Ну вот, пожалуйста, — заявляет он, перерывая высокую стопку бумаг, — с самого верха лежит досье Бренны Эллиот. — Финн перекладывает папку на стол и раскрывает ее. — Тут давние предсказания и доклады сиделок о ее выходках. Такое впечатление, что на прошлой неделе кого-то посылали в Чатэм, чтобы поговорить с ее родителями и уточнить кое-какие моменты. Вот еще отчет Ишиды, он говорил мне о нем.

Я хватаю со стола Жимборского карандаш и стопку бумаги и сую все это Финну:

— Вот. Запиши все пророчества, которые могут нам пригодиться.

Финн кивает и снова переключает внимание на шкаф.

— Похоже, Харвудские досье разложены в алфавитном порядке, но некоторые лежат отдельно, сверху, и на них гриф «совершенно секретно». Может быть, нам нужны именно они?

Я выглядываю на улицу в щель между красными жаккардовыми занавесками. Белый шпиль мраморного Ричмондского собора по-прежнему освещен луной, но она уже не так высоко стоит в небе. Чуть дальше по улице я вижу серое каменное здание Национального Совета. Сколько же времени прошло с тех пор, как мы покинули монастырь? Одна только дорога заняла не меньше получаса.

В первом десятке досье речь идет о пациентках, склонных к побегу. Одни пытались перелезть через забор, другие — спрятаться в фургонах с припасами. Позапрошлым летом одна женщина украла у смотрительницы пистолет и застрелила сиделку. В прошлом году шестнадцатилетняя Парвати Капур пыталась во время визита брата Кабота задушить того его же галстуком. Когда ей это не удалось, она попробовала принудить его выколоть себе глаза ножом для бумаг, который лежал на письменном столе смотрительницы, и брат Кабот чуть было этого не сделал. Похоже, Парвати — вполне вероятная кандидатка в Сестричество, и даже неважно, владеет она ментальной магией или нет.

— Я все списал. За то время, что они наблюдают за Бренной, было одиннадцать пророчеств, — говорит Финн.

Примерно столько же, сколько и у Тэсс. Я протягиваю Финну новую пачку бумаг.

Дело идет удручающе медленно. Десятки девушек оказались в Харвуде по ничтожным, смехотворным поводам: одни, к примеру, ответили отказом на сватовство престарелых членов Братства, других застали при компрометирующих обстоятельствах с мужчинами, которые впоследствии отказались на них жениться… Некую Клементину полгода назад арестовали за то, что она сделала волосы своей сестры голубыми. В ее досье сказано, что заклятие, которое она сплела, чтоб заставить сестру молчать, обернулось против нее самой, и она еще до суда онемела.

Я сочувствую всем этим девушкам, порой они, как Клементина, вдобавок вызывают у меня любопытство, но задача моя заключается не в этом — я ищу в их досье явные указания на ментальную магию. Ищу, но не нахожу. Мое разочарование растет по мере того, как я приближаюсь к грифу «УМЕРШИЕ». Записи едва ли отражают истинную картину. Например, в досье Зары не говорится о ее способности к ментальной магии, хотя я знаю, что она владеет чарами принуждения. Преступление моей крестной состоит в том, что у нее были книги о колдовстве.

Наконец я нахожу еще одну кандидатку. Оливию Прайс обвинили в том, что она навела порчу на члена Братства, когда тот пытался арестовать ее за хранение запрещенных музыкальных инструментов. Должно быть, это та самая брюнетка Ливви, получившая нагоняй за пение в кухне, которую мы с Мэй видели сегодня днем.

Усыпанное звездами насыщенно-черное небо за окном постепенно приобретает цвет индиго. Я уже готова сдаться, но тут Финн радостно переводит дух.

— Нашел что-нибудь?

— Корделия Александер, — заявляет он, триумфально помахивая папкой в воздухе.

— И в чем ее обвинили?

Он слегка остывает.

— Нанесение невосполнимого ущерба разуму ее старшего брата. Когда это произошло, ей было всего двенадцать. Она играла, наряжаясь в драгоценности своей матери. Ну и потеряла какую-то бриллиантовую безделушку. А потом попыталась принудить брата никому не рассказывать об этом. Ее родители сдали.

— Господи боже, — моя ладонь непроизвольно взлетает к губам, — ужас какой.

Вдруг Финн склоняет голову набок.

— Тсс, — шепчет он, задувая свечу, — кто-то идет.

До моего слуха доносится бряцанье ключей и громкие мужские голоса. Финн нагибается (чтобы убрать со стола бумаги, думаю я), но вместо этого он тянется к сапогу.

— Что ты делаешь? — шиплю я, закрывая шкаф.

— Пистолет, — шепчет он.

— Я подозреваю, что они тоже вооружены. Постараюсь сделать так, чтобы обошлось без стрельбы. Лезь под стол. — В одну руку я хватаю свечу, в другую — стопку бумаг. — Может, они только заглянут сюда, и все. Но если нет, я обо всем позабочусь.

Финн отодвигает в сторону кожаное кресло и лезет под стол. Я скрючиваюсь рядом с ним, стараясь стать как можно меньше и незаметнее.

— Я вроде вот тут свет видел, — раздается из коридора неуверенный грубый голос.

Как глупо. Нужно было первым делом наколдовать непроницаемую завесу.

— Это, наверно, было просто отражение луны, — возражает другой стражник.

— Лучше на всякий случай проверить, — настаивает первый.

Дверь, скрипнув, отворяется, комнату пересекает луч света, и я задерживаю дыхание. Сердце колотится в груди, будто молот. Стражников двое. Смогу ли я заставить их уйти? Маура была права, мой страх навредить кому-нибудь оборачивается против меня. В темноте рука Финна находит мою руку.

— Ничего и никого, я ж тебе говорил, — гогочет второй стражник. — Кто бы мог забрести сюда в такую глухую ночь? Даже старикашка Жимборский не настолько без ума от своих книжек.

Дверь снова скрипит, закрываясь, и мы остаемся в тишине и темноте. Долгое мгновение мы выжидаем, прислушиваясь к тому, как удаляются по коридору шаги, а потом я вылезаю из-под стола. Финн следует моему примеру, вытягиваясь во весь свой немаленький рост.

— Чуть было не попались. Я уже готов был совершить что-нибудь непоправимое. Благодарение Господу за твой трезвый ум, — говорит он и восхищенно смотрит на меня.

Но я потрясена до глубины души. Мы были на волосок от катастрофы.

— Ты веришь, что у нас получится? — выпаливаю я. — На самом деле веришь, что это их спасет?

Финну нет нужды спрашивать, что я имею в виду. Он наклоняется, и его губы касаются моих. Карие глаза за стеклами очков смотрят очень серьезно.

— Я верю в тебя, Кейт Кэхилл, и я верю в нас. Я здесь, чтобы помочь, потому что ты во мне нуждаешься. И неважно, насколько безумными кажутся твои планы или насколько велик риск. Ты разве до сих пор этого не знала?

18

Вторник проходит, как в тумане. Когда мы тренируем чары перемещения, я теряю сосредоточенность, и моя тарелка разбивается, во время отработки иллюзий не могу удержать личину и двух минут подряд, а на анатомии путаю maxilla и patella.[5] Я совершенно вымотана, потому что пробралась в монастырь уже на рассвете, поспала всего пару часов перед завтраком и не могу думать ни о чем, кроме предстоящего побега из Харвуда. Свобода нескольких сотен пациенток, кажется, зависит от мелочей, которые станут известны только на месте. Я молюсь о том, чтоб Инесс была сильно занята своими собственными планами, и у нее не осталось ни сил, ни времени вмешиваться в наши.

В организации побега участвуют сестра София, Мэй, Рори и Рилла, а Елена с кем-то переговорила и обещала, что у нас будут еще помощницы. Во время послеобеденного чая она в переливчатом зеленом платье, которое очень идет к ее коричневой коже, стоит у буфета и шепчется с ученицами и преподавательницами, отзывая их в сторонку. Я собираюсь подняться в спальню и немного вздремнуть, когда она вдруг ловит меня за рукав.

— Я думаю, нам нужно собрать сегодня всех, кто хочет помочь, пусть посмотрят друг на дружку и поймут, в чем собираются участвовать. Если честно, боюсь, кое-кого нам придется развернуть, транспорта-то не хватает. Нам же понадобится много места для беглянок.

— Неужели столько наших захотело участвовать? — ахаю я, глядя сверху вниз на ее красивое лицо.

— Все, к кому я обращалась, пожелали помочь. — Елена берет с блюда клюквенную лепешку. — Харвуд — это дамоклов меч, он висит над головой у каждой из нас, Кейт. Мысль о том, что несчастных, которым не повезло там очутиться, можно спасти, воспламенила всех. Воскресила надежду. Все мы больше всего нуждаемся именно в надежде, особенно сейчас, когда Кора при смерти, а Братья направо и налево арестовывают невинных девушек. Честно говоря, я, как ваша бывшая гувернантка, горжусь вами, Кейт.

Мой взгляд находит Мауру, которая сидит в противоположном конце комнаты на диванчике в обществе Алисы. Ее синие глаза встречаются с моими и, сверкнув, свирепо сужаются.

— Однако отнюдь не все от меня в восторге, — говорю я, кивая в сторону Мауры.

Елена встречается взглядом с Маурой, краснеет до корней волос и спешит снова повернуться ко мне.

— Что ж, мы это предвидели, не так ли?

Именно так. Я только не представляла, как больно это может ранить. Маура находится в той же самой комнате, что и я, но не разговаривает со мной. После нашей ссоры у реки она избегает меня и Тэсс. И уж конечно, то, что я у нее на глазах шепчусь с Еленой, положения отнюдь не улучшает. Но Елена — могущественный союзник, и я не могу дать ей от ворот поворот, только чтобы умаслить Мауру.

Маура ведь придет в себя, правда же? Она наверняка должна прийти в себя.

Часы внизу бьют одиннадцать, мы с Тэсс входим в комнату Елены, и я потрясена увиденным.

Комната переполнена. Девушки сидят вплотную друг к другу на кровати Елены, сбив ее аккуратное розовое одеяло, и на полу тоже яблоку негде упасть. Сестра София восседает на мягкой скамье возле туалетного столика, с одного бока ее подпирает тощая сестра Эдит, преподавательница живописи, а с другого — сестра Мелизанда, которая учит нас французскому и скандально известна тем, что носит брюки. Я не хожу на их уроки и потому едва с ними знакома и уж совершенно не ожидала увидеть их здесь. Присутствие некоторых учениц тоже оказывается для меня сюрпризом: на кровати рядом с Вайолет сидят Евгения и Мод.

Все мои подруги, конечно, тут. Пришли Рори, и Рилла, Дейзи, Мэй, и Адди, и Перл, Люси, и Ребекка. Тэсс пожимает мою руку и усаживается на пол рядом с самыми младшими ученицами.

Елена подходит и останавливается подле меня. На всех послушницах, включая меня, вечерние халатики, но она по-прежнему одета в свое прелестное зеленое платье. Елена хлопает в ладоши.

— Добрый вечер, — говорит она, и все тут же перестают болтать и смотрят на нас.

От их взглядов меня бросает в жар (шея под волосами тут же начинает потеть), и я не знаю, куда девать руки. Карманов на моем халате цвета слоновой кости нет, поэтому я складываю их за спиной.

— Спасибо, что пришли, — говорит Елена. Хотя время позднее, ни у кого из присутствующих, судя по их виду, сна ни в одном глазу. — За последние несколько дней я беседовала со многими из вас, но сейчас хочу обратиться ко всем сразу одновременно. Я верю в то, что освобождение пациенток Харвуда — своевременная и правильная мера, и завтра нам понадобится ваша помощь. Кейт, не могли бы вы все разъяснить?

И я рассказываю наш план. Я, Елена, Рори и Рилла поедем первыми в экипаже Финна и будем в личинах Братьев. Нам понадобятся добровольцы, которые последуют за нами в двух каретах Сестричества, чтобы открыть запертые комнаты и охранять пациенток. Мы планируем разбить беглянок на четыре группы. В одной будет Бренна Эллиот и ведьмы, о которых мы знаем, они отправятся с нами обратно в монастырь. Остальные три группы разъедутся в фургонах по тайным убежищам, о которых мы узнали от Зары. Во дворе Харвуда София заметила два принадлежащих строителям фургона, и мы намереваемся их присвоить. Нам не хватает еще одного фургона и требуются добровольцы, которые согласятся исполнить роль кучеров и пожить в тайных убежищах, пока бывшие пациентки Харвуда там не освоятся.

— Я поведу один фургон, — вызывается сестра София.

Я перевожу взгляд на Тэсс, и она тоже смотрит на меня. Я была готова об заклад биться, что София отвезет девушек в убежище на берегу океана, точь-в-точь как в видении моей сестры.

Мод поднимает руку, я киваю ей, и она начинает, взъерошив свою морковную шевелюру:

— Фургон есть у отца Джинни, он возит на нем товар. — Она подталкивает локтем свою подругу Евгению.

Та смотрит волком и натягивает на худые запястья коротковатые рукава голубого халатика:

— Красть у отца я не стану.

— Ну мы же потом вернем фургон на место, — спорит Мод.

— А что, если он потеряет покупателей, потому что поставок вовремя не будет? — Голос Евгении звучит хрипло, как будто она замерзла. — Или вдруг его как-нибудь свяжут с этим побегом?

— Давай, Джинни, мы все должны внести свою лепту! — Вайолет подпрыгивает на толстой Елениной перине. — Я поведу один из фургонов.

— А ты разве умеешь им править? — ахает Мод.

— Вообще-то мой отец — кучер, — делает круглые глаза Вайолет, — так что, конечно, умею.

— Вы собираетесь спасать всех, не только ведьм? — спрашивает сестра Мелизанда.

— Конечно. Мы никого там не оставим, — заверяю я.

Она вскидывает голову, увенчанную копной коротких темных волос.

— Тогда я тоже буду помогать. Поведу еще один фургон.

— И мы вдвоем тоже будем править, по очереди, — предлагают две гувернантки.

Люси Уилер быстро-быстро машет рукой со своего места у обогревателя:

— Мы с Бекой тоже хотим помочь!

Я улыбаюсь девчушке:

— С вашей стороны очень храбро предложить свою помощь, и я благодарна вам за это. Но я думаю, возможно, нам не следует брать с собой тех, кому нет четырнадцати. Это очень опасное дело.

Карие глаза Люси широко раскрываются:

— Но моя сестра… я хотела ее увидеть.

— Обязательно увидишь, мы привезем Грейс сюда, — говорю я ей.

Люси прижимает руку к сердцу.

— Сюда? Но она ведь не ведьма!

— Она твоя сестра. После того что ей пришлось пережить, ее место здесь, рядом с тобой, — твердо говорю я. — У кого-нибудь, кроме Люси и Рори, есть родственницы в Харвуде? Мод, там твоя кузина, так? Кэролайн, кажется?

— Да, — улыбается Мод.

Выясняется, что в числе пациенток также племянница Сестры Эдит, и мы сходимся на том, что ее вместе с Кэролайн тоже привезут в монастырь.

— А как же я? Я могу пойти с вами? — Тэсс, нахмурившись, смотрит на меня со своего места на цветочном ковре.

— Тебе ведь только двенадцать, правда? — замечаю я.

Долгие дни я избегала этого разговора. Тэсс теребит кончик своей белокурой косички, ее тонкое личико вспыхивает.

— Да, но…

— Нет. Ты просто отличная ведьма — и ты, Люси, и ты, Ребекка, тоже — и я просто уверена, что вы очень помогли бы, и жалею, что вас там не будет. Но рисковать вашей безопасностью я не хочу, — объясняю я. — Пожалуйста, давайте не будем из-за этого ссориться.

— Думаю, Кейт права, — мягко говорит сестра София.

— На обратном пути нам нужно будет уместиться в три кареты, — решает Елена. — Мне кажется, пятнадцать человек — правильное число. Что вы об этом думаете, Кейт?

— Ну… да, — соглашаюсь я, все еще поражаясь тому, что она обращается ко мне за одобрением. — По два человека на каждое крыло богадельни плюс еще несколько в передней, для защиты пациенток. Думаю, некоторые из них попытаются просто убежать куда глаза глядят. Не могу осуждать их за это, однако нужно будет им напомнить, что, если они отправятся по домам, Братья, скорее всего, опять их переловят. — Очень не хочется повторять ошибку, которую мы совершили, освободив узников со скотобойни.

— Без нас вам не обойтись. Я и Перл знаем Харвуд лучше всех. — Адди поправляет сползшие на кончик носа очки, а сидящая рядом с ней Перл согласно кивает головой.

В конце концов для участия в побеге вызывается почти вдвое больше добровольцев, чем нужно. Из них мы отбираем Елену и двух гувернанток, которые поведут фургон, сестру Софию, сестру Эдит и сестру Мелизанду, Рори, которая станет присматривать за Бренной, Риллу, потому что она восхитительно создает иллюзии, Адди, Перл и Мэй, которые лучше всех знают внутреннее устройство Харвуда, а еще Вайолет, Дейзи, Мод и меня. Елена провожает остальных, а харвудская команда остается, чтоб обсудить детали побега и уточнить обязанности каждой участницы.

Я придерживаю Тэсс за локоть.

— Ты же понимаешь, правда?

Она кивает.

— Если честно, я и не думала, что ты разрешишь мне пойти. Я надеялась, что ошибаюсь, но…

— Нам все еще нужна твоя помощь. Пожалуйста, останься и расскажи побольше об убежищах.

Евгения стучит меня по плечу:

— Мы можем поговорить наедине? — спрашивает она.

— Конечно.

Я уверена, что речь пойдет о том, как лихо мы распорядились фургоном ее отца, и не могу сказать, что осуждаю ее за это. Выйдя следом за ней в коридор, я вижу, как участницы нашей тайной встречи на цыпочках расходятся по своим комнатам, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить своих спящих соседок. Дверь комнаты сестры Коры в дальнем конце коридора плотно закрыта. София сказала, что теперь жизнь Коры может прерваться в любой момент, и я, прикрыв глаза, возношу краткую беззвучную молитву, чтобы ее кончина была быстрой и безболезненной.

Когда последние участницы нашего заговора исчезают на лестнице, Евгения поворачивается ко мне.

— И давно вы с Еленой подруги не разлей вода? — шипит она.

— Мы… что-что?

Ее рот растягивается, как у монстра из книги рассказов-страшилок, и я отступаю на шаг. Прямые шоколадные косы Евгении становятся вьющимися рыжими локонами, карие глаза превращаются в пронзительно-синие, прыщи на лице исчезают, уступая место гладкой коже моей сестры.

— Маура. — Отпрянув к стене, оклеенной зелеными обоями в цветочек, я в ужасе не свожу с нее глаз. — Что ты сделала с Евгенией?

— О, с Джинни все отлично, — невозмутимо отмахивается Маура. — Я навела на нее обездвиживающие чары и спрятала ее в одежном шкафу. Через несколько минут выпущу. Я рада, что побывала на твоем идиотском собрании и посмотрела на вас с Еленой. И на этих дурочек, которые из кожи вон лезли, лишь бы произвести на тебя впечатление.

— Они не пытались произвести впечатление, а делали то, что считают правильным, — возражаю я.

— Меня просто тошнит от твоего ханжества. — Маура скрещивает руки поверх своего голубого халата с оборками. — Не могу поверить, что ты снюхалась с Еленой. Ты же вроде как ее ненавидела!

Я кусаю губу.

— Ты же знаешь, что она о тебе беспокоится. И жалеет, что причинила тебе боль.

Маура что-то высматривает на деревянных половицах:

— Не настолько, чтоб быть на моей стороне.

— Люди могут не соглашаться в чем-то, но по-прежнему хорошо друг к другу относиться, — замечаю я.

— Вроде как вы с Тэсс относитесь ко мне? — Маура встряхивает головой, рыжие локоны подскакивают. — Нет уж. Я сама по себе. Полагаю, мне нужно к этому привыкнуть. Я теперь всегда одинока.

— Неправда, — отрезаю я, подбочениваясь. — Хватит уже себя жалеть.

— Тебе этого не понять, ведь ты все время среди людей. Они к тебе так и липнут, — обвиняет Маура, и я замираю, уставившись на нее и вспоминая, сколько раз завистливо думала о ней этими же самыми словами. — Финн тоже участвует?

— Да, — настороженно отвечаю я, — а что? Ты собираешь информацию, чтоб меня шантажировать?

— Запрети ему. Это твоя война, а не его. — Мрачный взгляд синих глаз Мауры встречается с моим взглядом. — Он не должен в этом участвовать.

— Ну знаешь, он настаивал, а я теперь стараюсь никому ничего не запрещать. Из этого все равно ничего хорошего не получается. — Я чуть-чуть улыбаюсь. — Послушай, я знаю, что ты злишься на меня и Тэсс, но тут дело даже не в нас. Пациенткам Харвуда нужна помощь. Если завтра вечером вы с Инесс добьетесь успеха, Братья могут сделать с ними нечто страшное. Ты даже не представляешь себе, на что они способны.

— Ты тоже не представляешь, — замечает Маура, расправляя белые кружевные оборки на рукавах.

— Зато я знаю, что это будет ужасно. Братья захотят наказать их в назидание остальным, станут мучить или, может, даже убьют. Я не могу просто сидеть, сложа руки, и ждать, когда это произойдет. — Я умоляюще смотрю на сестру. Даже сейчас что-то во мне надеется, что она услышит меня и присоединится к нам, а не к Инесс. — Как бы Братья ни отомстили, это будет на твоей совести. И на совести Инесс. Ты сможешь с этим жить?

Маура смотрит на меня в упор.

— Как реагировать — это выбор Братьев. Возродив сожжения, они продемонстрируют людям свою истинную ужасную сущность. Братья — наши враги, Кейт. Мы никогда не сможем с ними сотрудничать. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше для тебя.

Харвудская богадельня, похожая на припавшего к земле темного монстра, сожравшего все звезды на небе, прилепилась к склону холма. Зарешеченные окна верхних этажей тонут в зловещем мраке: газовые лампы горят лишь в холле и в комнате отдыха сиделок на первом этаже. Наша карета подъезжает по присыпанной снегом гравиевой дорожке к сторожевой будке, и мои внутренности от страха завязываются в узел. В карете Елена, Рилла, Рори и я, и мы ни словом не перекинулись с тех пор, как выехали из монастыря. Снег глушит стук лошадиных копыт, и напряженная тишина нарушается лишь чуть слышным скрипом кожаной упряжи.

После бесконечного ожидания раздается резкий, властный окрик охранника, и Финн что-то отвечает ему низким, спокойным и уверенным голосом. Елена напротив меня, не переставая, нетерпеливо отбивает ногой по полу кареты какой-то ритм. Она вся подалась вперед, готовая в любой момент прибегнуть к магии. Рори, как ребенок, ерзает на кожаном сиденье. Однако новое должностное кольцо Финна и эмблема Братства на карете имеют вес даже в этот поздний час, поэтому следующий звук, который я слышу, — скрип открывающихся ворот.

Я приехала сюда по собственной воле, но все равно не могу справиться со старым иррациональным страхом, что сейчас ворота за нами захлопнутся, навсегда заточив нас в богадельне. На полпути карета останавливается. Я приоткрываю дверцу и выглядываю.

— Что случилось, сэр? — спрашивает стражник.

«Оставь ворота открытыми. Не останавливай никого, кто будет входить или выходить», — мысленно командую я, и он неверной, пьяной походкой плетется обратно в будку.

Наша карета катит вверх по холму и останавливается перед входной дверью богадельни. Я выпрыгиваю на землю, успев мимолетно удивиться жестким, угловатым линиям своего нового лица и — самое странное — сползающим на щеки темным усам. Созданная Риллой личина никуда не делась.

Смотрительница открывает дверь. Это тучная, веселая с виду женщина с белобрысыми, толстыми локонами-сардельками и красными, круглыми, как у бурундука, щеками.

— Добрый вечер, господа, — говорит она. — Я — миссис Харрис, ночная смотрительница. Я могу чем-то помочь?

— Да, мы бы хотели… — Мой высокий голос звучит абсолютно не по-мужски, и я обрываю себя, принужденно закашлявшись.

— Мы прибыли с проверкой и хотим видеть пророчицу, — хрипло, под стать своей нынешней внушительной фигуре говорит Елена.

— Пророчицу? — Белесые бровки смотрительницы взлетают почти до линии волос.

Вперед выступает Финн.

— Брат Роббинс, — представляется он, отвешивая официальный поклон. Елена и на него навела маскирующие чары, так что никто не сможет потом опознать его в истинном облике. — Добрый вечер, мэм.

— Меня не предупредили, что сегодня кто-то приедет, сэр. Время позднее, большинство наших пациенток уже в постелях.

Я хмурюсь. Лучше бы сейчас придумать какую-нибудь хитрость и не прибегать пока к ментальной магии:

— Мы денно и нощно были заняты на ежегодной встрече, но Брат Ковингтон пожелал, чтобы мы увидели ее, прежде чем покинем город. Дело в том, что мы знаем толк в психических расстройствах.

Финн делает еще шаг вперед и понижает голос, словно желая уберечь нас от неких неприятных истин:

— Я так понимаю, что Братья, которые были тут до нас, потеряли терпение, потому что ваша пациентка оказалась несговорчивой и не пожелала идти им навстречу?

Миссис Харрис бросает на Финна тревожный взгляд.

— Она плоха. Прошу прощения, сэр, но мне кажется, что Господним слугам не пристало таким образом обходиться с женщиной.

Я представляю себе окровавленную, избитую Бренну и начинаю дрожать. Финн встретился с нами на задворках монастыря и рассказал, что сегодня ее наказали за то, что она отказалась говорить с Братьями. Что же они с ней сотворили, если миссис Харрис отважилась сказать подобные слова?

— Вы забываетесь. Эта девчонка — проклятая ведьма, — отрезает Финн. Я никогда не слышала у него такого жесткого, холодного голоса. — Она несет скверну и опасность всей Новой Англии, и лишь по нашему милосердию…

— Простите меня. Я ни в коей мере не ставлю под сомнение ваше суждение, сэр.

Смотрительница устремляет на него испуганный взгляд светлых глаз. Финн жестом указывает ей на землю, и она, хрустнув суставами, преклоняет перед ним колена прямо на холодных каменных ступенях. Финн возлагает руку на ее белый, отделанный рюшами чепец:

— Господь да благословит вас и да сохранит сегодня и во все дни вашей жизни.

Я в ужасе отступаю назад, когда Финн произносит эти слова. Как ему, должно быть, ненавистно выговаривать эту извечную формулу Братства. А мне ненавистно это видеть. Это не он, это вовсе не мой Финн.

— Благодарение Господу, — бормочет смотрительница, склонив голову.

— Очистим наши умы и откроем сердца Господу.

И все мы тоже присоединяемся к рефрену:

— Очистим наши умы и откроем сердца Господу.

— Поднимитесь, — пренебрежительно смотрит на нее Финн. — И больше не сомневайтесь.

— Да, сэр. Конечно, сэр. Проходите, пожалуйста, сэр. — Она проводит нас внутрь. — Мисс Эллиот на третьем этаже, в изоляторе. Там сиделка перед дверьми.

Финн идет через пустой холл, и его сапоги гремят по покоробленным деревянным половицам. Смотрительница ныряет за свой стол.

— Подождите! — окликает она.

Я холодею от ужаса, потому что уверена: она каким-то образом разглядела под личинами наше подлинное обличье и сейчас лезет за пистолетом. Однако она достает всего лишь свечу.

— Вот, сэр, возьмите. Наверху кромешная тьма. Пациенткам, знаете ли, запрещено жечь огонь. Там прямо жуть иной раз берет.

— Спасибо.

Я беру свечу, и смотрительница зажигает ее для меня.

Мы поднимаемся по темной лестнице и заходим в крыло изолятора. Ночная сиделка как раз заглядывает в смотровое окно Бренны и оборачивается, заслышав наши шаги. Ее разум кажется гибким и податливым. Я внушаю ей, что она по поручению миссис Харрис должна отправиться помогать в палату к неконтактным пациенткам, и стираю память о нас. Без единого возражения сиделка покидает свой пост. Все получается чудовищно просто, и я не ощущаю даже легкой усталости.

С тех пор как я приехала в Нью-Лондон, моя магическая сила изрядно выросла. Раньше, сплетя подобное заклинание, я бы надолго вышла из строя, а теперь у меня даже голова не закружилась.

Комнатушка, в которой держали миниатюрную блондинку, опустела. Надеюсь, ее перевели обратно в палату для неконтактных пациенток.

— Посмотрите, нет ли в этом крыле кого-нибудь еще. Я выведу Бренну, и после этого поднимем тревогу, — говорю я.

Рилла развеивает чары, освободив меня от чужого облика, я колдовством отпираю дверь Бренны и проскальзываю внутрь. Она, скрючившись, сидит в своем гнезде из одеял на полу, на ней та же белая блуза и коричневая юбка, что и в прошлый раз. Но сейчас один ее глаз заплыл, а губы разбиты и кровоточат.

— Ты вернулась, — говорит она, уставившись на меня здоровым глазом.

— Я же обещала, правда? Вот и вернулась.

Бренна силится встать.

— Сегодня у меня было видение, но я ничего им не рассказала. — Она прижимает левую руку к телу, и это почему-то делает ее похожей на раненую птицу.

— И они избили тебя за это.

Не знаю, что меня удивляет. Именно так они поступали с Томасиной. И так же поступят и с Тэсс.

— Они сказали, что я непослушная. — Бренна протягивает ко мне левую руку, и я невольно ахаю, когда вижу, что два пальца — безымянный и мизинец — выгнуты под странным, противоестественным углом.

— Здесь Рори. Она сейчас быстренько поможет тебе спуститься, а сестра София тебя вылечит. — Я ненадолго замолкаю. — Твое сегодняшнее видение… Там было что-нибудь про моих сестер? Или про меня?

Бренна теребит свою длинную каштановую косу.

— Я говорила тебе раньше, помнишь? Я-то помню. Мы были на кладбище. — Она понижает голос. — Жертва.

— Вроде того, чтобы расстаться с Финном? — с надеждой спрашиваю я. — Но ведь все обошлось…

— Впереди еще худшие жертвы. Три жертвы. И… — Бренна, склонив голову набок, смотрит на меня, свеча отбрасывает тени на ее истощенное лицо. — Ты принесешь смерть.

Кому? Я тупо гляжу в пол.

— Я же говорила, тебе не понравится это знать, — грустно смотрит на меня Бренна. — Уже пора? Мы должны идти. Война вот-вот начнется.

Я застываю в открытых дверях.

— Война?

— Она начнется сегодня ночью, — говорит Бренна.

Мой пульс учащается. Я думаю о Тэсс, играющей в шахматы с подружками в нашей гостиной, и о сестре Грэтхен, бдящей у постели умирающей Коры. Вдруг на заседании Руководящего Совета что-то не заладилось, и Мауру схватили, а нас всех раскрыли?

Нет. Нельзя так думать. Я должна до конца сыграть свою роль.

— Вот-вот зазвонит пожарный колокол. Не пугайся, это просто для того, чтоб собрать всех сиделок в одном месте. С тобой будет Рори, а потом вы пойдете за ее сестрой. Ты помнишь Саши?

— Три сестры, — бормочет Бренна. — Одна несет исцеление и смерть. Еще одна несет разрушение и погибель. А сильнейшая принесет мир и покой, но для этого потребуется жертва. Вот что говорит пророчество.

При слове «смерть» волоски у меня на загривке встают дыбом. Мои конечности ходят ходуном, зубы стучат, я ничего не могу с этим поделать и в страхе спасаюсь бегством, не сказав Бренне больше ни слова. Рори бросается к Бренне, и до меня доносятся обрывки разговора двоюродных сестер, которые счастливы тем, что снова вместе.

Очутившись в коридоре, я глубоко вздыхаю. У меня все получится. Нужно только вывести их отсюда, а потом мы все отправимся домой и лицом к лицу встретим будущее, каким бы оно ни оказалось. Сегодня ночью не будет никаких убийств и жертв.

Елена бьет в пожарный колокол, и он начинает пронзительно гудеть. При помощи старинных приспособлений сигнал разносится по всей богадельне, и вскоре мы слышим его отголоски, доносящиеся с первого этажа. Рилла восстанавливает мою личину и вместе со мной, Финном и Еленой спешит по коридору. Две сиделки из палаты для неконтактных и сиделка из изолятора уже на полпути вниз, и я мимолетно задаюсь вопросом, что они стали бы делать в случае настоящего пожара: выпустили бы пациенток или позволили бы им сгореть заживо? Миссис Харрис и остальные сиделки собрались на площадке второго этажа.

— Мне очень жаль, что ваша проверка прервалась, сэр, — говорит миссис Харрис Финну, которого после происшествия на ступеньках, конечно же, считает нашим руководителем. — Надеюсь, это ложная тревога, но у нас уже бывало, что какая-нибудь пациентка разживалась спичками и пыталась все тут поджечь.

Елена незаметно берет меня за руку, чтоб объединить нашу магическую силу. Я делаю глубокий вдох. Десять человек. Очень много. Сможем ли мы справиться даже вместе? Но сейчас не время для рефлексий.

«Следуйте за нами в палату для неконтактных,  — командую я. — Горит там».

— О, боже, — говорит миссис Харрис, и ее двойной подбородок дрожит, — эти девчонки сожгут нас в собственных постелях, если мы дадим им хоть полшанса. Что они опять натворили?

Я, пошатываясь, иду по ступенькам. От колдовства начинает кружиться голова, и я вынуждена изо всех сил ухватиться за перила. Финн замечает это и немедленно вырастает у меня за спиной, чтобы, как всегда, подхватить меня, если я начну падать.

— Со мной все нормально, — шепчу я, и он проводит ладонью мне по пояснице.

Миссис Харрис берет висящий у нее на шее латунный ключ, отпирает южное крыло и вместе с сиделками врывается в палату. Там они застывают на месте, потому что ни огня, ни дыма и в помине нет, зато есть несколько десятков растревоженных пациенток, в панике бросившихся к двери, которую Финн держит открытой.

— Что вы делаете? Закройте дверь, пока они не вырвались наружу! — набрасывается на него миссис Харрис.

— Именно этого мы и хотим, — признается Финн. — Слишком долго они тут просидели взаперти.

— Вы ведь не настоящие Братья, да? — требовательно спрашивает одна из сиделок, и в глазах ее плещется ужас.

— Да. — Елена оборачивается к пациенткам. — Не пугайтесь. Мы — ведьмы и пришли, чтоб помочь вам сбежать. Это ваш шанс.

— Здесь ведьмы! Ведьмы хотят нас спасти! — кричат пациентки в неистовом возбуждении, устроив давку перед дверьми. Зара явно постаралась, неся весть о грядущем побеге.

— Господи, помилуй! — падает на колени одна из сиделок, а остальные, сгрудившись в кучку, озадаченно переглядываются.

— Спасибо! Господь вас наградит, — бормочут некоторые пациентки. Большинство из них по понятной причине полны решимости скорее покинуть эту комнату, которая так долго была для них тюрьмой.

Я улыбаюсь, заметив среди них миниатюрную Сару Май. Некоторые женщины все еще лежат, скорчившись, в своих кроватях, и другие пациентки помогают им подняться.

Разорвав цепочку, Елена сдергивает ключи с миссис Харрис.

— Что вы делаете? — взвизгивает та, вскинув руки к морщинистой шее.

— Здесь в вас больше не нуждаются, — говорит Елена, и другой ключ, выпорхнув из кармана сиделки, летит в ее протянутую руку.

— Теперь ваш черед посидеть тут взаперти, — выкрикивает одна из пациенток, толкая сиделку так, что та падает. — Мы должны спалить это проклятое место.

— Нет-нет! Не дайте им так с нами поступить! — молит другая сиделка, пытаясь пробиться к двери.

У нее на пути возникает Финн.

— Никто не будет ничего поджигать, но вы останетесь тут.

— Не волнуйтесь, мы заберем пациенток с собой. — Елена поворачивается ко мне. — Почему бы вам не убедиться, что везде все гладко?

Десятки женщин сплошным потоком выплескиваются из двери и устремляются вниз по лестнице. В ожидании своей очереди я замечаю красивую девушку-индианку, на которую обратила внимание еще в свой первый визит сюда. Одна из любимиц брата Кабота, сказала тогда о ней сиделка. В моей голове словно что-то щелкает. Парвати Капур осудили за то, что она пыталась с помощью ментальной магии заставить брата Кабота ослепить себя ножом для бумаг.

— Простите, вы — мисс Капур? — спрашиваю я.

Парвати кивает, ее карие глаза смотрят испуганно.

— Вы на самом деле ведьма? Куда вы нас поведете?

— Вас поведу я, — говорит Рилла.

Теперь, когда мы оказываемся в коридоре, она позволяет личинам исчезнуть. И мы предстаем в своем настоящем облике: миниатюрная брюнетка в оранжевой парче и высокая блондинка в сером платье с васильковым кушаком. Парвати ошалело таращится на нас.

— В городе у нас есть безопасное место, там живут десятки ведьм. Если хотите, можно поехать с нами или отправиться в одно из загородных убежищ в фургоне.

На лице Парвати медленно появляется улыбка.

— Думаю, я поеду с вами. Я хочу научиться управлять моей магией. И защищать себя.

Оставив ее с Рори, Брендой и Риллой, я вливаюсь в поток спускающихся по лестнице девушек. На площадке второго этажа мне попадаются Мелизанда, Вайолет и Дейзи, которые идут встречным курсом наверх, а это не так-то просто. Оттого, что остальные кареты благополучно прибыли на место, мне становится немного легче.

— София и еще несколько наших пытаются как-то организовать пациенток в прихожей, но некоторые все равно уже выскочили наружу, — рапортует Мелизанда.

— Полагаю, этого следовало ожидать. Они никому не доверяют, и нельзя винить их за это, — говорю я и с грустью понимаю, что этих беглянок, скорее всего, снова схватят.

Вайолет направляется в южное крыло, и я присоединяюсь к ней. К моему удивлению, коридор южного крыла уже забит пациентками. Я замечаю Зару, которая идет от двери к двери и выпускает женщин из их комнатушек.

— Зара! — окликаю я, и она бросается мне навстречу. — Как вам удалось выбраться из комнаты?

Она улыбается, и от этой улыбки ее угловатое лицо становится красивым.

— Моя магия вернулась.

Теперь мы вместе отпираем двери в одном конце коридора, а Вайолет занята тем же в другом. Большинство пациенток этого этажа — женщины постарше, не доставлявшие хлопот начальству и тем самым заслужившие сомнительную привилегию работать в прачечной или на кухне. Некоторые из них, седые и согбенные, выскакивают из своих комнатушек так резво, будто помолодели как минимум вдвое.

— Оливия, — говорит Зара, выпуская из комнаты брюнетку, которая пела в кухне, — это моя крестница, та самая, о которой я тебе рассказывала. Кейт, это Ливви, она — ведьма.

— Зара рассказывала мне о Сестричестве, — говорит Ливви. — Она сказала, что я смогу пойти с вами.

— Кейт! — Мелизанда в своих брюках размашисто рысит по коридору, стуча каблуками по половицам. — Елена говорит, не хватает одной сиделки.

Я закусываю губу. Я исходила из того, что по сигналу пожарной тревоги собрался весь персонал, и мы всех заперли в палате для неконтактных. Если одной сиделке все же удалось сбежать… Что ж, Харвуд расположен на отшибе, и, чтобы позвать помощь, ей придется прошагать немало миль. Но мы-то рассчитывали, что побег не раскроется до завтрашнего утра, когда на работу придет дневная смена сиделок.

— А Елена уверена? — спрашиваю я.

Мелизанда кивает.

— Нужно попытаться ее найти.

Проклятье.

— Кто-нибудь проверил кабинет смотрительницы? Если бы я попыталась спрятаться, то пошла бы на первый этаж, в такое место, где нет толп возбужденных пациенток. Зара, вы не поможете Вайолет тут со всем закончить?

Зара мотает головой, вздымая черные кудри:

— Нет, я пойду с тобой. Ливви, поможешь управиться с этим крылом? Нужно будет убедиться, что все вышли из комнат, и помочь им спуститься.

Ливви кивает, и мы втроем спешим на первый этаж. В холле настоящий бедлам. Эдит выкрикивает имена, еще полдюжины девушек из монастыря пытаются удержать пациенток перед входной дверью и проинструктировать о дальнейших действиях. Прямо у меня на глазах мимо них протискивается несколько женщин. В своем стремлении наружу они не слишком деликатны и нежны: Мод уже прижимает к носу окровавленный платок. Бренна, Саши и Рори стоят рядом с Парвати и девушкой, похожей на Люси Уилер, только более высокой и тоненькой, — это, наверно, ее кузина Грейс.

Обернувшись в сторону южного крыла, я мимоходом улыбаюсь. У нас получается.

Мелизанда проверяет комнату отдыха сиделок, но там пусто. Мы с Зарой заглядываем в кабинет смотрительницы. Вспомнив о недавнем собственном опыте, я смотрю, нет ли кого под письменным столом, но в комнате все тихо и спокойно. Зара держится вплотную ко мне, так близко, что один раз даже наступает мне на юбку. Мы ищем и в столовой, и в туалете, но и там никого нет.

— Никого, кроме мышей, — резюмирует Мелизанда.

Краем глаза я улавливаю слабое, еле заметное движение — сполох чего-то белого. Лист, которым завешен строительный выход, вдруг отлетает в сторону, словно подхваченный внезапным порывом ветра. Раздается громкий треск, и Мелизанда, вскрикнув, отшатывается.

Снова звучит выстрел.

Зара стоит совсем близко, она толкает меня под локоть, когда ее находит пуля.

Intransito, думаю я, и сиделка застывает и валится, сбив белый лист, который обвивает ее, сделав похожей на ребенка, который нарядился привидением. Пистолет с лязгом ударяется об пол, сиделка вниз лицом падает рядом. Это та самая, высокая, с огромным родимым пятном на щеке.

Мелизанда поднимается, ее глаза расширены от боли, она держится рукой за плечо, и из-под пальцев сочится алое. Но Зара… Зара лежит у самых моих ног. На ее белой блузе расцветает красный цветок.

Я встаю возле нее на колени:

— Зара?

— Кейт. — У нее тихий, хриплый голос, словно ей больно говорить. — Прости меня.

— За что вы извиняетесь? Вы же не просили, чтоб вас подстрелили.

Зара прижимает руку к окровавленному животу. Крови все больше и больше. Зара тянется к медальону на шее, и лицо ее искажает гримаса боли.

— Не думаю, что я смогу вернуться в монастырь, Кейт.

Я качаю головой.

— Не глупите. Конечно же, вы вернетесь. Я вас вылечу.

На ее лице вдруг появляется тревога, и она впивается взглядом во что-то за моей спиной. Я резко, нервозно оборачиваюсь и вижу Финна. Это всего лишь он.

— Все в порядке, — говорю я, — он за нас.

— Член Братства?..

— Агент Сестричества, — поясняю я, пока Финн тоже опускается рядом со мной на колени. — Зара, это Финн Беластра, мой жених. Финн, это моя крестная.

Уголки губ Зары приподнимаются.

— Сын Марианны.

— Да, мэм, — тихонько подтверждает Финн, глядя на Зару.

— И ты позаботишься о Кейт?

Он криво улыбается.

— Мы заботимся друг о друге.

— Хорошо, — страстно говорит Зара и заходится в приступе кашля.

Финн вытаскивает из кармана носовой платок — белый, с вышитой буквой «Б» — и передает его мне, а я вкладываю его в руку Заре. Зара прижимает платок ко рту, и даже в неверном свете свечи я вижу, что он краснеет от крови. Я поворачиваюсь к Финну, черпая утешение в его присутствии.

— Я собираюсь вылечить Зару. Помоги, пожалуйста, перенести ее, — говорю я.

За спиной Финна сестра София помогает Мелизанде встать на ноги.

— А как поступить с сиделкой? — спрашивает Финн, и лицо его мрачно.

— Отвести к остальным. Пусть Елена сотрет ей память, но оставит недвижимой, как сейчас, — мстительно говорю я и снова перевожу взгляд на Зару.

В холле стоит медный запах. Так пахнут старые мелкие монетки. Так пахнет кровь.

Я беру руку Зары, чтоб оценить состояние крестной, и на меня набрасывается ее боль. Зара в агонии. Как и сестра Кора, она вплотную подошла к черте, отделяющей жизнь от смерти. Смогу ли я исцелить ее? И что со мной будет потом, если все-таки смогу?

Зара приподнимает голову и еле слышно говорит:

— Я не хочу, чтоб ты меня лечила, Кейт. У тебя все равно не получится, ты только надорвешься.

Я хмурюсь:

— Откуда вам это знать?

— Тэсс, — шепчет Зара. — Ее видение у меня в комнате. Она это видела.

Так вот что так расстроило сестренку. Вот почему во время прощания она плакала и обнимала Зару, как будто им не суждено свидеться снова. Тэсс знала, что это действительно так.

Ну уж нет! Я мотаю головой из стороны в сторону, и несколько прядей волос выбиваются из моей косы.

— Я вас не брошу. Я не могу просто так взять и оставить вас Братьям.

Может быть, она еще несколько часов будет в сознании. Если Братья найдут ее, то станут пытать, чтоб добыть информацию. Она должна это понимать.

— Ты можешь сделать для меня только одно, Кейт. — Она накрывает рукой мою ладонь, ее кожа липкая от крови. Ее боль снова впивается в меня.

— Не понимаю, — признаюсь я, наклоняясь.

Мои светлые волосы касаются ее щеки. Может быть, она хочет, чтобы мы отвезли ее в Сестричество? Такое путешествие наверняка окажется для нее чересчур мучительным, к тому же я не думаю, что она сможет пережить его.

— Что я могу сделать? Скажите мне.

— Исцеление и смерть. Тебе подвластны исцеление и смерть. Две стороны одной медали.

Я вырываю руку.

— Нет!

— Я все равно умру. Помоги мне отойти быстро, без страданий. Я не хочу, чтобы Братья получили удовольствие от вида моих мучений. Позволь мне сохранить хоть каплю достоинства. Последнюю каплю.

Хотела бы этого я на ее месте? Я едва могу об этом думать. Наверное, да. Я не пожелала бы доставить Братьям такое удовольствие — стать свидетелями моей смерти. И не хотела бы длить боль.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть ее, но она не дает мне этого сделать.

— Я хотела бы снова увидеть Анну. Я сказала бы ей, какая ты храбрая девочка, — хрипит она.

Ты принесешь смерть.

Пророчества всегда сбываются.

Я нагибаюсь ниже, касаясь лбом лба Зары, позволяя ее боли коснуться меня, накрыть, окутать со всех сторон, дать мне в полной мере ощутить всю глубину страданий крестной. Я чувствую, как содрогаются ее наполненные кровью легкие, когда она силится сделать вдох, чувствую агонию от пулевого ранения, чувствую, как ровно, но затрудненно бьется ее сердце, с каким усилием дается ему каждый новый удар.

Вместо того чтоб гнать тьму прочь, я призываю ее, позволяю ей накрыть нас своим ледяным одеялом, своей обволакивающей чернотой. Я думаю о Заре. О покое. О свободе от боли. Свободе от всего.

Сердце Зары совершает еще два удара и замирает.

Комната кажется абсолютно, безупречно тихой, когда в ней перестает звучать ее шумное, тяжелое дыхание.

Я склоняюсь к Заре и закрываю ее карие глаза.

Так же, как когда-то закрыла мамины. Они были синими. Синими, как глаза Мауры.

Приподняв мертвую голову Зары, я расстегиваю медальон на ее шее, и на мою дрожащую ладонь сползает золотая цепочка.

Золотая цепочка в руке убийцы. Потому что отныне я — убийца.

Исцеление и смерть.

Пророчества никогда не лгут.

19

Я, спотыкаясь, бреду по холлу. По лестнице до сих пор спускаются пациентки, они все так же тянутся к дверям, и сестра Эдит с Мод раздают им указания. Финн и Елена ждут меня, прислонившись к грязной оштукатуренной стене.

Когда добрые карие глаза Финна встречаются с моими, я начинаю плакать.

— Зара мертва. Я… я убила ее.

— Кейт, — тянется ко мне Финн, — она была очень тяжело ранена. Ты не смогла ее спасти, но это вовсе не значит, что ты ее убила.

— Нет, я убила ее. Она меня попросила. — Я сползаю по стене, потому что меня настигают последствия колдовства.

Елена подпихивает мне жестяное ведро, и все содержимое моего желудка немедленно оказывается там. Потом я снопом валюсь возле грязной холодной стены, слишком больная даже для того, чтоб почувствовать неловкость или смущение. Почему после убийства я чувствую себя точь-в-точь так же, как после исцеления?

Рядом со мной шепотом спорят Финн и Елена, но я их едва слышу. Зара мертва, и от этого мой разум в смятении. Зара не сможет изучать пророчиц. Она не расскажет нам, какой была в школьные годы наша мама. Она ушла, ушла навсегда, и это сделала я.

Елена опускается передо мной на колени, и ее розовые юбки вздуваются вокруг нее на полу.

— Кейт, сколько вашей магической силы ушло на это колдовство?

— Не знаю. Я раньше никого не убивала. — Я закрываю глаза в надежде, что это заставит ее замолчать.

Не тут-то было. Елена хватает меня за подбородок.

— Попробуйте сплести чары. Любые чары. Сделайте мое платье красным.

Я пытаюсь воедино собрать свою магию, но чувствую себя словно сгоревшая спичка, которая может искрить, может дымить, но не может вспыхнуть. Я качаю головой:

— Не могу.

Она встает и оборачивается к Финну:

— Ладно, вы победили. В таком состоянии толку от нее не будет. Отвезите ее домой.

Откуда-то появляется Саши и склоняется ко мне. Так странно видеть ее вот такой, без ее извечных пышных нарядов, в уродливой белой блузе и грубой коричневой юбке. Ее темные волосы заплетены в простую косу. Должно быть, ей холодно. Почему она не надела плащ, который мы для нее захватили? Очень болит голова, и я хватаюсь за нее обеими руками.

С другой стороны ко мне склоняется Рори. Она выглядит обеспокоенной. Я-то думала, она будет счастлива, когда Саши окажется на свободе.

— Мы с Саши поедем в монастырь сегодня ночью, поведем фургон, который должна была взять Мелизанда. Но мы скоро вернемся. С тобой все будет нормально?

— Кейт! — Саши прищелкивает пальцами у меня перед лицом, но мне кажется, что ее рука далеко-далеко, за какой-то завесой из мелких черных мушек.

— Она почти сомлела, — говорит Бренна, но, чтобы это понять, не надо быть провидицей.

Я едва ли помню, как покинула богадельню.

Думаю, меня нес Финн.

И вот теперь я скрючилась в карете, закутавшись в колючий шерстяной плед, тупо смотрю на растушеванные дождем улицы Нью-Лондона и никак не могу унять дрожь. Меня преследует Зара, ощущение ее горячей сухой кожи, запах крови в ее дыхании, устремленный на меня невидящий взгляд карих глаз.

Карета останавливается перед монастырем. Финн привязывает лошадей и подходит, чтоб помочь нам выйти. Игнорируя его руку, Бренна, как ребенок, прыгает на подножку кареты, а с нее — на мокрый тротуар, взметнув водяные брызги. Она свободна. По крайней мере это мне удалось.

Финн помогает мне сойти на тротуар и обнимает меня за талию. Я все еще дрожу. Я дрожу с тех самых пор, как коснулась Зары, и никак не могу остановиться.

Входная дверь с грохотом отрывается, и на темные ступени падает прямоугольник золотого света. Навстречу мне по лестнице сломя голову мчится Маура. На ней только ярко-синее платье: она не потрудилась даже накинуть плащ.

— Мы сделали это! — ликующе кричит она. — Их было одиннадцать, и мы со всеми справились. Один, правда, заболел и не пришел на заседание, зато остальные даже имен своих вспомнить не могут.

Финн смотрит на нее жестким взглядом своих карих глаз.

— И ты этим гордишься?

— Да! — вызывающе выкрикивает Маура. — Впрочем, я не жду, чтобы ты понял.

— Я понимаю, что пути назад теперь не будет. Им нужен был лишь повод, чтоб вновь запылали костры, и вы этот повод дали. Ты готова к этому? — требовательно спрашивает Финн.

— Да, — огрызается Маура. — Кора мертва, и Сестричеством теперь руководит Инесс. Мы не намереваемся больше работать с Братьями, так что иди отсюда.

— Черта с два я уйду, — грубо отвечает он и сильнее прижимает меня к себе. — Я люблю твою сестру, Маура, и этого не изменить, поэтому вам с Инесс придется привыкать, что я все время буду околачиваться где-нибудь поблизости. И уж конечно, я не оставлю ее, когда она в таком состоянии.

Маура присматривается ко мне.

— А что с ней такое? Я так понимаю, что, раз Бренна тут, все удалось? Или что-то пошло не так?

— Зара мертва. Я ее убила. — Мой голос звучит приглушенно. — Ее подстрелила сиделка, и она все равно в конце концов умерла бы, но я… я сделала так, чтоб это произошло быстро.

Маура подходит ближе.

— Что-что?!

Глядя на Финна, я лезу в карман и начинаю перебирать цепочку золотого медальона Зары.

— Я не хотела этого, никогда не хотела. Но Зара попросила меня. Это же было милосердно, избавить ее от мучений, правда? Это же не грех?

— Конечно, нет.

От дождя его каштаново-медные волосы потемнели, по лицу и очкам сбегают струйки, но он не набрасывает капюшон.

— Теперь я сама о ней позабочусь, — говорит Маура. — Нужно отвести ее в дом, в тепло.

Финн, наклонившись, прямо на улице целует меня в губы, и я возвращаю ему поцелуй. В конце концов, я же грешница, плохая девчонка. Если Братья узнают, что я сделала, они сожгут меня на костре. Может, и правильно.

— Спокойной ночи, — говорю я Финну.

— Спокойной ночи, — шепчет он, заправляя мне за ухо выбившуюся прядь. — Я люблю тебя, Кейт Кэхилл. Ты красивая, отважная и сильная. Что бы нас ни ждало впереди, мы пройдем через это вместе.

Я киваю. Бренна танцует, поднимаясь по мраморным ступеням к входной двери, я иду за ней, и вдруг звук падающего тела заставляет меня обернуться. Финн стоит на четвереньках на мокрой мостовой, он, видимо, упал, споткнувшись о поребрик. Вот он встает, поправляет очки и продолжает свой путь к карете, но его походка делается какой-то чужой, пропадает присущая ему угловатая, неловкая грация. Финн останавливается и с каким-то недоумением разглядывает карету.

— С тобой все нормально? — окликаю я.

Он поднимает на меня взгляд и вжимает голову в плечи, его уши краснеют от смущения:

— Простите, мисс… это моя карета?

В голосе Финна слышатся натянутые, официальные интонации, словно он говорит с незнакомкой. Его слова эхом отдаются у меня в голове: «Простите, мисс…»

Я думала, мне так плохо, что хуже быть уже не может. Оказывается, может. Меня перестает трясти, но я не могу пошевелиться, не могу броситься к любимому. Я и дышу-то едва-едва. То, что я жива, выдает только быстрая, пугающе быстрая барабанная дробь моего сердца.

Я ничего не понимаю. Я окидываю взглядом пустую улицу. Тут только я, Бренна и Маура…

Маура.

Сестра стоит на тротуаре и, прищурившись, смотрит на Финна. Моего Финна.

Она не могла этого сделать.

Только не моя собственная сестра.

— Да, Брат Беластра, ваша, — говорит Маура. Ее голос колокольчиком звенит в дождливой ночи. — Вы собирались вернуться в гостиницу на ночлег.

— В гостиницу. Да. Совершенно верно. — Финн касается рукой головы. — Простите, у меня что-то все перепуталось. И голова разболелась ужасно.

Я на подгибающихся ногах спускаюсь на несколько ступенек.

— Финн…

Маура бросает на меня взгляд, в котором явно читается предупреждение, но Финн вдруг смущенно мне улыбается, и на носу у него повисает дождевая капля.

— О, мы знакомы, не правда ли?

— Да. — У меня перехватывает дыхание. Он должен меня вспомнить. Неважно, что сделала Маура, меня он не забудет.

— Вы иногда приходили к нам в лавку, брали книги для отца. Сами-то вы не слишком заядлая читательница. — Финн прищелкивает пальцами. — Вы ведь мисс Кэхилл, не правда ли? О, простите, теперь, наверно, сестра Кейт?

Сестра Кейт. Мои глаза наполняются слезами ужаса.

— Да-да, сестра Кейт. И сестра Маура, — сладко поет эта предательница, моя сестричка. — Вы приходили нас навестить, узнать новости из дома. Мне так жаль, что вам нехорошо. Почему бы вам не сесть в карету, вместо того чтоб мокнуть под дождем? Мы позовем нашего кучера, он вполне сможет вас отвести.

— Не хотелось бы вас обременять, — говорит Финн, — но моя головная боль все усиливается.

— Что вы, вы нас нисколько не обременяете, отнюдь. Роберт вполне сможет вернуться пешком, тут всего-то несколько кварталов. Я прямо сейчас пришлю его к вам.

Маура провожает его к экипажу, а я, сраженная ужасом, смотрю им вслед.

Наш первый поцелуй, перья, его руки, нежно прикоснувшиеся к моей спине. Все это забыто.

Наш разговор о пиратах в моем саду. Забыт.

Сватовство, кольцо его матери, которое он мне подарил. Забыто.

Наша тайная встреча у монастырских ворот. Забыта.

Вылазка в Архив, где он показал мне единственную уцелевшую из первого издания книгу про Арабеллу. Забыта.

Все это теперь стерто из его памяти. Все, что нас связывало. Все, благодаря чему мы были «Финн-и-Кейт».

Маура прокашливается.

— Прости, Кейт, но… он ведь член Братства. Враг. Он не должен знать наших тайн, ты же слышала, как он высказался насчет Совета. Тебе не следовало говорить ему, что ты ведьма. Никогда.

Но ведь с нее-то, моей ведьминской сущности, все и началось. С самого начала наш роман и моя магия тесно переплелись между собой. Если бы