Book: Бен и Мариэль



Ксения Леонтьева

Бен и Мариэль

Купить книгу "Бен и Мариэль" Леонтьева Ксения

Летний ветерок, легкий, как дыхание ангелов, раскачивал огненно-красные головки маков. В самом центре алеющей поляны цветы были примяты и виднелись устремленные кверху желтые башмачки. Это была маленькая девочка, которая простодушно напевала звенящую песенку и обводила пальчиком проплывающие мимо облака.

Вдалеке виднелся старинный особняк, который словно сторожил природную идиллию. Это имение, носившее название «Бэнчиза», располагалось в тридцати милях от Голуэя. Туман — уже не частый гость, а равноправный хозяин — с самого утра гнездился на обширной веранде, где семейство О’Бэйл собралось вместе насладиться утренней прохладой и отличным завтраком. Мистер и миссис О’Бэйл казались идеальной парой: уважение друг к другу, почитание и общая любовь к детям объединяли их на протяжении всей совместной жизни — ни много ни мало двадцати пяти лет. Брак их был обдуманным решением, избавляющим оба семейства от хлопот. Нельзя сказать, что миссис О’Бэйл в пору своей молодости польстилась на деньги молодого наследника роскошного поместья — нет, она была очарована утонченными манерами и ухаживаниями юного щеголя, покорена его тонким чувством юмора и необычной для ирландца внешностью, но назвать это чувство любовью означало бы перевернуть с ног на голову всю натуру Юлианы Гордон — будущей миссис О’Бэйл. Она не признавала этого чувства, считала его вздором, мечтами смазливых девчонок. В свои семнадцать лет она была раскрепощенной и дерзкой, острой на язык студенткой. Как-то раз в театре, где присутствовал и ее будущий муж, она сорвала спектакль, принявшись критиковать не очень убедительную Антигону. Разумеется, ее выставили за дверь, но игра стоила свеч, ведь именно там над ней просвистела стрела Амура. Однако в ее душе не было ничего чувствительного, она не знала любви, не преклонялась перед ней и не старалась бежать от нее. «Я не создана для этих нежностей», — говорила она всем вокруг, избавляясь от поклонников. Образ роковой женщины пленил и Джеймса О’Бэйла, который четыре года кряду упрямо гнул свою линию, настаивая на свадьбе. Бунтарка все отказывалась, полагая, что не она, а ее денежки влекут его, и лишь после того, как О’Бэйл и сам обрел значительное состояние, Юлиана поняла серьезность его увлечения. «Что ж, — решила она, — не век же прозябать в девках». Интерес к Джеймсу подогрели и фантазии, как она выберется из отчего дома в надоевшем ей Голуэе. Словом, союз их олицетворял прежде всего дружбу. Их старший сын, первенец Тэд, принял сан и прочно обосновался в Дублине, сменив Бэнчизу на Собор Святого Патрика. Миссис О’Бэйл, хоть и была католичкой, чуждалась истовой веры и поэтому не одобряла намерений сына, муж ее так не думал, но как бы там ни было, Бэнчиза с тех пор была завещана их второму сыну Томасу. Этот-то мальчишка знал толк в хозяйстве — в свои пятнадцать он уже был незаменимым помощником. Огненно-рыжая Кассандра, младше Томаса на один год, была воплощением непокорства и строптивости. Она помогала, но нехотя, часто со всеми ссорилась, но через пару минут прибегала с покаянием, училась из-под палки, убегала из дому по всякому пустяку, огрызалась, чуть что было не по ней, но в целом у нее было доброе сердце и она горячо любила всех родных. И миссис О’Бэйл всегда легко с ней справлялась, ведь дочь была ее точной копией. А вот младшая дочь Мариэль не проявляла никакой непокорности, хотя тоже впитала ее с молоком матери. Отчаянный нрав проявлялся лишь в играх и детских шалостях, в жизни же она была очень нежной и беспредельно послушной. Однако миссис О’Бэйл так вымоталась со старшей дочерью, что на младшую просто не оставалось ни сил, ни времени. Вот и не было никакой привязанности, которая свойственна всем девочкам к их матерям. Все было не так уж и плохо: Мариэль не была изгоем в семье — вместе они пекли ванильное печенье по воскресеньям, играли на фортепиано любимую пьеску, катались на лошадях, но не было ласки, которая так требуется девочке в пять лет. Юлиана целиком отдавалась делам и заботам, ей некогда было возиться с малышкой, но в то же время она боялась, что Мариэль станет совсем дикой. Как-то так вышло, что ее воспитала сама природа — все пришло само собой, но Мариэль была совсем не похожа на свою маму. «Откуда все эти ее романтические мечты? — думала миссис О’Бэйл. — Пустые бредни не доведут девчонку до хорошего». — «Но ведь она часами сидела у озера наедине с природой», — шептал ей разум. «Откуда этот свет в глазах?» — «Не ты, но ангелы толкуют с нею», — твердил внутренний голос. Миссис О’Бэйл то ругала себя, что она забросила дочь, то радовалась, что не взялась за ее воспитание, — может, хоть одна дочь вырастет спокойной и не будет трепать нервы.

А Мариэль действительно была на редкость удивительным ребенком. Какое светлое, но уязвимое сердечко скрывалось под мантией чисто ирландской гордости. Никогда не пожалуется, даже если ей очень плохо, — эта малышка все стойко сносила, лишь бы не расстраивать других, зато сама проявляла живое участие, когда кому-то было больно. Кто бы ни посещал Бэнчизу, все сходились на том, что Мариэль — настоящий колокольчик: отзывчивая, ранимая, чувствительная и всегда веселая; как она пленяла сердца! Но было в ней что-то, что сбивало с толку, не давало окончательно признать в ней ангела, какая-то беспокойность. Вся она — словно картина, на которой художник начал изображать свежее, румяное утро в пастельных тонах, но вдруг случайно пролил черную тушь.

— Не хватает только Мариэль, ох, непоседа! — проговорила миссис О’Бэйл, раздавая всем чашки.

По воскресеньям они всегда завтракали на веранде, какой бы ни была погода, и даже не привлекали к работе служанку. Так повелось уже давно, никто толком и не помнил почему, но всем нравилась эта традиция.

— Бездельница! — недовольно поморщилась старшая дочь четы О’Бэйл. — И не надоело же ей кормить этих мерзких чаек изо дня в день или валяться в цветах.

И действительно, Мариэль проводила на маковом поле все свое свободное время, и частенько ее забирали оттуда уже тогда, когда она засыпала. Да, она была дитя природы и независимости.

— Вот и Маковка! — воскликнул глава семейства, и все обернулись.

Маленькая, хрупкая, вот она бежит, перебирая худенькими, но быстрыми ножками, — чудо, а не ребенок! Теплый ветерок развевает ее каштановые волосы, сияющие медью при восходящем солнце. Маленькие ручонки цепляют воздух. Бежит, хохочет сама с собой. Вот села за стол, напевая что-то свое, намазала бутерброды — всем по очереди, себе последней. И не забудет ведь поухаживать за другими. Такая крошка, а всегда спросит: «Как ты себя чувствуешь, мамочка? Надо ли тебе помочь, папочка?» Все обожали ее. Даже Кассандра, которая терпеть не могла возиться с детьми, просто боготворила ее.

— Ой, Касси! — восторженно воскликнула ее сестренка. — Какие же я видела красивые цветочки!

— Ну-ну, глупышка, ты же видишь эти цветочки каждый день. Что нового?!

— Но такими, как сегодня, они еще никогда не были! Сочно-красные, с черными точечками, на них была водичка.

— Это роса.

— Я помню, Томми объяснял мне, что такое роса, когда я была маленькой, — тогда я подумала, что цветочки плачут.

— Повелительница маков! — воскликнул мистер О’Бэйл, щелкнув дочку по носику.

— Да! — засмеялась она, запрокидывая голову кверху, а после смущенно закрывая личико ладошками.

— Надо сшить тебе красное платье, — продолжал он. — Дорогая, почему бы тебе не заняться этим?

— Ты смеешься, Джеймс? Мне — сшить?

— Ну, на худой конец можно и заказать. Нашей королеве просто необходимо алое платье.

И тут Кассандра начала сыпать объяснениями, почему важнее всего нашить нарядов ей. После дружного завтрака они расходились по своим делам, а к вечеру опять собирались вместе.

Прошло еще несколько лет. Еще до школы Мариэль прониклась любовью к чтению и целыми днями не сводила глаз со страниц. Вскоре пришла пора расстаться с домом на время учебы. В престижной школе Мариэль обзавелась друзьями, открывала новый мир, понемногу взрослела. Во время каникул Маковка впервые ощутила вкус свободы и радости от заслуженного отдыха. Все дни напролет она проводила как прежде: обитала на любимом маковом поле, только теперь она прихватывала с собой книжку, и до обеда никто не слышал малышку Мариэль. Она мечтала с Шарлоттой Бронте, путешествовала со Стивенсоном. Эти книги из богатой домашней библиотеки формировали ее мировоззрение, воспитывали чувствительность, и узнай об этом ее мама, она бы воскликнула: «Боже праведный!» — но она так фанатично была предана старшей дочери, что досуг младшей выскальзывал из ее рук. По вечерам Мариэль ездила верхом, встречая закаты, рисовала акварелью пейзажи, которые запечатлела ее память во время прогулки, играла по нотам пьески, заучивала оды на латыни и молилась перед сном. Миссис О’Бэйл была полностью удовлетворена таким распорядком и поведением дочери — самостоятельная, умница, вся в братьев, не то что ее сестра-«заноза», на борьбу с которой уходило немало времени.

Когда Мариэль исполнилось восемь лет, миссис О’Бэйл собрала чемоданы, взяла дочерей и отправилась в Голуэй навестить свою сестру. Кассандре город пришелся по вкусу: он стремительно рос, набирая обороты, новые дороги, новые возможности! «Да, это место для деятельности горячей и кипучей», — думала Касси с восторгом, и глаза ее искрились отчаянным блеском. Миссис О’Бэйл старалась затушить эти вздорные огоньки, но боялась выходок со стороны своей шалуньи.

Как-то раз миссис О’Бэйл, Мариэль и ее тетушка, миссис Кинди, сидели на террасе, наслаждаясь теплым деньком за чашечкой крепкого чая. Неподалеку слышались голоса детей, гоняющих мяч. Мариэль заметно скучала. Старый белоснежный кот хозяйки уже не был способен на игры и убегал от девочки, ища себе покоя.

— Мариэль, не сиди на траве — испачкаешь платье! — иногда вмешивалась миссис О’Бэйл. — Не трогай кота — он замажет тебя.

«Ох и скукотища здесь! — думала Мариэль, покорно усаживаясь назад в плетеное кресло и занимаясь складками на своем платье, перебирая их маленькими ручками в кружевных перчатках. — Сидишь себе часами, маленькая леди, наблюдая за всем со стороны… Вот бы вырваться и побегать!»

Вскоре Мариэль и правда отослали с террасы на двор, откуда она наблюдала за футбольным матчем. «Как весело этим мальчикам, — думалось ей, — им все равно, что испачкана одежда, что на руках миллион бактерий, они делают, что хотят». Пыль поднималась столбом, оседая на загорелых лицах ребят, камушки разлетались в стороны — такой резвый был поединок. Мариэль приметила невысокого мальчика, который, как ей показалось, был младше остальных, несмотря на это, он так ловко справлялся с мячом, обходил соперников со смехом, гонял всех туда-сюда, что никто не мог сравняться с ним в удальстве. Вдруг на мяч налетели сразу несколько человек, и чье-то неловкое движение занесло мяч прямо за ограду дома миссис Кинди, почти к ногам Мариэль. Мальчик, находящийся ближе, робко подбежал, не зная, как ему быть дальше. Остальные тоже приблизились.

— Мисс, — крикнул он, — не могли бы вы подать нам мячик? Он нечаянно прилетел к вам. Будьте любезны!

Мариэль была вне себя от восторга: ей выпало на долю пнуть настоящий футбольный мяч! Она обернулась к маме с тетей, которые отвлеклись от беседы и испуганно наблюдали. «Надо взять его руками, открыть калитку, передать, отряхнуть руки и сказать: “Пожалуйста, впредь будьте более аккуратны”», — казалось, безмолвно подсказывали они. «Но боже, — подумала Мариэль, — на меня смотрят все мальчишки, а главное — он! Я просто обязана поразить его». И Мариэль, размахнувшись, ударила по мячу изящной туфелькой. Он перелетел через забор, описав дугу, и приземлился прямо у ног ее любимчика. Разумеется, все вокруг пооткрывали рты — кто от чего, — мальчики присвистнули, одобрив возгласами смелое действие, и побрели назад к игре, часто оборачиваясь к Мариэль с удивленной улыбкой: «Ну дает! Девчонка, а такой пас!» Мариэль ликовала, а миссис О’Бэйл, подумав, решила не отчитывать дочь — по ее недовольному взгляду она и так догадается. «Тем более, — чисто по-женски рассудила она, — я даже рада лишний раз посмотреть на мужчин, оглушенных женской победой».

На следующий день миссис О’Бэйл, узнав, что за Мариэль пришли девочки, с которыми она познакомилась через забор, выпустила бедную затворницу на волю, хотя и не без страха, но сестра уверила ее, что девочку давно пора перестать опекать, как младенца. Теперь Мариэль гуляла с ребятами, что радовало ее, как солнце в пасмурный день. Под плетнем девочки устроили домик, где кормили своих соломенных кукол и плюшевых медвежат. Все громко спорили, кому сегодня достанется роль мамы, но Мариэль не принимала участия в споре, ибо она полностью была поглощена происходящим на другой стороне тротуара — мальчишки играли в пятнашки. Вдруг один из них отделился и пошел прямо к Мариэль. Это был тот мальчик, который так сильно понравился ей вчера. Вблизи он был еще прекраснее.

— Привет!

— Здравствуй, — Мариэль не могла оторвать от него восхищенных глаз.

— Меня зовут Бенджамин Райнер, можно просто Бен, — и он протянул смуглую ручку. — Ты, наверное, не помнишь меня: я играл вчера с ребятами в футбол, когда наш мяч залетел прямо в ваш двор. Ты так поразила меня! Ну и не только меня.

— Нет-нет, я помню! Ведь ты играл лучше всех!

Бен задорно поморщился, оглядываясь на смех мальчишек.

— Ну вот, — загрустила Мариэль, — над тобой смеются, что ты имеешь дело с девчонкой.

— Мне наплевать! — заявил он. — Они просто завидуют, что с ними не говорит такая красивая девочка, а со мной — да.

Мариэль, ошеломленная, подняла голову на собеседника, и в глазах ее отобразилась радость, смешанная с приятным удивлением. Нежные щечки покрылись румянцем, и она что-то смущенно пробормотала.

— Так ты что, умеешь играть в футбол? — продолжал он.

— Нет, это получилось случайно.

— Из тебя бы вышел классный игрок! Если только бегаешь ты так же хорошо…

— Можешь проверить — убегай от меня.

И Мариэль погналась за прекрасным Беном Райнером. Девочки окликнули подружку, напомнив об игре в дочки-матери, но та, весело махнув рукой, прокричала, что потом присоединится. Конечно, она следовала за ним не по пятам, но и не отстала на несколько кварталов. Вскоре они оказались у самого порта Голуэй, где разгружался небольшой корабль, там они и отдышались.

— А ты молодец. Я еще никогда не видел таких удивительных девочек, как ты. Я и не знал, что девочки бывают такими! Как же твое имя?

— Мариэль.

— Русалочка.

— Что?

— Ты напоминаешь мне Русалочку!

Они засмеялись, и вдруг Бен взял ее за руку и повел куда-то. Мариэль не стала сопротивляться, предвкушая что-то интересное. Они обошли здание магазинчика и по куче с песком, которую оставили рабочие, забрались на крышу, откуда открывался удивительно красивый вид на море.

— Здесь мы можем спокойно поговорить, — улыбнулся Бен и достал из кармана штанов какую-то черную пластину, протянув Мариэль.

— Что это?

— Положи в рот и жуй, это очень вкусно.

— Но оно какое-то черное.

— Так ведь это же слюда, какой она еще может быть. Только не глотай, а то у тебя отнимутся ноги и руки и голова оторвется от тела!

— Какой ужас! — пролепетала девочка. — Зачем же тогда это есть?!

— Чтобы быть важным.

Мариэль, пожав плечами, сунула в рот угощение и, наблюдая, с каким восторгом жует этот черный комок Бен, пыталась распробовать дивный продукт.

— Ну как?

— Нормально. А зубы потом не будут черными?

Бен улыбнулся ей ослепительно белыми зубами вместо ответа.

— Может, благодаря этой штуке у меня вырастут наконец передние зубы? — с надеждой спросила Мариэль.

— И без нее они вырастут! Просто зубы всегда отваливаются, когда начинаешь ходить в школу, понимаешь? Ты ведь учишься уже?

— Да, а ты разве еще не ходишь в школу?

— Я пойду в этом году. Прошлой осенью бесплатная школа была закрыта, а теперь меня отправят туда. И тогда у меня тоже выпадут зубы.

Мариэль подумала о том, каким станет Бен, когда отвалятся его зубы, и почему так все странно устроено, а еще помечтала, как было бы здорово учиться с этим мальчиком в одной школе, сидеть за одной партой. Но ее участью был пансион для благородных, где учились одни девочки. Бен вдруг предложил:

— Будем с тобой друзьями, Мариэль?

— Будем! — радостно закивала она в ответ.

— Тогда мы должны рассказать друг другу свой самый главный секрет, иначе мы будем неполноценными товарищами, понимаешь? Вначале расскажу я, чтобы ты не боялась, что я тебя обману, — он выдержал паузу. — Я знаю, где находится дом со злым привидением. Мы с Раяном и Дэном — моими лучшими друзьями — однажды ходили на окраину города, там стоит заброшенный дом, который порой скрипит, и кто-то летает внутри него, какая-то белая дымка.



— Ой, как страшно! Но и интересно. Я хочу сходить туда!

Бен поглядел на нее с восхищением, схватил маленькую ручку и поцеловал. Мариэль ахнула от счастья и неожиданности.

— Ты такой необычный! — проговорила маленькая красавица.

— Почему? В чем?

— Ну не знаю…

— Это потому, что я — испанец!

— Ты испанец? — вытаращила и без того большие глаза Мариэль.

Бен закивал не без гордости.

Эти двое очень подходили друг к другу: она — прелестная ирландка с белоснежной кожей, яркими светлыми глазами, которые казались то голубоватыми, то изумрудными, как луга ее родной страны, мягкими светло-каштановыми волосами, маленьким носиком, тонкими алыми губками — было в ней какое-то редкое обаяние, свечение ангела, возможно, доброта души светилась на этом милом личике; он же уже в детстве — выражение мужественности, гордости, черные глаза, обрамленные густыми бровями и пушистыми смоляными ресницами, такими же длинными, как и у его новой подружки, — и если бы не лучезарная улыбка, его бы сочли за грозного нелюдима, прямой нос, черные волосы, бакенбарды, как у взрослых мужчин, смуглая кожа. Рассматривая его, Мариэль чувствовала, как у нее кружится голова. Когда они были вместе, красота их удваивалась, и вряд ли кто-то мог бы пройти мимо, не обернувшись.

— Папа говорит, что испанский народ очень горячий, поэтому он предупредил, чтобы я себя держал в руках и не устраивал драк на улице. Нас и без этого не очень любят.

— Почему? — удивилась Мариэль.

— Не знаю. Потому что мы не ирландцы, но живем среди вас.

— Я не против, что ты тут живешь.

— Спасибо, — засмеялся юный Аполлон. — Теперь расскажи свой секрет, иначе мы нарушим кодекс дружбы.

— У меня тоже есть место, куда я никого не подпускаю, потому что оно мое. Но там совсем не страшно, а жутко красиво! Океан маков!

— И меня не пустишь?

— Тебя пущу.

Они обменялись милыми улыбками, после чего Бен заявил, что теперь надо обнять друг друга, окончательно закрепив дружбу. Так Бен и Мариэль впустили друг друга в свои пламенные сердца.

Спустя час, в течение которого они разговаривали на всякие темы, которые так волнуют детей их возраста — а им было по восемь лет, — Мариэль опомнилась, что она гуляет не рядом с домом, как обещала, а намного дальше, и они со всех ног кинулись назад. Мариэль подбежала к особняку, во дворе которого уже стояла обеспокоенная миссис О′Бэйл, выпытывая что-то у девочек. Увидев дочь, она оставила свои расспросы и переключилась на нее:

— Мисс Мариэль, где вы пропадали?

Мариэль хорошо запомнила, когда в прошлый раз мама называла ее «мисс» — когда она залила водой любимый цветок миссис О′Бэйл, не понимая, что это погубит его. И вот теперь она напроказничала второй раз.

— Мамочка, прости! Я не заметила, как удалилась от дома. Я познакомилась с Беном Райнером, я за ним гонялась и…

— Какой стыд! — прервала ее мать, ведя за руку по направлению к дому, где ждала миссис Кинди, отчитывая по дороге: если она разрешила ей поиграть с девочками во дворе, это не значит, что надо превращаться из леди в беспризорницу.

Мариэль оглянулась на Бена со страшной тревогой — она очень испугалась, что теперь их дружбе конец, но он помахал ей рукой с безобидным видом.

Конечно, Мариэль не была наказана — просто миссис О′Бэйл сильно испугалась, что ее малышка пропала, да еще опасалась, как бы такие вольные прогулки не сказались дурно на ее ангельском характере: дворовые дети могут научить многим гадостям, была убеждена она. Девочке не был сделан выговор, но Мариэль была так чувствительна! Мало того что она считала себя виноватой, так еще и сочла, что ее поругали, а потому ходила весь оставшийся день притихшая и с виноватым личиком.

Когда Мариэль укладывалась спать, мама зашла в ее комнату и объяснила, что она вовсе не против ее дружбы с местными ребятами, но она должна не забывать, как подобает себя вести истинной даме, и никуда не убегать. Слезы раскаяния проявились в глазах девочки — одно дело терпеть, когда человек злится на тебя и говорит строго, а другое — когда он вдруг смягчается, и ты словно еще сильнее осознаешь степень своей вины. Миссис О′Бэйл поцеловала дочку на ночь, заглянула в умиротворенное личико, щелкнула ее по носу, назвав Маковкой, и погасила свет.

А в это время Бенджамин лениво плелся по пыльной дороге — ему не хотелось уходить домой, хотелось хотя бы еще чуть-чуть побыть с Мариэль, этой маленькой лапочкой. Но, похоже, ее мама не одобряет какой бы то ни было привязанности дочери.

Миссис О′Бэйл, спустившись в гостиную на первый этаж, заговорила с сестрой.

— Что это за Бен Райнер, Линда? Ты его знаешь?

— Этот мальчишка, что был с Мариэль? Да, я видела его пару раз около своего дома — ребята часто гоняют здесь мяч, поскольку дорога здесь расширяется, а ею мало кто пользуется. Он — любимец местных мальчиков, звезда.

— Линда, дорогая, меня больше интересует, кто его родители.

— О, я не знаю. Он живет на противоположном берегу реки. Как-то раз служанка развешивала на улице белье, а я как раз читала на веранде и слышала, как он поздоровался с нею, заговорил. Кажется, он растет без матери. Ну, ты же видела его и должна понимать, откуда он…

Миссис О′Бэйл долгое время жила в Голуэе, и, конечно, для нее не было секретом, что в их порту разгружались контрабандисты из Испании и Франции. Очевидно, какой-то испанец нелегально обосновался в этом ирландском городке, промышляя своим черным, но чертовски прибыльным делом, обзавелся семьей и прирос к этой земле. Женщины переглянулись, и у обеих пронеслась одна и та же мысль.

На самом деле Бенджамина, когда ему не было и трех недель, привез испанский корабль, на котором никто не знал, откуда взялся ребенок. Бедный рыбак из Кладдаха, находившийся в порту Голуэя в то время, когда причаливал испанский товарный корабль, решил взять мальчика к себе, ведь у него с женой не могло быть детей. Целыми днями Бен с отцом рыбачил, они обсуждали все на свете, смеялись и резвились. Им было хорошо вдвоем: казалось, никто больше и не нужен. Небеса будто увидели это и забрали любимую жену мистера Райнера, когда Бену стукнуло четыре. Он был очень смышленым мальчиком и уже с этого возраста начал помогать отцу. За одним несчастьем последовало другое: сгорел их дом. Заработать продажей рыбы много не удавалось, тогда они переехали в Голуэй — молодой перспективный город, где требовалось много рабочих рук. Встала острая необходимость заработать на жизнь в краткие сроки, вот и вышло так, что промысел рыбака со временем перерос в совсем иной. Оставляя маленького Бена у знакомых, мистер Райнер плавал в Испанию и Францию и прибывал с неплохой добычей. За пятнадцать лет у него скопилось достаточно, но он предпочитал жить так, как жил раньше; да и незачем было показывать людям, как ты резко разбогател, это сразу толкало на нехорошие, но верные мысли. Трудолюбивый ирландец и сам не рад был заниматься контрабандой, но ради горячо любимого Бена пошел и на это, но каждый час молил прощения у Господа за то, что он делал, и надеялся, что скоро все вернется назад. Он не хотел жить праздно. Его манило лишь море, морской воздух щекотал его ноздри и дразнил душу. Он бы век плескался по океану в своей посудине, наставляя сети для рыбы, но он был не один, а раз он взял под свое крыло мальчика-испанца, теперь должен обеспечить его.

Все следующее утро Мариэль ждала появления Бена. На сей раз она устроилась у калитки с вышиванием в руках, перетащив сюда плетеное кресло, чтобы сразу заметить появление своего друга. Вышивание Мариэль так и не принесло никаких плодов, потому что взгляд ее все время блуждал от одного конца улочки к другому, а руки выполняли какие-то механические операции по привычке. Когда настало время обеда, она совсем отчаялась, и как раз тогда Бен объявился. Он окликнул Мариэль, когда она вместе с тетей, мамой и старшей сестрой обсуждали новость, полученную из Дублина: старший сын миссис О′Бэйл получил приход в одной из церквей города. Девочка выглянула из окна и, увидев Бена, хотела побежать сию же секунду, но вспомнила о приличиях.

— Ой, мама, Бен пришел!

Миссис О′Бэйл и миссис Кинди переглянулись, и хозяйка выговорила:

— Пригласи его сюда, детка.

Через несколько секунд счастливая Мариэль тащила смущенного Бенджамина, в темных глазах которого светился живой интерес. Четыре пары женских глаз уставились на него с любопытством и восхищением — да, он не мог не поразить даже тех, кто заведомо отнесся к нему с предубеждением. Когда знакомство состоялось, Бен был приглашен разделить с этой семьей обед. Кассандра первым делом разведала, нет ли у этого симпатичного малыша старшего брата, но оказалось, что ей не повезло, и она на секунду возненавидела Маковку за то, что она так вовремя родилась. Бенджамин отвечал на многочисленные вопросы миссис О′Бэйл относительно его семьи и жизни, уплетая мясную запеканку, и его взгляды на мир показались женщинам очень здравыми и серьезными для такого юного джентльмена. Когда закончилась эта «проверка на вшивость», о существовании которой Бен не мог догадаться в силу неискушенности в светских уловках, мальчик на ближайшее время был оставлен. Миссис О′Бэйл подвела итог: это неплохой мальчуган, хоть и баловник, да и нрав у него, надо думать, горячий. В целом она пришла к выводу, что ему можно доверять и пусть Мариэль дружит с ним, раз хочет.

Когда дети побежали, довольные, навстречу уличным забавам и приключениям, миссис Кинди поинтересовалась, какой эффект произвел на сестру новый друг дочки.

— Весьма недурно, Линда. Хотя, признаться, я обычно против, когда дружат дети из разных социальных слоев, но, похоже, он не такой уж и бедный, как я сначала подумала. Ему купили велосипед, как только он попросил. Я вижу, что у него доброе сердце, а это дорогого стоит. Он не обидит Мариэль, поэтому пусть играют вместе.

— Да, очень славный мальчик. А какой красавчик!

— Испанская кровь.

— Это-то тебя и волнует?

— Линда, пока они дети, волноваться не о чем, не будем же мы воспринимать его как жениха!

Миссис Кинди рассмеялась, и вместе они побрели пить кофе на веранду. А Бен и Мариэль уже шагали по дороге, взявшись за руки. Бенджамин чувствовал, что должен защищать свою подружку, потому взял на себя главенствующую роль, впрочем, Маковке даже нравилось чувствовать себя под его защитой, ощущать его заботу. Он никогда не дразнил и не обижал никого из девочек, не то что другие мальчишки, и рядом с ним никто себе не позволял этого. Бен сказал Мариэль, что, если она только пожелает, он примет ее в тайное общество, состоящее из него самого и еще двух его товарищей. По вечерам они ходят на пирс, рассказывают страшные истории, наблюдают за таинственным домом с привидением, ищут сокровища и делают еще много всяких интересных вещей, о которых не положено знать другим ребятам. Мариэль безумно обрадовалась, что ей, девчонке, можно вступить к ним в компанию. Это было верхом почета даже для мальчиков, куда уж там хотя бы помечтать девочке — и вдруг ей предлагают такую честь… Бен и Мариэль забрались на пирс, и он показал свой дом, который виднелся на другом берегу реки.

— И тебя отпускают так далеко от дома, Бен?

— Ну а что мне сделается? Да и тут не так далеко, как кажется. На лодке я переплываю реку за несколько минут.

— На лодке?!

— Ну да, это быстрее, чем в повозке или на лошади в объезд.

— Но ведь это так опасно!

— Не очень. Хочешь, я тебя покатаю прямо сейчас?

— Нет, нет, Бен! Я боюсь воды!

— Ты? Боишься? Ха-ха! Ни за что не поверю!

— Но это правда! Я не умею плавать.

— Но ведь плыть будет лодка.

— Нет, я не хочу!

— Ну ладно. Тогда давай просто заберемся в лодку и подождем, пока придут Дэн и Раян.

Так они и сделали. Бенджамин изображал из себя капитана корабля, а Мариэль была юнгой. Старая деревянная лодка, покоившаяся на берегу, тряслась, оттого что Бен раскачивал ее, будто начался шторм, Мариэль — жертва беспощадной стихии — наигранно кричала, размахивая руками. Вдруг Бен забрался ногами на противоположные борта лодки, словно джигит на двух лошадях, и, не рассчитав расстояние, свалился с хохотом на землю. Маковка хотела было кинуться на помощь, забыв об игре, но маленький испанец напомнил ей, что теперь, когда капитан погиб, она должна управлять кораблем, а он теперь превратился в акулу, которая будет нападать. Так они резвились целый час, пока, наконец, не пришли два лучших друга Бена. Они уже были предупреждены, что придет девочка, которая отбила мяч, и ничуть не удивились, однако и скромничать они не стали, увидев эту красавицу рядом. Они подбежали и стали пожимать обе руки Мариэль, что рассмешило ее. Когда Маковка продемонстрировала им, как легко она может попасть из рогатки, которую ей сделал Бен, в жестяную банку, на их удивленных лицах отобразилось уважение. Мариэль поняла, что теперь она будет им как друг, свой человек, и в то же время приятно было сознавать, что с ней, несмотря на эти мальчишеские фокусы и небывалую для девчонки ловкость, все же обращались как с девочкой. Мариэль подумала, что мама незамедлительно заперла бы ее в чулане, увидев, как она проводит время, но здесь было так хорошо, даже лучше, чем играть в дочки-матери, и потому она отгоняла эти мысли. Четверка детей расположилась на пирсе, и сначала мальчики посвятили Мариэль во все условия существования их общества, а уж затем начали вместе разрабатывать план спасения феи, которая попала в ловушку, залетев в дом с привидением.

Бен, обняв всех на прощание, ловко забрался в лодку, и, заскользив веслом по воде, взял курс на другой берег. Остальные тоже отправились по домам: Раян и Дэн зашагали небрежно, а Мариэль побежала что было сил, молясь, как бы не опоздать к условленному сроку. К несчастью, она опоздала, но Кассандра натворила какую-то глупость, и миссис О′Бэйл даже не заметила провинности младшей дочери.

С тех пор каждый божий день Бен и Мариэль вместе гуляли, часами сидели в лодке, наблюдая за бабочками и стрекозами, жевали слюду, кормили чаек у реки. После обеда к ним присоединялись Раян и Дэн, вместе они прокладывали путь к старому дому, затем играли в футбол, причем Маковка была не просто судьей или зрителем, а равноправным игроком. Частенько они собирались на площади, где играло много ребят из города, каждый день приходили новенькие, но Бен всех знал, — столько друзей было у него! И все любили его, поклонялись, как Богу. Это и неудивительно, ведь он всегда выдумывал различные веселые игры — как и Маковка среди девочек, сеял вокруг приключения; защищал слабых; ласково относился ко всем. Ребята чувствовали в нем независимость. Да, дитя свободы — он был героем Голуэя. Когда Бену приходила пора отправляться домой, все тоже расходились, однако обычно он уходил последним, потому что ему разрешалось гулять до самого заката солнца. Он вырос в бедной семье, а был самым первым джентльменом: когда незаметно темнело, Бен сначала провожал Маковку, а уж потом бежал к лодке. Как быстро проходил день, как не хотелось Мариэль расставаться с другом, но наутро они встречались снова.

Однажды, когда Бен и Мариэль по обыкновению сидели вдвоем в старой лодке, Маковка спросила:

— Бен, а что ты будешь делать, когда я уеду?

Юный испанец и сам частенько задумывался над этим вопросом, но выхода из положения так и не нашел. Ему не хотелось думать, что такой черный день рано или поздно настанет.

— Ну, я буду приезжать к тебе на велосипеде.

— Но ведь чтобы добраться до Бэнчизы, нужно будет крутить педали полдня!

— Я бы крутил педали хоть столько, пока у меня борода бы не выросла, лишь бы увидеть тебя!

У Мариэль застыли в глазах слезинки, словно хрустальные звездочки.

— Ты женишься на мне, когда мы вырастем? — спрашивала Мариэль.

— Да! Если ты останешься такой же красивой! — Бен погладил ее по волнистым волосам.

— А если я стану некрасивой-пренекрасивой, как уродливая ведьма?

— Ну, тогда я отрежу себе уши и нос, и мы будем двумя уродами.

И они, представив это, расхохотались.

Теперь все ребята в городе знали, что Мариэль — не просто подружка Бена, но что у них амур-тужур. Их называли женихом и невестой, кто-то смеялся и пытался их дразнить, но юные влюбленные лишь обаятельно улыбались беззубыми ртами.

Так прошел месяц — месяц беспечной радости, ничем не омраченной, месяц счастья! Уплетая индейку в сливочном соусе, Мариэль услышала вдруг то, что злым ураганом, сквозняком вымело у нее радость с души.

— Завтра утром мы уезжаем, — проговорила миссис О′Бэйл, обращаясь к дочкам.

Первой очнулась Кассандра, которой тоже нравилось пребывание в Голуэе, несмотря на многочисленные запреты. Здесь есть и театр, куда ее отпускают и который так полюбился ей, новые подружки, с которыми каждый вечер они устраивали посиделки, галантные кавалеры, среди которых появились ухажеры за своенравной шатенкой, вечеринки — всего этого в Бэнчизе нет, там самым приятным было чтение книги, а вообще полдня приходится работать на ферме.



— Мама, но у нас еще целый месяц каникул! Мы уезжаем слишком рано!

— Хватит, — отрезала миссис О′Бэйл, — тебе лишь бы развлекаться, а подумать о том, что папа и брат работают за нас всех, не жалея сил, словно чернорабочие, тебе совести не хватает?! Мы проведали тетю Линду, отдохнули — и довольно. Пора вернуться к своему укладу. Мариэль еще может погулять сегодня до ужина, а ты, Касси, пойдешь со мной в магазин, а то знаю тебя: убежишь и не вернешься к утру!

— Я могу убежать ночью, пока все спят! — отразила атаку строптивая Кассандра.

— В таком случае придется привязать тебя цепью, спасибо за предупреждение.

Касси взревела внутри себя, но снисходительно улыбнулась, как хорошая актриса. Несмотря на то что поступали не по ней, Кассандра почувствовала себя победительницей, ведь миссис О′Бэйл полагала, что самообладанию ее старшей дочке не научиться никогда, и вот — ее первый успех.

— А-а-а, — протянула миссис О′Бэйл, — местные девчонки уже научили тебя всяким фокусам, да? Смотри, Касси, с огнем не шутят, даже если ты той же природы.

Мариэль провела остатки бесценного дня, стараясь не думать о том, что скоро придется уезжать, но Бен, который принял новость довольно болезненно, хоть и стараясь казаться веселым, был все же опечален, и смех получался каким-то натянутым. Вместо футбола Бен и Мариэль отправились на озеро. Болтая свешенными с пирса ногами в прохладной воде, они молчали, и даже слюда казалась Бену менее вкусной, чем обычно. Он думал о том, что нескоро Мариэль приедет сюда снова, возможно, даже не следующим летом, и каждый месяц она будет вспоминать его все реже и реже. Его образ затянется туманом, а вскоре и вовсе сотрется. А он никогда не забудет ее волшебных глаз цвета морской волны, то голубых, то зеленых, светившихся добром, глаз, в которых отражалась сама душа, не забудет ее звонкого смеха, медно-каштановых длинных волос и как пахло от нее маками — то ли потому, что она так часто твердила о них, вспоминая свое любимое поле, то ли потому, что впитала их запах навеки. Странно, но Мариэль думала так же: она уедет в свою тихую Бэнчизу и будет жить воспоминаниями, а здесь, где все так любят и дорожат Беном, он вскоре забудет ее, возьмет новую девочку к себе в шайку и так же будет сидеть с ней в лодке, выдумывая бесконечные названия звезд, и жевать слюду. Как несправедливы друг к другу были они оба! Вдруг почувствовав это, встретившись настороженно глядящими глазами, они в одно мгновенье кинулись друг к другу в объятия. Бенджамин в горячих чувствах поцеловал Маковку в щечку, да так смутился, что ему пришлось соврать, будто он увидел большую рыбину. Вскоре к ним присоединились Раян и Дэн, и у ребят состоялось последнее собрание в полном составе. Эти двое подарили Маковке на память по веточке вереска, которые позже она засушила и вложила в любимую книжку, а Бенджамин протянул недоуменной Мариэль веревочку.

— Мы нашли это в доме с привидением, помнишь?

Мариэль помнила. Помнила все, каждую мелочь. На память о себе она протянула серебряную брошь с буквой «М», которую Бен незамедлительно сжал в кулаке. Напоследок они, присоединившись к другим ребятам на площади, поиграли в салочки, и Мариэль, попрощавшись со всеми, с кем сдружилась, побежала домой.

За пару минут до того, как Маковка появилась в гостиной, миссис Кинди поведала своей младшей сестре: не надо было подпускать этого испанского мальчишку близко к дому, а тем более к Мариэль. Оказывается, его семья принадлежит к другому клану, точнее — восходит по происхождению к семье Райнер, с которыми Кинди были далеко не в дружественных отношениях. Миссис О′Бэйл помнила англо-норманнскую традицию, по которой Голуэй стали называть городом кланов. Самые влиятельные семьи враждовали между собой с давних времен. Год тому назад, как выяснила миссис Кинди, приемный отец Бена, простой рыбак, задумал купить недвижимость — вот тут-то и выяснилось, что у него много денег, о существовании которых никто и не догадывался. Некая миссис Финчи видела собственными глазами, как старик Райнер снимал деньги со счета в банке. Новость разлетелась по той части города, что была за рекой, с небывалой скоростью, и мистера Райнера заподозрили в темных делах.

— Итак, — подытожила миссис О′Бэйл, не изменившись в лице, — моя малышка дружила с оборванцем, подкидышем из враждебной нашим предкам семьи, воспитанником контрабандиста, — словом, все приметы указывают на то, что он станет дрянью… Но, сестра, он же ребенок! Эта грязь не запятнала его!

— Но, Юлиана, дорогая, когда он вырастет…

— Когда он вырастет, — перебила миссис О′Бэйл, — мы этого не узнаем.

После ужина миссис Кинди и ее сестра стали укладывать вещи, Кассандра сидела на диване, наслаждаясь тем, что уродовала свое вышивание — пусть мама увидит, что из нее не выйдет порядочной белошвейки, и ее, может, наконец избавят от этих глупых занятий. А Мариэль играла с белоснежным котенком, которого недавно родила ленивая кошка миссис Кинди, время от времени выслушивая жалобы сестры, сетовавшей на то, что им не дают воли и простора для жизни. Напрасно Мариэль глядела в окно в надежде — Бен так и не появился. Ночью Мариэль безуспешно пыталась заснуть, но ее организм словно решил уловить последние минутки пребывания в Голуэе, понимая, что скоро придется уехать.

— Маковка, — шепотом разорвала тишину Кассандра, — ты чего ворочаешься?

— Мне не спится, Касси.

— Мне тоже.

— Ты что, и правда решила сбежать?

— Это было бы здорово, но мама все равно не упустит меня: натравит полицию, и меня найдут, а скрываться в подвалах и на старых пристанях как-то не манит. Тебе тоже не хочется покидать Голуэй?

— Ой как не хочется! Расстаться с Беном для меня сущая мука!

— Наша Маковка влюбилась! — хихикнула Касси, а Мариэль забралась в кровать сестры и принялась щекотать ее.

— Ну ладно, полегче! Мне нравится твой дружок. Таких красавцев, думаю, на земле больше нет, да и он просто местная звезда. Есть в нем какое-то подкупающее очарование, сила… Ох, Маковка, берегись его!

Утром за женщинами семейства О′Бэйл приехала карета. Пока служанка складывала чемоданы, миссис Кинди давала наставления сестре, а Мариэль побежала навстречу приближающемуся Бенджамину — кинулась к нему в объятия, он закружил ее, чем вызвал недовольство миссис О′Бэйл, которая, пожалуй, еще чуть-чуть да и не стерпела бы — выставила его вон. Бен снял с шеи нитку, на которой висело кольцо, и протянул колечко Мариэль. Маковка вгляделась в почерневшие буквы на серебре: «Бенджамин Райнер». Теперь ей стало ясно, для чего вчера Бен подарил ей веревочку. Она повязала медальон на шею и сказала, что никогда не снимет его. Они обнялись, но поклялись друг другу, что не в последний раз. Черные брови Бена страдальчески изогнулись, трогательная тоска окутала зрачки, но он улыбнулся весело, счастливо, и Мариэль с легкой грустью в глазах, выпустив из маленькой ручки последний палец своего друга, кинулась бежать в карету, где все уже ждали ее. Бен бежал за каретой добрых полмили и пожалел, что не догадался взять велосипед, но ничего, в кармане лежал адрес Маковки, и когда-нибудь он им воспользуется. А Мариэль все махала ему рукой, пока он не остался позади. Тогда Маковка уперлась в спинку сиденья и всю дорогу ехала, потупив взгляд, коротко отвечая на вопросы, и даже ни разу не затянула вполголоса песенку.

Приехав в Бэнчизу, женская половина семьи О′Бэйл узнала потрясающую новость, о которой глава семейства не стал говорить в письме: бюджет имения пополнился тысячью фунтов. Какой-то дальний родственник по линии мистера О’Бэйла, о котором никто толком и не знал, решил вписать его в свое завещание, выделив крупную долю. Три недели назад он скончался, и завещание вступило в силу. За то время, пока женщины отдыхали в Голуэе, приезжали специалисты и уладили с хозяином все формальности. Деньги перечислили на банковский счет мистера О′Бэйла, который решил незамедлительно воспользоваться ими и отремонтировать Бэнчизу. Миссис О′Бэйл и Кассандра радостно захлопали в ладоши, предвкушая все выгоды этого сюрприза, и лишь Мариэль погрустнела, узнав о судьбе несчастного джентльмена; впрочем, в атмосфере радости и везенья этого никто не заметил. «Скончался, — думала Маковка, — какое странное слово, злое, неизвестное. Куда он ушел? Почему?» Ответов на эти вопросы у маленькой девочки не было.

Когда восторг поутих, мистер О′Бэйл поведал о своем плане: им придется переселиться в Голуэй на полгода, а может, и год, пока будут идти строительные работы, но ему самому раза два в неделю придется появляться здесь, чтобы отлаживать ход работы и давать поручения. Но до этого еще целый месяц: пока начертишь план реставрации, пока наймешь работников — пройдет немало времени. Касси и Мариэль не смогли не высказать свою радость — благодаря задумкам папы они вновь окажутся в Голуэе. Кассандра подмигнула сестренке и потащила в свою комнату Томаса, который, как и его сестры, обрадовался путешествию, дабы посвятить его во все подробности своих приключений. Миссис О′Бэйл, собственно, была не против ремонта, особенно если учесть, что поместье не подвергалось реставрации около сорока лет, но полгода жить в Голуэе, да еще и без мужа (а она предчувствовала, что именно так и будет) — нет, это выше ее сил. Она еще достаточно молода и энергична, чтобы оставаться в стороне без дела. Однако замыслам ее мужа не было преград. Стоило ему лишь задумать что-то — механизм тут же приходил в движение. «И почему в Голуэе мама не была так занята?!» — думала Кассандра, наблюдая, как ее мать, наскоро позавтракав, заторопилась в библиотеку с целой кипой бумаг с проектами новой Бэнчизы в руках. Полностью переделывать поместье никто не собирался, разве что перенести вход, чтобы расширить холл, но следовало продумать, как это сделать так, чтобы не задеть веранду; конечно же, надо сменить кровлю, отделать полы мрамором, обустроить гостиную по новой моде — такие вещи были по вкусу хозяйке, возиться с этим было ее любимым делом.

Через пару недель в Бэнчизе объявился почтальон, который привез письмо, адресованное Мариэль. Маковка во всю прыть понеслась на свое поле, где, устроившись, жадно впитывала глазами каждую строчку. «Дорогая Мариэль, — писал Бен, а точнее диктовал мистеру Райнеру, — стало так грустно кругом, когда ты уехала. Первые два дня никто из девочек, с которыми ты дружила, не выходил гулять. Мы с Дэном и Раяном по-прежнему сидим у реки. Они говорят, что без тебя стало скучно. Это правда. Вчера мы поймали большую рыбу и накормили ею всех бродячих котов во всем Голуэе. А еще я нашел одно место, где черной жвачки так много, что хватит на все лето, даже если ее жевать целые сутки! На улице стало холодать, и мама Раяна заставляет его ходить в обуви. Бедняжка Раян! Хорошо, что мне можно шлепать босиком по лужам. А Дэн говорит, что тогда вырастут бородавки. Мариэль, скоро я пойду в школу, и у меня отвалятся зубы. Наверное, ты не узнаешь меня, когда приедешь следующим летом. Так долго ждать! Мне кажется, я тебя не видел сто лет, хотя прошла неделя. Ты мне снишься каждый день. Я очень скучаю и жду, когда ты приедешь. Твой друг Бен». Мариэль улыбнулась, посмотрев на небо, и воскликнула, обращаясь к необъятному морю маков: «Ну почему, почему я не рядом с Беном?!» Никто не ответил ей, лишь легкое колыхание, словно шепот, пронеслось над цветами. Маковка откинулась на спину, так что ее скрыли длинные стебли огненно-красных цветков, и утешила себя мыслью, что все же ждать осталось не так долго, ведь благодаря папиным планам они с Беном встретятся не далеким летом, а через полмесяца.

Но Бенджамин не знал о прекрасной новости и без своей подружки просто сходил с ума. Как-то Бен, когда они с мистером Райнером рыбачили на берегу реки, внимая безмятежно-спокойной ночи, поведал отцу, как сильно он скучает по Мариэль, а ведь раньше такого не бывало. Даже когда Дэн и Раян, заразившись ангиной, не выходили на улицу несколько недель, он не изнывал так сильно — теперь же тоска просто разъедала его сердце, особенно когда вспомнишь, что до следующего приезда Маковки — целый год! Даже играя в футбол, он не может не думать о ней. Мистер Райнер объяснил сыну, что, надо думать, он влюбился, а значит, влип по полной, однако он обошелся не одним лишь сочувствием и подсказал мальчишке, что можно сделать.

И вот Бенджамин наутро запряг свою кобылу и поскакал, по совету отца, в Бэнчизу. «Старый дурак навлечет на парнишку беду», — возразит кто-нибудь, но любовь всегда покорится простодушию и зову сердца, и он знал об этом.

Спустя пять часов на горизонте замаячила Бэнчиза, белая, точно привидение, с колоннами из мрамора, в легкой дымке холодного тумана. Мариэль как раз возвращалась с макового поля, в третий раз перечитывая драгоценное письмо, как вдруг услышала стук копыт. Мгновение — и она уже летит навстречу прекрасному испанцу. «Бен, Бен!» — обнимала его Маковка в трепетном восторге. Он смеялся чудесным, звонким, по-детски нежным голосом, сверкая от счастья темными, как семена маков, глазами. Как он был рад этой встрече — искренней, теплой, ласковой, только Мариэль могла быть такой! «Ангел, — думал Бен, глядя в ее изумрудно-лазурные глаза, — маленький ангел». Не только радость, но и благодарность светилась под черными ресницами маленькой красавицы.

Маковка повела Бена в дом, оповещая, что ее друг приехал. Наткнувшись на маму, Мариэль вдруг поняла, что та не просто не разделяет ее восторга, но пришла в ужас. Если бы не папа, выглядевший более дружелюбно, пожалуй, девочка разразилась бы слезами.

— Ну здравствуй, дружок! — протянул руку мистер О′Бэйл, отметив про себя, как прекрасен этот малыш. — Давно хотел на тебя поглядеть.

Миссис О′Бэйл наконец взяла себя в руки и позвонила в колокольчик, заказав чай. Вскоре вся семья О′Бэйл и неожиданный гость разместились в уютной столовой, которая, впрочем, сразу перестала быть уютной, обратившись в поле боя. Бедный Бен храбро стоял под натиском миссис О′Бэйл, задававшей вопросы таким образом, что Бену приходилось нелегко. Еще больше страдала Мариэль, видя, как мама наказывает ее друга лишь за то, что он вырос в бедной семье. Как несправедлива была она! «Неужели, — безмолвно вопрошала Мариэль, — ты и меня бы, мамочка, не любила, если бы я была небогатой?» Бедная Маковка, твой мир начал рушиться уже тогда, уже тогда крепкая стена дала трещину там, где никто не ожидал… Но миссис О′Бэйл пустила в ход все свое коварство, о котором дочь доныне не подозревала, не только из-за происхождения Бена — она разозлилась, что он отбирает у нее Мариэль. Впервые она осознала, что у ее дочки есть кто-то ближе ее самой! И вместо того чтобы винить себя, она травила горечью две невинные души, чуткие и ранимые. Бенджамина жизнь научила отстаивать свои законные права, держать удар, не сдавать свою территорию, поэтому он справился без особого труда, проглотив эту пилюлю, а вот у Мариэль она застряла в горле и принялась душить ее.

После чая мистер О′Бэйл отправил детей погулять, дабы поговорить с женой и убедить ее быть мягкой к другу Маковки. Тем временем Мариэль шла вся в слезах, и даже Бен не мог утешить ее. Он и сам понимал всю несправедливость действий миссис О′Бэйл, и это очень ранило его самого, но видеть, как расстраивается из-за этого Маковка, было сущим адом. Лишь напоминание о том, что надо радоваться тому, что, несмотря на все невзгоды, они вместе, позволило слезам остановиться.

Вместе ребята побежали на маковое поле, куда Мариэль так давно мечтала привести Бена! Словно острым копьем кольнуло Бена, когда он увидел великолепный ярко-алый ковер, пестревший черными пятнами. Пьянящий, чарующий аромат лился в самую душу. Они пробирались сквозь густой лес цветов все дальше и дальше, пугая стаи шустрых трясогузок. Бен услышал будто бы звук кастаньет, и Маковка объяснила ему, что семена маков зреют в коробочках и, когда налетает вихрь ветерка, раскрываются и звенят, будто погремушки.

Два часа просидели они, болтая о птицах, что парят в небесах и вьют гнезда в лесу, о солнечных долинах, о богатых виноградниках, о звездах и планетах, о пиратах и сокровищах, — как интересно им было вместе! Затем Мариэль захотела показать Бену весь дом; он никогда не бывал в таких старинных особняках, а потому то и дело присвистывал от удивления, видя какую-нибудь диковинную вещь. Потом Бен, заинтересовавшись увесистой книжкой с яркими картинками, выказал желание научиться читать. Благо буквы он усвоил до этого, Маковка показала, как из букв складываются слоги, а из них — слова. На лице мальчика отражалось удовольствие, когда, озвучивая написанное, он узнавал слово. Однако когда не получалось, Бен хмурился и нервничал, огорчаясь, что его способности не удивляют Мариэль. Он так старался завоевать ее похвалу и из-за этого, торопясь, допускал ошибки. Вместе они играли в шашки, рассматривали игрушки Маковки, просто сидели, глядя друг на друга. Как не хотелось Мариэль отпускать Бена домой, но тянуть уж было некуда — если он не уедет сейчас, придется возвращаться почти на ощупь.

Мистер О′Бэйл оседлал лошадь, чтобы проводить мальчика, чем удивил свою супругу, кроме того, хозяин семейства подумал, что и Маковку лучше взять с собой — во-первых, его жена может в его отсутствие начать проводить свою политику, а во-вторых, он чувствовал, как сильно хочется Мариэль сопровождать их. На ее лице была отражена какая-то обреченность, словно она не верила, что ее мечта осуществится. А потому, когда он озвучил свой приказ, Мариэль запрыгала от радости. Мистер О′Бэйл посадил Маковку к себе в седло, а Бен ехал рядом. Он смотрелся очень грациозно, никто не мог не отметить этого. Мариэль почти не вступала в разговор, а слушала, о чем папа говорит с Беном. Да она и не знала ничего об охоте или судостроении, о скачках и ставках. Когда стемнело, разговор прервался, и все ехали осторожно, наблюдая лишь за тем, куда ступает лошадь. Бенджамин думал о радостной вести, которую поведала Мариэль: в Бэнчизе будет ремонт, и они какое-то время будут жить опять в Голуэе. Как удачно все сложилось, как хорошо, что Бэнчиза — имение старое!

Когда путники приблизились к дому Бена, там уже не горел свет. По словам мальчика, его отец ушел в море, иначе он бы точно дождался его. Мистер О′Бэйл слегка расстроился, ведь он надеялся на знакомство. «Хотя, возможно, — подумал он, — это даже к лучшему: какой уж прием гостей посреди ночи?!» Дети попрощались, и семья О′Бэйл собралась вместе только к двум часам ночи. В дороге Маковка уснула, но теперь ее перенесли в кроватку, головка оказалась на подушке и мгновенно погрузилась в сладкий сон.

Жизнь вошла в свое русло, только теперь для Мариэль и Кассандры дни потекли куда медленнее, ведь они нетерпеливо считали часы до отъезда. Миссис О′Бэйл все носилась со своими проектами, и у нее, напротив, ни на что не хватало времени. Томас помогал отцу. Теперь, когда у них появились реальные деньги, они наняли работников: стригалей, землепашцев, и наконец-то им обоим выдалась возможность отдохнуть. Хоть их семья и значилась зажиточной, мужчины работали вместе с немногочисленными наемными рабочими, совсем как простые крестьяне. Теперь же главной заботой сделалось управление рабочей силой, а это не было таким изнуряющим трудом. Возделывалась земля, овцы давали мясо и шерсть, — для Бэнчизы наступили хорошие времена. У Маковки пока не было особых забот — в ее обязанности входила только уборка по дому, да и то, когда наняли горничных, за ней был закреплен только цветник, который надо было поливать и обрабатывать. Каждую неделю приезжал Бен, и они бежали отдыхать на маковое поле, которое оставляли лишь за несколько часов до заката. На фоне багряных небес маки смотрелись изумительно, и уходить вовсе не хотелось. Даже миссис О′Бэйл, которая не была сентиментальной, завидев такой закат, появлялась на поле засвидетельствовать дивную красоту природы.

Десятилетие Мариэль справляли все еще в Бэнчизе. Мама подарила ей красное платье, о котором девочка мечтала с младенчества. Широкие клинья образовывали пышный подол, обшитый рюшками, сверху оно было приталено, с узкими кружевными рукавами — Бен обомлел от ослепительной красоты, когда увидел ее. Маковку интересовал фольклор, она часами могла разговаривать о феях и эльфах, ведьмах и гномах, а потому Бен подарил ей книжку в духе романтизма, толковавшую о деяниях этих существ. Мистер Райнер, провожавший Бена, был также приглашен на празднование. Приход других гостей не предполагался, но приехавшая миссис Кинди разбавила их компанию. Мистер Райнер заметно смущался, даже несмотря на то что мистер О′Бэйл сразу заявил, что теперь они должны быть друзьями, раз уж их дети так нравятся друг другу.

Мариэль пылала от счастья, что Бенджамин пришел с папой. Ей так давно хотелось познакомить его со своими родными! Сам мистер Райнер не мог налюбоваться Маковкой, а в этом новом платье она была точно как цветочная принцесса.

Однако любой вечер заканчивается, закончился и этот. Золотой листопад сменился холодами. Прошел еще один год, на протяжении которого Бен и Мариэль виделись каждую неделю, а потом наступил долгожданный переезд в Голуэй. Пришлось перевезти даже кое-какие вещи, потому что отделка Бэнчизы обещала быть долгой. Миссис О′Бэйл пришлось со слезами уговаривать мужа не переводить младшую дочку в простую голуэйскую школу, которая наложит на девочку отпечаток провинции, в то время как она знатного происхождения. Она решила возить дочь каждое утро за несколько десятков миль, дожидаться, пока закончатся уроки, и ехать обратно — и все в ущерб личному времени. На Мариэль миссис О′Бэйл возлагала большие надежды: у нее мягкий характер, здравый ум, истинная честь — она не влипнет ни в какую историю, поэтому ее можно будет отправить за хорошим образованием со спокойной душой. А Мариэль, бедняжка, так рассчитывала на то, что они с Беном будут ходить в одну школу и видеться на переменах. Увы, это не сбылось. Теперь каждый день Маковка возвращалась домой вечером, в то время, когда ребята уже успевали нагуляться и наиграться, она же, опустошенная, утомленная после долгой дороги, еле успевала сделать уроки и валилась с ног. В первый дни, когда Мариэль еще не привыкла к трудностям, она частенько засыпала на скамейке во время спокойной игры или клевала носом во время ужина. Только когда наступали каникулы, можно было узнать прежнюю Маковку — живую, неутомимую, шуструю. Все было как раньше: и беседы у пирса с Дэном и Раяном, и прятки со всеми ребятами, собиравшимися на площади, и бешеные догонялки по всему Голуэю. Мариэль свято дорожила всем этим, а особенно минутами, проведенными вдвоем с Беном. У них было два любимых места: на крыше, где они сидели в первый день знакомства, и в старой лодке.

Прошло еще около двух лет. Бен вырос, догнав всех ребят и даже перегнав большинство из них, его голос погрубел, и он почувствовал себя взрослым. В его характере не произошло значительных перемен, но Мариэль с каждым новым днем поглядывала на него все с большей тревогой. Вот он отказался забираться на их крышу, побоявшись, что их сочтут за малышей, вот не уделил должного внимания дню их дружбы. Теперь чаще он стал бывать с мальчиками. И тогда Мариэль затосковала — нет, это было уже не то чувство, которое она испытывала, живя в отдалении от Бена, скучая по нему, ведь они были рядом сердцами. Теперь он отдалялся, и Маковка чуяла это. Бенджамин увидел перемену в подружке, которая теперь постоянно грустила, чего раньше не бывало, подолгу сидела в задумчивости на берегу реки, и проникся сожалением. В нем ничего не изменилось, Мариэль была ему все так же дорога, даже больше, чем прежде. В этом и заключалась беда: он понял куда больше, чем будучи ребенком, — он полюбил Мариэль. Она была все еще малюткой, нежной крошкой; хоть и подросла внешне, физически, все ее повадки остались ребяческими. Без смущения она забиралась на качели, залезала на крышу. Пока у Маковки продолжалось детство, Бен перешел на новую ступень жизни. Теперь он видел в Мариэль не только свою подружку, милую девочку, ангелочка — он видел мечту, пламя, любовь. Но все эти новые ощущения, как дикие кошки, выставили когти, оскалились. Вместо того чтобы перебраться через преграду, Бен бежал от нее, а Мариэль толковала это по-своему: он не хочет больше дружить с нею, она ему не нужна, он забыл все их дни. Робость виднелась на лице Бена, а Мариэль принимала это за безразличие. Глаза ее потухли, ее мир, устойчивый, вечный, вдруг оказался хрупким, словно хрусталь, самая мелкая трещинка провоцировала уничтожение.

Каплей, переполнившей чашу, стал день, когда Бен забыл о встрече, увлекшись заботой о своей кобыле. Не то чтобы он совсем забыл, он чистил гриву лошади, как раз думая о Мариэль, но потом мысли его плавно перекинулись на скачки, мечты понеслись ввысь, заставив забыть о времени. Целый час прождала Мариэль в старой лодке, пока окончательно не поняла, что Бен не придет. Как горько было ей сознавать, что он забыл про нее! Что ж, хоть обида и разъедала бедное сердце, Маковка собрала все силы и направилась к Бену сама, рассудив, что вполне могло случиться нечто непредвиденное и плохое. «А вдруг с ним что-то стряслось?» — думала заботливая Мариэль, и только увидев издали Бена, который преспокойно стоял у дома, возившись с лошадью и даже не заметив ее, ощутила жгучую обиду. Ни упрека не высказала она, лишь бросила вопросительный взгляд огорченных глаз. Будто оса ужалила Бена, он стал противен сам себе. Зачем он строил из себя взрослого и пытался придать их отношениям ненужную серьезность? Все это обернулось глупой пустотой перед безмолвным страданием Мариэль. Бен кинулся к ней, прижал ее к себе и долго успокаивал, клянясь, что ничего не изменилось в нем, просто он, дурак, возомнил себя взрослым и решил оставить былые забавы. Но от этого ему самому было плохо, а самое худшее — он ранил Мариэль. Он никогда не оставит ее. Но Бен не знал, как сказать Мариэль о главном. «Наша дружба не разрушится никогда, — уверял Бен и добавлял про себя: — И любовь», — точь-в-точь, как в глубине сердца твердила Мариэль. Юные души знали пока лишь интуитивно, что в этом обещании — зародыш новой силы, небывалой, безграничной, которая свяжет их сердца навеки невидимой стальной цепью.

Перебравшись через реку, вместе они побрели гулять по городу: узкие извилистые улочки приветствовали старых знакомых. В былые дни частенько они бегали здесь вдоль многочисленных лавок и контор, гоняясь друг за другом. Вот важно стоит завод по производству мебели, где подрабатывает мистер Райнер, — серое угрюмое здание, за которым виднеется оживленный порт Голуэя. Вот лавка, где иногда они покупали сладкие пряники с корицей и гвоздикой. Библиотека, откуда их с позором выгнали за то, что они хихикали, мешая другим заниматься. Тогда Мариэль чуть не расплакалась от обиды, а Бен дико хохотал над порядками этого заведения. Вот церковь Святого Николая, построенная еще в четырнадцатом веке, знаменитая тем, что ее посещал Христофор Колумб, но для Мариэль она была замечательна тем, что именно здесь одним воскресным утром она встретилась с Беном во время службы. Они сидели на одной скамейке, хором читали молитву и держались за руки. Знаменитая Испанская арка, где Бенджамин придумал игру в динозавриков и охотился за Маковкой, а поймав, долго не выпускал из объятий. Все кругом было пронизано воспоминаниями. Милый Голуэй! Как ты любим этими детьми! Как благодарны они тебе! Столько сказочных моментов, дорогих сердцу, навеки оставшихся в памяти, было здесь! Мариэль, равно как и Бен, с удовольствием бы согласились жить здесь всегда, жить даже в самой бедной лачуге, но лишь бы иметь возможность побродить по знаменательным родным местам. Да, Мариэль призналась, что променяла бы даже маковое поле на это чудесное место — место, где Господь свел ее с Бенджамином. Девочка посмотрела на прекрасное лицо друга — темные глаза искрились светом, черные волосы сияли на солнце, на смуглых щеках образовались ямочки от загадочной улыбки.

— Почему ты улыбаешься? — игриво спросила Маковка.

— Мне хорошо с тобой, Мариэль. Нравится вспоминать, как мы гуляли здесь. Мы и сейчас вместе, и я надеюсь, так будет всегда.

Сердце Мариэль трепетно забилось в сладкой истоме: Бен все помнит, дорожит этими днями не меньше, чем она! Они в сотый раз проходили по знакомым местам и не переставали удивляться архитектуре — великому наследию кельтской цивилизации, кое-где сдобренной испанским и французским влиянием.

Все вернулось на круги своя, но судьба была беспощадна к Мариэль, которая так страшилась потерять привычный ход жизни. В один злополучный день она узнала, что ее посылают в Дублин продолжать обучение там. Ни ее слезы, ни бунт, ни уговоры не помогли изменить вызревшее решение миссис О′Бэйл. Оставалась неделя до отъезда. О, как убивалась Мариэль! Оставить Бена, Голуэй, маму, папу, Томаса, Касси — все, все бросить, все родное, к чему она привыкала, всю свою жизнь, прибыть в новый чужой мир, огромный город, где ты безлик. Там жил ее старший брат Тэд, приходской священник — именно он и станет ее помощником на ближайшие годы. Тэд был счастлив, узнав новость о приезде сестренки: с детства у нее медовый характер, и она проникнется к Богу так же, как и он в свое время. Кассандра же, напротив, была категорически против, но ее мнения никто не спрашивал — так уж повелось, что в их семье безраздельно властвовала мама, впрочем, не заходя на территорию главного хозяина; все, что касалось детей, они решали сообща, но доводы миссис О′Бэйл железно действовали на мужа. Кассандре же предстояло учиться в Голуэе. Несмотря на проросшие сорняки в ее грандиозных планах, Касси была настроена оптимистично: Голуэй в любом случае лучше, чем если бы она осталась в Бэнчизе, куда бы время от времени заезжал какой-нибудь монах учить ее латыни. «Однако то, как они поступили с Маковкой, — думала Касси о поступке родителей, — просто кощунство! Ранимую, любящую девочку, совсем еще кроху, оторвать от того, без чего она жить не может, — поистине отнять воздух!» Сама Мариэль долго не могла поверить в грядущее. Ей не нужен был ни этот Дублин, ни отменное образование — лишь те горячо любимые люди, о которых бы она заботилась день ото дня. Но нет, даже такого простого, легкого счастья ее лишают.

— Мамочка, я не хочу в Дублин! — почти рыдала Мариэль, когда за завтраком миссис О′Бэйл вновь подняла этот вопрос.

— И слышать ничего не желаю! Чтобы твои способности пропали втуне? Не выучить тебя в Дублине, когда есть дивная возможность, — просто грех.

— Но я не смогу жить там одна!

— Ну гляди, что за новость! Все могут, а ты нет?! Тем более что там будет Тэд — чтобы поддерживать и наставлять тебя. Я не хочу, чтобы потом, когда ты вырастешь, ты предъявила мне, что я совсем не занималась твоим образованием и не устроила твою жизнь.

— Но, мама, я не хочу, чтоб моя жизнь была такой! Я хочу быть здесь, с вами, с Беном!

— Будь у Бенджамина деньги, он бы тоже туда отправился, не глядя на тебя, но, детка, ты не можешь коверкать себе жизнь только для того, чтобы угодить Бену или своей детской привычке быть всегда подле него. Ты уже достаточно взрослая и должна понимать, что пришла пора устраиваться, устанавливаться как личность, завоевывать свое место под солнцем. Дружба с Беном только мешает тебе вырваться из этих рамок.

— Чушь! Все не так, все не то! Не то, не то!

Миссис О′Бэйл глядела на дочь во все глаза — похоже, и среди ангелов бывают мятежники. Ее девочка, нежная, ласковая, послушная, вдруг встала на дыбы. Безуспешно Кассандра утешала Маковку, рисуя ей прекрасные картины дублинской жизни, напрасно Томас приводил разумные доводы, уверяя, что четыре года пролетят очень быстро, тем более она наверняка сможет приезжать на каникулы, — мрачность и уныние полностью завладели Мариэль. Даже мистер О′Бэйл вдруг не вступился за дочь, оказавшись почти безучастным. «Что ж, наверное, меня разлюбили, раз они так легко отпускают меня, нет, не отпускают, а заставляют уехать, — горько думала Маковка, глотая слезы невероятной обиды. — Разве можно по собственной воле отпустить того, кто тебе дорог?! Да, я больше не нужна им…»

В последний раз увиделась Мариэль с Беном — весь день они просидели на крутом холме у залива, скользя взорами по влажной поверхности или по ровной травке зеленого луга, делясь самым сокровенным. Да, они будут писать друг другу, встречаться два раза в год, но это было слабым утешением. Мариэль уехала со страшной пропастью в сердце, дырой, откуда потянулась черная струйка и влилась в ее душу. Вот оно — семя великого бунта, посеянное рукой миссис О′Бэйл, которое с той самой минуты начало взрастать. Какие страдальческие строки читал Бенджамин: Мариэль устроилась, учеба пришлась ей по вкусу — потому что она занимала все время, так что некогда было размышлять над своей горькой судьбой; она писала об обычных вещах, но за простыми словами скрывалось какое-то зловещее знамение — тень жесточайшей обиды. Да, Маковке пришлось подчиниться, когда вся она была свободной, поступиться своими принципами, свернуть с милой сердцу дорожки на Проспект Маминых Желаний. Это дорогого стоило, Бен знал. Он всячески подбадривал ее, не желая слушать ее извинений за отъезд, за крах всех планов, — ведь за всех решила миссис О′Бэйл, так уж если на ком и была вина, так это на ней.

Приехать на первые каникулы у Мариэль не получилось, и это стало не менее сокрушительным ударом по ее сердечку. Ироничное смирение, доходившее до упрямства, вышло в характере Мариэль в те годы на первый план. Осознание несправедливости и ошибочности маминых действий отражались таким специфическим способом. Бен не реагировал на это. Он старался быть таким, каким всегда бывал с Маковкой. За год в его жизни многое произошло: теперь он участвует в скачках, работает на мебельной фабрике, иногда ходит в школу. Мариэль занимается балетом и участвует в музыкальных концертах университета. Многие прочат ей блестящую карьеру пианистки. Ей даже сделали неплохое предложение касательно ее сольного концерта в Вене, но она отказалась, чем вызвала у Кассандры обличительную речь длиною в пять листов.

* * *

Прошло четыре года, в течение которых Мариэль так и не удалось приехать на каникулы, поскольку во время перерыва в учебе состоялись концерты, в которых Мариэль, по наставлениям мамы, должна была принимать участие в обязательном порядке. И вот, спустя столько времени, Бен получил письмо, знаменующее ее приезд. Он немедленно помчался в Бэнчизу, где его не видели с тех пор, как уехала Маковка. Новая горничная проводила незнакомого гостя в комнату, вызвав хозяйку, и миссис О′Бэйл, слегка постаревшая, не сразу узнала, кто перед ней.

— Бенджамин?! — удивленно воскликнула она, пошатнувшись, будто увидела приведение.

— Да, мэм.

— Что ж, прошу. Мариэль еще в пути.

Они уселись пить чай на веранде, то нетерпеливо посматривая на дорогу, то осторожно — друг на друга.

— Я смотрю, Бэнчиза процветает.

— Да, мы правильно сделали, что устроили ремонт. Теперь мы приглашаем гостей, даем званые вечера.

— В газете писали, что тут у вас проходил бал.

— О! — засмеялась миссис О′Бэйл. — Да, да. Наконец-то старушка Бэнчиза встрепенулась и зажила полной жизнью. Запланирован еще один бал, чтобы Мариэль выбрала себе жениха.

Бен дернулся при этих словах, но ничего не сказал. Хозяйка строила в голове фразы, с помощью которых хотела как можно деликатнее дать понять Бену, что он теперь не сможет быть вместе с ее дочерью. Вдруг Бен вскочил, поблагодарив за чай, и миссис О′Бэйл услышала стук копыт.

Вся семья кинулась к воротам, а Бен остался наблюдать с веранды. Не успел лакей слезть с козел, как дверца кареты распахнулась и оттуда появилась прекрасная девушка, облаченная в кремовое платье. Она вскинула голову — яркие губы раскрылись в улыбке, обнажив белоснежные зубы; длинные, чуть вьющиеся локоны скользнули по гибкому стану… «Мариэль, — прошептал вслух Бен и замер, — Эта взрослая девушка, с безупречной фигурой, высокая и стройная — моя Мариэль?» Бенджамин был поражен ее удивительной красотой. В животе у него как-то странно кольнуло. От волнения ему стало трудно дышать. «Как же теперь мне подойти к ней, такой красавице, королеве. Я измажу ее костюм. Да захочет ли она вообще обнять меня?» Он стоял в нерешимости — подбежать ему или же кинуться в укрытие. Вот зазвучал ее нежный, как первая весна, голос — прежний: «Мама! Папа! Касси! Том!» Она всех радостно обняла с пылким чувством.

— Ах, как здорово вернуться домой! Милая Бэнчиза! А где… — она осеклась, так как взор ее и сам уже нашел то, что искал. Бен почувствовал, как ее взгляд ворвался в самую его душу. Не было больше сил стоять и рассматривать невероятно близкое и одновременно новое, чужое существо, которое он так сильно любит! В одно мгновение они сорвались с места и что было сил кинулись друг к другу. Мощный, но сладкий удар столкновения — и он сжимает ее в объятиях, таких крепких, что трудно дышать! Спустя, пожалуй, минуту он выпустил ее и заглянул в глаза Мариэль, ее дивные морские глаза! Маковка плакала от радости — каждый день она представляла себе сцену их встречи после долгой разлуки, боялась, что они всего лишь пожмут друг другу руки, но нет! Ее Бен не такой — он любит страстно, с неистовством, с раздольем! Ах, столько лет прошло, но он не изменил своей натуре. Они разглядывали каждую черточку в лицах друг друга. Оба повзрослели, расцвели, и все же с их лиц не смылась печать прошлого.

— Шэннон, — обратилась миссис О′Бэйл к горничной, — Будь добра, завари свежего чаю.

Бен намеревался уйти, подумав, что хозяйке вряд ли хочется лицезреть его здесь, но Мариэль и слышать ничего не желала. Все расселись по местам, любуясь повзрослевшей красавицей, и поочередно рассказывали новости, которые не удалось изложить в письмах. Сама же Мариэль и говорить ничего не хотела — ей не о чем было рассказывать. Все эти годы она мучительно считала дни до возвращения. Бен сидел в углу, подавшись в тень, и, не притрагиваясь к чаю, из-под черных густых бровей внимательно изучал Мариэль, словно восполнял в памяти картинку, которая не столько выцвела, сколько приобрела новые тона.

— Значит, твои музыкальные успехи в становятся все грандиознее? — спросил мистер О′Бэйл, намазывая тост джемом.

— Да, после очередного концерта, который мы давали недавно, нескольким девушкам сделали предложение отправиться на гастроли по Европе. Представляете, я узнала об этом, когда уже стали подписывать контракт, даже не спросив моего желания, будто это само собой разумеется!

— Боже мой, Мариэль, это просто великолепно! — почти вскричала миссис О′Бэйл.

— Да, может быть, но я отказалась.

— Опять ты шутишь?

— Нет же! Для меня было важно поскорей вернуться домой. Столь замечательные планы на будущее, конечно, прекрасно, но это не для меня.

— Мариэль, я не понимаю, — озадаченно вскинула брови миссис О′Бэйл, — что за своенравие? Ты вообще дальше собираешься жить, жить полной жизнью?

— Собираюсь. Я выйду замуж, заведу детей, четыре или пять, и…

— О, начинается!

— Довольно! — скомандовал миролюбивый хозяин. — Полно толковать об этом и переливать из пустого в порожнее.

— Хорошо, — успокоилась миссис О′Бэйл, — замуж — так замуж. На балу ты выберешь себе жениха.

— Дорогая, — остановил ее муж, — давай послушаем, что расскажет Маковка, то есть Мариэль. Ведь она теперь у нас совсем взрослая.

Мариэль подняла разочарованный взор:

— Мне всего семнадцать. Я все та же девочка.

Воцарилось неловкое молчание, но Кассандра, которая чувствовала себя уверенно, проговорила:

— Конечно, Маковка, ты всегда останешься для нас малышкой, даже когда тебе стукнет сорок!

Мариэль с жарким любопытством все расспрашивала то Бена, то своих домашних, как они жили эти годы, чтобы завладеть хоть толикой того участия, которого ее лишили. Рассказывая о себе, она невольно устремляла взор вдаль, и, хотя она и улыбалась, глаза ее делались печальными. Только Бенджамин интуитивно ощущал ее тоску, словно они чувствовали сердцем, данным одним на двоих. Он и сам не мог забыть выстрела Судьбы, пронзившего счастливые дни, когда Маковку оторвали от радости жизни и отправили в столицу. Кто-то отдал бы полжизни, чтобы его судьба устроилась именно так, но не Мариэль. Для нее это было не что иное, как инкрустированная серебром и бриллиантами клетка. Спустя годы оковы спали, и забрезжила заря свободы, но чтобы из заточения вырвать душу, понадобится долгое время. С того переломного дня Мариэль сильно изменилась — Бен понял это еще тогда. Казалось, будто она увидела нечто страшное на своем пути, но свернуть с него было поздно, и она уставила взгляд в упор на приговор и, не отворачиваясь, все это время шла вперед. Она прошла через тернистую дорогу и теперь жаждала награды.

* * *

После чая семейство О’Бэйл и примкнувший к ним Бен перебрались в чудесный сад, что располагался на заднем дворе. Роскошные азалии прекрасно оттеняли дом, гладкую поверхность небольшого пруда рассекали два белоснежных лебедя — обстановка была самой романтической, но Бена с Мариэль повсеместно преследовали ее родные, не давая им побыть наедине ни минуты. Бен же просто сгорал от нетерпения открыть Мариэль душу, сказать, как сильно она ему дорога. Миссис О’Бэйл постоянно отвлекала на себя внимание дочери и не отдалялась от нее ни на шаг. Словно давая понять, что Бену здесь не место, миссис О’Бэйл говорила о семейных делах и рассуждала о том, как устроить будущий бал. Мариэль пару раз оглядывалась на идущих позади Бена и Томаса, которые уже третий раз обсуждали, какая выдалась прекрасная погода и как выросла Мариэль, но мама уводила ее в тень акаций и что-то темпераментно объясняла. Бен не мог слышать, о чем шла речь, но догадался, что миссис О’Бэйл сетует на неуместное пребывание здесь «чужака». Мариэль заметно помрачнела, но, поймав пристальный взгляд Бена, приняла беззаботный вид. Она что-то сказала маме в ответ и направилась прямиком к Бену, но уже не бегом, как она всегда это делала, а не спеша, по-аристократически. Бенджамин порывисто зашагал навстречу.

— Бен, покормишь со мной лебедей? — спросила она, заложив руки за спину и сверкнув глазами.

— После столь сытного завтрака мы не можем оставить птиц голодными, — улыбнулся Бен и пошел рядом.

Они поделили хлеб пополам и, смеясь, кидали кусочки поближе к лебедям, которые неохотно цепляли их клювами.

— Почему они такие вялые? — спросила Мариэль. — Неужто не проголодались?

— Они еще не проснулись. Эй, птички, завтрак в постель подан!

Мариэль звонко смеялась и взволнованно ахала, когда Бен случайно попадал прямо в лебедя. Один из них был заметно проворнее другого, и большинство кусочков доставалось ему. Мариэль изо всех сил старалась добросить кусочки хлеба до заторможенного лебедя, но первый все равно оставлял товарища не у дел.

— Думаешь, они влюблены? — обернулась Мариэль к Бену, отряхиваясь от хлебных крошек.

— Один из них явно влюблен в тебя. С таким неистовством поедать лакомство из твоих рук!

Мариэль озорно рассмеялась и, вдруг замолчав, перевела взгляд с Бена на озеро, затем обратно и, наконец, совсем опустила глаза.

— Но, знаешь, я его понимаю, — серьезно сказал Бен и взял руки Мариэль в свои. — Я очень скучал по тебе.

— Я тоже скучала.

— Мариэль, я и не знал, что…

Внезапно подошедшая миссис О’Бэйл не дала Бену договорить. Он скривился в сердцах и подумал, что действия таких людей, которые срывают «подходящие моменты», должны караться законом. Бен не стал продолжать, но руки Мариэль не выпустил.

— Прошу прощения! Дорогая, мы с Кассандрой отправляемся в лавку мадам Террон за лентами. Поедем с нами! Заодно подберем тебе шелков для бального платья.

— Мама, ты же знаешь, я на дух не переношу эти тряпичные магазины. Я полностью полагаюсь на ваш с Касси вкус.

После долгих уговоров и пререканий был найден компромисс: в крайнем случае съездить за нарядами на следующий день. После того как Мариэль пообещала это, миссис О’Бэйл удалилась, хотя и с неохотой, что со всей определенностью было отражено в ее неспешной походке.

Момент был упущен, и Бен и Мариэль принялись болтать, стоя друг против друга, о всяких пустяках, то и дело заливаясь смехом. Несмотря на обстановку веселья, которая всегда расслабляет нервы, Мариэль чувствовала в себе трепетную дрожь. Она старалась выглядеть спокойной и надеялась, что Бен не чувствует, как по ее венам бежит напряжение. Бенджамин рассказывал что-то, что Мариэль старалась услышать, но не слышала, так как полностью была поглощена тем, что Бен проделывал с ее руками. Он то гладил ее ладони, то сжимал в своих сильных руках, то перекладывал из одной в другую, то брал за кончики пальцев, то захватывал всю руку. У Мариэль внутри все сжалось от нового, неведомого чувства. Это было так необычно. Ведь раньше они с Беном каждый день гуляли, взявшись за руки, но в детстве от этого чувствовались лишь уют и защита, а сейчас ей казалось, что еще одно поглаживание — и она упадет в сладкий обморок.

Они гуляли по саду, вспоминая прошлое, пока не стемнело. Тогда перед ними появилась миссис О’Бэйл с выражением обиды на лице и выразила надежду, что назавтра Мариэль проведет побольше времени с родными, которые так и не дождались ее и уже готовятся ко сну. Бен понимал, к чему она клонит, и хотя отчасти он привык к этому, все же холодное обращение его задело. Тем не менее, он постарался не подать виду.

— Извините, миссис О’Бэйл, это моя вина.

— Ничего, Бенджамин, думаю, ты уже взрослый и умеешь делать выводы.

Бену пришлось попрощаться. При недружелюбно настроенной хозяйке дома он не мог даже обнять Мариэль на прощание, и она постеснялась при маме протянуть ему руку для поцелуя.

Дома у Бена тут же возникло желание вернуться, чтобы снова увидеть Мариэль, но разум удержал его. Всем, что случилось за этот удивительный день, Бен поделился с отцом, но он не смог передать, насколько Мариэль была прекрасна. Больше всего Бена порадовало, что она ничуть не изменилась — ни внутренне, ни даже внешне. Если не брать во внимание ее женскую фигуру, она полностью походила на саму себя в детстве: те же пышные волосы, ниспадающие до самой талии, те же удивительные глаза, светящиеся добротой и детским задором, та же улыбка, почти никогда не сходившая с лица, сомкнутые губы, мечтательный взгляд — все это было так знакомо и естественно, но ни у кого из девушек, которых когда-либо встречал Бен, не замечал он этих примет. В голове стучал ласковый голос Мариэль, и Бен никак не мог отогнать ее образ. Он смущал его, манил к себе, завораживал и заставлял сердце сжиматься от приятной боли. «Нет, это не просто друг моего детства, — сказал себе Бен, — она для меня значит куда больше. Я люблю ее». Бенджамин удивлялся странному устройству жизни: одни люди и в сорок лет остаются одинокими, другие ищут свою любовь, то сходясь с кем-то, то разбегаясь, а он нашел ее уже в восемь лет! «И спасибо Богу, — воздел он глаза к небу, — что я понял это с самого начала и не потерял ее». У Бена на глаза навернулись слезы радости, ему хотелось целовать землю, прославлять Господа и Судьбу, обнять любую божью тварь, закричать «спасибо» на весь мир. Он пообещал себе, что завтра непременно пойдет в церковь и поблагодарит Небеса за дарованный ему рай на земле. Конечно, еще он вознамерился пойти туда из-за Мариэль: уж она точно приедет туда.

* * *

Кое-как пережив самую долгую в своей жизни ночь, Бен, одевшись опрятно, отправился в путь. Тем временем миссис О’Бэйл высказывала мужу свою неподдельную тревогу относительно дружбы их дочери с испанским мальчишкой сомнительного происхождения. Он беден. Его родители, бросившие его в младенчестве, непонятно кто: то ли пьяницы, то ли разбойники с большой дороги. Приемный отец тоже когда-то промышлял нечистым делом, да и сам Бен не отличается ни манерами, ни деликатностью: заявился к ним без приглашения, просидел целый день, обращается с Мариэль как с деревенской простушкой да еще и питает на свой счет какие-то иллюзии! Конечно, они знают Бена с детских лет, и он был славным мальчиком, но… бог весть, какой он теперь; да и потрясение и ужас, что он не забыл Мариэль, его внешность, в которой таилось что-то дьявольски манящее и властное, тот факт, что он стал взрослым, и главное — разговор из прошлого, когда она успокаивала сестру, что пройдет детство, и Бен исчезнет — уверенность, которая рассыпалась в прах, — все это неимоверно пугало миссис О’Бэйл и доводило чуть ли не до паники. Но она боялась запрещать дочери видеться с Беном, чувствуя, что это может привести скорее к разладу в их семье, чем в этой парочке. А посему она отправилась в церковь с главной целью: вымолить у Бога защиту для дочки и с просьбой, чтобы он отослал Бена подальше от них.

Бен стоял довольно далеко от Мариэль, но прекрасно видел ее утонченное лицо. Она глядела в книгу, и ее губы еле слышно шептали молитву. За всю службу Бен ни разу не перевел взгляда с нее на священника или еще куда-то, но она ни разу не обернулась назад, в его сторону. По окончании службы Бен выскочил из церкви и, спрятавшись между деревьями, стал ждать. Многие люди не спешили расходиться, а образовывали кружки и беседовали друг с другом. Семья О’Бэйл тоже повстречала знакомых и остановилась поговорить. Это были две дамы, которые обняли Мариэль и не без хохота сказали ей, что в последний раз видели ее совсем крошкой. Затем они переключились на миссис О’Бэйл и, вереща, принялись рассказывать наперебой об их общих друзьях. Мариэль шагнула в сторону и, сорвав ромашку, начала по одному обрывать лепестки. Бен подозвал проходящего мимо мальчика и попросил передать записку даме в голубом. Милый малыш мигом согласился и подлетел к Мариэль. Она поразилась и развернула листок. По мере того как она читала, улыбка на ее лице становилась все шире и шире. Она подняла голову, чтобы оглянуться, но Бена нигде не приметила. Семейство О’Бэйл зашагало к дому миссис Кинди, а Бен, выйдя из укрытия, тоже побежал к себе, страстно желая, чтобы настал полдень, ведь в записке значилось: «Дорогая Мариэль, я умру, если не обниму тебя сегодня! С огромной надеждой буду ждать тебя на городской площади в 12.00. Надеюсь, вы еще не уедете. Бен».

Аккуратно срезав стебли маков, которые Бен с большой любовью выращивал специально для Мариэль, он сложил цветы в букет и перевязал их лентой.

— Как хорошо, что все-таки удалось их вырастить, — сказал Бен, обращаясь к отцу.

— Да, наверное, Мариэль придет в восторг, если, конечно, не забыла свою причуду.

— Нет, папа, Мариэль ничего не забывает.

— Она хорошая девушка. Ты приведешь ее к нам сегодня?

— Если она вообще придет. Может статься, что ее сделают затворницей.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Ну, удачи, сынок!

— Спасибо, пап. Не скучай.

Быстрым шагом Бен добрался до назначенного места и, ожидая, отстукивал башмаком ритм мелодии, доносившейся из соседнего кафе. «Как хорошо, что на заводе недавно выдали зарплату, — радостно думал Бен, — теперь в кармане есть пара шуршащих бумажек». Конечно, пригласить Мариэль в ресторан он еще не мог себе позволить, но на неплохую пиццерию они вполне могли рассчитывать.

И вот показалась Мариэль. Хотя еще не пробило двенадцать, она бежала, но, заметив Бена, перешла на шаг. Бен вручил ей букет и, подняв на руки, закружил в радостном вихре.

— О, Бен! Я так рада!

— Наконец-то мы вместе!

— Правда, мне пришлось сбежать.

Бен аккуратно поставил Мариэль на землю, будто дорогую вазу, которую боялся разбить, и бережно взял ее за руку.

— Тебя будут искать?

— Не должны. Я оставила записку, чтоб не вмешивались в мою жизнь. Мама убьет меня.

— Да ты еще та своевольница!

— Да уж, в детстве я была более послушной. Вот глупая.

Они рассмеялись.

— Где ты нашел маки, ведь они не цветут сейчас? — изумленно спросила Мариэль.

— Для тебя я достану их даже зимой! Куда бы ты хотела сходить, Мариэль?

— Угадай! — лукаво произнесла юная красавица.

— В театр?

— Нет.

— В кондитерскую?

— У-у, — замотала она головой, забавно прикусив нижнюю губку.

— Не поверю, что ты откажешься от сладкого!

— Ладно, ты прав, забежим туда вначале, — засмеялась она.

— Может, в парк?

— Не-а! Туда, где было наше…

— Наше первое свидание?

— Да! — радостно закивала Мариэль, и она была так хороша в эту минуту.

— Думаешь, та крыша нас выдержит?

— Проверим!

Наверняка эти двое казались прохожим полными безумцами, когда сидели на крыше, умирая со смеху, но им было абсолютно все равно, что о них думают.

— Как в старые добрые времена, — смакуя, проговорил Бен, охватив взглядом озеро.

— Да, только мы стали немного больше и вместо слюды теперь у нас конфеты, — улыбнулась Мариэль.

— Вообще-то я захватил с собой нашу любимую закуску, — Бен с самым невинным видом достал из кармана черные кусочки слюды.

— С ума сойти! Бен, как ты догадался?

— Наверное, у нас с тобой одни мысли.

— Ты потрясающий! Позволь мне кусочек.

— Лучше положи на память в карман, чем в рот. Теперь-то мы знаем, что они отнюдь не полезные.

— А разве нам не все равно?

— Мне не все равно, я хочу, чтоб ты была здорова, поэтому съем только я.

— Эй! А мне важно твое здоровье, так что ты тоже останешься голодным, да и это будет честно.

— Никто не останется голодным. Вон едет мороженщик!

— Ты полагаешь, он обслужит нас?

— А чем мы хуже остальных?

— Ну, хотя бы тем, что мы не совсем на земле.

— Придется мне спуститься на землю…

— С небес.

— Точно! Но я вернусь.

— Я буду ждать.

Бен спрыгнул в два счета и, подбежав к торговцу, заказал два конуса: с клубничным мороженым для Мариэль и карамельным для себя. Дотянувшись до Мариэль, он передал ей лакомство, а затем забрался сам.

— Ты помнишь, что клубничное — мое любимое?

— Конечно. Да и что в этом удивительного?

— Обычно мужчины не запоминают такие мелочи.

— Надеюсь, это не означает, что я не мужчина.

Бен и Мариэль рассмеялись.

— Ты мужчина, да еще какой!

— Самый что ни на есть типичный.

— Нет!

— Нет? Неужто редкий сорт?

— Очень редкий, представленный одним экземпляром.

— Разве в Дублине нет подобных?

— Если и есть, они мне не попадались на глаза.

— Ручаюсь, у тебя были поклонники.

— Что ты! — Мариэль заметно смутилась.

— Да ладно! Конечно же, тебя приглашали на свидания.

— Ну, приглашали пару раз, да потом отстали — я ведь не ходила.

— А я тоже никого не приглашал, все ждал лишь тебя.

Они улыбнулись друг другу, и Бен, дотронувшись до теплой руки Мариэль, проговорил:

— Пойдем, у меня есть для тебя сюрприз.

— Еще сюрприз?

— Да.

Они слезли, и Бен взял курс на озеро, к их любимому пирсу. Они вспоминали день, когда познакомились, как счастливы были в детстве и сколько всего успевали сделать за день.

— Я догадалась, куда мы идем, — призналась Мариэль.

— Ничего, ты не знаешь главного. Теперь закрой глаза и подожди чуть-чуть.

Послышались возня и плеск воды.

— Бен?

— Я здесь, — пронеслось у ее уха, и Бен подхватил ее на руки и посадил куда-то. — Теперь все. Открывай.

Мариэль открыла глаза: она сидела в лодке, которую сколотили, вероятно, недавно, так как от нее пахло свежим деревом и краской.

— Как в детстве! — улыбнулась она.

— Да, но соль не в этом, — усмехнулся Бен, — прочти название.

Мариэль перегнулась и нашла сбоку надпись красивыми резными буквами: «Мариэль».

— Вот это да! Бен, спасибо! Это так трогательно.

— Конечно, это не корабль, но, как знать, может, будет и он когда-нибудь.

— Опробуем ее? — предложила Мариэль, и Бен удивленно взглянул на нее.

— Я больше не боюсь воды, — пояснила она.

Пока Бен работал веслами, Мариэль рассказывала ему какой-то забавный случай, и у него была возможность послушать ее дивный голос, полюбоваться ею самою. Мариэль была по-детски непосредственной, однако она открыто выражала свои эмоции и чувства лишь при Бене, при других же она была почти непроницаемой. При этом она была превосходной актрисой, если этого требовала ситуация. Как ей удавалось сочетать в себе такие противоположности, для Бена оставалось загадкой.

— Мистер Райнер сегодня хорошо себя чувствует? — услышал вопрос Бен.

— Да, пожалуй.

— Может, мы доплывем до твоего дома и повидаемся с ним?

— Правда? Было бы здорово. Тем более что папа и сам выражал желание увидеть тебя.

Мариэль сказочно улыбнулась, и они взяли курс на противоположный берег. Одноэтажный рыбацкий домик Бена стоял на самом берегу озера и не мог похвастаться ни садом, ни обширным участком. Он был довольно стар и, казалось, даже накренился на пару градусов, но Мариэль почему-то всегда нравился он: из-за уюта и особого запаха, а главное — из-за фазенды, на которую можно было подняться по лестнице и любоваться звездами на свежем воздухе или из небольшой комнатки. Находясь в ней, Мариэль всегда представляла, что она попала в карточный домик.

Мистер Райнер встретил Мариэль очень приветливо и совсем по-домашнему, будто это была его дочь, что очень порадовало ее. Несмотря на то что формально она была аристократкой из состоятельной семьи, в душе она ничем не отличалась от этих простых людей. Мариэль отметила про себя, что за эти годы мистер Райнер немного сдал: постарел и тяжеловато дышал, хотя эмоционально и пребывал в очень хорошем состоянии. По его словам, ему бы всего пару недель отдохнуть, и он бы снова стал как новенький, но на заводе по производству мебели и так не хватало рабочих рук, поэтому отпуск не давали уже целых три года, а выходных не хватало, чтобы полностью восстановиться.

Вскоре Мистер Райнер перешел на более радостные темы, и они весело провели время. Спустя пару часов Мариэль попрощалась, и они с Беном продолжили прогулку вдвоем. Они гуляли весь день и побывали во всех своих памятных местах, даже у домика с привидениями; воспоминания захватили их с новой силой. Они оба все помнили до мельчайших подробностей, и это было удивительно, хотя сейчас им казалось, что все это было очень-очень давно. Однако если Мариэль не переставая твердила об их детстве, которое они провели вместе, то Бен думал о настоящем: о прекрасной девушке, что шла с ним рядом, о солнечном дне, который, казалось, никогда не перестанет сиять радостью, о своей судьбе, которая вновь наполнилась смыслом. Ему было так хорошо, что даже не верилось, что столько счастья может быть даровано одному человеку. «Двоим», — поправила бы его Мариэль, если бы могла читать мысли, ведь в ее сердце пылал не меньший восторг. Был ли он продолжением с детства или новым эпизодом, она не знала, но была уверена, что они влюблены друг в друга — влюблены по-прежнему или снова.

Поскольку стояла прекрасная погода, да еще и выпавшая на выходной день, на площади было много народу: детишки резвились в фонтане, старушки с лавочек подкармливали нагловатых голубей, туда-сюда сновали хозяйки, прижав к груди пакеты с ярмарочными товарами, приезжий цирк устанавливал сцену для своих выступлений. Бен давненько не видел такого движения в городе. Казалось, Голуэй ожил с приездом Мариэль.

— Мы можем дождаться артистов или прогуляться по парку, — предложил Бен Мариэль, которая с самым веселым видом оглядывала все вокруг, — а если хочешь, можем пойти на карусели или сходить до пристани, посмотреть, как разгружается баржа. Можем посидеть в бистро или взять билеты в театр. Чего бы тебе хотелось?

Мариэль остановилась и, бросив взгляд на фонтан в центре площади, улыбнулась:

— Я бы не отказалась от пикника.

— Пикника? Хорошо. Купим скатерть и пойдем в парк или на пляж.

— Нет, прямо здесь!

— Здесь? Ты шутишь?

— Я похожа на человека, который шутит? — спросила Мариэль и сделала самое серьезное лицо, отчего Бен рассмеялся.

— Что ж, можно и здесь. Полагаю, сидеть на брусчатке нам будет не хуже, чем на траве.

Купив все необходимое, они расстелили огромную салфетку прямо у цветочных часов, что располагались напротив фонтана, и устроились, весело жуя гамбургеры и удивляясь своим выходкам.

— По-моему, это наш самый смелый поступок, — подытожил Бен.

— И самый глупый, — засмеялась Мариэль, — но сегодня хочется делать все, что приходит в голову.

— Это дань детству?

— Просто восполнение утраченного.

— Не переживай! Если бы не эта разлука, мы бы и не встретились! — подмигнул Бен.

— Но мы бы и не расставались.

— Как знать, может, мы бы так надоели друг другу за эти годы, что не могли бы и стоять рядом!

— Да, этим можно успокоить свою обиду.

— Утратившие рай, мы вновь обрели его.

— Верно, но как жаль времени, которое мы потеряли. Кто нам вернет его?

— Брось, Мариэль. Ты всегда была оптимисткой. Мы же все-таки встретились, и это главное.

— Ты всегда умел убеждать меня, — весело махнув рукой, сказала Мариэль. — Видела бы меня сейчас мама, она упала бы в обморок.

— Да, но вряд ли она здесь появится.

— Кого мы и можем здесь встретить, так это Касси. Что? Что смешного?

Улыбаясь, Бен приблизился к Мариэль и дотронулся до ее щеки. Мариэль будто током обожгло.

— У тебя тут кетчуп, — объявил Бен, показывая красные пальцы.

— Спасибо.

— Пустяки.

— Никогда не ела ничего подобного. Просто потрясающе!

— Серьезно? Ты никогда не пробовала гамбургеры?

— В первый раз.

— Надо же! В таком случае я рад, что ты попробовала их со мной.

— Потому что они будут напоминать мне о тебе?

— Потому что, — улыбнулся Бен.

— Мне нравится, что ты сегодня такой веселый. Вчера ты был куда более диким. Если бы я не знала о существовании мистера Райнера, то решила бы, что тебя растили бульдоги.

— Просто я уже привык к тебе.

— Сильно привык?

— Уже не отвыкнуть.

За какие-то двадцать секунд небо потемнело, и послышались громовые раскаты.

— О-оу, — провозгласила Мариэль, беря в руки свой букет маков.

— Ну, ведь у нас не было напитков.

— Нет, нет, стаканчику дождя я предпочитаю сухомятку.

Дети с визгом кинулись под крышу, бедные циркачи натягивали на свои постройки брезент, а горожане кинулись под зонтики летнего кафе. Дождь хлынул трехнедельным запасом. Пока Бен и Мариэль привели в порядок свое место, они уже промокли до нитки.

— Ты не против дождя, Бен?

— Ничуть, — засмеялся он, — Но я не хочу, чтобы ты заболела, поэтому мы, как все приличные люди, встанем под крышу.

— Нет, нет!

— Не спорь.

— Ну давай побудем под дождем, ну пожалуйста-пожалуйста, а?

Вместо ответа Бен снял с себя рубашку и надел ее на Мариэль поверх ее тоненького платья. Так теплее?

— Да, спасибо. А сам ты теперь будешь прозябать в майке?

— Мне не холодно, если я знаю, что тепло тебе.

— Именно поэтому у тебя мурашки?

— В самом деле? Значит, надо разогреться. Потанцуем?

— Да? — Мариэль до того удивилась, что ее глаза округлились еще больше.

— Я серьезно. Какой твой любимый танец?

— Вальс. Ты умеешь?

— У меня своя манера его исполнения. — И он, живо подхватив Мариэль на руки, принялся кружить ее.

На площади, вперемешку с шумом грозы, раздавался радостный смех двух людей, которые, несмотря ни на что, были счастливы. Мариэль была так близка к нему, что Бен чувствовал ее сердцебиение и свое волнение, которое стучало уже в самых висках. По лицу Мариэль катились капли дождя, перемешанные со слезами счастья, глаза цвета морской волны искрились весельем, и он никогда не видел никого прекраснее.

— Я люблю тебя, Мариэль! — вырвалось у Бена, и, поймав ее волшебный взгляд, впервые в жизни он поцеловал ее по-настоящему, неумело, но с огромной страстью и нежностью.

Так как Мариэль вся дрожала — от холода или от волнения, — Бен проводил ее к дому миссис Кинди, точнее, принес на руках. Он остановился подальше от калитки и, опустив Мариэль, проговорил:

— Именно отсюда я впервые увидел тебя.

— Да, вы играли в футбол.

— Не видишь наших призраков прошлого?

— По-моему, они давно в нас вселились. Но как хорошо, что это памятное место около дома моей родни. При желании я даже могу поставить здесь памятник.

— Я обожаю тебя, Мариэль!

— А я тебя, любовь моя!

— Иди, переоденься в сухое, я подожду тебя здесь.

Мариэль только сильнее прижалась к нему.

— Нет, я никуда не уйду. Мне уже не холодно, правда. В твоих объятиях так… тепло.

Они стояли так часа три, не в силах проститься, хоть и всего до завтра. Он повторял слова любви десятки раз, а она шептала ему в ответ: «И я люблю тебя. Я знала это с самого детства! Ах, пусть этот день никогда не кончается! Я хочу быть с тобой вечно!» Они обнимали друг друга и ласкали; вся та любовь, что копилась в них долгие годы, вылилась, как и этот неожиданный неистовый ливень. И любой, кто бы мог видеть их, согласился бы, что этой парочке и двадцати четырех часов из двадцати четырех было бы мало.

— Ты должна зайти в дом, — играя волосами Мариэль, нежно уговаривал ее Бенджамин в сотый раз, — твои родители давно волнуются, да и скоро кто-нибудь появится на крыльце.

— Я уже иду, — отвечала она и не двигалась с места.

— Милая, тебе не кажется, что за сорок минут расстояние от калитки до крыльца под силу даже черепахе?

— Они на редкость шустрые существа, смею заметить.

— Раньше ты двигалась куда быстрее, если вспомнить, как мы гонялись друг за другом.

— Теперь я согласна навеки обернуться фонарным столбом, лишь бы ты стоял рядом.

— Но я буду рядом, под твоим окном. Хоть всю ночь!

— Но я не смогу обнять тебя.

— Зато мы будем смотреть друг на друга. Тучи рассеиваются, наверное, ночь будет лунной.

— Тебе будет холодно здесь и страшно.

— Нет, я буду счастливейшим из всех людей.

Еще через полчаса они распрощались, а когда Бен обогнул дом, чтобы найти окно ее спальни, Мариэль была уже тут как тут. Открыв окно, она облокотилась о подоконник, подперев голову руками, и мечтательно глядела на Бена. Он же, оперевшись на развесистый дуб, в ответ ласкал ее теплым взглядом. Встретив вместе свой первый закат, они шепотом договорились, что сейчас Бен пойдет домой (они пошли на этот нестерпимо тяжелый шаг, вспомнив о волнениях мистера Райнера), а как только рассветет, они вновь встретятся. Мариэль, дождавшись, пока Бен скроется за горизонтом, сладко уснула, и всю ночь ей снились радостные события самого счастливого дня в ее жизни.

Понедельник они тоже провели вместе, поскольку мистер Райнер вызвался работать в две смены, подарив сыну выходной, но оставшуюся неделю Бену пришлось работать, и ему жутко не нравилось, что он не может быть рядом с Мариэль круглые сутки. Когда ее не было рядом, на душе было страшно тревожно: ему казалось, что судьба может снова отобрать ее. «Надо что-то с этим делать», — твердил он, сам не зная, как можно выбраться из этой ситуации.

— За все годы, что живут на земле люди, так ничего и не придумали, — охлаждал его пыл Раян, который теперь работал с Беном на фабрике. — Можно найти клад или какого-нибудь дурака, который будет работать на тебя, но вряд ли это у тебя получится.

— Но ведь надо искать выход, — упорствовал Бен.

— Ерунда. Ты, конечно, можешь все бросить и наплевать на быт, но рано или поздно тебе элементарно захочется кушать.

— Может, выполнять работу на дому? Какая разница: сколочу я стол здесь или у себя во дворе?

— Ты сам прекрасно знаешь. Просто тебе надо научиться довольствоваться тем, что есть, ведь вы будете видеться с Мариэль все свое свободное время, разве это не здорово? Ведь еще недавно вы вообще не могли видеться. Бери пример с Дэна: они с Шарлоттой встречаются пару раз в неделю, но все равно оба довольны. Это прекрасно, что с Мариэль ты витаешь в облаках, а потом хочешь претворить мечту в жизнь, но не залетай высоко. Здесь реальный мир, и устраивать революцию сейчас не время.

Бен наблюдал за другом, который, обрабатывая шкуркой прутья стула, говорил все это поучительным тоном; он никогда еще не видел Раяна таким зрелым.

— Твое время перекусить, — Бен подал товарищу стеклянную бутылку с молоком и кусок белого хлеба, а сам принялся за работу.

На фабрике стоял жуткий шум: казалось, машины восстали на людей и пытались оглушить их. В бригаде Бена работу всегда выполняли на совесть и довольно быстро, так что у них никогда не было проблем с начальством, но из соседнего цеха частенько доносилась ругань. Вообще-то Бен рассматривал место своей работы как временное — он и думать не хотел, что раз карманы его не набиты бриллиантами, значит, все перспективы отменяются. Он полагал, что молодой предприимчивый мужчина с головой на плечах всегда сможет подняться, однако пока Бен не подыскивал ничего другого. Во-первых, он был еще довольно молод для устройства серьезной карьеры, а во-вторых, не так уж и плоха для него была нынешняя работа. Ему даже нравилось заниматься изготовлением мебели, поскольку он всегда мог увидеть результат своей работы — не на бумажке, а материально выраженный. Доски превращались в стулья, столы, шкафы, и он сам мог оценить эти изделия. Однако теперь появилась Мариэль, и Бен всерьез задумался, как ему содержать будущую семью (конечно, если мечта сбудется и Мариэль согласится стать его женой), ведь помимо всего прочего он хотел еще и детей. Возможно, эти мысли пришли ему в голову рановато, ведь ему было только семнадцать, но рано или поздно это пришлось бы решать. Тем не менее, как только рабочий день заканчивался, Бенджамин тут же забывал все волнения и житейские проблемы и мчался к Мариэль. Когда они были рядом друг с другом, мир для них расцветал, а сердца наполнялись счастьем. Горечь разлуки была притуплена сладчайшим блаженством быть вместе.

* * *

День за днем к Мариэль возвращалась прежняя веселость, пока кто-нибудь не истреблял ее, призывая к исполнению светских законов и тому подобной чепухе. У миссис О′Бэйл с дочерью, с которой раньше не было никаких проблем, начались скандалы. И хотя урожай и так был собран приличный, разногласия не прекращались. Мариэль хотела жить как в детстве — по-дикому, свободно, бесшабашно: шлепать босиком по мостовой рядом с Беном, дышать горным воздухом, общаться с чайками… Миссис О′Бэйл не просто выводило из себя это сумасбродство — выходки дикарки доводили ее до нервных срывов. Не беспечность сквозила в голове девушки — она часто думала, как они с Беном будут жить, обзаведутся хозяйством, вместе работать, помогать в Бэнчизе и мистеру Райнеру, но не могла она жить по чужим правилам, хоть и устоявшимся в течение многих поколений. Дитя природы, она стремилась под открытое небо — простое, бесхитростное, дарящее радость, к обычным людям, которые дорожат не деньгами, а друг другом, где нет клеветы и дешевого авторитета, искрящегося блеска — туда, где она повстречала Бена, в удивительный мир, который открылся ей, как яркая книга волшебных сказок. Однако кое-кто был против этого союза.

Они любили друг друга до безумия и доказывали это всем, кто не признавал их любви.

— И все-таки мама решила устраивать этот глупый прием, где я должна выбрать себе жениха, — как-то раз поведала Мариэль Бену. — Я не понимаю, почему она так ведет себя.

— Я не подхожу вашему кругу. Твоя мама хочет, чтобы ты жила в достатке. Я не смогу дать тебе ничего, кроме своей любви.

— Но мне ничего больше и не надо!

— Попробуй-ка объяснить это твоим родным. У нас был разговор с твоими родителями насчет этого.

— Правда? Почему ты мне сразу не сказал? Когда? — Мариэль не на шутку разволновалась.

— Три дня назад. Мне сообщили про этот бал и… попросили не беспокоить тебя в этот день. Еще сказали, что мы можем быть друзьями, но я не должен вмешиваться в твою жизнь и мешать замужеству.

— С ума сойти! Меня решили выдать замуж без моего же согласия! Такое чувство, что у нас пятнадцатый век!

— Я сказал, что не собираюсь отдавать тебя другому.

— Спасибо! Не слушай их, Бен, мы все равно будем вместе. Меня ничто не остановит! — Мариэль бросилась к нему в объятия, крепко прижавшись к сильному плечу. — Приходи завтра к моему дому. Я притворюсь больной или придумаю что-нибудь, и у нас будет время друг для друга.

— А как же эти знатные юнцы, которых пригласила твоя мама?

— Хм, я знаю, что с ними делать. Раз уж они так хотят взять меня в жены, то пусть знают, с кем имеют дело.

— Ты что-то затеяла, по глазам вижу.

— Если меня ведут силой, я буду сопротивляться.

На следующее утро Мариэль проснулась ни свет ни заря и тихонько спустилась в конюшню.

— Джимми, у меня есть поручение для тебя.

— Да, мисс Мариэль? — парнишка лет четырнадцати расчесывал гриву жеребцу, но, увидев молодую хозяйку, живо отложил все в сторону.

— Скажи, что можно сделать, чтобы преградить путь карете на проселочной дороге?

— Эм… Можно вырыть яму, и тогда повозка застрянет, или заложить несколько крупных камней, или свалить дерево.

— Ты смог бы это сделать?

— Один? Боюсь, что нет, мисс.

— Ну, а хотя бы передвинуть указатели на развилке?

— Это вполне мне по силам.

— Отлично. Пусть Бэнчиза будет направо, ладно?

— Э-э… Я должен кого-то запутать?

— Именно. Мадам де Тьюри со своим пылающим страстью сынком обещала приехать к шести часам, когда все остальные гости будут уже у нас. Незадолго до этого надо спутать им карты.

— А разве они не знают верную дорогу?

— К счастью, нет. Ты можешь взять мою лошадь, но только никому ни слова, идет?

— Да, мисс.

— Ведь ты сможешь это сделать?

— Без проблем. Можете на меня положиться, мисс Мариэль.

— Спасибо, Джимми. Я перед тобой в долгу!

В полдень миссис О′Бэйл заглянула к Мариэль поговорить о предстоящем приеме.

— Дорогая, скоро начнут приезжать гости, помни, что ты должна встретить некоторых из них. Мистер Гастингсон привезет своего племянника. О, я наслышана о нем! Он прекрасен, как никто другой, и у него небывалое наследство! У него даже есть свой корабль, Мариэль!

— Не впечатляет.

— Будь с ним мила и любезна, как ты это умеешь. И прошу тебя, отнесись к этому серьезно. Я не хочу навязывать тебе кого-то, ты выберешь сама, но все кандидаты очень и очень достойные, настоящие жемчужины высшего общества.

— К чему мне это ожерелье?

— Перестань дерзить. Мы говорим о серьезных вещах.

— Мама, а ты не думала, что я им могу не понравиться? Мы не так богаты, как они, такая партия будет не слишком выгодной для них.

— Но, дорогая, ведь они молоды и должны плениться твоей красотой, влюбиться в тебя. — Миссис О’Бэйл хитро подмигнула дочке и вышла.

«Как же, влюбятся, — про себя подумала Мариэль, усмехнувшись, — для начала они должны хотя бы увидеть меня, а это вряд ли им удастся».

Когда послышался первый стук экипажа, Мариэль затаилась за занавеской и всмотрелась в приезжих. Гостем оказался мистер Рэнди, вовсе не опасный для нее. Он помог выйти из кареты своей молодой супруге и ее сестре, самой главной сплетнице во всей округе. Затем приехали приятели миссис Кинди, а вскоре и она сама. Кассандра внезапно вошла в комнату и застала сестру за наблюдениями.

— Чем ты там занимаешься?

— Касси! Да так, ничем, смотрю, кто приехал.

— Разве ты кого-то ждешь? Думаю, Бен не придет сегодня, ведь мама ясно дала понять, что ему здесь не место.

— Еще как придет! Я просила его прийти! И нам абсолютно все равно, что кто-то это запретил.

— Ого! Да ты прямо-таки взбунтовалась.

— Погляди, кто приехал.

— Мадам Ботт? Неужели она взяла с собой своего смазливого сыночка?

— Мама не против, если я выйду за него.

У парадного входа нарисовался двадцатилетний юноша, довольно миловидной наружности, даже слишком милой, которая как-то не идет мужчине. Будь он дамой, все общество хором именовало бы его «куколкой». Больше всего Мариэль не нравилась его привычка обсуждать каждого, кто проходит мимо, а также его лесть и сладенький говор.

— Нет, Маковка, лучше уж оставайся старой девой, ей-богу!

— Еще должен приехать Ричард Эшвон, тот франт, что волочится за каждой юбкой.

— Он либо изменит тебе уже на второй день после свадьбы, либо проиграет тебя в карты. Кажется, это он чуть не продул все свое состояние?

— Именно.

— Неужели и его пригласили по наущению мамы?

— Кажется, его пригласили из-за его симпатичного и богатого друга, но я не знаю, появится ли он. Вот скажи, Касси, разве это не унижение моих чувств? Мама знает, что я люблю Бена и ни за что не буду ни с кем другим, а она приглашает мне кучу кавалеров, чтобы я кого-то там выбрала!

— Знаю одно: мне бы это не понравилось.

— Тогда ты меня не осудишь.

— Не осужу за что?

— Ты сможешь передать этот конверт мистеру Ботту?

— Что за конверт, сестрёнка?

— Письмо, где сказано, что я жду его в гостиной на третьем этаже.

— Да ведь в той части дома ремонт!

— Вот именно, а значит, никто не хватится искать его в таком месте.

— Что? Что ты говоришь? — губы Кассандры растянулись в безумной улыбке. — Неужто ты хочешь запереть его там?

— Ну да. Ты считаешь, это слишком жестоко?

— Чересчур… — Кассандра оценивающе взглянула на нее. — Мне нравится! — И, подмигнув точь-в-точь как мама, юркнула из комнаты.

Мариэль была уверена, что на Касси можно положиться. И не зря — она всё провернула идеально.

Спускаясь в залу, Мариэль на лестнице столкнулась с мамой.

— Дорогая, ну куда ты пропала? Почти все гости уже в сборе. Только мистер Дэкс прислал телеграмму, что какие-то неприятности не позволили ему прийти. Он так извинялся и сожалел. Право, он настоящий душка.

— Ах, бедный мистер Дэкс! — театрально сокрушаясь, проговорила Мариэль и добавила про себя: «Одним назойливым ухажером меньше».

— Еще мадам де Тьюри опаздывает. Но думаю, мы не будем ее ждать, а начнем бал.

— Конечно, мамочка! — Мариэль, довольная таким раскладом, едва скрывала победную улыбку.

— Ах да! Племянник мистера Гастингсона, которого я тебе рекомендовала, выражал крайнюю нетерпеливость, сказав, что очень хочет познакомиться с тобой. Пойдем скорее!

— О, я скоро приду, мама. Сейчас…

— Куда ты?

— Мне надо поправить причёску.

Мариэль вернулась в комнату как раз в тот момент, когда в окно постучали. Это был Бенджамин. Мариэль радостно кинулась поднимать ставни.

— Бен! Как здорово, что ты пришел.

Он влез в окно и обнял любимую.

— Мы должны поторопиться. Внизу ждёт молодой магнат, заочно влюбленный в меня. Надо как-то избавиться от него.

— Постой, у меня есть идея. Достань мне только ливрею швейцара, остальное я все сделаю сам.

Бен, облачившись в наряд прислуги, выждал, когда миссис О’Бэйл отлучилась от юного Казановы, вероятно, чтобы поторопить Мариэль. Поигрывая золотой цепочкой от часов, Эдвард Гастингсон уверенно шагал по коридору.

— Мистер Гастингсон? — Бен поклонился.

— Именно.

— Добрый вечер! Мисс Мариэль просила передать, что, как только переоденется, будет ждать вас на веранде. Я провожу вас.

— О, что ж… Благодарю.

— Подождите ее здесь. Надеюсь, она не заставит себя долго ждать. Приятного вечера.

Бен, опасаясь, как бы его никто не увидел, вернулся назад в гостиную.

— Если он дождется тебя, Мариэль, то это будет чудо! — сказал Бен, смеясь. — Будем надеяться, что мистер Гастингсон не подхватит простуду.

— Боже, мы ужасно поступаем с этими беднягами.

— За тебя должны бороться, зачем открывать им легкие пути, — отшутился Бен.

— Нет, серьезно. Сейчас мне кажется, что надо было просто прийти на бал, потанцевать, но в случае чего говорить, что насчет жениха я уже сделала выбор.

— Да брось, Мариэль, не переживай за них. Ничего им не сделается.

— Я должна немного поприсутствовать на балу для отвода глаз, а потом я вернусь к тебе. Встретимся через час в моей комнате. А пока ты можешь подняться на третий этаж и узнать, как дела у Касси. Она тоже «обезвредила» одного кавалера.

— Серьезно? Да у тебя прямо бригада по нейтрализации опасных поклонников.

— Точно. Как было хорошо в детстве, когда никто не обращал на меня внимания.

— Кроме меня.

— Да.

Бен поцеловал Мариэль, и они разошлись.

В зале было совсем немного народу. Играла живая музыка, но танцующие не заполняли даже четверти зала. Гости, не найдя общего дела, разбились на несколько групп по интересам: одни играли в карты, другие с бокалами шампанского бесцельно бродили по залу, третьи обсуждали последние новости. Мариэль не находила себе места, так ей было скучно! Но длилось это недолго, поскольку к ней стремительно приближался видавший виды кавалер лет за сорок, а то и за пятьдесят. Он больше годился ей в отцы, чем в женихи, но вероятно, сам он так не считал.

— Мисс Мариэль, позвольте пригласить Вас на вальс?

Мариэль перевела взгляд на маму, которая следила за каждым ее шагом, и не смогла отказаться.

— Конечно, мистер Ведлистер.

— Вы само очарование! — сыпал комплиментами назойливый партнер. — Ваша грация восхитительна! Вашей матушке следовало бы чаще устраивать балы. Я вижу, Вам это доставляет удовольствие, мисс Мариэль.

«Он и в самом деле такой непроходимый глупец или просто издевается?» — думала Мариэль.

— Что Вы, мистер Ведлистер, это вовсе не так, я просто не хочу расстраивать маму.

— О, ну да, да. Сказать по секрету, я посвящен в тайный смысл этого бала.

«Все-таки первое» — про себя заключила Мариэль.

— Мистер Ведлистер, Вы не устали? Музыка такая долгая…

— Нет, а с чего мне уставать?

— Вам следует отдохнуть. Не дай бог, поднимется давление.

— Ну, право, Вы меня смущаете. Я еще не так стар, как Вам кажется.

— И все же в Вашем возрасте три тура вальса — это много. Пощадите свои суставы, мистер Ведлистер. Папа всегда на них жалуется.

— Говоря откровенно, я моложе мистера О’Бэйла.

— Правда? А так и не скажешь. Ой, прошу прощения, я имела в виду — а я и не знала.

Мистер Ведлистер от возмущения надулся, как индюк.

— Вы точно хорошо себя чувствуете?

— Мисс Мариэль, прошу Вас…

— Я вовсе не хочу Вас обидеть, просто Вы так тяжело дышите…

— Мне говорили, что Вы — сама кротость.

— Кругом сплошная ложь, мистер Ведлистер.

Музыканты доиграли, и незадачливый кавалер проводил Мариэль на место. Больше он ее не приглашал. Зато подошел довольный мистер Эшвон и попросил «оказать ему честь», подарив следующий танец. «Как бы вы все оказали мне честь и убрались отсюда», — думала Мариэль, отвечая на приглашение реверансом.

Остудить пыл мистера Эшвона оказалось проще простого. Стоило лишь намекнуть, кто в зале самая богатая невеста, как после окончания танца Казанова уже был подле другой девицы. Мариэль же, обрадовавшись, выбежала в холл, где можно было наблюдать весьма эмоциональную сцену. Мистер Гастингсон, устав ждать на веранде, решил спросить проходящую мимо миссис О’Бэйл, не собралась ли еще ее дочь, и узнал, что она давным-давно в зале. Тогда молодой франт поинтересовался, не мог ли слуга обмануть его, и пришел в ярость, выяснив, что его надули. Мистер Гастингсон решил не оставлять это дело и найти негодяя. Увидев Бена, он указал на него.

— Вот же он!

— Бенджамин?! — глаза у миссис О’Бэйл из миндалевидных сделались необычайно круглыми.

Мариэль поспешила на помощь к Бену.

— Вот благодаря чьей лжи я простоял на холодном воздухе битый час, напрасно дожидаясь мисс Мариэль!

— Разве столь прекрасную даму можно ждать напрасно? Вы полагаете, мисс Мариэль не достойна того, чтоб ее ждали? — Бен выбрал хитрую стратегию.

— Бен! — вмешалась миссис О’Бэйл. — Ведь я просила не беспокоить нас в этот день!

— Что ж, следует наказать лживого слугу как следует, — самодовольно произнес мистер Гастингсон.

Мариэль увидела, как в Бене закипает ярость, и поспешила вмешаться:

— О, мистер Гастингсон, простите ради бога. Это моя вина. Я действительно попросила Бена передать вам сообщение, но это совсем вылетело у меня из головы.

— В самом деле?

— Да, простите, что забыла про вас, — Мариэль мило улыбнулась, переведя хитрый взгляд с Бена на жертву их заговора. — И Бенджамин вовсе не слуга, а старинный и достопочтенный приятель нашей семьи.

Мистер Гастингсон побледнел, затем густо покраснел и произнес что-то невразумительное. Спрятав неприязнь, он взглянул на Бена и произнес:

— Я приношу свои извинения.

— Я подумаю над тем, чтобы их принять.

Мистер Гастингсон, слегка наклонив голову, оставил их. Миссис О’Бэйл строго взглянула на них обоих.

— Одурачить меня вам не удастся.

Бал, который превратился в сплошную сумятицу и так и не досчитался некоторых гостей, подошел к концу. Бена с Мариэль, точно школьников, отчитали за их проделки, однако им это не принесло ни малейших неудобств. Никакие запреты не останавливали двух влюбленных. Мариэль была счастлива, и это видели ее родные, а посему со временем они начали свыкаться с мыслью, что Бен останется с нею рядом навсегда. Когда людям хорошо, время летит быстро. Так прошел еще один год, ознаменованный радостью.

* * *

Одним свежим утром, какие выдаются в конце апреля, Мариэль проснулась от знакомого аромата имбирного печенья, которое всегда пекла тетя, когда она гостили у них. Одевшись, она спустилась к завтраку и только хотела спросить, почему папа, рьяно вцепившись в газету, скосил лицо в ужасную гримасу, как ее тетушка воскликнула, указывая на окно:

— Да это же Бенджамин!

Мариэль в два счета оказалась на веранде и, слетев со ступенек, кинулась любимому в объятия.

— Бен! Милый! Доброе утро! Ах, как я хочу говорить тебе «доброе утро», лежа в кровати на твоем плече!

— Моя малышка, звездочка!

— Что с тобой? Мои поцелуи тебя не радуют?

— Мариэль…

— Почему ты такой грустный?

— Пойдем, я должен сказать тебе кое-что.

Мариэль уловила тревожную интонацию, и сердце ее неистово заколотилось. В голове мелькали сотни вопросов, предположений, загадок, но они шли молча до самого озера. Вспомнив озабоченное лицо Бена при встрече и то обстоятельство, что он даже не зашел в дом поздороваться с ее родителями, Мариэль поняла, что то, что она сейчас услышит, необычайно важно. Бен еще никогда не был столь серьезным, даже в день ее отъезда в Дублин.

— Что случилось? — спросила Мариэль, едва они шагнули на пирс.

— Мариэль, я уезжаю.

— То есть как? Куда?

— Сегодня объявили, что между Испанией и США началась война. Я ухожу на фронт.

Последовала пауза.

— Нет! Не может быть! Зачем? Добровольцем?!

— Мариэль, пойми, Испания — моя Родина, я должен, обязан сражаться за свою страну.

— Но это глупо! Твоя Родина — Ирландия, здесь, рядом со мной!

— Нет, Мариэль, это другое. Одно — по месту жительства, другое — по крови. Меня зовет долг, понимаешь? Я чувствую, что нужен Испании, что должен вмешаться в эту войну!

— Что за нелепость! С чего это из тебя полезли мальчишеские амбиции? Думаешь, они без тебя не справятся? Куда там, конечно, нет, ведь им нужен Бенджамин собственной персоной!

— Милая, послушай…

— Нет, нет, я не верю! Ты меня просто испытываешь, да?

— Мариэль, любимая, не плачь! Ты разрываешь мне сердце! Ведь я не смогу остаться. У меня нет выхода.

— Как это нет? Разве другие мужчины нашей страны уходят на фронт? Если бы война была в Ирландии, я бы и слова не сказала, но ты вмешиваешься в чужие дела! И это ты называешь «нет выхода»?

— Его действительно нет. Я знаю, тебе очень больно. Мне тоже! Но мы с тобой ничего не сможем сделать. Конечно, можно остаться здесь и продолжать радоваться жизни, зная, что остальные умирают вместо тебя. Но ведь я буду хуже дьявола! Мариэль, своих не бросают!

— Но меня-то ты бросишь! Бен, как ты не понимаешь, ведь тебя могут убить, и ты уже никогда, никогда-никогда не сможешь вернуться!

— Я знаю, милая, это страшно, особенно для тебя, ведь вся боль достанется тебе, но я чувствую, что эта война не станет моим концом.

— Восхитительно! Выходит, мне просто надо положиться на твои пророческие способности!

— Тише, тише.

— Нет, Бен, мы договаривались, что будем советоваться по любому вопросу. Я не согласна. Я запрещаю тебе идти на войну! А значит, все должно остаться так, как есть.

— В этой ситуации ничье мнение не важно.

— Что ж за жизнь у меня такая! Сначала Дублин, теперь эта война.

— Такова судьба, Мариэль.

— Ах, судьба! Ты покидаешь меня добровольно, при чем тут судьба?! Нас постоянно разлучают, по-твоему, нам не суждено быть вместе?

— Я не это имел в виду. Суждено или нет, мы все равно будем вместе.

— Ты всегда говорил, что для тебя нет ничего важнее меня. Значит, ты лгал?

— Мариэль, ты меня удивляешь. Есть вещи, которые нельзя сопоставлять. Я иду на войну не чтобы ловить чины или утолить тщеславие. Я иду защищать. Поэтому не говори, что я променял тебя на что-то другое. Это обидно.

Мариэль понимала, что она отчасти не права, но в действиях Бена чувствовалась не меньшая несправедливость.

— Ты думаешь, мне самому хочется идти туда? Чего там ждать мне? Привыкать к тому, что кругом боль, усталость, смерть. Ты хотя бы будешь дома, в окружении любящих людей, в безопасности. Может, в атмосфере добра и любви спустя какое-то время у тебя вновь появятся силы. Приедет какой-нибудь принц, и ты будешь счастлива с ним так же, как была со мной.

— О, Бен, как же тебе не стыдно?!

— Стыдно! — тут же опомнился Бен. — Прости меня, милая! Прости, я перегнул палку. Просто я хочу, чтоб ты знала: это решение было для меня необычайно тяжелым, но прости, все равно это я должен поддерживать тебя, ведь я же и принял его. Но, Мариэль, на него не повлиять, понимаешь? Это ничего не поменяет в наших отношениях. Я никогда не забуду тебя, никогда не полюблю другую.

Мариэль зарыдала, бросившись к нему.

— И ты, Мариэль, обещай ждать меня.

— Я буду ждать, Бен! Буду! Только тебя!

— А я обещаю вернуться. Я не смогу жить без тебя. И не бойся за меня — я не смогу даже умереть без тебя! Только на твоих руках! Поэтому не смей думать, что я погиб. Ты смеешься или плачешь? Главное — жди меня. И не обмани. Ты такая красивая. Каждый захочет взять тебя в жены, сможешь ли ты сопротивляться?

— Конечно! Что ты говоришь такое?! Я всегда буду верна тебе!

— Нет, ты обманешь, ты слишком прекрасна, ты еще не осознаешь этого.

— Может, ты сразу готовишь меня к худшему, а? Только скажи!

— Ну тише, тише, — Бен снова привлек ее к себе, — Я просто боюсь потерять тебя, Мариэль. Но запомни — слышишь меня? — что бы ни случилось, что бы ты ни услышала, я вернусь к тебе!

Мариэль вздохнула. Больше говорить было бессмысленно. Она знала, что это неизбежно. Только она оправилась от старого удара, как судьба опять ударила топором. Оставалось только одно — терпеть. Мариэль скрестила руки на груди и, покачав головой, искоса взглянула на Бена:

— Меня всегда поражала легкость, с какой мужчины раздают обещания, что вернутся с войны. Вам легко говорить и нечего терять — ведь с мертвого не взыщешь.

— Я всегда говорил, что у тебя отличное чувство юмора.

Взявшись за руки, они побрели назад.

— Я буду тебе писать.

— Это слабое утешение. Да и вряд ли ты сможешь делать это каждый день. Ведь ты будешь там занят.

Целый день Бен уговаривал Мариэль, стараясь ослабить ее печаль, а вечером он уехал. Все происходило как во сне. Мариэль помнила только, как Бен стоял на причале, в окружении новобранцев, в солдатской форме, которая необычайно шла ему, и это Мариэль еще больше злило, потому что форма будто говорила: «Видишь, он создан для службы». Ремень плотно стягивал его худощавую фигуру. И когда солдаты сзади неправильно построились, Бен крикнул вслед за сержантом, что нужно делать. Его звонкий, с легкой хрипотцой голос эхом раздался на набережной. Мариэль вновь подумала, что и здесь Бен остается лидером. А потом провожающих отогнали еще шагов на десять назад, и Мариэль помнила только долгий-долгий взгляд. Они с Беном смотрели друг другу в глаза, читая мысли, и это был их самый оживленный разговор за все время. Две минуты, которые отвели на объятия с родственниками, пропорхнули ласточкой. Бен в последний раз поцеловал ее, крепко прижав к груди, и обнял отца. Мариэль была словно в забытьи, она очнулась лишь тогда, когда Бен уже стоял на палубе и махал ей, сдерживая слезы. Он думал о том, как сильно они с Мариэль любят друг друга. Возможно даже, за все времена, что стоит мир, не было никого, кто любил бы так сильно.

* * *

Мариэль вернулась домой и, не отвечая на вопросы, кинулась в свою комнату. Она не до конца осознала, что произошло, и появилось какое-то странное ощущение, будто она только что уехала сама, и в то же время она лежала в своей комнате. Мариэль пролежала, не шелохнувшись, глядя в одну точку, часа два, и ни одна мысль не промелькнула за это время. В голове стучало лишь одно слово: «Уехал!» Не было слез — будто все внутри высохло, и как ни старалась Мариэль уснуть, сон не приходил. Уже начало светать, а она все еще доживала минувший день. Ей казалось, что карусель ада завертелась, и теперь за все время, что Бен будет отсутствовать, ей ни разу не удастся уснуть, но природа все же взяла верх. Наутро Мариэль проснулась и, не понимая, почему она лежала в кровати в одежде и башмаках, сбежала вниз, в столовую. Завидев родителей, Мариэль взволнованно воскликнула:

— Мама, папа, где Бен?

Миссис и мистер О’Бэйл одновременно открыли рты и испуганно переглянулись.

— Дорогая, кхе… Бен в армии.

Мариэль села на стул.

— И правда.

Она придвинула кружку с чаем, в полной тишине помешивая сахар, намазала бутерброд, и вдруг хлеб упал на пол, и Мариэль прорвало. Она вся затряслась в рыданиях, уронив голову на колени.

— Доченька, что ты, родная, — миссис О’Бэйл подбежала к ней и бережно обняла за плечи. — Все образуется! Не надо так переживать. Ты слышишь?

— Мама, но ведь он не просто ушел в армию, а на войну. На войну!

— Он поступил как настоящий мужчина. Ты… ты должна гордиться им. С ним все будет хорошо, поверь мне, он ловкий и шустрый — такие не пропадут.

— О, мама! Такие-то и пропадают! Бен слишком отчаянный и дерзкий, он будет рисковать, везде высовываться вперед, уберегая других. Ведь он не будет отсиживаться, даже увидев опасность. Этого я боюсь больше всего! У него самый высокий шанс, чтобы его… — Мариэль вновь зарыдала.

— Дочка, послушай меня, — вступил мистер О’Бэйл, — Ты должна верить, что Бен вернется целым и здоровым. Вера — это самое главное и порой единственное, что помогает солдату. Бен знает, что ты его ждешь, так что я не думаю, что он понапрасну будет рисковать собой. Слезами ты не поможешь ему. Лучше поднимайся в свою комнату и начинай писать письма. Ничто так не подбадривает, как привет из дома. И перестань плакать. Будь сильной, а не то ты будешь недостойна его.

Мариэль подняла удивленные заплаканные глаза, которые были еще прелестней, чем обычно.

— Папа прав, — вмешалась миссис О’Бэйл, — если ты действительно любишь Бенджамина, ты должна облегчать его участь, а не заранее оплакивать его! Война, конечно, дело жестокое, но ведь не один Бен будет сражаться против врага. У миллионов солдат сейчас одна судьба. И ты не одна такая несчастная. Да и это не первая война, и мы знаем, что много людей возвращается с фронта. Почему бы среди них не быть и Бенджамину? Ты не должна плакать, поняла, Мариэль?

— Да, мама.

— Вот и умница. А теперь беги писать письмо. Ты запомнила, куда надо адресовать?

— Порт Сьенфуэгос, до востребования.

Мариэль послушалась совета, и после написании письма ей действительно стало легче. Казалось, что она разговаривает с Беном, что он где-то рядом, но все же часто слезы капали на бумагу, и Мариэль не могла продолжать писать. Когда она выводила строчки: «Я дико скучаю, это не передать словами», на ум тут же приходило: «Что сделать, чтобы вернуть тебя, Бен? Я не могу больше, не могу, я умру без тебя», и это «не могу» крутилось в ее мозгу, причиняя боль.

Мариэль писала по нескольку раз в день, надеясь, что хоть одно письмо из десяти должно дойти до Бена, ведь отправка почты осложнялась далеким путешествием и условиями военного положения. Мариэль безумно страдала от тоски и одиночества. Без Бена жизнь стала абсолютно бессмысленной. Казалось непонятным, зачем надо заниматься какими-то делами, ненужными виделись все вещи и события — рухнул целый мир, и теперь требовалось восстановить его по кусочкам.

Все семейство О’Бэйл поддерживало Мариэль, как могло. Даже Кассандра оставила свои развлечения и веселила сестру, но это не слишком-то ей удавалось.

Со злосчастного дня расставания минуло две недели. Мариэль сильно похудела, и ее прежняя веселость сменилась упадническими настроениями. Впрочем, неожиданное письмо от Бена взорвало это состояние. Мариэль в нетерпении разорвала конверт прямо на том месте, где его получила, и жадно впилась глазами.

Дорогая Мариэль, спешу сообщить, что я совсем недавно оставил Ирландию, а уже невозможно соскучился по тебе! Сейчас я уже в Испании. Меня записали в ряды добровольцев, побрили как новобранца, и я принял присягу. Теперь нас ожидает скорый учебный курс, и после нас погрузят на корабль на Кубу. Знаешь, эта здоровая посудина, на которой нас повезут, довольно ветхая, но она меня очаровала (ты знаешь мою любовь к кораблям). Милая, прошу тебя, не грусти! Я как вспомню твои большие непривычно печальные глаза, когда ты меня провожала, у меня сжимается сердце! Не думай, что я далеко, — душой я всегда с тобою. Наша любовь вынесет это испытание, и мы снова будем вместе — «до конца наших дней» — хотел сказать, — нет, намного дольше! А лучше вообще не будем умирать. Я изобрету эликсир жизни для тебя, любовь моя, и мы будем вечны. Ты ведь поделишься со мной? (Я улыбнулся, — улыбнись и ты). Целую тебя тысячу раз!

Твой Бенджамин

27 апреля 1898 г.

P. S. Мариэль, адрес военно-полевой почты будет меняться, но пока письма присылай на адрес, указанный на этом конверте. Целую.

По дороге домой Мариэль все перечитывала снова и снова, не в силах нарадоваться. Эта добрая весточка слегка умерила грусть, но переживания остались. «Письмо написано почти две недели назад, — рассуждала вслух Мариэль, — тогда все было хорошо, но неизвестно, что сейчас. О, ну почему почта идет так долго?!» Мариэль кинулась писать ответ.

Дорогой Бен!

Я получила твое первое письмо, которое сделало меня невероятно счастливой! Любимый, когда ты ушел, в моей душе будто резко образовалась яма, глубокая и ледяная! Первые два дня я была словно в бреду, и до меня дошло не сразу, что тебя рядом нет. Как так? — я не могла понять. Все это время я ходила словно привидение по белу свету. Как я ругала себя, что не удержала тебя, не нашла слова, да лучше бы я пленила тебя веревками! Бен, милый мой, сказать, что мне грустно и жутко тебя не хватает, — значит, не сказать ничего. Мое сердце содрогается от боли и тоски! Я так волнуюсь за тебя! За первую неделю я ни разу не сомкнула глаз. Нет ни сна, ни аппетита, ни желания что-либо делать. Я знаю, что нельзя впадать в меланхолию, надо чем-то заниматься, тогда и время полетит быстрее, но я не могу не думать о тебе. Мысли лезут в голову сами, а с ними и переживания. Я не смогу жить без тебя! Любовь моя, береги себя! Помни, что твоя жизнь и моя — одно целое. Рискуя собой, ты рискуешь и мной. Пусть хоть это тебя остановит. Ты такой отчаянный. Прошу тебя, не лезь на рожон. Помнишь, когда я училась в Дублине, ты все время повторял, чтоб я была осторожна? А что такое Дублин по сравнению с далекой Кубой, где идет война? Ох, ну почему людям не живется мирно? И почему жестокая судьба постоянно разлучает нас? О, лучше и не думать, а то можно сойти с ума. Но все равно, Бен, я всем сердцем благодарна Богу за то, что он подарил мне встречу с тобой! Ты — самое лучшее, что есть в моей жизни. И я с самой первой секунды, как только увидела тебя, поняла, что ты ворвался в мое сердце навсегда. И я всегда буду ждать тебя, что бы ни случилось. Целую миллион раз! Крепко обнимаю! И снова целую!

Твоя Мариэль

10 мая 1898 г.

— Дочка, — заглянула в комнату миссис О’Бэйл, — там пришел почтальон, ты…

— У него что-то есть для меня? — встрепенулась Мариэль.

— Нет, к сожалению. Но ты не хочешь передать ему письмо?

— О, нет. Я сбегаю сама, так будет быстрее.

— Дорогая, лишь за сегодняшний день ты была на почте четыре раза!

— Ну и что. Меня пока не гонят оттуда. Сегодня не принесли свежих газет?

— Утреннюю ты читала.

— Пожалуй, я куплю еще каких-нибудь, вдруг в них будет что-то про события на Кубе.

Мариэль выбежала, прихватив с собой все необходимое, а миссис О’Бэйл, покачав головой и устало проведя по волосам, опустилась в кресло-качалку. Ее очень беспокоило поведение дочери: бедняжка совсем забыла нормальную жизнь, отказалась от привычного распорядка, много молчала, замыкалась в себе, подолгу просиживала на почте, ожидая каких-нибудь вестей. «Этот мальчишка» крепко держал ее в своей власти, даже не находясь рядом.

— Мама, — нарисовалась в проходе Кассандра, — где наша Мариэль? Я принесла для нее новости.

— Она только что убежала.

— На почту?

— Куда же еще. Что там у тебя, милая?

— «Американский флот бомбардирует укрепления северного побережья Кубы. Порт Матансас находится под угрозой».

— Думаю, не стоит ей это показывать. Лишние расстройства ни к чему хорошему не приведут.

— Но Маковка просила приносить ей все, что ни попадется.

— Ну разумеется! Однако нам хватит ума показывать ей только хорошие статьи. Отдай мне заметку.

Подобным образом и проходили дни. Мариэль сторожила почтальона у окна, пачками отправляла письма, стараясь подбодрить Бена, гуляла в одиночку и все время вспоминала сладкое прошлое. «Как там сейчас Бен? — думала она. — Куда судьба направила его?» О том, как поживал Бен в этот день, Мариэль узнала через двенадцать дней в очередном письме. Разворачивая его, вдыхая запах фронтовой бумаги, Мариэль заметила, как от волнения трясутся ее руки.

Мариэль, любимая, родная! Как мне не хватает тебя! Как хочется прижать тебя к себе и долго-долго целовать! Не печалься, лапочка, у меня все хорошо (за исключением того, что ты не рядом). Мы благополучно добрались до Кубы. Подумать только! Я плыл через всю Атлантику! Сейчас находимся в порту Сьенфуэгос. Честно говоря, мы чудом не наткнулись на коралловые рифы. Один баркас, следовавший за нашим судном, постигла злая доля. В целом, здесь довольно безопасно, в то время как северное побережье блокировано американским флотом. Солдаты, вернувшиеся из разведки, говорят, что американская эскадра располагается далеко от берега, но это не мешает ей проводить бомбардировку. Гавану полностью блокировали, но порт Матансас выдержал обстрел и даже сумел постоять за себя. Американский флот производит рекогносцировку берега, местами обстреливая его, чтобы выявить слабые места и определить, где разгружать оружие для инсургентов и, боюсь подумать, делать высадку десанта. Всем существом меня тянет к северо-западной части острова, где ведутся оборонительные бои, но начальство, похоже, предназначает нас для другого. Здесь, на Кубе, ужасно жарко, всех мучает жажда, и от солнца раскалывается голова. Я еле сдерживаюсь от желания сорвать с себя форму и особенно снять сапоги. Однако здесь безумно красиво, и если бы мирное время, как хорошо было бы на этом острове. И эту красоту у Испании хотят отобрать! Но дело даже не в этом. На Испанию напали вероломно, когда она совсем не была готова к войне. Это видно даже изнутри: у нас не хватает солдат, оружия, оснащения на флоте, мощных боевых кораблей, но что делать… Мы должны защищать честь страны. Мариэль, я чувствую, что не зря пришел, потому что защищать слабых — самое святое. Прости, что не могу защитить сейчас тебя. Но я вернусь к тебе, любимая. Береги себя. Вспоминай наши сказочные дни и верь, что я никогда не забуду тебя.

Навеки твой Бен

7 мая 1898 г.

Два письма, дышащие оптимизмом, заметно подбодрили Мариэль, и она вырвалась из плена глубочайшей печали, хотя и полностью освободиться от тревоги не смогла. Прогулки, чтение, да и все то, что раньше приносило радость и успокоение, нынче не действовало. Да и вообще, теперь книгам она предпочитала свежие газеты, и так как ничего не смыслила в политике, то просила папу разъяснить ей ту или иную статью, где рассуждали о замыслах США, анализировали военно-политические действия на Кубе, рассказывали об операциях партизанских движений. Когда речь шла о прямом изложении событий, то все было ясно, но Мариэль не могла просчитать, как тот или иной шаг скажется на будущей судьбе государств, какие объекты стратегически важные, как внешняя и внутренняя политика и экономика стран влияют на ход военных действий и тому подобные тонкости. Газеты с плохими новостями от нее старались прятать, однако как-то ей удалось перехватить корреспонденцию.

— Касси, что ты там прячешь? — спросила Мариэль, случайно столкнувшись с сестрой на веранде.

— Так, пустяки. Очередная газета. Тебя она не заинтересует.

Подозрительно взглянув, Мариэль вытащила лист как раз с нужной страницей:

— Здесь про Кубу! Это карта Вест-Индии, я узнала.

— В самом деле? — приняла удивленный вид Кассандра.

— Зачем вы скрываете это от меня?

Кассандра начала оправдываться, но Мариэль даже не слышала ее.

— Так, здесь говорится про бой у Сан-Хуана, где испанцы удерживали атаку старого замка, — рассуждала Мариэль. — Вход загородили потопленными кораблями и минами, так что американцы не могли войти в гавань, однако они вели обстрел, даже не дав возможности нейтральным судам покинуть порт. Представляешь, Касси?

— Но ведь Бена там нет, верно?

— Я очень надеюсь. Согласно последнему письму, он находится на северном побережье Кубы.

— Но там все оккупировано американским флотом!

— Нет, многие порты не подпускают их, отражая атаки. Но дело в том, что США хотят высадить десант на этом берегу. Я очень боюсь. Тем более здесь говорится, что адмирал Сэмпсон после неудачи с Сан-Хуаном отправил свою эскадру назад к Гаване.

— Не волнуйся, папа сказал, что Бен должен быть восточнее этого места.

— Постой, здесь должно быть продолжение! Где второй лист?

Кассандра со вздохом протянула остатки газеты. Мариэль разложила ее на полу и, как помешанная, искала руками и глазами нужную информацию. «Блокада Сантьяго, — гласил ужасающий заголовок. — Не добыв уголь на Мартинике, получив его в скверном качестве в Кюрасао, испанский адмирал Сервера не мог себе позволить плыть до Сьенфуэгоса. 19 мая в 6.00 Сервера вошел в Сантьяго. На беду испанцев суда с углем опоздали, и Сервера только зря выдал свое присутствие. Тем временем американский капитан Шлей, действовавший по приказу Сэмпсона, благодаря удачным стечениям обстоятельств загрузился углем в море и заблокировал порт Сантьяго».

— Насколько помню географию, — вмешалась Касси, — речь идет о южном побережье.

— Да, ты права, но что если…

— Мариэль, — перебила ее сестра, зная, о чем она думает, — Знаешь, театр военных действий располагается и на Филиппинах. Помнишь, мы читали про первое морское сражение? Это же не значит, что Бенджамин находится во всех местах, что упоминаются в газетах. Успокойся, все будет хорошо.

— Мне бы твою уверенность.

— Эй, я тоже за него переживаю.

— Знаю, — Мариэль устало улыбнулась.

Кассандра всегда была такой ироничной и скорее поддразнивала людей, чем ободряла их, но с сестрой она вела себя совсем по-другому. На протяжении многих дней не было никаких вестей ни от прессы, ни собственно с фронта. Семья О′Бэйл, встретившая приехавшего Тэда, вновь собралась вместе. Молодой священник помог младшей сестренке сохранить интерес к жизни, напомнил о важном, облегчил страдания. Моральная поддержка — великая вещь. Она творит чудеса. Потихоньку Мариэль справилась с кризисом и вспомнила про свою жизнь. Она, как прежде, писала письма и думала о любимом, скучала — еще сильнее, ведь разлука нарастала, — но теперь она проводила время еще и за книгами, посещала библиотеку, восстанавливала школьные знания.

Мариэль с радостью приняла предложение тети погостить у нее в Голуэе. Во-первых, там куда больше любимых мест, где они с Беном вместе проводили время, а во-вторых, можно ходить на почту еще чаще и не бояться, что кто-то спрячет от тебя газету. Еле уговорив родителей, уверив, что все будет в порядке, Мариэль осталась. С утра она гуляла по городу, а в остальное время сидела за книгами. Письма не приходили, зато газеты публиковали кое-какие интересующие Мариэль сведения. Правда, она ждала вестей с северного побережья острова, о котором писал Бен, но издания трубили о захвате Сантьяго: «Броненосец “Орегон” проделал путь из Америки и прибыл в подкрепление Сэмпсону. Чтобы лишить испанцев возможности покинуть гавань, командование американским флотом приняло решение затопить свое угольное судно, загородив проход. 3 июня в 3 часа ночи команда лейтенанта Хобсона вошла в проход, но испанцы встретили неприятеля огнем с судов и фортов. Попытки затопления парохода закончились для американцев плачевно: корабль сел на мель, а вся команда попала в плен. Однако в последующие дни подкрепление армии США, высадившееся по обе стороны порта, произвело атаку, в течение которой Сантьяго непрестанно подвергался бомбардировке. Как сообщают наши корреспонденты с нейтральных судов, эскадра Серверы, попавшая в ловушку, полностью отрезана, не имея возможности даже подвезти провизию». В следующем выпуске стало известно про захват бухты Гуантанамо американскими пехотинцами. Мариэль нервничала. Самым ужасным было то, что она находилась в неведении. Газеты приносили печальные известия о захвате портов и количестве раненых и убитых при мощном обстреле Сантьяго, о новых планах успешной армии США, но Мариэль не знала, относятся ли все страшные факты собственно к Бену.

С утра Мариэль побрела на пирс. Вода приманивала вечно голодных чаек. В небе быстро проплывали облака, словно находясь в растерянности, как и она сама. Мариэль грустно думала о том, что всю жизнь ей приходится чего-то ждать, в то время как сама жизнь ее не ждала. Казалось, они только-только познакомились с Беном, ее увезли, и каждый день она ждала встречи, а она настала так ненадолго. И вновь разлука. Она вынесет ее, дождется любимого, только ей уже будет отнюдь не восемь лет…

По возвращении назад Мариэль ожидал сюрприз. Войдя в кухню, она увидела своих родителей.

— Вуаля!

— Что вы здесь делаете? — радостно воскликнула Мариэль.

— Приехали тебя поддержать.

— И не лень же вам мотаться туда-сюда.

— Ну, и не только из-за этого… Ты забыла?

— О чем? Ох, да! Сегодня же день нашей семьи. Ваша годовщина. Простите, я совсем забыла.

— Ничего, дорогая, мы все понимаем. Тебе сейчас не до этого.

Из кондитерской был заказан торт, и дом миссис Кинди наполнился праздничной атмосферой.

— Доченька, это тебе для поднятия духа! — И с этими словами миссис О’Бэйл развернула красивое платье золотого цвета.

— О-о, — улыбнулась Мариэль, — Мамочка, зачем? Я вовсе не заслужила.

— Ну что ты.

— Большое спасибо! Оно потрясающее.

— Ты даже не наденешь для примерки?

Мариэль с извиняющейся улыбкой, чтобы не обидеть маму, зашла за ширму. Спустя минуту на ликующий возглас миссис О′Бэйл прибежала ее сестра.

— Ты великолепна! Чудо как хороша!

— Сногсшибательно! Юлиана, где ты его достала?

И они наперебой начали нахваливать разные магазины. Мариэль переоделась в прежнее платье, но теперь на нее стали наматывать разные ткани.

— Вот это для следующего платья. Шикарная тафта. А еще есть атлас ярко-лазурного цвета. Для Мариэль он подойдет идеально.

— Папа! — ожила Мариэль, завидев в коридоре мистера О′Бэйла. — На помощь!

— А-а, — засмеялся он, — эти модницы взяли тебя в оборот?

— Мариэль, надень снова платье. Папа не успел взглянуть.

— Тише! Минутку внимания!

Возгласы прекратились, и Мариэль вырвалась из цепких рук.

— Дочка, судя по крикам, ты невероятно прекрасна в этом платье.

— Жаль только, не для кого его надеть, — опустилась на диван юная красавица.

— Собственно, у меня есть подарок получше. — И он протянул дочери письмо.

— Ах, папа! Что же ты молчал?! — Мариэль вскочила и, отойдя к окну, развернула конверт. — От двенадцатого мая.

Все застыли, ожидая вестей. Миссис Кинди, умиляясь, смотрела на счастливую и вместе с тем взволнованную племянницу, как вдруг на лице Мариэль улыбка оборвалась, она начала отклоняться назад и, выронив письмо, упала на спину. Мистер О′Бэйл едва успел смягчить ее падение.

— О господи! — закричали женщины.

— Нашатырь, скорее! — мистер О′Бэйл похлопал дочь по щекам, приводя в чувство.

Получив необходимое, он поднес смоченную вату к носу Мариэль. Сестры испуганно обнялись. Изящный носик сморщился от едкого запаха, и Мариэль очнулась. Ей дали воды и расстегнули воротник.

— Ужас, она чуть не ударилась головой о каминную полку!

— Доченька, как ты? — мистер О′Бэйл перенес бедняжку на диван.

— Что же там такое? — миссис Кинди взяла письмо в руки:

Здравствуй, милая! Разлука вновь доказала, как сильно я люблю тебя! Как я и предполагал, несколько дней назад нас перекинули в соседний к Матансасу порт Карденас. Вчера был мой первый бой. Какими-то жалкими канонерками мы отбили атаку двух крейсеров и двух миноносцев. Судно, на котором я сейчас нахожусь, как и другие испанские суда, довольно старое, а посему в свободное от боя время мы занимаемся ремонтом. Признаться, меня собираются представить к награде, но это позже, потому что сейчас меня отправляют в Сантьяго. Не знаю зачем. Здесь вопросов не задают, так что я знаю не больше твоего. Но не волнуйся, здесь нет американских солдат…

Именно до этого места дочитала Мариэль, пока не упала в обморок.

— Бен в Сантьяго, — горько сказала Мариэль.

На минуту повисло молчание.

— Но ведь он жив! — безуспешно попыталась вселить во всех оптимизм миссис О′Бэйл. — Родная, тебе нельзя вставать.

— Со мной все в порядке, мамочка. Где мое письмо? Дайте мне дочитать! — Мариэль не могла сдержать слез.

— Может, лучше не стоит? Милая, когда тебе станет получше…

Мариэль сделала движение, чтобы встать.

— Ладно, возьми.

Все обступили ее, читая строки, на первый взгляд не приносившие горя, но Мариэль уже знала о печальных событиях в Сантьяго. Она продолжила со злосчастного места:

…но не волнуйся, здесь нет американских солдат, — и горько ухмыльнулась. Честно говоря, — продолжал Бен, — я понятия не имею, зачем производят такие манипуляции, — меня болтает с одной части острова в противоположную: сначала мы причалили к Сантьяго, затем отправились в Сьенфуэгос, далее получили задание прибыть к северу Кубы для обороны портов. Теперь меня вновь зачем-то посылают в Сантьяго. Эта часть немного изолирована от острова, так что добираться туда ой как неудобно. Железнодорожные пути обрываются раньше, и мне придется договариваться с перевозчиками. По причине бездорожья почта из Сьенфуэгоса до Сантьяго может задержаться в пути, но, по крайней мере, из Сантьяго я смогу почаще отправлять письма. А может, я туда и ненадолго. Милая, не печалься ни о чем, помни, что я обещал вернуться. Ведь я никогда не нарушал обещания, верно? Мариэль, вот подходит мой поезд, мне пора. Пути сообщения здесь отвратные, но мне повезло: я не ждал поезда долго. Я люблю тебя, моя красавица! Все, о чем я мечтаю, — лишь быть с тобой. Целую, твой Бен.

Рыдая, Мариэль вышла из комнаты, держась за стены. Никто не стал ее останавливать, зная, как ей тяжело. Усевшись на мокрое крыльцо, она в полном отчаянии положила голову на колени, и только внезапно начавшийся ливень заглушал ее горькие слезы. «А может, я туда и ненадолго», — казалось, шептал сам дьявол, насмехаясь над бедами двух влюбленных. Мариэль вспомнила, что газеты писали о погибших во время обстрела порта, и эта мысль едва не убила ее. Мистер О′Бэйл уселся рядом с Мариэль, нежно обняв ее и укутав в плед, который все равно в итоге промок. Он успокаивал дочку, что блокада не означает полного уничтожения пленных, это лишь маневр, и что все может закончиться вполне неплохо. Нельзя расстраиваться раньше времени.

— Кроме того, — продолжал он, — Бен писал не из Сантьяго, его положение вполне могло поменяться за пять дней.

Мистер О′Бэйл еще много чего говорил, стараясь подбодрить дочь, а Мариэль пыталась верить ему и сеять в душе надежду, уговаривая себя, что папа еще никогда не ошибался.

Дождь вскоре прекратился, и когда солнце село за горизонт, Мариэль уснула на папином плече. Ему и самому хотелось плакать, а еще лучше — забрать ее боль себе. Он аккуратно поднял дочь на руки и перенес ее в дом. Миссис О′Бэйл сняла с нее мокрую одежду, и бедняжку уложили в постель.

Наутро вызвали доктора. Мариэль апатично реагировала на все и, пожалуй, даже не отмахнулась бы от пчелиного роя, пристань он к ней. Целыми днями ее опекали, как маленькую, не давая возможности побыть одной, стараясь утешить и развеселить, но это совсем не помогало, да еще в прессе прошла информация о высадке двадцатисемитысячного экспедиционного корпуса США. «Теперь испанцам точно несдобровать», — казалось, гласило это сообщение.

Спустя два дня, когда здоровье Мариэль окрепло, семейство О′Бэйл отправилось в Бэнчизу, по которой все уже изрядно соскучились. Но дом, казалось, изменился вместе с одной из его обитательниц: повсюду была печать угрюмости и печали, а звонкий смех уже не находил здесь приюта. Миссис О′Бэйл втайне ото всех добавляла в чай Мариэль успокаивающие капли, которые прописал доктор, но это не останавливало слезы. От Бенджамина больше не приходило вестей, а это означало, что он действительно в Сантьяго. Газеты тоже больше не приносили особо важных сообщений. Если и встречалась статья про испано-американскую войну, то в основном речь шла не о Вест-Индии, а о Филиппинах.

Лишь в конце июня Мариэль уловила в колонке газеты слово «Сантьяго». Как оказалось, блокада продолжалась до сих пор, и так как испанцы были зажаты в ловушку, можно было предположить, что творилось изнутри. За месяц провизия, вероятно, закончилась, и скорей всего там царит голод и назревает бунт. Американцы тем временем преспокойно ждут, пока противник сдастся. Мариэль и сама все это понимала, пытаясь представить, что именно делает Бен в такой ситуации, но в голову ничего не лезло. Вся эта неизвестность, догадки, переживания сводили ее с ума. «Будь я одна, — часто думала Мариэль, — то давно бы уже отправилась на Кубу искать его, но кто мне позволит…»

Однажды Мариэль все же не выдержала и сказала родителям, что она должна отправиться в Сантьяго. После этого заявления миссис О′Бэйл испуганно переглянулась с мужем и ее, точно сумасшедшую, принялись гладить по голове и укладывать в кровать.

— Мама, папа! Прошу вас! Я должна поехать. Я больше не могу здесь находиться! Я или умру, или сойду с ума!

— Ты уже сошла с ума, милая.

— Почему я не могу туда поехать?

— Это даже не обсуждается. Что за вздор?!

— Мама, но почему? Ты думаешь, это невозможно, только потому, что сама никогда туда не ездила, но ведь другие люди ездят, и они даже возвращаются назад.

— Идет война!

— Но ведь есть нейтральные суда.

— И ты полагаешь, что приплывешь на таковом к порту, все расступятся и крикнут: «Бен, выходи, к тебе гости»?!

— Мне хотя бы узнать, жив ли он.

— Ах, ну в таком случае поезжай. Можешь взять с чердака велосипед.

Мариэль выбежала из комнаты.

— А что ты предлагаешь ей ответить? — напала миссис О′Бэйл на мужа, заметив его недовольное лицо.

— Мы должны поддерживать ее.

— И поощрять эти безумные идеи?

— Просто надо было помягче.

— Что же ты сидел и молчал?

Мистер О′Бэйл вышел на веранду и обнял плачущую дочку.

— Милая, не злись на маму.

— Я не злюсь! Я просто не понимаю.

— Ну что тут непонятного? Куба — на другом конце света.

— Но ведь если я куплю билет, то окажусь там.

— В данное время проезд гражданским закрыт.

— Я могла бы договориться с журналистами или купцами или с кем-то еще, чтобы взяли меня с собой.

— Ты предлагаешь нам отправить тебя в другой мир бог весть с кем, на войну, чтобы мы сошли здесь с ума, а лучше умерли с горя?

— А как мне это терпеть? Вот окажись я на месте Бена, вы бы за мной не поехали? О, почему я так бессильна?

— Мариэль, ты ребенок! Тебе пора взрослеть.

— Это не поможет. Я вечно буду в плену чужих заблуждений, потому что слушаюсь других. Я восхищаюсь Кассандрой — она бы уехала! Ее бы ничто не остановило. Так почему меня останавливает? Какие-то глупые причины, которых для меня не существует.

— Значит, спокойствие в душе родителей для тебя глупая причина?

— Нет.

— Мы делаем не все, что хотим, Мариэль.

— Иногда мы делаем так, как надо. И сейчас именно такой случай.

— Все, что надо, — это сидеть здесь и ждать.

— Папа, ты не понимаешь! Я не могу спокойно ждать!

— А я не говорил «спокойно». Ты ошибаешься, если думаешь, что мы не представляем, как тебе плохо. Вспомни хотя бы маму, у которой едва не умерли родители прямо на ее глазах. И она тоже мучилась вопросом: выживут они или нет. Мы не можем поехать на Кубу, постарайся понять нас.

Мариэль сделалась затворницей и выходила из своей комнаты только на обед или ужин, нехотя ковыряла вилкой блюдо и, отказываясь от сладкого, возвращалась к себе. Она понимала, что своим кислым видом отравляет жизнь другим, но надеть маску у нее не получалось.

Наступил июль, а вестей все не было. Глядя на луну, Мариэль чувствовала, что тревога уменьшается, — казалось, в эту минуту по всему миру разлито такое же спокойствие, как у этой ночи. Мариэль взглянула на письмо, которое сжимали ее руки: «Помни, что я обещал вернуться», — перечитывала она снова и снова, и вдруг ей показалось, что она чувствует его: «Бен жив».

— Милый, я люблю тебя, — прошептала Мариэль, глядя на мигающие звезды.

* * *

«Милая, я люблю тебя», — думал Бен, всматриваясь в черное небо.

Боль стеснила его грудь — час назад ему стало известно о новом приказе начальства из Мадрида. Вот уже больше месяца продолжалась блокада Сантьяго. Порт храбро держался, но генерал-губернатор Кубы потребовал прорвать блокаду и направить корабли для защиты Гаваны. Бен бесновался из-за этого нелепого замысла и апеллировал к адмиралу, у которого уже снискал уважение, но тот выразил подчинение.

— Тоскуешь, бродяга? — хлопнул по плечу Бена его новый товарищ Альберто.

Бен кивнул, убрав руки в карманы.

— Почитай ее письма.

— Речь не о том, что я соскучился, просто образовалась безвыходная ситуация.

— То есть?

— Видишь ли, дружище, какая штука… Я ведь обещал ей вернуться, а тут это глупое задание. Она умрет, если со мной что-то случится, но ты ведь понимаешь, что у нас мало шансов остаться в живых…

— Да уж.

— Я не знаю, что делать.

Альберто сплюнул и похрустел пальцами, будто занервничав.

— Вот что, — начал он, доставая сигару, — оставайся здесь, не иди на прорыв. Еще с твоего первого рассказа я понял, как вы любите друг друга. Ты не можешь оставить ее одну, а мы справимся.

— Как я могу поджать хвост?

— Бен, ты так отважно воевал, что никто не посмеет сказать, будто ты струсил.

— Дело даже не в этом. Я не могу вас бросить!

— Тогда погибай с нами. Ты был прав, этот приказ в списке самых идиотских занимает первое место. Зачем плыть в Гавану? Она уже не интересует врага, это и ослу понятно. Плюс ко всему мы ослабляем оборону города. Как можно занимать высокие должности и настолько не разбираться в войне?

— Да ведь эти умники ничем не рискуют. Сидят себе в кабинете и, глотая виски, передвигают фишки на политической карте. А пушечного мяса не жалко.

— Точно, сдохнем мы, найдут других.

— Черт! — Бен судорожно провел рукой по лбу. — Что же делать?! Если б можно было остановить войну…

В душе Бенджамина шла жесточайшая борьба. Долг не мог позволить ему делать выбор. Он твердил: иди сражайся туда, куда тебя посылают, но сердце молило подумать о Мариэль. Альберто выбросил окурок за борт и, заметив приближающегося матроса, обратился к Бену:

— Не ломай голову, дружище, оставайся. Твоя милая одобрит такой выбор.

В другом случае Бен прочел бы в этих словах иронию, но он знал, что Альберто действительно желает ему только добра. Будучи знакомы с самого первого дня созыва добровольцев, они здорово сдружились, хотя Альберто и был старше его на десять лет. Под конец третьего десятка он все еще был одинок и томился от безответной любви к одной девушке более пятнадцати лет. Среди солдат он не пользовался популярностью, поскольку был по обыкновению печален и в шоколадно-черных глазах его металась тоска.

— И вот еще что, — добавил Альберто, смущенно переступая с ноги на ногу и напоминая большого ребенка, — если меня убьют, будь добр, отправь это моей матери, а это — ей.

Всучив Бену два конверта, он поспешно удалился. У Бена защипало в глазах. Глядя вслед другу, он думал о несправедливости и странности судеб. Как эта девушка могла не полюбить такого прекрасного мужчину, как Альберто? Он взглянул на конверт: «Эстеле Санчес», на другом был записан его домашний адрес. Альберто много рассказывал о матери, которую очень любил, и все сожалел, что пришлось оставить ее одну.

Сглотнув застрявший в горле комок, Бен аккуратно убрал письма под форму и принял решение.

* * *

— Мариэль! Да ты совсем с ума сошла!

Открыв сонные глаза, Мариэль не могла понять, почему Кассандра тянет ее. Только она хотела открыть рот, как спина жуткой болью дала о себе знать.

— Ты всю ночь спала на подоконнике?

— Ого! Пожалуй. Я не заметила, как уснула. Последнее, что я помню, как стояла, прислонившись щекой к стеклу, и были звезды.

— Ну смешная! Хорошо еще, что в Бэнчизе, кроме нас, никого нет. Случись такое в Голуэе, так какой-нибудь художник живо зарисовал бы тебя во всех пикантных подробностях.

Мариэль покраснела и одернула сорочку.

— Ты слишком много скучаешь, даже твой организм уже не справляется.

— Ты говоришь, как мама.

— Мама права.

— Неужели?

— В этом права.

— Важная добавка.

— В общем, ты одевайся, мы ждем тебя завтракать.

— Я не голодна.

— Хочешь умереть с голоду?

— Почему бы и нет. Я и так мертва.

— То есть я могу забрать себе Бена? — подзадорила сестру Касси.

— И не надейся!

После паузы Мариэль добавила:

— Касси, мне кажется, Бен жив. Вчера я попросила Бога дать мне знак, я спросила: «Жив ли он?» — и, открыв первую попавшуюся книгу, увидела, что мой палец покоится на строчке: «Да, я принимаю гостей». На слове «да», понимаешь?

Кассандра, слушавшая молча, вдруг прыснула со смеху и тут же подбежала к Мариэль, которая в секунду нахмурилась, и принялась обнимать ее:

— Ну прости, не удержалась! Просто ты такая наивная. Конечно, Бен жив, но не из-за книги, а сам по себе.

Оставшись одна, Мариэль подумала, что больше не будет ничего такого рассказывать, чтобы не выглядеть дурочкой.

— Наступил новый день, а жить без тебя по-прежнему не хочется, — сказала Мариэль, глядя на портрет Бена. — Как ты там, любимый? Что-то ты там делаешь? И как проходит твой день?

А предыдущий день окончился у Бена вот как: как раз в то время, когда Мариэль уснула, Бен зашел к адмиралу, где несколько человек начали обсуждать план прорыва. Бен встретился глазами с Альберто и, прочтя в них кроткое одобрение, присоединился к кружку соратников.

* * *

Все сошлись на том, что прорыв надо устроить ночью. Хотя американцы непрестанно освещали пространство у бухты прожекторами, все же можно было надеяться на успех. Мешало еще и то, что ночь выдалась лунной, но это было менее заметное, чем утреннее, освещение. Кроме того, американская эскадра не подготовлена к такому шагу. Бен настаивал на том, что корабли должны не следовать друг за другом, а кинуться врассыпную — так у них сразу возрастали шансы на успех, но начальство избрало свою стратегию. И вот все было решено, они только ждали следующей ночи, менее лунной, и удобного момента. Заняв свою позицию, Бен испытывал противоречивые чувства: он был удручен, поскольку считал план несостоятельным и неудачным, и в то же время какая-то внутренняя сила гнала его вперед — так хотелось бросить этот вызов и достичь Гаваны. Все стояли на боевой изготовке, как вдруг адмирал скомандовал об отбое.

— Отставить! Нас заметили! Огни на прибрежных высотах! Значит, они раскусили нас и теперь передают сигналы на другие корабли. Морской дьявол!

Посыпались ругательства и недоуменные возгласы. План провалился. Ночь не дала им возможности, зато наутро адмирал отдал дерзкий приказ начать прорыв сейчас. Первым из порта выдвинулся флагманский крейсер «Инфанта Мария Терезия», которым руководил адмирал Сервера и на котором должен был находиться Бен, но в последний момент его перевели на «Кристобаль Колон». Сейчас их корабль следовал за «Инфантой» на расстоянии около полумили. Стоявшие полукругом американские корабли, правда, в отсутствии Сэмпсона, двинулись им навстречу. Уже через десять минут американский корабль стал отвечать на стрельбу. Однако Бен, наблюдая за ходом дела с «Кристобаль Колон», был глубоко удивлен: похоже, их вылазка стала для американцев полной неожиданностью. Значит, ночью они ошиблись, приняв огни за предупредительные сигналы.

Испанская эскадра оторвалась от противника и вышла в открытое море. Бен снова увидел подтверждение своего предположения: американские суда не могли сразу броситься в погоню, поскольку находились под малыми парами, что лишний раз доказывало их неготовность, а значит, незнание их плана. Хотелось кусать локти из-за того, что они не рванули ночью, но все же Бен улыбнулся: возможно, если они осуществят свой план.

Однако радость была недолгой: как только они приблизились к другим судам противника, фортуна им изменила. Снаряды американцев попали в цель, задев два корабля, в том числе и крейсер Серверы. Бен взглянул в бинокль, и взор его затуманился от слез: деревянная палуба загорелась от взрыва. На «Альмиранте Охендо» тоже начался пожар. Вскоре они выбросились на берег. Американский «Бруклин», который долгое время вел бой в одиночку, прибыли поддержать другие корабли. Дело приняло серьезный оборот.

— Бен, надо поработать в машинном отделении, — крикнул Альберто, — Нам не хватает скорости! Всего десять узлов!

Как ни старалась команда, шансы на успех все уменьшались. Всех волновала судьба двух экипажей, выбросившихся на берег, а главное — Серверы. Вскоре узнали, что американские корабли и подоспевший к ним «Орегон» загнали и «Вискайю». У всех в головах звенела одна и та же мысль: «Лишь бы уйти», но преследователи не позволили этого. В течение получаса американская эскадра бомбардировала еще два испанских корабля, один из которых не дошел даже до берега и затонул в водах Атлантики. Остался один корабль — «Кристобаль Колон». Бен с яростью бросал уголь в котел, думая о том, что им нельзя погибнуть, нельзя ни в коем случае. Сервера таранил своим кораблем судно неприятеля, лишь бы отвлечь его и дать другим судам прорваться. Нельзя допустить, чтобы эта жертва оказалась напрасной. Артиллерийский огонь не доставал до них, и это не могло не радовать, но все же было боязно, особенно если учесть, что палуба деревянная, а значит, запылает, как щепка, если снаряд попадет в цель. Они еще так недалеко отошли от порта, а от эскадры осталась лишь одна единица. Это казалось невероятным. Бен представил, скольких человек они потеряли, и не мог поверить. Ведь еще только что все они были живы… Это сумасшествие не укладывалось в голове. Услышав, что расстояние между кораблями сократилось, матросы заработали еще усерднее, изо всех сил, но Бен понял, что это агония… И вдруг в «Кристобаль Колон» попал снаряд. Бен прыжком взобрался на палубу. Мачта загорелась, и казалось, она вот-вот рухнет.

— Надо дотянуть до берега! — закричал Бен, взявшись за штурвал вместо раненого капитана. — Рафаэль, держи курс на берег!

Юнга, молодой испуганный юноша, перехватил штурвал, а Бен тем временем разорвал рубашку и перетянул руку капитана повыше места, откуда хлестала кровь.

— Убирайтесь с кормы! — крикнул Бен, увидев тлеющую балку, но его крик слился с общим криком безумия.

Словно в замедленном действии начала падать балка, и Бен, чудом подоспев, оттолкнул моряка от верной смерти. Берег был уже близко, и Бен спрыгнул на мелководье. В пятидесяти милях к западу их корабль выбросился на берег. Все уцелевшие кинулись врассыпную, хотя и понимали, что бежать некуда и впереди ждет только плен. «Тут же кругом мины», — пронеслось в голове у Бена. Только он набрал в рот воздуха, чтобы криком предупредить об этом товарищей, как раздался взрыв.

— Стой! — прокричал Альберто, и вдруг его взметнуло в воздух.

Мина разорвалась недалеко от него. Окровавленное тело упало на землю и уже не шелохнулось.

— Не-е-е-т! — казалось, раздалось над всей Атлантикой.

Бен подбежал к другу, но тот был мертв. Ужас сковал его чувства и разум. Что-то беззвучно ударило в сердце. Бен схватился за голову, как вдруг оглушительным хлопком раздался второй взрыв и мощной волной Бена отбросило на несколько футов. На какую-то долю секунды ему показалось, что он сломал позвоночник, а может, от него вообще не осталось ни рук, ни ног. Кровь ударила в голову, в глазах потемнело. Казалось, тысячи сосудов лопнули в один миг. Бен попытался подняться, но тут же упал на колени. В ушах оглушительно звенело, в то же время он слышал в висках стук сердца. Бен закрыл руками уши и почувствовал на них что-то липкое. Кругом бежали люди и что-то кричали, но он не слышал ни звука, только ощущал какую-то пульсацию. Увидев на руках кровь, Бен поглядел на ноги: они были целы. Он покачнулся, и земля, вдруг завертевшись, оказалась у самых глаз. Резкая боль. Вдруг все почернело и окончательно стихло.

* * *

В один радостный день Кассандра ворвалась в комнату спящей сестры, резким движением открыла гардины, впустив в комнату дерзкие солнечные лучи, и затрясла Мариэль.

— Эй, проснись! Мариэль! Ты только посмотри, что я принесла!

Не понимая ничего, Мариэль уставилась на старшую сестру.

— Читай тут! — она ткнула пальцем в заголовок газеты. — США и Испания подписали мирный договор! Война закончилась!

Мариэль, такая милая спросонья, улыбнулась, и в ее улыбке слилось все: надежда, облегчение, радость.

— Это та самая война? — переспросила она, будто это не могло быть правдой.

— Конечно, Мариэль! Все закончилось!

— Боже! Касси, правда?!

— Да! Да!

Мариэль взяла газету и чуть не задушила сестру от радости.

— Наконец-то, наконец! Ах! Бен скоро вернется. Неужели я снова увижу его?! Снова буду счастлива?

Целый день Мариэль только и делала, что восторгалась этой невероятной новостью, которой пестрели заголовки многих газет. Возвращение солдат на родину уже осуществлялось, и все последующие дни Мариэль нетерпеливо ждала, что вот-вот увидит на горизонте знакомую фигуру. Но Бен не появлялся.

— Почему их роту задерживают? — возмущенно спрашивала Мариэль у родителей, но они лишь советовали набраться терпения.

Спустя неделю, в течение которой Бен так и не прибыл, Мариэль вместе с папой отправилась к мистеру Райнеру. Он тоже давно не получал от сына писем и боялся, как бы чего не случилось. Он уговаривал Мариэль не плакать, ведь прошло еще совсем немного времени, их могли не успеть перевезти. Порой возвращение домой затягивалось на несколько недель. Однако дни и недели проходили, многие солдаты вернулись, но Бена все не было… Что это означало, Мариэль прекрасно понимала, но не хотела даже подумать о возможности такого развития событий.

Когда в Бэнчизу пришла газету со списками погибших, Мариэль долго стояла как вкопанная, не в силах раскрыть ее. Все внутри похолодело, ноги задрожали. Набравшись мужества, она присела на ступень крыльца и медленно, боясь увидеть знакомые слова, читала каждую новую строчку с фамилиями несчастных. Она настолько страшилась увидеть в этом кровавом списке фамилию Бенджамина, что даже не подумала, что все эти имена — убитые люди, такие же солдаты, как и Бен, у которых тоже есть родные и любимые. Каждую прочтенную фамилию, что оставалась незнакомой, она провожала улыбкой, вздыхая с облегчением, что это не Бен. Осталась последняя фамилия и… Мариэль радостно вскочила, страстно перекрестившись.

— Значит, он в пути, — сказала вслух она и заметила, что за ее спиной уже стоят все обитатели Бэнчизы. — Бен скоро вернется! Мама, папа, Бен вернется!

Мариэль порывисто обняла отца и вдруг встретила встревоженный взгляд миссис О’Бэйл.

— Дорогая, — начала она, нервно проведя рукой по волосам, — Бен пропал без вести. Прочти на соседней странице.

Радость слетела с лица Мариэль, она торопливо раскрыла газету. «Пропавшие без вести», — печально гласил заголовок. Глаза сразу выхватили нужную строчку: «Бенджамин Райнер».

— О нет, нет, нет! Нет! — повторяла, как безумная, Мариэль. — Нет! Нет! Нет! Не может быть! Это ошибка! Верно, папочка?

— Родная, тише, тише! — сразу все кинулись к ней.

Мариэль задрала голову вверх, чтобы не дать слезам скатиться, но они предательски полились.

Звучали слова утешения, кто-то гладил Мариэль по голове, но она ничего не слышала, кроме себя самой:

— Но ведь ничего страшного, что они не посчитали Бена, он скорее отправился домой, его просто не внесли в список. Вот глупые, неужели они думают, что Бен будет ждать, пока его запишут, будто у него нет других дел! — и на смену слезам пришел отчаянный смех.

Все испуганно переглянулись. Только миссис О’Бэйл хотела послать за доктором, как Мариэль опередила ее:

— Думаете, мне нужен врач, да? Мне он не нужен! Я не сумасшедшая! И я держу себя в руках. Просто дайте мне побыть одной, умоляю вас! Мне не нужно сейчас сочувствие! Бен не погиб, все хорошо, он скоро вернется. И здесь не о чем говорить. Пожалуйста, ни слова об этом, — и Мариэль побежала, оставив родных в недоумении.

Стоит ли говорить, что испытывала Мариэль, сколько сил она приложила, чтобы убедить саму себя в том, что все уладится, чтобы поверить в то, что Бен жив? Она и правда верила, иначе давно бы уже отправилась за ним следом. Без него жизнь ей была не нужна.

Все с пониманием отнеслись к просьбе и не напоминали ни о чем. Имя Бена не звучало уже несколько дней, чего стены Бэнчизы давно не знали. С каждым днем веселость Мариэль все нарастала, и окружающие болезненно воспринимали это. Они догадывались, что Мариэль не сошла с ума, что это лишь ее своеобразный ответ страшным событиям. Она не могла смириться с утратой любимого и делала вид, что ничего не изменилось. Такая защитная реакция была по-детски нелепой и могла привести к страшным последствиям.

— Ты должна взглянуть правде в глаза, только тогда ты сможешь излечиться, — хотела сказать ей миссис О’Бэйл и не могла, зная, что это причинит ей боль. Надеяться на то, что Мариэль привыкнет и забудет Бена, тоже было нечего.

Миссис О’Бэйл полагала, что Мариэль будет каждый день лить слезы и зачахнет от горя, но все было совсем по-другому. Каждый день на протяжении почти двух недель Мариэль сидела у окна, что выходило на парадный вход, и под прикрытием рисования ожидала прихода Бена. Когда сумерки сгущались так, что уже ничего нельзя было разглядеть, она выносила на улицу фонари и сидела так еще часа два. Бен не приходил, и тогда она с выражением лица, вовсе не похожим на расстроенное, а каким-то глупо-умиротворенным, гасила свет и уходила к себе спать.

В один из таких вечеров миссис О’Бэйл сидела на диване, занявшись вязанием, и посматривала на дочь. Все это ее ужасно раздражало. Спицы дрожали в ее руках, внутри все закипало, и в этот раз она не справилась с собой и отмела прочь наказ мужа не травмировать Мариэль, растолковывая, что Бен не придет, сколько его ни жди.

— Мариэль!

— Да, мама?

— Господь с тобою, когда ты уже перестанешь?! Он уже не вернется! Зачем ты себя мучаешь?

— Конечно, вернется! Он обещал мне!

— Хо-хо! Обещал! Да мало ли чего он обещал! Что за бредни, дочка? Ты сильная, ты справишься с этим, только не живи иллюзиями, это во сто крат хуже и тяжелее.

— Он вернется, — так убедительно сказала Мариэль, будто вернуть Бена было в ее власти.

Миссис О’Бэйл думала, что истерика будет у ее дочери, но получилось так, что ей самой понадобились успокаивающие капли.

— Я ничего не могу с ней поделать, — делилась она с мужем своими переживаниями, — все без толку. Она верит, что он придет.

— Может, он и вправду придет… — вздохнул мистер О’Бэйл, погасив на ночь свет. — Завтра покажет.

* * *

Бен очнулся и открыл глаза. Размытая картинка вскоре стала более четкой, хотя все вертелось в легком хороводе. Бен обнаружил себя в небольшом помещении, где было две кровати, на одной из которых лежал он. Здесь было много непонятной аппаратуры, колбочек и ампул. Дернувшись, Бен осознал, что связан. В мозгу стоял страшный гул, к горлу подступала тошнота, и все тело ужасно ныло. Бен попытался вспомнить, что произошло и где он находится, но не смог. Последнее, что он помнил, это разговор в каюте капитана о предстоящем прорыве.

Внезапно у двери послышались шаги, и дверь распахнулась. На пороге появилась полная женщина, облаченная в белый халат.

— О! — воскликнула она. — Вы очнулись.

— Кто вы? Что я здесь делаю?

— Успокойтесь, вам нельзя нервничать, а тем более разговаривать. Я сейчас позову доктора Ховарда.

Спустя минуту она вернулась в сопровождении какого-то старика-медика.

— Не волнуйтесь, — начал он, приблизившись к койке, — вы в безопасности. Это подпольный госпиталь.

— Что случилось?

— Мы думали, вы уже не очнетесь. Две недели назад вас подобрали мои санитары. Ваш корабль выбросился на берег, и весь ваш отряд постигла злая судьба: кто подорвался на минах, а кого-то взяли в плен. Вероятно, вам удалось ползком добраться до какого-то кустарника, листья которого спрятали вас от неприятеля. А ночью вас нашли.

— Какое сегодня число?

— 6 августа.

— А год?

— Девяноста восьмой.

— Вы испанцы?

— Нет, мой друг. Но мы и не американцы.

— Значит, вы на стороне кубинских повстанцев?

— Нет, нет, — засмеялся этот человек, — скажем так: мы нейтральны.

Бен, насторожившись, покосился на него.

— Мы помогаем раненым, только и всего.

— Почему я связан?

— Думаю, в ремнях больше нет необходимости. Берта, развяжите его.

— Да, профессор.

Женщина ослабила ремни.

— Мы же не знали, как вы себя поведете. Вчера вы на пару минут пришли в сознание и страшно кричали и чуть не вырвали на себе волосы; пришлось вас связать. Видите ли, дружище, — продолжал профессор, — у вас контузия средней тяжести, но благодаря инъекциям вы себя чувствуете значительно лучше.

— Каким инъекциям?

— Неважно. Мне нужно проверить вашу память. Вы помните, что с вами было до попадания сюда? Как ваше имя?

— Бен Райнер. Я испанский солдат. Мой взвод находился в Сантьяго.

— Но как вы здесь оказались?

— Я не знаю. Не помню.

— Вы плыли на корабле. Помните, как погружались на него?

— Нет.

— А бой? Вражеские корабли подбили вас, помните?

— Нет. Я… я не знаю, что случилось. Мы только обговорили план побега, а затем я проснулся в этой комнате. Какое сегодня число?

— 6 августа.

— А год?

— Тысяча восемьсот девяносто восьмой. Вы уже спрашивали. У вас легкая ретроградная амнезия, но зрение и слух особо не пострадали. Речь тоже в норме. Вам чертовски повезло. Однако последствия все равно могут быть ужасными. Я проверю ваш пульс и дыхание.

— Сколько здесь раненых?

— Девять человек.

— Я должен вернуться на фронт.

— Господь с вами! — воскликнул доктор.

Бен сделал усилие, чтоб приподняться, но профессор удержал его рукой. Бенджамин был еще слишком слаб, чтобы сопротивляться.

— Не делайте глупостей. Повсюду снуют американские солдаты. Вас уничтожат.

— Мне надо воевать! Пустите!

— Вы становитесь раздражительным, это последствия контузии.

— Плевать я хотел на вашу ученость. Не трогайте меня.

— Берта, застегни ремни.

— Что? Да как вы смеете?

Бен отчаянно сопротивлялся, но вдвоем эти люди связали его и опять включили странный аппарат.

— Подай мой чемодан, Берта.

Профессор приблизился, и внезапно Бен почувствовал боль в плече и заметил блеснувшую иглу. Последнее, что увидел Бенджамин, это как эти двое быстро удалились из комнаты, закрыв ее на ключ, а потом все расплылось в причудливых красках и во всем теле стало невероятно горячо…

Проснулся Бен уже на рассвете, со страшным гулом в голове и тошнотворной слабостью. В комнату вошла женщина в халате, и события ее последнего визита живо всплыли в памяти Бена.

— Что вы со мной сделали? — вяло проговорил он.

— Вы меня помните? — удивилась она.

— Да.

— Профессор Ховард вколол вам… снотворное. У вас был бред ночью. Вы не помните, мы уже здоровались с вами? Вы все твердили какое-то имя.

— Имя?

— Да, кажется, Мари-Энн.

— Мариэль!

— Может быть.

Бен вспомнил Мариэль, и вся жизнь по кусочкам всплыла в его памяти. Однако он так и не смог вспомнить, как оказался в этом месте.

— Где мои письма?

— Какие?

— Моя форма, где она?

— Она была в крови, и я выстирала ее.

— Как?

— Но там ничего не было, уверяю вас.

— Письма лежали во внутреннем кармане, я отлично это помню.

— Возможно, санитары сняли все содержимое. Я пойду спрошу, а вы лежите. Вам нельзя двигаться.

— Спасибо.

Через десять минут хозяйка вернулась и протянула небольшую пачку конвертов. Бен плохо видел, что на них написано, но все же ему удалось разобрать: два письма от Альберто Агьерро. Бен вспомнил тот вечер, когда друг просил его передать эти конверты. Вдруг в памяти всплыло его лицо, искаженное криком, а затем — взрыв. «О нет, — прошептал Бен, — он погиб… Альберто погиб!» Эта мысль никак не укладывалась в голове.

Бен спрятал эти два конверта под матрац и взял в руки письма Мариэль. Ужас сковал его чувства: «Ведь Мариэль не знает, что со мной. Она может подумать, что я погиб, так же как Альберто. О милая, что с тобой станет!» Бен ругал себя, что ушел на войну. Мариэль была права. И хотя разлука не убила их, и каким-то чудом он остался в живых, но что будет дальше? Как ему вернуться на родину? Когда окончится война? Эти вопросы причиняли ему жуткую боль.

— О нет, я должен вернуться.

— Опять вы за свое! Поправьтесь сначала, а потом поговорим о вашем возвращении в ряды солдат.

— Мне нужно узнать об обстановке. Идет война! Что происходит там, за этими стенами?

— Боюсь, испанцы, оставшись без флота, скоро проиграют войну. Вы говорили, что прибыли из Сантьяго? Так вот, город сдался.

— Не может быть!

— Может! Американский десант сделал высадку. На Филиппинах у испанцев тоже не все гладко. А что до Кубы, то теперь даже с местными повстанцами испанская армия не в силах справиться.

— Потому что ее бойцы лежат на койках, вместо того чтобы воевать! Прошу вас, Берта, расстегните ремни.

— Ни за что, — рассмеялась она, — мне еще дорога своя голова. Доктор Ховард не велел мне.

— Но ведь вы не все делаете по его указанию.

— Ошибаетесь, все! И если вы не выбросите из головы свои глупые идеи, я позову его!

— Мне нужно вернуться! Я почти оправился. Я должен идти воевать!

— Это ни к чему. И без вас обойдутся.

— Выпустите меня!

— Ни за что!

Бен начал вырываться, раскачиваясь на кровати и пытаясь вырвать ремни. Началась суматоха. Бен кричал и угрожал, отпихивал ногами подоспевших санитаров. На него налетело сразу пять человек, и перед его взором опять предстал шприц.

— Нет! — закричал он. — Не смейте колоть мне эту гадость! Отпустите меня!

Два санитара держали его голову, а профессор Ховард туго завязал ему глаза. Стало невыносимо страшно. В голове Бена пронеслась пугающая мысль, что эти люди — не те, за кого себя выдают. Бен не понимал, что они делают с ним. Внезапно его губ коснулась чья-то рука. Он плотно зажал рот, но после мучительной борьбы его зубы насильно раздвинули и влили какую-то жидкость. Бен кричал изо всех сил и звал на помощь, но вдруг ему стало трудно дышать, и он потерял сознание.

Проснувшись, он убедился в своих подозрениях: люди, выдававшие себя за военно-полевых врачей, обернулись его врагами. Они не отвечали на его вопросы, лишь заходили, чтобы принести еду и вколоть порцию какого-то лекарства. Однажды ему вкололи довольно мало, и сквозь дрему он отдаленно слышал их голоса и видел пятнами их силуэты. Они маячили над ним и о чем-то переговаривались. Так продолжалось каждый день, хотя Бен уже не мог отличать дни друг от друга: все спуталось в его сознании. Однако хуже всего было то, что с каждым новым визитом «врачей» Бен все меньше понимал, что происходит. Он видел какие-то абстрактные картины, цвета, которые сменяли друг друга и струились фонтаном, слышал протяжный писк в своем мозгу, а потом все затихало в приятной безмятежности и наступало время холодной апатии.

Однажды к нему в комнату кто-то резво вбежал, отключил все аппараты и покинул помещение. При этом из-за двери доносилось много голосов. Казалось, все они спешили куда-то. Бену показалось, что он чувствует запах дыма, и он подумал, что, возможно, начался пожар и его теперь оставят здесь, но когда он проснулся, то понял, что настало утро, а он не сгорел. На сей раз он чувствовал себя гораздо лучше и память его была яснее. Он закричал пару раз, но никто не появился. Только он собрался крикнуть снова, как раздался шорох; повернув голову на шум, Бен заметил человека на соседней койке. Похоже, парень проснулся от крика и теперь пытался вспомнить, что он здесь делает. Попытавшись подняться, он обнаружил, что связан. Бен видел, как тугие ремни впились в его тело.

— Эй! — позвал Бен и почувствовал, как ему тяжело даже ворочать языком. — Ты связан.

Ужас пробежал в глазах незнакомца. Он сказал что-то на испанском, но Бен покачал головой, давая понять, что не говорит на этом языке.

— Кто ты? — спросил Бен.

Незнакомец с полминуты подумал, словно восполняя в памяти пробелы, а затем постепенно проговорил на ломаном английском:

— Я сбежал из концлагеря и наткнулся на этот бункер. Я хотел спрятаться, но меня поймали. Ночью. Я помню, как меня тащили по сырому подвалу, надев на голову мешок. Что это за место?

— Так это бункер? Выходит, под землей?

— Да. Кто эти люди?

— Они ставят надо мной опыты.

— Как ты здесь оказался?

— Кажется, меня подобрали раненого.

— Чертова война… Ты на стороне испанцев?

— Да.

— А почему не говоришь по-испански?

— Я не знаю.

— Брат! Эти мерзавцы держат в концлагерях множество наших людей! Я видел пытки. Но мне чудом удалось сбежать!

— Здесь тоже пытки.

— Что им нужно?

— Не знаю. Насколько я понял, они колют мне что-то психотропное. Возможно, опий или морфин.

— На Кубе много этой чертовщины.

— Да. Они превратят нас в овощи, высосут память, уничтожат сознание. В первый день они сказали мне, что это госпиталь.

— Сколько здесь людей?

— Я видел шестерых: доктор, его помощница, два санитара и кто-то еще. И кажется, в какую-то ночь, если это только был не сон, меня вели куда-то, и я видел одного парня… Точнее, живой труп. Его словно отрыли из могилы. Он сидел на полу у стены, вздрагивал и мычал, как раненая корова.

— Еще один их пациент?

— Да. Они хотят убить нас, медленно, изощренными научными способами.

— Я не позволю им убить себя!

— Сегодня что-то случилось. Они убежали куда-то, даже не вколов мне порцию лекарства. Однажды я слышал, как они говорили о каком-то новом продукте в науке, который позволяет стирать память и заполнять ее другой информацией. В последнее время я уже ничего не понимал, и только сейчас, словно протрезвев, я осознаю, что я на пути к превращению в того парня из коридора. Если они будут колоть мне эту гадость постоянно, вскоре я стану таким, как он.

— Черт! Надо скорее убираться отсюда! Мы должны сбежать. Что-то ведь можно сделать?

— Мы связаны, и поблизости нет ни одного предмета, который мог бы нам помочь.

— Из ремней невозможно высвободиться?

— Я занимался этим два дня, но ничего не смог сделать. Дотянуться друг до друга мы тоже не сможем.

— Но ведь они отстегивают ремни хоть иногда?

— Когда вкалывают лекарство, но в этот момент ты уже не можешь сопротивляться.

— Значит, надо заставить отстегнуть их хитростью.

Бен усмехнулся:

— Я думал об одном способе.

* * *

Бен и его новый товарищ по несчастью условились, чтобы Эдмундо притворялся находящимся без сознания. Спустя два дня, как только представилась возможность, они привели в исполнение свой план.

— Эй! Э-э-эй! — кричал Бенджамин. — Сюда!

Через какое-то время вбежала запыхавшаяся хозяйка и поморщилась от неприятного запаха.

— В чем дело?

— Поменяйте этому молодцу простыни. Здесь невозможно дышать!

— И правда! Что ж, пожалуй, ты прав. Я позову санитара.

На шее у хозяйки висел какой-то ключ, возможно, от двери в бункер. Бен приметил его и задумался, как действовать, если придется ударить по голове эту женщину.

Вошедший санитар, какой-то плебей лет тридцати, а может, и сорока уставился на хозяйку.

— Расстегни ремни и помоги мне сменить матрац под этим мужланом!

— Но ведь надо сначала сделать ему укол.

— Делай, что тебе велят, негодяй! Не видишь, он без сознания?! Чем он тебе помешает?

Санитар осторожно расстегнул нижний ремень и покосился на Эдмундо.

— Ну, живо! Пошевеливайся! — крикнула хозяйка. — Или не сносить тебе твоей кубинской башки!

Он расстегнул и второй ремень и только хотел перекатить его на пол, как Эдмундо резко вскочил и неожиданно напал на кубинца, с одного удара свалив его на пол. Хозяйка закричала и кинулась бежать. Эдмундо едва успел кинуться к двери, чтоб не позволить закрыть ее. Берта нажала какую-то кнопку, и резко завыла сирена. Обозлившись, Эдмундо бесцеремонно швырнул хозяйку на бетонный пол. Послышался топот нескольких человек и крики, призывавшие заблокировать выход.

— Эй! — крикнул Бен.

— Я вернусь за тобой!

— Нет! Постой!

Эдмундо убежал, а через каких-то пять-семь секунд мимо пронеслась толпа «ученых». Они погнались за беглецом, и Бен с тоской подумал, что вряд ли Эдмундо удастся убежать, а еще о том, что вряд ли он вернется за ним. Мысли о том, чтобы вырваться отсюда, были прерваны появлением знакомого профессора. Лицо его выражало крайнюю злобу. Размахнувшись чемоданом, он ударил Бена в живот. Бен вскрикнул от резкой боли, которая усугублялась еще и подлостью человека, учинившего этот мерзкий поступок. Он с ненавистью посмотрел на врага, как вдруг тот всадил ему в руку иглу.

Бен кричал и проклинал его, но это ничего не изменило. Вскоре его комнату закрыли, оставив наедине с его страхами, и он погрузился в болезненную дрему.

* * *

Берта вышла из помещения, где находился Бенджамин.

— Он по-прежнему не узнает меня, — сказала она профессору.

— Только не разговаривай с ним.

— Нет, нет. Он все время молчит.

— Тем лучше для нас. Вскоре мы сможем приступить ко второй части нашего исследования. Но я все еще опасаюсь, как бы нам кто не помешал. Тот парень, что сбежал, вполне может привести сюда кого-нибудь. Меня даже по ночам мучают кошмары.

— А вам не кажется, мой дорогой, что он бы уже привел кого-то, если б мог? За две-то недели можно было подготовиться! Нет, эти страхи естественны, но, поверьте, он ни под каким предлогом не захочет возвращаться сюда!

— Будем надеяться! А то нам даже нечем усилить охрану…

— Все будет хорошо! — она обвила своими грузными руками тощую шею профессора. — А как насчет небольшого отдыха, а?

— Не сейчас, — высвободился он и зашагал к себе.

— Подлец! — глядя в спину любовнику, процедила хозяйка.

Бен сидел на кровати и, уставившись на свои руки, ни о чем не думал. Сказывалось действие опия, который кололи ему ежедневно. Не было ни воспоминаний, ни грез, ни горя, ни счастья — только эта комната и состояние полного покоя и освобождения.

Тем временем Берта, сунув ключи от комнаты в карман, поднялась по лестнице и тихонько открыла люк бункера. Ей хотелось подышать свежим воздухом, которого она не чувствовала уже более недели. Все это начинало ее понемногу раздражать: и профессор, который отказывался от ее милостей и уже целый месяц не давал ей денег, и эти солдаты, которых доводили до сумасшествия, и болезненная атмосфера. На улице было значительно жарче, чем в бункере, и все же находиться в естественной среде было куда приятнее, чем в замкнутом пространстве унылого подземелья. Внезапно до ее слуха донесся какой-то звук из-за кустов. Она вгляделась в густую темноту, но ничего не увидела. Шорох повторился.

— Кто здесь?

Только она хотела вернуться назад, как из кустов раздалось:

— Стоять! Я пристрелю твою тушу, если ты дернешься.

Берта побелела от ужаса и встала как вкопанная, подняв руки. Из кустов вышло четверо вооруженных солдат, в одном из которых Берта узнала сбежавшего Эдмундо. Он приставил нож к горлу хозяйки.

— Смотри, чтоб ни звука от тебя не было. Иначе… — он нажал кинжалом на ее горло. — Сколько человек в бункере?

— Трое, — сообразив, шепнула она.

— Лжешь, собака. Ты забыла про санитаров.

— Они… ушли за новыми солдатами.

Эдмундо сделал знак товарищам, предупреждавший о том, что она врет. Он обшарил ее карманы и нашел связку ключей.

— От чего они?

— От камер.

— Ричи, держи ее на прицеле! — сказал по-испански Эдмундо. — Том, Француз, за мной.

Трое спустилось в бункер, а Берта осталась стоять под дулом пистолета, пытаясь предугадать дальнейшие события этой ночи.

В коридоре бункера было темно и пустынно. Из дальних комнат слышались приглушенные звуки, тускло горел фонарь. Эдмундо указал жестом на комнату, в которой недавно он и сам находился в связанном состоянии. Он увидел Бена, который никак не отреагировал на их появление.

— Похоже, он под действием опиума. Его надо вытащить как можно скорее. Давай, Француз!

Пока Эдмундо стоял на страже, его товарищ, большой, крепкий парень, расстегнул ремень и, взвалив Бена на плечо, направился к выходу.

Заглядывая в решетчатые окна, Эдмундо видел, что камеры пусты, и лишь в одной на полу, скорчившись, лежал какой-то человек.

— Мы не можем оставить его здесь. Подбери ключ. Я прикрою! — Эдмундо повернул голову в конец коридора, опасаясь, как бы их не услышали в эту минуту.

Он подозревал, что в той комнате как раз и находится профессор, главарь этой безумной банды. Предательски скрипнула дверь, и они застыли, насторожившись.

— Берта, это ты? — раздалось из освещенной комнаты.

Последовало молчание, и все услышали звук отодвигающегося стула. Профессор только высунулся из комнаты, как на него обрушился удар прикладом, мгновенно отключивший его. Они связали его и закрыли в надежной темнице — как раз в той, где пару минут назад лежал истерзанный им пленник. Впрочем, Эдмундо подумывал, что было бы лучше совсем прикончить профессора. Двигаясь дальше по коридору, солдаты услышали отдаленный разговор нескольких человек.

— Сколько их там? — спросил Том.

— Я слышу три разных голоса.

— Или четыре?

Эдмундо прислушался, закрыв глаза.

— Нет, все же три.

— Позвать Француза, или мы справимся?

— Нет, Француз пригодится наверху. Готов?

— Да.

— Всем стоять! — Эдмундо ворвался в комнату, где, к своему удивлению, обнаружил целых пять человек!

Двое из них не растерялись и, резко вытащив оружие, стрельнули по незваным гостям.

Пули пролетели между ними. Машинально Эдмундо ответил на огонь, повалив двух человек. Том ранил еще одного. Остальные в панике закричали, моля о пощаде.

— Тихо! Тихо! — Эдмундо приказал Тому остановиться.

Три человека, подняв руки, упали на колени. Оружия у них при себе, к счастью, не оказалось. Их связали и также закрыли в разных комнатах. Та же участь постигла и Берту. Вскоре освободили и последнего узника этих ужасных людей, выдававших себя за ученых. Бедняга совсем ничего не понимал, и по тому, как он выглядел, можно было смело утверждать, что он остановился в полушаге от могилы. В одной из подпольных комнат были найдены бумаги с результатами опытов и анализом поведения пациентов после каждого приема опиума. Эдмундо сложил все в одну папку и взял ее с собой. Напоследок он посетил комнату, где лежал сам. Обшарив ее, он нашел только два письма под матрацем Бена. Плотно закрыв бункер, Эдмундо распорядился дальше:

— Томми, тебе задание — донести все это до полиции. Возьми папку с уликами. Надеюсь, эти гады доживут до своего суда. Хотя я не расстроюсь, если они сгниют здесь.

Затем он вручил каждому небольшой, но увесистый мешочек.

— Вот, как и договаривались. Благодарю вас, джентльмены. Вы здорово помогли мне.

Эдмундо наклонился к сидящему на земле Бену.

— Эй, приятель. Ты помнишь меня? Я вернулся за тобой, как и обещал. Эй! Он плохо реагирует, мне это не нравится. Когда я сбежал, эти мерзавцы, видимо, довольно сильно накачали его гадостью.

— Что теперь с ним будет? — спросил Том.

— Не знаю, приятель. Врачи говорят, что память может вернуться, а может и нет. Главное, поместить его в нормальную обстановку. Насколько я понял, у него сначала была контузия, потом нервное потрясение, затем опий. Это все в целом сильно повлияло на него. Он даже меня не узнает, хотя мы с ним виделись не так давно.

— Ты возьмешь его в Испанию?

— Да, на конвертах, что лежали под его матрацем, значатся два адреса. Привезу его домой, а там уж, надеюсь, о нем позаботятся. Хорошо, что война закончилась, иначе мы бы не смогли покинуть остров.

Эдмундо вновь нагнулся к Бену и заглянул в его глаза, которые сделались стеклянными.

— Альберто! Ты слышишь меня? Мы едем домой!

— Альберто умер, — медленно проговорил Бен.

— Он заговорил! — обрадовался Эдмундо. — Вы слышали? Нет, голубчик, ты не умер, ты жив! И скажи спасибо этим отчаянным головорезам!

Бен замотал головой в стороны и зажмурился. Он почувствовал, как его кто-то взял на руки, а потом все закружилось, и он забылся.

Очнулся он уже в каком-то помещении. Над ним возился доктор. «Нет!» — закричал он и, резко вскочив, удивился, что не связан. Вбежал Эдмундо.

— Тише, тише! Альберто, это мы, твои друзья. Мы вытащили тебя из бункера, понимаешь? Тех людей больше нет! Мы плывем домой!

— Где я? — Бен был очень слаб и еле держался на ногах.

— Присядь. Это корабль «Анабелла». Мы плывем в Испанию, домой! Ты помнишь свой дом?

Бен молчал.

— Дайте ему воды!

Доктор подал стакан. Так как Бен больше не разговаривал, Эдмундо спросил у врача, как он.

— Я пока не могу сделать прогноз о его полном восстановлении. Яд еще не выветрился из его организма. Ему нужен уход, постельный режим, хорошее питание. И еще ему нужен кто-то, кто поможет вспомнить ему его жизнь.

— О, тут я бессилен. Я пробыл с ним всего пару дней, и он почти ничего не успел рассказать о себе. Знаете, нам было не до разговоров, мы пытались найти план спасения. Однако сейчас я жалею, что не спросил ничего — тогда он еще был в здравом уме, а сейчас на него страшно смотреть. Однако я нашел его письма. Он, должно быть, из Испании. Надеюсь, мы найдем его родных.

В течение целых трех недель Бен находился в госпитале портового городка Кадиса и с помощью врачей приходил в норму. Теперь съеденная пища не покидала его, сон стал более равномерным и фиксированным, мысли прояснились. Эдмундо решил, что можно двигаться дальше: товарища нужно довезти в Кордову, а сам он отправлялся в Мадрид, однако случилось кое-что, что помешало его планам. Как обычно, посетив трактир после полудня, Эдмундо пришел навестить Бена. Однако в тот день он еще плохо говорил и путался в мыслях.

— Послушай, дружок, мне надо уехать на время, я тебя довезу до места, но потом мы тут же расстанемся. Но когда я вернусь, то хотел бы застать тебя на месте. Я плыву в Алжир. Там кое-какие беспорядки, и хотя я жутко устал от войны, я не могу сидеть здесь без дела, мне надо постоянно находиться в гуще военных и политических событий, в эпицентре. Такой уж я человек. Я познакомился тут, в Кадисе, с одной хорошенькой девушкой и позвал ее с собой в Мадрид. Хотя зачем она мне там? В Мадриде полно и своих хорошеньких девушек. Однако она все же прелестна. Но видишь ли, какая штука, мне придется ее покинуть, раз я выбрал Алжир, но я не расстраиваюсь. Но я расстроюсь, если не найду тебя. Вот, возьми мою карточку. Если мы с тобой разминемся, ты всегда сможешь узнать обо мне в столице. Черт, я и не знаю, с чего это я так к тебе привязался. Да ты и разговаривать-то толком не можешь. Может, я чувствую за собой вину, что не отстегнул тогда твои ремни? Глупости! Они бы схватили нас обоих, и тогда шансов на выживание не было бы вообще. Будь ты в норме, я бы уговорил тебя поехать со мной в Алжир. Мне кажется, ты хороший солдат. Где именно ты воевал на Кубе?

После долгой паузы Бен, поняв суть вопроса, вымолвил:

— На севере, а затем… затем в Сантьяго! — и просиял от радости, поняв, что начинает вспоминать что-то.

— Отлично! У нас уже завязывается диалог. Надеюсь, когда я вернусь, ты вспомнишь всю свою биографию. Однако почему ты все время говоришь по-английски?

— Я не знаю.

— Может, ты не испанец? Хм, это все странно. Случайно, ты не итальянец? Знаешь итальянский?

Бен по-английски ответил, что нет.

— Это очень странно, дружок, что ты забыл родную речь. Надо бы спросить у доктора, что это значит. Может, ты долгое время жил в Англии?

— Я не знаю.

— Да, память у тебя ни к черту.

— Да, зато я жив. Ты спас меня. Спасибо!

— Я рад, что мне удалось тебя спасти. К сожалению, еще один мученик этой подпольной шайки не доехал до Кадиса. Он скончался на корабле. Страшно подумать, до чего они довели его. Том отправит мне телеграмму о судьбе этих злодеев. Я это так не оставлю, будь уверен!

— Как твое имя?

— Эдмундо. Ты не помнишь? Эдмундо Гомес.

— А что война?

— Война закончилась! Испания потерпела позорное поражение. Поэтому я не могу здесь оставаться, мне нужно реабилитироваться.

— Зачем ты снова идешь в этот ад?

— Ничего, в Алжире нет войны, там просто беспорядки. Мне нужно туда.

— В Алжире… — протянул Бен. — А где мы сейчас?

— В Испании! Дома!

— Дома? — Бен напрягся. — Я не помню моего дома.

— Мы сейчас же туда выезжаем! На твоем письме указано, что ты из Кордовы.

Бен ничего не помнил, и ему ничего не оставалось, кроме как покориться новому другу, оказавшемуся столь любезным, что он до самого последнего момента заботился о нем. Бен еще раз спросил, не встречались ли они раньше, и удивлялся, узнав, что они познакомились пару недель назад и что их свел вместе несчастный случай на войне. Врач из Кадиса велел Бену не засыпать, чтобы его сознание работало лучше, но, как ни старался Эдмундо расшевелить товарища, тот уснул.

К вечеру они прибыли на место. Бен очнулся от сна, но долго не приходил в себя. Эдмундо вывел его под руки и постучал в домик, куда привезли их по адресу на письме. Никто не отвечал, и было видно, что в доме никто не живет. Посадив Бена на крыльцо, Эдмундо направился к единственному дому по соседству.

— Кто там? — раздался недовольный голос из-за двери в ответ на призыв впустить гостей.

— Прошу прощения! — прокричал Эдмундо как можно любезнее. — Скажите, пожалуйста, отчего нам не открывают в соседнем доме? Там проживает донна Агьерро?

— Как же ей вам открыть, коли донна Агьерро давно уж померла, не дождавшись сына с войны.

Эдмундо, выругавшись, схватился за голову.

— А разве в доме больше никого нет?

— Ты хочешь ограбить его, жалкий негодяй? Я тебе покажу! Меня просто так не проведешь. Сейчас спущу своих псов!

— Да что вы! Я не грабитель! Я привез сына донны Агьерро, Альберто!

— Ну, враль! Ее сын погиб в бою в Сантьяго, даже я это знаю! Пошел вон отсюда, грабитель, а не то я вызову полицию!

— Дивно! — Эдмундо был вне себя от этого любезного приема. — Вот как встречает меня родина, которую я защищал! И ради таких людей я рисковал своей бесценной жизнью! Нет, это возмутительно!

Вернувшись к Бену, он усадил его в повозку и велел кучеру ехать по второму адресу. Несмотря на темноту, кучеру как-то удалось найти нужный дом. Он был неподалеку от мечети и в более людном месте, нежели первый. Эдмундо спешил на корабль, а потому предпочел особо не церемониться: та старуха и так отняла у него много времени и нервов. Он настойчиво и без стеснения постучал в дверь. Потом еще. На балконе показалась испуганная женщина, на ходу завернувшаяся в восточный халат.

— Хей! — крикнула она. — Что вам нужно? Кто вы?

— Вы госпожа Эстела Санчес?

— Да, это я.

— Извините, любезная, но вам придется нарушить свой покой и открыть дверь.

— Что?

— Нет времени на объяснения! Видите человека? — Эдмундо указал на Бена. — Это тот, который любит вас больше всего на свете, и он чудом выжил, лишь чтобы вернуться к вам. Его чуть не убили, и теперь вы должны позаботиться о нем. Это Альберто Агьерро.

Даже под покровом ночи Эдмундо заметил, как дама всплеснула руками и застыла в удивлении.

— Что вы сказали?

— Открывайте скорее! — это было сказано таким тоном, которому трудно было не покориться.

Щелкнула задвижка, и Эдмундо, довольный, что добился своего, ввел Бена в дом, уложив на диван. Женщина испуганно металась по комнате, боясь, что незнакомец нападет на нее.

— Не бойтесь, я Вас не трону. Я солдат испанской армии, а не какой-нибудь проходимец! Да и вообще мне надо бежать на корабль, так что я вас уже покидаю. Будьте аккуратнее с ним, его накачали ядом, мы сбежали из подполья, в общем, долгая история! Я вам расскажу, как вернусь. До свидания.

— Постойте! Вы же не можете так просто уйти!

— А в чем дело?

— Вы врываетесь ко мне домой, кладете на диван чужого мужчину, которого я всегда избегала, и убегаете?

— Мне, правда, пора. Я бы поболтал с вами, но спешу. Вот письмо, возможно, оно прояснит вам что-то. Я и сам этого парня особо не знаю, мы попали в плен во время войны на Кубе, а потом сбежали. У него почти полностью стерта память. Мы нашли вас только благодаря конверту с письмом. Ведь вы знаете Альберто?

— Кажется, он был влюблен в меня.

— Его мать умерла. Кроме вас, у него никого нет. Пожалуйста, позаботьтесь о нем хотя бы до моего приезда. Я вас найду. Вот моя карточка.

Женщина зажгла свечу и вскрикнула в ужасе.

— Что такое? — испугался Эдмундо.

— Но это не Альберто Агьерро!

— То есть как? А кто?

— Вы у меня спрашиваете?

— Я ничего не понимаю.

— Я сейчас вызову полицию. Вы решили убить меня, да?

— Нет, нет, что вы. Альберто, очнись! — Эдмундо растряс Бена, и тот очнулся.

— Эдмундо?

— Да! Это я! — ответил он по-английски, радостно просияв. — Альберто, ты слышишь меня? Альберто!

— Почему ты зовешь Альберто? Он умер.

— Опять ты за свое! Ты жив!

— Я — да, а Альберто мертв.

— А как тогда твое имя? — Эдмундо и сам был уже не на шутку испуган.

— Бен.

— Он Бен, — иронично усмехнувшись, обратился к женщине Эдмундо. — Вот что значит не спросить у человека имени. В армии нет имен, а одни позывные, а выходит, это так важно! Но кто тогда Альберто?

— Какой же вы недалекий! — уколола женщина. — Его сослуживец. Альберто оставил мне письмо… Он говорит о своей любви, «которая никогда не узнает счастья взаимности». Неужели он, и правда, погиб? Это ужасно…

— На войне много кто погиб.

— Он писал это, зная, что умрет.

— Так многие делали. Вы плачете? Вы тоже его любили?

— О нет. Я не любила его. И никогда бы не смогла полюбить. Но разве я виновата в том? Однако мне искренне жаль его.

— Очень сочувствую.

— Стойте! Куда вы? Вы забыли забрать этого господина!

— Извините, но ему придется пожить у вас.

— Нет! Да как вы смеете?

— До свидания!

— Это какая-то комедия! Я не понимаю! Как может другой человек, абсолютно чужой, которого я впервые вижу, обрушиться как снег на голову?! Ну уж нет, я не позволю поломать мою жизнь!

Эдмундо убежал, а женщина, разразившись нервным смешком, упала в плетеное кресло. Потом она резко вскочила и, подняв за локоть Бена, начала выталкивать его из квартиры.

— Простите, леди, у меня так кружится голова.

Она ответила что-то по-испански, из чего Бен ничего не понял, указывала на ступеньки и на лампу на веранде. И усадив Бена на крыльцо, женщина закрыла дверь.

Бенджамину было все равно, где находиться — тут, там, какая разница? В его голове было пусто, как в разбитой бутылке, но ему было страшно жить без прошлого. Он вспомнил Альберто, своего друга, значит, все же у него была какая-то жизнь до этого.

Спустя пять минут испанка появилась на балконе и взглянула на незваного гостя: он сидел в той же позе, в какую она его посадила, и теребил в руках травинку. Вскоре входная дверь раскрылась. Она снова что-то пролепетала и, увидев, что Бен не понял, объяснила жестами.

— Почему я не сплю? — так же жестами уточнил Бен, догадавшись, о чем она говорит.

Она кивнула. Бен засмеялся, разведя руками:

— Как уж тут уснуть?!

Испанка скорчила забавную гримасу и, взяв Бена за руку, потащила его в дом. Она указала на диван и протянула ему плед. «Похоже, она разрешила мне остаться здесь», — подумал Бен.

— Muchas gracias! — поблагодарил Бен, вспомнив одну из немногих фраз, которые он знал по-испански.

Девушка просияла. Указав на себя, она проговорила:

— Эстела.

— Это ваше имя?

Она кивнула, проговорив: «Бен. Эстела».

Наутро Эстела спустилась вниз и, вспомнив события ночи, задумалась, что теперь делать дальше. Она глядела на спящего Бена и улыбалась, удивляясь сама себе, почему она не выгнала этого незнакомца. Она находила его чертовски красивым — сейчас, при свете солнца, он был еще прекраснее, — и в то же время в нем не было той спеси, которая обычно наблюдается у симпатичных мужчин, которые осознают, что они красивы, и пользуются этим. Эстела приготовила завтрак и ждала, когда проснется ее ночной гость. К счастью, Бен, проснувшись, сразу понял, где он находится. Похоже, память потихоньку возвращалась к нему, хотя бы кратковременная.

— Доброе утро! — поприветствовал хозяйку дома Бен.

Эстела улыбнулась, ответив по-своему. Она протянула Бену поднос с завтраком, а сама подошла к окну, попивая крепкий кофе. Она что-то темпераментно проговорила и, как только Бен доел омлет, поставила тарелку в раковину и потянула его за собой. Они вышли на улицу. Бен попытался спросить, куда они идут, но не понял ее объяснений. Пройдя три квартала, они поднялись в полицейский участок. Бен сначала испугался, что она хочет донести на него как на грабителя, но Эстела улыбнулась очень дружелюбно и, взяв его за рукав, потащила за собой. Бен вскоре догадался, что она решила подать заявление в полицию относительно поиска его родных. Затем они обежали редакции всех крупных газет города и также подали в розыск. Затем Эстела привела его в какой-то ресторан. Как оказалось, она там работала. Какой-то человек, напоминающий большого начальника, сделал Эстеле выговор за опоздание и назначил штраф. Бен чувствовал себя виноватым, но у него не было ни гроша, чтобы заплатить за нее. Кроме того, как он понял, ее заставили работать еще и в ночую смену, поскольку за окном уже стемнело, а они все еще находились здесь. Сидя за столиком, располагавшимся возле подсобки, Бен рассматривал посетителей. Речь действительно казалась ему незнакомой, и он подумал, откуда же он родом и где все-таки его дом. Эстела ловко сновала между столиками, изящно покачивая бедрами, улыбаясь клиентам и обслуживая их. Проходя мимо Бена, она каждый раз улыбалась ему открытой улыбкой, обнажая белые зубы. Бенджамин порадовался, что она переменилась к нему и больше не думала, что он бандит. Когда посетителей поубавилось, Эстела в сопровождении какого-то старика подсела к Бену. Она проговорила что-то, устало оперлась на локти, и Бен услышал от старика родную английскую речь.

— Меня зовут Энтони. Эстела попросила меня побыть между вами переводчиком.

— Спасибо, что вы решили помочь нам, а то я ничего не понимаю из того, что она говорит.

Вначале было очень неудобно общаться таким образом, но вскоре Бен привык.

— Так значит, вы совсем-совсем ничего не помните? — услышал от старика переведенный вопрос Бен. — Ни фамилии, ни города, в котором жили, ни семьи?

— К сожалению, нет, — печально ответил Бен, — амнезия плюс прием опия сделали меня совсем беспамятным. Еще хорошо, что у меня сохранилась память на универсальные знания и речь. Хотя сегодня во сне я вспомнил наше сражение на севере Кубы. Возможно, со временем моя жизнь восполнится по кусочкам. Так сказал Эдмундо.

— Это тот наглый тип, что ворвался ко мне среди ночи?

— Да. Но он хороший. Если бы не он, меня бы убили.

— Сведения о вас должны распространиться газетами по всей Испании. Возможно, вас узнают родные, если, конечно, вы не живете один, как я. Вам лучше остаться у меня дома, пока я не устрою вас в гостиницу.

— Я не знаю, что и делать. У меня ведь нет ни документов, ни денег.

— Ваш друг сказал, что все уладит, когда вернется.

Внезапно их беседу оборвал гневный голос хозяина заведения. Он подошел к их столику и, небрежно подняв Эстелу за локоть, подтолкнул ее к кухне. Он сделал ей выговор за то, что она отдыхает на работе, пояснил мистер Энтони.

— Но ведь клиентов сейчас нет! — возмутился Бен.

— На самом деле он всегда придирается к Эстеле, мстит ей за то, что она отказалась быть его любовницей и унизила его. У нее тот еще характер! Девка не промах.

— Почему бы Эстеле не поступить на другое место?

— Вообще-то она работает ветеринаром, а здесь просто подрабатывает. У них сейчас не лучшие времена, так что выбирать работу не приходится.

В кафе зашел какой-то посетитель, и Эстела поспешила обслужить его. Хозяин тем временем разговаривал с кассиром и искоса следил за Эстелой. Как только она вернулась в кухню, он закончил разговор и поспешил туда же. В проходе они неожиданно столкнулись, и Эстела нечаянно разлила суп. Хотя наглец сам был виноват, он влепил Эстеле пощечину. Бен взорвался и, вмиг подлетев к негодяю, ударил его по лицу. Завязалась драка. Немногочисленные посетители разбежались, повара удержали своего начальника, а Эстела потащила Бена на улицу. Он здорово наказал мерзавца, а сам пропустил лишь один удар, который слегка рассек ему подбородок и губу. Эстела возмущенно лепетала, часто оборачиваясь и крича какие-то слова, вероятно, ругательства, в сторону ресторана. Затем она напустилась и на самого Бена, активно жестикулируя и указывая на его голову. Похоже, Бен понял, о чем она говорила. Он и сам понимал, что сейчас не время ввязываться в драки, поскольку он и так еще не до конца восстановился, а травма может нанести ему ужаснейший вред. Однако он не мог остаться безучастным в таком деле. Бен поглядел на щеку Эстелы, на которой остался покрасневший след. Она потерла щеку и, махнув рукой, улыбнулась ему, благодарно сжав руку. Затем она резко отдернула ее и до дома шла молча.

Придя к себе, Эстела налила в таз воды и, смочив в нем чистое полотенце, подошла к Бену. Он неловко стоял на пороге. Девушка засмеялась и, потянув его за руку, усадила на диван. Вооружившись полотенцем, она осторожно смыла кровь с лица Бена и обработала ранку. Лицо ее выражало крайнюю степень сосредоточенности и заботы. Бен улыбнулся и, поймав ее пронзительный взгляд, смущенно опустил веки. Эстела отложила ватку и взволнованно провела пальцем по его распухшей губе. Их взгляды встретились. Только Бен хотел поблагодарить ее, как Эстела потянулась к нему губами. Бен встретил ее лицо поцелуем, и она резво пересела к нему на колени, обвив шею руками. Сердце Бена тревожно забилось, что-то шептало ему остановить горячую испанку, но в то же время он не хотел отпускать ее. Он сильнее прижал ее к себе, и они соединились в страстном поцелуе. «Это безумие!» — шептал Бен, и сердце молило его остановиться, но руки еще больше ласкали красавицу. «Мы не должны этого делать! — по-испански пролепетала Эстела. — Вдруг у тебя есть семья, жена. Мы должны подождать», — и тоже не могла оторваться от Бенджамина. Страсть охватила их с головой…

Бен проснулся на рассвете и взглянул на спящую Эстелу: черные кудри разметались по подушке, яркие губы были слегка раскрыты. В своей классической испанской красоте она была прекрасна: тонкие черты лица, смелый изгиб бровей, пластичные руки. Она очень нравилась Бену, но сейчас, когда он смотрел на нее, его сердце билось ровно. Что же ему ударило в голову вчера, почему он не сдержал своего порыва? Бен испытывал противоречивые чувства, но больше всего ему не нравилось то, что он находился в каком-то неопределенном положении. Ему нельзя было рисковать, потому что он ничего не помнил о себе. Он не знал: то ли ему нужно искать прошлое, то ли, забыв обо всем, начать новую жизнь. Да еще его точила какая-то непонятная тревога. Казалось, что-то важное крутилось в его голове, но он никак не мог ухватить эту мысль.

Эстела проснулась и, завернувшись в простыню, подошла к Бену, вопросительно взглянув на него и пытаясь понять, что он чувствует. Бен улыбнулся и ласково обнял ее. Она воскликнула что-то радостное на своем языке и весело чмокнула Бена.

Они перекусили в уличном кафе, а затем Эстела привела Бена к месту своей работы, объяснив, что она должна идти работать. Она вручила Бену ключи от дома и объяснила на пальцах, что освободится в шесть вечера. Он немного побродил по городу, а затем вернулся домой. Сложно было чем-то заняться в чужом доме. Бен долго думал, вспоминая, чем же он занимался раньше. Возможно, он работал, но где? Мысленно он перебирал разные профессии, но так и не смог вспомнить. Силился он и вспомнить войну, но и с этим было не многим лучше. Однако ему в голову пришла отличная идея: изучать газеты, которые еще пестрели событиями войны. «Возможно, так удастся что-то вспомнить», — рассудил Бенджамин.

Промаявшись от скуки, Бен обрадовался, когда дверь распахнулась. Эстела вернулась, и стало куда веселее, хотя они так и продолжали общаться жестами, словно первобытные люди. Часто они хохотали, не зная, как объяснить то или иное слово, и тогда Эстела начинала смешно тараторить по-испански. На эту ночь Эстела, скромно поцеловав Бена, предпочла подняться к себе, но, так и не сумев заснуть, вернулась к Бену. Он посмеялся и крепко прижал ее к себе, опять не в силах побороть страсть. А наутро Эстела внезапно загрустила и заплакала. Бен не знал, что и предпринять. Он даже не мог спросить, что случилось. Эстела куда-то убежала, а минут через десять вернулась со словарем в руках. Поискав английские слова, она коряво произнесла:

— Я бояться, вдруг мы иметь ребенок. Ты бегать.

Бен улыбнулся и, обняв ее, принялся убеждать, что он не сбежит от нее. Он нашел нужную страницу и ткнул пальчиком Эстелы в слово «свадьба». Она просияла. И с тех пор уже больше не грустила.

На следующий день Эстела взяла выходной, и они весь день в обнимку гуляли по городу, наслаждались солнечной погодой, купались и учились понимать друг друга. Так прошло три дня. И вроде бы все было хорошо, но Бен все еще терзался каким-то сомнением и часто, оставшись один, подолгу грустил. Ему не хватало чего-то, а чего — он не мог понять. Эстела занимала Бена, но ненадолго, и она не вернула ему смысл жизни. Тем не менее, он собирался выполнить свое обещание и жениться на ней. Однако когда он говорил это себе, что-то внутри страшно упрямилось.

Но однажды обыденное событие полностью перевернуло его мир. Бен встретил Эстелу с работы, и они не спеша прогуливались, как вдруг на повороте столкнулись со старушкой.

— Купите даме цветы! — как все назойливые торговки, предложила она и протянула огромный букет огненно-красных цветов. — Маки!

— Мариэль! — шепнул Бен и почувствовал, как кровь молниеносно ударила ему в голову, будто бомба разорвалась у него внутри.

Прекрасная девушка с глазами цвета морской волны ворвалась в его сознание, и картинки из детства с бешеной быстротой пронеслись в его голове за одну секунду. Он вспомнил Голуэй, все их забавы, утро, когда они прощались перед войной, своего отца, всю свою жизнь — все всплыло в один момент. Страх охватил его сердце, и слезы брызнули из глаз. Эстела жутко перепугалась и принялась трясти окаменелого Бена. Она догадалась, что Бен вспомнил что-то, но не могла расспросить его. Бен схватился руками за голову и так сжал ее, что Эстела закричала и принялась отнимать его руки. Бен не помнил, как они дошли до дома.

— Мариэль! Мариэль, милая! Что же я наделал! Вот злая судьба! — он ходил по комнате туда-сюда и заламывал руки.

Эстела сидела на диване и тихонько плакала. Она не знала, что теперь будет, и было так горько, что они поспешили! «Если бы не было драки в ресторане, не было бы и той ночи любви! — размышляла она, беря на себя вину. — О, почему я не сдержалась, не оттолкнула его?» — Эстела испуганно смотрела на Бена, боясь, как бы он не наложил на себя руки. Ей было безумно жаль и его, и себя, ведь она тоже успела полюбить его!

Целую ночь они провели без сна, Бенджамин все ходил по комнате, не в силах усидеть, и повторял, будто завороженный, одни и те же фразы, которые Эстела уже успела выучить. Она принесла воды, и Бен, отставив стакан, взял ее руки в свои и, присев на диван, начал что-то говорить. Она не понимала его, лишь видела страдальческие, умоляющие глаза. Бен показывал рукой то на себя, то на выход. Испанка взяла словарь и, поискав в нем нужные слова, сквозь слезы проговорила:

— Ты хотеть ехать?

Бен закивал и обнял ее.

— Ты возвращаться здесь?

— Да.

Бен начал страстную речь, обещая, что он непременно вернется, но она слабо верила в это. Эстела уронила руки на колени и опустила голову. У Бена чуть не разорвалось сердце. Он нежно обнял ее и, вытерев на ее щеке слезы, поднялся. Эстела написала на клочке бумаги свой адрес, достала из ящика несколько купюр и вручила все это Бену. Он с благодарностью поцеловал ее руки. Эстела полистала словарь и спросила о стране, в которую Бен собрался.

— Ирландия, — ответил он так же по словарю.

— Я помочь тебе купить билет.

— У меня нет документов. Мне придется нелегально переплыть на товарной барже.

Хотя еще не совсем рассвело, они отправились в путь. Два дня Бен и Эстела не покидали пристань, дожидаясь какого-нибудь грузового судна, следовавшего в Ирландию. Бен умолял Эстелу отправиться домой — она уже сутки не ела и двое суток не спала, но испанка только крепче прижималась к плечу Бена. Вскоре ей удалось разведать, что ночью отправляется, взяв курс на Британию, какое-то торговое суденышко. Дождавшись темноты, Бен приготовился. Он обнял Эстелу, тысячу раз прошептав «прости», и скрылся из виду. Простояв минуту в полном замешательстве, Эстела вдруг машинально опустилась на мостовую, тихонько заплакав. Стойкость духа ей изменила, но ненадолго. Какая-то сила толкнула ее на решительный шаг. Пока баржа не отшвартовалась, Эстела решила во что бы то ни стало попасть на корабль. Матросы грузили какие-то ящики, и, пока никто не видел, она тихонько пробралась на судно. Она немного побродила, но, не найдя Бена, спряталась за ящиками, чтобы не выдать своего присутствия.

Всю ночь Бен мучился и сетовал в душе, что они плывут так медленно. Кошмарные мысли тревожили его, и слезы выступали на глаза, как только он думал о том, что случилось. «Мариэль, милая Мариэль, — думал он, — неужто я разрушил наше счастье?» Бен вспомнил тех людей, что травили его опием, и в глазах его запылали ярость и жажда отмщения. Война не убила его, а эти люди разрушили все, что у него было, и не только его жизнь, но и жизнь Мариэль и этой милой испанской девушки, которая была так добра к нему. Бен вспомнил, как не удержался и поцеловал ее. Если бы он не поспешил! Все бы еще можно было исправить…

* * *

Когда корабль причалил к пристани, Бен незаметно выбрался на берег. Неподалеку он увидел суматоху. Несколько матросов гнались за какой-то девушкой. Каково же было его удивление, когда он узнал Эстелу! Он пустился за ними. Пробежав три квартала, моряки, чертыхаясь, прокричали что-то вдогонку беглянке и вернулись назад. Бен подбежал к месту, где они повернули, и, пройдя по узкой улочке, остановился у одного из домов, пытаясь взглядом отыскать Эстелу. Мрачные переулки, казалось, могли скрывать кого угодно. За кучей коробок, небрежно брошенных у заднего входа какого-то кафе, послышался шорох, но это была всего лишь бродячая собака. Бен оглядывал балконы, как вдруг за его спиной раздалось: «Hola!» Обернувшись, он увидел Эстелу. Она стояла, озорно улыбаясь и держа в руках свои башмаки, но, не найдя на лице Бенджамина признаков веселья, вздохнула и грустно опустила голову.

— Эстела! Как ты здесь оказалась? Ты прыгнула на корабль вслед за мной? Боже мой, зачем?

Девушка что-то темпераментно объясняла, вероятно, оправдываясь, и размахивала руками. Она тараторила, то и дело обнимая Бена, чтобы он не сердился.

— Ладно, у нас нет времени на разговоры, идем, — и, взяв ее за руку, Бен побежал на вокзал.

Попасть незаметно на поезд вдвоем было куда сложнее, чем одному. Эстела раскрыла свою ладошку и показала монеты, но валюта была испанская, да и хватило бы ее только на один билет. И все же с поездом им повезло больше, чем с баржей. Под покровом темноты им удалось благополучно скрыться в товарном вагоне.

Сойдя на платформу родного города, Бен едва не залился слезами. Вот он, его милый Голуэй, самое лучшее место на всем белом свете, ведь именно здесь он повстречал Мариэль. Но как все изменилось! Теперь мысли о ней доставляли не только радость, но и боль, ведь отныне черное пятно легло на их счастливую судьбу.

* * *

Бен хотел сразу поехать к Мариэль, хотя и понимал, что отец ждет его не меньше, однако и сердце, и разум звали его к любимой. Но ему надо было где-то оставить Эстелу. На гостиницу у него не было ни гроша, поэтому пришлось все-таки сделать крюк к дому.

Мистер Райнер возился с сетями, распутывая их, когда увидел бегущего сына. Сердце старика забилось в сладкой истоме. Он бросил снасти и, как молодой, перепрыгнув через забор, бросился ему навстречу.

— Сынок! Ох, сынок!

— Папа! — Бен крепко обнял отца, подумав, как ему не хватало этого.

— Слава Господу! Ты жив!

— Да! Но как ты, папа?

— Что мне, старику, будет?! А как я волновался за тебя! А Мариэль! Она чуть не умерла с тоски.

Тут мистер Райнер заметил печаль в глазах сына, а затем, наконец, приметил и девушку, стоящую за калиткой.

— Черт побери, что стряслось?

— Папа, я все тебе объясню потом. Мне нужно бежать к Мариэль. Она еще не видела меня, не знает, что я жив! Прошу, позаботься об этой девушке. Ее зовут Эстела. Только она не говорит по-английски. Я все тебе объясню, когда вернусь.

И с этими словами Бен, еще раз крепко обняв отца, подбежал к Эстеле, на пальцах объясняя ей, что она должна остаться здесь. Она отнекивалась, мотая головой в разные стороны, но Бен, не став ее слушать, со всех ног бросился в конюшню. Спустя несколько секунд он уже мчался по пути к Бэнчизе. Непослушная Эстела, уведя из конюшни еще одну лошадь, кинулась за ним в погоню. Бен стремительно удалялся, но она еще видела маленькое пятнышко на горизонте, а потому не сдавалась. Бен же неугомонно подгонял лошадь, не в силах дождаться. Казалось, уже тысяча лет прошла с того момента, как память резко вернулась к нему. Он все время думал о Мариэль и даже не представлял, что скажет ей, что теперь будет. Не убьет ли ее эта скорбная новость, не проклянет ли она его и свою судьбу. От слез Бен не видел дороги. «Мы иметь ребенок, — вспоминал он слова Эстелы, и горечь разъедала его сердце. Эти, на первый взгляд, радостные слова грозили ему смертью и забвением. — О, почему, почему так вышло?» Когда на горизонте показалась Бэнчиза, у Бена перехватило дыхание. Спрыгнув у ворот с лошади, он даже не привязал ее, а бросился бежать. Еще издали он увидел Мариэль. Она сидела прямо на земле, прислонившись спиной к колонне и задрав голову к яркому небу. Вероятно, услышав топот, она резко вскочила на ноги, а затем робко пошла навстречу, прикрываясь от солнца рукой и вглядываясь в путника. И вдруг она осознала, кто перед ней. Будто стрела пронзила ее сердце, волнение тут же разлилось по венам мощной струей. Мариэль со всех ног бросилась к Бену и упала в его объятия со счастливым чувством освобождения:

— Бен! Бен! Это ты! Бенджамин! Родной мой! Любимый! Ты жив! О, я знала! Знала это! Спасибо, Господи! Бен! Милый! — она смеялась и плакала одновременно, не успевая прийти в себя от поцелуев Бенджамина.

— Мариэль, любимая! Мариэль! — шептал Бен, непрестанно целуя ее и крепко сжимая в своих объятиях, и слезы жгли его глаза.

Оторвавшись от поцелуя, Мариэль всматривалась в его глаза, нежно поглаживая его щеки, покрытые легкой щетиной. Бен гладил ее по волосам, чувствуя, как комок подступает к горлу. Как похудела его крошка! Казалось, на лице остались одни большие печальные глаза. «Сколько страданий перенесла она из-за меня! — подумал Бен, и что-то больно кольнуло сердце. — Но сколько ожидает ее впереди», — казалось, шептал сам дьявол.

— Мариэль, — начал Бен и тут же умолк. Он не мог говорить, сдерживая слезы, но они вдруг вырвались из его груди. — Мариэль, случилось страшное!

— Что? Что ты говоришь! Что могло случиться, милый? Ведь ты жив! Ты снова со мной!

Мариэль ласкала его фантастическим взглядом, смахивала слезы, говоря нежные слова, как вдруг увидела в его глазах нечто потаенное. «Что с ним? Почему потупил он взгляд, страдальчески закусив губу?»

Вдруг послышался чей-то тягучий клич: «Бен! Бен! Amado!» — и из-за деревьев показалась фигура. Девушка скакала на лошади и, увидев пару, резко остановилась шагах в пятидесяти от них. Мариэль перевела взгляд на Бена.

— О нет! Господи, нет! — улыбка ее исчезла, и по лицу пробежала тень ужаса.

Ни одного слова они не проронили, но какой жаркий спор затеяли их глаза! О, в них отразилось все, все! Мариэль поняла: он изменил ей! Он, который так умолял ее хранить верность, заклинал, не верил, что она дождется его!

— Я не верю! Не верю! — замотала она головой в разные стороны.

— Нет, Мариэль, это не то, что ты думаешь!

— Ты изменил мне?!

— Мариэль, не убегай, постой! Я не хотел. Это вышло случайно.

— Случайно?!

Мариэль вырвалась из его рук и ринулась бежать.

— Стой! Мариэль, подожди! Выслушай меня! — Бен кинулся за ней, удивляясь, сколько сил ей дала ярость.

Она бежала так быстро, что ему с трудом удавалось сократить расстояние. Вот они преодолели уже и поле, но наконец Бен подбежал к уставшей Мариэль и, ухватив за платье, развернул к себе, заключив в объятия. Она стала отбиваться и вырываться, пряча заплаканное лицо.

— Оставь меня в покое! Уйди от меня!

— Тише! Тише! Милая! — он привлек Мариэль к себе и гладил, как маленького ребенка.

Она нервно всхлипывала и вздрагивала. Минут десять они простояли, обнявшись, не говоря ни слова. И все это время Бен гладил ее по волнистым волосам. Успокоившись, Мариэль сама подняла на него глаза:

— Бен, что произошло? Ведь ты не мог меня разлюбить!

— Я и не разлюбил, Мариэль. Помнишь, мы как-то решили с тобой, что всегда будем выслушивать друг друга, что бы ни случилось? Ведь порой обстоятельства могут сложиться так, что ты, невинный, будешь поставлен в ситуацию виновного. А если другой человек не выслушивает, значит, он не дает возможности оправдаться и установить справедливость.

— Да. Прости, что я убежала! Это в порыве. Я все равно бы вернулась! За объяснениями. Потому что я не верю в то, что ты изменил мне. Я готова тебя выслушать.

— Мне очень больно это говорить, я сам еще не оправился от ужаса. Я не могу поверить, что такое могло случиться.

— Случиться что?

— На войне я потерял память. Полностью! Оттого-то и меня не было так долго, ведь война закончилась довольно давно, а я все не приходил. Я не помнил ничего! Ни прошлого, ни кто я такой. И… я не помнил даже тебя. Возле меня разорвалась мина, а затем я попал в плен к каким-то сумасшедшим, которые две недели поили меня опием. Это привело к тому, что вскоре я стал абсолютно безвольным, беспомощным и ничего не осознающим. Меня вытащили оттуда испанские солдаты, а потом меня отправили в Испанию. Так я оказался в доме этой девушки и стал жить жизнью другого человека.

— Просто невероятно. — Мариэль с трудом могла осознать услышанное.

— Но это так.

— Это словно дьявольский заговор против нас! Так поломать наши жизни…

— Еще повезло, что меня вообще вытащили оттуда, ведь многие умерли прямо там от этих экспериментов. У меня в кармане нашли письма. Их передал мне мой друг, который погиб. Но тот, кто спас меня, по-своему истолковал это, подумав, что это мой адрес.

— И тебя привезли к этой девушке?

— Да. К Эстеле.

— И как долго ты жил там?

— Не больше недели, а потом…

— Разве с каждым днем ты не вспоминал прошлое?

— Память вернулась ко мне невероятно резко, словно что-то влетело мне в голову. Я увидел маки, и вдруг все воспоминания мигом ворвались в мое сознание. Все произошло очень быстро. И я сразу кинулся к тебе, но…

— Но ведь ничего страшного не произошло, верно? Ты же вспомнил и вернулся!

— Нет, Мариэль, произошло… За эту неделю, когда я еще ничего не помнил, я… Я и Эстела… Мы, словно одержимые, увлеклись друг другом. Я поддался ее очарованию и… Теперь я должен жениться на ней. Кажется, у нее будет ребенок.

— О нет! Боже!

— Когда я понял, что произошло, то чуть не сошел с ума! Мне хотелось рвать на себе волосы, расцарапать себя до смерти, раздробить камнем свою голову! Безумец, тогда я понял, что натворил! А Эстела все крутилась возле меня, не понимая, что случилось со мной. Она хотела помочь. О, если бы она знала, какую драматичную роль сыграла в моей судьбе, если бы знала, насколько роковой сделал я шаг!

— Нет, нет, не может быть! Что же теперь делать?

— Я не знаю, Мариэль! Не знаю! Как я могу теперь быть с нею? Ведь я люблю тебя! Что мне выбрать: честь или наше счастье? Остаться мерзавцем, но быть с тобой, или поступить, как требует долг, но потерять тебя?!

— Мы уже потеряны друг для друга!

— Как судьба подставила меня! — словно не услышав, продолжал Бен. — Я поспешил на два дня! На жалких два дня! Если бы мне удалось вспомнить раньше! Если бы я вообще не терял память! Почему так случилось? Почему? За что нас так наказали? Зачем Богу угодно разлучить нас?

Мариэль уже не могла плакать. Она опустилась на землю и, обхватив голову руками, пыталась осознать происходящее, но жестокая реальность совсем не укладывалась в ее сознании.

— И все же, — грустно проговорила она, — все же я не понимаю: как можно было забыть все-все?! И неужели ничто не напомнило тебе о прошлом? Неужели удар взрывной волны и действие этих наркотиков были настолько сильными, что ты забыл даже события детства — то, что сидит в голове очень крепко?

— По-твоему, я просто придумал отговорку?

— Нет, конечно, нет, но я не понимаю…

— Ты не веришь мне?

— Я верю.

— Но все же думаешь, что я изменил вследствие своей похотливой природы?

— Бен, зачем ты так говоришь?

— Я вижу, что ты не веришь мне!

— Нет, я верю, просто это все так странно, так… обидно, что какие-то лекарства смогли разрушить все твои воспоминания обо мне. Может, они и не были сильными…

— О Мариэль, да что ты говоришь?! Ну давай сделаем виноватым меня, а не роковую случайность, если тебе будет легче!

— Я не ищу виноватых! Мне просто больно, что все так получилось!

— А думаешь, мне не больно? Думаешь, я не страдаю? Или, по-твоему, мне должно быть легче, что я сам это натворил, а тебе все досталось от другого?

— Но ведь это правда! Ведь я умоляла тебя не уходить на эту войну! Ведь не было никакого смысла! Но ты не послушал меня, и вот что получилось! Тебя ведь могли и убить! Что бы мне тогда оставалось делать? Как, по-твоему, мне пришлось бы доживать эту жизнь? По сути, ты бросил меня, когда ушел туда! Ты распорядился моей судьбой, а не я твоей!

— Но от этого, Мариэль, мне еще тяжелее! Я виню себя, а ты можешь скинуть груз ответственности!

— Еще бы мне держать его на себе! Ведь не я ласкала другого! Как же тебе не подсказало сердце, что это была не я?

— Мариэль! Что за детские слова! Поверь, если бы ты оказалась в такой же ситуации, ты бы тоже забыла меня. Тут уж против природы не пойти, и против науки тоже. Мы не властны в этом.

— Сомневаюсь. Мне кажется, останься от меня всего одна-единственная капля крови, она бы помнила про тебя!

— Это лишь слова.

— Но я доказала это и делом! Ни один мужчина даже руки моей не коснулся за это время! А знаешь, как на меня набрасывались с этими планами замужества!

— Выходит, ты большая умница, а я — полная дрянь!

— Бен, я не виню тебя. Ясно, что просто обстоятельства сложились так трагично… Но если бы ты не уходил… Я ставлю тебе в вину только это! Но какая уже разница? Теперь уже ничего не поделаешь…

— Нет, мы можем все исправить! Можем быть вместе! Я не буду жениться, я откажусь от нее!

— Тогда я возненавижу тебя! Ты всегда был джентльменом, даже в детстве, и что с тобой стало? Нет, что умерло, не воротишь. Слишком поздно! Ты должен жениться на ней!

Он смотрел на нее жалобным, трагическим взглядом, но Мариэль не проронила ни одного плохого слова, в ее глазах светилась печаль, которая не смывается годами, но печаль, приправленная не гневом, а разочарованием. О, эти глаза убивали Бена! Сколько боли было в них, боли, которая не выплескивалась наружу. Он припал к ее ногам. Все же что бы он ни говорил, а Бен чувствовал, что виновата не только судьба. Мариэль подняла его.

— Теперь мы никогда не будем вместе! Бен, ты только вдумайся в это ужасное ледяное слово — никогда!

— Нет, Мариэль, будем! Мне плевать, что подумают другие!

— А тебе не плевать на мое мнение? — вспылила Мариэль. — Так вот знай, что я никогда теперь не буду с тобой! Не потому, что ты увлекся другой, нет. Я прощаю тебя. И если хочешь знать, я все еще люблю тебя, но кому теперь до этого есть дело? Наше счастье погублено, и уже нет дороги назад! Я не позволю тебе жить с грехом даже ценою собственного счастья. Ты должен теперь жениться на ней! Оставь меня. Не приходи никогда! Прощай, Бенджамин! — она кинулась прочь изо всех сил и бежала словно от этой черной новости, будто ее еще можно было оставить позади.

Скрылось поле, где росли маки, осталась вдали проселочная дорога. Бен даже не успел приметить, куда она побежала. Зато миссис О′Бэйл видела все. Она отошла от окна, прижав руки к груди. Она поняла все. Да, ее сестра не ошиблась: Бен принес лишь горе и разрушение. «Сказал ли он, что разлюбил Мариэль, или он успел жениться, — горько размышляла миссис О′Бэйл, — все едино: их беспечной радости конец».

Мистер и миссис О′Бэйл не донимали Мариэль с расспросами, не злорадствовали: «Вот видишь, мы ж тебе говорили, что он обманет. Птицу видно по полету». Они лишь пытались своим сочувствием и поддержкой возродить дочку к жизни. А она чахла с каждым днем. О, эти страдания не давали покоя даже птицам в саду — уж не так радостно пели они, ни разу не выглянуло солнышко, молчаливо исполняли свою работу слуги, безмолвием и печалью были означены вечера в гостиной, в которой стало совсем неуютно. Жизнерадостность Мариэль выцвела и засохла, как скошенный цветок. Лишь спустя неделю она стала разговаривать, обращать внимание на то, что происходило вокруг. С утра до вечера она работала то вместо конюха, то прачкой, то скребла пол до изнеможения. Постепенно Мариэль пришла в себя, но страшную перемену могли увидеть в ней все.

* * *

Как-то ночью миссис О′Бэйл вошла в комнату проверить дочь и вздрогнула от неожиданности, увидев ее у окна. Она сидела на полу, облокотившись на низкий подоконник, запустив руки в спутанные волосы, и глядела, вероятно, на луну. Должно быть, Мариэль не слышала, как скрипнула дверь, но и, услышав мамин голос, она все равно не обернулась.

— Мариэль, почему ты не спишь? Что с тобой? — женщина присела.

— Я… не могу.

— Чего не можешь?

— Всего. Спать, есть, жить. Зачем я живу, мама? — с растерянным взглядом обратилась к ней Мариэль.

— Что за ерунду ты мелешь? Ты брось эти глупости! Посмотри на себя: в твоих глазах будто идет дождь. Я уже неделю не видела их без слез. А эти губы? Сколько уже они не улыбались? Подумай о веселом. Тебе не станет легче, если ты будешь накручивать себя. Жизнь продолжается!

— Жизнь? Да разве это жизнь? Тогда я хочу смерти! Если она противоположность, надо думать, она прекрасна!

— Какая ересь!

— Как тихо на улице. Я хочу в сад!

— Сейчас ночь, Мариэль. Это невозможно!

— Что за чепуха! Разве я не могу спуститься только оттого, что на дворе ночь? — Мариэль рассмеялась, как безумная, и потянулась открывать окно, но миссис О′Бэйл остановила ее, прежде чем она успела это сделать. Тогда Мариэль выбежала из комнаты и через мгновение оказалась под окном, устроившись прямо на земле. Мама погрозила пальцем.

— Я хочу, чтоб в этом мире было все возможно… — нараспев сказала бунтарка.

Подоспевшая миссис О′Бэйл укутала дочь в пальто и отправила в дом.

Отныне о ней заботились как о подломленном болезнью человеке, старались не оставлять наедине с ее невзгодами, и это понемногу привело ее в чувство, но не надолго. Бывало, за столом, полным гостей, шла оживленная беседа, как вдруг Мариэль ни с того ни с сего выбегала и подолгу плакала в своей комнате. Кого бы ни приглашали мистер и миссис О′Бэйл, Мариэль ко всем оставалась равнодушной. В Бэнчизу часто стал приходить переехавший в Голуэй старый приятель мистера О’Бэйла со своим сыном Фердинандом. Это был порядочный и симпатичный молодой человек, которого все очень скоро полюбили. Родители часто намекали Мариэль, что Фердинанд заглядывается на нее, но что до самой Мариэль, то она едва могла вспомнить, какого цвета его глаза. Чуть позже она стала замечать, что окружающие все чаще и чаще упоминают его имя. Мистер О’Бэйл постоянно нахваливал его за работу и прекрасное отношение к делу, да и вообще все уже души в нем не чаяли и принимали за своего. Мариэль и не ревновала, и не интересовалась, что за человек так приблизился к их семье. Впрочем, в последнее время Бэнчиза принимала много гостей. Похоже, ее хотели развлечь. Мариэль это понимала, но идея казалась ей плохой. Когда ее силой вытаскивали в общество, веселость не приходила, она могла забыться, но не от радости, а по-прежнему из-за своих мыслей и переживаний, и вместо того чтобы провести вечер с гостями, за разговорами, она глядела в одну точку, продолжая думать о своем, а когда слезы предательски скатывались из ее глаз, то спешила удалиться подальше от всех.

Тем временем Бен убивался не меньше, чем его любимая. Только ему некуда было спрятаться от того, что испортило его жизнь. Всюду напоминание об ужасной ошибке, о его преступлении. Бен решил сделать так, как велела Мариэль: жениться. Но перед этим он должен был еще раз увидеть ее.

Мариэль играла на фортепиано, закрывшись в спальне, как вдруг окно раскрылось и появился он.

— Что тебе нужно?! — встрепенулась она, как дикая кошка. — Оставь меня в покое!

— Я люблю тебя.

— А я ненавижу тебя!

— Ты лжешь, Мариэль.

— Да, лгу, и что? И что?!

Ее всю колотило, словно в лихорадке, а Бенджамин стоял удивительно спокойный, каким его еще никто не видел.

— У меня скоро свадьба, — ровным голосом проговорил он.

Мариэль часто закивала, вскинув брови:

— Поздравляю! Надеюсь, ваш союз станет счастливейшим на свете!

— Ты изменилась.

Мариэль отреагировала резко, как внезапно раненная тигрица, устремив на него прищуренные глаза. У нее был такой странный взгляд, словно с ней заговорили стены.

— Я не знаю, есть ли хоть какой-то выход, но я буду искать его, Мариэль. Я не сдамся.

— Бен, как ты не понимаешь, выхода уже нет! Если ты еще хоть сколько-нибудь дорожишь мною, то уходи! Прошу тебя!

Мариэль кинулась было на диван, но вдруг вскочила: «Нет, я не буду плакать. Уж лучше умру от веселья, чем от слез!» И она, взяв быструю лошадь, поскакала в Голуэй, не слушая никаких увещеваний. Первым делом она заглянула в трактир, где всегда в это время устраивали танцы. Сразу нашлись и спутники, и подруги. Она была нарасхват, и все смешили и делали комплименты, угощали лимонадом и мороженым. Раскатистый хохот, звонкие бубны и ритмичные удары каблуков должны были вымести из души весь мусор. Она кружилась то с одним кавалером, то с другим, не присела ни на минуточку, и вскоре это вымотало ее, как она и хотела. Один из завсегдатаев трактира, наблюдавший за Мариэль с самого начала ее появления, встал из-за стола и направился к ней. Однако дойти не успел, так как на пороге появился мистер Фердинанд, и Мариэль живо зашагала к нему.

— Мистер Фердинанд? Вы следите за мной?

— Да, я знал, что смогу вам понадобиться.

— Вы хотите быть моей нянькой?

— И это тоже. Позвольте, я буду вашим пажом.

— Ох, мне все равно. Можете быть мне кем угодно.

— Я вижу, здесь многие поедают Вас глазами, мисс Мариэль, и если Вы не намерены… кхе… Ну, Вы понимаете… Тогда прошу Вас в мою карету.

Мариэль решила, что на сегодня достаточно, и послушно вышла на улицу.

— А как Вы нашли меня?

— Считайте, что сердце подсказало. — Фердинанд улыбнулся.

Она поняла тонкий намек, но сделала вид, что ей все равно. Впрочем, так оно и было.

После этого случая мистер Фердинанд почти каждый день являлся в Бэнчизе. Он учил Маковку итальянским словам, приносил ей интересные книжки, рассказывал о современных художниках — Мариэль заново открывала мир. Он стал для нее неплохим товарищем, однако когда сэр Фердинанд не появлялся в имении, Маковка и не вспоминала о нем. Она не кидалась бежать, чтобы встретить его, завидев издалека его карету. Но проводить дни в его обществе было куда приятнее, чем одной. Однако, если вначале сэр Фердинанд делал все, что было в его силах, и даже больше, лишь бы удовлетворить любое желание своей любимицы, то когда они привыкли друг к другу, он и начинал спорить, не боясь вывести ее из терпения, и предлагал свои условия.

— До магазина Роккерс лучше пойти этой дорогой, — настаивала Маковка.

— Нет, вы ошибаетесь, мисс, мы не сможем пересечь живую изгородь и вообще дойти, не выпачкав одежды, а вот этим путем мы дойдем быстрее. Вам бесполезно со мной спорить.

Но Мариэль шутливо передразнивала его и пускалась бежать по своей тропинке, пока мистер Фердинанд пытался догнать ее.

Однажды сэр Фердинанд нашел Мариэль тоскующей, со следами слез на бледных щеках, которые в прежние дни цвели пепельно-розовым оттенком.

— Да когда вы перестанете плакать и оставите вашу детскую влюбленность? Давайте-ка прогуляемся до леса.

— Влюбленность?! — вскипела Мариэль, но тут же успокоилась. — Это не влюбленность.

— Что бы это ни было, разве можно так долго убиваться? Вы молоды, прекрасны, вокруг столько достойных мужчин, счастливая жизнь ожидает вас, а вы убиваетесь…

— Да что вы понимаете в этом!

— Возможно, вы правы: я уже ничего не понимаю, но одно я осознаю точно, — и светло-голубые глаза его наполнились влагой, — я люблю вас, Мариэль, безумно люблю! — сэр Фердинанд упал на колени, прижавшись губами к руке своей возлюбленной.

— Ах, сэр Фердинанд, прошу вас, не шутите так со мной. Не вы ли говорили, что отрицаете любовь?

— Безумец, я сам не ведал, что говорю. Я хотел скрыть от вас свою страсть, но что может мужчина рядом с вами? О, прошу вас, Мариэль, будьте благосклонны ко мне. Я знаю, вы не любите меня так, как можете, но ведь я вам не совсем безразличен? Я не противен вам?

— Нет, что вы… — Мариэль трепетала, как белка, увидевшая приближение куницы.

— Извините, что я не сдержался. Не будем спешить. Я все понимаю. Когда ваши раны затянутся… Я буду ждать вас.

«Ох, почему мы всегда влюбляемся в тех, с кем наше счастье невозможно? — размышляла Мариэль, оставшись в одиночестве. — Он знает, что мое сердце, отданное другому, разодрано в клочья, и тем не менее надеется получить его жалкие остатки. На что они ему?»

На следующий день состоялся важный разговор между Мариэль и ее родителями. Оказывается, сэр Фердинанд давно уже просил руки Мариэль. Более удачной кандидатуры мистер О′Бэйл и сыскать не мог: джентльмен из порядочной семьи, занятый делом, богатый, умный, хозяйственный — чего еще желать? Они только потирали руки да ждали, когда Мариэль решится.

— Теперь ты знаешь, Мариэль, намерения мистера Фердинанда. Давно пора выдавать тебя замуж. Сэр Фердинанд достоин тебя.

— Но я не понимаю, зачем он выбрал меня, когда знал, что я люблю другого?

— Ох, Мариэль, пойми, брак не обязательно должен быть основан на любви; уважение друг к другу и симпатия — вот что нужно. Мы уверены, что со временем ты выкинешь из головы и сердца того, кто принес тебе столько боли, и полюбишь сэра Фердинанда. Он сам так сказал.

— Что ж, его воля. Хорошо.

— Ну, помолимся.

«Такой взгляд на вещи снимает с меня всю ответственность», — про себя подумала Маковка.

После всего, что было, Мариэль не стала упираться, ведь теперь все равно ей нечего было ждать счастья. Все кончилось слишком рано, но жизнь надо было доживать. Она перечила родителям — и что из этого вышло? В итоге они оказались правы. Намеренно или нет, но Бен обманул ее. Теперь она не ослушается, а тихо понесет свой крест — без ропота, но не без тайных страданий юной души. Мариэль дала положительный ответ на предложение руки и сердца Фердинанда. Состоялся скромный праздник в честь их помолвки, и спустя два дня Мариэль, отданная под покровительство тетушки, уехала.

* * *

Какое-то время Бен и правда исполнял просьбу Мариэль оставить ее в покое, но через неделю все же не выдержал. Как бы там ни было, это ни на что не повлияло, поскольку Мариэль и след простыл.

Она упросила родителей на время поселиться в столице. Миссис О′Бэйл поощрила эту идею, она и сама подумывала, как бы растормошить Мариэль. Было решено, что Мариэль будет находиться под опекой миссис Кинди, а Фердинанд будет сопровождать их в поездке. Тем более, ему как раз нужно в Дублин по делам. «Чудесно, — радовалась миссис О’Бэйл. — Там силы ее подкрепятся, а грустные мысли развеются». Но ведала ли она, что такая боль не рассеивается и не проходит даже через тысячу лет?

Миссис Кинди и Мариэль остановились на пару недель в Дублине, сняв гостиничные номера на оживленной улочке. Окна отеля выходили на великолепный парк, где царила атмосфера веселья и милого дружелюбия, где частенько Мариэль гуляла после уроков, думая о прекрасном будущем. Могла ли она тогда знать, чем обернутся ее мечты?

Как-то раз, пока ее жених запасался деловыми журналами и газетами в книжной лавке, Мариэль, ожидая его на крыльце, механически разглядывала прохожих, с трудом улавливая слова миссис Кинди, которая трещала то об одном, то о другом. Внезапно сзади к ней подлетели школьные подруги.

— Мариэль! Вот это встреча!

— Бетси, Римма! — воскликнула Мариэль, обнимая их и удивляясь, как они чудесно выглядят. — Как я рада! Тётя, это мои подруги по школе. — Мариэль представила всех по очереди.

— Почему ты не навестила нас сразу после каникул? Ах, негодница, совсем нас забыла! Ты так бледна! Но какое платье! Ты заказывала его в Голуэе? — они засыпали ее вопросами. — Ты, правда, выходишь замуж? До нас дошли слухи! Где же твой Бенджамин? Так не терпится посмотреть на того, о ком были все твои разговоры! Ха-ха-ха.

Как всегда, то, чего мы больше всего опасаемся, случается скорее, чем то, о чем мы грезим. Мариэль почувствовала, что не в силах оставить этот неприятный вопрос без ответа. Только она решила отвести подруг в сторонку, как подоспел мистер Фердинанд, и юные ирландки не преминули познакомиться с ним.

— Мистер Фердинанд, это мои дублинские приятельницы, — запинаясь, проговорила Мариэль. — А это мой жених и будущий муж, мистер Фердинанд.

Бедняжка Мариэль повесила голову, боясь взглянуть в удивленные глаза подруг, боясь их болезненных восклицаний, но надо отдать им должное — разом смекнув обо всем, они мило поздоровались, поздравив избранника подруги, и, пригласили Мариэль провести время вместе.

— Милые дамы, вам будет лучше, если вы сразу отправитесь на прогулку без меня, я не буду смущать ваш женский коллектив своим присутствием. Позвольте откланяться. Дорогая Мариэль, повеселитесь и ни о чем не беспокойтесь, а я пока займусь работой.

— Хорошо. Я вернусь к обеду.

Как ни тяжело было рассказывать Мариэль о своей судьбе, ей пришлось это сделать — уж слишком бойкими были ее подруги, которые не пропустят ни одну мелочь. Они расположились на уютной скамейке в парке, где часто после занятий проводили часы досуга, и начали заполнять пробелы в осведомленности друг друга.

— Ты не знаешь главного, Мариэль, — с запалом сказала Бетси (это была невысокого роста блондинка, с аккуратно уложенными волосами, живыми темными глазами, искрящимися хитростью и радостью, примерная ученица в свое время, однако славившаяся взбалмошным поведением), — нашу Римму заметил сам Том Гордон! На балу, который давала миссис Вебер, он подошел к ней, пригласил на танец, затем еще раз, потом катал ее в своей карете, и это все вылилось в ужасные сплетни! Но Римме, разумеется, все равно.

— Как это все равно?! — возмутилась очаровательная девушка, поправив складки на платье. — Ты неверно рассказываешь, Бетси, тогда мне было ой как не все равно, я боялась, что общество осудит нас, но потом…

— Стой! — оборвала ее Бетси, — Пусть Мариэль сама догадается.

— О чем? — улыбнулась Мариэль, глядя то на одну девушку, то на другую, а те хитро переглядывались друг с другом, подмигивая и не переставая хохотать. — О, неужели Том разом закрыл рты всем этим болтунам, сделав тебе предложение?

— Да! — победно воскликнули они. — Подумать только, да, Мариэль? Ты помнишь, каким гордым он казался, а как увидел Римму, сделался смирным и покорным. О, как он добивался ее расположения!

— Ты ответила на предложение?

— Конечно! Наша свадьба состоится в ноябре, а потом мы поедем в Париж, — и с этими словами Римма вытянула вперед изящную ручку, на которой красовалось превосходное кольцо. — Затем мы переедем в родовое поместье Линделл-Хилл, которое приносит такой невероятный доход, что мы сможем путешествовать по всему свету. Ну, да что все обо мне. Ты пробудешь в Дублине до конца месяца, милая?

— О, боюсь, что нет.

— Неужели ты пропустишь грандиозный концерт? — возмутилась Бетси. — Я буду играть одна все три часа! Мне отвели главное место, Мариэль!

— А как же мисс Вайон?

— Что ты, — подхватила Римма, — теперь Бетси у нас главная звезда! Ее таланту рукоплещут известные люди, настоящие ценители искусства и богачи. Ей делают такие щедрые предложения, что голова кругом идет! Разве только сам Моцарт не сошел с небес восхвалять ее!

— Да, наконец, я добилась того, чего хотела! — восторженно и без стыдливости поведала Бетси. — Хоть я и не тщеславна, но я прихожу в невероятный восторг, как подумаю, что мне чертовски повезло! Скоро мы едем в Рим, затем в средиземноморский тур.

— Как здорово, девочки! Я так за вас рада!

— Мариэль, — Римма заботливо взяла подругу за руку, — что же ты, как сложилась твоя судьба? Похоже, не так, как ты планировала?

Сердце Мариэль забилось отчаянно, страдальческие глаза силились улыбнуться, но выходило не очень радостно. Она не знала, что ответить, что рассказать — ей и нечего было рассказывать. Вся ее жизнь строилась только на любви к человеку — его у нее отобрали. Все счастье, все силы души, все стремления были брошены к его ногам — там они и исчезли. Мариэль сказала пару общих фраз о событиях своей жизни, совсем не знаменательных, и сменила тему, перейдя к воспоминаниям.

Мариэль возвращалась в гостиницу, грустно думая о том, что она никогда не смирится с тем, что случилось, что никогда не полюбит Фердинанда даже вполовину того, как любит Бена. А между тем он станет ее мужем, и судьбы их будут сплетены навеки. Забыть Бена представлялось ей невозможным и невероятным, а жить с одним мужчиной, думая о другом, — неправильным. Однако именно так и было. Поэтому теперь Мариэль надо было бросить все силы на то, чтобы порвать все концы, связывающие ее с Беном. И миссис О’Бэйл очень вовремя предупредила слуг, что любое распространение информации относительно местопребывания ее дочери будет караться увольнением.

Через пару дней после этого заявления Бен подозвал к себе бывшего конюха, предложив щедрую награду в обмен на ценные сведения, но боязнь потерять место для слуги оказалась сильнее страсти к наживе. Бен поморщился, почувствовав, что все вокруг включены в этот гнусный заговор, и принялся за другие средства. Пытался он и поговорить с ее родителями, но все заканчивалось тем, что его просили покинуть Бэнчизу и никогда не возвращаться. Он не сдавался. В один из таких дней Бен перелез через высокие ворота и все-таки пробрался в поместье.

— Миссис О’Бэйл, — начал он, увидев яростный взор хозяйки, — не гоните меня. Мне нужно поговорить с вами!

— Мариэль здесь нет, — миссис О’Бэйл, сидевшая в плетеном кресле за чтением какой-то бумажки, живо встала и засобиралась.

— Скажите мне ее адрес, прошу вас. Хотя бы поведайте, в каком она городе.

— Не знаю, ничего не знаю. Напомнить, чем заканчивается незаконное вторжение в чужие владения?

— Миссис О’Бэйл, где она? Умоляю, скажите мне!

— Тебе незачем это знать, Бенджамин. Все кончено. Оставь мою дочь в покое. Она помолвлена. У вас теперь разные дороги. А дорогу сюда тебе вообще следует забыть, ибо Мариэль здесь больше нет, а я всегда тебя недолюбливала, и, видит Бог, не зря.

Бен сглотнул накипавшие слезы обиды. Сколько несправедливых слов сказали ему! Очернили, будто изверга. А что он сделал? Чем провинился? Тем, что потерял память, едва не подорвавшись на мине? Все ставили ему в вину то, что он соединился с другой девушкой, не беря в расчет то, что сделано это было словно не им, а другим человеком, который ничего не знал и не помнил. Во всем была виновата лишь злая судьба, а нести несправедливое наказание приходилось ему.

Миссис О’Бэйл, уходя, оставила на столике конверт. Взяв его, Бен узнал почерк Мариэль: «Так вот что она читала. Письмо!» Бен спрятал находку в карман и поспешил удалиться. На конверте значился лишь адрес назначения, зато сургучная печать сослужила ему хорошую службу. Через одного приятеля Бен вскоре узнал, что такие печати накладывают лишь в департаменте Дублина, однако лишь по этой зацепке найти человека в большом городе казалось крайне сложным. Поиски Мариэль закончились ничем. Бену не оставалось ничего иного, как уехать самому. Тем более, Эстеле пора было возвращаться домой: к работе и привычной жизни.

Прошло три месяца, в течение которых Мариэль отчаянно пыталась похоронить прошлое и начать новую жизнь. Она восполняла пробелы, искала свою дорожку, пробовала себя в разных областях. Фердинанд же много работал, поскольку хотел добиться успеха на своем поприще, а все свободное время он посвящал будущей жене, заботясь о ней, пытаясь развлечь и развеселить. Мариэль находила это очень трогательным, она знала, как старается Фердинанд, лишь бы ей было чуточку отраднее. Они довольно мило проводили совместные вечера, много разговаривали и никогда не ссорились. Все было как бы идеально, но между ними оставалось что-то, что было невидимо глазу, но чувствовалось обоими. Они никогда не говорили ни о детстве Мариэль, ни о Бене, хотя Фердинанд догадывался, что она думала о нем частенько. Он находил это нормальным, ведь прошло еще совсем немного времени после события, которое повергло его жену в шок, и он не винил Мариэль, помня о том, что сам так поспешно предложил брак. Но вся беда была в том, что Мариэль думала о Бене не частенько, а каждую секунду. Она так и не смогла смириться, что между нею и Беном все кончено. «Зачем?! — шептала она, глядя на ночные звезды, и слезы ручьем текли по ее щекам. — Зачем в моей груди зародилась эта любовь, если мы не можем быть вместе? Неужто это все зря? Такие сильные чувства — и напрасно? Как же так? Для чего тогда они зародились? Как Вселенная, Судьба или Бог могли допустить, что столь крепкая, небывалая любовь оказалась напрасной?» Не зная ответов на эти вопросы, Мариэль, доведенная до отчаяния, кусала губы и заламывала руки. Надо было жить дальше, но это плохо получалось, поскольку в ее душе, где-то очень глубоко, таилось странное чувство, что, несмотря на уже сложившуюся печальную жизнь, еще ничего не закончилось.

За время пребывания в Дублине Мариэль всего пару раз виделась со своей семьей. Скрываться казалось ей глупым, и потому она приняла решение вернуться в Бэнчизу. Мистер и миссис О′Бэйл восторженно встретили ее. Перемена места, как отметили все, пошла Мариэль на пользу. И действительно, это оказало благотворное действие, и возможно, раны бы не обнажились вновь, если бы не поспешность и просто возмутительное желание сэра Фердинанда обвенчаться с женой не через год, как планировалось, а в этом месяце. Сэр Фердинанд постоянно говорил о венчании. Он радовался и за себя, и за невесту, ведь, по его убеждению, дьявол мешал Мариэль жить спокойно, но теперь, когда печаль немного оставила ее, можно было попытать счастья.

— О, мама! Да как он мог только выдумать такое теперь? Это заговор или издевательство? — возмущенно обращалась Мариэль к родителям. Каково же было ее удивление, когда она увидела, что они не собирались поддерживать ее.

— Как смеешь ты так отзываться о будущем муже? Сэр Фердинанд так любит тебя!

— Да какая это любовь?! Если бы он любил, то не заставлял бы меня венчаться с ним сейчас. Ведь он знает, что… — страстная речь вдруг оборвалась.

— Знает что? Что ты еще не выбросила из головы этого гнусного негодяя? Бесстыжая!

— Бесстыжая? — горько повторила Мариэль, словно подломленная ударом сабли. — Но что в этом грешного, если я люблю Бенджамина? Разве есть в том моя вина? Разве не сам Господь волен в этом? Фердинанд знал о том, что творилось в моей душе, когда захотел жениться на мне, и это не остановило его. Может, потому только, что он хотел одержать победу? Или потому, что возгордился, будто сможет, подобно романтическому герою, ублажить мое раненое сердце?

— Довольно, — оборвал мистер О′Бэйл ее истерику. — Ты реагируешь, Мариэль, на несправедливость маминых слов, а не на предстоящее венчание. Ты ведь смирилась со своей участью. Я знаю, дочка, что тебе больно, но выхода нет, кроме как жить дальше с этой болью. Ты не сможешь сбросить ее, я не смогу разделить ее с тобой, но жизнь идет. Ты выйдешь за сэра Фердинанда не как за первого встречного, ведь ты знаешь, что он хороший человек. Я убежден, что ты любишь его по-своему, совсем по-другому, чем ты любишь кого-то еще… Это нормально. После того как вы обвенчаетесь, Бог поможет тебе избавиться от боли, полюбить по-настоящему того, кто послан тебе судьбой. Все образуется. Верь нашему опыту.

«Верить вашему опыту… — про себя усмехнулась Мариэль. — Как вы ошибаетесь, не ведая, что толкаете меня на погибель!»

* * *

Как-то раз, желая обсудить церемонию венчания, миссис О′Бэйл вытащила Мариэль прогуляться в лес. Возвращаясь с променада, Мариэль шагала по опустевшему полю и вспоминала, что когда-то давно, будто в прошлой жизни, здесь росли маки. Тогда она была счастлива. Миссис О′Бэйл же вещала своим убедительным голосом, что Мариэль будет счастлива, как только они с Фердинандом обвенчаются. Она еще много что говорила, дабы рассеять в душе дочери все сомнения, но Мариэль почти не слушала ее.

Только они подошли к парадному входу, как из-за угла показался… Бен! Мариэль остолбенела. Столько времени не видела она его, стараясь забыть все, что между ними было, но ничего не получалось. И вдруг — вот он, не утративший над ней своей власти. В глазах у нее защипало, взор затуманился. Тем временем миссис О′Бэйл, впервые в жизни удивившись настолько, что к ней не сразу вернулся дар речи, в ужасе проговорила:

— Тебе же запретили сюда приходить!

— Не волнуйтесь, миссис О′Бэйл. Я сейчас же уйду. Хотел лишь удостовериться, что с Мариэль все в порядке и что она счастлива. Ведь мне вы даже не рассказали о ее судьбе.

— Она будет счастлива, если ты оставишь ее в покое! — недружелюбно произнесла миссис О′Бэйл. — Сейчас же уходи отсюда!

И он ушел, свернув на проселочную дорогу. Остолбенелую Мариэль мама проводила в гостиную.

* * *

В жизни Бена за это время произошло немало перемен. Им с Эстелой жилось несладко: мало того, что не хватало денег, так еще и не было среди них прежней гармонии и понимания. Все улетучилось с того момента, как Бен вспомнил свое прошлое. Тяжелая, трагическая тишина повисла над их домом. Бен не мог ничего делать, кроме как думать о случившемся и о том, как вернуть все на свои места, но это было невозможно. Эстела то злилась на него, то искренне сочувствовала, войдя в его положение, представив, каково ему. Порой она незаслуженно ненавидела саму себя, винила себя в том, что случилось, — иногда до того, что ей было стыдно смотреть Бену в глаза. Сколько слез выплакала она, сколько переживаний исходило из ее сердца! Она переживала так, что до крови искусывала себе руки. Как только Бен замечал это, он принимался успокаивать ее, подолгу держал в объятиях и просил прощения. Он боялся и за ее здоровье, и за здоровье ребенка, который может вырасти очень нервным. Несмотря ни на что, Бен боялся, как бы она и сама не умерла при родах. Но вышло так, что у нее случился выкидыш. Они даже не успели пожениться. Оба они пролили много слез о мертвом ребеночке, плоде их внезапной любви, но совсем скоро Эстела сказала, что это к лучшему.

— Теперь тебя ничто не связывает со мной. Ты можешь идти. Я отпускаю тебя, зная, как ты ее любишь.

Бен долго уговаривал ее, говоря, что не бросит даже теперь, но Эстела приготовилась к самопожертвованию. Она настаивала на том, что теперь им нужно расстаться. Она была уверена, что Бен все равно никогда не сможет забыть Мариэль.

— Не вини себя, — устало улыбнувшись, сказала Эстела. — Такое иногда случаться в жизни. Тут нет виноватых. Если бы мы иметь ребенок, все было бы плохо, но теперь все хорошо. Не думай, что я буду страдать.

Но Бен думал, думал и считал себя еще большим мерзавцем. Он не поехал в тот же день в Ирландию, не сумев бросить Эстелу совсем одну. Две недели он жил, словно в забытьи: спал днем, просыпался среди ночи, бродил по улице, почти не ел и терзался укорами совести. И Мариэль, и Эстеле он сделал больно, а самому ему было больнее в три раза.

Приехав в Ирландию, Бен не нашел покоя и там. Черные думы путешествовали вместе с ним. Не прошло и недели, как он решил вернуться, опасаясь, что Эстела может наложить на себя руки. Все эти разъезды сильно ударили его по карману. Если бы не отец, Бен не знал, где бы взял деньги. Каково же было его удивление, когда в доме Эстелы он увидел за обеденным столом мужчину. Хозяйка познакомила их. Теперь Эстела не выглядела такой удрученной и печальной, как в то время, когда Бен видел ее в последний раз. Наоборот, она даже расцвела. Бен не мог скрыть своего удивления. Даже он не смог так быстро закопать прошлое. Он полагал, что Эстела тоскует в слезах, а оказалось, она начала новую жизнь, и, судя по ее радостной улыбке, довольно неплохо. Бену вдруг пришла на ум странная мысль о неверности Эстелы. Он даже подумал, а не добивалась ли она его отъезда для себя, а не ради него. Но он все же откинул эти мысли. Просто Эстела была влюбчивой и горячей — истинной испанкой, в которой играют страсти, а не длительное чувство. Как бы там ни было, Бену от этого стало только легче. Лицо его, неподдельно мрачное, вдруг прояснилось — впервые за последнее время. Хотя, вновь приехав в Ирландию, он впал в глубокую меланхолию, то виня во всем себя, то глотая горькие слезы, ощущая себя невинной жертвой слепой судьбы.

Бен сидел под молодым дубом, размышляя над своим планом. Вдали белела Бэнчиза, окутанная легким туманом. Завидев оживление во дворе поместья, Бен усмехнулся: мистер и миссис О’Бэйл куда-то уезжали. Вчера слуги выболтали ему это за пару звонких монет. Дождавшись, когда карета покинула поместье, Бен направился к воротам Бэнчизы. Раскрытое окно на втором этаже сослужило ему неплохую службу: поднявшись по балке, Бенджамин перелез через окно, попав в чью-то спальню. В длинных коридорах веяло каким-то странным запахом, которого раньше он не замечал. Бен услышал пение, доносившееся из ванной, и сердце его заколотилось, как неисправный часовой механизм. Он открыл дверь — Мариэль лежала с закрытыми глазами, вся в пене, точно русалка, роскошные кудри ее покрылись белизной. Пена выплескивалась даже за пределы ванны, стекая на мраморные плиты. Она тихонько напевала гробовую мелодию, словно свершая тризну. Внезапно ее черные ресницы взлетели вверх, и пронесся пронзительный крик, такой неожиданный, что Бен вздрогнул.

— Убирайся вон! — закричала она, закрывшись полотенцем, хотя в этом не было необходимости, так как пена скрывала все.

— Вот как ты меня встречаешь теперь? — горько ухмыльнулся Бен. — Ты меня забыла, Мариэль?

— Забыла? О нет! В отличие от некоторых, я не имею такой привычки! Да и тяжело забыть ад, когда выберешься оттуда! — Мариэль жестоко уставилась на него с насмешкой на губах и добавила, догадавшись о его мыслях. — А, ты считаешь мой упрек несправедливым, разве с тобой я не была счастлива, как в раю, верно? Так ты думаешь? Да, милый, я была в раю, пока мне не отрубили крылья!

На глазах Бена накипали слезы раскаяния, он чувствовал себя виноватым, и он бы умер от палящих мук совести, если бы увидел Мариэль тихонько плачущей, но она страдала гневно, и этот гнев породил в нем те же чувства: человеческое раскаяние сменилось звериным инстинктом, он подлетел к Мариэль, схватил ее за горло и, встретив детский испуг в ее глазах, страстно прижался губами к ее лицу. Но она влепила ему пощечину, осторожно вышла из ванны и побежала, завернутая в полотенце, по длинному коридору, оставляя за собой шлейф воды и часто оглядываясь на Бена. А он уселся на мокрый пол, засмеявшись, как безумный. Затем вскочил и, догнав Мариэль в холле, схватил ее.

— Отпусти меня, или я закричу так, что сбегутся все слуги!

— Сначала ты меня выслушаешь, — проговорил он.

— Убери свои руки!

Это подействовало. Бен отступил на пару шагов, выпустив ее. Но он задумал лишь сменить тактику, а не слушать ее угрозы.

— Мариэль, любимая, неужели мы станем теперь врагами? Нам невозможно быть вместе, как ты сказала, и это значит, что мы должны приносить друг другу боль? Только потому, что нельзя все исправить?

Мариэль уронила голову на грудь, закрыв ладонями лицо, и быстро закивала головой в стороны, словно отмахиваясь от мух. Справедливость этих слов звонко звучала. Именно ласковые слова помогли Бену приблизиться к Мариэль. Он поднял ее на руки, крепко прижав к груди, и отнес в теплую комнату, где велел ей переодеться. Спустя пять минут Мариэль вышла, в платье, все еще с влажными волосами, вьющимися от воды, но ее глаза цвета морской волны таили страшную грусть и тревогу. Она села в кресло и выжидающе взглянула на Бенджамина.

— Мой ребенок умер. Даже не родившись, — не отрывая от нее взгляда из-под густых бровей, проговорил Бен.

Он мечтал увидеть радостный взгляд Мариэль, но знал, что его не будет; он ждал удивленного взгляда, но этого не произошло — отразился взгляд, полный презрения к нему. И он знал почему: в расплату за то, что эта новость прозвучала в его устах без доли сожаления, даже буднично, почти радостно, так, как объявляют, что до Рождества осталась неделя. — И нас с Эстелой больше ничего не связывает, — добавил он.

— По-твоему, в моей голове должна промелькнуть зловещая мысль по поводу того, что теперь нет преград к нашему воссоединению?

— Как же его может не быть, когда мы с тобой созданы друг для друга?

— Я обручена, Бен. Но ты ведь не посмеешь меня обвинить в этом теперь.

— Я знаю. Ничего, — словно пряча обиду, на обладание которой он не имел права, проговорил Бен.

Мариэль нервно расхохоталась.

— Я ждала тебя, пока в этом был смысл, и даже когда уже не было. Не скажешь же ты, что я должна была ждать, когда умрет твой ребенок или ты сделаешься вдовцом, пока у тебя пройдет траур и ты, после всего, женишься на мне?

— Ну а зачем выходишь замуж ты?! Мариэль, ведь ты не любишь его. Не стоит за это цепляться.

— Не стоит? — снова пришла в ярость Мариэль. Она была как порох, только куда опаснее. Никогда не угадаешь, когда она вспылит: секунду спокойная, другую — в ярости. Начнешь специально изводить ее — не добьешься ничего, но сказав самое малое, задев ее за живое несправедливостью, сразу же натолкнешься на взрыв эмоций. — Мне стоит цепляться за тебя, да? Несмотря на то, что ты погубил мне жизнь?

— Тише! — приставил палец к губам тот, кому предназначалась эта страстная речь.

Она непонимающе глянула на него, но притихла. Мариэль привыкла верить ему. Секунда, две — и Бен уже спускался с балкона.

Мариэль услышала приближающиеся шаги.

— Мама?!

— Ох, дорогая, погода застала нас врасплох: небо так грохочет! Мы не стали рисковать. Съездим завтра. А что с тобой такое?

Мариэль была так разгорячена, щеки пылали, глаза искрились безумным, почти диким блеском.

— Я разгорячилась после ванны. Пойду отдохну.

Она, и правда, прилегла. Взгляд ее зацепился за рисунок, вставленный в рамку. Это было творение Фердинанда. Он подарил ей его в начале их знакомства, а мама повесила рисунок на стену. Мариэль просто бесило его пустое занятие — рисование. Ладно бы если б он был художником, но у него не получалось даже вполовину так, как рисуют многие люди. Он корпел над своими рисунками, а Мариэль со злости хотела растапливать ими огонь в камине. У нее было живо воспоминание из прошлого, когда они с Беном потешались над мальчиками, которые, вместо того чтобы побегать, погонять мяч, сидели с кистью в руках в накрахмаленных рубашечках, под строгим взором няньки, или разучивали какую-нибудь пьесу. А теперь вот у нее будет такой же муж. Как он был далек от ее идеала! Но он любил ее, и в глазах Мариэль это было главным условием для существования их союза. Конечно, он был хорош собой, совершал добрые поступки, и у Мариэль иногда просыпалась нежность к нему, но на большее не было сил. Ей было немного стыдно за то, что она берет от него любовь, но ничего не может дать взамен. Что-то всегда останавливало ее. Это что-то было рядом с Беном. Она вспомнила свою обличительную речь, его горький взгляд, в котором умерла всякая надежда, и расплакалась. Лишь поздно вечером она немного успокоилась. Когда заглянула мама, она притворилась спящей. Вскоре все в доме стихло. Мариэль тихонько вышла в опустевший двор и, прислонившись спиной к стволу массивного дерева, тихонько опустилась на землю и задрала голову к звездам. Слезы вновь брызнули водопадом, и она прошептала: «Почему, Бен? Почему нам не суждено быть вместе?»

— Еще как суждено! — раздалось рядом.

Мариэль вскрикнула от неожиданности и вскочила, вцепившись от ужаса в ствол и прокручивая в голове все, что она произносила. Бен сидел на крыше террасы. В расстроенных чувствах она не заметила его, к тому же ветви дерева скрывали крышу. Но он, видимо, решил проследить за ней. Мариэль не стала спрашивать, что он тут делает: то же, что и она сама. Он тоже страдал, он любил. Мариэль вздохнула, тяжело, вымученно. С самого раннего детства столько лет она ждала своего любимого, как много загубила времени, лучших дней молодости, ни с кем не ходила гулять, все сидела и ждала, бегала в соседние деревни и города, чтобы узнать хоть что-то новое о войне, каждый вечер жадно пролистывала десятки газет, и вот как ей отплатила судьба за верность. Теперь ей остается только пустая жизнь с болью, с ранами.

Бен спрыгнул на землю и пристально взглянул на Мариэль.

— Мы сломаем судьбу, чтобы одолеть ее.

— Наши судьбы и так поломаны, Бен. И не только наши. Знаешь, мне так жаль эту девушку, Эстелу. Она все понимала, чувствовала, что ты не любишь ее. Отчуждение всегда чувствуется. Ваш ребеночек умер из-за тебя.

— Да, я погубил их. Я мерзавец! Это ты хочешь услышать?! — Бен схватил ее за плечи. — Но знаешь, в этом есть и твоя вина, Мариэль, ведь я стал таким из-за тебя.

— О, конечно, я давно поняла, что зря появилась на свет. Все кругом страдают от моих действий, — с иронией проговорила Мариэль.

— Нет! Если бы не ты, я не был бы счастлив.

— Но разве сейчас ты счастлив?

— По крайней мере, ты рядом. Я еще верю, верю, что мы будем вместе. Послушай, ведь мы стоим сейчас тут вместе: ты и я… — он взял ее за руки.

— Но в душе моей боль вместо радости.

— Да, однако лучше пусть будет боль, но с тобой. Я знаю, ты думаешь так же. Скажи, разве тебе было бы не больнее, если бы ты узнала, что я погиб на войне? Погиб с твоим именем на устах, но ты бы уже никогда не могла заглянуть мне в глаза, взять мою руку. Да, у нашей любви тяжелая судьба, но, Мариэль, любимая, мы оба живы. Давай, как в детстве, засмеем все и всех и убежим навстречу счастью. Хватит думать о других, о том, как сильно они будут горевать, разве ты своим страданием не заслужила счастья? Давай бросим все и убежим? Ты любишь меня, я — тебя, что же еще надо? Удачное стечение обстоятельств? Мы проберемся сквозь ельник, сквозь грубые, колючие ветви, расцарапав себе руки и лицо, но за этим лесом нас будет ждать неземное блаженство. Раны затянутся, если мы будет вместе!

Мариэль плакала. Да, ей тоже этого хотелось, сердце рвалось вперед и без этих призывов, но она не могла поступить так эгоистично, бросив семью, жениха, запятнав их позором. Все внутри разрывалось на части!

— Не смей говорить такое, искуситель! Ты воплощение Сатаны! Как ты не понимаешь, Бен, уже ничего не исправить!

Мариэль убежала в дом. Бенджамин не стал догонять ее, но крикнул вслед: «Я разрушу все, что есть, лишь бы вернуть тебя!»

* * *

До обряда венчания оставались считанные дни. Фердинанд и его семейство, впрочем, как и семья О’Бэйл, не могли дождаться этого момента. Вот уже две недели Фердинанд и Мариэль ходили в костел, где их готовил священник. Сама Мариэль, наконец, поняла, что это все же произойдет, как бы она ни противилась. Маленькой рыбке бороться с огромным океаном — бессмысленно. Ей, безгранично свободной, оставалось лишь подчиниться. После одной из таких встреч со священником Мариэль отлучилась из церкви, пока Фердинанд исповедовался. Ей пришлось изрядно постараться, чтобы ее не заметили сидящие в зале мама и тетя. Когда, спустя почти час, она вернулась, то застала переполох перед входом в костел.

— Да вот же она!

— Мариэль! Куда ты подевалась?! Мы повсюду тебя ищем! Мне уже стало плохо, а мистер Фердинанд уже замучил расспросами всех священнослужителей!

— О, мама, в самом деле? А мне казалось, я отлучилась на минутку…

— Где ты была? И зачем тебе понадобилось уходить?

— И как это мы не заметили тебя? — вставила миссис Кинди.

— Я… не знаю. Просто после исповедания у меня было столько мыслей. Я сама не заметила, как вышла из церкви. Я немного побродила вокруг… Прошу простить меня.

— Ты словно что-то затеяла, Мариэль! — сощурила глаза ее мать.

— Затеяла? Что я могу затеять?

— Я не знаю. Тебе видней.

Мариэль вздохнула и развела руками.

— Так мы поедем домой?

— Ладно, давайте возвращаться.

По пути назад все молчали. Каждый думал о своем. Мариэль вдруг представила себя маленькой, когда она бежала вдоль огромного поля маков и ветер словно прокрадывался ей в душу. В тот день мама рассказала ей про Бога, который милосерден, который никогда не оставляет людей. Мариэль верила и сейчас: Он не оставит ее. Но поймет ли Он ее?

Сэр Фердинанд отложил дела и погрузился в духовный мир, миссис О′Бэйл молила Бога, чтоб все прошло гладко и ее дочь наконец образумилась и обрела прежнее смирение. Тэд, брат Мариэль, замаливал перед Господом грехи за себя и своих родных, каждое утро ставил свечку на счастье сестры и ее будущего мужа, но никто не молился так страстно, как сама Мариэль. Целый день она не вставала с колен, будто свершала свою последнюю молитву.

Настал день венчания.

* * *

Раздвинули гардины — и струя света ворвалась в комнату, пробежала по лицу Мариэль. Она тут же проснулась.

— Доченька, доброе утро. Просыпайся, сегодня важный день в твоей жизни! Сейчас придет миссис Дулиттл делать тебе прическу. Скорее одевайся.

Мариэль, с трудом сдерживая волнение, встала с кровати, прикрываясь одеялом, и зашла за ширму.

— Как твое настроение?

— Я… Я дурно спала.

— Отчего же? Не поверю, что ты нервничала. Твой жених выглядит гораздо бодрее.

«Может, это потому, что он это затеял?» — про себя съязвила Мариэль, а вслух произнесла:

— Так он уже в Бэнчизе?

— Именно.

— А вот и миссис Дулиттл. Проходите, проходите!

Мариэль усадили в кресло напротив зеркала, где ее встретило испуганное лицо.

И вот, этот странный день закрутился в странном ритме. Мариэль ощущала, будто попала в водоворот — ее несло по течению, словно бумажный кораблик. Она, увлеченная своими мыслями и переживаниями, плохо понимала, что происходит вокруг. Ее одели, причесали, посадили в карету, и вот уже она стоит в белом платье у входа в костел. Послышались завораживающие звуки органа, и папа, взяв ее под руку, шагнул на крыльцо. Двери костела распахнулись, и Мариэль увидела множество гостей, сидящих на скамейках. Собрались одни родственники, но ей казалось, что этих людей она видит впервые. Взгляд ее скользил по рядам, но так ни на ком и не остановился. Оглянувшись назад, она увидела, как зачем-то закрыли дверь, и внезапно ей стало страшно и так жаль себя, что она едва сдержала слезы. Свечи горели адским огнем, и Мариэль казалось, что в маленьком пламени свечи пляшут черти. Ее сердце отчаянно колотилось, будто хотело вырваться из груди. Лицо — белее снега, руки ледяные, внутри, напротив, все горело. Казалось, она была на грани смерти, но никто даже не замечал этого. Мистер О′Бэйл, заботливо погладив ее ладонь, передал ее Фердинанду, стоявшему рядом со священником. Он нежно улыбнулся ей и повернулся к алтарю. Долгая молитва, в течение которой Мариэль казалось, что она вот-вот упадет, все же закончилась, и тут она услышала:

— Пришли ли вы сюда добровольно и свободно хотите заключить священный союз?

Тишина повисла, но тут же разорвалась.

— Да, — кротко ответила Мариэль и подумала, что это является правдой лишь наполовину.

Ей не хотелось венчаться. Причина, по которой она здесь стояла, — страстное желание всех ее родных и мужчины, стоявшего рядом. Фердинанд мечтал об этом больше всего на свете, но знал ли он, какую жертву требует от нее?

— Готовы ли вы любить и уважать друг друга всю жизнь?

— Да, — вторил ее голос голосу жениха, хотя сердце ее грустно добавило: «Я всегда буду любить лишь одного».

Этот «один» сейчас бежал со всех ног по дороге к церкви. Он был уже у цели. Дернув дверь костела, Бен обнаружил, что она заперта. Тогда он забрался на каменный выступ стены и взглянул в окно на спины венчающихся. Он видел, как священник обратился к молодым с вопросом и как они поочередно кивнули, хотя Бен и заклинал Мариэль не делать этого.

— Готовы ли вы с любовью принять от Бога детей и воспитать их согласно учению Христа и церкви?

— Да, — улыбнулся Фердинанд.

Рука Бена отчаянно взлетела и постучала в стекло. Все обернулись и, увидев его, изумились. Мариэль же была сама невозмутимость. По залу прошел ропот смятения. Казалось, обряд был на грани срыва, но миссис О′Бэйл что-то сказала священнику, и он повторил вопрос.

— Нет, Мариэль, нет! — кричал Бен, но слышать его мог лишь дождь.

Мариэль, даже не обернувшись на него, что-то проговорила и кивнула в третий раз… Молодые опустились на колени, и священник благословил их. Затем Мариэль и Фердинанд обменялись кольцами и еще раз произнесли клятву верности друг другу, взявшись за руки, и расписались в церковной книге…

Взгляд Бена затуманился, в сердце его что-то кольнуло. Он опустился на землю, прислонившись к ледяной стене, и жаркие, пылающие слезы отчаяния покатились по его мужским щекам.

Вскоре дверь распахнулась, и молодых приветствовали гости, усыпая их дорожку лепестками роз. Мариэль и Фердинанд подошли к карете, как вдруг Бен, обезумевший от горя, подлетел к ним.

— О Мариэль, как ты могла?!

— Не приближайся к ней! — вскричал Фердинанд.

Мистер О′Бэйл и Фердинанд схватили его, но он вырвался, даже не отреагировав ни на их слова, ни на их действия.

— А в чем, собственно, ты меня обвиняешь? — вмешалась Мариэль. — Разве у тебя есть какие-то права на меня?!

— Ты предала меня! Ты клялась мне в вечной любви! Мне, а не ему! Ты обвенчалась и отдала свою душу! Мариэль! Понимаешь ли ты, что наделала?!

— Убирайся прочь, наглец! — вскричал Фердинанд.

Несколько мужчин схватили Бена.

— Мариэль, ты понимаешь?! — повторял он со страшным отчаянием в глазах.

Бен стряхнул с себя враждебные руки. Вдруг он резко изменился в лице. Взор его просветлел.

— Но я — безумец. Ведь ты все еще рядом. Что мне до небес? Что до Бога? Мы обманем его так же, как он обманул нас!

Мариэль горько захохотала. Все застыли в оцепенении, священник едва не упал в обморок.

— Почему ты смеешься надо мной?! Почему? Отвечай! — вновь взорвавшись, он схватил ее за плечи и потряс. — Ты отдала свою душу другому. Мариэль, ты предала меня!

Только мистер О′Бэйл двинулся, чтобы схватить незваного гостя, как нечто остановило его: Мариэль коснулась рукой щеки Бена.

— О, убирайся! — отстранил он ее. — Как смоешь ты грязь, презренная женщина?!

Внезапно он снова схватил ее и властно привлек к себе, да так резко, что хрустнула ткань ее платья и порвалась цепочка. Что-то металлическое брякнуло о камень. Мариэль замерла. Бен нагнулся и, подняв предмет, выставил его на всеобщее обозрение. Это была подвеска из грубого металла, на которой был изображен полумесяц со звездой, обрамленный арабскими надписями.

— Что это?!

Все уставились на Мариэль. Пару секунд она стояла в страшном смущении.

— Хвала Аллаху! — вдруг дерзко воскликнула она и встретила взгляд Бена — единственный взгляд, в котором непонимание сменилось не ужасом и возмущением, а обожанием.

— Матерь Божья! — священник перекрестился. — Мусульманка! Венчание считается недействительным!

И вдруг поднялась суматоха. Тысяча вопросов посыпалась на Мариэль. Казалось, это зашипели змеи.

— Мариэль, ты продала Бога за него?

— Ты предала мужа?

— Ты обманула меня? Ты, которую я принимал за ангела! Да каким способом! Неверная! А я-то, наивный, верил тебе, всем твоим лживым словам, обожал тебя до безумия!

Непонимающим взглядом Мариэль обвела окружающих: одни оправились от шока и принялись корить и распекать ее, другие сморщились, словно при виде чудовища, и отшатнулись. И лишь Бен стоял, все еще завороженный, не в силах поверить в происходящее, и глядел на нее восторженно-влюбленными глазами. Он понял эту жертву, в которую она вложила все, что у нее только было, лишь бы сохранить свою любовь.

Мариэль вскочила на лошадь и дала ходу. Бен, схватив первого попавшегося коня, бросился вслед за беглянкой. Фердинанд, отвязав от кареты еще одну лошадь, также кинулся в погоню, хотя две фигуры уже почти скрылись за горизонтом. Рискуя жизнью, Мариэль перескочила через овраг, едва не выпав из седла. Бен кричал ей, заклиная остановиться, но она лишь еще сильнее погоняла лошадь, будто финиш в этой гонке дал бы ей свободу. В голове ее звенело, все происходящее уже не имело никакого смысла, все было как во сне. Мариэль плакала и смеялась одновременно — ее жизнь была загублена, но Бенджамин был все еще рядом. У скалы, той самой, с которой открывается обзор на океан, Мариэль, наконец, остановилась, полагая, что убежала от всех. Глаза ее горели, сильный ветер с дождем развевал волосы и пронизывал холодом до дрожи. Мариэль, прерывисто дыша, опустилась на колени и смахнула слезы.

В одиночестве ей пришлось находиться недолго, поскольку уже через несколько секунд показался всадник. Это был Бен. Мариэль, усмехнувшись сквозь горькие рыдания, быстро поднялась. Бен лихо спрыгнул, и спустя секунду они были уже в объятиях друг друга. Яркая молния озарила поцелуй двух влюбленных.

— Я не могу жить без тебя, Мариэль!

— Я тоже, тоже не могу без тебя! Бен, любимый, я брошу все, лишь бы быть с тобой!

Послышался топот лошади и затих… Снова вспышка света, ржание коня. Оторвавшись от губ любимого, Мариэль открыла глаза и увидела Фердинанда. Он сидел верхом, выпрямившись в стременах, в нескольких шагах от них, и с горьким видом человека, сердце которого разбито, смотрел на нее разочарованным взглядом.

— Прости меня… — едва слышно вымолвила Мариэль.

Бен обернулся, поняв, кому адресована это фраза. Мариэль осторожно высвободилась и подошла к Фердинанду, который все еще молчал, и лишь полные скорби глаза его выдавали печаль.

— Я не смогла разлюбить его. Тут ничего нельзя сделать.

— Тебе надо было лишь сказать о том, чтоб я отпустил тебя, и я бы сделал это ради тебя. Я не понял сразу, насколько сильна твоя любовь. Я виноват сам.

— Мне жаль, что все закончилось именно так.

— Не вини себя. Ты предала не меня, а Бога, Мариэль. Он тебя и будет судить, как и всех нас.

— Мне все равно! Я на все готова. Просто я не хотела причинять тебе боль, поэтому и пошла на это.

— Может, и к лучшему, что твой обман открылся. Теперь тебе не придется мучиться в браке со мной. Вы будете вместе, как того и хотели. — И с этими словами Фердинанд ускакал прочь.

— Я разрушил твою свадьбу, — играя волосами Мариэль, виновато проговорил Бен.

— Это не моя свадьба. Моя впереди. И только с тобой.

— Давно хочется исполнить обещание, данное тебе лет в восемь.

— Да уж. Наверное, никто не ходил помолвленным столько лет.

— Но время всегда было к нам беспощадно.

— Главное, что все закончилось и теперь мы наконец-то вместе!

— Да. Довольно расставаний. Больше никто и ничто не посмеет нас разлучить!

* * *

Дождь закончился, и робкие лучи пробились сквозь занавес небес. Роскошная радуга протянулась над океаном. На краю холма сидели двое, прижавшись друг к другу. Это была все та же пара, что и десять лет назад. Только теперь величественный океан слушал не невинный лепет милых детей, а клятвы двух взрослых людей, до безумия одержимых друг другом. И если бы вы их видели, то могли бы уверенной рукой поставить на кон все самое дорогое, сочтя, что их клятвы — самое верное, самое незыблемое из всего, что есть в этом мире. И вы бы не проиграли.


Купить книгу "Бен и Мариэль" Леонтьева Ксения

home | my bookshelf | | Бен и Мариэль |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу