Book: Наука страсти



Наука страсти

Джулиана Грей

Наука страсти

Пролог

Лондон, Англия

Октябрь 1888 года

В два часа ночи, когда холодный осенний дождь барабанил по задернутым дамастовыми шторами окнам городского дома на Парк-лейн, герцога Олимпию разбудил камердинер и сообщил, что внизу, в кабинете, его дожидаются три леди.

— Три леди, говоришь? — спросил Олимпия таким тоном, словно осведомлялся о трех совокупляющихся гиппопотамах.

— Да, сэр. И двое сопровождающих их лиц.

— В моем кабинете?

— Я подумал, так будет лучше, сэр, — ответил камердинер. — Кабинет расположен в задней половине дома.

Олимпия уставился на герцогский балдахин у себя над головой.

— Разве не Ормсби должен заниматься подобными вопросами? Это его работа. Отошли женщин прочь или отправь их до утра в верхние спальни.

Камердинер поправил рукав халата.

— Мистер Ормсби предпочел обратиться ко мне, ваша светлость, поскольку дело носит личный характер и требует незамедлительного вмешательства вашей светлости. — Голосом он слегка выделил слово «незамедлительного». — Слуги, разумеется, отправлены на кухню.

У Олимпии сразу заныли уши. Его затуманенный сном мозг начинал просыпаться, как разгорается потухший огонь в камине, возвращенный к жизни угрюмой горничной.

— Понятно, — сказал он, все еще глядя на балдахин. Под головой у него в наволочке из превосходной ткани лежала невесомая подушка из мягчайшего пуха, уютно обволакивая его ароматом лаванды, а сам он, как в теплом коконе, устроился на мягком матраце под тяжелыми одеялами. Пришлось выпростать из этого убежища руку и стянуть с головы ночной колпак. — Ты сказал, три леди?

— Да, сэр. И собака. — Не меняя интонаций, камердинер все же сумел выразить свое неодобрение появлением пса.

— Полагаю, корги. А что леди — две белокурые, одна с каштановыми волосами?

— Да, сэр.

Олимпия сел и тяжело вздохнул.

— Я их ждал.

Восемь минут спустя, в желтом халате, изобилующем британскими львами, с аккуратно причесанными седеющими волосами и чудесным образом выбритым подбородком, герцог Олимпия бесшумно открыл дверь в свой личный кабинет.

— Доброе утро, мои дорогие, — сердечно произнес он.

Три леди подскочили в креслах. Корги высоко подпрыгнул, приземлился, распластав лапы, на бесценный аксминстерский ковер, где тотчас же и осрамился.

— Прошу прощения, — сказал Олимпия. — Заклинаю, не вставайте.

Леди вновь опустились в кресла, за исключением самой младшей, с каштановыми волосами. Та взяла на руки собаку, браня ее шепотом.

— Ваша светлость, — сказала старшая из дам, — приношу свои нижайшие извинения за неподобающий час нашего у вас появления. Надеюсь, мы не подняли на ноги весь дом. Мы не собирались беспокоить вас до утра…

— Да только этот ваш дурацкий новый дворецкий, Ормсби, или как там, к дьяволу, его зовут… — выпалила младшая.

— Стефани, дорогая моя! — воскликнула старшая леди.

Олимпия улыбнулся и закрыл дверь. Замок мягко щелкнул. Герцог прошел в комнату и остановился перед первым креслом.

— Луиза, милое дитя. Как ты чудесно выглядишь, несмотря ни на что. — Он сжал ее руку. — Величайшее удовольствие снова видеть вас, ваше высочество, после столь долгих лет.

— О дядя. — По бледным щекам Луизы разлился румянец, ее запавшие голубые глаза наполнились слезами. — Вы невероятно добры.

— А, Стефани, дорогая моя разбойница. Представь себе, недавно я встретил одну юную леди, так сильно напомнившую мне тебя. Уверяю, мое старое сердце сразу заныло. — Олимпия потянулся к руке Стефани, но та отпустила собаку, спрыгнула с кресла и с размаху обняла герцога.

— Дядюшка герцог, до чего здорово, что вы взяли нас к себе! Я знала, что вы не откажете, вы всегда были славным малым!

Юные сильные руки Стефани крепко обнимали его за талию. Олимпия ласково похлопал ее по спине и рассмеялся.

— Ты всегда была самой безрассудной девчонкой на том чертовом коровьем пастбище, которое вы называете своим домом.

— Хольстайн-Швайнвальд-Хунхоф вовсе не коровье пастбище, дядя герцог! — Стефани отпрянула и шлепнула его по руке. — Это самое очаровательное княжество во всей Германии! Сам герр фон Бисмарк назвал его великолепным. А дорогая Вики…

— Да, разумеется, дорогая моя. Я просто немного тебя подразнил. Уверен, оно совершенно очаровательно. — Олимпия с трудом удержался, чтобы не передернуться. От буколических ландшафтов у него скручивало живот. Он повернулся к последней принцессе очаровательного Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа, средней дочери, успокаивающей корги. Тот попеременно то зевал, то начинал скулить. — И Эмили, — сказал он.

Эмили подняла взгляд и улыбнулась ему из-под очков.

— Дядя. — Она опустила корги на ковер и встала.

Сколько же ей сейчас лет? Двадцать три? Двадцать четыре? Но глаза кажутся старше, круглые, совиные, невероятно древние на чистой коже лица с изящными скулами. А волосы при свете единственной электрической лампы на столе Олимпии отсвечивают золотом. Две другие гостьи весьма привлекательные девушки с царственными чертами лица, что отлично видно на фотографиях, но красота Эмили более изысканна. Она прячется и скрывается за стеклами очков и застенчивым характером. Ученый, вот кто такая Эмили: она разбирается в латыни и греческом лучше, чем сам Олимпия. В крови их семейства имеется предрасположенность к гениальности, и Эмили она досталась в полной мере.

— Моя дорогая девочка. — Олимпия взял ее за руки и поцеловал в щеку. — Ну, как ты?

— Все хорошо, дядя. — Она ответила спокойно, но в голосе послышались слезы.

— Садитесь скорее. Я велел принести чаю. Должно быть, вы совершенно измучены. — Он показал на кресла, а сам устроился на уголке письменного стола. — Пересекли Ла-Манш вчера ночью?

— Да, после заката, — сказала Стефани. — Меня два раза вырвало.

— Право же, Стефани! — резко оборвала ее Луиза.

— Это все лакрица. — Стефани снова опустилась в кресло и посмотрела на позолоченный потолок. — Никогда не могу устоять перед лакрицей, а тот маленький мальчик на пристани…

— Да, в самом деле, — поддакнул Олимпия. — А что ваши слуги?

— О, с ними все в порядке. Крепкие желудки и все такое.

Олимпия кашлянул.

— Я имею в виду — кто они? Им можно доверять?

— Да, разумеется. — Луиза снова метнула укоризненный взгляд в сторону Стефани. — Наша гувернантка — как вам известно, она с нами уже тысячу лет, и папин… — тут ее голос слегка дрогнул, — папин камердинер, Ганс.

— Да, я помню Ганса, — отозвался Олимпия, вызывая в памяти плотного сложения мужчину, не особо ловко обращавшегося с шейными платками, но зато глаза его пылали преданностью хозяину, которому он служил еще до того, как князь женился на самой младшей сестре Олимпии. — И мисс Динглеби тоже помню. Именно я отправил ее к вашей матери, когда Луиза достаточно подросла и начала учиться. Рад слышать, что ей удалось спастись вместе с вами.

— Значит, вы уже слышали, что произошло. — Луиза смотрела на свои руки, плотно сцепленные на коленях.

— Да, дорогая моя, — участливо произнес Олимпия. — Мне очень жаль.

— Конечно, он слышал, — ожидаемо резко воскликнула Эмили. Ее глаза, устремленные на Олимпию, остро поблескивали под очками. — Наш дядя узнает обо всех подобных вещах зачастую раньше, чем весь остальной мир. Ведь правда, дядя?

Олимпия развел руками.

— Я — обычный человек. Просто время от времени кое-что слышу…

— Чепуха, — отрезала Эмили. — Вы нас ждали. Расскажите, что вам известно, дядя. Мне бы хотелось хоть раз услышать все целиком. Видите ли, когда оказываешься в гуще событий, все очень перепутывается. — Она настойчиво смотрела на него этими своими мудрыми глазами, и Олимпия, чьи внутренности ничто не могло легко растревожить (за исключением буколических ландшафтов), внезапно отчетливо ощутил кувырок где-то в районе печени.

— Эмили, что за дерзость! — воскликнула Луиза.

Олимпия выпрямился.

— Нет, моя дорогая. В данном случае Эмили совершенно права. Я взял на себя смелость полуофициальными путями навести кое-какие справки. В конце концов вы — моя семья.

Последние слова эхом пронеслись по комнате, вызвав образ матери девушек, сестры Олимпии, умершей десять лет назад в тяжелых родах, когда она произвела на свет долгожданного наследника Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа. Младенец, родившийся на два месяца раньше положенного срока, умер на следующий день, и, хотя князь Рудольф женился еще дважды и еженощно трудился, усердно пытаясь выполнить свой долг, желанных мальчиков так больше и не дождался. Остались только три юные леди: принцесса Стефани, принцесса Эмили и (четыре месяца назад князь вынужден был склониться перед неизбежностью) коронованная принцесса Луиза, официальная наследница престола Хольстайн-Швайнвальд-Хунхоф.

А их мать, как призрак, все еще витала в этой комнате. Любимая сестра Олимпии, хотя он никогда бы в этом не признался. Его собственная дорогая Луиза, умная, красивая, полная очарования, влюбившаяся при дворе в князя Рудольфа тем нескончаемым летом 1854 года, когда в моду вошли германские императорские особы.

У Эмили, подумал Олимпия, глядя на юных принцесс, глаза Луизы.

— И? — спросила она, прищурив столь знакомые глаза.

Электрическая лампа мигнула, словно что-то помешало движению тока. На улице на проходящего мимо пьяницу или ночного мусорщика негромко гавкнул пес, и корги вскочил на ноги, а уши у него задрожали. Олимпия скрестил свои длинные ноги и положил правую руку на край стола, сжав пальцами полированное дубовое дерево.

— Боюсь, у меня нет ни малейших догадок о том, кто стал причиной гибели вашего отца и… — он перевел исполненный скорби взгляд на Луизу, сидевшую с потупленным взором, — …твоего супруга, дражайшая моя Луиза. — Это была не совсем ложь, хотя и не совсем правда, но Олимпия давно утратил щепетильность в подобных вопросах. — Разумеется, подозревают, что убийца принадлежал к одной из партий, разъяренных тем, что Луизу объявили законной наследницей, и ее последующим браком с… прошу прощения, моя дорогая, как звали несчастного, упокой Господь его душу?

— Петер, — прошептала Луиза.

— Ну конечно, Петер. Приношу глубочайшие извинения за то, что я не смог посетить погребальную церемонию. Мне показалось, что от моего отсутствия никто не пострадает.

— Кстати, многоярусную вазу вы прислали просто восхитительную, — заметила Стефани. — Мы пришли от нее в настоящий восторг.

— Я сделал это с радостью, — отозвался Олимпия. — Осмелюсь спросить, упаковано все надежно?

— Мисс Динглеби лично за этим проследила.

— Умница мисс Динглеби. Превосходно. Да, так убийцы. Я собирался сам за вами послать, но прежде, чем успел сделать необходимые приготовления, до меня дошел слух…

— Так быстро? — спросила Эмили, глядя на него умными глазами.

— Существует телеграф, моя дорогая. Как мне говорили, даже в княжестве Хольстайн-Швайнвальд-Хунхоф, хотя в данном случае сообщение пришло ко мне от моего друга из Мюнхена.

— От какого друга? — подалась вперед Эмили.

Олимпия махнул рукой.

— О, просто старый знакомый. Во всяком случае, он изложил мне факты этого последнего происшествия и… и…

Луиза подняла глаза и свирепо спросила:

— Вы имеете в виду попытку меня похитить?

— Да, моя дорогая. Именно это. Я был счастлив услышать, что ты защищалась, как истинная дочь нашей крови, и сумела избежать пленения. Когда газеты сообщили, что вы трое исчезли вместе со своей гувернанткой, я понял, что бояться больше нечего. Мисс Динглеби знает, что делать.

— Она — настоящая героиня, — сказала Луиза.

Олимпия улыбнулся.

— Я нисколько не сомневаюсь.

— Ну ладно, — вмешалась Стефани. — А когда мы начнем? Завтра утром? Потому что сначала мне бы хотелось нормально хотя бы ночь поспать, после всей этой суматохи. Заодно заявляю, что больше никогда даже не взгляну на лакрицу.

— Начнем? — Олимпия моргнул. — Начнем что?

Стефани выпрыгнула из кресла и начала расхаживать по комнате.

— Ну как же, разумеется, расследовать это дело! Выяснять, кто за этим стоит. Я буду более чем счастлива побыть наживкой, хотя мне кажется, что они больше охотятся за Луизой, да поможет им Бог.

— Дорогая моя, будь добра, сядь. У меня от тебя голова закружилась. — Олимпия прикрыл глаза рукой. — Расследовать? Побыть наживкой?! Совершенно исключено. Мне и в страшном сне не приснится — так рисковать своими дорогими племянницами.

— Но что-то же надо делать! — воскликнула Эмили, тоже вскочив.

— Конечно, и что-то будет сделано. Министерство иностранных дел очень обеспокоено случившимся. Нестабильность в регионе чревата непредсказуемыми последствиями. Заверяю вас, они проведут самое тщательное расследование. А пока вам придется скрываться.

— Скрываться? — спросила Эмили.

— Скрываться! — Стефани резко остановилась и повернулась к нему с разъяренным лицом. — Принцессы Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа не скрываются!

Олимпия оттолкнулся от стола и сцепил за спиной руки.

— Разумеется, нет никакого смысла скрываться обычным образом. Как мне говорили, эти континентальные агенты неестественно пронырливы, разыскивая свою цель. Просто отослать вас в какую-нибудь отдаленную деревню недостаточно. Ваши фотографии уже напечатаны во всех газетах.

Стефани всплеснула руками.

— Маскировка! Ну конечно же! Вы собираетесь замаскировать нас! Я буду молочницей. Один раз я доила корову, на летнем празднике в Швайнвальде. Произвела на всех огромное впечатление. Молочник сказал, что у меня природная тяга к вымени.

— Чушь. Молочница! Ну и мысль. Нет, мои дорогие. У меня на уме нечто куда более коварное, более изощренное. Более, если вы простите мне это слово… — короткая пауза для вящего эффекта, — …авантюрное.

Луиза резко втянула в себя воздух.

— О дядя. Что вы задумали?

— Признаюсь, идею я почерпнул у вас. Помните, много-много лет назад я приезжал навестить вашу… эээ… вашу очаровательную отчизну? Тебе тогда только исполнилось пятнадцать, Луиза.

— Я помню. — От дурных предчувствий голос ее звучал мрачно.

— Вы сыграли для меня спектакль. «Гамлета», насколько я припоминаю. Как раз та самая меланхолическая чушь, что так нравится пятнадцатилетним девушкам. — Олимпия подошел к книжной полке, пристроил локоть около первого тома и посмотрел на племянниц любящим взглядом.

— Да, «Гамлета», — настороженно произнесла Луиза.

— Я вспомнила! — воскликнула Стефани. — Я играла Клавдия и принца норвежского, что в конце оказалось очень неудобно, а Эмили, разумеется, играла Полония…

Олимпия улыбнулся еще шире.

— А Луиза была Гамлетом. Верно, дорогая моя?

Часы на каминной полке нежно пробили три раза. Корги вскочил, пробежал кружок, второй и тревожно улегся у ног Стефани, то и дело подергивая ушами в сторону Олимпии.

— О нет, — сказала Луиза. — Это исключено. Невозможно, уж не говоря о том, что это просто неприлично.

Стефани захлопала в ладоши.

— О дядя! Какая восхитительная идея! Я всегда мечтала походить в брюках, это такая свобода! Только вообразить! Вы абсолютный гений!

— Мы не будем, — отказалась Луиза. — Только представьте себе скандал! И… и унижение! Вы должны придумать что-нибудь другое.

— Ой, успокойся, Луиза! Ты позоришь своих предков-варваров…

— Надеюсь! По крайней мере у меня есть хоть какие-то понятия…

— Право же, леди…

— …покоривших степи России и памятники Рима…

— …о том, каков мой долг по отношению к памяти моего несчастного супруга, и брюки в него не входят…

— Мои дорогие девочки…

— …чтобы добиться богатства и власти, превративших нас в мишени для наемных убийц…

— ТИХО! — вскричал Олимпия.

Луиза замолчала, уставив в пустоту вытянутый палец. Стефани с мятежным выражением лица нагнулась и подхватила на руки дрожащего корги.

Олимпия возвел глаза к потолку, ища сочувствия в позолоченной лепнине. Ему казалось, что голова, не привыкшая к столь позднему бодрствованию, вот-вот свалится с плеч и покатится по испорченному корги аксминстерскому ковру.

Право же, он бы это только приветствовал.

— Ну что ж, прекрасно, — произнес он наконец. — Луиза отвергает мое предложение, Стефани его горячо приветствует. Эмили, дорогая моя? Полагаю, именно тебе придется подать решающий голос.

Стефани тоже закатила глаза, фыркнула и плюхнулась в кресло, прижимая к груди корги.

— Ну, значит, на этом все. Эмили ни за что не согласится.

— Я потрясена, дядя. Чтобы человек вашего положения мог даже просто подумать о подобном постыдном намерении? — Луиза с удовлетворением разгладила юбку.

Олимпия предостерегающе поднял руку и посмотрел на Эмили. Она сидела, выпрямив спину и переплетя пальцы. Голову она склонила набок, рассматривая какой-то далекий предмет глазами, в точности похожими на материнские.

— Ну, дорогая моя? — мягко произнес Олимпия.



Эмили постучала длинным пальцем по подбородку.

— Нам, конечно, придется обрезать волосы, — сказала она. — Луизе и Стефани замаскироваться будет проще, у них кость широкая, а вот я буду вынуждена носить бороду или хотя бы бакенбарды. К счастью, мы не относимся к дамам с большой грудью.

— Эмили! — потрясенно воскликнула Луиза.

— Эмили, голубка! — вскричала Стефани. — Я знала, что в тебе это есть!

Олимпия с откровенным облегчением хлопнул в ладоши.

— Решено! Вопрос улажен. Утром обсудим подробности. Куда делся чай? Должно быть, я приказал отнести его в ваши комнаты. — Он повернулся и нажал кнопку на столе: электрический звонок, проведенный тут всего месяц назад. — Ормсби вас проводит. Ну, вперед!

— Дядя! Вы не можете сейчас отправиться в постель!

Олимпия зевнул, потуже завязал пояс на халате и направился к двери.

— Однако именно туда я и отправляюсь. Просто изнемогаю от усталости. — Он помахал рукой. — Ормсби сейчас явится.

— Дядя! — с отчаянием воскликнула Луиза. — Вы не можете говорить все это серьезно!

Олимпия приостановился, взявшись за дверную ручку, и обернулся.

— Да бросьте, девочки мои, — сказал он. — Вам дадут соответствующие инструкции, вы разместитесь в респектабельных домах. Я свидетель, что вы все — актрисы выдающегося таланта. Кроме того, вы обладаете достоинствами и изобретательностью одной из самых аристократических семей. Помимо всего прочего, вам предоставляется моя неограниченная поддержка.

Он открыл дверь, широко развел руками и улыбнулся.

— Ну что может пойти не так?


Однако герцог Олимпия не пошел прямо в свою комнату. Он зашагал в противоположном направлении, по коридору в сторону лестницы для прислуги, находившейся в самой дальней части дома. У него за спиной постепенно затихали женские возгласы, полные негодования и возбуждения, и наконец стало совсем тихо.

Мисс Динглеби дожидалась его в нише рядом с буфетом, где хранилось серебро. Когда он приблизился, она издала неясный звук и вышла на свет.

— А! Вот ты где, моя дорогая, — сказал Олимпия, посмотрел на нее с высоты своего немалого роста и нежно положил ладонь ей на щеку. — Пойдем-ка в постель, и ты расскажешь мне все от начала до конца.

Глава 1

Декабрь 1888 года

Обветшавшая гостиница в Йоркшире (разумеется)

Потасовка в пивной началась около полуночи, как это обычно и бывает.

Не то чтобы у Эмили имелся богатый опыт драк в пивной. Раза два ей доводилось краем глаза видеть какую-то странную суматоху на деревенской площади в Швайнвальде (Швайнвальд по праву считался самой буйной из трех провинций Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа, возможно, потому, что находился ближе всех к Италии), но гувернантка или какой-нибудь другой взрослый всегда торопливо уводили ее оттуда до того, как брызнет кровь.

Поэтому она с интересом следила, как разворачивается драка. Началась она как естественный результат игры в мокрые от эля карты. Эмили заметила игроков сразу же, едва уселась, преувеличенно покачиваясь, уперлась локтями в стол, потрогала бакенбарды, кожа под которыми мучительно чесалась, и, стараясь говорить как можно более низким голосом, потребовала бутылку кларета и вареного цыпленка. Они играли за столом в центре комнаты, ссутулившись и склонив головы так, словно боялись, как бы на них не обрушился ненадежный пожелтевший потолок, — трое или четверо широкоплечих мужчин в рабочих рубашках и домотканых куртках, небрежно брошенных на спинки стульев, и один юнец, еще совсем мальчишка.

Должно быть, ставки были высоки, потому что играли они напряженно. Напряжение буквально висело во влажном, пропитанном дымом воздухе. Один из мужчин, с усами, плавно перетекающими в густые бакенбарды, поерзал на стуле и внезапно испустил газы — так долго, так роскошно неторопливо, словно механический двигатель со своим ядовитым резонансом, что самый воздух благоговейно задрожал. Сидевшие за соседним столом посмотрели в его сторону, восхищенно подняв брови.

Но сотоварищи были настолько заняты игрой, что даже не поздравили его.

В эту минуту Эмили извлекла томик Августина на латинском языке и демонстративно погрузилась в чтение. Как она сегодня обнаружила, пока ехала из Лондона, путешественники предпочитают избегать одиноких читателей и не стремятся вовлечь их в разговор, в особенности если в названии книги встречаются слова на иностранном языке. А меньше всего Эмили требовался любопытный попутчик — из тех, кто задает слишком много нахальных вопросов и замечает каждое твое движение. Святой Августин оказался надежным щитом, и за это она была ему благодарна. Но сейчас, поздно ночью, во время мучительного завершения долгой поездки в глубь Йоркшира, этого богом забытого дикого края с завывающими ветрами и замерзшими болотами, она не могла сосредоточиться, то и дело поглядывая поверх книги на соседний стол.

Все дело в мальчике, решила Эмили. Как и она сама, он казался неуместным в этой грязной и ветхой гостинице, словно, как и она, предпочел ее заведениям более высокого класса, чтобы избежать своего обычного окружения. Он сидел наискосок от Эмили, повернувшись к ней левым боком, освещенный ревущим в очаге огнем. Ему было не больше шестнадцати, а может, и того меньше. На бледном лице — веснушки самых разных размеров, плечи болезненно тощие, на них падает густая копна соломенных волос. Он единственный не снял куртку, и она свисала с его костлявого тела, как с плохо набитого вороньего пугала, — темно-синяя, из шерсти хорошего качества. На носу его сидели круглые очки, из-под них он с напряженной сосредоточенностью всматривался в свои карты.

Эта его сосредоточенность понравилась Эмили, веснушки и длинные пальцы тоже. Он напомнил ей себя саму в этом возрасте: сплошь неуклюжие конечности и целеустремленность. Она невольно поправила свои очки, подтолкнув их повыше, и улыбнулась.

Мальчик определенно выигрывал.

Даже если бы столбики монет рядом с ним не превращались постепенно в горки, Эмили не смогла бы ошибиться, слишком уж хмурились остальные игроки за столом, ерзали на стульях, чересчур резко бросали свои ставки в центр стола. Только что началась очередная партия, и раздающий с молниеносной скоростью раскидывал карты, не желая терять даром ни единой секунды игры. На каждом лице застыло выражение непримиримости; ни единый ус не дергался. Один из игроков поднял глаза и, наткнувшись на взгляд Эмили, посмотрел на нее с холодной враждебностью.

Она торопливо уткнулась в книжку. Тут появились вино и цыпленок, доставленные в древней оловянной посуде беспечной трактирщицей с чистыми красными, как яблоко, щеками и крепкими пальцами. Эмили отложила книгу и стала наливать вино. Рука ее слегка тряслась; холод во взгляде того игрока, словно кулак, поселился где-то в груди.

Эмили постаралась сосредоточиться на струйке вина, льющейся в стакан, на прохладной гладкости бутылки под пальцами. Стакан был заляпан — похоже, ему довелось увидеть слишком много чужих пальцев и слишком мало мыла. Эмили все равно поднесла его к губам, крепко прижав все пальцы к ромбовидному рисунку, и сделала большой, мужской глоток.

И едва не выплюнула все обратно.

Вино оказалось ужасным, крепким и разбавленным одновременно, со слабым привкусом скипидара. Эмили в жизни своей не пробовала ничего настолько отвратительного, с ним не мог сравниться даже холодный пирог с сердцем вепря, который ей пришлось съесть два года назад в Хунхоф-Бадене, куда ее пригласили как почетную гостью на осенний праздник изобилия. Только чувство долга помогло ей выдержать то испытание. Жуй и глотай, постоянно учила ее мисс Динглеби. Принцессы не давятся. Принцессы жуют и глотают. Принцессы не жалуются.

Казалось, что вино натурально кипит у нее во рту. Разве такое возможно? Эмили задержала дыхание, собралась с силами и проглотила.

Оно обожгло ей горло, на глазах выступили слезы, ноздри раздулись. Атмосфера комнаты — пылающий огонь, не меньше двадцати потеющих мужчин — обрушилась на нее с такой силой, что на лбу едва не заблестели капельки пота. Да только принцессы не потеют, даже принцессы в изгнании, переодетые в мужчин. Эмили уставилась в потолок, изучая деревянную балку, угрожавшую рухнуть ей на голову, — пусть сила тяжести сама выполняет свою работу.

Желудок свело спазмом, отпустило, затем он вспучился и, наконец, с предостерегающим ворчанием успокоился. В ушах что-то жужжало.

Эмили онемевшими пальцами взяла нож и вилку и отпилила от цыпленка ножку.

Постепенно она снова начала воспринимать звуки и чувствовать запахи. Справа среди карточных игроков усиливалось недовольное ворчание.

— Разве только я в состоянии проникать взглядом сквозь карточную рубашку, — говорил мальчик; голос его рискованно метался между первой и второй октавами. — А иначе ваши обвинения беспочвенны, сэр. Вынужден просить вас взять свои слова обратно.

Один из игроков вскочил с места, опрокинув стул.

— Черта с два, мухлевщик ты и петух паршивый!

— Вы ошибаетесь в обоих случаях. Я человек честный и не отношусь к практикующим содомитам, — с противоестественным хладнокровием ответил мальчик.

Вскочивший протянул руку и опрокинул столбик монет справа от мальчика.

— А я говорю, что не ошибаюсь! — взревел он.

Во всяком случае, так предположила Эмили. Сами слова потонули в крахе человечности, последовавшем за грохотом упавших на пол монет.

Эмили, едва успевшая поднести ко рту цыплячью ногу (с определенным удовольствием — ей в жизни не удавалось съесть хотя бы капельку чего-нибудь, не пользуясь столовыми приборами), чуть не рухнула со стула, увлеченная потоком воздуха, — кто-то долговязый метнулся со своего места у очага и ворвался в сплетение машущих конечностей.

— О, поцелуй меня в зад! — закричала трактирщица, стоявшая футах в трех. — Нед! Неси ведро!

— Что-что? — спросила Эмили, встав со своего стула и в ужасе наблюдая за происходящим. Из клубка тел вылетела монета и глухо ударила ее в лоб.

— Я подниму. — Трактирщица наклонилась и подобрала монету.

— Мадам, я… о боже милостивый! — Эмили едва успела увернуться от летящей в ее сторону бутылки. Та упала в очаг и с грохотом разбилась. Во все стороны полетели осколки и искры, сильно завоняло скипидаром.

Эмили взглянула на свое вино и цыпленка. Затем посмотрела на потрепанный кожаный саквояж, набитый непривычным грузом, — мужской одеждой и накладными бакенбардами. Сердце в груди тревожно колотилось.

— Простите, мадам, — обратилась она к трактирщице и снова пригнулась, уворачиваясь от летящей в ее сторону оловянной кружки, — как вы думаете…

— Нед! Неси скорее это чертово ведро! — завопила трактирщица. Едва слова сорвались с ее уст, как сзади подбежал толстоплечий мужчина с сальным, вспотевшим лицом. В обеих руках он держал по ведру. — Давно пора, — сказала трактирщица, выхватила у него ведро и выплеснула содержимое в кучу малу.

На мгновение сцена словно замерла, напоминая картинку, — застыли на полдороге сжатые кулаки, с которых капает вода, губы злобно кривятся, зубы оскалены. Затем чья-то глотка извергла очередное грязное ругательство, и кулаки вонзились в плоть. Кто-то ревел, как раненый лев, но послышался удар, звук бьющегося стекла, и дикий рев резко оборвался.

— Вам бы лучше бежать отсюда, юный сэр, — оглянувшись, посоветовала трактирщица и выплеснула в гущу схватки второе ведро.

— Точно, — сказала Эмили, схватила саквояж и, спотыкаясь, попятилась. Она уже заняла комнату наверху, хотя не знала точно, где ее искать; зато точно знала, что тут есть второй этаж, убежище, где можно укрыться от драки, которая, похоже, не только не ослабевала, но, наоборот, усиливалась. Из соседнего зала прибежали еще двое — глаза дикие, с губ срывается слюна, и с энтузиазмом ввязались в потасовку.

Эмили сделала еще шажок назад, кинув последний тоскливый взгляд на цыпленка. Она едва успела откусить от него, а ведь это первая ее трапеза после поспешного ленча (сандвич с сыром и чашка слабого чая) в привокзальном кафе в Дерби, где она дожидалась очередного поезда в своем намеренно бессистемном маршруте. Ей даже в голову не пришло захватить с собой какой-нибудь еды. Что делают принцессы? Еда просто появляется перед ними через определенные промежутки времени, даже во время бегства с континента. Ее приносит тот или другой преданный слуга. (Особенно ловко добывал еду Ганс.) А этот цыпленок, жалкий и жесткий, бледный, покрытый застывшим жиром, был до самого утра ее единственной возможностью подкрепиться. Оторванная ножка лежала на краю тарелки, причиняя Эмили невыразимые муки.

Где-то в глубине сознания мисс Динглеби говорила что-то строгое, что-то насчет достоинства, этикета и внешних приличий, но сосущее чувство голода победило интеллект. Эмили поднырнула под летящую вилку, вытянула изящную белую руку, схватила куриную ножку и сунула ее в карман.

Затем резко повернулась и замешкалась на какую-то долю секунды.

— Я тебя достал, чертов маленький су… — заорал кто-то из дерущихся, но крик тут же оборвался под энергичный всплеск воды.

Эмили повернулась обратно, поставила саквояж и начала выкручивать у цыпленка вторую ножку. Кожа скользила под рукой, Эмили схватила нож и отпилила косточку.

На тарелку плюхнулась полукрона, в лужу застывшего жира прямо рядом с куриной ножкой.

— Ой! — завопил кто-то.

Эмили подняла глаза. К ней, вытянув руки, бежал какой-то мужчина, из носа у него хлестала кровь. Эмили схватила ножку, бросила монету и отскочила за стул.

— Что это у тебя тут? О!

На плечо опустилась тяжелая рука, рывком повернув Эмили. Она с трудом удержалась, чтобы не ахнуть от отвращения, — у него изо рта воняло какой-то гнилью, а выкатившиеся глаза дико сверкали. В левой руке девушка по-прежнему сжимала куриную ножку, в правой — нож.

— Отойдите! — рявкнула она.

Мужлан запрокинул голову и захохотал.

— Он живой! Чертов маленький пискун. Да я…

Эмили сунула ножку в карман и выставила вперед нож.

— Я сказал — отойдите!

— О, да у него еще и ножик есть, а? — Мужлан снова расхохотался. — Что у тебя в кармане, малец?

— Ничего.

Он поднял похожий на окорок кулак и выбил ножик у нее из руки.

— Я спросил, что у тебя в кармане, приятель!

Пальцы Эмили онемели. Она глянула поверх плеча мужлана.

— Берегитесь!

Тот круто повернулся. Эмили метнулась вперед, подняла ножик и изо всех сил толкнула мужлана в широченные отвисшие ягодицы. Громко охнув, тот качнулся вперед и ухватился за спинку стула, тут же развалившуюся на куски. Мужлан неистово замахал руками, как ветряная мельница, пьяно пошатнулся, рухнул на грязные опилки, дернулся разок и затих.

— О, отличная работа!

Мальчик выскочил непонятно откуда и стоял теперь, отряхивая рукава и ухмыляясь. Подтолкнув очки повыше, он внимательно посмотрел на тарелку с лишенным ножек цыпленком.

— Кажется, это мое, — сказал он, выудив оттуда полукрону и подбросив ее в воздух.

— Что-что? — беспомощно переспросила Эмили.

— Фредди, чертов ты дурак! — А это трактирщица. Стоит, подбоченясь, из-под чепца выбиваются мокрые прядки волос.

— Прости, Роза, — сказал мальчик, с улыбкой поворачиваясь к ней.

«Роза?» — подумала Эмили, глядя на широкоплечую трактирщицу.

— Следи за тем, что говоришь, Фредди, — покачала головой Роза. Из толпы дерущихся, напоминающих кучу сплетенных друг с другом извивающихся змей, раздался еще один крик. Кто-то помчался в их сторону, расстегнутая рубашка развевалась на ходу. Роза взяла со столика Эмили полупустую бутылку вина и небрежно метнула ее в голову бегущего. Тот застонал и упал, не сделав больше ни шагу. — Я тебе сто раз говорила!

— Знаю, Роза, прости. — Юный Фредди сокрушенно смотрел на свои ботинки.

— Тебе лучше бежать отсюда, Фредди, пока не явился твой отец. И забери с собой этого несчастного птенчика. Он не создан для драк.

Фредди повернулся к Эмили и улыбнулся.

— Думаю, ты его недооцениваешь, Роза. Сила духа у него что надо.

— Нет у меня никакой силы духа, — пискнула Эмили, глубоко вздохнула и постаралась говорить более низким голосом: — В смысле, я бы с радостью отсюда ушел. Чем скорее… — она пригнулась как раз вовремя, чтобы увернуться от летящей в нее тарелки, — секундой позже та свирепо ударилась о стену, — тем лучше, честное слово.

— Ну хорошо. Только не забудьте свой саквояж. — Фредди поднял саквояж и протянул его Эмили, все еще улыбаясь. Право же, он был очень привлекательным юношей, несмотря на веснушки, — долговязый, с неуклюжими руками и ногами, похожий на подросшего щенка. А глаза за стеклами очков были ярко-голубые, большие и дружелюбные.

— Спасибо, — прошептала Эмили и взяла саквояж испачканными в жире руками.

— Комната у вас есть? — спросил Фредди, уворачиваясь от очередного кулака.



— Да, наверху. Я… ой, берегитесь!

Фредди резко повернулся, но опоздал — в него врезалось тяжелое плечо.

— Джек, пьяный ты ублюдок! — завизжала Роза.

Фредди качнулся назад, ударившись о грудь Эмили. Она отчаянно замахала руками и рухнула на пол. Фредди приземлился сверху, вышибив из нее дух. Нож вылетел из ее руки и покатился по полу.

— Поделом тебе, сукин ты сын, — прорычал нападавший. Это тот самый, первый, затуманенным сознанием подумала Эмили, тот, что опрокинул столбик монет. Огромный и пьяный, с красными глазами. Он наклонился, сгреб Фредди за воротник и занес кулак.

— Нет! — закричала Эмили. Фредди перестал давить своим весом ей на грудь. Она, извиваясь, попыталась полностью выбраться из-под него, но Фредди дергался, стараясь высвободиться из хватки мужлана. Эмили вцепилась в здоровенный согнутый локоть и чуть-чуть подтянулась — достаточно для того, чтобы суметь немного наклонить голову и впиться зубами в толстую подушечку большого пальца нападавшего.

— ОЙ! — взревел тот, отдернул руку (Фредди рухнул на пол и откатился в сторону) и схватил за воротник Эмили.

Она вцепилась ему в запястье, но оно было мощным и куда менее чувствительным. Он поднес кулак к ее уху, прищурился. Эмили пыталась поднять коленку, согнуть ногу, сделать хоть что-нибудь, но тщетно. И тогда она зажмурилась, ожидая сокрушительного удара, вспышки боли, черноты и звезд перед глазами, и что там еще бывает.

Как, дьявол все побери, с ней приключилось подобное? Такие побоища происходят только в газетах! Только на мужчин замахиваются мясистыми кулаками, только они ждут убийственного удара в челюсть. Только мужчины…

Хотя… она же сейчас мужчина, так?

Сделав последнее могучее усилие, она вытянула руку, попыталась нашарить ножик и задела кончиками пальцев что-то твердое, круглое и скользкое. Она схватила это, высоко подняла и…

— Ууууух! — выдохнул мужлан.

Его вес куда-то исчез. Воротник больше никто не держал.

Эмили, моргая, откинулась на спину и уставилась в пространство перед собой. Точнее, на собственную руку, крепко сжимавшую куриную ножку.

Эмили с трудом села. Голова кружилась. Перед ней мельтешили двое — тот, что на нее напал, и еще кто-то, куда выше и шире в плечах. Он удерживал ее обидчика одной невозможно огромной рукой. Эмили ожидала, что сейчас этот кулак сокрушит челюсть обидчика, но этого не случилось. Незнакомец поднял правую руку и вонзил локоть в место, где соединялись шея и плечо его противника.

— Ой? — неуверенно пискнул тот и обмяк, мешком рухнув на пол.

— Ой, ради бога, — произнес Фредди. Он стоял рядом с Эмили, протягивая ей руку. — Это что, было так необходимо?

Эмили уцепилась за Фредди, пошатываясь, поднялась на ноги и посмотрела на своего спасителя, собираясь униженно поблагодарить его.

Но дыхание в груди просто остановилось.

Он заполнял все пространство перед ней. Если бы Эмили потянулась вверх, она могла бы лбом достать до массивного плеча. Он стоял совершенно неподвижно, безо всякого выражения глядя на обмякшего на полу мужлана. Перед ее взором плясал его профиль, освещенный пылающим в очаге огнем, профиль настолько безупречный, что слезы обожгли ей глаза. Он был гладко выбрит, как римский бог, челюсть словно высечена из камня, а скула образовывала покрытый тенью угол. Губы полные, лоб высокий и гладкий. Коротко постриженные светлые волосы завивались над ухом.

— Да, — сказал он, и это единственное слово глубоко пророкотало в его широкой груди. — Да, дорогой мой мальчик. Полагаю, это было необходимо.

Дорогой мальчик?

Эмили моргнула и отряхнула рукава. Заметила в руке куриную ножку и поспешно сунула ее в карман.

— Я бы сам его достал, — обидчиво произнес Фредди. Спаситель наконец повернулся.

— Видишь ли, я решил не оставлять это на волю случая.

Но Эмили не услышала сказанного. Она стояла, потрясенно глядя на лицо перед собой.

Его лицо, лицо ее героя, такое безупречное в профиль, с правой стороны оказалось покрыто множеством шрамов, стянутая кожа вся в каких-то пятнах, вдоль челюсти тянулся провал, а глаз был закрыт навеки.

Откуда-то из-за спины послышался голос Розы, высокий и умоляющий:

— Ваша светлость, простите. Я говорила ему, сэр…

— Ваша светлость? — выдохнула Эмили. Забрезжило понимание, смешанное с ужасом.

Фредди протянул Эмили ее саквояж и уныло сказал:

— Его светлость. Боюсь, это и есть его светлость, герцог Эшленд. — И после долгого покорного вздоха добавил: — Мой отец.

Глава 2

Карета с грохотом катила по темной дороге. Каждый толчок эхом отдавался в тишине экипажа, но его тут же поглощали старые бархатные занавески и подушки с вышитыми на них золотыми гербами.

Эмили дышала коротко и поверхностно, боясь потревожить и без того тяжелую атмосферу. Сколько лет эта карета простояла в конюшнях герцога? Наверное, ее выкатывали наружу раз в месяц или около того, полировали и снова закатывали обратно? Эмили пыталась придумать хоть какую-нибудь тему для разговора. Ее обучали непринужденно нарушать затянувшееся молчание, она умела поддерживать любую беседу во время неизбежных государственных обедов и семейных визитов, но сейчас не могла произнести ни единого слова.

Юный Фредди сидел рядом с ней. Точнее, полулежал на сиденье и дремал, уткнувшись в заплесневелый бархат. Фредди, по титулу учтивости — маркиз Сильверстоун, как выяснилось. Напротив них сидел герцог, неподвижный, массивный, чуть наклонив голову, чтобы не ударяться о крышу кареты. Он, не шевелясь, смотрел сквозь щель в занавесках на продуваемые всеми ветрами болота. Эмили едва различала его в темноте, но знала, что голова герцога повернута вправо, что он прячет в тени поврежденную половину лица, скрывая шрамы от ее глаз. Она скорее ощущала, чем видела, как подымается и опускается при дыхании его грудь, и этот ритм гипнотизировал ее. О чем он думает, сидя тут со своим ровным дыханием и ровным сердцебиением, пока ветер лупит в стенки кареты?

Герцог Олимпия чуть-чуть рассказал ей о нем. Он живет далеко в Йоркшире, в фамильном особняке Эшлендов, и крайне редко его покидает. До того как принять титул, он служил солдатом, будучи младшим сыном и не рассчитывая на наследство, и сражался где-то в Индии или рядом с ней. (Эмили легко поверила в это — по коже побежали мурашки, стоило ей вспомнить, как локоть герцога уверенно вонзился в шею того пьяницы.) Его единственному ребенку, Фредерику, почти шестнадцать, он в высшей степени умен и уже готовится к вступительным экзаменам в Оксфорд; прежний наставник ушел от него несколько месяцев назад, почему им и потребовался новый, причем безотлагательно.

О жене не упоминалось.

Эмили открыла рот, чтобы сказать что-нибудь — хоть что-то! — но герцог ее опередил.

— Ну, мистер Гримсби, — произнес он, не поворачивая головы, но достаточно громко, чтобы своим исключительно низким голосом перекрыть вой ветра, — право же, это очень счастливое стечение обстоятельств. Еще мгновение, и мне бы пришлось подыскивать Фредерику другого учителя.

Эмили откашлялась и сосредоточилась на том, чтобы говорить спокойно:

— Еще раз благодарю вас, ваша светлость. Заверяю вас, у меня отнюдь нет привычки ввязываться в драки в тавернах. Я…

Эшленд махнул рукой, всколыхнув воздух.

— Разумеется, я и не сомневаюсь. У вас безупречные рекомендации. Кроме того, в подобных вопросах я доверяю суждению Олимпии более, чем собственному.

— И все же мне хотелось бы объясниться.

Наконец-то он повернулся, точнее, Эмили так показалось. Она уловила какое-то движение, увидела, как лунный свет блеснул на белокурых волосах, и, покраснев, отвернулась сама.

— Нет никакой необходимости объясняться, мистер Гримсби. В конце концов вы спасли этого юного шалопая, моего сына. Осмелюсь заметить, вы всего лишь оказались не в том месте не в то время.

— Именно так, сэр. Что до самой гостиницы…

Воздух снова всколыхнулся.

— Разумеется, мне следовало послать экипаж прямо на железнодорожную станцию. Не понимаю, почему никто об этом не подумал. Полагаю, причина в том, что дворецкий мой уже стар и не привык к посетителям. Да и я тоже.

Ветер пронзительно завыл, карета сильно подскочила. Эмили хотела схватиться за ремень, но не успела, и они с Фредди одновременно полетели на противоположное сиденье.

Вот она летит по воздуху, а в следующий миг с грохотом падает на правое плечо Эшленда, а голова Фредди врезается ей в спину.

Эшленд вздрогнул от толчка, а его железные руки, удерживая, обхватили их обоих.

— О! Прошу прощения! — Эмили торопливо ощупала свои очки и бакенбарды. Фредди медленно выпутывался, что-то бормоча и пытаясь разыскать свои очки, которые, похоже, слетели с его носа и упали на сиденье.

— Вам вовсе ни к чему извиняться. — Герцог говорил все тем же дружелюбным тоном, но Эмили ощутила исходящую от него эмоцию — то ли отвращение, то ли нетерпение, а когда попыталась выпрямиться, почувствовала, что он словно съеживается, стараясь оказаться как можно дальше от нее. Что самые его кости в момент соприкосновения содрогнулись в агонии.

Неужели она так сильно его ударила? Сама она никакой боли не почувствовала, обыкновенный толчок, не заслуживающий даже синяка.

— Вы не ушиблись? — спросил он и, не дожидаясь ответа, широко расставил руки, отпуская их обоих, скорее даже отталкивая от себя.

— Нет, нет. Все хорошо. — Эмили оттолкнула Фредди и села на свое место. Лицо ее на холодном воздухе пылало. Смущение. Да, именно оно. Разумеется, герцог смутился. Это совершенно естественно, она тоже. Они чужие друг другу. Просто неловкое положение.

— Говорите за себя, Гримсби, — буркнул Фредди. — Куда, черт побери, делись мои очки?

— Вот они, — из темноты ответил Эшленд.

— О, отлично! — Фредди плюхнулся на сиденье, которое как раз подскочило ему навстречу. — Похоже, мы уже подъезжаем?

— Почти приехали. — Повисла пауза. Эшленд переместил свое крупное тело чуть в сторону. — Отложим нашу беседу на завтрашнее утро, мистер Гримсби, если вам удобно. Полагаю, вы захотите отправиться в свою комнату прямо сейчас.

— Да, ваша светлость.

Карета замедлила ход и резко накренилась, но на этот раз Эмили успела схватиться за ремень.

— Думаю, к вашему приезду уже все подготовлено. Разумеется, если вам потребуется что-нибудь еще, сообщите дворецкому.

— Да, конечно. Благодарю вас, сэр.

Фредди кашлянул.

— Вам придется проявить куда большую силу духа, Гримсби, если вы надеетесь пережить здешнюю зиму. Когда ветер начинает сбивать с ног, все предстает в весьма мрачном свете.

От порыва ветра задребезжали окна кареты.

— Разве он уже не сбивает с ног? — решилась спросить Эмили.

— Это? — Фредди безжалостно рассмеялся и постучал по стеклу костяшками пальцев. — Это всего лишь нежный ветерок. Зефир.

— О. Понятно.

Фредди снова засмеялся.

— Вы теперь в Йоркшире, Гримсби. Оставьте надежду. Будь я на вашем месте, то уже начал бы считать дни до своего первого выходного, а там купил бы билет на первый же экспресс до Лондона. Мы же будем иногда давать ему выходные, отец?

Эшленд не шелохнулся.

— Если твои успехи окажутся удовлетворительными, конечно.

— Тогда ради вас я буду стараться изо всех сил, Гримсби. Это самое малое, что я могу вам предложить. И знаете, я чертовски умен. Не беспокойтесь.

— Я уверен, что вы очень умны, — убежденно произнесла Эмили. У нее не было никаких сомнений — юный лорд Сильверстоун развит не по годам.

Карета замедлила ход, дернулась и остановилась. Еще до того как колеса перестали вращаться, дверь распахнулась, и герцог выпрыгнул наружу, как подброшенный пружиной.

— И в этом весь отец, — безропотно произнес Фредди. — Терпеть не может замкнутые пространства. Вы первый, Гримсби. Как герой дня.

Из-за бегущих облаков выглянула полная луна. Она выбелила волосы Эшленда, повернувшегося и смотрящего на Эмили. Та храбро встретила его взгляд из-под полей шляпы, не решаясь опустить глаза на искалеченную челюсть. Его единственный зрячий глаз окинул ее целиком. В лунном свете он мог быть любого оттенка, от светло-серого до ярко-голубого.

— Симпсон, это — мистер Гримсби, новый наставник Сильверстоуна. Проследите, чтобы он разместился удобно.

Эмили ощутила справа нечто огромное и темное, заслонившее ей ночное небо. Из тьмы возникла одинокая фигура, и краем глаза Эмили заметила, как светится белый воротничок.

— Да, ваша светлость, — произнес негромкий голос, чуть дребезжащий от старости. — Идемте со мной, мистер Гримсби.

— Я пошлю за вами утром, сразу после завтрака, и мы обсудим условия вашей работы здесь. — Внезапный порыв ветра отнес слова в сторону, но Эшленд не шевельнулся, ни на йоту не повысил голос. — А пока устраивайтесь в моем доме поудобнее.

— Спасибо, сэр. — Несмотря на ледяной ветер, щеки Эмили пылали.

— Иными словами, — вмешался Фредди, — вас отпускают на ночь, Гримсби. Будь я на вашем месте, уже помчался бы со всех ног. Собственно, я настолько гостеприимен, что, пожалуй, провожу вас сам. — Он взял Эмили за локоть.

— Фредерик. — Из уст герцога вырвалось только одно это имя.

Фредди остановился, не успев поставить ногу на землю.

— Да, отец?

— В мой кабинет, пожалуйста. Нам нужно кое-что обсудить.

Фредди отпустил локоть Эмили.

— Что именно, сэр?

— Фредерик, дорогой мой мальчик. Мы все сегодня вечером пережили много неприятностей. Мне кажется, кто-то должен за это ответить, а тебе? — Эшленд проговорил все это шелковым голосом, чуть повысив интонацию на последнем слове и превратив этим сказанное в вопрос, которого на самом деле не задавал. Эмили услышала негромкие хлопки, словно кто-то в нетерпении шлепал перчатками по ладони.

Она не решалась взглянуть на Фредди. Впрочем, она бы все равно его толком не разглядела, потому что луна снова скрылась за облаком. Но, несмотря на вой ветра, она услышала, как он сглотнул, и сердце ее сочувственно сжалось.

— Да, сэр, — покорно отозвался Фредди.

— На сегодня все, мистер Гримсби, — сказал герцог Эшленд.

Дворецкий отступил в сторону, гравий под его ногами многозначительно захрустел. Эмили повернулась и стала подниматься вверх по ступеням в сторону золотистого света, струившегося из холла. В Эшленд-Эбби.


Герцог Эшленд дождался, когда затихнут на лестнице шаги его сына, и позволил себе улыбнуться краешком губ.

Ну что ж, в конце концов вечер получился весьма занимательным. Нельзя отрицать, что время от времени ему необходимо слегка встряхнуться. В горле пророкотал смешок, стоило Эшленду вспомнить бедолагу мистера Гримсби — глаза расширены, бакенбарды трепещут, изящный кулачок ученого мужа притиснут к боку, а в другой руке воинственно торчит куриная ножка. Но характер у него есть. Гримсби подверг опасности себя, чтобы спасти Фредди, и больше Эшленду ничего о нем знать не нужно.

Он вышел из-за стола. На шкафчике у окна манил к себе поднос с одним пустым бокалом и тремя хрустальными графинами: с шерри, с бренди и с портвейном. В правой руке Эшленда, той самой, которой давно не существовало, запульсировало от вожделения.

Он мерными шагами пересек кабинет, взял левой рукой графин с шерри и наполнил бокал почти до краев. Единственный бокал спиртного каждый вечер — это все, что он себе позволял. Чуть больше, и он уже не сможет остановиться.

Первый глоток потек по горлу, приятно обжигая. Ноздри и губы трепетали, учуяв знакомый аромат и вкус — вкус облегчения. Эшленд закрыл глаза и впился пальцами в рифленые ромбы узора на бокале. Пусть шерри растечется по телу, наполнив все его пересохшие, ноющие трещины. Правая сторона лица расслаблялась, пульсация в отсутствующей руке ослабевала.

Как на него поначалу смотрел этот Гримсби. Эшленд почти забыл, какой эффект оказывает на непривычный глаз его изуродованное лицо. Сколько же это прошло времени с тех пор, как он встречался с совершенным незнакомцем, с человеком, не подготовленным заранее к этому уродству? Впрочем, Гримсби пришел в себя за долю секунды и держался вежливо. Отлично воспитан этот юноша. Возле кареты он не отводил глаза в сторону, не смотрел ни на землю, ни на свои руки, ни на поля шляпы Эшленда. Еще одно очко в пользу молодого человека. Очень может быть, что он подойдет. В конце концов всего каких-то несколько месяцев. Только несколько месяцев до экзаменов Фредди в Оксфорд, и Эшленду больше не придется заниматься поисками домашних учителей и привозить их в дом, в хорошо налаженную рутину с тем, чтобы через неделю-другую они паковали чемоданы и уезжали. Фредди уедет, потом, вероятно, на положенную неделю или две будет возвращаться на унылые болота, и на этом все закончится.

Герцог Эшленд наконец-то останется один. Никаких учителей; никакого Фредди с его распутным очарованием, в точности, как у его матери; никаких напоминаний о днях до отъезда в Индию простого немолодого лейтенанта, достопочтенного Энтони Расселла, оставившего дома красавицу жену, младенца сына и двух кузенов в полном здравии, стоящих между ним и герцогством.

Эшленд сделал еще глоток, на этот раз побольше, и отодвинул тяжелую бархатную штору. Окно выходило на север. При дневном свете вид бывает гнетущим сверх всякой меры; а сейчас там просто черно. Ветер дует непрестанно, все небо затянуло тучами, и луна больше не освещает ни траву, ни камни, ни те несколько потрепанных кустов, что когда-то образовывали некое подобие сада с этой стороны дома. В свой последний год Изабель одержимо трудилась над этим садом, нанимая уйму людей из деревни, чтобы придать ландшафту цивилизованный вид. Заказывала растения и статуи, устраивала навесы и ограждения против ветра, но все напрасно. Остались только статуи, как руины какого-то забытого римского города, да и те с отломанными конечностями, потому что ветер сбрасывал бедняг с пьедесталов.

Очень подходяще.

Еще глоток. Бокал почти опустел. Когда только успел? Остаток нужно растянуть подольше, делая крохотные глоточки.

Что бы Изабель подумала про юного Гримсби? Он бы ей понравился, решил Эшленд. Ей нравились молодые умные люди, а нет никаких сомнений, что Гримсби умен. Это видно по его большим глазам, спрятанным за очками. Что там писал Олимпия? Что не знает другого такого грамотея, сведущего в тонкостях латыни и греческого, как мистер Тобиас Гримсби, и математика у него тоже безупречна. Изабель, получившая хорошее образование благодаря взыскательной гувернантке, каждый день после чая приглашала бы Гримсби в гостиную. И с удовольствием поддразнивала бы его, выясняла бы его вкусы, мнение и семейную историю.

Изабель. Будь Изабель здесь, Эшленд уже поднимался бы вверх по лестнице в свою спальню. Нет, он уже переоделся бы в ночную рубашку и халат, отпустил бы лакея и вежливо постучался бы в дверь между их спальнями.

Эшленд наклонил бокал. Последние золотистые капли потекли в горло. Теперь голова его ласково кружилась на грани опьянения, ощутимой самым краем чувств. Это все, что он себе позволял, желая ослабить похоть, обуревавшую его каждый вечер в этот час, когда он собирался подняться вверх по лестнице и лечь в одинокую постель.

Тело Изабель, белое и округлое в пламени свечи. Плоть Изабель, взывавшая к нему. Ее негромкие вздохи прямо ему в ухо, ее пальцы, впивающиеся в его спину, всеускоряющиеся движения. Стремление достичь пика, содрогания восторга, замедляющееся биение пульса после. Поцелуи Изабель на его плоти без шрамов, ее тело, прижимающееся к нему.

Эшленд опустил штору.

С преувеличенной точностью он поставил опустевший бокал на поднос и расправил пустую правую манжету.

Глава 3

Эмили очнулась от глубокого сна, услышав знакомый звук: грубое металлическое скрябанье совка для угля. Горничная разжигает камин в ее спальне.

Она открыла глаза, ожидая увидеть поношенные бархатные занавеси и необузданных единорогов на средневековых гобеленах, увидеть солнечный свет, пробивающийся сквозь щели в сапфирового цвета шторах, и свой секретер, заваленный книгами, бумагами и огрызками перьев. Эмили протянула руку, ожидая ощутить тепло спящей сестры.

Но рука нащупала только холодные простыни, а глазам предстали густая серая тьма и тени от незнакомой мебели.

Эмили рывком села.

— Сэр! — Возле камина что-то грохнуло, металл стукнулся о камень.

Сэр.

Эмили схватилась за щеки. На ночь она сняла бакенбарды, очень уж сильно под ними чесалось. Впрочем, на ней был длинный ночной шерстяной колпак и настоящая мужская ночная рубашка.

— Простите, — выдохнула она, надеясь, что горничная ее толком не рассмотрела, и натянула одеяло до самого носа.

— Я думала, вы еще спите, сэр, — сказала горничная, снова поворачиваясь к камину. Эмили видела только бледный силуэт в темноте, а корзинка с растопкой казалась не меньше горничной. Камин был совсем небольшим, что, разумеется, совершенно естественно, напомнила себе Эмили, — ведь она спит наверху, со слугами, а не в шикарных спальнях внизу.

Роскошные спальни, предназначенные для герцога, его семьи и почетных гостей: со стенными панелями, оклеенные обоями, с позолотой, украшенные шелками и картинами маслом, просторные, обставленные превосходной мебелью.

Эмили припоминала несколько деталей прошлой ночи, когда она готовилась ко сну, — у нее осталось общее впечатление чистоты, простой, но приятной комнаты, обставленной всего лишь несколькими необходимыми предметами мебели, с единственным окном, на котором висели полосатые занавески. Простыни под пальцами шерстяные, гладкие, без каких-либо украшений. Комфорт, но не роскошь.

— Вы знаете, сколько сейчас времени? — спросила Эмили у горничной.

— Ну как же, думаю, около шести, — ответила та, распрямляясь. — Ну вот. Будет тепло и славно, вы и глазом не успеете моргнуть.

— Спасибо.

Горничная повернулась и крепко ухватилась за ручку корзинки.

— Вы бы поскорее поднимались, чтобы успеть на завтрак, сэр.

Завтрак? Сознание Эмили все еще туманилось от усталости. Пяти часов сна явно недостаточно, чтобы прийти в себя после драматических событий предыдущего дня. Завтрак? Желудок отозвался голодом, но она даже представить себе не могла, как спустить тяжелые ноги с кровати и влезть в рубашку, брюки и простой шерстяной жакет.

Горничная вышла, погромыхивая корзинкой. Эмили упала на спину и стала рассматривать серый потолок. Рассвет за окном еще и не собирался начинаться. Ну хоть ветер ненадолго затих, убаюканный приближающимся восходом солнца.

Завтрак. Стало быть, герцог из жаворонков. А поскольку жаворонки с презрением смотрят на тех, кто не встает при первых криках петуха, пожалуй, стоит последовать совету горничной и начать шевелиться.

Полчаса спустя, застегнув брюки и тщательно приклеив бакенбарды, Эмили вышла в широкий коридор. Рассвет наконец-то просочился в окна — рассвет поразительной силы и яркости, предвещающий настоящее солнце. Эмили рассеянно отметила классические размеры коридора, отполированный мрамор, изысканность лепнины. Очевидно, Эшленд-Эбби перестроили около столетия назад, решила она, и за немалые деньги. Еще ребенком Эмили гостила у Девонширов в Чатсуорте (ее мать в девичестве близко дружила с леди Фредерик Кавендиш) и сейчас, тут, ощущала отголоски того формального великолепия, тех масштабов и пропорций. Каждая картина в позолоченной раме висела на своем месте, все углы были идеально прямыми, каждая складка на драпировках уложена правильно, и ни одна пылинка не портила цвет.

Комната для завтраков, не сомневалась Эмили, должна быть расположена так, чтобы не упустить ни единого луча скудного солнечного света Йоркшира. Она покрутилась на месте, определила, куда падает свет, и повернула направо, в восточное крыло.

Она проходила сквозь одну дверь, сквозь другую, сквозь последовательность невозможно безукоризненных салонов, закончившихся огромным коридором с завешанными портретами стенами. Эмили остановилась, услышав звяканье фарфора и низкий звучный голос.

Эмили поправила воротник и шагнула в направлении звуков.

— Могу я помочь вам, сэр?

Эмили остановилась и повернулась. Перед ней стоял дворецкий — как там его зовут? Симпсон? — серьезный голос куда суровее, чем заданный вопрос, осанка до боли безупречна. Манишка настолько белая, что ее можно принять за гипсовую, а не за льняную.

Эмили выпрямила спину и вздернула подбородок.

— Я иду завтракать, благодарю вас. Позвольте пройти.

— Мистер Гримсби, — ледяным тоном произнес дворецкий, — полагаю, вам известно, что прислуга завтракает внизу, в столовой для слуг.

Прислуга.

Кровь отхлынула от лица Эмили, чтобы мгновением позже жаркой волной прихлынуть обратно. Кожа под бакенбардами невыносимо зачесалась. Глядя в бесстрастные темные глаза Симпсона, она изо всех сил старалась не дрогнуть, не выдать себя даже движением век.

— Разумеется, — произнесла она, когда в горле все успокоилось. — Возможно, вы сообщите мне, куда идти, мистер Симпсон, если вас не затруднит.

Он не шелохнулся.

— Обратно по коридору, мистер Гримсби, и направо. Лестницу для прислуги вы увидите в конце коридора.

— Благодарю, мистер Симпсон. Доброго вам утра.

Эмили повернулась и заставила ноги нести себя по гулкому коридору. Столовая для прислуги, разумеется. Эта великолепная архитектура, это звяканье бесценного фарфора больше для нее не предназначаются.

«Я обедала в Чатсуорте! — хотелось ей крикнуть через плечо. — Сидела за столом с монархами! Я — кузина чертовой царицы! Ладно, дальняя родственница, но все равно».

Но, конечно же, так намного лучше. Внизу она сумеет укрыться как следует. Что, если к Эшленду приедут знатные гости? Те, с кем она могла встречаться во время прежних посещений Великобритании? За столом герцога ее могут увидеть и заметить. Начнут задавать вопросы. Среди прислуги она будет невидимкой. Никто не замечает слуг.

А ведь цель именно в этом, верно? Скрыться.

Башмаки Эмили гулко клацали по мраморным плиткам. Она повернула направо и увидела лестницу в конце коридора, ведущую в неизвестный ей мир внизу.


Повернулись сразу двадцать голов, когда Эмили вошла в дверь столовой для прислуги. Разумеется, она к этому привыкла — когда принцесса Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа входила в комнату, люди обычно замечали это.

Но на этот раз все по-другому. Эмили одета не в шелка и жемчуга, а в подбитое ватином черное сукно, и на лице у нее курчавые бакенбарды. Глаза, обращенные к ней, не светятся благоговением и восторгом, а полны оскорбительного и даже враждебного любопытства. Одно лицо Эмили узнала — утренняя горничная, с тощими щеками и широко распахнутыми глазами. Только она одна и улыбалась.

— О, доброе утро, сэр! Вы чуть не пропустили завтрак, а ведь я вас предупреждала.

— Прошу прощения, — сказала Эмили. — Я еще не знаком с планом дома.

Кто-то хихикнул. Пожилая женщина, сидевшая во главе стола, справа от пустого стула, положила ложку и промокнула салфеткой уголок губ.

— Доброе утро, мистер Гримсби. Я — миссис Нидл, экономка. Разумеется, добро пожаловать к нам, хотя уверена, что Люси будет счастлива утром приносить вам поднос в комнату, если вы это предпочтете. Можете занять место Лайонела. Он пока прислуживает наверху.

Лайонел, сидящий слева от дворецкого; наверняка старший лакей и сейчас занят, предвосхищая желания Эшленда в столовой для завтраков. Эмили еще раз обвела взглядом стол, на этот раз внимательнее, запоминая. В конце концов слуги так же остро воспринимают ранги и положение, как и их хозяева. Появление учителя скорее всего их взбудоражило. Учителя и гувернантки занимают узкое пространство между ступенями — ни прислуга, ни лорды, относятся к классу людей образованных, но все же являются служащими в доме. Отсюда и предложение приносить поднос с завтраком в комнату, это облегчит положение вещей всем в этом заинтересованным. Лайонел, чье место она займет, будет в восторге.

Но пока она здесь и не может поджать хвост и бежать.

Эмили обошла стол, высоко держа голову, и выдвинула стул Лайонела. Его место уже сервировали чашкой, тарелкой, вилкой, ножом и ложкой. Эмили села и кивнула Люси, сидевшей на противоположной стороне стола, несколькими местами дальше.

— Могу я попросить вас передать мне гренку, мисс Люси?

Люси улыбнулась, взмахнув ресницами.

— Ну конечно, мистер Гримсби.

В наступившем тяжелом молчании Эмили ела аккуратно, чуть склонив голову к тарелке, и делала все возможное, чтобы стать невидимкой. Стук столовых приборов затихал. Кто-то негромко задал вопрос, ему ответили чуть громче. Эмили приступила к чаю.

— О-о-о, Люси! — сказала вдруг одна из горничных. — Сегодня в газете напечатали очередную историю о пропавших принцессах из Германии. С фотографиями.

Чай мгновенно попал Эмили не в то горло.

— О-о-о, правда? — воскликнула Люси. — И как они выглядят? Красивые? С тиарами?

— Да, и с большими, а поперек груди — голубые ленты. По-моему, самая симпатичная — старшая. У нее такие красивые светлые волосы, в точности как у тебя. Говорят…

— Слушайте, мистер Гримсби, с вами все в порядке? — спросила Люси.

— Все замечательно, — выдохнула Эмили между приступами кашля.

— А вы слышали о принцессах, мистер Гримсби? Просто ужасная история.

— Нет, не слышал. Миссис Нидл, позвольте побеспокоить вас… кхе, кхе… насчет чайника.

Миссис Нидл заботливо налила Эмили полную чашку.

— Небольшими глотками, мистер Гримсби, и все пройдет.

— Это какое-то маленькое королевство в Германии, мистер Гримсби, и король…

— Князь, Люси, — знающим тоном поправила ее одна из горничных. — Это не королевство, а княжество. Им правит князь, так пишут в газетах.

Люси вздохнула:

— Ох уж эти немцы. В общем, князь умер месяц назад или около того, на охоте, вместе со своим зятем, тем самым, что женился на старшей дочери. А через неделю, когда должны были короновать старшую дочь, потому что сыновей-наследников у князя не было, принцессы исчезли. Все до единой. И даже королевская гувернантка. — Она подалась вперед и произнесла это многозначительно.

Эмили наконец-то откашлялась.

— Как ужасно.

— И знаете, что пишут сегодня в утренней газете? — Еще одна горничная буквально подпрыгивала на стуле. — Думают, что принцессы приехали в Англию!

— В Англию! О Джейн! — воскликнула Люси.

— Зачем бы это? — прошептала Эмили.

— Ну как же. Вроде как их мать была англичанкой, сестрой герцога Олимпии, — ответила Джейн.

За столом пронесся общий глубокий вздох. Эмили заметила рядом со своей чашкой горшочек с мармеладом и протянула руку между фарфором, чтобы взять его.

— Его светлость знаком с герцогом Олимпией. Они — большие друзья, — сказал в дальнем конце стола один из младших лакеев. — Просто водой не разольешь.

— Только вообразите, — мечтательно произнесла Люси, трогая пальцем свою чашку. — Вообразите, вдруг эти принцессы прячутся прямо в нашей деревне! И мы окажемся рядом с ними в лавке!

— Чепуха, — отрезала миссис Нидл. — Этим утонченным принцессам Йоркшир даже на карте не отыскать. Кроме того, они, конечно же, переодеты.

Эмили уронила мармелад на скатерть.

Люси прищелкнула пальцами.

— Я бы узнала переодетую принцессу только так!

— Не узнала бы, — возразила Джейн.

— Еще как узнала бы! Есть что-то особенное в том, как они выглядят и говорят, — отозвалась Люси. — Меня им не одурачить.

Эмили свирепо промокала пятно от мармелада.

— Чушь. Ты в жизни своей не встречала принцесс, Люси Мадж.

— Я один раз видела принцессу Александру в Лондоне, ясно?

Джейн засмеялась.

— Сколько улиц вас разделяло?

— Не важно. Я все равно сразу все пойму.

— Не поймешь.

— Пойму!

— Люси, — вмешалась миссис Нидл, — ты уже убралась в классной комнате? Я уверена, что джентльменам она понадобится нынче же утром. Верно, мистер Гримсби?

Эмили свернула испачканную мармеладом салфетку и положила ее возле тарелки. Лицо ее все еще горело.

— Да, мадам, если это удобно.

На женской половине стола послышался сдавленный смешок.

— Люси, довольно, — сказала миссис Нидл.

— Да просто молодой хозяин не…

— Довольно, Люси, — повторила миссис Нидл. — Ты разожжешь камин в классной комнате сразу после завтрака и тщательно там уберешься.

— О, что до этого, миссис Нидл, — воскликнула Люси, — я буду счастлива привести все в порядок для мистера Гримсби!

Эмили изумленно подняла взгляд. Неужели ресницы Люси и вправду трепещут?

— Счастлива, кто бы сомневался, — сварливо произнесла Джейн.

— А у тебя, Джейн, этим утром есть другие дела. — Миссис Нидл допила чай.

— Я вовсе не против прислуживать мистеру Гримсби, — сказала Люси. — И пусть даже я вчера сидела до глубокой ночи, дожидаясь его светлости и его милости, и сегодня опять буду…

— Довольно, Люси, — резко оборвала ее миссис Нидл.

— …и один Господь знает, как поздно вернется его светлость на этот раз…

— Люси!

Слева от Эмили кашлянул лакей. По деревянному полу скрипнул чей-то стул. Эмили взглянула сквозь ресницы и увидела, что Люси пальцем трогает рукоятку своего ножа, обиженно поджав губы, и что-то неразборчиво бормочет.

— Что еще такое, Люси? — рявкнула миссис Нидл.

Люси подняла глаза.

— Я сказала, что ни в чем не виню бедняжечку.

— Его светлость не бедняжечка, Люси. Он — герцог. — Миссис Нидл потянулась к чайнику и налила себе свежего чая. — Можешь идти.

— Да, мэм. — Люси встала, забрала свои пустые тарелку и чашку и вышла из комнаты.

Миссис Нидл взяла щипцы для сахара и выбрала кусок. Пальцы у нее были чистые, с круглыми подушечками и подстриженными под самый корень ногтями.

— Вы нас простите, мистер Гримсби. Мы все служим его светлости с тех пор, как он сюда переехал, а многие и раньше. Поэтому ведем себя, пожалуй, чересчур фамильярно.

— Ничего страшного, мадам. Я прекрасно понимаю.

По лестнице простучали чьи-то шаги, мгновением позже в дверях появилась черно-белая фигура дворецкого, мистера Симпсона, — сплошная благопристойность.

— Его светлость закончил завтрак, — объявил он. Горничные одновременно схватили свои чашки и осушили их.

Миссис Нидл вытерла губы и встала.

— Девушки, уберитесь в комнате для завтраков. Джейн, накрой для Лайонела стол заново. Мистер Симпсон, как сегодня чувствует себя его светлость? — В ее голосе послышалось что-то неожиданно теплое и заботливое.

Эмили торопливо допила чай. Завтрак тяжестью осел в желудке. Краем глаза она наблюдала за тем, как приближается Симпсон, как на мгновение останавливает свой взгляд на пятне мармелада на скатерти рядом с ее тарелкой.

— Его светлость чувствует себя неплохо, — ответил Симпсон, взметнув фалдами и усаживаясь на свое место. Он протянул руку к чашке и без предисловия произнес своим надтреснутым голосом: — Мистер Гримсби, зайдите к его светлости в кабинет, как только вам будет удобно. Кто-нибудь из лакеев покажет вам дорогу.


Герцог Эшленд стоял у высокого окна, держа в руке чашку с блюдцем. Когда Эмили вошла, он повернулся, и внезапный солнечный луч скользнул по его лицу, по безупречной левой стороне, оставив остальное в тени.

— Доброе утро, мистер Гримсби, — сказал Эшленд. — Похоже, Йоркшир приветствует ваш приезд самым необычным для данного времени года образом.

Этот голос! Эмили думала, что только вообразила то, что звучная сочность его голоса была вызвана замкнутым пространством пивной, а потом кареты. Но эта комната большая, потолки высокие, а от голоса Эшленда воздух начинал танцевать.

— Я благодарен за теплый прием, полученный в вашем доме, ваша светлость.

Эшленд вышел из луча ослепительного солнечного света. У Эмили перехватило дыхание. Он надел на бесполезный глаз черную повязку, придававшую ему настоящий пиратский вид, а коротко постриженные волосы, которые она вечером приняла за белокурые, оказались серебристо-белыми.

Эмили в жизни не видела никого столь экстраординарного.

— Надеюсь, слуги вели себя любезно. Вы позавтракали?

— Да, сэр.

Он поставил чашку на угол стола, сунул левую руку в карман, и только теперь Эмили заметила, что манжета его правого рукава пуста.

Ее глаза расширились и метнулись к его лицу. С самого детства Эмили учили всегда оставаться вежливой и бесстрастной, и не важно, насколько перед ней неприятный или странный вид, но герцог… все в нем — его габариты, его голос, его белые волосы, его шрамы, его пустая манжета, — все это было чересчур. Эмили казалось, что ее мозги рассыпались по всей комнате.

Эшленд взглянул на часы.

— Мой сын вступил в такую пору жизни, когда молодые люди ложатся поздно и поздно встают. Однако я приказал отнести к нему в комнату поднос с завтраком, и ожидаю, что в девять часов вы начнете занятия в классной комнате. — Он поднял глаза и улыбнулся, и намек на теплоту в его улыбке заставил колени Эмили подкоситься. Она чуть не упала на индийский ковер. — С мальчиком или без него.

— Да, сэр, — прошептала Эмили, подтолкнув очки повыше. Куда делся ее голос?

Олимпия говорил, что Эшленд воевал. Принимал участие в боевых действиях где-то в отдаленной части Индии, еще до того, как вернулся в Англию и принял титул. Видимо, там его и ранили, отсюда шрамы, пустая манжета и, вероятно, седые волосы. Физическое потрясение может к такому привести. Все это вполне естественно.

— Да, сэр, — повторила Эмили чуть громче.

— Очень хорошо. Не помешает ли вам, если я днем зайду и посмотрю, как вы занимаетесь? Заверяю вас, исключительно для того, чтобы оценить успехи сына, а не ваши способности. — В его голосе прозвучал приказ, в точности как вчера с Фредди, и Эмили снова отметила, что это вовсе не вопрос.

— Ну конечно, нет. Вы имеете на это полное право.

Эшленд сунул часы в карман и взял чашку.

— Вы пьете кофе, мистер Гримсби?

— Нет, — ответила она. — Я привык к чаю.

— Я приобрел эту привычку за границей, и, боюсь, она уже не изменится. Надеюсь, вы не против. В любом случае, если у вас есть свободная минутка, мне бы хотелось сесть и посмотреть, как вы распланировали курс обучения. — Эшленд показал на кресло у письменного стола и обошел стол кругом, чтобы занять свое место. Несмотря на свои габариты, двигался он, как африканская кошка. Как леопард в Берлинском зоопарке, бесшумно и быстро расхаживавший по своей клетке с неутомимой грацией. — Кстати, герцог Олимпия очень высоко вас отрекомендовал. Вы приехали от него?

Эмили устроилась в кресле и подавила порыв потрогать бакенбарды. Кожа под ними немилосердно чесалась. Эшленд смотрел на нее — с этим своим красивым изуродованным лицом, своим бесстрастным лицом, и нервы ее натянулись до предела. Держись как можно ближе к истине, инструктировал ее Олимпия.

— Да, сэр. Имею честь сообщить вашей светлости, что всего два дня назад он находился в превосходном здравии.

— Счастлив это слышать. А вы удачливый молодой человек, раз имеете такого патрона.

— Да, сэр. Мы в родстве по материнской линии.

— Его светлость заботится о своих, — заметил Эшленд. Его руки — его рука — лежала на коленях. Обостренным восприятием Эмили почувствовала, что под его спокойствием кроется некоторое напряжение.

— Он очень добр. — Эмили сцепила руки.

— Добр. Да. — Под черной повязкой герцога дернулся мускул, словно он сдерживал улыбку. — Я вовсе не состою с ним в кровном родстве, тем не менее он с почти отеческой заботой присматривает за моими интересами в Лондоне. Думаю, ему нравится эта роль. Осмелюсь сказать, в древние времена он получил бы королевство.

Эмили улыбнулась, представив себе Олимпию на троне, дарящего благосклонности и замышляющего военные кампании.

— Я вижу, вы его неплохо знаете. А как вы познакомились?

Эшленд, не отвечая, изучал ее лицо, и Эмили с запозданием сообразила, что вопрос этот невозможно личный, вовсе не из тех вопросов, какие учитель может задать своему нанимателю. Она уже забылась. К щекам прилила кровь, их защипало.

— О, по обычным каналам, — все же ответил Эшленд, поднял левую руку и небрежно взмахнул ею. — Он проявил ко мне интерес в самом начале моей карьеры, когда я был еще простым лейтенантом гвардии. Но мы отвлеклись от темы. Экзамены, как вы помните, состоятся всего через пять месяцев, и хотя я должен признать, что его милость даже чересчур умен, сомневаюсь, что один ум сумеет убедить почтенных профессоров принять его в таком юном возрасте.

Эмили взяла себя в руки. Голос негромкий, спокойный. «Переселись в Гримсби. Стань Гримсби».

— Если мне позволено будет спросить, ваша светлость, почему, собственно, он пытается поступить так рано? Разве не больше пользы принесет ему еще годик-другой домашнего обучения перед университетом?

Эшленд разгладил страницу в кожаном гроссбухе.

— Это идея моего сына, мистер Гримсби. Полагаю, он хочет сбежать.

— Сбежать, сэр?

Эшленд поднял взгляд и своим единственным безупречным голубым глазом холодно посмотрел на нее.

— Да, мистер Гримсби. Сбежать из Йоркшира, сбежать из этого слишком большого, гнетущего дома, сбежать от нудного общества отца.

— Сомневаюсь, сэр. Вы вовсе не показались мне нудным.

Уголок рта Эшленда слегка дернулся.

— Как вы добры, мистер Гримсби. Тем не менее мой сын хочет попытать счастья в Оксфорде, и я согласился помочь ему с подготовкой.

Эмили уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь подходящее, что-нибудь любезное. В конце концов он ее нанял, и она должна быть с ним обходительна. Но тут ее щеки коснулся сквознячок, не тронутый пылающим огнем в камине на другом конце комнаты, и Эмили услышала саму себя:

— А вы хотите, чтобы он выдержал экзамен, сэр?

Седая голова Эшленда слегка дернулась.

— Прошу прощения?

Еще один промах. Эмили вспыхнула. Она так хорошо играла свою роль вчера, была такой серьезной и сдержанной, держала под строгим контролем каждое слово и движение. Почему же она то и дело забывается с герцогом, с тем, с кем должна держаться вообще вне подозрений? Но взять сказанное обратно уже не получится, так что она храбро ринулась вперед:

— Я имею в виду — вы хотите, чтобы на следующий год он покинул ваш дом и уехал в университет?

— Что за удивительный вопрос, мистер Гримсби.

— Разумеется, я не хотел совать нос в чужие дела… — начала было Эмили.

— Еще как хотели.

— …но, конечно же, дело учителя — понимать, что движет его учеником, чтобы лучше разработать курс обучения.

Эшленд выгнул бровь. Эмили с трудом удержалась, чтобы не начать суетиться, не подтолкнуть очки повыше или не подергать себя за бакенбарды, кожа под которыми под взглядом герцога зачесалась еще сильнее.

Наконец Эшленд вытащил авторучку из специального держателя на гроссбухе, сильно встряхнул, опустил к бумаге и начал писать, неловко взяв ее левой рукой. Правую пустую манжету он прижал к боку.

— Ваше дело, мистер Гримсби, за четыре месяца подготовить моего сына к вступительным экзаменам. Это дело вы выполняете, как считаете нужным. Слуги и любые удобства этого дома полностью в вашем распоряжении. Вы ездите верхом?

— Да, сэр.

— Вам будет предоставлена лошадь. Советую в своих поездках брать с собой грума, поскольку окрестности здесь весьма коварны. Требуется вам еще что-нибудь?

— Нет, сэр.

Он поднял глаза. Взгляд весьма суровый.

— В таком случае можете идти, мистер Гримсби. Немного позже я поднимусь наверх и посмотрю, как вы работаете.

Эмили выпрямила спину. Она была вполне готова учитывать несчастья герцога — такое любого сделает жестким и резким. Кроме того, она от него зависит. «Помните, — говорила мисс Динглеби, муштруя на прошлой неделе трех сестер на чердаке у Олимпии, — не забывайте, вы больше не принцессы. Вы — простые люди и наняты, чтобы выполнять свою работу к вящему удовлетворению своих нанимателей. Вы будете зависеть от их требований, их откровенного мнения и будете должны им подчиняться». Эмили повторяла эти слова вчера ночью и сегодня утром, прилаживая бакенбарды с помощью специального клея, купленного мисс Динглеби.

«Ты должна ему подчиняться».

Но она не обязана получать от этого удовольствие.

— Есть один вопрос, сэр, — скованно произнесла Эмили.

— Да?

— Помимо моих обязанностей — могу я иметь какое-то время для себя самого?

Эшленд потрогал ручку.

— Думаю, да.

— Могу я, к примеру, иногда сходить в деревню?

— Как пожелаете. Сожалею, что особых развлечений тут нет. — Голос Эшленда зазвучал чуть вкрадчиво и язвительно.

В ушах Эмили застучала кровь.

— Что до развлечений, мне, кроме книг, ничего особенного не требуется, сэр. Но у меня есть кое-какие свои дела, время от времени требующие моего внимания. — Она встала и уставилась на седую макушку Эшленда. — Если позволите, я приступлю к работе прямо сейчас.

— Превосходно, мистер Гримсби. Доброго вам утра. — Эшленд снова обратил свое внимание на гроссбух.

Скрип пера по бумаге дал ей понять, что она может идти.

Глава 4

Фредерик Расселл, лорд Сильверстоун, неспешно вошел в классную комнату в половине десятого, одетый для верховой прогулки.

— Ого, — сказал он, бросая алый сюртук на ближайший стул. — Да вы ранняя пташка, Гримсби.

Эмили сняла очки, протерла их и снова надела. Вытащила из кармана часы и наклонила их к окну.

— Сейчас половина десятого, ваша милость. Ваши уроки начинаются в девять. Сожалею, что вы их пропустили.

Глаза Фредди под очками чуть не выскочили из орбит. Волосы его сбились набок, их явно не расчесывали, а костлявые тощие плечи торчали под белой рубашкой, как колышки для палатки.

— Прошу прощения?

Эмили сунула часы на место.

— Вы поели, сэр? Настоятельно рекомендую вам завтракать по утрам до того, как мы начнем. На пустой желудок невозможно сосредоточиться как следует.

— Слушайте, Гримсби…

— Так как, сэр? Вы поели?

— Ну да, но…

— В таком случае сядьте и ознакомьтесь с расписанием своих занятий. Насколько я понимаю, вы пьете кофе. Я попросил миссис Нидл принести сюда поднос в одиннадцать. И вот еще что, лорд Сильверстоун.

Фредди плюхнулся в кресло.

— Да, Гримсби?

— Мистер Гримсби. Пожалуйста, наденьте сюртук и поправьте галстук.

— Черт возьми, Гримсби…

— Черт возьми, мистер Гримсби.

— Да к чертям все, мистер Гримсби, — заявил Фредди, но потянулся за сюртуком.

К тому времени как Люси, жеманничая, ровно в одиннадцать принесла на серебряном подносе кофе, Эмили успела убедиться в том, что уже подозревала раньше. Лорд Сильверстоун был умен, даже блестяще умен, легко схватывал мысли и соединял их друг с другом. Кроме того, он был недисциплинирован, с лихорадочной одержимостью изучал то, что его интересовало, и старался избегать того, что было ему скучно. Ночами он читал, иногда до самого утра, но не делал никаких пометок. Если книга оказывалась сложной и трудной для понимания, он просто переходил к следующей.

Короче говоря, экзаменаторы разорвут его на клочки.

— Экзаменаторы разорвут вас на клочки, ваша милость, — сказала Эмили. — Спасибо, Люси. Можете идти.

Фредди откинулся на спинку кресла и взъерошил волосы. Глаза его не отрывались от задницы уходящей Люси.

— Чушь. Они все будут дремать в своих креслах.

Вероятно, он не ошибался, но Эмили соглашаться не собиралась.

— Ваш греческий не так уж плох, но латынь отвратительна.

— Зато математика превосходна. — Он потянулся к кофейнику и наполнил свою чашку до краев. — Кофе?

Эмили с подозрением посмотрела на черную жидкость.

— Разве только чуть-чуть.

Он наполнил вторую чашку и взял кувшинчик со сливками.

— Именно так я выигрываю в карты. С помощью математики. — Он постучал по виску чайной ложечкой. — Запоминаю, что уже вышло, просчитываю вероятности. Довольно просто, если уловишь суть.

— Но рискованно. Вы же не можете не понимать, что они считают, будто вы жульничаете. — Эмили добавила в чашку сливки и кусок сахара и неуверенно принюхалась. Пахло довольно неплохо. Такой житейский богатый запах.

— Ну давайте, пробуйте. Он не кусается. Если, конечно, вы не пьете его черным, как отец. Ох, вот это вещь! В особенности приятно, когда просыпаешься поздно.

Эмили сделала глоток и передернулась.

— Он пьет это черным? Вообще без ничего?

— Понимаете, он у нас из героев. Сделай или умри. Наверное, думает, что это его обесчестит — портить чистоту кофе или что-то в этом роде. Это что, лимонный кекс? — Фредди протянул тощую руку к подносу и схватил кусок.

— Тарелка и салфетка слева от вас, лорд Сильверстоун.

— О, точно. Он совсем неплохой, мой отец, — произнес Фредди довольно неразборчиво, жуя кекс, — но очень уж непреклонный. Возьмите, к примеру, его лицо.

Эмили промокнула губы, спохватилась и смачно вытерла их.

— А что его лицо?

— Ха-ха. До чего у вас превосходные манеры, Гримсби. То есть мистер Гримсби. — Он подмигнул. — Конечно же, я имею в виду эту его ужасную физиономию, при взгляде на которую детишки визжат от страха, а ангелы лишаются чувств. Вот уже двенадцать лет, с тех пор как он вернулся домой после того, как, черт его знает, в каком приключении ему покалечило лицо, а заодно он лишился и руки, отец не покидает Йоркшир, не принимает гостей и вообще не посещает светских мероприятий. И знаете почему?

— Это совершенно не мое дело, ваша милость, — ответила Эмили, навострив уши.

— Конечно, не ваше, но бьюсь об заклад, вы умираете, хотите узнать, разве нет? Можно подумать, что это гордость — раньше я и сам так думал, и, должен признаться, частично так оно и есть. Но время шло, и я начал мудреть, — тут Фредди пожал плечами, как умудренный жизнью шестнадцатилетний юнец, — и начал понимать, что это самое обыкновенное тупоголовое упрямство. Для начала он перестал выезжать и, клянусь Богом, даже и не собирался менять решение. А потом удрала моя мать…

— Лорд Сильверстоун, право же. Вряд ли следует рассказывать подобное постороннему человеку. — Эмили решилась сделать еще глоток кофе. Как странно, у нее вдруг закружилась голова.

— Чепуха. Кто-нибудь все равно должен вам рассказать, чтобы вы не попали впросак с неуместными замечаниями. Никто не любит попадать впросак, мистер Гримсби. — Фредди ухмыльнулся. — Мне тогда было всего четыре года, так что я почти ничего не помню, только то, что она была необыкновенной красавицей. А может, я и этого не помню, просто все так говорят. «О, герцогиня, она была красавицей, просто легендарной». В общем, все представили так, будто она уехала за границу поправлять здоровье, но на самом деле она удрала, просто и незатейливо. И если и имелась хоть какая-то возможность изменить решение отца насчет того, чтобы вернуться в общество, именно тогда эта возможность и умерла. Хотите кекса?

— Нет, спасибо. — Эмили поставила чашку. Ветер снова нагнал тучи, и солнце, так весело струившееся в окно в девять утра, исчезло, а в комнате стало холодно. Эмили встала и подошла к ведерку с углем. Видно, что комнату используют нечасто. Лимонный запах, оставшийся после недавней уборки, не мог перебить затхлость и запах гниющего дерева, какой всегда имеется в почти необитаемых помещениях. — Но она жива, надеюсь? — услышала Эмили собственный голос и бросила в шипящее пламя камина несколько кусков угля.

— О, об этом я ничего не знаю. Спросите лучше отца, — с полным ртом приглушенно ответил Фредди.

— Разумеется, я не буду спрашивать вашего отца. Это совершенно меня не касается.

— Лично мне все равно — хоть так, хоть эдак, честное слово. Думаю, где бы она ни находилась, вряд ли она мучается бессонницей из-за меня или отца.

Эмили выпрямилась и расправила лацканы.

— В таком случае она дурочка.

— Хотя мне интересно, какая она была. — Фредди откинулся на спинку кресла и допил остатки кофе. — Как мне рассказывали, поначалу они бешено любили друг друга. Медовый месяц в Италии, но поскольку я родился через девять месяцев после свадьбы, вряд ли они видели там много достопримечательностей, если вы понимаете, о чем я. Потом отца призвали в полк, и на этом все кончилось.

Щеки Эмили под бакенбардами горели.

— Этого вполне достаточно, ваша милость. Довольно.

— Действительно.

Единственное слово прогремело в комнате, как пушечный выстрел. Эмили подскочила, расплескав кофе, и резко повернулась.

Герцог Эшленд заполнял собой дверной проем. Рука его лежала на задвижке, седые волосы словно светились над изуродованным лицом.


При появлении Эшленда аккуратная комната словно взорвалась паникой, как взвод, пойманный сержантом за уклонением от служебных обязанностей. Очень полезный навык — умение двигаться и наблюдать, не будучи замеченным. По крайней мере этим он обязан Олимпии.

Фредди вскочил на ноги, опрокинув стул.

— Сэр!

На другой стороне стола мистер Гримсби поставил чашку с кофе и встал. Пальцы его вцепились в край стола; вероятно, дрожали. Бедняга.

— Доброе утро, ваша светлость, — произнес он своим хрипловатым голоском.

Эшленд прошел в комнату, с решительным щелчком закрыв за собой дверь. Это помогло подавить неприятное чувство, зарождавшееся в груди. «Поначалу они бешено любили друг друга».

— Я пришел, чтобы посмотреть, как продвигаются твои дела, Фредерик, — сказал он.

Фредди поднял стул, поставил его и сел.

— О, только не сердись и не увольняй беднягу Гримсби, отец. Мы просто болтали за кофе. Заверяю тебя, он здорово гонял меня всего несколько минут назад.

— Не сомневаюсь. — Эшленд перегнулся через стол, просмотрел книги и тетради, валявшиеся у подноса, и взял один листок. — Это твои латинские спряжения, Фредерик?

«Она удрала, просто и незатейливо».

Эшленд сцепил пальцы, чтобы не смять листок.

— Ужасно, я знаю. Мистер Гримсби уже разнес меня в пух и прах. Но с другой стороны, он впечатлен моим знанием математики.

— Так и должно быть. — Эшленд положил листок обратно на стол. — Ну, мистер Гримсби? Каково будет ваше суждение?

Лицо Гримсби все еще розовело под этими его пугающими кустистыми пшеничного цвета бакенбардами. Он откашлялся.

— Лорд Сильверстоун очень умен, ваша светлость, как я и предполагал, но в грядущие месяцы ему необходимо заниматься с куда большим усердием и дисциплиной. Ему еще нет шестнадцати, и его обучение в лучшем случае можно назвать беспорядочным, а ему придется состязаться за место с более старшими учениками общественных школ, которых натаскивали на латынь ежедневно в течение восьми — десяти лет. Полагаю, имя поможет ему пройти…

— Вот еще, — пробормотал Фредди.

— …но сомневаюсь, что его милость захочет, чтобы удача родиться в таком семействе лишила возможности продвинуться более подготовленных молодых людей. — При этих словах глаза Гримсби заблестели, словно он и вправду волновался за судьбу того достойного школьника, которого оттолкнут в сторону ради сына герцога.

Эшленд поднял бровь.

— Отлично сформулировано, мистер Гримсби. Фредерик? Ты согласен?

— Ну, если это так представить, — угрюмо буркнул Фредди. — В конце концов я не совсем конченый подлец.

— Полагаю, мистер Гримсби совершенно прав. Основная мощь Британии заключена в возможности отыскивать и поощрять юношей, обладающих исключительными способностями, и давать им шанс усердным трудом и прилежанием улучшить свое жизненное положение. Больше нигде в Европе талантливый юноша, не имеющий надежных связей, не может продвинуться и занять выдающийся пост, а в результате мы наблюдаем на континенте застой, разложение и тиранию. — Эшленд постучал пальцем по верхней книге в стопке Гримсби — аккуратном издании «Начал» Ньютона.

— Ну хватит, отец, — пробурчал Фредди. — Это уже чересчур.

Лицо Гримсби запылало, приняв угрожающий багровый оттенок.

— Это не совсем так, ваша милость. Я бы не заходил так далеко, чтобы употреблять слово «тирания».

— Тирания и беспорядки, — отрезал Эшленд. — Возьмите хоть последний случай в Германии, в этом Хольстайн-Швайнвальде. Ничтожное отсталое государство, совершенно второсортное, не представляющее для большого мира никакого интереса…

Отсталое!

— Но даже там имелся самовластный правитель, деспот, предпринявший попытки перекроить право престолонаследия в угоду собственным интересам и предотвратить развитие демократической формы правления…

— Разве справедливо, ваша светлость, что преемственность должна оборваться только потому, что детьми князя оказались девочки, а не мальчики? Самой Британией, а если уж на то пошло, и половиной мира, правит женщина. — Голос Гримсби дрожал от волнения.

— Ваши взгляды достойны восхищения, мистер Гримсби, но позволю себе напомнить, что Великобританией правит ее народ, как вам прекрасно известно. Королева Виктория, да благословит ее Господь, играет в управлении страной лишь церемониальную роль. Но вообще-то мы здесь не для того, чтобы обсуждать политические теории. Мы собирались обсудить прилежание лорда Сильверстоуна в занятиях и его долг получить место в университете исключительно благодаря достоинствам.

Гримсби опустил взгляд на лежавшие перед ним бумаги и аккуратно сложил их.

— В этом вопросе мы с вами полностью сходимся, ваша светлость. Я сделаю все возможное, чтобы подготовить его милость.

— Очень хорошо. — Эшленд взял самый надежный на вид стул и отодвинул его от стола так, чтобы на правую сторону лица падала тень от окна, причем устроился так инстинктивно, даже не заметив этого. — Продолжайте, — махнул он рукой. — Просто сделайте вид, что меня тут нет.

Гримсби медленно моргнул своими большими голубыми глазами из-под очков.

— Ваша светлость?

— Я изменил свой график, чтобы иметь возможность часа два спокойно понаблюдать. — Он милостиво улыбнулся обоим.

— Отец, это невозможно! Не заметить тебя так же легко, как огромного слона!

Эшленд потрогал пустую манжету. Сегодня утром обрубок руки болел сильнее, чем обычно. Возможно, меняется погода — зима на подходе.

— И тем не менее, — сказал он.

— Не будь посмешищем, отец…

— Отец вашей милости имеет полное право остаться и понаблюдать, — произнес мистер Гримсби. — В конце концов именно он платит за ваши занятия.

Эшленд скрестил на груди руки, изучая Гримсби. Он всегда считал, что неплохо разбирается в характерах, за редчайшими исключениями, но молодого учителя пока не раскусил. В нем имелась определенная свежесть и простодушная невинность. Светлые волосы блестели под густым слоем липкой помады, щеки все еще удивленно розовели после неожиданного появления Эшленда. Если бы не бакенбарды, роскошно курчавившиеся на щеках Гримсби, он казался бы совсем юным, вряд ли старше самого Фредди.

И его глаза. Эшленд чуть склонил голову, наблюдая за обоими. Гримсби объяснял Фредди, заскучавшему и обмякшему на стуле, что-то из латинских спряжений, и его голубые глаза серьезно прищурились, так что между бровями залегла складка. Старая душа, сказала бы мать Эшленда, кивая головой. Старая и мудрая.

Эшленд снова вспомнил вчерашний вечер в пивной и Гримсби, размахивающего куриной ножкой, с лицом, пылающим решимостью.

Гримсби, поправивший свои лацканы несколько минут назад, когда Эшленд молча наблюдал за ними от дверей. И его непреклонный голос: «В таком случае она дурочка».

Тот старичок, последний учитель Фредди. Лет семьдесят, не меньше, редеющие волосы и ворчливый голос. Вечно жаловался на невнимание Фредерика и отсутствие дисциплины. «Нельзя от меня ожидать» и «при таких условиях».

Эшленд сложил руки на груди, спрятав пустую манжету и наслаждаясь тем, как давит на обрубок другая рука. У Гримсби голос негромкий, чуть хрипловатый, причем почти намеренно, словно он пытается компенсировать юный возраст искусственной звучностью. Решимость, терпение, ум. Этот парень ничем не походит на прежних учителей, увольнявшихся через два дня, неделю, три недели, сытых по горло искрометно ярким умом Фредди и непрерывным воем ветра среди унылого ландшафта.

Отсюда возникает вопрос: почему Олимпия отправил Гримсби в Эшленд-Эбби, а не использует юношу сам?

В конце концов Олимпия никогда и ничего не делает просто так.

Эшленд внезапно встал.

— Благодарю, мистер Гримсби, — сказал он. — Оставляю вас обоих в покое.

Он вышел из комнаты и спустился по лестнице вниз, в свой личный кабинет. До рискованного вечернего предприятия ему необходимо переделать много дел по имению.

Глава 5

Ко второй половине дня неугомонный Фредди начал рваться из стен классной комнаты на волю, и Эмили, уцепившись за эту возможность, предложила передышку и прогулку на свежем воздухе. Послали на конюшню, и очень скоро они уже рысью выезжали со двора, закутавшись от холода в куртки и надев шерстяные шапки.

— А вы хорошо ездите верхом, — потрясенно заметил Фредди.

— Разумеется, я хорошо езжу верхом. Я всю свою жизнь почти ежедневно ездил верхом. — Говоря это, Эмили даже головой не качнула, но на самом деле ее согрели слова Фредди. Чистая правда, она начала ездить верхом почти тогда же, когда научилась ходить, но вот ездить в мужском седле ей довелось в течение всего лишь двух подготовительных недель в дальнем поместье герцога Олимпии в Девоне. Даже сейчас кожа седла слегка натирала внутреннюю поверхность бедер, но Эмили все равно нравилось, как интимно двигается между ног тело лошади. Так она чувствовала себя ближе к животному, словно связанная узами с его сознанием.

— Ну, это здорово, — сказал Фредди и показал хлыстом на колышущуюся вокруг траву. — Если не выбираться в город, то, кроме верховой езды, тут и заняться нечем.

— А где город?

Фредди показал.

— Около четырех миль в том направлении. Через какое-то время выезжаешь на дорогу. Сначала будет «Наковальня», которую вы, конечно, уже знаете, затем железнодорожная станция, тоже вам уже известная, а уж потом собственно город. — Он вздохнул. — Впрочем, ничего особенного в нем нет. Скучная фабрика, где делают посуду, и нет даже недовольных рабочих, чтобы слегка взбодриться, поскольку отец купил ее лет десять назад. Все так довольны жизнью, что можно подумать, будто они распыляют опиум по фабричным помещениям.

— И это все? Только фабрика?

— Нет-нет. Вы наверняка слышали про «Эшленд-спа-отель». Нет? Чертовски хорошие горячие источники, и отец превратил их в настоящий курорт примерно в миле от города. Есть еще магазины, кузница и всякое такое. Обыватели бродят туда-сюда, как овцы. — Фредди зевнул в рукав. Гнедой жеребец от удивления чуть дернулся. — И конечно же, нет ни одной симпатичной девчонки. Наверное, во всем виноват ветер.

«Эшленд-спа». Приличный отель примерно в миле от города.

Над головой собирались тучи, одна чернее другой. Эмили взглянула на небо, затем на побитую траву под ногами лошади.

— Вы не против съездить туда? Признаюсь честно, мне очень любопытно.

— А! Изучаем территорию для будущих вылазок на выходные, точно?

— Что-то вроде этого. — Эмили изо всех сил старалась, чтобы голос не дрогнул.

— Ну так вперед! — Фредди повернул своего гнедого влево.

Он говорил правду. Город оказался ничем не примечательным, обычная английская деревня, ставшая фабричным городишком, — в самом центре скопление старых домишек, наполовину бревенчатых, а дальше ровные ряды одинаковых домов для рабочих с хорошо ухоженными садиками размером приблизительно с носовой платок. Первые капли дождя брызнули на щеку Эмили, когда они въезжали в пригород. Фредди перешел на шаг и посмотрел на небо.

— Проклятие, — сказал он. — Можем повернуть назад, если хотите. Остановимся в «Наковальне» и переждем.

— Уж наверное, вы сделаны из более прочного материала, ваша милость. — Эмили опустила отворот шапки пониже.

— Черт. А вы, значит, как раз из них, да? — Костлявые плечи Фредди поникли, он испустил меланхолический вздох.

Ну, в общем, так оно и есть. Эмили никогда особенно не любила помпезность и пышность своей прежней жизни, которую Стефани считала весьма забавной, а Луиза принимала с царственной грацией. Эмили всегда предпочитала свернуться в клубочек в какой-нибудь нише с книжкой в руках или скакать верхом по топким полям Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа. Чем хуже погода, тем лучше — в погожие дни крестьяне работали на улице, кланялись и расшаркивались при ее приближении, и ей приходилось выпрямлять спину и царственно кивать в ответ, и мысли возвращались в привычное русло, в голове не оставалось больше места для авантюр, приключений и мятежа.

Эмили сквозь усиливающийся дождь всматривалась в лица горожан; те открывали зонтики или мчались под крышу, и в голове ни с того ни с сего прозвучали слова герцога Эшленда: «самовластный правитель, деспот, попытки перекроить право престолонаследия в угоду собственным интересам и предотвратить развитие демократической формы правления…»

Конечно, англичанину легко говорить. Никто в Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофе даже и не помышлял о демократическом правлении. Что крестьяне стали бы делать со своим избирательным правом, получи они его? Папа правил так благожелательно, так великодушно. О бедных заботились. Богатые платили налоги. Средний класс процветал, посылал своих сыновей в школу. Ветер перемен, дувший почти над всей Европой, не затронул маленькое княжество.

Пуля наемного убийцы вылетела неизвестно откуда и поразила Эмили в самое сердце.

Ее пальцы похолодели, несмотря на перчатки. Она прогнала мысль прочь, как делала всегда, но не могла прогнать оказанное ею физическое воздействие. Конь почувствовал ее возбуждение, то, как сильно стиснула она поводья, и резко тряхнул головой.

Ей даже не позволили увидеть тело папы, когда его привезли. Только Луиза вошла и с побелевшим лицом подтвердила, что отец мертв. И Петер, конечно, тоже. Бедный милый Петер, школьный друг, наследник соседней провинции, Баден-Черрипит. Позже Стефани тоже туда пробралась, еще до того, как тела подготовили к погребению, и рассказала, что Петеру попали в шею и что его мертвая плоть белая как полотно. Вероятно, вся кровь вытекла на опавшие октябрьские листья Швайнвальда.

Конь дернулся в сторону. Эмили выругалась и заставила его идти ровно.

— Послушайте, Гримсби, — окликнул ее Фредди, промокший и забывший от расстройства про «мистера». — Что вы такое задумали? Разве нельзя повернуть назад и просто выпить пинту-другую в «Наковальне»?

— Мне очень любопытно и хочется своими глазами увидеть ваш курорт, — крикнула через плечо Эмили.

— Да к черту проклятый курорт!

Эмили скакала вперед по главной улице, отметив, что на углу Бейкер-лейн расположена почта, а рядом — пивная. Это может пригодиться.

Но курорт, отель, куда приезжает множество посетителей! Место, где чужаков ждут и тепло приветствуют, где наверняка имеются отдельные комнаты. Место, которое легко найти, но при этом находится оно за пределами города.

Просто идеально.

Дождь полил всерьез.

— Послушайте, Гримсби! — Фредди начинал раздражаться. — Хватит! Уже три часа дня, мы пропустим чай, а моя куртка уже промокла насквозь!

— Вам следует поучиться стойкости, лорд Сильвер-стоун.

— Да у меня полно чертовой стойкости, Гримсби!

— Мистер Гримсби, — ответила Эмили. — А ваша речь достойна порицания для юноши ваших лет. Вынужден просить вас проявить чуть больше находчивости.

— Мы пропустим урок. Это для вас достаточно находчиво, мистер Гримсби?

Эмили изумленно оглянулась. Если Фредди готов заниматься вместо того, чтобы всячески уклоняться от уроков, он, должно быть, и вправду в самом плачевном состоянии.

Бедный Фредди. Он очень перепачкался. С шапки капала вода, плечи промокли. Более того, он неосторожно выехал из дома без перчаток, и руки его сделались тревожно синего оттенка. Его костлявая фигура, облаченная в коричневый твид, напоминала промокшее насквозь насекомое.

Эмили выдохнула, с тоской посмотрела на дорогу, ведущую к так манящему к себе «Эшленд-спа-отелю», и повернула коня.

— Ладно, — сказала она. — Но сначала мне нужно заглянуть на почту.


Изящные часы на каминной полке (свадебный подарок, Изабель любила их больше всех) прозвенели, отбивая четыре часа. Эшленд положил перо, аккуратно сложил бумаги и встал с кресла. Камердинер уже ждал его наверху.

— Собирается дождь, сэр, — спокойно произнес камердинер, помогая ему надеть сюртук из превосходной шелковистой шерсти.

— Значит, мне потребуется макинтош, — отозвался Эшленд, повернулся к зеркалу над умывальником и взглянул на себя. Глазная повязка немного сбилась во время бритья. Он поправил ее, подтянул галстук. Короткие седые волосы благодаря помаде лежали аккуратно.

В общем-то это не имело никакого значения, но он чувствовал, что должен женщине хотя бы это.

Уилкинс подошел сзади, держа в руках макинтош. Эшленд надел его и позволил Уилкинсу застегнуть пуговицы, потому что рука у него слегка дрожала. Шляпа, надвинутая на лоб. Перчатка на левой руке сидит как… ну, как перчатка. Да, так лучше. Надежно прикрыт. Он выдохнул и сказал:

— Спасибо, Уилкинс. Дожидаться меня ни к чему.

— Конечно, сэр.

Эшленд спустился вниз по лестнице, прошел в дверь, в последний момент открытую бесстрастным лакеем. Вышел наружу, под моросящий дождь. Грум стоял, держа под уздцы его лошадь. Серый декабрьский горизонт уже темнел.

— Хороший мальчик, — ласково произнес Эшленд, забрав поводья у грума и потрепав морду Веллингтона. — Прости за дождь, старина. Придется потерпеть, как солдатам.

Кивнув груму, он взлетел в седло и пустился вперед. Его ждали четыре мокрые мили до города.


Письмо прожигало внутренний карман Эмили, прямо напротив сердца. Разумеется, прочесть его здесь, на глазах у любопытного Фредди, она не могла, да еще и дождь лил. Придется подождать, пока она не окажется в безопасности своей комнаты.

— Разве вы не могли отправить свое письмо из дома? — спросил Фредди. — Я уверен, отец оплатил бы его доставку.

— Конечно. Я учту это в следующий раз.

Дождь никак не мог решить, на чем остановиться, — то он превращался в туман, то начинал моросить, то снова превращался в туман. Эмили ехала, расправив плечи и выпрямив спину. Посмотрев из-под полей шляпы на дорогу, она увидела «Наковальню», приткнувшуюся у обочины и выглядевшую еще потрепаннее, чем ночью. Несколько фонарей на карнизе уже горели. Двое мужчин пьяно сползали со своих лошадей во дворе.

— Только одну пинту, мистер Гримсби. Вы не можете сказать «нет», — взмолился Фредди, бросив в ту сторону тоскующий взгляд.

— Еще как могу. И говорю. Когда мы вернемся, в классной комнате нас будет ждать отличный горячий чай.

— Классная комната, — произнес Фредди тоном, каким мог бы сказать «армейская уборная». И вдруг: — Что за?… Это же отец, клянусь Богом!

— Следите за речью, ваша милость, — предостерегла его Эмили, но в ее жилах уже запела кровь, а глаза вглядывались в туман. Мгновенная физическая реакция потрясла Эмили.

Фредди не ошибся. Ошибиться было невозможно — впереди на великолепном темном коне решительно сидел высокий человек, левой рукой держа поводья, а правую положив на бедро.

«Как ему это удается?» — хотелось спросить Эмили, но она вовремя проглотила вопрос и сосредоточилась на том, чтобы успокоить лихорадочно забившееся сердце и прогнать румянец со щек. Это просто нелепо. Она — дочь князя! Она неоднократно встречалась с кайзером! И вообще привыкла к могущественным людям. Она просто не может нервничать, столкнувшись на мокрой от дождя йоркширской дороге с обычным английским герцогом. Уж кому-кому, а ей прекрасно известно, что князья и герцоги — это просто люди из плоти и крови, они нуждаются в еде, питье и отдыхе и пускают ветры, переев капусты.

Может, все дело в том, что он — ее наниматель? В этом причина того, что у нее перехватывает дыхание? В данный момент он обладает абсолютной властью над ее судьбой, какой не обладал до него ни один человек. Ничего удивительного, что все ее чувства так насторожены, так впитывают в себя все подробности.

— Отец! — весело вскричал Фредди, когда лошади сблизились.

Герцог Эшленд выпрямился еще сильнее.

— Какого дьявола вы оба делаете здесь в такую ночь?

— Следи за речью, отец! Мистер Гримсби особенно суров насчет этого. И сейчас вовсе не ночь, правда? Еще даже для чая рано.

— В декабре темнеет рано, как тебе хорошо известно, а мистер Гримсби просто не знаком с нашей местностью. — Эшленд окинул Эмили единственным обволакивающим взглядом единственного глаза и снова повернулся к сыну.

— Зато я знаком с этой местностью. Я знаю каждую травинку отсюда и до «Эшленд-спа». Осмелюсь сказать, ветреной ночью я найду наш дом с завязанными глазами. Собственно, раза два я это уже делал. — Фредди рассмеялся. — Полагаю, ты сегодня направляешься развлекаться? Первый вторник месяца, верно? — Он снова засмеялся. — Ты точен как часы, отец.

Эшленд нахмурился. Щеки его были влажными от дождя и слегка порозовевшими от холода и физической нагрузки. Этот оттенок ему очень шел.

— Смотри, чтобы отвез мистера Гримсби прямо домой. Без этих твоих штучек, слышишь? Симпсон мне все доложит.

Темный конь под ним плясал, то ли от нетерпения двинуться дальше, то ли ему передавалось возбуждение хозяина. Он прядал ушами, прислушиваясь к Эшленду.

— Это было бы куда убедительнее, отец, если бы ты сам сейчас не ехал на поиски приключений. Но не бойся! Я довезу мистера Гримсби до дома без всяких происшествий, клянусь. Оставить для тебя свет, или ты намерен на этот раз остаться на ночь?

— Не дерзи, — сказал Эшленд и тронул коня. — Чтобы завтра в девять утра ты уже находился в классной комнате с мистером Гримсби.

— Отличного тебе вечера, отец! — хохоча, крикнул ему вслед Фредди.

Лошадиные копыта грохотали по мокрым камням дороги. Эмили дождалась, пока этот грохот растает в тумане, и негромко сказала:

— Не следует разговаривать с отцом так неуважительно.

— С отцом? О, он совсем не против. Ему нравится делать вид, будто он ужасный грубиян, но на самом деле в душе — он настоящая кошечка.

— Это потому, что он вас любит. Вы все, что у него есть.

— О, чушь. — Фредди одной рукой взялся за поводья и стряхнул дождевые капли с шапки. — Я не имел в виду, что он любитель нежностей. Только то, что он лает страшнее, чем кусает.

— Вы смешиваете метафоры. Мы разговаривали о котах.

— Ну вы же поняли, что я имею в виду. На самом деле я для него обуза. Напоминание о матери, вероятно. Он позволяет мне вести себя так дерзко только потому, что не хочет утруждаться и устраивать мне выволочку. Считает, что я и этого не стою. — Он снова щелкнул по шапке. — Отсюда и задумка так рано поступить в университет.

— Ваша задумка.

— Но он же не возражает, верно?

Лошади шли дальше под глухое «кап-кап» дождя. Эмили сгорала от желания поинтересоваться у Фредди, куда поехал Эшленд и что могло заставить его сесть верхом в такую погоду. Развлечение, сказал Фредди. Первый вторник месяца.

Возможно, ей лучше об этом не знать.

Но тут Фредди нарушил молчание, сказав с неожиданной силой:

— Сам-то он правила не соблюдает, так? Отправился в свои безнравственные похождения.

— Право же, ваша милость.

— Но это же правда. Он ездит на встречи с какой-то женщиной, думаю, это его любовница, прямо там, в своем отеле. Ездит каждый месяц, хоть дождь, хоть солнце. Нет, я его, конечно, не виню, но нечего задаваться и строить из себя святошу.

Перед мысленным взором Эмили мгновенно возникла картинка — обнаженный Эшленд тяжело дышит в постели какой-то проститутки. Его спина выгнута и блестит от пота, а у нее голая грудь.

— Возможно, вы ошибаетесь.

— Нет, не ошибаюсь. Я спрашивал горничную. Женщину провожают по черной лестнице вверх, в номер в задней части отеля. Ну, чтобы все выглядело респектабельно. А он присоединяется к ней уже в номере. Остается там часа на два, а потом возвращается домой. — Фредди засмеялся. — Добрый старый папенька. Не тратит времени зря даже во время отдыха.

— Может быть, имеется… — Ее лошадь тряхнула головой. Эмили сглотнула, посмотрела на свои руки, стиснувшие поводья, и ослабила хватку. — Ваш отец показался мне человеком с принципами. Может быть, имеется другое объяснение.

Фредди снова захохотал.

— Вы забавный человек, мистер Гримсби. Другое объяснение! Ха-ха. Слушайте, я чертовски проголодался. Давайте проверим, не желают ли эти животные как следует поразмять ноги, а? Иначе стемнеет раньше, чем мы вернемся, а миссис Нидл бывает просто счастлива, когда может как следует отчитать меня. — И он пришпорил коня, пустив его рысью.

Мозг Эмили сказал «да, конечно» и отдал соответствующие распоряжения позвоночнику. Но тело повиноваться не пожелало. Ноги, мышцы икр оставались тяжелыми и неподвижными. Словно тело не желало сжимать подпругу; словно оно не хотело ускорять темп, в котором они удалялись от «Эшленд-спа-отеля», от самого герцога Эшленда.

Словно тело ее, напротив, желало развернуться и повернуть коня обратно. И перехватить Эшленда до того, как он достигнет пункта своего назначения.

Эмили заставила себя вонзить шпоры в бока коня. Тот рванулся вперед и перешел на рысь, и от этого движения словно что-то разорвалось в груди Эмили, сразу под внутренним карманом, где лежало письмо с почты. И всю дорогу до Эшленд-Эбби у нее болело в этом месте.

Глава 6

Люси пришла в ужас.

— О мистер Гримсби! Вы так промокли! — Она заломила руки. — Сейчас же идите наверх и переоденьтесь, а я налью вам горячую ванну, пока вы не умерли от простуды!

— А как насчет меня, Люси? — спросил Фредди. — Я тоже промок.

Она послушно присела в реверансе, но взгляд на него метнула убийственный.

— Я велю Джейн тоже налить вам ванну, ваша милость, хотя прекрасно знаю, кто во всем виноват.

— Протестую! Это Гримсби хотелось проехаться по городу! А я всей душой был за добродетельную пинту эля в старой сухой «Наковальне».

— «Наковальня»! — Люси резко втянула в себя воздух. — Водить голубчика мистера Гримсби в «Наковальню»! О ваша милость! Ну и мысль! — Она повернулась к Эмили, глядя на нее ясными глазами: — Позвольте мне забрать ваши мокрые вещи прямо сейчас, мистер Гримсби. Я сама их высушу и почищу.

Эмили моргнула. Ресницы Люси трепетали.

— Да, конечно. Спасибо, Люси, — сказала она.

— Она положила на вас глаз, — вполголоса произнес Фредди, когда они поднимались по лестнице.

— Глупости.

— Вы для нее превосходная добыча. Начать с того, что с вами она сможет выбраться из Йоркшира. — Фредди локтем ткнул Эмили под ребра.

— Заверяю вас, у меня нет таких намерений.

Они как раз добрались до площадки. Вдоль коридора располагались семейные покои; наверху, двумя пролетами выше, Эмили ждала ее комната. Люси уже проскочила мимо них, чтобы открыть горячую воду. Фредди посмотрел наверх и покрутил головой.

— Это не важно, мистер Гримсби. Такие намерения есть у Люси. А уж если девушка вобьет что-то себе в голову, для нас, несчастных мужчин, все кончено, старина. Все равно что с вашей шеи сняли мерки, чтобы заказать для нее железный ошейник.

— Откуда такая глубокая мудрость, ваша милость? — поинтересовалась Эмили, положив руку на перила.

Он подмигнул.

— Ну как же! Разумеется, от отца. Как, по-вашему, моя мать охомутала его в двадцать два года, еще юным гвардейцем? — Фредди снял мокрую шапку и встряхнул ее. Капли полетели в разные стороны. — Удачи наверху, мистер Гримсби.

Найти наверху ванную комнату оказалось просто. Из-за двери разнузданными клубами вырывался пар, и слышался веселый голос Люси:

— Заходите прямо сюда, мистер Гримсби! Поселившись в аббатстве, его светлость сразу приказал провести в дом трубы с горячей водой, прямо как в одном из этих шикарных отелей.

Шум воды прекратился, из ванной вышла Люси. Из-под ее чепца выбились волосы, кудрявясь от влаги.

— Ну вот! Я приготовила вам полотенце и кусок мыла. Мокрые вещи можете протянуть мне из-за двери. — Она просияла, с надеждой глядя на Эмили.

— Да, конечно. — У Эмили пересохло во рту. Она вошла в ванную и плотно закрыла за собой дверь. Небо, видневшееся в небольшом квадратном окошке, почернело, по стеклу струился дождь. Люси зажгла две свечи — восковые, а не сальные — и положила белое мохнатое полотенце. Похоже, Эшленд хорошо заботится о своих слугах.

Вода плескалась об эмалированные стенки ванны, от нее исходил пар. Эмили вытащила из кармана письмо и торопливо прочла короткие строчки:

«Обе птички благополучно приземлились. Визит в следующем месяце, как договаривались. Д.»

Эмили с облегчением выдохнула, только сейчас поняв, что задерживала дыхание. Сестры в безопасности, хотя бы на время.

Она сняла шапку, перчатки и куртку, размотала шарф и расстегнула брюки. Аккуратно поставив рядом со стулом башмаки, чуть приоткрыла дверь.

— Вот, — сказала она, протягивая мокрые вещи Люси.

— Спасибо, сэр. О! И не забудьте нижнее белье, сэр! Я сразу же отнесу его в прачечную.

Эмили снова закрыла дверь и расстегнула длинную волглую рубашку. Ткань упрямо липла к коже, пришлось отдирать. Теперь подштанники. Она перекинула все через руку и приоткрыла дверь на каких-нибудь два дюйма.

— Сэр, я спокойно могу…

Эмили приоткрыла дверь еще чуть-чуть и протолкнула белье наружу.

— Ну вот, сэр. О, какие у вас прелестные руки, сэр, не в обиду будь сказано.

— Спасибо, Люси.

— Так много молодых людей не утруждаются уходом за руками, но ваши такие чистые и красивые, как у леди, мистер Гримсби. Осмелюсь сказать, они, наверное, очень чувствительные, правда, мистер Гримсби?

— Они такие же, как и любые другие руки, Люси. Спасибо.

Люси переступила с ноги на ногу. Эмили понадежнее спряталась за дверью.

— Если вода слишком остынет, вы можете открыть горячий кран, — сказала Люси. — Вы, конечно, знаете, как открывать краны, мистер Гримсби?

Эмили вспомнила ванную комнату у себя дома, где установили новейшее оборудование всего несколько лет назад, в качестве свадебного подарка последней невесте князя. Она была изящной, с фиолетовыми глазами и очень глупенькой, хотя и примерно одного возраста с Эмили.

— Да, конечно, — ответила она.

— Потому что если вы не уверены, я могу показать вам как.

— Совершенно уверен. Спасибо, Люси.

— Вы видели, куда я положила полотенце, мистер Гримсби? Потому что я…

— Да, Люси. Я увидел и полотенце, и мыло, и свечи. Все сделано очень толково. Спасибо. Больше мне ничего не надо.

— Когда закончите, можете позвонить в звонок, мистер Гримсби. Он там, на стене. И я принесу вам ужин прямо в комнату, вкусный и горячий.

— Спасибо, Люси.

Наконец шаги Люси стали удаляться по коридору. Эмили закрыла дверь и привалилась к ней.

Но только на мгновение. Горячая вода манила, исходя паром. Эмили заперла замок на двери и разбинтовала груди. Они выскочили на свободу с таким облегчением, что Эмили пробрало буквально до костей.

На стене негромко тикали часы, чуть перекрывая спокойный стук дождя. Эмили ступила в ванну и опустилась в воду.

От тепла продрогшую кожу начало покалывать. Эмили какое-то время лежала неподвижно, закрыв глаза, согнув коленки и позволив рукам свободно плавать на поверхности. Ванна была небольшая, но достаточно глубокая, так что вода укрывала ее по шею, словно закутывала коконом. Щеки под бакенбардами чесались, ей ужасно хотелось сорвать их, но прежде чем выйти из ванной комнаты, придется прилаживать их снова, а без клея это сделать невозможно.

Господи, как хорошо в ванне! Словно каждый ноющий участок тела кто-то ласкает теплом. Эмили открыла глаза и посмотрела на себя, на укрытое водой женское тело. Груди выскочили на поверхность, соски в прохладном воздухе затвердели. Груди у нее были не особенно большие, но круглые, крепкие, красивой формы, и она радовалась, освободив их от бинтов, которые под рубашкой делали их плоскими. Одной рукой Эмили потрогала правую грудь, обхватила ее ладонью, приподняла, словно округлый островок в воде.

Что бы подумал о них Эшленд, увидь он их сейчас?

Эмили ахнула и отдернула руку. Откуда вдруг такая мысль?

Разумеется, потому что она увидела его на дороге. Направляющимся к своей любовнице, на ежемесячное совокупление. Наверное, сейчас он как раз трогает голые груди той женщины, ласкает их, гладит.

Вот почему она об этом подумала.

Эмили снова закрыла глаза. Она многое знала об акте плотского слияния, гораздо больше, чем могла предположить ее семья. Ну, может быть, мисс Динглеби и догадывалась. Мисс Динглеби видела книги на прикроватной тумбочке Эмили и знала, что за содержание прячется под научными латинскими названиями. Мисс Динглеби даже тайно добавляла книги к стопке. Эмили была любознательной и любила науку, и, разумеется, перерыла всю старую отцовскую библиотеку и отыскала там книги, представляющие огромный интерес для любознательной прилежной девушки, которая ни разу в жизни не целовалась.

Чье девственное тело принадлежало не ей, а государству Хольстайн-Швайнвальд-Хунхоф. Его необходимо было оберегать, а затем использовать в интересах государства.

Которая, прикрываясь спокойной и послушной долгу оболочкой, в душе жаждала приключений.

Ну, теперь у нее есть приключение, верно? Она обрела рискованную жизнь, маскировку, даже книги и возможность учиться. Больше никакой чопорности, никаких церемоний. Никакого отца с неодобрительными взглядами и поджатыми губами, если она не дотягивала до жестких стандартов принцессы Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа. Отец мертв, лежит в усыпальнице собора Хольстайна, а она свободна.

Эмили открыла глаза и посмотрела на свое тело, невинное и нетронутое, женственное, с округлостями в нужных местах, колеблющееся под водой, освещенной пламенем свечей. Интересно, как выглядит любовница Эшленда? Кого предпочитает герцог — высоких богинь или изящных фарфоровых куколок? Стройных или грудастых? Умных или глупых? Разговаривает ли он с леди своим рокочущим голосом, трогает ли ее своими крупными пальцами, целует ли своими покалеченными губами? Или для него это всего лишь сделка, несколько фрикций в определенное место?

Вода остывала. Эмили подумала, не открыть ли горячий кран, но побоялась, что отклеятся бакенбарды. По-этому она просто села и потянулась за мылом.

Какая разница, каких женщин предпочитает Эшленд или как он занимается с ними любовью. Это не имеет никакого отношения к Эмили. Она подумала об этом только потому, что они встретились на дороге, когда он направлялся к своей любовнице, а Эмили по своей природе очень любознательна.

Вот и все.


Герцог Эшленд, вернувшись домой и прикончив свой вечерний бокал шерри одним долгим глотком, шел по коридору к главной лестнице, когда заметил слабый свет, пробивающийся из-за приоткрытой двери в библиотеку.

Это наверняка не Фредди. Фредди мог не спать целую ночь, увлекшись каким-нибудь научным проектом, но предпочитал делать это в комфорте и уединении собственной комнаты.

Значит, Гримсби.

Эшленд собирался пойти дальше по коридору. Неловкое это дело — полуночные беседы с прислугой, и вообще он не в настроении сейчас разговаривать, потому что все еще не снял одежду, промокшую под непрерывным дождем, пока добирался домой из «Эшленд-спа-отеля». Почему он вообще продолжает эту ежемесячную авантюру? Как всегда, он вышел из номера неспокойным, недовольным собой, полным отвращения и тоски и поклялся себе, что это в последний раз. Хотя и знал, что это вранье.

И последнее, что ему сейчас требуется, это общение с другим человеком.

Но правая нога не шагнула вперед, как следовало, и не опустилась на мраморный пол, направляя его тело дальше по коридору. Вместо этого левая рука самостоятельно толкнула дверь в библиотеку.

Мистер Гримсби испуганно вскочил.

— Ваша светлость!

— Прошу прощения. — Эшленд махнул рукой. — Прошу вас, не вставайте. Я не хотел вам мешать.

Гримсби уронил ладонь на лежавший перед ним открытый томик.

— Надеюсь, я ничего не нарушил, сэр. Мне не спалось, и я подумал, что если немного почитаю, то мне это поможет.

— Моя библиотека в вашем распоряжении. В конце концов книги для того и существуют, чтобы их читали. — Эшленд внезапно обнаружил, что уже вошел в плохо освещенную комнату. Две свечи на столе удивленно замигали. — Садитесь же, мистер Гримсби. После полуночи я не настаиваю на церемониях.

Гримсби упал в кресло, настороженно глядя, как Эшленд направляется к противоположной стене.

— Хорошо провели вечер, сэр?

Эшленд провел указательным пальцем по ряду кожаных переплетов. Взгляд скользил по буквам, не видя названий. Неужели в голосе учителя прозвучала ирония?

— Не особенно. А вы, мистер Гримсби? Вы сказали, вам не спится. Надеюсь, это не из-за того, что вам неудобно. Вы имеет полное право поменять комнату и потребовать все, что вам хочется. Мы серьезно рассчитываем на то, что вы останетесь тут.

— Вряд ли я успел доказать такую свою ценность.

Эшленд повернулся и прислонился к полкам за спиной. Гримсби сидел очень прямо, расправив плечи и храбро вздернув подбородок.

— У нас, по сути, нет выбора. Мы полностью в вашей власти, мистер Гримсби.

— Вы можете подождать экзаменов его милости еще год. — Храбрый подбородок вздернулся еще чуть-чуть выше.

Эшленд подавил улыбку восхищения. Он вспомнил одного юного солдата — тому едва исполнилось восемнадцать, но подбородок он вздергивал так же отважно. Что случилось с тем юношей? Эшленду не хотелось этого знать. Он глубоко вздохнул, и запахи библиотеки мягко легли ему на душу, такие знакомые и успокаивающие: кожа и лимонное масло, пыль и дерево.

— Можем. Что вы читаете, если мне будет позволено задать такой заурядный вопрос? — Он кивнул на книгу и скрестил на груди руки.

— Вообще-то роман. Мисс Бронте.

— Так-так! Знакомитесь с местностью, верно? Хотя заверяю вас, жизнь в Эшленде вовсе не так романтична.

— Зато настроение схвачено удачно. Унылость, масштабы.

— Моя жена читала их постоянно, снова и снова. Полагаю, это ее экземпляр.

Гримсби вздрогнул и откинул обложку. Глаза его расширились, стоило ему увидеть надпись на фронтисписе.

— О! Прошу прощения!

— Нет необходимости. В конце концов это всего лишь книга. Кожа и бумага. — Эшленд оттолкнулся от полки и подошел к столу, за которым сидел Гримсби, — его бакенбарды в смятении подергивались. — Надеюсь, мой сын не стал впечатлять вас готическими семейными историями? Имя герцогини здесь вовсе не под запретом. — Он опустился в противоположное кресло и скрестил ноги на темном ковре.

— Тем не менее тема неловкая.

— Это просто факт. Герцогиня покинула этот дом больше десяти лет назад, и с тех пор мы успели примириться с утратой. — Он наблюдал за реакцией Гримсби, но тот упорно смотрел на обложку книги, на небольшие золоченые буквы, выдавленные на коже. — Ваши родители живы, мистер Гримсби? — услышал он собственный голос.

Гримсби наконец-то поднял взгляд. Его голубые глаза за стеклами очков смотрели серьезно.

— Нет, ваша светлость.

— Но вы все-таки говорите о них, правда? Видите ли, время лечит любые раны. Ну, не совсем любые, — добавил он, коротко подняв правую руку и тут же снова уронив ее на колени. — Но нет никакого смысла делать вид, что наших несчастий не существовало.

— Полагаю, это так.

Эшленд подался вперед. Вероятно, шерри сделало его бесцеремонным.

— А вы осмотрительный человек, мистер Гримсби. Мне даже стало любопытно. Неужели вам нечего рассказать о себе?

— Ничего, что могло бы заинтересовать вашу светлость, я уверен.

Лицо Гримсби не изменилось ни на йоту, взгляд не дрогнул, даже ресницы не опустились. Но отточенные чувства Эшленда насторожились. Ему послышались слова Олимпии, сказанные когда-то на пыльной дороге в Кашмир: «Остерегайся человека, которому нечего о себе рассказать».

Герцог Олимпия, приславший этого молодого учителя в Эшленд-Эбби.

Эшленд вытащил из кармана жилета часы. Всего-то несколько минут после полуночи. Он сунул часы обратно, потянулся и встал.

— Пожалуй, я выпью бокал шерри, мистер Гримсби. Присоединитесь ко мне?

— Нет, спасибо, сэр.

Эшленд чувствовал на себе настороженный взгляд Гримсби, пока шел к подносу с графинами, стоявшему на небольшом круглом столике у окна.

— Давайте же, мистер Гримсби. Я настаиваю. Бокал вина хорошо успокаивает перед сном. — Он откупорил хрустальный графин и налил два бокала.

Глаза Гримсби за стеклами очков расширились, когда Эшленд вернулся, держа оба бокала между пальцами левой руки.

— Сэр, я…

Эшленд поставил бокалы на столик. На аккуратном рисунке бокалов, напоминающем снежинки, заиграли отсветы пламени.

— Я настаиваю.

Гримсби протянул изящную руку и взял бокал.

— Тост, мистер Гримсби, — сказал Эшленд, подняв свой бокал и слегка наклонив его вперед. Он изо всех сил старался не обращать внимания на предвкушение, певшее в жилах. — За успешные отношения!

— И в самом деле, сэр. — Гримсби чокнулся с Эшлендом и осторожно пригубил.

— Пейте, пейте, мой добрый друг. Это превосходное шерри. Мне каждый год доставляют его прямо из Португалии.

Гримсби сделал еще глоток, побольше.

— Да, очень хорошее.

— Видите ли, мистер Гримсби, вы ошибаетесь. На самом деле я искренне вами заинтересовался. Молодой человек выдающегося ума и отличного воспитания, уж не говорю о самообладании. Право же, я задаюсь вопросом — почему столь многообещающий юноша соглашается на такое незначительное место с таким мизерным жалованьем в одиноком уголке на краю мира? — Эшленд сделал глоток шерри и вытянул ноги, все еще обутые в начищенные кожаные сапоги для верховой езды, потемневшие от использования.

— Вы чересчур скромны, ваша светлость. Жалованье более чем щедрое.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Вероятно, вы не совсем понимаете, насколько ограничены возможности молодого человека моего возраста, не имеющего практического опыта.

— Вас опекает герцог Олимпия. — Эшленд сказал это чуть резче, чем намеревался. Ему прискорбно недостает практики. «Сдерживайте свои чувства, мой мальчик, — прозвучал в голове знакомый голос. — Вы — человек великих животных страстей. Это ваша сила и одновременно ваша слабость».

— Многие другие тоже пользуются покровительством великих мира сего. Кроме того, я не особенно честолюбив. — Гримсби сделал еще глоток шерри, словно пытаясь скрыть смущение. — Мне не хочется становиться деловым человеком и отвечать за что-то важное. Мне нужны всего лишь книги и достаточно денег, чтобы содержать себя.

— А жена? Семья? Вы не желаете этих утешений?

— Я… полагаю, да. — Из-под бакенбард Гримсби растекался румянец. — Когда-нибудь.

— И вас не тянет к женскому обществу?

— Похоже, не так сильно, как вас.

Все это время Эшленд попивал шерри и теперь покрутил в пальцах пустой бокал.

— Вы не одобряете моей сегодняшней поездки?

— Это не мое дело. — Гримсби посмотрел на лежавшую перед ним книгу и провел пальцем по корешку. — Полагаю, для вас это более чем естественно… физическая потребность…

— Я полностью вас понимаю, мистер Гримсби. Остается только надеяться, что слухи о моей ужасающей распущенности не достигнут ушей моего друга Олимпии. Боюсь, он этого не одобрит.

Гримсби резко вскинул голову.

— Разумеется, нет, ваша светлость! Мне бы такое и в голову не пришло!

Голос его звучал так потрясенно, был полон такого искреннего смятения, Гримсби настолько не уловил иронию в словах Эшленда, что герцог почувствовал себя словно подвешенным в воздухе, разрываемым между подозрением и восхищением. Он мягко произнес:

— В таком случае, прислав вас сюда, мой друг Олимпия просто оказал мне услугу от щедрого сердца?

— Я… боюсь, я не понимаю вас, сэр.

Эшленд встал. Голова его слегка закружилась, он покачнулся, но тут же выпрямился, поставил опустевший бокал на стол и увидел, как пламя свечи отражается от золотистых волос Гримсби, создавая над ними ореол.

— Это полная ерунда, мистер Гримсби. Боюсь, мой интеллект меня сегодня подводит.

Гримсби уже вставал из своего кресла.

— С вами все в порядке? Могу я чем-нибудь помочь?

— Со мной все прекрасно. Благодарю за беседу, мистер Гримсби. Надеюсь, мы сможем часто повторять это вечернее удовольствие, когда снаружи завоет зима. — Эшленд показал на окно.

— Вы уже уходите, ваша светлость?

— Да. — Эшленд всмотрелся в лицо Гримсби, в прищуренные глаза за стеклами очков, в крохотную озабоченную морщинку между бровями. Этот мальчик такой серьезный, такой мудрый и одновременно такой наивный. — Знаете, вы весьма интригующая личность, — рассеянно произнес он.

Рука Гримсби упала на книгу.

— Ничего подобного.

— Не могу не задаваться вопросом, не скрываете ли вы куда больше, чем показываете.

— Прошу прощения, что вы имеете в виду?

Эшленд выпрямился. Не следовало пить тот лишний бокал шерри, его тело к этому не привыкло. Но так приятно, когда твои мозги цепенеют, когда кровь опять поет, а в отсутствующей руке не ощущается ничего, кроме онемения.

— Я толком не знаю, что имел в виду, мистер Гримсби, — ответил он, улыбнулся, протянул руку и похлопал беднягу по изумленному подбородку. — Но я непременно это выясню.


Дверь за внушительной фигурой герцога Эшленда затворилась. Эмили рухнула в кресло. Она закрыла глаза, но его лицо по-прежнему стояло перед ней — черная повязка на гладкой коже, единственный ярко-голубой глаз внимательно изучает ее.

«Знаете, вы весьма интригующая личность».

Эмили глубоко вдохнула. Ей кажется, или она действительно все еще чует его запах? Немного шерри, дикий ветер с болот, теплая шерсть, аромат пряного мыла — скорее всего сандаловое дерево. А может быть, это она сама. Эмили подняла руку и принюхалась к рукаву.

Нет, от нее ничем таким не пахнет.

Сердце все еще быстро колотилось в груди, кончики пальцев щипало. Да что за дьявольщина с ней творится? Этот высокий крупный человек со своим пронзительным глазом, изуродованным лицом и пустой манжетой — боже милостивый, уж не влюблена ли она в него? В герцога Эшленда, всего два часа как выбравшегося из постели какой-то проститутки, сидевшего тут с вытянутыми ногами и с волосами, бело светившимися в полумраке библиотеки?

Эмили снова подняла руку и притронулась к подбородку. Она ощущала герцога, чувствовала, как затрепетали ее жилы, когда он потянулся к ней, когда ее кожа предвкушала его прикосновение. Она, Эмили, хладнокровная и любящая науку, принцесса Германии!

Издалека послышался приглушенный топот — Эшленд поднимается по лестнице.

«Но я непременно это выясню».

Эмили схватила свой бокал с шерри и осушила его.

Это будет очень долгая зима.

Глава 7

За два дня до Рождества

Общая комната в «Наковальне» была, как обычно, переполнена, на что Эмили и рассчитывала. Она крепче сжала рюкзак, стараясь вдыхать спертый сырой воздух как можно поверхностнее. Мужчины вокруг хохотали, сквернословили, ели и пили. У стены дымил очаг. Трактирщица Роза вечно с кучей кружек в руках поспевала всюду, браня пристающих к ней посетителей.

Эмили внимательно наблюдала за ней. Когда та нырнула в соседнюю комнатку, чтобы снова наполнить кружки, Эмили вошла следом.

— Мне нужна комната, — негромко произнесла она и протянула ладонь, на которой тускло блеснул золотой соверен, поймавший свет старомодного фонаря, качавшегося над головой. — Отдельная комната, поближе к черной лестнице.

Роза уставилась на соверен, потом на Эмили.

— С девушкой или без?

В крохотной комнате не было никакой мебели, кроме кровати, заполнявшей все пространство, но Эмили в мебели и не нуждалась. Она положила рюкзак, откинула клапан и разделась до подштанников, несмотря на холод.

Сначала сорочку, затем корсет. С завязками пришлось потрудиться, но Эмили выбирала корсет очень тщательно, помня, что никакая камеристка ей не поможет. Нижние юбки и прочные полуботинки. Замерзшие пальцы возились с застежками долго, но справились и с ними.

Платье в рюкзаке помялось, как ни старалась она сложить его аккуратно. Оно застегивалось спереди, потому что ей ни за что не удалось бы застегнуть его на спине. Несколько мгновений Эмили просто наслаждалась ощущением тонкой шерсти на теле, тем, как ткань облегает бедра, как очаровательно тяжело взвиваются юбки вокруг ног. Конечно, турнюра у нее не было, но в конце концов это просто деревня.

В завершение она снова сунула руку в рюкзак и вытащила два последних предмета: маленькую шляпку и большой шиньон, сделанный из густой золотистой копны ее собственных волос, отрезанных ножницами мисс Динглеби всего месяц назад. Эмили убрала свои короткие волосы назад, приколола шиньон и надела шляпку.

Затем высунула голову за дверь. В коридоре никого. Она тихонько прокралась к черной лестнице и бесшумно спустилась вниз.

Ветер сегодня улегся. Кончался декабрь, и тяжелый морозный воздух обжег открытые щеки Эмили. Немало горожан еще бродили по улицам, делая последние рождественские покупки, поэтому Эмили предпочла главной улице переулки, запоминая названия и подробности, как учила мисс Динглеби. Когда она проходила мимо станции, оттуда отошел поезд, каждый час отправлявшийся в южном направлении, в Йорк.

Дома попадались все реже, шум торговли затих вдали. Впереди показалось чистое белое здание «Эшленд-спа-отеля». Мраморный фасад выходил на дорогу, похожий на древние римские бани, перенесенные в современный Йоркшир.

Эмили сняла очки, спрятала их в карман и обошла здание, направившись ко входу в сад.

— Моя дорогая! — Изящная фигура поднялась из ресторанного кресла, поправила лацканы и взяла протянутую руку Эмили.

— Добрый день, сэр, — улыбнулась Эмили. Джентльмен склонился и поцеловал воздух над ее обтянутой перчаткой рукой.

— Добрый день, мисс Бисмарк. — Джентльмен поднял взгляд, и из-под изогнутых полей аккуратной черной шляпы на Эмили взглянули глаза мисс Динглеби.

— Как я рада видеть вас, мистер Динглеби, — сказала Эмили.

— Присаживайтесь, моя дорогая. Должно быть, вы очень устали. — Мисс Динглеби показала на соседнее кресло.

Эмили опустилась в него, в последний момент вспомнив, что полагается изящно взметнуть юбками.

— Тут всего четыре мили. Неполных полчаса быстрой езды верхом.

— Но ваше хрупкое сложение! — Мисс Динглеби подмигнула и взяла меню. — Слишком завышенные цены для такого богом забытого форпоста цивилизации, верно?

Эмили окинула комнату взглядом. Примерно неделю назад они с Фредди пили тут чай, и тогда она с таким же изумлением, как сейчас мисс Динглеби, рассматривала просторный роскошный холл с высоким потолком, рифленые колонны и сверкающий мраморный пол, замысловатую лепнину и овальный купол застекленной крыши, пламенеющий светом, льющимся через цветное стекло. Воздушное пространство буквально кишело людьми. Откуда они все явились? Леди, в основном с длинными вуалями и огромными турнюрами, в сопровождении горничных в белых чепцах и тщательно застегнутых воротничках. Они перемещались между холлом и бассейнами, расположенными в закрытом дворике в центре отеля. По мере того как приближалось время чая, они перебирались в сине-белый интерьер ресторана, рассаживались за элегантными мраморными столиками и пили чай, едва шевеля пальцами в воздухе, пропитанном ароматом лилий.

— Не так уж он и отдален, — заметила Эмили. — Думаю, здесь побывало немало модных гостей. Герцог превратил этот курорт в очень известное заведение.

— В самом деле? Надо же, какой умник. — Мисс Динглеби немного понизила голос. Она приклеила бакенбарды, но не усы, и щеки ее чуть подергивались. У Эмили сочувственно зачесалась кожа.

— Последние десять — двенадцать лет он провел, старательно улучшая город и поместье, — сказала Эмили, подавшись вперед. — А впереди у него еще много планов. Вам бы следовало посмотреть его чертежи. Они в самом деле замечательны.

— Несомненно.

— Разумеется, все зависело от железнодорожного сообщения. Он лично ходатайствовал об этом, вы знали? И помог оплатить строительство. Олимпия помогал ему получить необходимые разрешения. Вы же знаете, какие у моего дяди обширные связи.

— Безусловно, знаю. Добрый день, — сказала мисс Динглеби, обращаясь к ждущему неподалеку официанту. — Чай, пожалуйста. Есть у вас приличный лапсанг?

— Конечно, сэр. Превосходный сбор.

— Значит, лапсанг. И обычный набор сандвичей и бисквитов. — Мисс Динглеби улыбнулась официанту и свела пальцы домиком. — После такой тяжелой дороги я умираю с голоду.

— Да, сэр. — Официант поклонился и отошел.

Эмили сложила руки на коленях. Натянувшаяся под ладонями ткань казалась чужой. Шиньон тяжело давил на шею, и она с трудом удерживалась от желания сунуть руку под шляпку и проверить, не отвалилась ли от него какая-нибудь прядь, выдав ее с головой.

— Вы уверены, что это не опасно? Вот так встречаться?

— Но вы же не можете просто встретиться со мной, как мистер Гримсби. Кто-нибудь в городе может вас узнать и начать задавать вопросы, — ответила мисс Динглеби. — Зато никто не узнает вас, как Эмили, в особенности без очков и наедине с молодым мужчиной.

— Но это так публично. Так открыто. Нас может увидеть кто угодно.

— Моя дорогая, если бы мы тайно встретились позади гостиницы или прокрались наверх, в спальню, нас наверняка начали бы подозревать. Лучшее место, чтобы скрыть тайную встречу, — мисс Динглеби взмахнула рукой, и на ее пальце в ярком электрическом свете сверкнуло кольцо-печатка, — на виду у всех.

Эмили рассеянно посмотрела на соседний стол.

— Разве это так необходимо?

— Ваш дядя хочет убедиться, что у вас все в порядке.

— Но письма…

— Могут быть легко подделаны каким-нибудь умным агентом. — Мисс Динглеби взяла салфетку и расстелила ее на коленях уверенным и откровенно мужским движением. Это совсем не походило на мисс Динглеби, которую Эмили знала в течение восьми лет. — Он не хочет полагаться на волю случая.

Эмили рассматривала, как лежат волосы мисс Динглеби, зачесанные с помадой назад и собранные на затылке в богемном стиле. Это умно, думала она, тоскливо вспоминая собственные тяжелые золотистые пряди на полу спальни, отрезанные ради маскировки.

— Он вам очень доверяет, мой дядя.

— Да. — Мисс Динглеби улыбнулась, обнажив свои аккуратные белые зубы. — Доверяет.

Принесли чай. Эмили разлила его по чашкам.

— И похоже, вы неплохо разбираетесь в тайных встречах.

— Я прочитала множество детективных историй. Куда больше, чем следовало бы. Ах, вот это чудесно, — произнесла она, отпив чая. Бакенбарды ее зашевелились. — Помои на станции Йорк просто невозможно пить. Но к делу. Сожалею, но рассказать мне почти нечего…

— Как там мои сестры?

— У них все очень хорошо. Устроились прекрасно. — Мисс Динглеби похлопала себя по карману жилета. — У меня для вас их письма.

— Но им не разрешается сообщать мне, где они живут.

— Ну конечно, мы не можем доверять подобные вещи бумаге. Риск весьма велик. Но я думаю, вы найдете, что обе они устроены настолько хорошо, насколько это возможно при данных обстоятельствах.

— И мы до сих пор не выяснили ничего об убийцах отца?

— Разумеется, справки наводятся.

Эмили сжала лежавшую на коленях левую руку в кулак, а правой стиснула чашку и поднесла ее к губам.

— Мне бы хотелось, — сказала она, удостоверившись, что чай попал в нужное горло, — чтобы вы рассказали мне больше. Вам же известно, что у меня есть мозги. Я могла бы помочь.

Мисс Динглеби покачала головой.

— Если вы начнете помогать, выдадите себя, а я сомневаюсь, что вы догадываетесь, насколько безжалостными и коварными могут быть эти люди.

— Но почему вообще кому-то потребовалось убивать моего отца и Петера?

— По множеству причин. Вы наверняка знаете, какова политическая ситуация в Европе. — Мисс Динглеби выбрала кусочек кекса и с жаром накинулась на него.

— Вы имеет в виду анархистов?

— Возможно.

Чашка Эмили стукнулась о блюдечко с громким звоном, прозвучавшим в элегантном мраморном помещении ресторана «Эшленд-спа», как пушечный выстрел.

— Как бы мне хотелось, чтобы вы рассказали мне хоть что-то!

— Моя дорогая! Сколько шума. Слушайте, — чуть добрее голосом произнесла мисс Динглеби, — если уж вы так хотите знать, мы наткнулись на кое-какие расплывчатые намеки. Группа людей, недовольных скоростью политической либерализации Европы. Мы ведем расследование.

— Мы. То есть вы и Олимпия?

— Нет-нет. Я — всего лишь гонец, вы же понимаете. — Мисс Динглеби отправила в рот последний кусочек кекса. — Доверенная служащая семьи. Но я приехала не для того, чтобы говорить о расследованиях его светлости, — тут пока и рассказывать не о чем. Я приехала убедиться, что у вас все хорошо, и предложить свое ухо и плечо. Полагаю, вам приходится трудно — постоянно играть роль. И насколько я понимаю, в доме Эшленда народ подобрался не особенно общительный. Должно быть, вы чувствуете себя невероятно одиноко. — Мисс Динглеби пристально смотрела на Эмили.

— Я боялась, что будет хуже, — ответила та. — Лорд Сильверстоун умен и энергичен. Когда он не дуется, то его общество весьма приятно. И слуги очень милы. Куда фамильярнее, чем я привыкла, но может быть, мне так кажется только потому, что я теперь одна из них.

— Не совсем, моя дорогая. — Мисс Динглеби улыбнулась. — А его светлость, герцог Эшленд? Говорят, он — сложный человек.

Эмили только что приступила к довольно большому куску кекса, и это дало ей возможность обдумать свой ответ.

— На самом деле мне так не кажется. Он всего лишь одинок.

— Одинок?

— Ему не с кем было поговорить. До сих пор.

— Он разговаривает с вами?

В лицо бросился жар.

— Мы иногда встречаемся в библиотеке, по вечерам. Шахматы и все такое. Но разговариваем не много, он не слишком разговорчив. Текущие новости, погода, немножко политики. Как успехи у Фредди. — И пока Эмили все это произносила, она снова учуяла запах шерри и кожи, увидела мерцание свечей. Разумеется, он приходил не каждый вечер. Она сидела в кожаном кресле, читала и ждала, притворяясь, что сердце не начинает биться быстрее, стоит ей услышать тяжелую поступь в коридоре, что руки и ноги не немеют, если шаги становятся громче, приближаясь к двери библиотеки. Эмили всегда оставляла ее чуть приоткрытой, всегда подбрасывала в камин несколько лишних кусков угля и зажигала дополнительную свечу, а то и две, когда приближался его обычный час.

Чаще всего шаги проходили мимо. Но иногда Эмили чувствовала, что они на мгновение замирают, шаг слегка сбивается, словно он решает, входить или нет. И тогда она начинала ерзать в кресле, переворачивать непрочитанную страницу, крепче сжимать кожаный переплет, чтобы не дрожали пальцы.

Обычно шаги возобновлялись, герцог Эшленд поднимался по лестнице в свою спальню. Но иногда, может, раз в неделю, тяжелая дверь скрипела, открываясь, и он заполнял собой пустое пространство — гигантская фигура силуэтом вырисовывалась на фоне темного коридора, лицо освещалось золотистым сиянием свечей, побелевшие волосы светились, а в уголке рта таилась улыбка.

— Добрый вечер, мистер Гримсби, — говорил он своим звучным голосом. — Вижу, опять занимаетесь допоздна.

Каким-то чудом Эмили удавалось сохранить спокойствие. Она закрывала книгу, заложив страницу указательным пальцем, и отвечала что-нибудь вроде: «Да, ваша светлость. Чтение успокаивает меня перед тем, как лечь в постель», и слово «постель» рикошетило в комнате, как выстрел, а она лишь надеялась, что свечи горят не слишком ярко и скрывают зардевшиеся под бакенбардами щеки.

Эшленд входил со сдержанной грацией и выбирал с полки книгу. Или опускался в кресло и бросал несколько фраз. Или предлагал ей бокал шерри.

— Вы играете в шахматы, мистер Гримсби? — спросил он ее как раз вчера вечером, и она ответила:

— Да, конечно же, хотя, как ни печально, мне давно не доводилось играть.

И он принес доску, и они играли почти час, в основном молча, лишь иногда перебрасывались словом, а один раз он даже рассказал забавную историю о шахматном матче во время сильного шторма на пароходе, плывшем в Индию.

Той ночью он выиграл. Эмили слишком нервничала, чтобы играть как следует. Но она с гордостью думала, что сумела выстроить сильную защиту и не опозорилась. А когда Эшленд встал и потянулся, убрал доску и пожелал ей спокойной ночи, она осталась сидеть в библиотеке и вспоминать все свои сделанные ходы, и обдумывала, как ей следовало пойти, и понимала, что могла бы и выиграть, если бы как следует постаралась.

— А как успехи у Фредди? — спросила мисс Динглеби.

Эмили моргнула.

— Прошу прощения?

— Фредди. Ваш подопечный, моя дорогая. Как его успехи?

— А, да. Вообще-то очень неплохо. Он ужасно недисциплинирован, но я все эти годы наблюдала за вами со Стефани и вполне подготовилась к тому, как справляться с подобным.

— Рада, что смогла быть полезной. — Чашки опустели, от кекса на тарелке остались лишь крошки. Издалека послышался негромкий свисток — поздний поезд из Йорка прибывал на станцию. Мисс Динглеби вытащила из кармана жилета часы и несколько запечатанных конвертов. — Боюсь, мне пора. Кажется, он идет обратно через двадцать минут. Вот ваши письма. — Она сунула часы на место и поманила официанта.

Эмили положила письма рядом со своей тарелкой и попыталась скрыть отчаяние, нахлынувшее на нее при виде этих простых движений. Мисс Динглеби расплачивалась по счету, собираясь уходить, а они толком так и не поговорили. Эмили ждала этой встречи целых две недели, этого обрывка прошлой жизни, но не ощутила ничего знакомого и близкого. Мисс Динглеби изменилась. Она больше не была спокойной строгой гувернанткой из Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа. Она стала кем-то другим, кем-то, уверенно изменившим свою внешность, кем-то, кто умел хранить секреты и не собирался их выдавать.

— Неужели вы должны идти? — спросила Эмили довольно нелепо, ведь обе они знали, что это последний поезд, а следующий будет только утром.

— Боюсь, что должна, — сердечно отозвалась мисс Динглеби. — Но в следующем месяце я, разумеется, вернусь, если за это время ничего не случится.

Ничего не случится?

— Вы, конечно, будете мне сообщать обо всем, что узнаете. О любой мелочи.

— О любой мелочи, — повторила мисс Динглеби, но в ее голосе не прозвучало и намека на искренность.

В груди Эмили похолодело. Она сунула руку в карман платья и вытащила свои письма.

— Это для Стефани и Луизы, — сказала она, толкнув их через стол.

— Конечно, никаких узнаваемых подробностей?

— Нет. Как вы и говорили. — Эмили показалось, что ее собственный голос звучит бесстрастно и холодно.

— Очень хорошо. — Мисс Динглеби встала. — Я рада, что нашла вас в полном здравии, Эмили, моя дорогая. Вы выглядите вполне благополучно.

— Нет ничего благополучного, — отрезала Эмили. — Я хочу вернуть моих сестер. Я хочу вернуть мою жизнь.

— Поверьте, — сказала мисс Динглеби, и на этот раз ее взгляд был полон искренности, — это моя основная цель, и бодрствующей, и спящей.


Эмили еще несколько минут просидела за столиком. В чайнике оставалось немного остывшего чая. Она вылила его в чашку и прочла письма.

Вроде бы у ее сестер все хорошо, но с другой стороны, принцессы Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа никогда не жалуются, во всяком случае, не изливают свои жалобы чему-то долговременному вроде бумаги. Похоже, Стефани живет в доме, где имеется самоуверенная и заносчивая дочь, и Эмили улыбнулась, представив свою бесшабашную сестру, вынужденную вести себя кротко. Луиза писала более расплывчато. Как будто бы она оказалась чем-то вроде личного секретаря, но дом довольно безрадостный. А завершила она свое письмо страстным желанием узнать, что Эмили в безопасности и счастлива и что скоро они смогут воссоединиться при более благоприятных обстоятельствах.

Почему-то Эмили надеялась на большее. Они с сестрами были так близки! Она спала в одной постели со Стефани чуть не с младенчества; человек, написавший те несколько строк, казался ей почти незнакомцем.

Эмили сунула письма обратно в конверты, спрятала в карман и встала из-за стола в тот самый миг, когда из холла послышался знакомый голос.

Низкий голос, терпеливый, но властный.

Герцог Эшленд.

Мгновение она не могла шевельнуться. Ноги словно примерзли к мраморному полу, мозг отключился.

Похоже, он обращается к кому-то из слуг. Говорит негромко и сдержанно. Эмили не могла расслышать слов, но этот звучный голос она узнала бы где угодно. Эмили кинула отчаянный взгляд на арку, ведущую в холл. Должно быть, мисс Динглеби только что прошла мимо него.

Черный ход.

Мозг Эмили уцепился за эту мысль и очнулся.

Она повернулась и спокойно, с достоинством — достоинством, коим славились принцессы Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа, — направилась в заднюю часть ресторана, словно просто ищет дамскую комнату.

Пол здесь был покрыт коврами. Эмили бесшумно шагала по коридору, пройдя мимо дамской комнаты. Где-то здесь коридор поворачивает и ведет в заднюю часть здания. Она проходила тут, когда шла в ресторан, но тогда не возникло никаких сложностей — она ориентировалась на яркий свет электрических люстр. А вот на выходе из ресторана любой из плохо освещенных коридорчиков может оказаться тем, что она ищет; остальные же ведут в служебные помещения.

Голоса впереди. Она завернула в темный коридор и прижалась к стене.

— …что делать, — говорила женщина. — Она просто не приехала, это уже точно. Все пассажиры вышли, а ее и следа нет.

— Что скажет его светлость?

— Он будет недоволен.

— Ну, если вы спросите меня, так он может вернуться обратно в свое шикарное поместье и выбрать там любую девицу, раз уж ему так приспичило, — произнес другой голос, мужской, весьма черствый.

— Бедняга. Он слишком порядочный, чтобы вспахивать собственную почву, вот что. Ох, бедняга.

Голова у Эмили закружилась. Боже правый! Она совсем забыла про ежемесячный вечер отдыха Эшленда в потайной задней комнате его отеля с женщиной, приезжающей неизвестно откуда!

Горло защипало. Она буквально ощутила, как к нему поднимается желчь. Эшленд в постели какой-то другой женщины; другая женщина, познавшая его тело, его губы, его голос, называющий ее по имени. Наверное, даже не представляет, как ей повезло. Возможно, ей все равно.

А может быть, ей не все равно. Может быть, она приезжает, потому что любит его. Может, она вовсе даже и не шлюха. Может быть, он ее любит, просто слишком скрытен, чтобы содержать любовницу обычным порядком.

Да только в этом месяце женщина не приехала. И кажется, даже не предупредила об этом.

Тени вокруг нее словно сгущались. Эмили подняла руку и зубами вцепилась в рукав. Ей бы следовало пожалеть сегодня Эшленда с его разочарованием. Одинокий Эшленд, без жены, которая могла бы его утешить. Ему придется ждать следующего месяца, чтобы… в общем, чтобы получить облегчение, даруемое той женщиной.

Чем они занимаются в потайной дальней комнате? На что это похоже — оказаться в постели с герцогом Эшлендом?

— Возможно, она заболела, — произнес мужской голос. — Множество женщин болеют.

— Но тогда они прислали бы другую, верно? — Женский голос звучал все громче. Еще чуть-чуть, и они наткнутся на Эмили, обнаружат, что она притаилась в коридоре как соглядатай. И что ей тогда говорить? «Ой, простите, я всего лишь искала дамскую комнату!» Эмили оглянулась назад, в темный коридор, ведущий бог знает куда.

— Они могли перепутать даты, — сказал мужчина. Теперь Эмили слышала и шаги, торопливо, но мягко ступавшие по ковру. Господи, они уже почти здесь! — Это не обычный день его светлости.

— Да потому что Рождество на носу, — отозвалась женщина. — Не знаю, что ему и сказать. Полагаю…

Эмили сделала глубокий вдох и вышла из-за угла.

— О! Прошу прощения. Должно быть, я заблудилась, — произнесла она с пугающей беззаботностью.

Женщина едва на наткнулась на нее — изящная дама средних лет с темными волосами, уложенными в строгую прическу, и повадками экономки.

— О! Слава богу, мадам! Вы все-таки приехали!

— Что? Нет, я…

Пальцы женщины сомкнулись на ее запястье.

— Новенькая, да? Ну, это ничего. Но вы заставили нас поволноваться. Мы думали, вы вообще не явитесь. Я — миссис Скрутон, но вам это, конечно, известно.

— Нет, это ошибка… — В ушах Эмили шумела кровь.

— Беги скажи его светлости, что она здесь. Пусть сразу поднимается, — властно сказала миссис Скрутон, и мужчина (конечно, мерзко ухмылявшийся) завернул за угол и исчез из виду.

— Что за ошибка, дорогая? — добродушно спросила миссис Скрутон, тащившая Эмили по коридору с удивительной силой и скоростью. — Вам не объяснили, куда идти?

— Нет, я… о, прошу вас, я… — Самообладание покинуло Эмили. Она не может этого сделать, она должна бежать прочь, но ноги покорно шагали к лестнице.

— Ну же, не надо нервничать. Вы тут впервые, да? Он хороший человек, мистер Браун. Он и мухи не обидит, заверяю вас.

Мистер Браун?

Миссис Скрутон уже поднималась по лестнице, и ноги Эмили сами собой переступали со ступеньки на ступеньку, а сердце бешено колотилось и мозг настойчиво требовал повернуть обратно, ведь не может же она в самом деле войти в спальню к герцогу Эшленду и притвориться шлюхой, потому что он наверняка ее узнает, и тогда все рухнет, разлетится на кусочки.

Но миссис Скрутон… Если Эмили скажет этой женщине, что она вовсе не та, кто приезжает к Эшленду каждый месяц, экономка начнет задавать вопросы, так? Поинтересуется, что Эмили делала, затаившись в темном коридоре. Она запомнит лицо Эмили, и если кто-нибудь явится сюда и начнет выспрашивать…

Коридор был чистым и хорошо освещенным, на стенах висели канделябры с электрическими лампочками, на полу лежал мягкий голубой ковер, пахло краской и лилиями. Эмили цеплялась взглядом за двери, мимо которых они проходили, — белые, но размытые, потому что на ней не было очков. Господи милостивый. Этого просто не может быть. Такое не может происходить с ней!

Будь проклята мисс Динглеби со своими встречами на людях!

Эмили объяснит. Да, точно. Войдет в комнату, дождется Эшленда, отвернется, чтобы он не увидел ее лицо, и скажет, что произошла ужасная ошибка. Вот и все. Он просто мужчина. Он ее отпустит. Она тихонько улизнет, и все закончится. Если она будет вести себя спокойно, но решительно, и не станет устраивать сцен, происшествие через час забудется, и никому даже в голову не придет сопоставить ее лицо с теми чопорными фотографиями в газетах.

— Вот мы и пришли. — Миссис Скрутон завела Эмили за угол, где в стенной нише располагалась единственная дверь. Она вытащила из кармана ключ и вставила его в замок. — Он подойдет через минуту. Хотите сначала освежиться?

— Я… нет, я…

Миссис Скрутон подтолкнула ее сквозь дверь в полутемную просторную гостиную. Голубые с желтым шторы были уютно задернуты, отсекая меркнущий дневной свет, комнату освещала одна-единственная масляная лампа, стоявшая на круглом столе в середине гостиной. Диван и два кресла приветливо разместились у камина. Никаких намеков на кровать, но в противоположной стене виднелась еще одна дверь, распахнутая настежь. Видимо, там находилась вторая комната.

— Ну вот, видите? Позвольте взять ваши пальто и шляпку, мадам, — сказала миссис Скрутон, и в следующий миг поношенное черное пальто Эмили уже скользнуло с плеч ей в руки. Миссис Скрутон аккуратно свернула его, положила на диван, сверху пристроила шляпку и с видимым облегчением повернулась к Эмили спиной. — Ну вот. Все готово. О! Святые небеса, я чуть не забыла!

— Забыла? — слабым голосом переспросила Эмили.

Миссис Скрутон подошла к отполированному столику в форме полумесяца, стоявшему у стены между двух окон, открыла ящик и вытащила оттуда кусок черной ткани.

— Ваша повязка, мадам.

Глава 8

Герцог Эшленд на мгновение задержался у порога. Сегодня новая девушка, сказала миссис Скрутон.

Впрочем, не так это и важно. Если она аккуратная, с хорошими манерами и умеет хранить тайну, сама женщина значения не имеет — при условии, что не видит его лица. Его тяга животная по своей природе. Все, что ему требуется, — это теплое, наделенное чувствами женское тело.

Она будет ему угождать. Ей платят за то, чтобы она ему угождала.

Она не сможет его увидеть.

Он вытащил из кармана ключ и отпер дверь.

Миссис Скрутон, как всегда, выключила весь свет, оставив одну только лампу. Его здоровый глаз напрягся, привыкая к полутьме. Эшленд поискал взглядом ожидавшую его женщину. У окна шевельнулась тень.

— Сэр?

Голос странным образом показался ему знакомым. Возможно, она приходила к нему раньше, в самом начале, когда женщины менялись каждый месяц? До того как он остановился на Саре?

Она шагнула вперед, выйдя из темноты у окна. Чуть выше среднего роста, над черной повязкой блестят светлые волосы.

— Вы здесь? — прошептала она.

— Здесь. — Он снял шляпу и перчатки, положил их на стол с лампой. — Пожалуйста, сядьте.

— Боюсь, что не могу. — Она говорила очень тихо, почти шептала, но речь выдавала в ней женщину благородных кровей.

— Ну конечно же, нет. Простите. — Он шагнул вперед и взял ее за руку — изящную и холодную, с хрупкими тоненькими косточками. Незнакомка ахнула. — Кресло вот здесь, мадам, — сказал он и вывел ее из тени.

— Не в этом дело, — сказала она. — Боюсь… видите ли, тут произошла ошибка, и…

— Ошибка?

— Видите ли, я заплутала, и… не знаю даже, как объяснить вам… и миссис Скрутон…

— Да, я знаю. Ничего страшного. В конце концов вы опоздали всего на несколько минут. — Он улыбнулся, но тут же вспомнил, что она его не видит. Ее ладонь все еще лежала в его руке и дрожала… а может быть, предательская дрожь исходила из его тела. Он взял себя в руки и поднес ее пальцы к губам. — Так что все в порядке.

— Но я…

— Пожалуйста, сядьте. — Он подтолкнул ее к креслу. — Хотите бокал чего-нибудь? Шерри или вина? Вы что-нибудь ели?

— Да, я пила чай. Я…

Он должен был что-нибудь сделать, чтобы скрыть свою тревогу. Незнакомка под этой повязкой оказалась неожиданно прелестной. Высокие скулы, твердый подбородок, изогнутые, очаровательно полные губы цвета спелой вишни, притягивающие его голодный взгляд. Она казалась юной, совсем юной и совершенно неопытной, несмотря на расправленные плечи и очень прямую осанку.

Нет, она совершенно точно не приходила к нему раньше. Он бы ее запомнил. И все же он не мог избавиться от еле уловимого ощущения, что она ему знакома, от намека на облегчение, которое испытываешь, когда возвращаешься домой после долгого времени, проведенного за границей.

Может быть, он знает ее откуда-то еще?

Эшленд отошел от нее и направился к шкафчику со спиртным.

— Вы должны что-нибудь выпить. В такое время года это не самое приятное путешествие для робкого человека.

— Я не робкая.

— Конечно, нет. Я всего лишь имел в виду… — Он взял графин с шерри и налил два бокала. Плеск жидкости о стекло успокаивал его натянутые нервы. — Я всего лишь имел в виду, что вы проделали долгий путь, а погода неприятная. Надеюсь, миссис Скрутон вела себя гостеприимно, ммм… прошу прощения. Я даже не спросил, как ваше имя. — Он вернулся обратно и всунул бокал ей в руку.

— Спасибо. — Она отпила немного. — Меня зовут Эмили.

— Эмили?…

— Просто Эмили. — Голос ее звучал твердо.

— Ну, значит, Эмили. — Он прикоснулся своим бокалом к ее. — А я Энтони Браун.

— Мистер Браун. — Она сделала еще глоток. — Вы всегда заботитесь о том, чтобы представиться?

Он удивился ее резкости.

— Мне кажется, это просто вежливость. В конце концов оба мы люди и заслуживаем уважения.

— Безусловно. — Она поставила бокал на столик и поднялась, едва не стукнувшись о его нос. — Однако боюсь, что произошла огромная ошибка. Я не могу… я не могу остаться с вами. — И голосом выделила слово «остаться».

Он покрутил свой бокал. Ее волосы блестели в свете лампы — прекрасного цвета, насыщенно золотистого, цвета спелой пшеницы в конце лета. Подбородок вздернут под царственным углом. Да кто она такая, дьявол все побери? Ничего общего с женщинами, приходившими в эту комнату раньше; даже Сара не дотягивала до благородства, хотя цеплялась за него, как могла. А эта Эмили, вне всяких сомнений, настоящая леди. Может быть, у нее выпали тяжелые времена? Возможно, согласилась на эту работу, как на последний шанс? Внезапно его накрыло сокрушительным желанием погладить эти притягательные волосы, и он впервые обрадовался (хоть раз в жизни!), что у него нет правой руки, поскольку левая уже занята бокалом.

— Не можете остаться надолго? — мягко спросил он. — Или вообще не можете остаться?

— Вообще не могу остаться, — прошептала она. Она стояла совсем близко, жар ее тела щекотал ему шею и руку, державшую бокал. Она дышала коротко и поверхностно, словно сильно волновалась. Если бы не повязка, она уставилась бы ему прямо в воротник. Эшленд смотрел на нее сверху вниз, приковавшись взглядом к безупречному изгибу там, где ушная мочка переходит в изящную шею.

Он ее хочет.

Желание накрыло его внезапно, с силой пушечного выстрела.

— Хорошо. Если хотите уйти, то свою плату найдете в кармане пальто.

Ее скулы порозовели.

— Я не… я не хочу ваших денег.

— Вы их заработали, приехав так далеко.

— Я не… я не могу… — Она снова села. — Пожалуйста, заберите деньги из моего кармана, сэр.

Он поставил свой нетронутый бокал рядом с ее.

— Вы что, никогда не делали этого раньше?

— Нет.

От этого короткого слова по жилам пробежал восторг возбуждения, но Эшленд его подавил, заставив себя вернуться к цивилизованности.

— Разумеется, вы вольны уйти, если это… если не можете преодолеть отвращение.

— Отвращение! Нет, сэр. Не отвращение. — Она сцепила лежавшие на коленях руки. Эшленд сверху увидел, как из ее рта высунулся красный кончик языка и облизнул губы. Он схватил бокал и осушил его одним глотком.

— Я удвою плату, если это поможет вас убедить.

— Нет! Боже правый. Я должна идти. Это невозможно. — Она снова вскочила, причем так резко, что Эшленд не успел отступить, и она ударилась об его грудь, вскрикнув: — О!

Он инстинктивно схватил ее за руку, помогая удержаться на ногах.

Как всегда при физическом контакте, все его чувства обрушились разом. Он приготовился к мгновенному приступу паники, к мучительному воспоминанию о миллионе нервных окончаний, сжавшихся в теле.

Нахлынула паника, нервные окончания сжались, но что-то перекрывало все эти ощущения: тепло, гибкая мягкость, изящная женственность.

Тело Эмили, прижавшееся к нему.

Она осталась в таком положении всего на секунду. Еще до того как Эшленд толком успел осознать, до чего это приятно, она уже отшатнулась и схватилась за повязку.

— Прошу прощения!

Левой рукой он все еще удерживал ее.

— Это я виноват.

Она замерла. На ней было простое, но превосходно скроенное платье насыщенного темно-синего цвета; лиф облегал талию и грудь без единой морщинки и застегивался спереди до середины шеи. Грудь под лифом бурно вздымалась, легкие жаждали воздуха, но в остальном она не шевелилась.

— Сэр, — шепнула она, — ваша рука.

Эшленд пылал вожделением, в ушах стучало, перед единственным глазом все расплывалось. Он заставил себя убрать от ее запястья свои преступные пальцы.

— Разумеется, вы вольны уйти, — повторил он. — Но я прошу вас… мадам… Эмили…

— Сэр.

— Я умоляю вас остаться.

Он понимал, что его голос, мрачный, хриплый, не соответствует просьбе. Он понимал, что мольба прозвучала скорее как команда, — но он не мог говорить нежно. Его обуревало желание, это неожиданно нахлынувшее сексуальное вожделение, кроме того, за двенадцать лет он успел забыть, что такое нежность.

Что думает Эмили? Черная повязка, не дававшая ей увидеть монстра, мешала и ему прочесть выражение ее лица. Она не отшатнулась; вероятно, это хороший знак. Надежно спрятанная под платьем грудь по-прежнему высоко вздымалась и опускалась. Подбородок вздернут, словно она пытается всмотреться в его лицо сквозь тьму, обволакивающую ее глаза.

— Мадам! — позвал он, и, благодарение Господу, на этот раз слово прозвучало мягко.

Ее рука приподнялась на несколько дюймов и снова упала. Эмили опять облизнула губы.

Эшленд закрыл глаз. Он понял, что погиб.

— Думаю… — Долгая пауза. Эшленд успел сосчитать секунды, которые отмеряли часы на каминной полке, услышать слабый смех, доносившийся из какой-то дальней комнаты… — Думаю, я останусь.

Он перехватил ее пальцы за мгновение до того, как она коснулась его груди.

— Не забывайте правила.

— Правила?

— Вы не должны ко мне прикасаться. Вы не должны снимать повязку.

Нахлынуло облегчение, смешанное с новым приливом желания. Ему казалось, что где-то внутри треснула прочная, давно терзавшая его преграда. Господи, да кто она такая? Что она с ним делает?

Эмили.

— Не прикасаться к вам? — прошептала она. — Но как же… как мы…

Он отпустил ее руку и коснулся верхней пуговицы лифа.

— Позвольте мне.

Из ее губ вырвался вздох.

Он не мог вполне успокоить трясущиеся пальцы, пока расстегивал верхнюю пуговку, а за ней и следующую. Оставалось лишь надеяться, что Эмили так же выбита из колеи, как и он, что ее нервозность не даст ей заметить его желание. Ее обнажившаяся шея белела, как свежие сливки.

Еще пуговка, еще, и вот его пальцы задели теплую ткань, скрывавшую ее груди. Эмили стояла перед ним покорно, спрятав руки в складках юбки. От нее пахло мылом и чем-то еще: лавандой, возможно, лежавшей в саше ее комода. И никаких духов. От нее пахло лишь ею самой, чистотой и женщиной. Ему хотелось уткнуться носом во впадинку на ее шее и наполнить легкие этим ароматом.

Еще пуговка, и лиф на груди распахнулся. Эмили снова резко втянула в себя воздух и вскинула руки, инстинктивно прикрываясь.

— Ш-ш-ш, — сказал он. — Все хорошо.

Ее руки упали, сжались в кулачки, а губы приоткрылись. Эшленд расстегнул последнюю пуговку на лифе и аккуратно спустил его сначала с одного плеча, затем с другого. Она стояла перед ним с обнаженными руками, и лишь корсет и сорочка укрывали ее груди от его взгляда. Он сложил лиф, положил его на стул, повернувшись к ней, снова увидел пышные груди, тонкое кружево на сорочке, и сердце в груди чуть не остановилось. Эмили дышала быстро, коротко и поверхностно, ему хотелось успокоить ее и одновременно возбудить, хотелось обнять и утешить — и в то же время неистово обладать ею.

Да что с ним такое происходит? Он увидел ее впервые, а ощущение такое, словно между ними проскочил разряд электрического тока.

— Все хорошо, — опять повторил он, потому что больше ничего его смятенный мозг придумать не смог. Нашел завязки на юбке и развязал, сосредоточившись на неловком и сложном для единственной руки деле, лишь бы сдерживать похоть. Слава богу, на ней не было ни одного из этих странных, омерзительных турнюров. Потянул за ленты на нижней юбке, и тут она шевельнулась и отпрянула назад, к креслу.

— О! Вы же не хотите… разве это так необходимо… — Пылая багровым румянцем, она скрестила руки на груди.

— Ш-ш-ш, — сказал он. — Позвольте мне. Я хочу видеть вас, Эмили.

Он ласково потянул сначала одну ее руку, затем другую, они опустились, и Эмили снова предстала перед ним. Он снял с нее нижнюю юбку и не стал тратить времени на то, чтобы сложить ее, а просто оттолкнул ногой в сторону, где она и осталась лежать белой горкой, похожей на пену.

— Повернитесь, — шепнул он. И она чудесным образом повернулась, показав ему свою обнаженную шею с золотистым шиньоном, гладкую белую плоть. Он посмотрел на корсет, но так и не сообразил, как его снять; где шнурки? — Ваш корсет, — сказал он.

— Он зашнуровывается впереди, — чуть слышным шепотом отозвалась она, — чтобы я могла одеться без горничной.

Он шагнул ближе, так, что едва не задел животом и восставшим естеством элегантный изгиб ее спины, и заглянул через плечо.

— А, вижу. Очень умно придумано.

— Вы справитесь? — тем же еле слышным шепотом спросила она.

— Надеюсь. — Протянув левую руку, он неуклюже потянул за шнурки. Корсет упал на пол, и ее груди оказались на свободе.

Какое-то время он просто дышал ей в волосы, не прикасаясь к ней, изучая изгибы ее тела сквозь просвечивающую ткань сорочки. Ее соски затвердели — два соблазнительных розовых бугорка под муслином; талия, бедра и ноги элегантными линиями просматривались внизу. Там, где ноги соединялись, виднелась тень, почти спрятанная тканью.

Ему хотелось сказать: «Ты прекрасна, ты совершенна». Рука ныла, желая обхватить ее грудь. Она идеально легла бы в ладонь, спелая и безупречная. Он представил себе, как ведет пальцем по нежной коже, как ласкает самый кончик ее соска.

— Сэр, — низким, почти неслышным голосом произнесла она.

Он прикоснулся губами к золотистым волосам и замер так, не прижимаясь к ним.

В тишине пробили часы — шесть деликатных ударов.

Он шагнул в сторону, и его пронзило мучительное нежелание расставаться. Он взял со стула лиф и юбку, поднял с пола нижнюю юбку и корсет и положил все на спинку дивана.

— Сэр? — позвала она каким-то потерянным голосом.

— Садитесь. — Он подвинул стул и слегка надавил ей на плечи. Затем вытащил из кармана небольшой томик — книгу «Джен Эйр», которую мистер Гримсби месяц назад извлек из библиотечной паутины. — Держите, моя дорогая. Я дам вам знать, когда можно будет снять повязку.

— Что это? — спросила она.

— Не забудьте, оглядываться нельзя. Вы, конечно же, знаете историю о жене Лота?

Эмили сглотнула и стиснула книгу.

— Она обернулась и превратилась в соляной столб.

— Вот именно. Сейчас вы — жена Лота, Эмили. — Он пересек комнату и подошел к креслу, стоявшему в углу у нее за спиной, в глубокой тени.

— Но… — в замешательстве произнесла она (точно так же чувствовал себя он, лишенный ее тепла). — Но я не понимаю.

— Разве миссис Плимптон не дала вам четких объяснений? — Он приподнял полы сюртука и сел в кресло. Перед ним сквозь перекладины спинки стула светилась спина Эмили, чопорная и прямая, невыносимо соблазнительная под прозрачной сорочкой. Шея, длинная и изящная, переходит в плечо лебединым изгибом. Один рукав сорочки спустился вниз, обнажив округлое плечико.

— Нет, она… она не объяснила.

Герцог Эшленд глубоко вздохнул и откинул голову на спинку кресла. Орнамент потолка над ним располагался аккуратными квадратами, белая краска казалась в свете лампы бледно-золотой. Дюйм за дюймом, один измученный нерв за другим, он взял свое пылающее тело под жесткий контроль.

— Вы должны читать, Эмили, — мягко произнес он. — Вы должны мне читать.


Эмили неподвижно стояла у колонны заднего крыльца и смотрела прямо перед собой в темный сад при отеле. Она ждала карету, которая должна была отвезти ее на станцию к предполагаемому поезду в… в общем, куда-то. Возможно, в Йорк.

Ее по-прежнему било мелкой дрожью, пальцы замерзли, несмотря на перчатки.

Он остался в комнате, герцог Эшленд. Если посмотреть наверх, она, наверное, увидит пробивающийся из окна свет лампы — из окна комнаты, где они находились вместе. Где он своей крупной твердой рукой раздел ее до сорочки; где она читала ему, делая мелкие глотки шерри, чтобы подкрепиться, а он сидел позади, смотрел на нее и слушал.

Ее кожа до сих пор горела под его взглядом. От стыда или от желания?

Конечно, от стыда. Что завладело ею, что заставило остаться и подчиниться ему? Обнажиться перед ним? Он говорил, что она может уйти. Следовало тотчас же покинуть комнату, и невинность ее осталась бы нетронута.

Эмили опустила взгляд на руки в перчатках, сплетенные вместе на фоне бесформенного черного пальто. Он вежливо попрощался с ней. Позвонил миссис Скрутон, а когда та негромко постучалась, взял Эмили за руку, снял с нее перчатку и поцеловал во внутреннюю сторону запястья. Его губы, его теплые твердые губы, по-настоящему прикоснулись к ее коже.

Она все еще ощущала его поцелуй. Тот словно прожигал ее рукав.

Загрохотала карета, зацокали копыта. Эмили выпрямилась и шагнула вперед.

— Мадам!

За спиной резко распахнулась дверь.

— Мадам! — снова раздался голос, на этот раз четче.

Эмили обернулась.

Миссис Скрутон шагнула за порог, протянув руку.

— О, слава богу, вы еще не уехали! Вам записка от джентльмена.

— Спасибо. — Эмили взяла у экономки сложенный лист бумаги. — Он… что, он ждет ответа?

— Он ничего не сказал, мадам. — Миссис Скрутон говорила очень уважительно. Из-под ее чепца выбилась прядь волос. Она вообще выглядела несколько растрепанной, словно сильно торопилась.

— Благодарю, миссис Скрутон. — Эмили сунула письмо в карман пальто. Карета, дернувшись, остановилась перед крыльцом, с запяток спрыгнул грум, чтобы помочь ей сесть.

Света в карете не было. Эмили ждала, пока они приедут на станцию, ждала, когда карета уедет, чтобы иметь возможность боковыми улочками добраться до «Наковальни». Ждала до тех пор, пока не оказалась в плохо освещенной конюшне, где пошли за ее конем для одинокого возращения в Эшленд-Эбби.

И только там, под качающимся фонарем, слушая, как воет в окна ветер, она сунула руку в карман и вытащила то, что там лежало: сложенный лист бумаги и простой белый конверт.

В конверте оказалось пять хрустящих банкнот по десять фунтов каждая, все еще слабо пахнувших типографией.

Пятьдесят фунтов! Шестимесячное жалованье Тобиаса Гримсби, и притом весьма щедрое. И какого дьявола она должна с ними делать?

Эмили сунула конверт обратно в карман и развернула записку.

«Мадам, я глубоко тронут честью, оказанной мне вами сегодня вечером. Прошу ли я слишком многого, признаваясь, что нахожу невыносимой мысль ожидать этой чести еще целый месяц? Отвечать необходимости нет. Но я буду ждать и надеяться на следующий вторник.

А пока желаю вам счастливого и благополучного Рождества.

Ваш Э.Б.»

Глава 9

Лорд Сильверстоун скрестил на груди руки, наклонил голову и, прищурившись, посмотрел на елку.

— Как инженерная работа оставляет желать много лучшего.

Эмили, стоявшая на стремянке высотой девятнадцать футов, которую, похоже, использовали еще для защиты Эшленд-Эбби от лазутчиков Генриха VIII, протянула руку сквозь колючие ветви, пытаясь придать более приличное положение экстравагантной золотой звезде.

— Это не инженерная работа, — отозвалась она. — Это рождественская елка. Праздничный… символ…

— На вашем месте я был бы поосторожнее с лестницей…

— …времени года… собственно, немецкая традиция…

— …правду говоря, у нее весьма сомнительная репутация…

— …возможно, вы слышали песню «О Tannenbaum»[1], в которой… погодите, я уже… почти…

— …в прошлый раз я сам чуть не рухнул… ой, осторожнее…

Лестница покачнулась и упала вниз, описав красивую дугу и оставив Эмили болтаться наверху, вцепившись в ветки.

— …свечка, — договорил Фредди. — С вами все в порядке?

— В полном, — отозвалась Эмили, — если, конечно, елка не опрокинется.

— Боюсь, это запросто может случиться. Уже накренилась.

— Тогда, пожалуй, — процедила Эмили сквозь зубы (рот у нее оказался набит иголками), — вы могли бы поднять лестницу и поставить ее обратно, чтобы мне удобнее было… расстаться с этим… очень праздничным символом времени года.

— Боюсь, это невозможно, — крикнул Фредди, глядя вверх. — Она сломалась. Несчастная старушка, она заслуживала лучшей участи.

Вспотевшие ладони Эмили заскользили по хрупкому стволу.

— Попытайтесь.

— Нет. Нет, ничего не получается, — весело крикнул Фредди. — А как насчет вот чего: я, как сумасшедший, вцеплюсь в елку с другой стороны, а вы неторопливо спуститесь?

Эмили рискнула глянуть на мраморный пол внизу. Очень далеко внизу.

Елка покачнулась.

— Ну, тогда, — сказал Фредди, — раз вы, насколько я понимаю, твердо решили держаться до последнего, может, прислать вам наверх бокал пунша? Или, к примеру, эггнога?

Эмили попыталась ногами нащупать ствол.

— Ваша милость, мне кажется, вы не совсем верно оцениваете всю серьезность моего положения.

— Разве рождественский дед не повеселится от души, заметив вас сегодня ночью? Полная миска желе и все такое. Ха-ха!

— Фредерик…

— Знаете, сейчас вы очень напоминаете мне кота. Если вы начнете двигать ногами, мистер Гримсби, я смогу помочь вам спуститься, подсказывая, на какую ветку нужно вставать. Ну, как пожарная бригада.

— Как мило с вашей стороны.

— Слушайте, прямо под вашей левой ногой есть отличная крепкая ветка, и… ой, держитесь!

Дерево затрещало. Треск раздавался от ветки, за которую Эмили держалась правой рукой.

А ведь сначала эта елка казалась такой прочной! Ее на прошлой неделе привезли специально из Шотландии — благородную ель правильных пропорций, полных двадцати пяти футов высотой — и установили прямо под куполом витражного стекла в центре бального зала Эшленд-Эбби. Рядом с этой елью казались маленькими даже великолепные деревья, которые отец ежегодно рубил в лесу Швайнвальда и устанавливал в зале для аудиенций их зам-ка, украсив свечами и мишурой.

Уж наверное, такое дерево должно устоять под весом единственной женщины скромных пропорций, цепляющейся за верхние ветви.

Эмили схватилась за другую ветку, тут же сломавшуюся. Она вцепилась в ствол, чувствуя себя скорее обезьяной, чем котом. Отвратительная золотая звезда, послужившая причиной всех ее несчастий, сорвалась со своего места и упала в кучу иголок и мишуры внизу.

Дерево покачнулось. Еще раз. Мир вокруг Эмили накренился.

— Мистер Гримсби! — завизжал чей-то голос от двери. Раздался металлический грохот, звон бьющегося фарфора, но все это потонуло в сиреноподобных воплях Люси, ударившейся в истерику.

— Ну, ну, — произнес Фредди. — С ним все хорошо, он крепкий парень. Мы просто должны уговорить его прыгнуть.

— Прыгнуть! — взвыла Люси.

— Прыгнуть! — пискнула Эмили.

— Прыгнуть, — решительно заявил Фредди. — Куда лучше, чем дать дереву придавить вас.

Ель наклонилась еще на фут или целых два.

— Но пол же мраморный! — пропищала Эмили.

— Тем больше оснований прыгнуть самому, до того как дерево рухнет на вас всем весом и безжалостно вдавит в этот мрамор. Ну давайте же. Мужайтесь!

— О! О-о-о! Я не могу на это смотреть! — завывала Люси.

Эмили глянула вниз, на бесконечный мраморный пол с синими прожилками, сверкающий в свете двух великолепных бальных люстр.

— Посмотрел бы я, как стали бы мужаться вы, повиснув тут, наверху.

— Ну давайте, мистер Гримсби! Ничего тут такого нет. Вы приземлитесь на ноги… скорее всего.

Вопли Люси достигли новой степени паники.

— О-о-о! Я умру! О-о-о, мистер Гримсби! Я не могу, не могу этого видеть! Его мозги размажутся по всему полу! Кто будет это отмывать?

Дерево снова пошатнулось. Эмили качнулась назад; теперь ветви нависали над ней, а она цеплялась за ствол руками и ногами. Прямо как гамак в солнечный день, сказала она себе, только у гамаков нет желудка.

— О-о-о, спаси нас Господь! Он убьется!

— Может быть, славный мягкий диван убедит вас сделать решительный шаг, если можно так выразиться. Люси, ты не против прекратить на минуточку эти свои восхитительно впечатляющие вопли и помочь мне…

— Что за дьявольщина тут происходит? — прогремел от двери голос герцога Эшленда.

Вопли Люси застряли у нее в глотке.

Если бы мраморный пол в это самое мгновение разверзся и исторг пылающие языки адского пламени, Эмили бы с радостью разжала руки и упала прямо в объятия сатаны.

— Боюсь, мистер Гримсби несколько застрял, — пояснил Фредди. — В настоящий момент положение довольно неприятное. Я как раз собирался подтащить сюда один из тех диванов, чтобы смягчить падение.

Дерево пошатнулось. Несколько свечек упали вниз и теперь горели на мраморе.

— Да ради всего святого! — воскликнул Эшленд, и его башмаки торопливо застучали по мрамору. — Люси, потуши эти чертовы свечки. Мистер Гримсби, сейчас же отцепляйтесь от дерева!

Лицо Эмили пылало, руки вспотели и стали совсем скользкими. Мишура щекотала ей нос. Каждый мускул ныл от усилий удержаться на тонкой верхушке праздничной елки Эшлендов.

— Сэр, я…

— Я прямо под вами, не бойтесь.

Фредди кашлянул.

— Ты думаешь, это здравый поступок, отец? Мне бы не хотелось потерять вас обоих.

Свалилась еще одна свечка.

— Фредди, ради всего святого, придержи свой проклятый язык. — Голос Эшленда звучал спокойно и уверенно. — Мистер Гримсби, как только будете готовы.

Эмили крепко зажмурилась, но свет люстры прожигал даже сквозь веки.

— Я поймаю вас, мистер Гримсби. Не бойтесь.

Эмили оторвала от ствола ноги. Теперь она болталась на елке, чувствуя, как скользят по иголкам потные руки.

— Все в порядке. Я здесь.

«Я здесь».

Падение продолжалось целую вечность. Воздух овевал горящие щеки, тело бесконечно летело вниз.

«Ну, это было просто, — подумала Эмили. — Интересно, когда я упаду прямо на задницу?»

Тут что-то ударило ее в спину и крепко обхватило. Бесконечно долгое мгновение она шаталась, медленно накреняясь, в точности как елка.

— Ну вот, — сказал Эшленд, уютно удерживая ее в своих объятиях, и рухнул на задницу.


— Ну, этот сочельник я не забуду никогда! — весело воскликнул Фредди и с довольным видом поставил винный бокал. — Нет ничего лучше смертельного ужаса, чтобы разогнать кровь в старых жилах.

— Смертельного ужаса? Мне показалось, вы отнеслись к случившемуся весьма небрежно. Даже легкомысленно.

Эмили допила свое вино, и в следующее же мгновение Лайонел, лакей, подошел сзади и вновь наполнил ее бокал. Сегодня ее пригласили пообедать с семьей — жест доброй воли, хотя она подозревала, что это имеет непосредственное отношение к похожей на пещеру столовой, в которую попытались вдохнуть немного рождественского настроения, пригласив третьего человека. Они с Фредди сидели друг напротив друга, разделенные широченным айсбергом старинной белой скатерти и настоящей выставкой герцогского серебра. Сам герцог Эшленд с молчаливым достоинством устроился во главе стола.

— Ах это! Я всего лишь пытался не дать вам запаниковать. А сам был вне себя от ужаса, поверьте. — Фредди жестом велел Лайонелу наполнить бокал, но тот, кинув взгляд на герцога, не сдвинулся с места. — Во-первых, нам пришлось бы искать другого учителя, и пусть меня расплющит, если бы нам удалось найти человека хоть вполовину такого забавного, как вы, Гримсби.

— Мистер Гримсби, — пророкотал Эшленд. Это были первые слова, произнесенные им за последнюю четверть часа.

— Мистер Гримсби. Конечно. Ха-ха! Пусть меня расплющит, я сказал? На самом деле это вас расплющило бы на этом полу…

— Фредерик, ради бога. Неужели ты не можешь найти другой темы для разговора?

— Отец, ты должен признать, что в аббатстве многие годы не происходило ничего настолько интересного. Все та же добрая старая безмятежность, однообразное существование. — Фредди взял бокал, обнаружил в нем оставшиеся несколько капель и попытался вытряхнуть их в рот. — Конечно, говорят, что беды приходят сразу по три. Только представьте, сколько волнений нас всех ждет!

Лайонел и еще один лакей уносили со стола перемену блюд. Эмили сидела неподвижно, выпрямив спину, пока опытной рукой забирали ее тарелку.

— Поскольку катастрофы не произошло, лорд Сильверстоун, благодаря быстрым действиям вашего отца, думаю, мы можем спать спокойно.

Говоря это, она не смотрела на Эшленда. Она не могла смотреть на него последние несколько дней. Всякий раз как ее взгляд падал на него — в коридоре, в классной комнате или вчера ночью, когда он остановился у библиотеки, чтобы обменяться несколькими вежливыми фразами, — она вспоминала прикосновение его пальцев к своей груди, теплое дыхание у себя на затылке, его губы на нежной коже запястья.

Она вспоминала, как сидела перед ним в одной сорочке, почти голая, и читала негромким голосом страстные пассажи мисс Бронте, надеясь, что он не узнает тембр учителя своего сына, этого нелепого человечка с бакенбардами. Вспоминала, как Эшленд сидел, молчаливый и невидимый, в кресле у нее за спиной; вспоминала, что она все равно ощущала его присутствие, каким-то образом ощущала каждый его неторопливый вдох, каждый ласковый взгляд на свое тело. Вспоминала, как горела ее кожа, как напрягались груди, как между ног все стало влажным и ныло.

Разве возможно после этого смотреть в его ледяной глаз?

Вчера вечером, услышав, как его шаги приостановились возле библиотеки, она всячески обругала себя. Нельзя было задерживаться там, куда в любой момент может войти Эшленд! А когда он вошел и, на удивление, весело ее приветствовал, она пробормотала что-то в ответ и встала.

— Совсем ни к чему уходить из-за меня, мистер Гримсби, — сказал он, и Эмили мгновенно покраснела — вся кровь рефлекторно бросилась ей в лицо, стоило только вспомнить интимность его слов в отеле, притягательный рокот его голоса, произносившего ее имя.

Эмили.

Она сказала, что как раз собиралась уходить, потому что уже начиталась, и выскочила из библиотеки, стараясь не прикоснуться к его массивному телу, словно он болел чем-то заразным, — тифом, или дифтерией, или инфлюэнцей чувств. Господи, а если он ее узнал? Волосы, фигуру или руки?

Да и вообще, что она делала в том номере в отеле?

Она сошла с ума. Влюблена до безумия, безумно одержима им.

Сумасшедшая.

Не следовало принимать это приглашение на обед. Нужно было сказать, что она плохо себя чувствует после падения с елки, и попросить поднос в комнату. Но она же не могла устоять, верно? И страшась оказаться рядом с герцогом Эшлендом, она с той же силой мечтала об этом.

— Мистер Гримсби, — сказал герцог, и она тотчас же вновь ощутила, как его руки обнимают ее, как они вдвоем падают на мраморный пол. Метафора, если таковая вообще существует. — Мистер Гримсби, вы меня слышите?

Эмили резко вскинула голову.

— Да, ваша светлость! Прошу прощения. Я… витал в облаках.

— Не самое подходящее занятие для Йоркшира, — тут же вставил Фредди.

— Я всего лишь хотел осведомиться, хорошо ли вы проводите Рождество. Разумеется, несмотря на смертельную опасность.

Боже правый, неужели она видит смешинку в голубом глазу герцога?

Эмили подтолкнула вверх очки.

— Да, сэр. Хотя, пожалуй, я предложил бы на следующий год вложить герцогские деньги в более прочную лестницу.

— Безусловно, я самым серьезным образом обдумаю ваше предложение. — Ей показалось, что герцог сейчас в самом деле улыбнется, но он только сделал глоток вина. — Осмелюсь предположить, что для вас довольно тяжело отмечать Рождество без близких людей, да еще в таком отдаленном и весьма непривлекательном уголке Англии.

— Вовсе нет, сэр. Я чувствую себя тут как дома.

Она знала, что Эшленд внимательно изучает ее, и старалась по возможности не покраснеть еще раз. Вернулись лакеи со следующей переменой. Десерт, облегченно отметила Эмили. Традиционный сливовый пудинг, почти утонувший в коньячном соусе. Вдруг стало очень больно — это напомнило ей, как проходило Рождество в детстве, пока не умерла мама. Мама всегда настаивала на английских ритуалах.

— Я рад это слышать, мистер Гримсби, — сказал наконец Эшленд.

— Еще как, — поддакнул Фредди. — Я прямо чувствую, как вы становитесь частью семьи. Ужасно здорово, что сегодня вечером вы с нами, разгоняете унылую мрачность одинокой столовой. — Он сунул в рот полную с верхом ложку пудинга, закатил глаза к небесам и задумчиво заработал челюстями. — Слушайте, — проглотив, воскликнул он. — Мне в голову только что пришла блестящая мысль!

— Надеюсь, она связана с греческими ямбами, — заметила Эмили, с трудом подавив желание взглянуть на часы, стоявшие на каминной доске. Она отсчитывала минуты, дожидаясь, когда можно будет сбежать от беспощадного внимания герцога Эшленда. Чем скорее закончится этот обед, тем лучше. Тогда она сможет вернуться к привычной рутине и питаться с подносов, принесенных в комнату, или время от времени появляться за столом прислуги, чтобы ее не сочли высокомерной. Так она будет в безопасности. Не попадаясь на глаза герцогу, она сможет придумать, как избавиться от этой безумной и опасной одержимости, от такого сильного желания, что оно превратилось в физическую боль в груди.

— Ха-ха! Греческие ямбы в сочельник! Какой вы оптимист, мистер Гримсби. — Фредди жадно запустил ложку в коньячный соус. — Нет-нет. Я вот думаю, вы должны присоединиться к нам сегодня вечером в гостиной для традиционного разворачивания подарков и рождественского эля. В конце концов теперь вы — член семьи, раз уж отец спас ваши мозги от размазывания по бальному залу. Это создает между нами своего рода близость. Как по-твоему, отец?

Вилка Эмили с драгоценным грузом сливового пудинга замерла на полпути ко рту.

Она кинула панический взгляд на лицо Эшленда.

Герцог ел свой пудинг. Он прожевал, проглотил и вытер рот. Он скажет «нет». Вилка продолжила свой путь, но во рту пудинг таинственным образом превратился в золу.

Он должен сказать «нет». Это невозможно. Это неприлично. Это…

Опасно.

Эшленд, кажется, даже не догадывался, что сейчас вынесет вердикт сокрушительного значения. На его лице не отражалось вообще никаких эмоций. Он ловкими движениями левой руки сложил свою белоснежную салфетку и положил ее рядом с тарелкой.

У Эмили внутри все горело, но руки оставались холодными как лед. «Скажи „нет“», — мысленно молила она.

Эшленд посмотрел на сына, и его твердые губы тронула улыбка — улыбка! Те самые губы, которые прижимались к ее запястью. Те самые губы, что почти прикасались к ее волосам в наэлектризованной тишине гостиной в «Эшленд-спа-отеле».

Герцог положил ладонь на спинку стула, словно собираясь встать.

— Думаю, это прекрасная идея, Фредерик, — произнес он. — В самом крайнем случае мистер Гримсби оживит беседу греческими ямбами. — Он обернул к Эмили свое пиратское лицо, умудряясь выглядеть одновременно властно и нецивилизованно с этой своей черной глазной повязкой и серебристыми волосами. — А вы что скажете, мистер Гримсби? Мы, конечно, унылая пара, Фредди и я, но это же лучше, чем ждать день подарков[2], а?

— Я… — Эмили беспомощно покачнулась. Конечно же, она купила для них подарки, еще неделю назад, в магазинах «Эшленд-спа». Книгу для Фредди, ручку для Эшленда. Мисс Динглеби всегда делала подарки на Рождество своим подопечным и их родителям, поэтому Эмили и купила эти безделушки на случай, если от нее этого ждут.

— Ой, ну ладно вам, мистер Гримсби, — сказал Фредди. — Елку уже поправили. Кроме того, я подозреваю, что Люси уже стоит за дверью под омелой и подстерегает вас. Вам будет куда лучше с нами. Безопаснее действовать сообща.

Эмили в ужасе оглянулась на внушительную дверь столовой.

Затем подняла бокал и с безрассудной несдержанностью осушила его до дна.

— Да, конечно, — сказала она. — Я буду в восторге.

Глава 10

Наступил морозный вторник. Пробило всего четыре часа, когда герцог Эшленд сел верхом на коня и жестом приказал груму отойти, но этот день показался ему самым долгим за всю жизнь.

Собственно, вся неделя тянулась так медленно, словно волокла за собой телегу, груженную йоркширскими булыжниками.

Прошла всего неделя с тех пор, как он стоял у окна своего номера в «Эшленд-спа-отеле» и смотрел вслед карете, увозившей Эмили от заднего крыльца. Всего неделя с того дня, как он отвернул перчатку Эмили и прижался губами к ее пульсу. Всего неделя, как он сидел, погруженный в позор и несчастье, и торопливо царапал ту необдуманную записку, умоляя ее увидеться с ним вновь. Позволить ему снова окунуться в ее солнечный свет, ощутить ее невинное тепло, ее понимающую безмятежность, светящую, как маяк надежды.

Его конь охотно перешел на рысь, ледяной воздух обжигал щеки. Герцог едва это замечал. Физический дискомфорт — это всего лишь факт, часть его жизни. Эшленд давным-давно научился к нему приспосабливаться. Даже приветствовать его, как лишения, которые необходимо преодолеть.

Он добрался до конца длинной подъездной дорожки Эшленд-Эбби и повернул на дорогу. Ветер утих, словно его приморозило к месту внезапное нападение зимы. Небо над головой, сегодня такое неестественно чистое и синее, уже утрачивало цвет в преддверии заката. Белое солнце, низко висевшее на западе, заставило кровь в жилах бежать быстрее.

Наступал ранний зимний вечер.

Приедет ли Эмили?

Он сошел с ума. Он знаком с ней всего каких-то пару часов. Он ничего не знает о мыслях в ее голове, о ее семье, о детстве, страстях и разочарованиях. Знает только, что хочет их все целиком. Хочет их, хочет ее так свирепо, что больше ни о чем не может думать. Рождественская неделя прошла для него как во сне.

Что он будет делать, если Эмили не приедет сегодня на закате?

Эшленд пришпорил коня, пуская его в галоп. Он не будет об этом думать. Даже в мыслях не допустит этой ужасной возможности.

Конечно, было бы лучше, если бы она не приехала. Он это признает. За удовольствием, которое он получит от общества Эмили, непременно последует ужасное возмездие. Он начнет терзаться чувством долга и чести, тем, что нарушил основные принципы, на которых строил свою жизнь последние двенадцать лет, после ухода Изабель.

Впереди, в холмах, приютился «Эшленд-спа-отель». Поезд из Йорка подойдет к станции через сорок две минуты. Он сошел с ума.


Еще чуть-чуть, и Эмили просто схватит с каминной полки часы и разобьет их, швырнув на пол.

Разумеется, это недостойно. Мисс Динглеби неодобрительно подняла бы бровь. С другой стороны, мисс Динглеби никогда не приходилось иметь дело с такими громкими часами, обладающими замашками тирана. Их тиканье просто невыносимо, они с такой безжалостной веселостью отбивают четверти часа, да и вообще, все в них просто требует самого жестокого уничтожения.

Тик… так… втор… ник… втор… ник… втор… ник…

— Прекратите немедленно! — приказала она часам и посмотрела на правую руку, сжимающую ручку с такой силой, что вот-вот потрескается эмаль. Изящная ручка, в точности такого же вида и цвета, что та, которую она подарила на Рождество герцогу Эшленду. «Так-так, — сказал он, вытаскивая ручку из коробочки и улыбаясь, — до чего прелестная вещица, я бы сам не выбрал ничего лучше». А когда Эмили открыла коробку от герцога, то увидела, что внутри лежит копия ее подарка.

Все расхохотались, даже герцог, и смех его оказался искренним и приятным, и золотистым. Конечно. Даже его смех ее соблазняет.

Ручка и писала чудесно. Эмили как раз писала записку к мисс Динглеби, пытаясь сделать ее как можно безобиднее. «Спасибо за приятное чаепитие в прошлый вторник, однако, по здравом размышлении, я пришла к выводу, что это место не годится для подобных встреч в будущем…»

На этом она остановилась, не зная, что написать дальше. Нельзя же сказать: «потому что персонал отеля принял меня за шлюху владельца» или «потому что у меня случилось любовное свидание с моим нанимателем в одном из приватных номеров отеля».

Часы продолжали скрипеть.

У… же… втор… ник… что… же… де… лать… втор… ник… втор… ник… втор… ник…

Эмили отшвырнула ручку и подошла к окну. Непрестанная унылая сырость Йоркшира сегодня сменилась притоком ясного ледяного воздуха с северо-востока. Каждая деталь ландшафта просматривалась с почти болезненной четкостью. Вдалеке из вересковой пустоши торчало несколько крыш «Эшленд-спа», как горстка раскиданной гальки. А вон серый шифер «Наковальни», если Эмили не ошибается.

Разумеется, она никуда не поедет.

Она просто не может добровольно вернуться к заднему входу в «Эшленд-спа-отель» и быть сопровожденной в ту тихую комнату. Она ни под каким видом не будет продолжать эту… как это назвать? Связь? И не будет подкармливать эту свою одержимость. Замори ее голодом, и она умрет.

Эмили отвернулась от окна, но успела краем глаза уловить какое-то движение.

Она пыталась сопротивляться. Даже притиснула к груди сжатый кулак.

«Сейчас вы — жена Лота, Эмили. Не оборачивайтесь».

Она обернулась.

Какой-то всадник скачет по подъездной дорожке Эшленд-Эбби. Крупный мужчина с очень прямой спиной, в черном пальто и шляпе. Большой чистокровный конь, рвущийся вперед. Всадник смотрит прямо перед собой, телом слегка подался вперед, словно оно поет от сдерживаемой энергии, словно он страстно предвкушает предстоящий ему путь. Он управляет конем, держа поводья в левой руке; правая лежит на мускулистом бедре.

У Эмили закружилась голова. Она забыла, что нужно дышать.

Затем втянула в себя побольше воздуха и стала смотреть вслед герцогу. Тот повернул с дорожки и мгновенно исчез за воротами, а потом появился снова. Конь шел быстрой рысью, мускулистое тело герцога двигалось в безупречном соответствии с движением животного.

Эмили отвернулась от окна и вцепилась обеими руками в подоконник. Внутри все словно таяло, телу не давал распасться на части только оглушительный стук сердца.

Она не может. Она не должна.

Она безумна уже потому, что думает об этом.


— Ну вот, повязка на месте, мадам, — сказала миссис Скрутон, слегка погладив ее по затылку. — Надеюсь, я не слишком туго затянула?

— Нет-нет, — шепнула в ответ Эмили. От внезапно опустившейся темноты голова слегка закружилась, а кровь в жилах запела.

— Он уже там, мадам. Ждет вас целый час. — В голосе экономки явственно прозвучал упрек.

— Прошу прощения. Я… у меня было важное дело.

— Дело? — Пауза, тяжелая от недоверия. — Ну, не важно. Он будет рад наконец-то увидеть вас.

Руки миссис Скрутон почти по-матерински легли на плечи Эмили, и экономка повела ее за угол.

— Он суетился, как школьник. Звонил каждые две минуты. Слава богу, что вы все-таки приехали.

Эмили услышала стук, вот повернулась дверная ручка, скрип… Лицо овеяло сквознячком.

— Мистер Браун! Она здесь.

Эмили, подталкиваемая миссис Скрутон, шагнула вперед, ее тут же взяли за руку и ввели в комнату.

— Спасибо, миссис Скрутон. Больше ничего не потребуется.

— Если потребуется, позвоните, — ответила миссис Скрутон. Дверь, закрываясь, щелкнула.

Эмили стояла неподвижно. Эшленд стоял перед ней, продолжая держать ее за руку. Она буквально ощущала его жаркую напряженность в нескольких дюймах от себя. О чем он думает? Какое у него выражение лица, точнее, здоровой половины лица?

— Эмили. — Он поднял ее руку и прикоснулся губами к обтянутым перчаткой костяшкам пальцев. Голос его звучал еле слышно, словно он сдерживался изо всех сил. — Добро пожаловать. Спасибо, что пришли сегодня. Надеюсь, это не доставило вам неудобств?

— Вовсе нет.

— Вечер очень холодный. Вы не замерзли? — Он повлек ее вперед, продолжая удерживать за руку, словно в танце. — Позвольте взять ваше пальто? Я уже разжег огонь.

— Да, спасибо.

Он выпустил ее руку, положил ладонь ей на плечо. Снял сначала один рукав, затем второй. Эмили поднесла руки к шерстяному кашне, но Эшленд отвел ее пальцы.

— Позвольте мне, — сказал он.

Эмили стояла не двигаясь, пока герцог разматывал кашне, вынимал шпильку, снимал с нее шляпку, и все это с такой заботой и аккуратностью, словно был камеристкой. Поправил повязку.

— Вам удобно? — спросил он, и на этот раз голос звучал уже чуть увереннее, уже не так напряженно.

— Да.

— Позвольте снять ваши перчатки?

Вопрос прозвучал невыносимо интимно. Она вытянула руки.

— Да.

Эшленд медленно расстегнул пуговки. Эмили представляла, как сложно ему делать это одной левой рукой; представляла, как ловкие пальцы проталкивают каждую крохотную перламутровую пуговку сквозь крохотную петельку. Между их сплетенными пальцами пронеслась дрожь. Его рука дрожит или ее?

Вот расстегнута последняя пуговка; лайка бесконечно скользит, сползая с пальцев. Он взялся за вторую перчатку — все с той же мучительной тщательностью. Пульс Эмили неистово бился — как часы, только быстрее и настойчивее. Дыхание Эшленда пахло чем-то сладким и чуть пряным, как будто он только что пил чай. Лишившись возможности видеть, она понимала, что остальные ее чувства сверхъестественно обострились. Шерсть его сюртука, жар его тела, терпкость дыхания — все это ощущалось по-настоящему остро, с почти зрительной точностью.

Перчатка снялась. Эшленд повернул руку Эмили и поцеловал запястье, в точности как в прошлый раз. Затем взял другую ее руку и прижался губами к нежной коже.

— Вы не пользуетесь духами.

— Нет. Я их никогда не любила.

— Пойдемте к камину, согрейтесь. Чай уже принесли.

Он повлек ее вперед, подвел к дивану.

— Как вы предпочитаете пить чай? — вежливо, как хозяйка дома в своей гостиной, спросил герцог.

Эмили казалось, что все это происходит во сне. Неужели герцог Эшленд в самом деле только что спросил ее, как она пьет чай?

— Со сливками, — ответила она, — и совсем чуть-чуть сахара.

Короткая пауза.

— А.

Льется жидкость, звякает фарфор. Как ему, должно быть, неудобно. Он никогда не выглядел неловким из-за отсутствующей руки, выполнял любые действия, как нечто само собой разумеющееся, не делая скидок на увечье. Но все-таки — как можно одной рукой налить чай и размешать сливки? Как человек договаривается с пуговицами и конями, и бритьем, и письмом? Любое простое действие, самое рутинное, наверняка требует предельной концентрации.

— Ну вот, — сказал он.

Эмили протянула руки, и ей в ладонь легонько ткнулась чашка с блюдцем.

— Спасибо.

— Осторожно, моя дорогая. Он еще горячий.

Чай в самом деле был горячим и крепким, как она любит. До сих пор Эмили даже не догадывалась, как сильно ей нужна чашечка хорошего чая. Она мгновенно почувствовала себя окрепшей, готовой встретить любой вызов, даже необходимость сидеть в темноте на мягком диване.

Он ждал целый час. Суетился, как школьник.

Разве такое возможно? Неужели у нее есть власть над могущественным герцогом Эшлендом?

Он отошел в сторону, вероятно, сел в кресло. Но не в то, в котором сидел на прошлой неделе, а в то, что стояло возле дивана, уютно устроившись возле шипящего огня. Эмили вытянула ноги к камину. Со стороны герцога послышалось звяканье фарфора. Видимо, тоже чашка с чаем.

— Вы пьете чай? — спросила она. — Не кофе?

— Да. — Чашка звякнула снова. — А откуда вы знаете, что я пью кофе?

Пальцы Эмили, обнимавшие чашку, застыли.

— Я не знаю. Просто предположила, что вы относитесь к любителям кофе.

— Как проницательно. Вы совершенно правы — я в самом деле пью кофе. — Снова молчание. — Могу я предложить вам кекс? Или сандвичи?

— Нет, спасибо. Может быть, позже.

Слово «позже» словно прозвенело в комнате.

— Можно задать вам дерзкий вопрос, мадам? — спросил он.

— Полагаю, это зависит от вопроса.

— Эмили — ваше настоящее имя?

Эмили сделала глоток чая и поставила чашку на блюдце.

— Да.

— Вы позволите мне узнать вашу фамилию?

— Боюсь, что нет. А вы, сэр? Энтони Браун — ваше настоящее имя?

Он поерзал в кресле.

— Энтони меня назвали при крещении. Браун — нет.

— Значит, мы равны в своих увертках.

— Нет, Эмили. Не равны. — Фарфор звякнул громче, видимо, его поставили на деревянный столик. — Я полностью в вашей власти.

— Это неправда.

— Заверяю вас, так оно и есть. Я сделал бы для вас все что угодно.

Эмили поставила чашку на блюдце. Она задребезжала, и Эмили прижала посуду к коленкам.

— Вы не называете мне свое настоящее имя. И не позволяете снять повязку.

Он помолчал.

— Выберите что-нибудь другое.

— Что-нибудь другое — это ничто. Важно только одно — вы сами. А вы мне себя не отдаете. — Она понимала, что это безрассудно, но не могла остановиться. О чем она только думает? Нельзя снимать повязку! Он мгновенно узнает ее, несмотря на маскировку. Маска куда важнее для нее, чем для Эшленда.

— Эмили, я не могу. — Он встал с кресла и начал расхаживать по комнате. — Если я откроюсь вам, вы уйдете. И никогда не вернетесь.

— И что тут такого трагичного? Просто закажете себе другую леди.

— Ни за что и никогда. — Он произнес это себе под нос. Если бы не повязка, обострившая все чувства, Эмили бы его просто не услышала.

Она заговорила очень мягко:

— Но зачем повязка? Что вы скрываете?

Он ответил не сразу. Что он там делает? Может быть, оперся на каминную полку, скрестив длинные ноги? Смотрит ли на то, как она сидит, слепая и беспомощная?

— Меня ранили много лет назад, — произнес он в конце концов. — Моя внешность пугает.

— Как вас ранили?

— За границей. Я был… я был солдатом, на Востоке. Точнее, в Афганистане. Мы отправились за границу, чтобы… — Он не договорил.

Эмили отпила чая.

— Чтобы сделать что? Было сражение?

— Было сражение, — медленно проговорил он, — но я в нем не участвовал. Я занимался… своего рода расследованием. И попал в плен.

Чашка Эмили опустела. Она потянулась, чтобы поставить ее на предполагаемый столик перед собой.

— О, позвольте мне, — сказал Эшленд, в мгновение ока оказавшись рядом, и взял чашку с блюдцем из ее рук, слегка задев пальцы.

Попал в плен. Эмили всегда считала, что свои раны он заработал в битве, — может быть, пуля, выстрел из ружья или взрыв, покалечивший ему лицо и оторвавший руку.

— Ваши тюремщики пытали вас? — спросила она.

— Да. Им требовалась информация, а я не собирался им ее предоставлять. Вы просто обязаны попробовать кекс. Вы очень бледны.

— Нет, я не голодна. Я…

— А вы, Эмили? Что привело вас сюда, ко мне, из всех мест на земле? Какие раны нанесены вам?

Снова зазвякал фарфор. Очевидно, Эшленд не принял во внимание ее слова насчет кекса.

— Почему вы решили, что я пострадала?

— А по какой еще причине красивая женщина, леди, обладающая таким достоинством и очевидной добродетелью, оказывается вынуждена встречаться с таким, как я, в отдаленном отеле самой темной части Йоркшира? — Он говорил легким тоном, одновременно втискивая ей в руки тарелку. — Ваш кекс.

— Спасибо. — Вилку он ей не дал. Эмили отломила кусочек рукой и сунула в рот. — О, какая прелесть. Апельсиновый?

— Да. Их фирменное блюдо.

Эмили съела еще кусочек, проглотила и заговорила снова:

— Отвечаю на ваш вопрос — я здесь, потому что оказалась разлучена с семьей из-за постигшего нас… несчастья. Моего отца убили, и нас с сестрами… — Эмили понимала, что выдает слишком многое, но она должна была сказать хоть что-нибудь, приоткрыть ему хотя бы крошечный уголок своего сердца, — …нас с сестрами отослали жить к друзьям семьи.

— Очень сочувствую. Надо полагать, вы оказались в стесненных обстоятельствах?

— Да. — Эмили вспомнила свою комнатку на третьем этаже Эшленд-Эбби. — В крайне стесненных.

— Но вы воспитаны как леди.

— Да. Мне повезло получить превосходное образование. У меня имелись планы… — Она замолчала.

— Планы? Какие планы?

— Вам вряд ли это будет интересно.

— Совсем напротив. Я испытываю пылкий интерес. Подозреваю, что планы ваши были неординарны для молодой леди благородного происхождения и воспитания.

— Нет. Я… — Она снова замолчала. — Вы будете смеяться.

— Не буду, даю вам слово чести. Расскажите.

Ей не следовало говорить, но соблазн оказался непереносимым — Эшленд, стоявший рядом, невидимый и великолепный, со своим сочувственным убедительным голосом. Ей хотелось признаться во всем. Хотелось открыть ему каждый уголок своей души. И она услышала собственный голос, торопливо говоривший:

— Вы должны понять, что я росла в очень жестких условиях. От меня ожидалось… в общем, моя жизнь была строго расписана до мелочей, будущее определено, а сама я считалась всего лишь предметом, подчиненным чужой воле. И я это ненавидела. Внешне я вела себя безупречно, а внутри бушевала. У меня были… были мозги и талант, и я хотела — мне требовалось! — их использовать.

— Да, — произнес он. — Да.

Ее сердце словно разбухло от этого единственного простого слова. Она подалась вперед, продолжая:

— Когда я была младше, мне хотелось переодеться в мальчика и поступить в университет. Но это, конечно, было невозможно. Потом мне хотелось стать похожей на мою гувернантку; моя гувернантка — человек редкостный, я восхищалась ею всем сердцем. Я хотела стать похожей на нее, бежать и найти себе должность гувернантки под чужим именем. Я могла бы изучать все, что захочу, и быть независимой. Принимать собственные решения. Быть свободной. Я могла бы быть собой. — Голос Эмили, полный тоски, затих.

— И что случилось?

— Я рассказала об этом гувернантке. Она засмеялась и велела мне хорошенько подумать.

Эшленд не расхохотался, не поднял ее на смех.

— Говорят, это тяжелая жизнь. И ты полностью зависишь от своих нанимателей.

— Да, теперь я это понимаю. — Эмили стиснула тонкий край тарелки.

— А потом? Я уверен, что вы не сдались.

— Я думала… ну, я думала, что смогу совершить что-нибудь даже более отважное. Оставлю себе свое имя. Просто соберу чемодан и уеду в город и буду жить там, как независимая женщина, изучать то, что хочется, и встречаться с теми, с кем захочу. В конце концов расцвет моей молодости давно позади.

— Не так уж и давно, — едва слышно произнес он.

— Я думала, что, может быть, сумею содержать салон по средам или издавать литературный журнал. А если приличное общество меня отвергнет, я просто буду продолжать с обществом неприличным.

— Что, безусловно, намного интереснее, — вставил герцог Эшленд.

— Поэтому я перестала тратить свое денежное содержание, продала кое-какие безделушки, тайком написала несколько писем. Рассказала об этом только моей гувернантке, и больше никому.

— А потом?

Она уставилась в темноту, в бездонные глубины перед глазами.

— А потом умер мой отец.

— Мне очень жаль.

— Теперь я получила желанную свободу, во всяком случае, ее небольшую часть, и обнаружила, что я… на самом деле мне вообще не с кем поговорить, и… это произошло случайно, то, что я оказалась здесь на прошлой неделе…

— И я за это очень благодарен.

— Правда? — Она посмотрела в сторону голоса. Похоже, Эшленд снова сел в кресло.

— Всю неделю я ни о чем больше и думать толком не мог.

Эмили стиснула тарелку.

— Не может быть. После такой короткой встречи? При таких… таких неестественных обстоятельствах?

— Эмили. — Он изо всех сил сдерживался. Она слышала, как он ерзает в кресле, снова встает, его беспокойное состояние просачивалось сквозь окружающую ее тьму. Он заговорил голосом таким низким, словно зарычал: — Эмили, вы должны понимать, какая вы необычная. Как сильно, полностью отличаетесь от других женщин.

«Да, — горько подумала она. — Я знаю это всю свою жизнь».

— Конечно, я не такая, — бросила она. — Какая еще леди без колебаний разденется перед незнакомцем за деньги? Будет сидеть тут, позволив ему смотреть на свое почти нагое тело в обмен на пятьдесят фунтов в надежных хрустящих банкнотах Банка Англии?

Наступила тишина, только уголь трещал в камине. Эшленд стоял где-то слева от нее, не двигаясь, не издавая ни единого звука. Он даже не дышал, во всяком случае, она этого не слышала. Эмили поставила тарелку с недоеденным кексом на стол.

— Ну что ж. Время позднее. Полагаю, пора приступать.

Он выбрал «Памелу», вероятно, из какого-то извращенного желания заняться самобичеванием — или это просто ирония, кто знает?

К чести Эмили, она даже глазом не моргнула, сняв повязку и увидев лежавшую перед ней книгу.

— Читать с самого начала?

— Конечно.

Она читала чудесно, как и на прошлой неделе. Обладая очень выразительным голосом, она в лицах прочитывала каждую строчку в диалогах, вдохновенно, будто сама получала от этого удовольствие.

«Разве не странно, что любовь так сильно граничит с ненавистью? Но эта любовь вредная, не похожая на любовь истинную и непорочную; она от ненависти так далека, как тьма от света. И как, должно быть, усилилась та ненависть, если сталкивался он только с уступчивостью, удовлетворяя свои непотребные желания».

На ее лицо прокрался румянец — Эшленд видел повернутую к нему покрасневшую щеку. Он представил себе, как встает с кресла и наклоняется, чтобы запечатлеть на этой покрасневшей щеке поцелуй. В воображении его губы скользили по этому румянцу, по крови, прилившей к щеке под кожей. Какая она теплая, какая нежная! Ее горло, ее плечо, ее грудь, полускрытая томиком, который она держит в руках: он целовал каждый дюйм, никуда не торопился, пробовал на вкус нежные сливки, мерцавшие в свете лампы. Он вытаскивал шпильки из ее волос, и они падали, тяжелые и блестящие, прямо ему в руку. Он забирал книгу из ее пальцев и медленно спускал вниз кружевную рубашку, обнажая маленький розовый сосок, и проводил языком по деликатному бугорку.

Голос Эмили зазвенел громче, привлекая его внимание.

«Я не позволю вам причинить зло этой невинной душе, сказала она: я буду защищать ее, жизни своей не жалея. Разве мало на свете, сказала она, грешных женщин для ваших мерзких нужд, что вам надо губить эту овечку?»

— Хватит, — сказал Эшленд.

Эмили, вздрогнув, подняла глаза.

— Сэр?

— Пожалуйста, надвиньте повязку на глаза, — резко произнес он.

Она сидела, заложив книгу пальцем, и старательно смотрела в сторону.

— Я чем-то не угодила вам?

— Повязку, мадам.

Эмили легонько вздохнула и положила книгу на стол. Ее длинные пальцы прикоснулись к повязке и поправили ее так, чтобы она снова закрывала глаза.

Эшленд длинно выдохнул и встал с кресла.

— Если вы не уйдете сейчас, то пропустите свой поезд.

— Неужели уже так поздно?

— Да.

Он подошел к дивану, отыскал ее корсет. Она все еще сидела на стуле, повернув к нему неулыбающееся лицо. На фоне матово-черной повязки ее волосы сияли как золото. Тело под сорочкой, освещенное лампой, было видно до мельчайших деталей.

Мужчина, совершающий прелюбодеяние в сердце своем…

— Идемте. — Он взял ее за руку и помог встать. — Ваш корсет.

Эмили подняла руки, он пристроил корсет на талию, помогая себе обрубком руки, чтобы удержать его на месте, а левой рукой затянул шнуровку. Она не догадывалась о его увечье, не понимала, что к ее безупречному молодому телу прикасается изуродованная рука.

С божьей помощью никогда и не узнает.

— Вы не носите панталоны, — заметил он, завязывая тесьму на нижних юбках.

— Я их никогда не любила, только зимой.

— Но сейчас зима.

Эмили не ответила. Эшленд надел на нее юбку и лиф, те же самые, что и на прошлой неделе. Вероятно, она сильно нуждается? Но одежда превосходного качества, хотя и поношена.

— Карета отвезет вас на станцию, — сказал он, застегнув последнюю пуговицу. Эмили стояла перед ним, сильно выпрямившись, аккуратная и элегантная, как герцогиня. — Могу я что-нибудь для вас сделать? Вы говорили о стесненных обстоятельствах. Вам что-нибудь нужно?

— Нет, сэр, — ответила она.

— Вы приедете в следующий вторник?

— Если смогу.

— Вы говорите так холодно.

Она засмеялась.

— Вы и сами не особенно теплы, мистер Браун.

— Простите. Я нахожу сложным… я не… — Он глянул на часы. — Вы опоздаете на поезд. Я принесу ваше пальто.

Позвонив миссис Скрутон, он закутал Эмили в шарф и пальто. Затем осторожно водрузил ей на голову шляпку и воткнул шляпную булавку точно в то место, откуда извлек ее два часа назад.

— Скажите мне кое-что, сэр, — произнесла вдруг Эмили. — Зачем вы это делаете? Зачем платите женщине кругленькую сумму в пятьдесят фунтов просто за то, чтобы она вам читала? Вы никогда… вам никогда… — Она замолчала и облизнула нижнюю губу. — Вам никогда не хотелось большего?

Эшленд протянул Эмили ее перчатки и, глядя, как в плотно облегающей лайке один за другим прячутся ее длинные пальцы, ответил:

— Я хочу большего, Эмили. Я — мужчина. Конечно, я хочу большего.

Глава 11

«Наковальня»

Две недели спустя

Эмили заметила знакомое лицо мгновением позже, чем следовало.

— Вот это совпадение! Ну что, мистер Гримсби? — Фредди поднял руку и помахал. — Присоединитесь к нам на партию-другую?

Рюкзак на спине показался Эмили тяжелым, словно набитый свинцом. Она быстро окинула пивную взглядом. Головы пока в основном опущены; кружки с элем многообещающе ждут своих хозяев. В сотне ярдов отсюда привокзальные часы безжалостно отсчитывают секунды, одну за другой. В четыре тридцать восемь поезд из Йорка, отчаянно дымя, подкатит к платформе, и неугомонный герцог начнет мерить шагами ковер своего личного номера в «Эшленд-спа-отеле».

— Да, — сказала она. — То есть нет. Я надеялся, что… что…

Глаза Фредди расширились от догадки.

— Что такое, мистер Гримсби? Вы здесь не просто так?

Эмили сделала глубокий вдох.

— Я пришел за вами, ваша милость. О чем вы только думаете? То, что я отпустил вас сегодня пораньше, не дает вам права губить свои мозги и характер в такой неподобающей манере.

Чья-то голова резко вскинулась вверх, раздался хохот.

Фредди торопливо вскочил.

— Боже правый, мистер Гримсби! Нет никакой необходимости устраивать все это!

— Есть. Я потрясен, ваша милость. Потрясен до глубины души. Вы сию же секунду вернетесь в Эшленд-Эбби…

— Послушайте, мистер Гримсби… — Фредди подтолкнул вверх очки и кинул тоскующий взгляд на оставленный эль и брошенные на столе карты.

— Глядите-ка, парни, — фальцетом сказал один из посетителей, — нянюшка юного Фредди добралась до самой «Наковальни», чтобы утащить его обратно, к бутылочке с молочком и кашке…

Остаток фразы потонул во взрыве хохота. Лицо его милости заалело.

— Ну вот, видите, что вы наделали, Гримсби…

— Мистер Гримсби.

— Вы — тиран, вот вы кто. Проклятый тиран, и это после того, как я спас ваши мозги и не дал им размазаться по бальному залу…

— Это был ваш отец.

— Да к черту моего отца!

Снова громовой взрыв хохота. Эмили подбоченилась и сурово посмотрела на Фредди.

— Ваша милость, — с тихой свирепостью произнесла она, — вы вернетесь в аббатство сию же секунду. Ровно в девять утра я буду ждать вас в классной комнате с завершенным латинским стихом.

Он скрестил на груди руки.

— А если я не уйду?

Она подалась вперед.

— Я приведу сюда вашего отца.

Фредди запрокинул голову, уставился в потолок и грубо захохотал.

— О, вот это здорово! То есть вы приковыляете в отель и просто постучитесь в дверь?

— Не дерзите.

— Даже и не собираюсь. Это чистая правда. Он сегодня снова там, и мы оба это знаем. — Фредди понизил голос до шепота, но звучало это весьма резко.

— Совершенно не наше дело, чем его светлость занят сегодня вечером, — отрезала Эмили, проигнорировав его колкость. — А вы сейчас пройдете к той двери, лорд Сильверстоун, и велите привести вашего коня.

Фредди прищурился. Эмили прищурилась в ответ.

— Да провались все пропадом, Гримсби, — надулся Фредди, повернулся, взял свою кружку, осушил ее и с вызывающим видом направился к двери. — А вы идете, Гримсби? — кинул он через плечо.

— Нет, не иду, — ответила Эмили. — У меня еще есть дело.

— Отлично, черт побери. — Фредди пнул дверь. Холодный йоркширский ветер ворвался в пропитанную парами эля «Наковальню». — Все будут развлекаться, кроме несчастного чертова Фредди.


Шаги преследовали Эмили почти весь Стейшн-лейн.

Разумеется, это ничего не значит. «Эшленд-спа», конечно, не метрополис, его даже приличным городом назвать трудно, но все же в нем насчитывается несколько сотен жителей. И хотя, направляясь по вторникам в «Эшленд-спа-отель», она всегда выбирала закоулки, причем каждую неделю слегка меняла маршрут, как инструктировала мисс Динглеби, вполне вероятно, что у кого-нибудь из горожан время от времени появляются дела на Стейшн-лейн.

«Ваша лучшая защита — здравый смысл», — говорила мисс Динглеби. Что ж, здравый смысл уже давно провалился в преисподнюю. Что еще у нее осталось?

Эмили оглянулась и перешла на другую сторону улицы.

Шаги не отставали. Это же не может быть Фредди, верно? Неужели он вернулся и заметил, как она поднимается на второй этаж «Наковальни»? А потом видел, как она вновь появилась, прокралась по задней лестнице и вышла в наступившие сумерки?

«Не теряйте головы, — говорила мисс Динглеби. — Анализируйте ситуацию».

За спиной негромко похрустывала галька. Для Фредди шаги слишком легкие. Значит, это женщина, и на ней не сапоги, а туфли. Она шла довольно быстро, подлаживаясь под шаги Эмили. Она точно знает, чего хочет. Не беспечный прохожий. Не грезящий наяву скиталец.

«Сосредоточьтесь на деталях. Это удержит вас от паники, а в деталях нет ничего ничтожного, они могут оказаться ключом к спасению».

Последний пурпурный отсвет солнца над длинной изломанной грядой холмов на западе почти растаял. В промежутках между зданиями Эмили видела темнеющий ландшафт — и ни единого человека. Она выбирала эти дальние проулки, потому что тут вряд ли можно было с кем-нибудь столкнуться, здесь никто не мог ее обнаружить, но сейчас в пустынных тенях эхом отдавались шаги ее преследователя. Тишина сумерек, всегда наполнявшая ее восхитительным возбуждением, предвкушением грядущих часов, сейчас давила дурными предчувствиями.

Цок, цок, цок — раздавались резкие женские шаги в каких-то пятнадцати футах от нее.

Между домами пронесся порыв ветра, ударил Эмили в бок. Она споткнулась, схватилась одной рукой за шляпку и повернула за угол, на Шу-лейн. По всей длине улочки ледяной ветер выл ей в уши, и Эмили не слышала больше шагов, не слышала ничего, кроме дикого голоса Йоркшира, превратившего несколько не укрытых одеждой квадратных дюймов тела в кусок льда. Эмили ускорила шаг.

В отеле будет тепло. Эшленд пришел час назад (из окна библиотеки она видела, как он покидал Эшленд-Эбби, — спина прямая, сильные ноги крепко сжимают бока лошади), велел разжечь угли в камине и принести чай. Он подведет ее к креслу рядом с камином и скажет, чтобы она согрелась, даже не догадываясь, что ее тело начинает пылать сразу же, стоит ей почувствовать его рядом. Что его крупная фигура, нависшая над ней, его мощные мышцы превращают ее кожу в пламень.

Где-то впереди, направляясь к главной улице, прогрохотала карета. Эмили заставила свои ноги продолжать размеренно шагать, хотя ей очень хотелось пуститься бегом.

Что там говорилось в еженедельной записке мисс Динглеби? «Все хорошо» или что-то в этом роде, затем несколько неопределенных слов про сестер, а в самом конце: «Мы слышали, что у вас в округе ведутся расспросы, хотя проследить это сложно. Не забывайте, что истинный джентльмен всегда высказывается и поступает осмотрительно».

И что это означает? Ведутся расспросы. Мисс Динглеби и ее проклятые пассивные конструкции — они ни о чем не говорят! Какие расспросы? Кем ведутся? Это что, часть расследования Олимпии, или же их ведет ее неизвестный преследователь?

Эмили оглянулась, словно проверила, нет ли на мостовой карет. Позади, в каких-нибудь десяти ярдах, шла одетая в темное женщина под густой вуалью.

Наверняка вдова, возвращается домой после трудового дня.

Эмили решительно пошла дальше. Она — принцесса Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа, сделана из крепкого немецкого материала, и ее не напугать какой-то йоркширской мышкой-вдовой, следующей за ней по пятам.

Следующей по пятам.

Следующей по пятам.

Эмили сунула онемевшую от холода руку в карман платья, где в ножнах лежал тонкий стилет. Мисс Динглеби показывала им, как его использовать («кожа намного толще, чем вам кажется, мои дорогие, поэтому с силой режьте шею наискосок»), и Эмили прилежно практиковалась в этом движении. Вытащить из ножен, метнуться, полоснуть. Вытащить из ножен, метнуться, полоснуть. Разумеется, ключ к успеху — неожиданность. По словам мисс Динглеби, неожиданность — ключ ко всему.

Впереди замаячила белая громада здания. Эмили облегченно выдохнула. Наконец-то отель. Вдоль подъездной дорожки и на крыльце зажжены лампы, отбрасывая жутковатые бело-голубые лужицы света. Сзади внезапно послышался стук копыт, грохот колес, предостерегающий оклик кучера. Мгновение спустя мимо, подпрыгивая, промчалась карета, заглушила шаги вдовы и завернула к отелю.

Перед подъездной дорожкой начиналась тропинка к заднему саду. Эмили резко завернула, прошла сквозь черные кованые ворота и зашагала по аккуратным плиткам, напрягая ноги под тяжелой шерстяной юбкой.

Дорожка была не освещена, по краям ее росли молодые деревья. Эмили вдыхала замерзшую тишину, чувствуя приближение снегопада. Ветви деревьев слабо светились, отражая свет огней отеля, и напоминали пальцы скелета. С парадного крыльца доносился высокий заливистый смех, оборвавшийся, когда закрылась дверь. И тут Эмили услышала совершенно определенное, не вызывающее сомнения клацанье женских полуботинок по плиткам мостовой.

Она быстро устремилась вперед, сжимая в кармане стилет. Только бы успеть добраться до черного входа. Через сад, через подъездную дорожку, мимо конюшни — нужно-то всего пару минут.

Эмили еще ускорила шаг. Плитки лежали неровно, оставленные садовниками в художественном беспорядке, и ее каблук зацепился за край одной из них. Она споткнулась, качнулась вперед, удержалась на ногах и торопливо пошла дальше.

Сзади послышался резкий голос:

— Мэм!

Эмили побежала, но тут мир дернулся, взметнулся, и она с грохотом ударилась о землю.

— Мэм! Мэм!

Эмили не стала дожидаться. Она с трудом поднялась на ноги, вытащила из кармана стилет и взмахнула им.

— Мэм, вы что?!

Голос высокий и удивленный. Незнакомка остановилась в нескольких футах от нее, откинув вуаль, но ее лицо оставалось в тени. Она вытянула перед собой руки, словно умоляла.

— Кто вы такая? — задыхаясь, воскликнула Эмили.

— Да никто, мэм! — Незнакомка сделала шажок назад, на ее лицо упал свет из отеля, и Эмили увидела молодое лицо и широко распахнутые изумленные глаза.

— Вы меня преследовали!

— Нет! То есть не специально! Я… у меня тут дело, вот и все. — Незнакомка кивнула на здание отеля.

— Дело! Какое еще дело? — Эмили немного опустила руку. В ушах лихорадочно стучала кровь.

Незнакомка выпрямилась.

— Это касается только меня, вот что. Я приличная женщина.

— Да неужели! И что за приличное дело может привести женщину в… — Эмили замолчала, начиная понимать.

— Простите, мэм, но уж не менее приличная, чем вы. — В голосе явственно прозвучала ирония.

Эмили засунула стилет мисс Динглеби обратно в карман.

— Прошу прощения. Вы приехали к мистеру Брауну, так? Последний вторник месяца.

Незнакомка помялась, затем несколько вызывающе произнесла:

— Ну да, верно. Только не пойму, каким боком это вас-то касается?

Эмили всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть ее как следует. В незнакомке определенно имелось некоторое достоинство, она держалась элегантно, но по речи было понятно, что она находится где-то посередине — не аристократка, но и не из рабочих. Одна из множества тех безымянных женщин, что цепляются за респектабельность, когда у них под ногами шатается почва и возникают проблемы с деньгами. Вдова, или незамужняя, или вышла за какого-нибудь пьяницу или негодяя, а то и похуже. Пятьдесят фунтов в месяц от Эшленда спасают ее от нищеты, дают возможность вести довольно комфортабельную жизнь в небольшом домике с несколькими слугами. Это для нее очень важно.

Незнакомка гордо вскинула голову. Восхищался ли этим Эшленд? Насколько хорошо он ее знает? Просто ли смотрел, как она в одной сорочке читает ему книги, или хотел сделать что-то еще? Прикасаться к ней, целовать ее?

В груди поднялась волна ревности, такая сильная и неожиданная, что защипало в горле.

— Боюсь, произошли кое-какие изменения, — сказала Эмили. — Мы с мистером Брауном пришли к пониманию. Начиная с Рождества, я встречаюсь с ним еженедельно.

— Что такое?

— Я имею в виду, что ваши услуги больше не требуются. Мне очень жаль, — добавила она, помолчав.

— Ну, такое… вы меня просто выставили, да? — горестно произнесла незнакомка.

— Все не так. У меня не было намерения… но мы так хорошо поладили…

— Каждую неделю, говорите? — Обтянутые темным плечи незнакомки поникли. Она сцепила руки на животе. — Должно быть, вы ему здорово понравились.

— Об этом я ничего не знаю, — спокойно ответила Эмили. — Он не из тех мужчин, кого легко захватывают чувства.

— Это верно.

Эмили сунула руку в карман. Незнакомка настороженно отшатнулась.

— Нет-нет, — заверила ее Эмили. — Просто… Я не прикасалась к его деньгам. Можете забрать их, если хотите. Тут двести фунтов.

Женщина ахнула.

— Двести фунтов? У вас в кармане, мэм?

— Я не могла к ним прикоснуться. — Эмили вытащила все конверты из кармана и протянула их ей. — Пожалуйста. Возьмите их.

— Я не могу, мэм.

— Пожалуйста, возьмите. Я уверена, что вы рассчитывали на эти деньги. — Эмили снова настойчиво протянула руку.

Незнакомка стояла неподвижно, дышала неровно и как-то стремительно. Изо рта вырывались призрачные облачка пара.

— Двести фунтов, — тихо повторила она. — Конечно, это меня поддержит, да.

— Возьмите. — Эмили шагнула вперед и ткнула конверты в ее сцепленные руки. Незнакомка расцепила пальцы и приняла драгоценный груз.

— Я буду по нему скучать, — сказала она. — Хотя он, конечно, человек странный.

— Да. — Слово будто застряло у Эмили в горле.

— Я всегда думала, что, может быть, если так будет продолжаться… — Незнакомка покачала головой. Вуаль на плечах затрепетала. — Говорите, каждую неделю?

— С Рождества.

Незнакомка повернулась, постояла немного и обернулась. Тени сделали ее лицо странно древним.

— Он когда-нибудь прикасался к вам, мэм? В смысле — по-настоящему?

Эмили выпрямила спину и потуже затянула шерстяной шарф на шее.

— Еще нет. — Она вздернула подбородок. — Но обязательно прикоснется.

Глава 12

Она опаздывала.

Эшленд делал вид, что не слышит тиканья часов на каминной полке. Он подошел к круглому столу — столу Эмили — и взял в руки книгу, выбранную им для сегодняшнего вечера. Совсем новая; он купил ее вчера в книжном магазине, и сейчас, пока бездумно перелистывал страницы, вдыхал запах новых страниц и свежей краски.

Он положил книжку и подошел к окну. Никаких следов Эмили; газовая лампа на заднем крыльце не освещает ее аккуратную фигурку в черном пальто.

Часы безжалостно продолжали тикать. Ей следовало появиться уже десять минут назад. Она пообещала, что прямо со станции пойдет сюда, чтобы он не волновался. Нужно было послать за ней карету, вот что. О чем он вообще думал? Рассчитывал, что темные зимние улицы «Эшленд-спа» приведут Эмили прямо к нему под бочок? Нужно было…

В дверь постучали.

Он повернулся.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге стояла Эмили с завязанными глазами и протянутыми к нему руками в перчатках.

— Добрый вечер, сэр.

— Вы опоздали. — Он собирался наказать ее, заставить выдержать те же несколько минут беспричинной тревоги, которые пережил сам, но вид этих протянутых к нему рук мгновенно прогнал гнев. Эшленд торопливо пересек комнату, взял эти обтянутые лайкой пальцы и поцеловал их.

— Вы дрожите. Что случилось?

— Ничего. — Она высвободила руки и засмеялась пронзительным искусственным смехом. — На улице ужасно холодно, вот и все.

Он посмотрел на ее губы.

— Дело не в холоде. Что случилось, Эмили?

— Ничего. Я… я упала. На дорожке в саду. Плитки там неровные, и ужасно холодно…

— Боже милостивый! Вы не ушиблись? — Он прикоснулся к ее скуле, к подбородку.

— Ни капельки. — Она отвернулась.

— Идите к огню, согрейтесь.

Он подвел ее к камину, посадил в ближайшее кресло. Она дрожала от чего-то непонятного, от каких-то эмоций, хотя и крепко стиснула лежавшие на коленях руки, чтобы скрыть дрожь. Сидела она, как всегда, сильно выпрямившись, словно все еще находилась в классной комнате, а поджавшая губы гувернантка водрузила ей на голову книгу.

Эшленд вытащил шляпную булавку и снял с Эмили маленькую фетровую шляпку. Золотистые прядки заблестели в свете каминного огня, исчезая под черной повязкой. Эшленд опустился перед ней на колени, снял с нее перчатки и растер руки своими крепкими пальцами.

— Теперь я буду посылать за вами карету. Следовало подумать об этом раньше.

— О нет. Это совсем ни к чему. Честное слово, мне нравится ходить пешком. Очень бодрит.

— И все-таки. — Он всмотрелся в ее лицо. Она выглядела спокойнее, то ли от тепла, то ли помог массаж рук. Эшленд больше не мучился, прикасаясь к ней; он едва припоминал былой страх и стремление отпрянуть.

— Вы поцарапали подбородок, — сказал он.

Она потрогала ссадину и поморщилась.

— Да, действительно.

Он поднялся, пошел в ванную, отыскал там махровую салфетку для мытья и намочил под холодной водой, избегая смотреть на свое отражение в зеркале над раковиной. Когда он вернулся, Эмили уже размотала шарф, встала с кресла и пыталась снять пальто.

— Не будьте глупышкой. — Он сам снял с нее пальто и усадил ее обратно в кресло. — Вот. — И осторожно приложил мокрую салфетку к подбородку.

— Ой! Право же, не надо. Это ерунда.

Он ничего не сказал. За спиной шипели в камине угли, тикали часы. Теплое ароматное дыхание Эмили овевало его щеку. Когда Эшленд прижал салфетку к коже, ее губы слегка приоткрылись, стала видна тоненькая белая полоска зубов. Он представил себе, как проводит языком по этим манящим розовым губкам, приоткрывает их миллиметр за миллиметром, а затем наслаждается ее вкусом. А она пробует на вкус его.

Ах, какова же Эмили на вкус?

Она положила ладонь ему на руку.

— Спасибо.

Ее пальцы все еще были холодными от январской стужи. Легкое прикосновение заворожило его, он, как пленник, не мог подняться с колен. Отсветы огня мерцали на ее коже, словно Эмили светилась изнутри.

«Поцелуй ее. Ради всего святого, поцелуй ее».

Сделав над собой нечеловеческое усилие, он убрал руку от ее подбородка.

— Позвольте налить вам чаю. Он быстро вас согреет.

— Я уже согрелась, спасибо.

Он встал и трясущейся рукой налил в чашку чая.

— Мистер Браун, — сказала она своим особым голосом, негромким и безупречно нежным. — У меня к вам есть дерзкий вопрос.

Он не смог сдержать улыбку.

— Какой именно, Эмили?

— Почему я здесь?

Он добавил сливки и сахар, размешал чай маленькой серебряной ложечкой, вложил чашку с блюдцем в ее ждущие руки.

— Поскольку ваши побуждения вам наверняка известны, могу предположить, что вы интересуетесь, почему я прошу вас навещать меня каждую неделю. Ответ таков: я получаю большое удовольствие от вашего общества.

— Это не ответ. Это любезность для гостиной. Вы прекрасно понимаете, о чем я.

Сегодня вечером Эшленду не хотелось чая. Не то чтобы он вообще когда-либо хотел чая; он слишком много выпил его в Индии, и вкус напоминал ему о весьма неприятных вещах. Эшленд подошел к камину, пристроил правый локоть на полку — это каким-то образом облегчало боль в отсутствующей кисти.

— Но ваше общество в самом деле доставляет мне удовольствие. Неужели это так трудно понять?

— Вы и сами знаете, что так продолжаться не может. Вы должны принять решение.

— Какое решение?

— Ляжем мы с вами в одну постель или нет.

Звякнул фарфор — Эмили поднесла чашку ко рту, сделала глоток и снова ее поставила. Эшленд смотрел на ее губы, приоткрывшиеся, когда она пила чай, на горло, когда она глотала, на пальцы, обхватившие изящную белую ручку чашки в виде буквы S.

Эмили продолжала, не обращая внимания на его молчание:

— Полагаю, вы боретесь с моральным аспектом всего этого. Но то, что вы находитесь в одной комнате с другой женщиной, раздеваете ее почти догола, а потом смотрите, как она читает вам, сидя за столом, точно так же является изменой брачным обетам. Вы платите ей за услуги. После столь интимных отношений какое может иметь значение, совокупитесь вы с ней или нет?

— Для меня имеет. — Он отвернулся к стене и пристроил подбородок на руку. — Осмелюсь сказать, и для вас тоже.

— Давайте пока не будем говорить о моих желаниях. В затруднительном положении вы.

Эшленд отошел от камина, перешел к окну.

— Не надо считать меня бесчувственной. Я же вижу, какие мучения это вам доставляет. Надо думать, ваша жена с вами не живет?

— Она покинула меня двенадцать лет назад. — Он потрогал подоконник. Эшленд чувствовал, что обязан сказать ей правду, — столько, сколько может открыть.

— Понятно. Вы никогда не думали о разводе? — Слово «развод» она произнесла отрывисто, без эмоций, словно говорила об апельсиновом кексе, лежавшем порезанным на красивой тарелке на чайном столе.

— Не думал. Я вернулся с войны совсем другим человеком, настоящим животным, искалеченным, непривлекательным. Она уехала от меня не без подстрекания с моей стороны. — На стекле оказалось небольшое пятнышко; Эшленд потер его большим пальцем. — И разумеется, я давал обеты. Обеты перед лицом Господа.

— Она тоже. В горе и в радости, и все-таки она оставила вас в тяжелом положении и не вернулась. — Фарфор звякнул снова. — Она уехала одна?

Эшленд закрыл глаза, пытаясь избавиться от образа темноволосого графа Сомертона.

— Нет.

Эмили прошептала:

— О, мой дорогой сэр.

Он отвернулся от окна и посмотрел прямо на нее. Она все еще сидела перед камином, но поставила чашку с блюдцем на стол, сложила руки на коленях и склонила голову.

— Мне не нужно ваше сочувствие, — отрезал он.

— Это не сочувствие, — сказала она. — Это восхищение.

Он уставился на золотистую головку, и его ключицы, ребра, мышцы и кожа — все его защитные слои пали, отвалились от груди, осталось только бешено бьющееся сердце.

— У меня есть сын, — сказал он.

Она подняла голову.

— Я уверена, он чудесный мальчик.

— Да. Ему почти шестнадцать. Он… — Эшленд с трудом выталкивал слова из горла. — Он был всем на свете, и он — ее сын. Предать свою плоть — предать и его.

— Она не разделяла ваших убеждений.

— Мы говорим не о ее поведении, а о моем.

Эмили снова склонила голову, глядя на пальцы. А когда заговорила, голос ее был сдавленным от еле сдерживаемых слез:

— Мой дорогой мистер Браун. И куда это нас приводит?

Эшленд оторвался от подоконника, взял со стола книгу и направился к склоненной фигурке Эмили. Ее затылок манил, такой светлый и нежный. Эшленд опустился перед ней на колени и вложил ей в руки книгу.

— Моя дорогая Эмили. Моя такая дорогая Эмили, — произнес он. — Почитайте мне.


Лампа отбрасывала на станицу желтый круг. У Эмили начали болеть глаза. Она с тоской подумала о своих очках, засунутых в карман куртки в «Наковальне».

— Что-то случилось? — спросил со своего кресла Эшленд.

— Прошу прощения, — ответила она. — У меня глаза устали.

— В таком случае вы, конечно, должны прекратить читать.

Она заложила книгу пальцем и закрыла ее. Кожаный переплет был совсем новым, с ярко-золотыми буквами. Взгляд Эшленда ласкал ее сзади. Ей так хотелось повернуться к нему, устроиться в его объятиях в кресле и слушать, как бьется под ухом сердце.

— Что такое, Эмили? — мягко спросил он.

— Ничего, сэр.

— Не говорите мне этого больше. Если вас что-то беспокоит, скажите правду.

Эмили провела пальцем по названию. Ветер набирал силу, бился в окна. Она боялась поездки домой, холодной и одинокой, тело и душа ныли.

— Я должна вам кое в чем признаться.

— Правда?

— В тот первый вечер, в первый раз, когда я здесь оказалась… — Эмили положила книгу на стол и прижала ее ладонью. — Это была ошибка.

За низким воем ветра за окном она слышала тяжелое дыхание Эшленда.

— Ошибка. Я понимаю.

— Нет, не в этом смысле. Я имею в виду, что я была не той женщиной, которую вы ждали. Меня ошибочно приняли за нее в коридоре. Я всего лишь пила в отеле чай.

— Что за дьявольщина? — Он дернулся в кресле, словно хотел встать, но передумал.

— Не знаю, почему я поднялась наверх. Не знаю, почему осталась. — Ее голос дрогнул. Она помолчала, набрала в легкие побольше воздуха. — Не думаю, что это имеет значение. Как бы там ни было, сегодня по дороге со станции я встретила женщину. Ту самую, что должна была прийти сюда месяц назад. Она приехала ради регулярного визита по вторникам.

— Боже правый…

— Я сказала ей… сказала, что она тут больше не нужна. Прошу прощения, мне не следовало брать на себя смелость…

— Боже правый.

— Но я просто не могла позволить ей подняться к вам. Я никому не могу позволить занять мое место. Я отдала ей деньги — все деньги, которые вы мне давали, и велела больше никогда не приезжать.

— Вы отдали ей… сколько там было?

— Двести фунтов.

Шорох, быстрые шаги по ковру.

— Вам не следовало это делать. Эти деньги предназначались вам, Эмили. Чтобы вы их тратили, чтобы поддержать вас.

— Она в них нуждалась. Это только справедливо.

— Они были для вас!

— Я вам уже говорила, мне не нужны ваши деньги. Я с радостью отдала их ей. — Эмили стиснула кулаки, пытаясь сохранять спокойствие, стараясь удержаться, не повернуться к внушительной фигуре герцога, от которой исходила с трудом сдерживаемая энергия.

— Эмили.

Где он сейчас? Снова сел в кресло? Она уставилась на свой стиснутый кулак, на тень, которую он отбрасывал на дорогой кожаный переплет книги.

— В общем, я вам все рассказала. Теперь вы знаете правду.

Правду. Слово прозвучало в его голове зловещим эхом.

— Правду. — За ее спиной скрипнула половица: он идет по комнате. Звякнул хрусталь: наливает себе выпить. — А что такое правда? Кто вы в таком случае, если не… если вас сюда не присылали…

— Я расскажу вам это, мистер Браун, когда вы расскажете мне, кто такой вы.

— Вы же знаете, я не могу.

— Да, знаю. Но, видите ли, это уже ничего не значит. Все это — кто такая я, кто такой вы, откуда мы родом, вся эта чепуха — она не имеет никакого значения. Она только отвлекает внимание. То, что существует между нами, просто, ясно и чисто. Нет никаких бесполезных фактов и предположений, мешающих мужчинам и женщинам по-настоящему понять друг друга.

Эшленд мрачным от отчаяния голосом произнес:

— Эмили, это невозможно. Как я могу без всяких объяснений принять то, что вы просто постучались в дверь и вошли в мою жизнь, как божественное чудо?

— Я не чудо. Я женщина.

— Боже мой, что я наделал? — Бокал глухо звякнул о стол.

Эмили с трудом удержалась, чтобы не обернуться. Это напоминало беседу с призраком.

— Вы не сделали ничего плохого, сэр. Я говорила вам правду: я — женщина благородного происхождения, живущая в стесненных обстоятельствах и в настоящее время вынужденная прокладывать собственный путь. Я сама по себе и не отвечаю ни перед чьей совестью, кроме собственной. Я вошла в эту комнату, полностью осознавая последствия.

— Вы должны были мне сказать. А я должен был догадаться. Я сердцем чуял, что вы не такая, как все прочие, и все-таки… — Голос звучал приглушенно, словно он говорил, уткнувшись в стенку или в штору.

— Я сама этого хотела. Я хотела вас.

— Почему, Эмили? — Шаг. Другой. Голос Эшленда снова зазвучал отчетливо. — Если вы женщина благородного происхождения, почему вы приходили сюда каждую неделю? Ведь не за пятьюдесятью фунтами?

Эмили уставилась в стену перед собой, где дюжины замысловатых зеленых вьющихся стеблей в безупречной симметрии поднимались вверх на кремовом фоне и резко обрывались, добравшись до лепнины. Справа, из-под двери, ведущей в спальню, виднелась золотистая полоска света.

— Да поможет мне Бог, — прошептала она. — Потому что я хочу вас. Потому что не могу уйти.

Он шепнул в ответ:

— О боже, Эмили.

Эмили была не в силах шевельнуться. Ветер снаружи взвыл, сотрясая окно, и снова стих. Она палец за пальцем расплела кисти рук и аккуратно сложила их на коленях.

Позади под ковром скрипнула половица. Эмили ощущала приближение Эшленда, как ощущала биение собственного сердца, пытавшегося выскочить из грудной клетки.

— Эмили. — Теперь он стоял прямо у нее за спиной, глядя на ее макушку. Ее окутывало теплом его тела. Дыхание остановилось. Его палец прикоснулся к ее уху, легко, как ветерок, и пополз вниз, к ямочке под мочкой. — Прекрасная, — прошептал он.

— Сэр.

— Ш-ш-ш. — Палец спустился на шею, медленно описал круг на затылке, нырнул вниз, прошелся по кружевному вороту сорочки. — Ничего не говори, Эмили.

Он взял ее за руку, побуждая подняться. Эмили встала на ноги. Ножки сдвинувшегося с места стула мягко прошуршали по ковру.

Эшленд легко прижался к ее спине. Все ее чувства обострились; она ощущала каждую пуговицу на его жилете, прикоснувшуюся к позвоночнику. Эшленд провел пальцем по ее левой руке, и волоски на ней встали дыбом. Добравшись до кончиков пальцев, он перешел на ладонь и повел пальцем по нежной коже вверх, от запястья к локтю, остановившись в ямочке.

— Сэр, — выдохнула Эмили.

Он спустил с плеча сорочку и поцеловал обнажившееся плечо. Эмили ахнула и пошатнулась, не в силах устоять на ногах. Он успел подхватить ее, обняв за талию. Эшленд наклонил голову, и его волосы, густые и мягкие, задели ее висок.

— Можно прикоснуться к вам, Эмили? Понравится ли вам это?

Его голос звучал негромко и нежно; Эмили так сильно любила этот насыщенный тембр! Дюйм за дюймом она расслабила тело и прислонилась к Эшленду. Он вздрогнул, но тут же крепче обнял ее. Его губы прижались к ее уху, к шее, такие невозможно мягкие.

Его ладонь, распластавшаяся по животу, поползла вверх. Большой палец уткнулся под грудь, скрытую тонкой тканью сорочки, и по коже Эмили растеклось тепло. В полном молчании Эшленд изучал ее легкими прикосновениями пальцев, поглаживал между грудями и ребрами, словно в этом мире у него больше не осталось никаких стремлений.

Она хотела заговорить. Хотела сказать ему, что груди налились и ноют, так им хочется, чтобы он по-настоящему потрогал их, что все ее нервы переместились под кончики его пальцев, что она сейчас взорвется от сжигающего ее жара. Но как можно произнести подобное вслух? Пересохшие губы приоткрылись и снова закрылись.

Постепенно круги, описываемые большим пальцем Эшленда, сделались шире, стали более дерзкими, прожигая ее кожу сквозь тонкую ткань. Он пополз вверх по груди, слегка задел сосок, отыскал кружевные завязки на вороте сорочки и потянул их. Грудь вырвалась на свободу.

Эмили не могла вдохнуть. Она скосила глаза вниз и увидела невероятное: большую ладонь Эшленда на своей груди, темную на бледной коже, пальцы, точно обхватившие изгибы плоти. Да разве возможно, чтобы такая мощная рука прикасалась к ней столь нежно? Что-то твердое прижалось к ней сзади, там, где оканчивался позвоночник, и тело Эмили охватило темное возбуждение. Она задрожала. Это, должно быть, он. Тот самый мужской орган, который она видела в книгах, на картинах и у статуй, но никогда воочию. Та часть Эшленда, что создана природой для слияния с ней.

— Сэр, — прошептала она. — Мистер Браун…

— Ничего не говори, Эмили. — Голос его звучал хрипло, почти жестко.

Она в изумлении смотрела, как его пальцы описывают круг вокруг ее соска. Ладонь обхватила грудь, приподняла ее, а большой палец наконец-то отыскал сосок и задел самый кончик. Эмили ахнула и схватила Эшленда за запястье.

Он прошептал ей на ухо:

— Скажи мне, что делать, Эмили. Одно слово. Скажи, чего ты хочешь.

Он жарко дышал на нее. Взяв ее сосок большим и указательным пальцами, он начал теребить твердеющий бугорок. Эмили смотрела, как под кожей его руки двигаются косточки, наблюдала за слабыми движениями мышц и сухожилий, приносящих необыкновенные ощущения, что сотрясали ее тело. Она не могла думать. Кто она такая, что это за пульсирующие остатки Эмили, стоящие тут, в тускло освещенной, продуваемой ветрами комнате, пока всемогущая рука герцога Эшленда ласкает ее обнаженную грудь?

«Скажи, что мне делать, Эмили».

Что-нибудь. Все что угодно. Но она не могла выдавить из себя этих слов. Она просто смотрела на его руку, его прекрасную руку, ласкавшую ее тело. Его губы прикоснулись к ее уху в едва ощутимом поцелуе.

Если она попросит, он отведет ее в постель. Решение он оставил за ней, отдав в ее руки свою честь. Она не брала его деньги; она пришла к нему безо всяких условий; она разделась перед ним догола, и поэтому он отдавал ей то единственное, что мог, — самого себя. Он отведет ее в постель, если она попросит. Он станет ее любовником и понесет груз вины на своих плечах. Позволит ли она?

Она не должна этого допустить. Его тело страстно хотело ее, но он готов страдать. Груз вины, пусть и несправедливой, ляжет на его совесть, как на наковальню. Но она! Еще большее безумие — эта физическая покорность. Она запутается безвозвратно, поставит под угрозу все свое будущее. Расстаться с ним после — все равно что разрезать пополам свое сердце.

О, но лечь рядом с ним! Ощутить его тело на своем, познать, наконец, эту вечную тайну. Показать ему то, что она чувствует, но не может выразить словами. Утешить его, подарить ему радость, пусть и мимолетную. Слиться с Эшлендом на драгоценный миг.

— Сэр. Мистер Браун.

Он продолжал поглаживать ее грудь своими нежными пальцами. Он тоже смотрел, как сливается их плоть, — Эшленда и Эмили. Она ощущала его взгляд, как еще одну ласку.

— Пожалуйста, — сказала Эмили.

Рука оставила ее грудь и потянулась за повязкой. Он стянул ее со лба на глаза и пробежался пальцами по всей длине, проверяя, плотно ли и ровно ли она лежит на глазах. Каждое его движение наполняло ее тело мучительной энергией.

Эмили не стала ждать, когда он повернет ее к себе лицом. Она повернулась в его руках и подняла лицо кверху.

Она хотела сказать: «Мы должны остановиться. Ради вашего и моего блага».

Но сказала совсем другое:

— Поцелуйте меня.

Глава 13

«Поцелуйте меня».

Слова, произнесенные тишайшим шепотом, искрой вспыхнули в мозгу Эшленда. Эмили подняла к нему лицо. Повязка на бледной коже казалась особенно темной, алые губы невыносимо манили.

«Если ты поцелуешь ее, обратного пути не будет».

Это была его последняя логическая мысль.

Он наклонил голову, поцеловал ее в лоб и в кончик носа. Она тепло и влажно дышала ему на подбородок; ее тело в его объятиях пылало и трепетало. Все равно что держать в руках горячий уголь.

Он поднял руку, прикоснулся к ее волосам, уху, щеке. «Ты такая мягкая, — хотелось ему сказать. — Такая мягкая, такая невозможно безупречная, а я — скотина, грешная, искалеченная скотина».

Губы Эмили манили — округлившиеся, распалившиеся, неотразимые. У него нет на них прав. Он погладил уголок ее рта большим пальцем и прильнул к ее губам.

Долгую секунду он не шевелился, и она тоже. Они просто стояли, вдыхая друг друга, едва ощутимо соприкасаясь губами. От Эмили сладко пахло чаем и апельсинами, она прерывисто дышала. Грудь ее быстро вздымалась и опускалась, при каждом вдохе соприкасаясь с его грудью.

Она подняла руки, но он успел перехватить их до того, как она дотронулась до него.

— Нет, — произнес он.

— Разве я могу не прикасаться к тебе? — страдальческим шепотом сказала она.

— Не можешь. — Он отпустил ее руку. — Позволь мне прикасаться к тебе, Эмили. Просто позволь. Тебе ничего не придется делать.

Он снова прильнул к ее губам, на этот раз настойчиво, прижал ее ближе к себе, и искра в мозгу разгорелась в пламя, охватившее все его тело. Он уже возбудился, член, тяжелый и твердый, как железо, упирался в шерстяные брюки, но ощущения оказались совершенно другими. Помимо настоятельной необходимости (десятилетие подавляемой сексуальной потребности вновь с ревом ворвалось в его жизнь), была еще и Эмили в его объятиях, неумело отвечающая на его поцелуй, пылко отзывающаяся на любое его движение.

«Если бы она тебя увидела, не целовала бы так».

Он крепко стиснул ее в объятиях, приподнял и поцеловал по-настоящему. Она что-то удивленно пискнула (звук словно родился из глубины ее горла), он языком приоткрыл ее губы и впустил Эмили в свою душу.

Она хочет его. Ее желание — это дар божий, неожиданный и непредвиденный.

Целоваться она не умела, и Эшленд этому обрадовался. Благодаря отсутствию практики она не заметит его огрехов. Он забыл, что такое быть нежным, забыл, как соблазняют женщину. Он знал только одно — что очень хочет попробовать ее на вкус.

Он провел кончиком языка по ее губам. Она задрожала, словно не ожидала этого. Он лизнул снова, чуть сильнее, и на этот раз ее губы приоткрылись, впуская его, а прижавшееся к нему тело вытянулось в струнку. Он вторгся языком ей в рот, отыскал шелковистый язычок Эмили, ждущий, неуверенный, вопрошающий. Осторожно лизнул его, проверяя ее реакцию, наслаждаясь ее ртом, пахнущим сладким пряным чаем.

Из ее горла исторгся новый звук, на этот раз требовательный. Она отыскала кончиком языка его язык и робко лизнула его. Эшленда пронзило необыкновенным ощущением. Он поднял голову.

— Эмили, я…

Но она приподнялась на цыпочки и завладела его ртом. Пососала верхнюю губу, толкнула язычком его язык, лизнула его вверх и вниз, словно пробуя на вкус, и Эшленд не выдержал. Больше не смог сдерживаться. Наклонившись, впившись губами в ее рот, отчаянно сплетя языки, он подхватил ее на руки и быстрыми шагами направился в спальню. Пинком распахнул дверь. Продолжая целовать Эмили, уложил ее на край кровати.

Она вздрогнула, ощутив под собой мягкий матрац, оборвала поцелуй и вцепилась руками в ноги, словно боялась упасть.

— Сэр… мистер Браун…

Сорочка задралась на бедра. Эшленд схватил ее и быстро и решительно потянул вверх, прежде чем она успеет запротестовать, прежде чем передумает. Если она передумает, он просто умрет, взорвется, и на ковре от него останется лишь кучка пепла.

Перед ним предстало тело Эмили, ничем не прикрытое, освещенное лишь тусклым светом из соседней комнаты, все в тенях и чуть мерцающих изгибах. Тонкая талия, пышные бедра, высокие округлые груди, затвердевшие соски торчат вверх. Эшленд стянул сорочку через ее голову и швырнул на ковер.

Эмили не шелохнулась, не попыталась прикрыться. Руки лежали на коленях, тело открыто его взгляду, оно манит его.

Бесконечный миг Эшленд стоял неподвижно, не в силах шевельнуться. Он долгие годы не видел подобной женщины. С той ночи, после которой он уехал в Индию, ни одна женщина не желала его и не обнажалась перед ним с такой готовностью.

Он упал на колени.

— Ты прекрасна, — произнес он и лизнул сосок.

Она дернулась в ответ. Руки ее метнулись вверх, к нему, но он перехватил левое запястье и прижал его к кровати, ни на мгновение не отпуская грудь. Он почти неистово водил языком по кончику соска и вокруг него, а затем втянул твердый бугорок в рот и жадно пососал его. Она ахнула, вздохнула; тело ее двигалось в одном ритме с движением его губ, подражая акту слияния. Он поцелуями проложил дорожку к другой груди и повторил все сначала, наслаждаясь ее роскошным вкусом, затем отпустил запястье и покатал покинутый сосок между большим и указательным пальцами, нежно потянул его, сильно посасывая другой. Эмили забила ногами, тишину нарушили ее всхлипывания. Ее рука дотронулась до его волос и упала вниз.

— Сэр… мистер Браун… о, позвольте, позвольте мне прикоснуться к вам…

Он отпустил сосок и начал целовать ее под грудью, перешел к другой груди, поднялся вверх, прильнул к ямочке на шее. Его член от вожделения сделался огромным, в нем неистово пульсировала кровь, но Эшленд не потянулся к застежке на брюках, а повел пальцы вниз по ее телу медленными кругами, не обращая внимания на боль в обрубке, на который опирался. Он спускался все ниже и ниже, вокруг груди, по животу, отыскал пупок, исследовал нежную кожу на талии и безупречные изгибы бедер. Он вдыхал ее аромат, ее чистый запах — ни пудры, ни духов, одна только Эмили.

Будь он проклят, если возьмет ее, как животное. Он не хотел мучиться сожалениями, если потом она убежит от него. Он хотел насладиться каждым дюймом ее тела, пока есть возможность.

Эшленд обвил рукой ее ногу прямо под бедром. Большой палец скользнул в тепло.

— Сейчас я прикоснусь к тебе, Эмили, — сказал он. — Впусти меня. Позволь прикоснуться к твоей сладости.

— Великий боже, — прошептала Эмили, и голова ее упала на постель. Он обвел языком тонкие косточки ее ключицы, скользнул большим пальцем еще ниже. От потайного местечка поднималось влажное тепло. Он ощутил под пальцем закрученный волосок, за ним другой. — Великий боже, — повторила Эмили.

Его большой палец нащупал многообещающую округлость холмика, и Эшленд подумал, что сейчас не выдержит.

Уже так близко. Почти там.

Он поднял голову, начал поцелуями прокладывать дорожку вверх по ее шее. Эмили заметно дрожала, буквально тряслась.

— Спокойно. Ш-ш-ш. Я буду нежен. Я буду так нежен! Впусти меня. Ах, вот оно.

Большой палец наконец-то пробрался сквозь золотистые завитки и скользнул к самому центру. Эшленд застонал. Она была такая скользкая и жаркая, такая влажная от желания — в последней, чудесной стадии возбуждения. И все для него! Его пальцы накрыли холмик, а большой благоговейно двигался по складочкам ее тонкой кожи, заново знакомясь с так давно забытыми контурами женского тела, с ее гладкой замысловатой анатомией. Он легонько вел внутрь самый кончик большого пальца. Она что-то неразборчиво бормотала ему в висок, то сжимаясь, то разжимаясь.

«Клянусь Богом, она вот-вот кончит!» — благоговейно подумал он.

Он прильнул к ее губам и скользнул большим пальцем вверх, отыскивая маленький твердый бугорок. Ее тело снова дернулось, но он удержал ее рукой и пылким поцелуем.

— О боже, о боже, — стонала она. Эшленд ласкал ее, ритмично описывая нежные круги, ведя ее вперед, массируя скрученную энергию, бившуюся под кожей.

— Не сдерживайся. Кончи для меня, Эмили, — сказал он и пососал ее язык.

Она кончила мгновенно, под пальцем сильно забился пульс, Эмили рухнула на кровать так, словно все ее кости внезапно растворились. Эшленд не отпускал ее, продолжал посасывать язычок, продолжал гладить ее внизу, чувствуя, как ее крики дрожат у него во рту. Она уперлась в него руками, пытаясь вырваться из темницы его тела.

— Вот так, милая. Вот так. Все получилось. — Он оторвался от ее губ и прильнул к бешено бьющейся на шее жилке. — Вот так, прелесть моя. Чудесно.

Постепенно грудь ее успокаивалась, вздымалась уже не так часто и быстро. Тело под Эшлендом обмякло, расслабляясь. Он поднял голову и посмотрел на ее пылающую кожу, на то, как дрожит подбородок. Воздух наполнился запахом оргазма. Эшленд поднес руку к губам и попробовал Эмили на вкус.

— Мистер Браун. — Так тихо, что он едва услышал.

— Я здесь. — От ее запаха, от ее вкуса разум затянуло туманом. Он сам пылал, кожа покрылась по2том. Эшленд поднялся, сдернул с себя сюртук, развязал галстук.

— Сэр? — Эмили, восхитительно нагая, приподнялась на локтях, раскрасневшаяся, со спутанными волосами.

Член неистово пульсировал в брюках.

— Ш-ш-ш. Ляг снова, милая.

Он снова опустился на колени и раздвинул ей ноги.

— Что?…

— Позволь мне. — Он поцеловал ее нижние губы и был вознагражден, почувствовав, как тело ее снова дернулось. Господи, она так откликается! — Чш-ш-ш, тише. Позволь мне попробовать тебя на вкус.

Ее дыхание со свистом вырывалось между стиснутыми зубами.

— Вы не можете… Это не… Боже мой!

— Сейчас ты снова кончишь, Эмили. Я хочу еще раз увидеть это.

Ее локти подогнулись. Эшленд осторожно прикоснулся языком к распухшему бугорку, и она вскрикнула. Он скользнул глубже, нырнул языком в ее расщелину, пробуя на вкус ее терпкость, вдыхая богатый мускусный запах. Пальцами он раздвинул складки еще шире, восхищаясь безупречной симметрией, светлыми завитками и алыми внутренними губами, блестевшими выделившейся смазкой. Он снова поцеловал ее, проводя языком по каждой драгоценной складочке, а затем приступил к делу всерьез.

Она уже возбудилась, уже втискивала кулаки в матрац. А когда он наконец-то вернулся к бугорку, она начала гудеть. Эшленд лизал в размеренном ритме.

— Я этого не вынесу, — выдохнула она. — Я этого просто не вынесу!

Но он не отступал. Просто не мог. Она была такой прекрасной, такой жаждущей, страсть ее была такой незащищенной, такой истинной, а сама она — такой открытой и доверчивой! Никакой проклятой скромности, никакой искусственности. Эшленд снова и снова проводил языком, удерживая на месте ее дергающиеся бедра, наслаждаясь тем, как под его ртом все туже закручивается спираль. Он действовал языком, меняя скорость и настойчивость, подводя ее к краю и снова отступая, и заново начиная сладкую пытку, и вот она уже напоминает живой электрический провод, гудящий, натянутый, дрожащий, о Господи! Такая розовая и безупречная!

И наконец он перестал ее удерживать. Животный крик Эмили сотряс воздух, ее тело в экстазе выгнулось дугой. Эшленд успел погрузить в нее кончик пальца как раз вовремя, чтобы почувствовать, как влажная плоть сжимается в диком спазме восторга.

— Еще, еще. Ах, как хорошо. — Он с томлением смотрел на пульсирующее тело Эмили — сладкое свидетельство ее искренней чувственности, ее способности к забвению. Эшленд с самого начала почуял в ней страстную натуру, пылающую обещанием под маской спокойствия, а теперь она лежала перед ним. Нет уж, Эмили вовсе не хладно-кровный синий чулок. И не идеально воспитанная светская красавица, лишенная воображения и каких-либо побуждений. Его Эмили отвечает ему, как тигрица. Она поглотит его, как он готов поглотить ее.

Эшленд встал, дрожа от всплеска энергии, чувствуя неодолимую потребность присоединиться к ней. Она кончила дважды. Она влажная, скользкая, мягкая и созрела для его вторжения. Эмили что-то пробормотала, и на мгновение ему показалось, что она сказала «Эшленд».

Снимая жилет, возясь с застежкой на брюках, он смотрел на Эмили. Она все еще тяжело дышала, все еще лежала, раскрасневшись, приходя в себя после второго оргазма. Спальня не была освещена, и кожа Эмили блестела от пота в том слабом свете, что падал из соседней комнаты. Член Эшленда вырвался на свободу, огромный от предвкушения, стоящий почти вертикально. Он никогда в жизни так не возбуждался, даже в свою первую брачную ночь. Но он никогда не видел ничего более чувственного, чем Эмили, приглашающе распростершаяся перед ним, в повязке на глазах, доверяющая ему, расслабившаяся после сексуального удовлетворения.

Она все еще лежала на краю кровати, раздвинув ноги. Он взял ее за руку, подсунул обрубок ей под ягодицы и приподнял ее. Она удивленно схватилась за простыню.

— Я… сэр?

— Сейчас я возьму тебя, Эмили. — Он уперся локтями в матрац и поцеловал ее.

Эмили издала какой-то горловой звук, положила руки ему на плечи, и на этот раз Эшленд не сумел ее остановить. Потребность была слишком велика. Он стиснул зубы, ощущая ее ладони даже через рубашку, протянул руку вниз и направил свое естество в нужное место. Член легко скользнул к ее лону, стремясь скорее слиться с ее возбуждением.

— Мистер Браун! — Эмили под ним подскочила.

— Лежи спокойно, — с трудом сдерживаясь, пробормотал он. Господи, как давно это было. Он возился, как мальчишка, пытаясь проникнуть в это невозможно тугое местечко. — Я почти… о боже… там!

Снова упершись в матрац, Эшленд навис над Эмили и сделал резкий толчок.


Тринадцать лет назад в горах юго-восточного Афганистана Эшленда взяли в плен трое местных, когда он скакал на своей неистовой лошади назад, к британской линии фронта. И сильнее всего в момент, когда на него напали из засады, ему запомнилось замедление времени, эластичность, с которой вдруг растянулись секунды, так что каждая отдельная подробность — лошадь, вскинувшая голову, облако пыли, перекрывшее ему видимость, экзотический пронзительный вопль, оглушивший его, острая боль, пронзившая челюсть, в которую с такого близкого расстояния попала свинцовая пуля, — каждое это событие происходило в своей отдельной вечности.

Мгновение, когда он ворвался в Эмили, растянулось точно так же.

В ту долю секунды, когда его бедра качнулись для толчка, он сообразил, что все неправильно понял. То, как Эмили потрясенно вздрогнула, зажатость ее тела, сопротивление, на которое он наткнулся, входя; понимание словно ударило по его чувствам, но было уже поздно. Он уже двигался, белый свет животной потребности ослепил его мозг. Уже невозможно было остановить мощную силу, с которой он вонзался в узкую расщелину Эмили. Но Эшленд понял истину еще до того, как головка члена наткнулась на препятствие, а затем прорвала преграду. Он услышал истину, когда Эмили резко вскрикнула, но успел погрузиться в ее тело до упора.

Эшленд завис над ней. Грудь его тяжело вздымалась, живот едва прикасался к животу Эмили, руки тряслись от напряжения. Он наклонил голову, вдохнул теплый запах ее шеи.

— Прости меня. Я не знал.

Эмили ничего не сказала. Она прерывисто дышала.

Он поднял голову.

— Тебе больно?

Она едва заметно качнула головой. Ему хотелось поднять повязку, посмотреть ей в глаза и прочесть в них правду. Его гениталии сжимались под волнами головокружительного наслаждения, накатывавшего на них от его естества, от преступного первобытного восторга — он у нее первый, он один овладел ею, она была нетронута, она принадлежит ему. Да поможет ему Господь.

— Прости меня.

Пальцы Эмили легонько царапнули его спину.

— Ш-ш-ш. Я знаю. — Она подняла колени, и кожа скользнула по его коже. — Я знаю.

Она уже дышала ровнее.

— Мне остановиться? — прошептал он, заранее страшась ответа. Боже праведный, а если она скажет «остановись»? Сможет ли он?

— Нет, не останавливайся.

Хвала Господу. Он качнул бедрами. Эмили поморщилась.

— Больно?

— Нет.

Он видел, что ей больно. Из сжатого рта вырвалось ругательство. Тупое грубое животное. Он поцеловал ее в губы как можно нежнее.

— Прости. — Поцеловал еще раз. — Пожалуйста, прости.

Опять это легкое касание ее пальцев. Эмили поерзала под ним, приспосабливаясь, и Эшленд резко втянул в себя воздух.

— Не надо. Я этого хотела.

Эмили, девственница. Голова кружилась от осознания, от возможных последствий. Он знал, что у нее нет опыта, но такого даже вообразить не мог. Что девственница делала в этих комнатах? Она казалась такой знающей, такой… Такой жаждущей. Мир вокруг словно сошел с оси.

Эшленд затолкал эту мысль подальше. Он подумает об этом позже.

Он навис над Эмили, не зная, стоит ли ему двигаться, и отчаянно боясь навредить ей еще сильнее. Мысли дико метнулись назад, в прошлое, к первой брачной ночи. Подробности в его памяти давно потускнели и перепутались. Понравился ли Изабель этот акт? Что он тогда делал? Эшленд ничего не помнил. Он был тогда так молод, сходил с ума от вожделения, ничего об этом не знал, думал в основном только о себе, о собственных нуждах и о новизне происходящего. Вполне возможно, что тогда он кончил, едва войдя.

Он и сейчас был готов кончить, как зеленый эгоистичный юнец. Эшленд старался подавить желание, подавить беспримесное наслаждение, копившееся в паху, подавить всепоглощающий инстинкт, требующий немедленно излиться в ее тесное девственное гнездышко.

Потому что это Эмили, его Эмили, и она впервые в жизни легла с мужчиной. Она выбрала его. И она заслуживает всего, что он может ей дать.

Эшленд уже дышал спокойнее, сердцебиение улеглось. Он снова качнул бедрами, и на этот раз Эмили не поморщилась.

— Больно? — выдохнул он.

— Нет. — Она настойчиво приподняла бедра.

Он немного вышел из нее и снова вошел.

— О!

— Хорошо? — спросил он.

— Даааа. — Она выдохнула это так, словно еще сомневалась. Он вышел чуть больше и снова вошел. Эмили застонала. Этот стон он узнал — это был хороший стон.

Эшленд с силой выдохнул. Слава богу.

Он вышел наполовину, затем толкнулся вперед. И снова, на этот раз на дюйм глубже. И снова. Нежная, скользкая, уютная женская плоть. Как он жил без этого? Он был готов умереть за нее, за сладкую возможность целиком вонзить свое восставшее орудие в это очаровательное тепло, в эти жадные шелковистые ножны. В Эмили.

Теперь она подавалась ему навстречу, коротко, восхитительно дыша. Он наклонился и снова поцеловал ее, на этот раз увереннее.

— Хорошо?

— Не останавливайся!

Эшленд вонзался в нее ритмично, не слишком быстро, не слишком сильно, не забывая об уже нанесенном ей вреде. Разум с трудом припоминал технику, но тело помнило все. Тело знало, что делать, знало, как перейти к этому древнему рисунку, — войти и выйти, войти и выйти, приспосабливая свои движения к ее, как найти правильный подход, как найти самое точное место в ее теле.

Она такая сладкая и нетерпеливая, такая податливая и одновременно решительная.

Сначала он думал, что его будет преследовать призрак Изабель, но все воспоминания о жене давно улетучились из памяти. Была только Эмили и негромкие животные звуки, которые она издавала, то, как она вдавливала пятки в его бедра, то, как ее тесная расщелина совершенно незнакомым образом сжимала его естество, словно была отпечатком всей ее личности. Его захлестывала волна давно забытых чувств: радость и настоятельность, и ликование — и все это вело прямиком к пику.

Подступал оргазм, могучий до боли. Его уже не сдержать. Эшленд вонзался в Эмили все быстрее, раздираемый между желанием быть нежным и почти отчаянием, кожа под рубашкой пылала, стала влажной от пота, он дышал резко и прерывисто.

— Эмили, я сейчас кончу, о Господи, так сильно, я не могу… — Он приподнялся чуть выше, надеясь оттянуть завершение еще хотя бы на миг, но в эту секунду она сжалась вокруг его естества, выдохнула его имя, и ослепительный взрыв восторга обрушился на него без предупреждения.

Он собирался выйти из нее, как полагается разумному и внимательному джентльмену, но не смог отказать себе в этом последнем эгоистичном поступке, завершавшем вечер эгоистичных поступков. С последним могучим толчком он глубоко вонзился в безупречное юное тело Эмили, изливаясь и изливаясь восхитительными выплесками наслаждения, отдавая ей все, что имел.

А потом все кончилось. Опустошенный, потрясенный, он упал на Эмили и зарылся лицом в ее распущенные волосы.

«Теперь я точно проклят», — подумал он.

Глава 14

Она счастлива.

Эшленд лежит на ней и в ней, наконец-то слившись с ней. Эшленд. Он получил с ней наслаждение, дав ей наслаждение в ответ. (Три раза! Впрочем, она не помнила, когда успела это подсчитать.) Он заставлял ее тело саднить и болеть, и петь, и оживать по его команде.

Он представлял собой все, что она мечтала увидеть в любовнике, — за исключением, пожалуй, переизбытка одежды.

И оказался в точности таким тяжелым, как она и боялась.

Как ни странно, ее это не беспокоило. Его почти бездыханное тело казалось очень… приятным. Драгоценный груз. В черной слепоте повязки во вселенной существовало только огромное тело Эшленда, и больше ничего.

Она не слышала тиканья часов в соседней комнате, но думала, что если б услышала, они тикали бы неестественно медленно, в точности как билось сейчас ее сердце. Словно его придерживает рука Господа.

Эшленд, лежавший на ней сверху, не шевелился. Его вес тепло, чудесно вдавливал ее в матрац, его дыхание слегка колыхало ей волосы. Биение его сердца отдавалось в ней, и билось оно еще медленнее, чем ее собственное, — как такое возможно?

И как это может быть, что из всех многочисленных удовольствий, которые он обрушил сегодня вечером на ее ничего не подозревавшее тело, самым большим оказалась возможность просто лежать с ним? Вот как сейчас — его дыхание смешивается с ее, его сердце бьется почти в унисон с ее, а его естество в ней остается по-прежнему твердым. Она слегка сжала окружавшие его мышцы, чтобы почувствовать отголосок тех ощущений, и услышала, как в его горле зародился негромкий стон.

Эмили провела пальцем по его спине. Влажная рубашка прилипла к коже. До чего божественно — вот так прикасаться к нему. Сквозь туман в мозгу неторопливо текли мысли. Вспыхнула и исчезла картинка: горит свеча, ловкие пальцы Эшленда передвигают шахматную фигуру. Коня. Эти же самые ловкие пальцы только что раздвигали ее плоть, ласкали ее, дарили восторг.

Эмили просто не могла поверить самой себе.

Но невозможно отрицать блаженную усталость мышц, слегка дрожавших после случившегося. И немного саднит между ног, где все еще лежит Эшленд.

Это произошло. Она отдалась ему. Завладела бесценным и невосполнимым товаром — девственностью принцессы — и наградила им мужчину по собственному выбору. Она восторжествовала над своей судьбой. Позже возникнут последствия, бесчисленные осложнения, но пока она об этом думать не будет. Пока она будет наслаждаться этим простым и дивным моментом.

Эшленд пошевелился. Она провела ладонью по его руке — правой руке, добралась до пустой манжеты.

— Как ты ее потерял? — мягко спросила она. — Враги отрубили?

Он попытался высвободиться, но Эмили не убрала руку.

— Нет, — сказал он. — Это сделал хирург британской армии, когда я вернулся в лагерь.

— А что с ней случилось?

Он вздохнул и отвернул голову в сторону. Его волосы защекотали ей лицо.

— В кисти человека находится множество нервных окончаний, в результате чего она является исключительно подходящим объектом для пыток.

Эмили провела пальцами по закругленному обрубку. Он был на удивление гладким, без шрамов, и напоминал локоть.

— Она все еще болит?

— Ничего серьезного.

— Я тебе не верю.

Эшленд снова вздохнул, и это было единственным движением. Даже обрубок (что за ужасное название для той части его тела, которую она так любила — потому что она любила в нем все) — даже обрубок лежал в ее ладони как неподвижный груз.

— Существуют фантомные боли, — произнес он. — Давно описанные в медицинской литературе. Кажется, что кисть все еще на месте.

— Как поразительно. — Она продолжала ласкать и исследовать его.

Он говорил каким-то далеким голосом:

— В восточных странах левая рука считается нечистой, потому что человек моется ею после испражнения. Вот почему они искалечили мне правую. Весьма изысканный штрих.

Она поднесла обрубок к губам и поцеловала его.

— Прости меня, — сказал он. — Мне следовало сообразить или хотя бы спросить. А когда я понял, то должен был остановиться.

— Я бы не позволила тебе остановиться.

Внезапно он приподнялся, высвободил свое естество и откатился в сторону.

— Это моя вина.

— Не уходи!

Нахлынул холодный воздух. Матрац заколебался. Эмили приподнялась на локтях, чувствуя себя опустошенной.

— Куда ты?

— Одну минутку, — отозвался он.

Она услышала шаги по ковру, скрип двери, шипение воды в кране. Между ног потекло что-то влажное. Эмили охватила паника. Она протянула руку, потрогала и потрясенно поняла, что влажного очень много. Физическое свидетельство того, что произошло. Из нее вытекает теплое семя Эшленда.

Что она наделала?

Он вернулся, положил руку ей на плечо.

— Ляг на спину, — сказал он ласково. Ошеломленная, Эмили молча повиновалась.

Ну разумеется, его семя в ней. В этом весь смысл, разве нет? Необыкновенное удовольствие плотского слияния — это не более чем способ природы заставить животных воспроизводить себя.

Что-то теплое и влажное коснулось саднящего места между ног. Эшленд мыл ее молча, нежными движениями, вытирал какой-то тканью. Нахлынуло острое смущение. Минуту назад они были невероятно близки, слившись вместе, обмениваясь дыханием. А теперь он смывал с нее остатки этого интимного акта, и ей казалось, что их разделило какое-то клиническое отчуждение.

— Тебе больно? — спросил он.

— Я… нет. Ничего страшного. — Она попыталась улыбнуться, восстановить близость. — Если хочешь знать, это было просто чудесно.

Матрац снова колыхнулся — Эшленд встал и куда-то отошел, вероятно, обратно в ванную, чтобы положить салфетку. Эмили села. Кровь отхлынула от головы, она почувствовала головокружение. Сжав затылок, Эмили обнаружила, что фальшивый шиньон болтается на шпильках. Она торопливо заколола его и поправила повязку, чтобы скрыть неаккуратность. Сорочка, должно быть, где-то на полу. На дрожащих ногах Эмили соскользнула с кровати.

— Осторожно! — Рука Эшленда подхватила ее под локоть.

— Я искала сорочку.

— Вот она. — Рука отпустила локоть, на голову скользнула ткань, Эшленд помог ей просунуть руки в рукава.

— Спасибо, — сказала она.

— Конечно. — Молчание. — С тобой все в порядке?

— Да.

О боже, как неловко! Эмили снова покраснела. О чем он думает? Испытывает к ней отвращение? В своей откровенности она, возможно, переступила границы приличного поведения? Или вообще все сделала неправильно?

Он не отошел в сторону. К ней не прикасался, но она чувствовала исходящее от него тепло. А вот голос прозвучал холодно и безразлично:

— Боюсь, ты опоздала на поезд. Комната, конечно, остается за тобой. Я пришлю сюда миссис Скрутон со всем, что тебе может потребоваться.

— Мне ничего не нужно.

— Не строй из себя мученицу.

Эмили отшатнулась.

— Мученицу!

— Совсем ни к чему отказываться от всего.

— Мне кажется, я отказалась не от всего, — с горечью заметила она.

Эшленд сделал какое-то движение, и исходящее от него тепло исчезло.

— Понятно, — произнес он. — Как я уже сказал, вина здесь только моя. И я беру на себя всю ответственность за случившееся сегодня. Мне следовало обуздать себя. Но я этого не сделал и… и, совершив ошибку, заверяю, что…

— Ошибку! — Эмили ткнула рукой в сторону кровати. — Это было для вас ошибкой? Я-то думала, это было прекрасно. Я думала, это драгоценный дар!

— Эмили…

— Уходите, — сказала она. — Просто уходите.

— Я не уйду вот так…

— Вы уйдете. Вы считаете, все должно быть только по-вашему? Нет. Я встречаюсь с вами, когда вы просите, я следую вашим правилам, я отбросила всякую скромность, я отдалась вам самым бесстыдным образом, даже не видя вас! Так оставьте мне хоть каплю гордости. Позвольте сохранить хотя бы каплю достоинства. — Она тяжело дышала, сжав кулаки. Она даже не знала, куда направить свою ярость! Она кричала в пространство, не в силах понять в темноте, где он стоит.

Эшленд молчал. За окном ветер издал какой-то странный свистящий звук, пронзивший спальню, как остро отточенный стилет мисс Динглеби.

Под ковром скрипнула половица.

— Ну что ж, мадам, хорошо. — Низкий голос Эшленда особенно выделился на фоне воя йоркширского ветра, прозвучав неожиданно близко. — Снимите повязку, если она оскорбляет ваше достоинство. Если хотите увидеть, что за существо лишило вас сегодня невинности.

Эмили застыла.

— Давайте же, — негромко продолжал Эшленд. — Или хотите, чтобы я сам снял ее с вас?

Окно резко задрожало. Щеки Эмили коснулся сквознячок, слишком теплый, чтобы проникнуть снаружи. Дыхание Эшленда? В окружавшей ее тьме она чувствовала его жар, его мощь совсем рядом, в каких-то нескольких дюймах.

— Я… я не могу. — Она опустила голову. — Не могу.

— А. Ну что ж, пусть будет так.

Нахлынула волна беспомощности. Их безупречный, священный миг в конце концов оказался всего лишь мигом. Чей-то голос эхом прозвучал в ее голове, голос одной полупьяной мачехи или другой: «Разве ты не знаешь? Всем этим скотам требуется лишь как следует потыкать, а потом они пропадают. Отдашь это — отдашь все».

Эмили отвернулась.

— Уходите.

Рука Эшленда стиснула ее подбородок.

— Не отворачивайся от меня, Эмили. Я же сказал тебе, что прошу прощения. Какого еще дьявола ты от меня хочешь?

— Ничего! Вообще ничего! Просто оставьте меня в покое!

— Клянусь Богом, этого ты не получишь! Минуту назад ты кончала подо мной. Теперь ты моя, Эмили, ты под моей защитой, и будь я проклят, если…

— Я не ваша!

— Моя, и клянусь Богом, я забочусь о том, что принадлежит мне!

Его губы прижались к ее рту, сильно, властно. Эмили хотела отпрянуть. Хотела уткнуться руками ему в грудь и оттолкнуть, завершить все надменной, точной фразой.

Но все ее принципиальные возражения застряли на подходе к мозгу. Ее губы, не ведающие об оскорблении, приоткрылись, упиваясь его поцелуем. Руки взлетели вверх и обвили шею, притягивая Эшленда ближе. Его чистый запах, его вкус были слишком хороши, чтобы от них отказываться. Ее тело узнавало его, помнило о дарованном им наслаждении и хотело еще.

Эшленд почуял, что она уступила, и поцелуй его смягчился. Язык прошелся по ее губам, и кровь в жилах Эмили закипела. Он без сострадания дразнил и ласкал ее. Она прижалась бедрами к его массивным бедрам, вжала ноющие груди в твердые пуговицы жилета. Его рука скользнула вниз, жаркая ладонь обхватила ягодицы.

— Да простит меня Бог, но я снова тебя хочу. — Его губы скользнули к ее уху. — Я позабочусь о тебе, Эмили. И ты мне это позволишь.

— Мне это не нужно. Я хочу только этого.

— Этого мало. — Он снова поцеловал ее и отодвинулся. — Сегодня я не могу остаться на ночь, Эмили, но я все исправлю.

— Мне не нужно…

— Я не буду оскорблять тебя, предлагая деньги, — сказал он, — поскольку честь, оказанная мне тобой, бесценна.

— О, как здорово придумано.

Он промолчал. Эмили обхватила себя руками, создавая защитный барьер, потому что без Эшленда сразу замерзла.

— Прошу прощения. Я выразилась нехорошо. Я всего лишь имела в виду, что… что у тебя нет перед мной никаких обязательств. Я пришла сюда как независимая женщина, по собственной воле. Ты ничего мне не должен. Мы — любовники, и больше ничего.

Он по-прежнему ничего не говорил и не делал. Эмили чувствовала, что он на нее смотрит, кипя от волнения, затягиваясь в жесткие железные обручи самоконтроля.

— Я в этом человек неопытный, Эмили, — произнес он наконец, но так тихо, что слова словно растворились в воздухе раньше, чем он их произнес. — И у меня нет наготове никаких искусных фраз. Но позволь прояснить кое-что — я не из тех мужчин, что заводят любовниц.

В груди у Эмили все сжалось.

— Тогда как вы назовете все это? Ошибкой? Случайностью?

— Я не верю в случайности. — Он снова задвигался, воздух рядом с ней заколыхался. Вероятно, надевает сюртук или поправляет галстук. — Отдохни, Эмили. Встретимся на следующей неделе.

— Постойте, сэр…

Но он мазнул губами по ее лбу, прямо над повязкой, и, прежде чем Эмили успела произнести хоть слово, она поняла по возникшей вдруг пустоте, что он ушел.


Если бы герцог Эшленд увидел наставника своего сына, растрепанного, бледного, неуверенно стоящего на ногах, в час ночи пробирающегося ко входу для прислуги Эшленд-Эбби, он уволил бы его на месте.

«К счастью, — думала Эмили, стараясь придерживаться тенистых участков двора и не беспокоить ноющие участки тела, — герцог Эшленд сейчас мучается чувством вины в своей герцогской постели». Стоя у конюшни, она внимательно следила за его окном, дожидаясь, пока погаснет последний огонек, и только потом решилась направиться к дому. Ее женское естество резко протестовало. Женское естество желало лежать в постели вместе с герцогом, вновь подвергаясь вторжению.

«Ты безумна, как шляпник, — сказала она себе. — И тупа, как дерево».

Она кралась вдоль кирпичной стены, стараясь не попадать в тусклый желтоватый квадрат света, падающий из верхнего окошка.

«Ты рискнула всем, и ради чего?»

Что она здесь делает? Ей в жизни не приходилось пробираться домой под покровом ночи. Это способ развлечения для Стефани. Озорной, несносной, восхитительной Стефани. Все любили Стефани. Если бы Стефани поймали — чего никогда не случалось, — все бы только посмеялись. Ох уж эта Стефани. Опять сбежала на поиски развлечений. А Эмили всегда приходилось откликаться на стук камешка в окно спальни, спускаться вниз, проходить по катакомбам служебных помещений и впускать Стефани в дверь, через которую доставляли продукты в кухню. А потом укладывать в постель, ложиться рядом и выслушивать ее рассказы. Деревенские праздники, полуночные танцы, запретные глотки пенной браги, овцы, загнанные в зал для приемов мэрии, где их обнаружат утром…

А теперь настала очередь Эмили глухой ночью пробираться к черному входу в дом. Она в брюках, от нее воняет конюшней, и в ее женское естество только что умело и страстно вторгались в роскошном номере отеля. Она была с завязанными глазами. Со своим работодателем. Со своим женатым работодателем. Чьего ребенка она, вполне возможно, зачала сегодня вечером.

Хорошо хоть, не было никаких овец.

Ну что ж, ведь она хотела приключений, верно? Хотела свободы, возможности выбора, независимости. Наверное, все это оказалось несколько более… запутанным, да, это правильное слово… несколько более запутанным, чем она себе воображала, но она все это получила.

А теперь она хочет только теплую ванну и теплую постель. И если постель окажется достаточно теплой, она даже простит ей отсутствие одного очень теплого и очень мужественного герцога.

Теплая ванна. Теплая постель. Эмили взялась за ручку и толкнула дверь.

Та не шелохнулась.

Эмили подергала щеколду и снова толкнула.

Никакого результата.

Из-за угла свистнул ветер. Зимняя луна над головой выглянула в просвет между тучами и осветила старые камни аббатства.

Эмили набрала в грудь побольше воздуха и всем телом навалилась на дверь. Ничего. Она с силой ударилась о бездушное дерево. Она лягнула его. Она выругалась. Навалилась еще раз, упираясь ногами, и начала молиться.

Заперто. Внутрь не попасть. В довершение всех бед.

Она снова выругалась, на этот раз особенно грязно.

За спиной кто-то негромко присвистнул и довольно невнятно и неразборчиво произнес:

— Что, дьявол вас побери, вы только что сказали, Гримсби?

Рука Эмили застыла на щеколде. Эмили медленно выпрямилась и повернулась.

— Мистер Гримсби.

Фредерик, маркиз Сильверстоун, грязный и растрепанный, со сбитой на затылок шляпой, без шарфа, поднял руку в перчатке и потянул себя за ухо.

— Мистер Гримсби. Мне кажется, я вас плохо расслышал. Потому что такое невозможно. Просто не может быть без вашего… без… в общем, этого не может сделать ни одно повз… прозво…

— Позвоночное животное, — подсказала Эмили. — Полностью с вами согласен. Моя ошибка. Утром сверимся с учебником анатомии и подберем более подходящий эпитет.

— Право же, мистер Гримсби, — криво усмехаясь, произнес Фредди, — человек вашего инти… интел… с вашими мозгами! Уж наверное, вы не выходите гулять без этого красавчика. — Мучительно пытаясь сосредоточить взгляд, он сунул руку в карман и вытащил небольшой металлический предмет.

— Ключ, — сказала Эмили. — Разумеется.

— Сам сделал дубликат, — горделиво похвастался Фредди. — Самая ценная моя соп… собст… вещь. Охраняю ценой собственной жизни. Я… фу-ты, черт. — Он уставился на пестрые кирпичи под ногами. — Куда он делся?

Эмили вздохнула, наклонилась и подняла ключ.

— Вы перебрали, ваша милость.

— Я не пер… прере… не пьян!

— Вы пьяны, и утром мы об этом поговорим. Вы еще слишком молоды, чтобы позволять себе столько спиртного. Мне следовало лично проводить вас домой, а я поверил, что вы послушаетесь моих указаний. — Она сунула ключ в старый замерзший замок, молясь, чтобы он повернулся. — Боюсь, мне придется сообщить об этом вашему отцу.

— Думаю, нет, — ответил Фредди.

— А я думаю, придется. — Замок щелкнул. Эмили облегченно расслабила плечи, толкнула дверь и приложила палец к губам.

— А я думаю, нет, — громким театральным шепотом заявил Фредди. — Я думаю, его все… всемогущей светлости не понравится, что вы вернулись домой так поздно. Если вы понимаете, о чем я. — Он споткнулся о порог, схватился за стену и замер, глядя на штукатурку. — Кажется, меня тошнит.

— Вас и должно тошнить. И очень сильно тошнить. Полагаю, это будет для вас особенно назидательным уроком. — Она посмотрела на ключ и сунула его к себе в карман. Фредди, конечно же, прав. Она не может рисковать, ведь герцог непременно задастся вопросом, почему наставник его сына выбрал для столь позднего возвращения домой именно эту ночь из всех прочих.

— Вы жестокий, жестокий человек, — обратился Фредди к стене и слегка повернул голову в сторону Эмили. Волосы у него на голове стояли дыбом, шляпа болталась где-то на затылке. Фредди зажмурился и заговорил негромким серьезным, даже умоляющим голосом: — Но вы ведь не расскажете отцу, мистер Гримсби, правда?

Темный коридор освещался только лунным светом, но и тот исчезал — тучи занимали свое законное место в йоркширском небе. Эмили захлопнула за ними дверь и заперла замок.

— Нет, не расскажу. Но вы должны пообещать, ваша милость, что ничего подобного больше никогда не повторится. Прежде всего это вредно для вашего здоровья. А во-вторых, в следующий раз вам может и не повезти, и вы не вернетесь домой целым и невредимым.

Фредди отмахнулся.

— Никто не посмеет. Все знают, что отец… что он… — Он позеленел и сглотнул. — Кажется, мне лучше скорее подняться наверх.

Эмили закинула его руку себе на плечи.

— Ну так идемте.

Они поднялись по черной лестнице наверх и побрели по длинному темному коридору. Когда они проходили мимо внушительной двери, ведущей в герцогские покои, Эмили упорно смотрела только вперед.

— Ну вот. Осталось всего несколько шагов. Не забудьте… — Она тяжело дышала, потому что тощий Фредди оказался гораздо тяжелее, чем ей думалось. — …Не забудьте перед тем, как лечь в постель, выпить побольше воды. Целый кувшин.

— Откуда… откуда, дьявол вас побери, вам это известно? — пробормотал Фредди.

— Так всегда делал мой отец. Все, мы пришли.

Эмили помогла ему войти в комнату. Это ее воображение, или ночью здесь в самом деле пахнет по-другому? Все те же запахи застарелого табака, средства для полировки кожи, но к ним примешивается что-то еще — какой-то пряный резковатый аромат ночи. Эмили скинула тяжелую руку Фредди с ноющего плеча.

— Ну все, вы на месте. Все остальное, боюсь, придется делать самостоятельно.

— Вы славный малый, Гр… Грим… о, к черту все. — Фредди снял шляпу, перчатки, швырнул их куда-то в сторону синего кресла с подголовником и мутными глазами посмотрел на Эмили. — Я этого не забуду.

— Уж постарайтесь. — Она повернулась к двери.

— Стойте! Гримсби!

Эмили обернулась.

— Да, ваша милость?

Фредди крутил пальцами у лица.

— Что-то тут… что-то не так…

— С вами все в порядке, сэр? Может, вам нужен тазик? — Она шагнула к шкафчику у стены.

— Нет-нет. То есть да, меня чертовски мутит, но… но… — Он снова пошевелил пальцами у лица и прищурился. — Дело не в этом.

— У вас что-то болит? Вы поранились?

— Да нет же, нет. Минуточку. Это… вот сейчас, сейчас… я думаю… думаю…

Эмили сняла очки, протерла стекла и снова надела.

— Не надо так сильно напрягать мозги, ваша милость. Они потребуются вам утром. Я намерен очень сурово…

Фредди неуклюже щелкнул пальцами.

— Понял!

— Поняли что, ваша милость? Право же, мне пора спать.

Фредди ткнул пальцем в подбородок Эмили.

— Ваши бакенбарды, Гримсби! Ваши… чертовы… старые… бакенбарды. Куда они делись, дьявол их побери?

Глава 15

В половине пятого утра Эмили сдалась и бросила попытки уснуть. Она встала с постели, неловкими пальцами оделась, приклеила бакенбарды и спустилась вниз, в библиотеку.

Господь свидетель, она страшно устала. Легла, сразу уснула, а меньше чем через час, как только герцог навис над ней, а его кожа стала обрастать шерстью, а стон удовольствия перерос в рычание, резко проснулась. Она лежала, широко распахнув глаза, и тяжело дышала, не в силах шелохнуться, уж слишком ярким и реальным оказался сон.

«Ваши бакенбарды. Куда они делись, дьявол их побери?»

Она сказала Фредди, что сбрила их. А что еще она могла сказать? Оставалось только надеяться, что к утру он спьяну забудет обо всем или хотя бы поверит, если она все будет отрицать. Безусловно, он был достаточно пьян, чтобы, не моргнув глазом, поверить в бритье. «А, понятно», — неразборчиво произнес он, повернулся, и его вырвало в тазик.

За окном было еще по-зимнему темно, как в полночь, и очень холодно. Эмили кралась вниз по лестнице, чувствуя, как болит каждый мускул. Грехи этой ночи отомстили: ей казалось, что ее выжали, как простыню, и положили на солнце сушиться. Плоть между ног саднило, особенно когда она задевала за шов в брюках.

Похоже, платья — не такая уж и глупость в конце-то концов.

Библиотека располагалась в противоположном конце дома. Такая дорогая, уютная библиотека, ее любимая комната. Вот там она и устроится с книжкой в руках в широком и удобном кресле. Можно даже разжечь огонь — теперь она знает, как это делается, или даже подремать часок, пока остальные не проснулись.

Эмили торопливо зашагала по гулкому коридору, спинному хребту дома, куда выходили все основные комнаты. Мимо блестящих портретов и парочки рыцарей, наверняка происходивших из какой-то великаньей расы (Эшленд явно не случайно такой высоченный), и мимо мраморной статуи Аполлона, ее любимой, хотя самыми главными частями его тела пожертвовали ради деликатной английской впечатлительности.

Эмили как раз шла мимо открытой двери, когда ее слуха достиг какой-то слабый шум. Ритмичные резкие удары, приглушенные стенами.

Она повернулась к двери. У подножия длинной узкой лестницы виднелся желтый свет.

На какое-то мгновение вернулся сон, еще более яркий, чем прежде: Эшленд рычит, под пальцами ощущается его влажный мех…

«Не будь дурочкой, — подумала Эмили. — Это всего лишь слуги, выбивают ковер или… или сбивают масло». В общем, какое-то домашнее дело.

Но что там порыкивает? Перед каждым ударом, звуки почти сливаются воедино.

Эмили поколебалась, уже ступив на лестницу. Посмотрела в сторону библиотеки, такой спокойной и мирной. Пустой.

Разумеется, ничего такого там нет. Сны — это чепуха.

Вот прямо сейчас она спустится вниз по лестнице и сама во всем убедится.

Эмили затаила дыхание и сделала шаг. За ним другой.

Звуки продолжались. Рык-бух, рык-бух, рык-бух. Теперь громче и решительнее. От камней поднимался какой-то запах, чуть сыроватый, нельзя сказать, чтобы неприятный. Как в пещере на берегу моря.

Лестница кончилась, налево от нее отходил коридор. На простые серые камни падал треугольник света. Последнее, о чем подумала Эмили перед тем, как повернула за угол, это то, что как-то странно — здесь должно быть холоднее. А сыростью тянет теплой.

Коридор переходил в просторное помещение, освещенное несколькими лампами. В центре помещения пританцовывал герцог Эшленд — босой, голый до пояса, седые волосы повлажнели и растрепались, на обе руки надеты черные кожаные перчатки. Он поочередно то правой, то левой рукой ударял по большому длинному кожаному мешку, свисавшему с потолка и сильно раскачивавшемуся при каждом ударе.

Обеими руками. Конечно, Эмили имела в виду руку и обрубок, но сейчас, в этих толстых перчатках, тщательно закрепленных на запястьях, они выглядели одинаково. Он смотрел в другую сторону, под некоторым углом, и массивное тело с бестелесной грацией балансировало на подушечках ступней. Спина блестела от пота, каждый мускул был словно высечен с идеальной симметрией, сужаясь и переходя в бедра, прикрытые удобными штанами.

Он великолепен.

Эмили стояла, приоткрыв рот и распахнув глаза, не в силах выдавить ни звука. Внезапно Эшленд резко повернулся.

— Что за… — Он рукой придержал кожаный мешок. — О! Это вы, Гримсби? Какого дьявола вы встали в такую рань?

Ноги Эмили превратились в кисель.

Со спины Эшленд был великолепен. Повернувшись лицом, стал богоподобным. Черная повязка на суровом лице выглядела как почетный знак. Плечи были достаточно широкими, чтобы тащить плуг. Грудь высоко вздымалась и опускалась. На груди и животе ни единой складки лишней плоти, как у анатомического образца. Две сходящиеся впадинки многозначительно прятались под застежкой штанов.

— Гримсби? Что-то случилось?

Она заставила себя перевести взгляд на его лицо и шумно сглотнула.

— Нет, сэр! Прошу прощения. Я просто не мог уснуть. Боюсь, в голове еще туман. Я не ожидал увидеть вас здесь.

Его брови взлетели вверх.

— Хотели поплавать?

Перед внутренним взором Эмили возник коллаж из острых как лезвие квадрицепсов и податливых грудных мышц. Рот наполнился слюной.

— Поплавать?

Эшленд махнул куда-то рукой.

— В бассейне.

Она глянула в том направлении. В углу что-то блеснуло, словно отражаясь от воды.

— В бассейне, — тупо повторила она. — Разумеется.

Эшленд повернулся к мешку.

— Идите, если хотите. Я здесь еще не скоро закончу.

Эмили сообразила, что смотрит на его губы. Несколько часов назад эти губы целовали ее. Язык у нее во рту буквально пожирал ее заживо, заставляя кричать от наслаждения. Эта крепкая грудная клетка, эти плечи, эти невозможно стройные бедра… Он же вонзался в нее!

И все это пряталось под слоями одежды, которую он так и не снял.

Боже. Мой. Милостивый. Сейчас она лишится чувств.

Эшленд нахмурился.

— Гримсби, вы уверены, что хорошо себя чувствуете? Выглядите вы немного странно.

Перед глазами сгущался туман. Сейчас она в самом деле упадет в обморок.

— Гримсби, ваши очки, — сказал Эшленд.

— Мои очки?

— Они запотели. Думаю, дело в бассейне. Мы подогреваем в нем воду в холодное время года. Дурацкая идея Фредди, я-то предпочитаю воду бодрящую.

— Ой! — Эмили сняла очки, быстро наклонив голову, протерла их и снова нацепила на нос. — Конечно, предпочитаете, — пробормотала она.

Между ног у нее сильно… потеплело. Она переступила с ноги на ногу.

— Если хотите, возьмите пару перчаток и побоксируйте со мной, — предложил Эшленд, быстро окинув ее взглядом. — Похоже, вам не помешает набрать немного веса. И вообще сил.

— Нет-нет. Как правило, я не… э-э-э… боксирую. Я человек… человек мирный. — Эмили выпрямилась. — И я сильнее, чем кажусь.

Эшленд пожал плечами.

— Да как хотите. Как я уже сказал, пользуйтесь этим залом на здоровье. А плавание вообще отличное упражнение. Чуть позже я и сам помашу там руками.

Он снова повернулся к своему мешку, весь сплошная мощь. Штаны плотно обтянули его крепкие ягодицы.

Штаны, которые он наверняка снимет (боже милостивый!), чтобы помахать руками в бассейне.

Эмили сглотнула.

— Думаю… наверное… лучше я выберу книгу в библиотеке.


— Зачем его светлость устроил в нижнем этаже бассейн?

Фредди поднял глаза от тарелки с дымящейся утренней кашей. Его лицо было серовато-зеленоватого оттенка, как комок глины, обросший водорослями в стоячем пруду.

— Это что, обязательно?

— Обязательно что, ваша милость?

— Разговаривать.

— Завтрак, ваша милость, должен быть временем для цивилизованной беседы, когда обитатели дома собираются вместе для дружеского…

Фредди поднес к губам чашку, запрокинул голову и одним глотком выпил содержимое.

— …общения. — Эмили внимательно посмотрела на подопечного. — Это чай?

— Кофе, мистер Гримсби. Черный.

— А, да. Как ваш отец. Что возвращает меня к вопросу: зачем герцогу бассейн?

Лакей бесшумно подошел и снова наполнил чашку Фредди. Тот привередливо взглянул на исходящую паром черную жидкость.

— А, это. Он установил его вскоре после возвращения из-за границы. Доктора порекомендовали морские купания, но, конечно же, он в жизни не поехал бы на морской курорт, как делает остальное человечество. О нет.

— Но ведь в бассейне не морская вода?

— Как раз морская. — Фредди взял чашку, глотнул, ошпарился и, выругавшись, со стуком поставил ее на стол. — Каждый месяц по железной дороге доставляют свежую. Вы что, не замечали? Переоборудованные пожарные машины привозят ее со станции. Сплошная суета.

— Представления не имел. Вообще.

Фредди осторожно подул в чашку и сделал вторую попытку.

— Конечно, должен признаться, что это очень удобно — купаться в комфорте собственного дома. Я, разумеется, велю воду подогревать, иначе в ней плавать так же приятно, как зимой в Арктике.

— Так мне ваш отец и говорил.

Фредди поднял на нее повеселевшие глаза.

— Застали его за этим, да?

— Нет. Он боксировал. — Эмили взяла с решетки третий гренок. Этим утром она по непонятной причине была особенно голодной.

— А, да. Этим он тоже занимается. Настоящий атлет, мой батюшка. Очень утешительно на случай, если в один прекрасный день на вересковых пустошах на нас нападет шайка боксеров-профессионалов. Это что, газета?

— Да. — Эмили толкнула газету в его сторону. Лицо Фредди постепенно утрачивало зеленоватый оттенок, видимо, кофе подействовал. А у нее в голове бушевали мысли. Неужели Эшленд в самом деле каждый день просыпается на рассвете и вот так тренируется? Бокс и плавание, и бог знает что еще. Но зачем? Для чего герцогу, человеку, редко обедающему не в одиночку, уж не говоря о том, чтобы покинуть имение и столкнуться с физическими опасностями большого мира, поддерживать свое тело в такой боевой готовности? Будто он готовится к какому-то крупному испытанию. Она поднесла к губам чашку со своим кофе (да поможет ей Господь, тоже черным) и попыталась выкинуть из головы картинку: Эшленд лупит этот свой кожаный мешок, и его мышцы под лоснящейся кожей красиво напрягаются.

Или тело Эшленда сверху, прижимается к ней, разгоряченное, мощное, и он вонзается в нее с исключительной силой.

Груди Эмили, плотно перебинтованные под аккуратным сюртуком, под простым шерстяным жилетом и хлопковой рубашкой мучительно заныли. Она откашлялась, прочищая сжавшееся горло, и доела гренок.

— Кстати, а где его светлость сейчас? Разве он обычно не завтракает в это время?

Фредди поднял на нее глаза.

— А, это. Вы разве не слышали? Батюшка уехал.

Нож Эмили со звоном упал на тарелку.

— Уехал?

Фредди махнул рукой.

— Прочь. Уехал. Убегает, преследуемый оленем[3].

— Медведем.

— Да хоть кем. Бежал в Лондон при первых признаках… зари… — Он внимательно посмотрел на Эмили и нахмурился.

— В Лондон! — Эмили от изумления так наморщила лоб, что очки сползли на нос. Она торопливо поправила их. — Герцог уехал в Лондон! Чего ради?

— Представления не имею. Я в таком же замешательстве, как и вы. — Фредди, все еще нахмурившись, склонил голову набок и приковался взглядом к лицу Эмили. — Осмелюсь предположить, что дела с его новой пташкой идут как по маслу, поэтому он решил попытать счастья в столице.

У Эмили похолодели пальцы.

— Я… я не думаю…

— Знаете… очень уж странная вещь… — медленно произнес Фредди.

Эмили смотрела в свою тарелку. Желтки недоеденных яиц смешались с жиром от копченой селедки и уже начали застывать. Ее превосходный аппетит куда-то испарился.

— Что такое? — рассеянно спросила она.

— Нет-нет, — поспешно сказал Фредди. — Сон. Я в этом уверен. Ха-ха. Разумеется, просто сон.

Она подняла глаза.

— Сон?

Фредди ковырялся вилкой в тарелке и, что поразительно, выглядел совсем нормальным человеком — просто живое свидетельство тонизирующей силы черного кофе.

— Ха-ха. Вы в жизни не поверите. Вчера ночью, знаете ли, мне приснилось, что вы сбрили эти ваши бакенбарды.

— Ха-ха. — Эмили схватила чашку и спряталась за ней.

Фредди набил полный рот и мечтательно улыбнулся.

— На удивление яркий сон. Я вижу ваше лицо совершенно ясно, остриженное, как новорожденный ягненок.

— Как правило, новорожденных ягнят не стригут.

— Ну и что? Вы-то без бакенбард выглядели, как очаровательный новорожденный барашек. Широко распахнутые глаза — просто сама невинность. Мстительный наставник исчез! Ха-ха! — Фредди выпил еще одну чашку кофе. — Нужно нарисовать, пока я не забыл. И когда в следующий раз вы начнете меня отчитывать, я вытащу рисунок и вспомню о вашем унижении.

— Меня никто не унижал. — Эмили глянула на бесстрастное лицо лакея. — В конце концов это был всего лишь сон. Ваш сон.

— И при этом чертовски хороший. Воспоминание меня здорово подбодрило. — Фредди гренком собрал остатки яйца, неизящно запихал все в рот, промокнул губы белоснежной салфеткой и встал. — Жду вас в классной комнате, мистер Гримсби. Не опаздывайте! — Он сунул газету под мышку и выскочил из столовой.

Эмили понимала, что нужно подняться и идти за ним следом, но ноги отказывались повиноваться. Она сидела, уставившись на свой гренок и остро ощущая присутствие лакея, Лайонела. Тот стоял футах в десяти от нее, вероятно, раздраженный, вероятно, с нетерпением ожидающий, когда этот чертов учитель оторвет свою тощую задницу от стула и предоставит столовую несчастным трудягам, которые только и выполняют всю настоящую работу в аббатстве. За эти прошедшие несколько месяцев Эмили стала куда лучше разбираться в том, что означает быть прислугой.

Герцог Эшленд уехал в Лондон.

И что это значит? Решил попытать счастья в столице, как выразился Фредди? Теперь, раз уж лед все равно сломан. Раз уж он лег с другой женщиной. Дело сделано. Где один грех, там и сотня.

Эмили стиснула кулачки.

«Думай логически». Конечно же, Эшленд поехал в Лондон не на поиски других женщин. Это вовсе не в его характере. Эмили вспомнила его слова вчера ночью, его тренированные руки, лупившие кожаный мешок. Нет, он не повеса. И не развратник. Должно быть, эта поездка в Лондон связана с каким-нибудь важным и срочным делом.

В любом случае ее это беспокоить не должно, даже если он отправился на поиски женщин. Нужно радоваться его желанию попастись на других пастбищах. Чем скорее связь между ними оборвется, тем лучше. И раз уж у нее на это сил не хватает, Эшленд отлично может разорвать веревочку сам. А она проведет эту неделю, выстраивая между ними очень высокую и очень толстую стену. И ко времени его возвращения станет к нему совершенно равнодушной.

Или хотя бы сможет с полным самообладанием смотреть на его полуголое лоснящееся тело.

Эмили доела гренок, одним глотком прикончила кофе, встала и кивнула Лайонелу, который, к ее огромному изумлению, ответил почти незаметным, но кивком.

В коридоре она едва не столкнулась с Симпсоном, направлявшимся к столовой.

— О! Прошу прощения, мистер Симпсон.

— Ничего страшного, мистер Гримсби, — произнес Симпсон таким тоном, каким мог бы сказать: «Увозите свой зад в Гренландию, Гримсби, на чертовой утлой плоскодонке».

Эмили не дрогнула.

— Насколько я понимаю, его светлость сегодня утром отбыл в Лондон. Когда мы с его милостью можем ждать его возвращения? — Она нарочно воспользовалась титулом Фредди, чтобы привлечь внимание дворецкого.

Симпсон посмотрел на нее так, словно она протянула ему недельной давности свиной мочевой пузырь и попросила сделать из него колбасу.

— Его светлость оказал мне честь, сообщив, что будет отсутствовать неделю.

— Целых семь дней?

— Насколько я понимаю, именно столько дней и составляет неделя.

— До чего вы проницательны, мистер Симпсон. Я ваш должник.

Эмили повернулась, зашагала по коридору к лестнице — к главной лестнице, которой пользовались только члены семьи, — и поднялась на три пролета вверх, в классную комнату. Маркиз Сильверстоун стоял на ковре в центре комнаты, выпучив голубые глаза. В руке его трепетала газета, а сам он в полном шоке смотрел на Эмили.

— Боже правый, Гримсби! — воскликнул Фредди. — Вы и есть эта чертова принцесса, правда?

Глава 16

Потрясенное молчание встретило герцога Эшленда, остановившегося в дверях столовой лондонского клуба.

Ничего другого он и не ожидал. Он не осенял своей тенью этот дверной проем вот уже двенадцать лет. В последний раз это случилось накануне отъезда в Индию. Разгульный был вечерок. Эшленд тогда добрел до своего номера в гостинице, когда старая подружка заря, розовоперстая стерва, окрасила горизонт на востоке. Час сна, взбадривающая ванна, кружка кофе — и он поехал на вокзал Виктория, а оттуда — в свой полк, стоявший в Саутгемптоне. Господи, тот дребезжавший поезд. Стоит вспомнить, и голова тут же начинает сочувственно болеть.

Сегодня настроение в клубе меньше всего напоминало разгульное, а обращенные к нему ошеломленные лица были Эшленду совсем незнакомы. Впрочем, запах он вспомнил; повеяло тем самым сочетанием жареного мяса и табачного дыма, кожи и спиртного, словно он отсутствовал всего неделю или две. Аромат клуба, решил Эшленд. Он высоко держал голову, окидывая взглядом макушки озадаченных джентльменов, но чувствовал, как они рассматривают его: седые волосы, повязку на глазу, искалеченную челюсть. Возможно даже, пустую манжету правого рукава, потому что руку он нарочно держал на виду.

Когда-то (по правде сказать, все двенадцать лет) он страшился этой минуты. Но сегодня почему-то понял, что и гроша ломаного не даст за их мнение.

Скрипнул стул.

— Клянусь Богом, Эшленд, старый ублюдок! Что привело тебя в Лондон?

Эшленд перевел взгляд, и его губы невольно растянулись в искренней улыбке.

— Пенхэллоу! А я и не подозревал, что за время моего отсутствия требования клуба упали так низко! — Он протянул руку, правую руку, и лорд Пенхэллоу, даже глазом не моргнув, пожал обрубок обеими своими руками.

— Ты спас мне жизнь, старина, — сердечно произнес Пенхэллоу, и его невероятно привлекательное лицо тоже расплылось в широкой улыбке. Он повел плечом назад, на толпу любопытствующих джентльменов. — Эти жалкие людишки утомляют меня до слез. Присоединишься к нам?

Эшленд быстро глянул на стол, из-за которого поднялся Пенхэллоу. Разумеется, никого не узнал. Юный Пенхэллоу еще учился в Итоне, когда Эшленд отбыл в Индию, но, поскольку он был внуком герцога Олимпии, в прежние времена их с Эшлендом пути пересекались. Пенхэллоу был из тех немногих, кто посещал Эшленд-Эбби («мой дед просил заглянуть к тебе по дороге в Эдинбург и испытать этот твой фантастический бассейн»), и Эшленду искренне нравилось его общество. Он никогда с жадностью не рассматривал шрамы Эшленда, но и не старался отводить от них глаза, просто принимал их как факт. В точности как юный Гримсби. И как Эмили — и его сердце снова дрогнуло при воспоминании о том, как она нежно поцеловала его обрубок.

— Соблазнительно, — произнес Эшленд, — но вообще-то я надеялся найти тут твоего деда. На Парк-лейн мне сообщили, что сегодня вечером он может заглянуть сюда.

Пенхэллоу вскинул обе брови (он так и не научился элегантному искусству поднимать одну) и сказал:

— Ну нет. Во всяком случае, я его тут не заметил. — Он повернулся к друзьям за столом и спросил: — Не думаю, чтобы ты сегодня вечером видел тут моего старика деда, Берк?

Высокий рыжеволосый джентльмен поставил свой бокал и пожал плечами:

— Нет, боюсь, он сюда не забредал.

— Ну ладно, — сказал Пенхэллоу. — Но имей в виду, у старикана есть привычка появляться тогда, когда его меньше всего ждут. Присоединяйся пока к нам. Берк пытается уговорить меня бежать с ним в Италию и на год запереться в монастыре, и мне чертовски трудно объяснить ему, что это просто не пойдет.

Пенхэллоу взял Эшленда за руку и повел между столами. Один за другим посетители вежливо отворачивались и возвращались к своим разговорам, тайком кидая на него взгляды.

— Джентльмены, — провозгласил Пенхэллоу, — имею честь представить вам легендарного герцога Эшленда, который наконец-то оказал честь нам, дрянным дегенератам, и нанес визит в Лондон, так что следите за речью и все такое.

Услышав «герцог Эшленд», четверо за столиком перестали притворяться, что им неинтересно и они вот-вот уснут, и одновременно вскочили на ноги. Началось «Ваша светлость! Не знал, что это вы!» и «Ваша светлость! Какая великая честь, сэр!», и в мгновение ока Эшленд оказался сидящим за столом, а в его бокал наливали наилучший кларет.

«В точности, — подумал он, сделав первый глоток, — как начинался тот последний вечер в клубе».

За исключением всех этих «ваша светлость». Это началось по его возвращении.


— Боюсь, я не совсем понимаю, ваша светлость. — Поверенный играл своей авторучкой, поворачивая ее то туда, то сюда, перекатывая между пальцами. На его лице по-прежнему виднелись красные пятна, появившиеся, когда ему доложили о приходе герцога Эшленда. — Вы хотите полностью лишить ее содержания?

Эшленд вытянул ноги на дорогом восточном ковре и снял с брюк приставшую нитку. Снаружи коричневый январский туман пробрал его ознобом до костей, а здесь комнату натопили до тропического зноя. В камине жарко пылали угли. Это напомнило ему Индию, ее удушающую жару, от которой некуда было деться.

— Мистер Бейнвезер, с тех пор как двенадцать лет назад, когда ее светлость покинула мой дом, мы приняли это соглашение, я ни разу ее не видел и не предпринимал никаких усилий, чтобы отследить ее передвижения. В свою очередь, и она никак не давала о себе знать. Распорядившись, чтобы вы сообщили мне, если ее месячное содержание останется невостребованным, я полагал, что она жива и здорова. В настоящий момент я всего лишь хочу узнать, где она проживает и какой образ жизни ведет, с целью в ближайшее время начать бракоразводный процесс.

— Понятно. — Мистер Бейнвезер посмотрел на лежавшую перед ним аккуратную стопку бумаг. — Могу я спросить, что привело к такой перемене ваших намерений? Мне помнится, что вы всегда были непреклонны, совершенно непреклонны, утверждая, что брак необходимо сохранять, несмотря на все мои советы.

— Прошло двенадцать лет, мистер Бейнвезер. Мой сын почти взрослый. К тому же недавно у меня возникла сердечная привязанность к исключительно достойной молодой леди. — Слова произнеслись значительно легче, чем предполагал Эшленд. Он тщательно подбирал их. Они звучали намного респектабельнее, чем голая правда: «Я обольстил и лишил невинности девственную молодую леди неизвестного происхождения, и мне кажется, что я не могу без нее жить».

— А. Разумеется. Признаюсь, ваша светлость, я надеялся на что-нибудь в этом роде. Ваш случай всегда казался мне…

— С этой целью, мистер Бейнвезер, — перебил его Эшленд, — я хочу, чтобы вы сообщили мне настоящее местоположение ее светлости. Подобный деликатный разговор следует вести лично. Полагаю, она за границей? — Как будто сбежавшая жена может находиться где-то в другом месте.

Мистер Бейнвезер откашлялся.

— Вообще-то нет. Она проживает… точнее сказать, адрес, по которому востребуется содержание, — это адрес в Лондоне. Патни, чтобы быть точным.

— Патни! — Эшленд подскочил на кресле. Кровь словно вскипела в жилах — Изабель в Патни, всего в нескольких милях отсюда. Что делает? С кем живет? Он всегда представлял ее где-нибудь в Европе, в каком-нибудь модном месте у моря, в Ницце или в Портофино. Он выплачивал ей тысячу фунтов в год, достаточно, чтобы обеспечить независимость, чтобы ей не пришлось искать себе другого покровителя после того, как Сомертон неизбежно ее бросит. Тысячи фунтов довольно, чтобы вести роскошный образ жизни за границей.

Патни. Модница, дорогостоящая Изабель живет в безотрадном пригороде Лондона. Что же случилось?

— Да, Патни. Собственно, уже пять или шесть лет.

— И вы мне не сообщили?

— Вы не просили вас информировать, ваша светлость. При всем моем уважении. — Краснота потихоньку сходила с лица мистера Бейнвезера.

Значит, все это время Изабель находилась в пределах его досягаемости. Досягаемости, чтобы… что? Развестись с ней? Принять обратно? Пять или шесть лет назад граф Сомертон женился на красивой юной дебютантке. Все газеты кричали об этой новости. Изабель поэтому вернулась в Англию? Эшленд вдавил указательный палец в ногу, чтобы остановить лихорадочный водоворот мыслей. Дисциплина. Сосредоточенность.

— Верно. Не просил. Будьте любезны, запишите мне ее адрес в Патни, мистер Бейнвезер, и ждите моих дальнейших распоряжений по этому вопросу. А пока составьте мне несколько своего рода контрактов. — Он сунул руку в карман сюртука и вытащил несколько сложенных листов бумаги. — Я записал тут основные пункты. Составить их необходимо в течение недели и весьма тщательно. Обращаться ко мне можно в отель Брауна.

Эшленд встал с кресла, положил бумаги на край бесконечного сверкающего стола мистера Бейнвезера. Тонкие листы скорбно поникли в этой жаре. Бейнвезер что-то свирепо писал.

— Держите, ваша светлость, — произнес он, вставая. Усы его нетерпеливо подергивались. — Могу я сделать для вас еще что-нибудь?

Эшленд посмотрел на листок бумаги. Знакомый запах свежих чернил рывком вернул его в действительность. Герцог снова и снова перечитывал невозможные строчки. Изабель в Патни!

— Пока больше ничего, мистер Бейнвезер. — Он оторвал взгляд от листка. — Но надеюсь, что в скором времени у меня будут для вас дальнейшие инструкции.


Кеб доставил его к концу улицы. Он скомандовал:

— Ждите меня! — бросил кучеру несколько шиллингов и аккуратно надел шляпу.

Сегодня лондонский туман, эти гротескные сырые миазмы угольного дыма и речной влаги, был особенно густым. Он обжигал привыкшие к йоркширскому воздуху легкие и скрывал очертания домов, мимо которых проходил Эшленд: комфортабельные загородные виллы, соединенные общими стенами, все в серых пятнах от многолетнего тумана, с аккуратными, ухоженными садиками и голыми январскими ящиками для цветов под окнами.

Дом Изабель располагался в конце улицы и в точности походил на соседские. Левый дом из пары с общей стеной, с аккуратной цифрой 4 над дверью. Эшленд на мгновение задержался у калитки. Он представления не имел, что ей сказать. Разговор получится неловким, это неизбежно, причем для нее еще и совершенно неожиданным. А что, если она живет тут с мужчиной? Что скажет тот? Эшленд побарабанил обтянутыми перчаткой пальцами по холодной железной решетке. Как ни странно, он не испытывал ни малейшей нервозности. Ни сердцебиения, ни предвкушения. Только любопытство, смешанное с нетерпением, стремление скорее все завершить, оборвать эту болтающуюся нить, выкинуть ее из своей жизни.

Он отворил калитку, захрустел гравием на дорожке и постучал молотком в дверь.

Дверь открыла служанка в аккуратной черной униформе. Она вздрогнула, увидев перед собой широкую грудь, медленно подняла глаза на его лицо и снова вздрогнула.

— Доброе утро, сэр, — пискнула служанка.

— Доброе утро. Я пришел увидеться с ее светлостью герцогиней Эшленд.

Рот горничной изумленно округлился.

— С… с герцогиней? — все так же беспомощно пискнула она.

— С герцогиней Эшленд. Впрочем, возможно, она больше не пользуется этим именем. Будьте добры, проводите меня к хозяйке дома.

— Я… я не… я… — Она сглотнула, очевидно, мечась между пугающей внешностью Эшленда и обязанностью защитить хозяйку от непрошеных визитеров. — Могу я узнать ваше имя, сэр? — спросила, наконец, она, вцепившись в дверной косяк.

— Разумеется. Я — ее супруг, герцог Эшленд.

— Я… о!

— Можно мне войти?

— Сэр, я…

Эшленд переступил через порог, вынудив горничную отступить на несколько шагов.

— Я подожду в гостиной, если вы меня туда проводите.

— Да, сэр. Ваша светлость. Конечно. — Она заспешила вперед и впустила его в переднюю комнату — заставленную мебелью гостиную с кучей фотографий, салфеточек и больших кадок с пальмами. Даже не взглянув на фотографии, Эшленд подошел к окну и уставился на окутанную коричневым туманом улицу. По мостовой неторопливо катился фургон доставки, влекомый темной старой лошадью. Та апатично поводила ушами вперед-назад. Над головой Эшленда послышались шаги, доносились приглушенные голоса. Голос Изабель?

Легкая поступь на лестнице. Эшленд повернулся к двери.

— Ваша светлость, — застенчиво произнесла горничная, открывая дверь.

Громко шурша голубым и желтым шелком, в комнату вошла дама. Волосы темные, сильно стянуты назад и падают на плечи каскадом невозможно черных кудряшек. Турнюр такой высокий и гордый, что Эшленд невольно испугался, как бы она не потеряла равновесие. Она протянула вперед руки:

— Эшленд!

Он узнал ее не сразу. А затем с недоверием выдохнул:

— Элис?

Свояченица сделала к нему еще один неверный шажок.

— Мой дорогой брат! Вам следовало предупредить меня.

Эшленд подошел к ней, потому что так предписывала вежливость. Взяв одну из ее протянутых к нему рук, он чмокнул воздух над ней и подвел Элис к креслу.

— Моя дорогая Элис, — произнес он, неловко встав у камина. — Как поживаете?

— Я велела приготовить чай. Вы любите чай?

— Боюсь, у меня не так много времени. Я пришел, чтобы справиться об Изабель. Думал, что она здесь, во всяком случае, так мне сообщил мой поверенный. — Эшленд понимал, что все это звучит скованно и безжизненно. Подняв руку, он облокотился локтем на каминную полку, пристроив его на крошечном свободном пятачке среди хлама.

— О! Что ж, прошу прощения за ошибку. — Элис разглядывала свои руки, сжатые на обтянутых шелком коленях. — Ее здесь нет.

— Нет в настоящее время, или она здесь вообще не живет?

— Не живет. — Это было сказано шепотом.

Эшленд некоторое время помолчал.

— Я не совсем понимаю. Согласно моему поверенному, ее квартальное содержание поступает по этому адресу. Тысяча фунтов в год. Довольно неплохая сумма. Надеюсь, тут нет какой-нибудь печальной ошибки. — Он взял первый попавшийся под руку предмет, миниатюрную златовласую пастушку, и повертел ее в пальцах. — Она все еще жива, не так ли, Элис?

— О да! О, конечно! Я… я на прошлой неделе получила от нее письмо. Я…

В дверь постучали, и вошла горничная, изнемогая под тяжестью подноса: горшочки и чашки, и сливочник, пирожные и булочки без числа. Поставив поднос на круглый столик рядом с диваном, она кое-что поправила и выпрямилась:

— Этого достаточно, мэм?

— Да, Полли. Спасибо.

Дверь за горничной закрылась. Элис энергично склонилась над подносом.

— Сливки и сахар, ваша светлость?

Эшленду было плевать.

— Да.

Она захлопотала над чаем. В свете лампы ее волосы золотисто блестели. Эшленд, не двигаясь, наблюдал за ней — за торопливыми нервными движениями рук, за чаем, перелившимся через край чашки (о боже, я такая неловкая!), за куском кекса, осторожно положенным ему на тарелку.

— Вот, держите, ваша светлость. Разве это не самое подходящее для такого ужасного январского утра?

— Да. — Он поставил тарелку на каминную полку, поднес к губам тонкий, как бумага, фарфор. — Расскажите мне про Изабель. Как у нее дела, хорошо?

— О да, просто очень хорошо.

— Полагаю, вы пересылаете ей деньги каждый квартал, как только они поступают? — Он подбородком указал на заставленную вещами комнату. — Все деньги?

Она спряталась за своей чашкой.

— Ну… нет, не все.

— Большую часть?

— Как сказать…

— Элис, — произнес Эшленд, решительно поставив чашку на блюдце, — думаю, лучше всего, если вы точно объясните мне, куда ежемесячно деваются деньги и почему.

— О боже. — Элис тоже поставила чашку с блюдцем на столик и заломила руки. — Не знаю, хотела бы Изабель…

— Да я гроша ломаного не дам за ее желания, Элис, если вы простите мне такое выражение. Я хочу знать только одно: где именно находится моя жена и что вы делаете с ее денежным содержанием?

Элис вскочила на ноги.

— О, ваша светлость. Пожалуйста, не сердитесь. Я только… видите ли, Изабель просила меня, потому что сама она о девочке заботиться не может из-за ее теперешней… теперешней компании…

— О девочке, — повторил Эшленд, чувствуя, как немеют конечности. — О какой девочке?

— Ее дочери, ваша светлость.

Из особенно захламленного угла комнаты послышалось свирепое чириканье. Элис снова вскочила на ноги.

— Ах, глупая птица. Ну, конечно, он видит угощение к чаю. Никогда не мог устоять перед лимонным тортом. — Она взяла тарелку и ринулась к птичьей клетке.

Эшленд смотрел, как она кормит птичку, сквозь шум в ушах слушал, как щебечут Элис и попугай. Звуки доносились словно издалека. В дальнем конце комнаты стоял поднос со спиртным. Эшленд поставил чашку с блюдцем на чайный столик и пошел к подносу. С горлышек наполненных до краев графинов свисали дорогие выгравированные этикетки. Эшленд выбрал бренди.

— Понятно. — Он одним глотком осушил бокал бренди, налитый только до половины (все-таки самодисциплина — великая вещь), и с хрустальным звоном поставил его на поднос. Бренди обжег горло и приятно потек в желудок. — Дочь. И где она сейчас?

— Ну как же, наверху, со своей гувернанткой, конечно. Я наняла для нее гувернантку-француженку. Все только самое лучшее. — Элис гордо засияла. — На следующий год она отправится к леди Маргарет.

— Сколько ей лет?

— Скоро тринадцать, ваша светлость, и она очень славная и красивая девочка.

Скоро тринадцать.

— Могу я ее увидеть?

— Я… — Элис потеребила кружевной рукав. Лоб под ровным, как по линеечке, пробором собрался множеством морщин. — Полагаю, вреда от этого не будет.

Она подошла к чайному столику и позвонила в колокольчик.

Эшленд не мог больше произнести ни слова. Когда вошла горничная, он отвернулся, снова глядя в окно на пустынную улицу и стараясь не вслушиваться в жаркий шепот за спиной. Время приближалось к полудню, но казалось, что наступили сумерки, так темно и мрачно было снаружи. Вязкая грязь липла к подножию уличных фонарей. Грудь пронзила внезапная боль — по чистому воздуху Йоркшира, по его ветрам, по шуткам Фредди, по находчивым ответам Гримсби. По нежному голосу Эмили, читающей ему книгу. По ее быстрой улыбке, по бархатной коже под его губами.

По дому.

Дверь скрипнула.

— Ваша светлость?

Эшленд повернулся. В дверях возникла темноволосая девочка — высокая, почти такого же роста, как Элис, стоявшая за спиной у девочки и напряженно придерживавшая ее за худенькие плечи. Он пытался рассмотреть лицо девочки, но она оказалась в тени, свет лампы до нее не доходил.

— Доброе утро, — произнес Эшленд. — Я — герцог Эшленд. А тебя как зовут?

Она коротко присела в реверансе.

— Меня зовут Мэри Расселл, ваша светлость.

Показалось, что из него вышибли дух. Он с трудом удержался, чтобы не рухнуть на колени.

— Понятно. Сколько тебе лет, Мэри?

— В следующем месяце будет тринадцать, ваша светлость. — Голосок слабоватый, но решительный. Держит лицо перед его чудовищным уродством.

Тринадцать в следующем месяце. Эшленд торопливо делал мысленные подсчеты.

— Войди в комнату, Мэри, и пригласи герцога сесть, — сказала Элис.

Мэри шагнула вперед, аккуратно села на диван и показала рукой на стоящее рядом кресло с подголовником.

— Не желаете присесть, ваша светлость?

Он опустился в кресло. Рядом с лампой возникло лицо Изабель.

Это не его дочь.

Волосы темные, глаза почти черные — точно такого же оттенка и формы, как у графа Сомертона, а уж на него Эшленд насмотрелся на всю оставшуюся жизнь. Значит, вот почему жена бросила его так внезапно. Она забеременела от любовника. Вероятно, думала, что ребенка будет достаточно, чтобы удержать Сомертона.

— Вы прибыли издалека, ваша светлость? — спросила Мэри.

— Да. Я приехал в город вчера, из Йоркшира.

— Я слышала, что в Йоркшире очень уныло.

Эшленд усмехнулся.

— Верно. Но думаю, мне это очень подходит, а вы?

Она склонила голову набок.

— Может быть. Правда, осмелюсь заметить, что подобный климат кого угодно вгонит в уныние, если у человека нет большой компании и множества друзей. У вас там много друзей?

— Полагаю, недостаточно, хотя те, что есть, очень дороги моему сердцу.

Мэри кивнула своей темной головкой.

— Конечно, это очень важно. Вы уже выпили чаю? Кекс сегодня весьма хорош.

Они проговорили с полчаса — о ее уроках и о Йоркшире, о лондонском тумане и ее недавнем визите с гувернанткой в Хэмптон-Корт. Коротко коснулись Генриха Восьмого и всех Анн и Екатерин. Когда сообщили, что подан ленч, Эшленд встал.

— Вы останетесь с нами на ленч, ваша светлость? — спросила Мэри, тоже поднявшись.

— Боюсь, что нет. У меня еще много дел, а пребывание в Лондоне ограничено. На следующей неделе у меня в Йоркшире назначена встреча чрезвычайной важности.

— Понимаю. Было очень приятно познакомиться с вами, сэр. Вы первый герцог в моей жизни. — Мэри протянула ему руку.

Эшленд принял ее левой рукой и серьезно пожал.

— Я высоко ценю честь знакомства с вами, мисс Расселл.

Когда она вышла, он повернулся к Элис:

— Деньги будут продолжать поступать, но ни под каким видом не вздумайте пересылать ни пенса моей жене. Каждый квартал буду ждать полного отчета о расходах. Мой поверенный обеспечит оплату школы для мисс Расселл. Если расходы возрастут, немедленно обращайтесь ко мне.

— Ваша светлость!

— Кроме того, будьте любезны, сообщите мне настоящее местопребывание моей жены. Полагаю, она живет в Европе?

— Ну да, конечно, сэр. Но… сэр, я не думаю…

— Вы дадите мне ее адрес, Элис, или я буду вынужден сам навести справки. Вы меня поняли?

Она склонила голову.

— Да, сэр.

Эшленд не распечатывал данную ею бумагу до тех пор, пока не сел в экипаж и не пересек мост Патни, направляясь в Фулхэм. Только тогда он развернул записку и поднес ее к скудному свету, падавшему из окошка, чтобы различить круглые черные буквы, написанные каллиграфическим почерком свояченицы.

Глава 17

— Все, что я говорю, Гримсби…

— Мистер Гримсби.

— Слушайте, я, черт побери, стану называть вас Гримсби, раз вы так настаиваете, но будь я проклят, если начну добавлять к этому «мистер». Это неправильно. — Фредди нетерпеливо взмахнул хлыстом.

— Однако вы с легкостью продолжаете употреблять в моем присутствии оскорбительную лексику, — заметила Эмили. — По сравнению с этим обращение в мужском роде не должно требовать от вас вообще никаких усилий.

Большая снежинка села на кончик ее носа. Эмили с трудом подавила порыв высунуть язык и поймать следующую. Они со Стефани часто так делали, катаясь верхом в начале зимы, и хотя серые болота Йоркшира ничем не напоминали роскошные леса Швайнвальда, кусачий воздух и безошибочный запах грядущего снегопада возбуждали Эмили, как в детстве.

— Ха. Я отлично помню выражение, вырвавшееся из ваших уст на прошлой неделе, когда вы не могли попасть в дом. Совершенно грязное, Гримсби. Меня тошнит при одном воспоминании. А вы не просто леди, вы — принцесса! Подумайте о своих подданных, ваше королевское высочество.

— У меня нет подданных. Наследница престола — моя сестра. — Эмили выдохнула белое облачко пара.

— Точно. Что приводит меня непосредственно к делу, раз уж мы наконец-то оказались наедине, вдали от чужих ушей. Нужно составить план.

— План для чего?

— Ну как же, чтобы возвратить вам трон, разумеется!

Лошадь Эмили уютно двигалась под ней легкой раскачивающейся трусцой. Ветер обдувал щеки, все тот же хищный ветер, что и раньше, но сейчас это ее почти не раздражало. Он казался старым другом. Даже унылый ландшафт казался почему-то правильным.

— У меня нет трона. А если бы и был, я бы не хотела его возвращать. Я ненавидела ту жизнь и благодарна, что мне удалось ее избежать.

Стоило произнести это вслух, и Эмили поняла, что это чистая правда. Она больше не хотела искать убийцу отца. Не хотела возвращаться в существование за толстыми стенами дворца. Конечно, она отчаянно скучала по сестрам, но это и все. Даже переодевшись в мужчину, скрывая свою истинную личность, она чувствовала себя куда более свободной, больше самой собой, чем когда-либо раньше. И ее эгоистичное сердце не желало, чтобы торжествовала справедливость.

— Ой, чушь. Какая девушка не хочет быть чертовой принцессой? Первым делом, конечно, вы должны выйти замуж за отца.

Эмили едва не свалилась с седла.

— Выйти за вашего отца? Вы что, с ума сошли?

— Во-первых, нужно принять во внимание вашу королевскую честь. Не думаю, что он знает, что каждый вторник в «Эшленд-спа-отеле» совокупляется с исчезнувшей принцессой Эмили из Хольстайн-как-его-там, верно?

— Ваша милость!

Фредди постучал по виску под козырьком шерстяной шапки.

— Я могу сложить два и два, Гримсби. Значит, во-первых, он в любом случае должен на вас жениться, потому что обольстил вас. Во-вторых, понятно же, что вы в него влюблены, потому что иначе не бегали бы к нему на свидание каждую неделю. И в-третьих…

— Я совершенно точно не влюблена…

— …в-третьих, отец будет ужасно полезен, когда придется защищать вас и искать этих неумолимых убийц. Вообразите, как он будет преследовать бедолаг со всей своей мстительной мощью, тут и там восстанавливая справедливость! Да им ни единого шанса не останется!

— Есть небольшое затруднение, ваша милость. Вы забываете, что ваш отец женат.

Фредди фыркнул.

— Думаю, после двенадцати лет отсутствия моей бесподобной матушки этот вопрос легко решить.

Они некоторое время ехали молча. Кони поигрывали удилами, кожаные седла сочувственно поскрипывали на ветру. Упало еще несколько снежинок. Эмили спрятала подбородок в шарф, глядя на зимнюю дорогу.

— Есть и еще одна причина, — прорезал воздух голос Фредди. — Последняя.

— Какая же?

— Вы сможете остаться здесь. Не здесь, конечно же, если вся эта великолепная красота природы вам не по вкусу. — Он махнул хлыстом в сторону однотонного горизонта и косых сугробов. — Но мы трое, вместе, не важно где. Я бы даже… мне всегда хотелось… — Он опустил голову в нехарактерном для него смущении.

— Что, ваша милость?

— Ну, брата. Или пусть даже сестру. Конечно, уже поздновато стать ему товарищем в озорстве, но все-таки… — Он пожал плечами — типичное для шестнадцати лет якобы безразличное пожатие, маскирующее уязвимость. Эмили посмотрела вверх, на тяжелое небо. Глаза жгло. Она поморгала.

— Смысл в том, — более отрывисто продолжал Фредди, — что вы должны рассказать отцу правду. Чем дольше вы тянете, тем сильнее он будет злиться и бушевать. Отцу можно доверять, Гримсби. Чтобы помочь вам, он перевернет небо и землю.

— Я знаю. — Эмили всматривалась вперед, туда, где под падающим снегом вырисовывалось огромное каменное образование, известное местным как Старая Леди, потому что когда-то у него имелось нечто вроде длинного носа с бородавкой, сто лет назад отвалившееся под воздействием мороза. Это игра воображения, или она в самом деле заметила за правым ухом Старой Леди какое-то движение?

Она глянула налево, где в полумиле отсюда находилась относительно спокойная дорога в «Эшленд-спа».

— Я помогу вам, если хотите. Слегка его разогрею. Слушай, отец, а ты никогда не представлял себе старину Гримсби без бакенбардов? Без них он будет выглядеть, как чертова славная девчонка. Или, к примеру: Старина Гримсби — просто бесценный человек! Будь он женщиной, из него получилась бы отличная жена! Ну, что-нибудь в этом роде.

— О, восхитительно.

— Вы же можете сказать ему сегодня, правда? Сегодня вторник.

Безносая Старая Леди приблизилась. У ее правого уха не двигалось ничего, кроме снега. Должно быть, над Эмили шутку сыграли глаза или переутомившиеся нервы.

— Вторник. Но вы забыли, что ваш отец еще не вернулся из Лондона.

— О, он вернется. Вот увидите. Отец никогда не пропускает назначенных встреч.

Эмили открыла рот, чтобы ответить, но тут Фредди закричал так, что задрожал воздух:

— Осторожно!

Справа мелькнула какая-то размытая тень. Кто-то схватил поводья ее лошади, повернул ее влево, и вот они уже скачут, скачут галопом, снег сечет лицо Эмили, от ледяного ветра в легких замерзает дыхание.


Герцог Эшленд выпрыгнул из кареты еще до того, как перестали крутиться колеса.

— Тотчас же пригласите в мой кабинет Гримсби и его милость, — приказал он Лайонелу, бросая тому пальто и шляпу.

Лайонел последовал за ним по коридору.

— Они уехали верхом, сэр.

— Уехали? — резко повернулся Эшленд, едва не сбив крепыша на мраморный пол. В груди возникла какая-то странная пустота. Разочарование, вот что это такое. — Верхом, в такую погоду?

— Да, ваша светлость. По правде говоря, сегодня погода заметно улучшилась, и его милости очень захотелось этим воспользоваться.

— Понятно. — Эшленд снова повернулся и пошел дальше, только теперь не так быстро. — В таком случае пригласи их ко мне, как только вернутся. И скажи Симпсону, чтобы принес кофе, — добавил он через плечо. — Много кофе.

В кабинете он сам зажег лампы и устроился за письменным столом. На бухгалтерской книге лежала аккуратная стопка бумаг, требующая его внимания, но написанное расплывалось перед пустым взором. Он глянул на часы — половина третьего. Сегодня он проснулся до рассвета, чтобы успеть на самый ранний поезд и добраться до дома вовремя. А все предыдущие дни работал как бешеный — проверял с мистером Бейнвезером документы и соглашения, инструктировал агентов, снабдив их итальянским адресом Изабель, и в приступе бессонной деятельности завершил все дела.

А еще этот вчерашний разговор в личном кабинете герцога Олимпии…

Взгляд снова упал на лежащие перед ним бумаги, и тут издалека послышались какие-то крики, топот и лязг. Он поднял голову и выглянул из окна кабинета.

Оглушительный грохот. Громкие голоса, проникающие даже сквозь стены. Эшленд вздохнул и встал из-за стола.

Это может быть только Фредди.

И точно, не прошло и тридцати секунд, как дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник его длинный, угловатый сын — все еще в пальто и в сбитой набок шляпе.

— Отец! Ты вернулся!

— Вернулся.

Из-за спины Фредди выскользнул Гримсби. Эшленда удивил прилив приязни, нахлынувший на него при виде изящной фигуры наставника и его пшеничного цвета волос, сверкнувших под лампой, когда тот снял шляпу.

— Добрый день, ваша светлость. Как прошла ваша поездка?

Эшленд переводил взгляд с одного на другого. Оба раскраснелись от свежего воздуха и прилива энергии, тяжело дышали и едва не лопались от какого-то скрытого возбуждения, которое изо всех сил пытались подавить. Глаза Фредди сверкали так ярко, что чуть не выскакивали из орбит. Гримсби слишком сильно стискивал свою шляпу.

Эшленду хотелось перепрыгнуть через стол и сжать обоих в своих объятиях.

Но будучи англичанином, герцогом и Эшлендом, он этого не сделал. Он скрестил на груди руки и сказал:

— Приемлемо, надо полагать. Хорошо ли покатались верхом?

— О, потрясающе! — воскликнул Фредди. — Особенно эта бодрящая скачка в конце! Неслись галопом, как будто за нами гнался сам дьявол и стрелял из пистолета. Ты приказал принести кофе?

— Да.

Фредди швырнул пальто и шляпу на один стул и упал на другой.

— Мы с Гримсби первоклассно провели время, пока тебя не было. Я узнал все его страшные тайны.

Гримсби кинул на Фредди убийственный взгляд и аккуратно пристроил свою шляпу на небольшой трехногий столик под лампой.

— Это правда, мистер Гримсби? — полюбопытствовал Эшленд. — И что же это за тайны?

— Его милость так шутит, — ответил Гримсби своим хрипловатым голоском. — Боюсь, в моей жизни нет ничего интересного.

— О, смотря что понимать под интересным, — вмешался Фредди. — Да где кофе, дьявол его побери?

Словно на реплику, дверь неспешно отворилась. Следующие несколько минут проходил обычный ритуал — налить кофе и обслужить всех. Эшленд попробовал кофе, особую смесь зерен арабика, заказанных им в Лондоне и на неделе отправленных в аббатство с распоряжением варить двойную дозу и подавать обжигающе горячим. Гримсби принюхался к чашке, и бакенбарды его задергались.

— Не горели ли у вас вчера вечером уши, мистер Гримсби? — поинтересовался Эшленд, окутанный ароматным паром, и откинулся на спинку кресла.

— Ваша светлость?

— Мы обсуждали вашу историю с вашим многоуважаемым покровителем, герцогом Олимпией.

Гримсби подавился кофе. Фредди от души постучал его по спине, в результате руки Гримсби дернулись, и кофе выплеснулся из чашки. Эшленд молча встал и протянул бедному наставнику салфетку. Фредди конвульсивно хохотал, скорчившись на стуле.

— Ну, рассказывай дальше, отец, — произнес он между взрывами хохота. — Поведай нам про Олимпию.

— Да на самом деле рассказывать особо нечего. Он спросил, как поживает Гримсби, а я сообщил, что он справляется замечательно.

— Согласен. Гримсби и вправду справляется замечательно. Умеет удовлетворить. Ведь так говорится, да? Просто исключительно… — Фредди кашлянул, — …исключительно удовлетворяет.

Гримсби, проигнорировав выпад, посмотрел прямо на Эшленда.

— Благодарю вас, сэр, вы очень любезны. Его светлость в добром здравии?

Эшленд засмеялся.

— А что, бывало по-другому? Да, он выглядит прекрасно. Мы несколько минут обсуждали ваши учительские таланты. Он вами очень интересуется, Гримсби.

— Еще бы, — вставил Фредди.

— Разумеется, это очень любезно с его стороны, — сказал Гримсби. — Он просил передать мне что-нибудь личное?

— Нет-нет. — Эшленд быстренько прокрутил в голове остальной разговор — политическая ситуация в Европе, печальная история в Хольстайн-Швайнвальде. Он совсем забыл, что сестра Олимпии когда-то была замужем за убитым князем Рудольфом, так что у герцога тут личный интерес. Что там говорил Олимпия? «Боюсь, что в этом деле все куда серьезнее и есть подводные течения». Но тут Эшленд отвлекся. Он уже нетерпеливо ждал следующего дня, изнывая от тоски. В конце встречи он все-таки набрался смелости и сказал то, что в течение всего часа сжигало его изнутри: «Я решил начать процесс развода с Изабель. Надеюсь, я могу рассчитывать на вашу поддержку?» Олимпия долго смотрел на него этим своим взглядом исподлобья, затем встал, пожал руку и произнес: «Поддержу от всего сердца».

Это было… приятно. И приглушило постоянное чувство вины, все еще тлеющее в глубине сознания, — даже сейчас.

— Никаких сообщений, — несколько рассеянно сказал он Гримсби и кинул взгляд на часы.

Фредди, только принявшийся за кекс, произнес с набитым ртом:

— Слушай, отец, мы тебя задерживаем?

— Пока нет.

— Потому что нельзя не заметить, что сегодня вторник. Разве ты не должен сейчас находиться наверху, принимать ванну, бриться и прихорашиваться?

— Фредерик! — Эшленд стукнул чашкой о блюдце.

— Ой, да ладно, сэр. Мы все понимаем. Ведь мы все тут мужчины, точно? Я имею в виду, люди мира. А, Гримсби?

— Точно, — ответил Гримсби со стальной мужественностью в голосе и стукнул себя кулаком в грудь. — Люди мира — это мы.

Фредди затолкал остатки кекса в рот и встал.

— Так что мы не будем тебя задерживать ни мгновением дольше. Один Господь знает, сколько часов тебе требуется, чтобы довести свою пугающую физиономию до вида, приемлемого для разборчивого женского глаза. Как по-вашему, Гримсби?

Гримсби встал. Свет лампы белой вспышкой отразился от стекол его очков.

— Полагаю, вид его светлости полностью приемлем. Но, с другой стороны, я вряд ли могу судить, верно?

Почему-то Эшленд слегка занервничал под этим отраженным светом, скрывавшим взгляд Гримсби, поэтому он посмотрел на Фредди.

— Твоя прямота бесценна, молодой человек. Гримсби, не окажете ли мне великую услугу — не отволочете ли этого неблагодарного отпрыска, моего сына, наверх, пусть занимается?

Гримсби поклонился, отблески света пробежались по его щекам, и Эшленду показалось, что он порозовел. Все эти сальные разговоры, разумеется. Невинный младенец, бедолага.

— С огромным удовольствием, ваша светлость, — сказал Гримсби, ухватил Фредди за неблагодарный воротник и потащил вверх по лестнице.


— Боже мой! — воскликнула Эмили, когда за ними наконец закрылась дверь в классную комнату. — Какого дьявола вы сидели там, отпуская шуточки? Нас едва не убили!

— О, в прежние времена я не раз ускользал от всяких разбойников с большой дороги. Этот прыжок через незаметную канаву позади Северной насыпи всякий раз вышибает их из седла. — Фредди откинулся на спинку стула и начал лениво поигрывать с латинской грамматикой.

— Это был не разбойник с большой дороги. — Эмили осеклась. — Что, тут и вправду есть разбойники?

— Ну, не совсем. Воры, грабители. Но не из тех, что «кошелек или жизнь», конечно. Боюсь, поезда совсем подкосили этих бедолаг. И все-таки…

Эмили начала расхаживать по комнате.

— В любом случае это был не обычный грабитель — так далеко от дороги, да еще от такой, по которой почти никто не ездит. Нет, он точно знал, кого выслеживает. Знал, где нас найти и когда. — Она побарабанила пальцами по локтям. — Это катастрофа. Должно быть, они уже знают, что я здесь. Нужно срочно написать мисс Динглеби.

Фредди выпрямился.

— Что такое? Вы в самом деле думаете, что это был какой-нибудь иностранный агент?

— Вне всякого сомнения. И он поджидал нас. Мисс Динглеби говорила, что кто-то наводит справки в здешней округе. Боже! Надеюсь, мои сестры…

Фредди вскочил на ноги.

— В таком случае нужно немедленно рассказать обо всем отцу! Он может поставить охрану, выследить этого негодяя…

Эмили резко повернулась лицом к нему.

— Ни под каким видом! Я не могу втягивать в это его!

— Да почему, черт возьми?

— Потому что… — Она сглотнула. — Потому что это не его дело.

— Его дело — вы. — Фредди помолчал. — В буквальном смысле слова.

— Не расскажу, Фредди. Пока… пока нет. — Она мысленно отгородилась от этой идеи: сознаться во всем Эшленду и увидеть, как его голубой глаз смотрит все холоднее и холоднее, пока он осознает размеры ее двойного обмана. Видеть, как все эмоции меркнут, словно их сдул ветер, воющий над болотами.

Еще один вечер, и тогда она ему расскажет. Еще одна встреча Эмили и мистера Брауна. Его поцелуи, его тело, соединенное с ней. Она не может отказать себе в этом.

А потом все кончится. Первое, что она сделает завтра с утра, — телеграфирует мисс Динглеби. Предупредит, что агенты отыскали Тобиаса Гримсби, сопоставили учителя герцога Эшленда с пропавшей принцессой Эмили. Что сестры, вполне вероятно, тоже в опасности. Она ускользнет, сядет на поезд до Лондона и поселится у дяди, и на этом все.

Больше никакого Эшленда. Никаких вторников. Никаких мучительных встреч с полуголым герцогом в подвале Эшленд-Эбби.

— В любом случае, — произнес Фредди, глядя в окно с видом загнанного в угол беглеца, — сегодня я провожу вас в город и подожду в конюшнях. Вы не поедете туда одна, раз уж наемные убийцы так и кишат за каждым углом.

— О, отлично сыграно. А что будете делать в городе вы? Отправитесь прямиком в «Наковальню»? Щупать в углу Розу? Или невинно пить чай?

Фредди повернулся к ней и ухмыльнулся.

— Я буду золотым мальчиком. Слово чести. Личная королевская гвардия ее высочества не уклоняется от исполнения своего долга. — Он отдал честь.

Эмили улыбнулась. Он выглядел до нелепого юным, мужественно выпятив грудь.

— Это великая честь для меня, — отозвалась она.

— О, я делаю это не для вас. — Фредди подошел к двери, распахнул ее и отошел в сторону. — Я, черт побери, делаю это для моего старика-отца.

Глава 18

В личный номер герцога Эшленда Эмили прибыла первой. Она провела нервные семь минут, мечась по комнате, поправляя шторы, подбрасывая уголь в камин. Неделю настраивала себя, неделю ожесточала сердце и растаяла, как железо в кузнице, стоило увидеть герцога, стоящего у своего стола в кабинете, — такого большого, мощного и буквально потрескивающего в центре того поля магнетической энергии, которое он без всяких усилий создает везде, где находится сам. Яркий взгляд его голубого глаза прожег ее кожу насквозь, и она поняла, что не откажет ему. Просто не сможет.

Она уже разделась до корсета и сорочки. К чему притворяться, что это нечто большее, чем плотское свидание, пылкое повторение случившегося неделей раньше?

Наконец в дверь постучались. Эмили натянула на глаза повязку и повернулась.

— Эмили? — От звука его чудесного голоса кровь побежала по жилам быстрее. Эмили протянула руки.

— Я здесь.

Она ожидала прикосновения руки, формального прикосновения губ к пальцам. Но быстрые шаги приблизились, она взлетела в воздух и оказалась крепко прижата к обширной груди.

— О боже, Эмили. Наконец-то.

Эмили обвила его шею руками и вдохнула теплый аромат его кожи прямо под ухом.

— Я скучала, — прошептала она.

Он держал ее, ничего не говоря, только угли шипели в камине да негромко тикали часы. Должно быть, он ее все-таки чуть-чуть любит. Просто должен любить. Эмили прислушивалась к его сердцебиению, к ровному дыханию.

«Запомни это».

— Моя. — Он поцеловал ее в шею.

Она легонько прикусила мочку его уха.

— Мой.

Он со свистом втянул в себя воздух, поднял ее еще выше, куда-то понес, усадил на подушки — то ли в кресло, то ли на диван, Эмили не поняла — и впился губами в ее рот, целуя неистово, нырнув рукой под корсет и лаская грудь.

Сейчас. Он возьмет ее прямо сейчас, не успев обменяться с ней и дюжиной слов, — и каждый атом ее тела запел от порочного предвкушения. Она хотела, чтобы ее взяли здесь, чтобы он пригвоздил ее к подушкам, вонзаясь в нее своим естеством. Эмили лизнула его рот языком и прогнулась, подставляя спину под его ласки.

Но он отодвинулся и пророкотал:

— Погоди. — Его грудь тяжело вздымалась под ее ладонями. — Погоди. Одну минуточку, пока мы не увлеклись.

Он встал. Эмили попыталась выпрямиться на этих скользких подушках. «Кресло», — рассеянно подумалось ей.

— Где ты?

— Здесь. — Что-то упало к ней на колени.

— Что это? — Она положила ладони на сверток — стопка бумаг.

— Это контракт, Эмили. Узаконенная клятва.

Эмили провела пальцем по краю стопки. На сердце словно упала тяжесть, и оно медленно опустилось куда-то в желудок.

— Я не понимаю.

Голос Эшленда раздавался откуда-то сверху и издалека, вероятно, он стоял у каминной полки.

— Время для уверток прошло, Эмили. На прошлой неделе ты была совершенно права. Это не может так продолжаться, не после того, что между нами случилось.

— Я не… мне не нужно…

— Эмили, я не Энтони Браун. Я — Энтони Расселл, герцог Эшленд, и всю прошлую неделю я провел в Лондоне, улаживая свои дела. Я велел своему поверенному начать дело о разводе с моей женой, и мы с тобой поженимся сразу же, как только выйдет последнее решение.

Эмили выпрыгнула из кресла, сжимая в руке бумаги.

— Что? Нет!

— Но пока все это тянется, я не смогу жить без тебя. Ты держишь в руках документ на право единоличного владения домом около «Эшленд-спа». Большим и, я надеюсь, вполне комфортабельным домом, переведенным в твою собственность на имя Эмили Браун. Я уже приказал слугам убраться в нем и подготовить все к твоему вселению. Обставить дом можешь по своему вкусу за мой счет. Кроме того, я подготовил начальное платежное поручение на 10 тысяч фунтов, кои будут помещены на банковский депозитный счет на твое имя, и на две тысячи ежегодного денежного содержания на твои нужды, которые будут пожизненно — в течение всей твоей жизни — выплачиваться из средств моего имения. Если, — тут его деловой голос на мгновение дрогнул, — если же нам повезет и мы сумеем зачать дитя, я позаботился о выплате десяти тысяч фунтов каждому нашему отпрыску в случае бракосочетания или достижения совершеннолетия, в зависимости от того, какое событие произойдет раньше, и о соответствующем увеличении твоего годового денежного содержания на тысячу фунтов. Вряд ли требуется добавлять, что каждого отпрыска я признаю как своего и официально узаконю после заключения нашего брака.

Эмили потеряла дар речи, и слова впустую пролетали мимо ее ушей: отпрыск, и ежегодно, и пожизненно. Дождавшись паузы, она выдохнула:

— Твоя любовница! Ты собрался сделать меня содержанкой!

— Ты будешь моей женой.

— Женой? Ты с ума сошел?!

Эшленд проигнорировал это.

— А тем временем, раз мы будем делить постель со всеми последствиями, какие только могут возникнуть, ты имеешь полное право на мою защиту. На мои гарантии обеспечить тебе заботу и комфорт в течение всей жизни.

— Да как ты смеешь! Как ты смеешь входить в эту комнату и отдавать приказы…

— Я не отдаю приказы.

Эмили потрясла бумагами.

— А как, скажи на милость, ты называешь вот это? Только средством контролировать меня своими деньгами, домами и детьми?

— Чушь. Я всего лишь хочу обеспечить тебя, сделать твою жизнь удобной…

— Это смехотворно. Моя жизнь более чем удобна.

Каминная полка задребезжала от удара его кулака.

— Невеста герцога Эшленда не будет жить в каком-то сарае с родственниками, которые обращаются с ней не так, как она этого заслуживает!

— Я не твоя невеста!

— Будешь.

— Даже если буду, неужели вместо этого я должна жить под твоим присмотром и на твоем содержании? Стать твоей общепризнанной любовницей перед всем светом? Да передо мной захлопнутся все двери!

— Я буду соблюдать исключительную осторожность. И я не бываю в свете, а дом расположен отдаленно.

— Сама идея безумна. — Эмили швырнула бумаги в кресло у себя за спиной, а в следующее мгновение оказалась в железных объятиях Эшленда.

— Что безумно, — свирепым шепотом заговорил он, — так это идея встречаться с тобой только раз в неделю, а может быть, и реже, сгорать от желания видеть тебя каждую бесконечную ночь, пока колесо английской законодательной системы провернется и освободит меня от той вероломной противоестественной суки, которую я когда-то назвал своей женой. Я хочу иметь общий дом с тобой, Эмили, хочу дать тебе все удобства и всю роскошь, которых ты заслуживаешь. Хочу спать рядом с тобой всю ночь. Хочу обнимать тебя по утрам. Хочу видеть, как наше дитя растет у тебя в животе, и не хочу ждать — один бог знает, сколько, год ли, два или даже дольше, — когда смогу назвать тебя своей.

Она с трудом дышала, мысли в голове перепутались. Он окружил ее своим жаром и своими требованиями, своим дразнящим видением страстного будущего. Подавил ее негодование. Подавил все резоны.

— Ты меня даже не знаешь. — Его губы были так близко, что она невольно задела их, говоря это. — Я могу оказаться кем угодно.

— Ты — Эмили. Это все, что мне нужно знать. — Эшленд нежно поцеловал ее. — Я высказался слишком поспешно, я знаю. Я слишком привык отдавать приказы. Но понимаешь, я очень боялся, что ты ответишь «нет».

— Но я все равно ответила «нет».

— А если я тебя попрошу, ответишь ли ты по-другому? — Теперь он ее слегка покусывал, съедал заживо, кусочек за кусочком. Еще мгновение, и она просто умрет от восторга.

— Ах, ты не понимаешь. — Эмили легко обняла его за талию и преисполнилась радости, когда он даже не дрогнул от ее прикосновения. — Ты не понимаешь.

— Я все понимаю. Понимаю, что не могу без тебя жить. Что не могу жить без этого.

Его пальцы уже расшнуровывали корсет, выпуская ее тело из клетки. Он стянул с Эмили сорочку и накрыл ее грудь ладонью, потирая сосок большим пальцем. Каждый нерв в ее теле зазвенел и ожил.

— А ты можешь, Эмили? Скажи, что ты сможешь жить без этого, и я тут же все прекращу. Уйду прочь.

— Нет. — Она стягивала с него сюртук. — Нет, не могу.

— Эмили, послушай меня внимательно. Я возьму тебя прямо тут, в кресле, быстро и жестко, потому что сойду с ума, если не получу тебя немедленно. — Губы заменили пальцы. Он начал сосать ее грудь с такой неожиданной силой, что Эмили чуть не закричала от желания. — А потом отнесу тебя в постель и займусь с тобой любовью медленно. Я перецелую каждый драгоценный дюйм твоего тела под всеми углами. Я выясню, сколько раз смогу заставить тебя кончить и как мощно. Это займет долгие часы. А затем я позволю тебе уснуть, а утром ты проснешься от того, что я вхожу в тебя сзади.

От его слов кровь в жилах закипела. Эмили плавилась, превращаясь в горячую лужицу вожделения, а мозг дымился от нарисованных им картинок. Руки и ноги отяжелели и расслабились, готовясь принять его.

— Погоди! — Она уперлась ладонями ему в грудь. — Погоди.

— Я не могу ждать. Я воображал все это шесть дней подряд, представлял, как ты сидишь в этом кресле с раздвинутыми ногами, открывшись для меня. — Его ладонь скользнула ей под ягодицы, он приподнял Эмили и осторожно усадил в кресло, задрал сорочку до талии и раздвинул ей ноги. — Господи. Вот так. — Он раздвинул пальцем складочки и медленно ввел палец внутрь до самого сустава.

— Эшленд! — Эмили вжалась в спинку кресла.

— Боже, ты только посмотри на себя. Мягкая и влажная…

Руки Эмили легли ему на плечи, притягивая его ближе, несмотря на сигнал тревоги, пульсирующий в голове.

— Эшленд… подожди… не могу… я хотела сначала поговорить с тобой… я…

— Такая прекрасная. — Его язык лизнул бугорок прямо над пальцем.

Она выдохнула:

— Эшленд… дети!

Он поднял голову.

— Что такое?

— Дети. Я не могу. Мы не можем… это невозможно…

Эшленд осторожно вытащил палец из ее тела.

— Что ты хочешь этим сказать, Эмили? — Голос звучал так тихо, что она его почти не слышала. — Что ты имеешь в виду? Ты не хочешь детей?

— Я… дело не в этом… и не в тебе… просто я не могу. Не сейчас.

Повисла тяжелая пауза.

— Эмили, я тебе уже сказал. И все изложил письменно, законно заверив. Я признаю наших детей своими. Дам им свою фамилию. Щедро обеспечу каждого ребенка, каким Господь пожелает нас благословить. Тебе ни к чему тревожиться.

Он произносил все это на удивление бесстрастно, что означало, как уже знала Эмили, что он испытывает глубочайшие эмоции.

— Детям требуется большее, чем банковский счет, — услышала она собственный шепот.

И тут он взорвался:

— Боже правый, Эмили! Ты что, думаешь, я не буду им отцом? Господи, да я буду безумно их любить! И проводить каждую свободную минуту с ними и с тобой.

— Но у тебя уже есть сын.

— И я люблю его всем сердцем. Но он уже почти взрослый. И я думаю, что он только обрадуется компании.

Как там говорил Фредди? «Я всегда хотел брата. Или пусть даже сестру».

Ребенок Эшленда у нее в утробе, у нее на руках. Их четверо, любящее семейство. Смех во время обеда, шахматы и разговоры в библиотеке. Грудь Эмили сжало так сильно, что она не могла дышать.

— В любом случае, — уже мягче продолжал Эшленд, — возможно, ты уже носишь моего ребенка.

— А может быть, и нет. И еще раз так рисковать не могу. Не сейчас, — добавила она, только чтобы успокоить его, поскольку другого раза не будет. Не после того, как он узнает правду.

Он не шевелился, лишь тепло дышал ей в кожу.

— Хорошо. Это твое право, конечно. Я предприму шаги, чтобы избежать зачатия.

— Какие шаги?

— Могу выйти до того, как излиться. Ну и существуют более надежные меры, если ты предпочитаешь их.

Она толком ничего не соображала, пока Эшленд нависал над ней всем телом, пышущим мужской силой. Слово «выйти» вызвало новый приступ желания.

— Какие меры?

Он вздохнул, расправил на ней сорочку, и его тело перестало на нее давить.

— Подожди тут несколько минут.

Как будто она куда-то уйдет. Как будто она может уйти.

Дверь щелкнула, закрываясь. Эмили села в кресле. В этом черном коконе все ее чувства очень обострялись. Она могла отследить каждый натянутый нерв, каждый прилив жара, каждый симптом чувственного возбуждения, разбуженного Эшлендом в ее теле. Не было ни единой частички тела, которая не вопила бы, требуя немедленно ощутить его внутри. Эмили хотела его до боли.

«Ты — Эмили. Это все, что мне нужно знать».

Эмили заставила себя подняться с кресла и подошла к каминной полке. Огонь пылал жарко и ровно, отсвечивая на ее босые ноги. Одну за другой она вытащила из шиньона шпильки и положила их на прохладный мрамор. Фальшивый узел, ее бывшее великолепие, упал ей в руки. Эмили немного покрутила его, взвешивая шелковистую массу волос, и положила рядом со шпильками. Дрожащими пальцами развязала повязку, сложила в аккуратный квадрат и пристроила сверху на золотистый шиньон.

Этим вечером в отеле было на удивление тихо. Даже ветер утих, отяжелев от падающего снега, и теперь казалось, что воздух опустел. Эмили стояла посреди комнаты элегантного личного номера герцога Эшленда, и каждый предмет мебели был ей дорог, хотя она их толком и не видела. Зато запах знала хорошо: лимонное масло и чайные листья, оттенок дыма и чистый пряный аромат самого герцога.

Эмили посмотрелась в круглое увеличивающее зеркало над камином. Оттуда на нее смотрело ее собственное лицо, искаженное выпуклым зеркалом, — увеличенные глаза и уменьшенные обрезанные волосы, челюсть и подбородок. Она сама, только другая, искаженная. Эмили тряхнула волосами, расчесала их пальцами. Эмили, замаскированная, обесчещенная Эмили, любовница герцога Эшленда. В этом странном, неестественном лице не осталось и следа от начитанной очкастой принцессы Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа с ее внешней добродетелью и внутренней неугомонностью.

Кто она такая?

Дверь за спиной отворилась.

— Эмили?

— Я здесь, — не оборачиваясь, негромко отозвалась она.

Дверь, закрываясь, щелкнула. Она ждала шагов по ковру, но ничего не происходило. Эшленд стоял совершенно неподвижно, прожигая взглядом ее оголенный затылок.

— Понимаю, — произнес он наконец.

Эмили прижала пальцы к краю каминной полки.

— Пока тебя не было, я подумала, что… если мы оба за такой короткий период времени втянулись в это глубже, чем собирались…

— Понимаю.

— И ты готов вступить со мной в… постоянные отношения. Будет нечестно… мы не сможем продолжать, если не увидим друг друга такими, какие мы есть на самом деле. Мы настоящие, лицом к лицу.

Эшленд переступил с ноги на ногу.

— В прошлый раз я предлагал тебе снять повязку. Ты отказалась. Я решил, что ты не готова увидеть, что я собой представляю.

— И ты готов просить меня выйти за тебя замуж, не показав мне своего лица? И не увидев моего?

Наконец под его ногами заскрипели половицы. Он приблизился, остановился прямо у нее за спиной и мягко положил руку ей на плечо.

— Что случилось с твоими волосами, Эмили? Лихорадка?

— Нет. Не лихорадка. Я их обрезала.

Его дыхание коснулось ее шеи.

— Эмили, если я что-то и понял за прошедшие десять лет, так это то, как мы, простые смертные, обманываемся красотой. Моя жена была просто необыкновенной красавицей, и когда я на ней женился, то наивно предполагал, что физическое совершенство проникает и в душу.

— Вы ошибаетесь во мне, сэр. Я не боюсь вашего лица. Я поняла ваш характер, ваше сердце и знаю, что все в вас я считаю самым прекрасным в мире.

— Ах, Эмили. Ты боишься, что я увижу тебя? Что я не способен на подобное благородство?

«Неужели это говорит тот чопорный и арктически ледяной герцог Эшленд? — изумилась Эмили. — Сдержанный и официальный Эшленд — куда он делся?»

Его губы коснулись ее затылка.

— В самом начале ты надевала эту повязку, поскольку я хотел остаться неизвестным. Позже, когда я узнал тебя, мне не хватало смелости попросить тебя снять ее. Мысль, что ты в ужасе отшатнешься от меня, была невыносима.

Эмили подняла руку, положила ее на ладонь Эшленда.

— Мгновение назад, Эмили, я сказал тебе, чего хочу. Но чего хочешь ты?

Она покачала головой. Горло перехватило, глаза жгло.

— Скажи. Будет ли это иметь какое-то значение, Эмили? Мое лицо?

Она снова покачала головой.

— А мое?

Вместо ответа Эшленд крепче взял ее за плечо левой рукой и поднял, придерживая, правую.

И повернул Эмили лицом к себе.

Ей хотелось зажмуриться, но она не могла так обидеть его, не могла обманывать. Лицо Эшленда возникло перед ней, изуродованное, знакомое, а взгляд голубого глаза был таким нежным и полным любви, что она чуть не разрыдалась.

Она стояла, дожидаясь его решения. Его лицо слегка расплывалось и казалось нечетким без очков. Что в его взгляде — узнавание? Разве может он не узнать в ее лице, в ее глазах Тобиаса Гримсби? Еще секунда, и этот всевидящий глаз распахнется, кожа на скулах натянется. Он отшатнется в ужасе, в отвращении.

Над ухом тикали часы. Сквозь сорочку проникало тепло руки Эшленда. Левая рука отпустила ее плечо, погладила щеку.

— Красавица, — произнес он и наклонился поцеловать.

Она поцеловала его в ответ. Трясущиеся руки обняли его. От облегчения закружилась голова. Стыдясь своей трусости, Эмили не сказала ничего, просто прильнула к нему.

— Эмили. — Он подхватил ее на руки и отнес к круглому столу в другом конце комнаты. Скинув на пол книгу, раздвинул ей ноги и запечатал рот глубоким, требовательным поцелуем, помогая жарким языком, поглаживая рукой бедра, живот и груди. — Сунь руку в мой карман, Эмили. В левый.

Голова кружилась от вожделения. Эмили сунула руку ему в карман и вытащила небольшой пакетик.

— Открой его. — Он нежно прикусил ей мочку уха.

Она открыла.

— Это не совсем то, чем мужчина пользуется в постели со своей женой, ты же понимаешь, но как прикажет моя леди.

Она уставилась на тонкий, как паутинка, предмет у себя в руке.

— Где ты это нашел?

— В отеле имеется запас. Разумеется, тайный — на случай, если потребуется гостю.

Эмили спрятала пылающее лицо на плече Эшленда. Он сказал:

— Я никогда ими не пользовался. И не смогу… тебе придется помочь мне надеть его. И завязать.

— Но я не…

Он взял у нее презерватив и подошел к кувшину с водой, стоявшему на подносе с напитками.

— Его нужно смочить. Уж это я знаю.

— Откуда?

Эшленд кинул на нее веселый взгляд.

— Если ты помнишь, я служил в армии.

Он неторопливо вернулся, пожирая ее взглядом, словно она была чем-то съедобным. В ушах Эмили стучала кровь. Она потянулась к нему, но он к ней не притронулся, а снял сюртук, жилет и спустил с плеч подтяжки. Взгляд Эмили упал на его брюки.

— Возьми его в руки, Эмили, — скомандовал он.

Что-то в его голосе сожгло последние остатки застенчивости. Эмили расстегнула его брюки, и он выскочил наружу, твердый, темный и… ну да, огромный. Куда больше, чем она себе представляла, больше, чем давали понять картинки в книгах. Неужели он и вправду засунул все это в нее в прошлый вторник? Целиком?

Следовало бы перепугаться до смерти. Лишиться чувств от девичьего потрясения.

Вместо этого Эмили облизнула губы. Обхватила ладонями всю эту длинную тяжесть, провела пальцами по бархатному кольцу кожи на кончике. На нем набухла капля, и Эмили, не задумываясь, наклонилась и слизнула ее.

Эшленд вздрогнул.

Вкус оказался резким и терпким. Диким. Она лизнула еще раз. Язычок отыскал излом и нырнул туда.

— Ты убьешь меня, — прорычал Эшленд и взял ее за руку. — Помоги мне с этим.

Она сражалась с презервативом, ее нетерпеливые пальцы оказались слишком неуклюжими для такой тонкой работы. Естество от ее прикосновений напрягалось, ударяя ее в живот, пока она, наклонившись, завязывала тесемки. Само действие было таким запретным и постыдным, так заряжено чувственностью, что между ног опять стало жарко.

— Я не могу больше ждать, Эмили. — Он задрал сорочку и нащупал пальцами ее потайное местечко. — Господи, ты просто истекаешь. Иди сюда. Ближе. Вот так. — Он подтянул Эмили к самому краю стола и прижал правой рукой, продолжая ласкать левой. Его пальцы сжали ее бедро. Кончик естества раздвинул складки и устроился между губами. Эшленд хрипло произнес: — А теперь смотри на нас. Смотри, как мы сливаемся воедино, Эмили.

— Здесь? — изумленно выдохнула она.

— Здесь.

Она вцепилась в край стола, прерывисто дыша. Его влажный лоб прижался к ее, теплое дыхание овевало ей лицо. Она посмотрела вниз, там был он, твердый как сталь, с набухшими венами, миллиметр за миллиметром исчезавший у нее между ног. Это зрелище, то, как Эшленд, изо всех сил сдерживаясь, скармливает свое увеличившееся естество ее телу, заставляло кровь Эмили пульсировать все сильнее. Ее нежная плоть растягивалась и растягивалась, растянулась почти на грани боли, и она закричала, чувствуя, как наполнена им, как его плотное естество трется о ее чувствительные ткани, — ощущения были почти непереносимы.

Эшленд тяжело дышал. Лицо его покраснело и покрылось потом. От рук, удерживающих ее, исходил жар. В основании горла, прямо перед глазами Эмили, о кожу агрессивно бился пульс. Эшленд слегка наклонил ее назад и вошел еще глубже, на целый драгоценный дюйм.

Эмили изо всех сил вцепилась в край стола, стараясь не распасться на части под этим невозможным давлением. Эшленд дышал ей прямо в ухо. Скользнув ладонью под ягодицы, он прошептал:

— Обхвати меня ногами, Эмили.

Она послушно обвила его ногами, упершись пятками в бедра, и наслаждение снова пронзило ее насквозь.

— Вот так. Хорошая девочка, — сказал он, поцеловал ее в плечо и начал двигаться. Он медленно выскользнул из нее и вошел обратно. — Так хорошо?

— Да… да… — Она откинула голову назад и закрыла глаза. Стол под ягодицами был твердым и неподдающимся; член Эшленда между ног был твердым и неподдающимся. Она зажата между ними двумя. Сотрясение и твердость, дико подумала она. Бежать не получится.

— Любимая, я больше не могу сдерживаться.

— И не надо, — выдохнула она.

Его толчок сотряс ее до самой сердцевины, заставив стол закачаться. Его ладонь у нее на ягодицах закаменела, и он вонзался снова, и снова, все быстрее, своей силой останавливая ей дыхание. Вонзаясь, он негромко рычал, подчеркивая этим каждый вбивающийся толчок в ее тело, и от его мощи из ее горла вырывались крики наслаждения.

Установился ритм ударов, они с каждым толчком подавались друг другу навстречу, не пропуская ни единого. Эшленд вонзался так глубоко, что становилось больно, но боль была хорошая, сжимающая ее наслаждение до непереносимых высот и так потрясающе рассчитанная, что через какие-то дюжину толчков Эмили почувствовала, что пик подступает. Пружина скручивалась все туже и туже, каждый новый толчок был сильнее, чем предыдущий, а рука Эшленда все крепче прижимала ее к краю стола.

Он вбивается, вбивается, вбивается в нее, неослабевающий, идеальный, его свирепое лицо, его влажная кожа, его желание, ее желание. Его хриплый голос:

— Я кончу сильно, Эмили.

Ее пятки вонзаются все глубже, послушные ритму. Слишком много, слишком много. Каждый нерв натянут в ожидании прорыва, ближе, ближе…

— Не могу, я не могу, — всхлипнула она.

Он продолжал вонзаться.

— Можешь. Ты можешь. Отпусти это, любовь моя. Отпусти себя. Кончи для меня. Кончай. Сейчас.

Толчок, толчок, толчок — и взрыв молнии. Эмили вырвалась из собственного тела, вознесенная на белых вспышках, исходящих из твердой плоти Эшленда внутри.

— Эмили! — выкрикнул он ее имя, вонзился в последний раз и, содрогаясь, рухнул на нее. В горле зародился стон, перешедший во вздох.

Они долго лежали неподвижно, тяжело дыша, слившись воедино: его руки, ее ноги, прижавшиеся друг к другу лица, его древко, все еще твердое, внутри нее. У Эмили кружилась голова, она вообще не чувствовала себя. Если бы Эшленд не удерживал ее, она бы взлетела к украшенному лепниной потолку.

— Боже мой, — пробормотал Эшленд. Грудь его все еще тяжело вздымалась. — Боже мой, Эмили.

Приподняв голову, он поцеловал ее в лоб, поцеловал в нос и щеки. Опершись на стол, вышел из нее так же осторожно, как входил, и поморщился, когда вышел целиком.

Не говоря ни слова, он поднял Эмили со стола, отнес в другую комнату и уложил на кровать.

— Не двигайся, — велел он и исчез за дверью.

Глава 19

Герцог Эшленд смотрел на себя в зеркало, висевшее над раковиной. Кожа еще пылала, еще была влажной от пота; единственный глаз сверкал, зрачок расширился, как у безумца. Он все еще ощущал остатки оргазма, пульсирующие в крови, — самого потрясающего оргазма за всю его жизнь.

Хотя надо признать, что на прошлой неделе все произошло почти так же, пусть даже без этого грандиозного, идеально совпадающего ритма, который получился у них с Эмили сейчас.

Эшленд улыбнулся.

Он опустил взгляд на свое орудие, все еще твердое, торчащее из брюк, все еще в этом чертовом французском презервативе. Повозился с завязками, развязал их и вымыл презерватив в раковине. Затем осторожно положил и разделся, снимая вещь за вещью, складывая их, как требовала солдатская дисциплина: галстук, рубашка, брюки, чулки. Положил аккуратную стопку на стул и вернулся в спальню. Воздух овевает кожу, напоминая о наготе.

Без маски.

Беззащитный.

Эмили лежала на кровати так, как он ее оставил, чуть приподнявшись на подушках и согнув коленки. Одна рука поперек живота, вторая на подушке, рядом с остриженной головой. Он не стал зажигать лампу, и свет, падавший из соседней комнаты, лишь слегка мерцал на ее коже. Он посмотрел на ее лицо, на круглые мудрые глаза, и на мгновение грудь сжалась от чего-то очень знакомого.

Он ее знает.

Она принадлежит ему. Они принадлежат друг другу.

В следующий миг Эмили рывком села.

Он подошел к ней бесшумными шагами, которым научился во время тренировок у Олимпии; шагами, какими приближаешься к жертве. Гнев, так называли его в горах Афганистана. Он старался смотреть ей в глаза, но ее взгляд то и дело соскальзывал вниз, на его обнаженные, уязвимые ноги, на искалеченное тело, на восставший член. На зверя, каким он был.

— Эшленд, ты прекрасен, — прошептала она, протянув к нему руки.

Он преклонил перед ней колени.

— Потрепанность включена без дополнительной платы.

На ее лице застыло странное выражение — изумление и что-то, похожее на тоску. Она прикоснулась к его щеке.

— Эшленд, я…

— Ш-ш-ш. — Он поцеловал ее, опустил на подушки. Здоровой рукой откинул простыни и укрыл ее. — У нас впереди вся ночь. На этот раз я оставил соответствующие распоряжения. До утра меня никто не ждет.

— Эшленд, я не могу. Я…

Он поцеловал ее, оборвав этот лепет:

— Нас не разделяет ничто, кроме твоей гордости. Просто прими меня. Прими нас. — Еще один поцелуй. — После прошлой недели, после того, что произошло только что, как можешь ты отрицать то, что возникло между нами? Кроме того… — еще один поцелуй, на этот раз во впадинку на шее, — …поскольку я лишил целомудрия мою порядочную и девственную компаньонку, у меня нет другого достойного выхода, кроме женитьбы.

Тут она рассмеялась, но каким-то печальным смехом.

— Ты — герцог, Эшленд. И можешь поступать так, как тебе заблагорассудится.

— Ничего подобного. — Он притянул ее к себе и приподнялся на локте. Пальцы лениво чертили на ее коже какую-то фигуру. — Похоже, я не могу убедить тебя стать моей герцогиней. Не знаю почему. Жизнь, полная роскоши, верный муж в твоей постели. Конечно, из меня никогда не получится декоративная фигура в твоем бальном зале, но зато бальный зал у тебя будет.

Эмили молча всмотрелась в его лицо, а слово «муж» словно разбухло и теперь повисло в воздухе между ними.

Она потянулась, сняла с его глаза повязку. Он не дернулся, даже не шелохнулся.

Она наклонилась и поцеловала пустую глазницу, веко, давным-давно наглухо зашитое хирургом.

— Я обожаю каждый дюйм твоего тела. Что бы ни случилось, что бы ни стало с нами, Эшленд, всегда помни об этом. — Она целовала изуродованную челюсть, щеку, его искалеченное лицо. — Каждый дюйм.

Он застыл под этой легкой как перышко лаской.

— Это звучит как прощание. «Удачи тебе, старина, спасибо за воспоминания».

— Я хочу, чтобы ты кое-что пообещал мне, Эшленд, — произнесла она, прижавшись губами к его горлу.

— Все, что угодно.

— Когда ты узнаешь. Когда я расскажу тебе все. По-обещай, что ты не возненавидишь меня.

— Эмили. — Он приподнял пальцем ее подбородок и посмотрел ей в глаза. До чего у нее красивые глаза — круглые и синие, неправдоподобно юные. Бесхитростные. И полны эмоций, чувство будто изливается из них, переплетается с любовью, переполняющей его собственное сердце. — Я никогда не смогу возненавидеть тебя.

Она втянула в себя воздух.

— Эшленд, я тебе о многом не рассказала. Обо мне, о моем прошлом. О том, кто я такая.

— Я тебе тоже о многом не рассказал. О том, что я когда-то делал.

О людях, которых убил, и способах их убийства. Эшленд напряг мозг и выкинул ненужные мысли из головы.

Эмили нашла обрубок его руки и накрыла его ладонью. Под этим теплым прикосновением привычная боль почти исчезла.

— Твое случилось давно. А мое происходит сейчас. И то, кто я есть, тоже имеет значение сейчас.

— Я тебе уже говорил, ты — Эмили. И это все, что мне нужно знать. А остальное — такая чепуха! Я знал предков моей жены до Вильгельма Оранского, знал каждую подробность ее жизни, и много пользы мне это принесло? Я ее вообще не знал.

— Может быть, ты и меня вообще не знаешь.

Эшленд перевел взгляд на потолок и постучал себя пальцем по подбородку.

— Ну давай разберемся. Ты убийца?

Она фыркнула.

— Нет.

— Фальшивомонетчица?

— О, веди себя серьезно, Эшленд! Я пытаюсь…

Он щелкнул пальцами.

— Я понял! Владелица дома с дурной репутацией?

Эмили схватила подушку и швырнула в него.

— А об этом тебе что известно?

— Если ты помнишь, я служил…

— В армии. Да, я помню. — Она снова откинулась на подушки. Кожа ее еще была порозовевшей, еще теплой и буквально светилась после неистовых плотских утех. С ним.

Эшленд сделал суровое лицо. Совершенно очевидно, что он должен взять над ней верх и прогнать прочь все эти женские сомнения и колебания. В конце концов он сделал ей просто сокрушительное предложение — выйти замуж за герцога. И понимает ее потрясение. Даже смятение. Да, возможно, про дом и деньги он сообщил ей не особенно тактично. Леди, как правило, не умеют видеть подобные вещи в практичном и рациональном свете.

— Кажется, я не совсем ясно выразил свою точку зрения. Мне плевать, даже если ты родилась в беднейшей семье Англии. Плевать, если ты совершила какое-нибудь преступление самого низкого характера и теперь скрываешься от закона. Для меня не имеет, черт возьми, никакого значения, если твое прошлое кишит скандалами, если ты живешь под чужим именем, если ты современная якобитка и приговорена к смерти за измену. Я намерен жениться на тебе и буду сражаться за тебя в любом суде этой страны. Да я, черт побери, живьем закопаю любого негодяя, осмелившегося сказать хоть слово против тебя! — Он схватил ее запястья и поцеловал Эмили таким крепким и долгим поцелуем, что они оба начали задыхаться от нехватки воздуха. — Это тебе понятно, герцогиня?

— Да, — подавленно шепнула она.

— Вот и хорошо. А теперь я намерен заниматься с тобой любовью всю ночь, в точности как сказал, когда пришел, потому что я никогда не нарушаю своего слова, Эмили. Ты потеряешь счет оргазмам. Забудешь свое имя, какое бы оно ни было. Будешь умолять меня остановиться. А когда проснешься утром, я не желаю даже слышать всей этой болтовни насчет не торопиться, подождать и оставить все как есть. Не желаю провести даже минуту своей жизни без тебя рядом, в моей постели, за моим столом. Я прикажу заложить карету и отвезу тебя в твой новый дом, и проведу остаток моей жизни, стараясь сделать тебя счастливой. — Он опустил голову и лизнул ее грудь. — Поняла?

Она не сказала «да», просто очень по-женски замурлыкала, и Эшленд решил, что это одно и то же. Он склонился над ней, действуя губами и пальцами, языком и зубами. Он уделял внимание каждому изгибу и складочке на ее теле, он изучал каждый ее вздох наслаждения, и под его ласками она зазвучала, как хорошо настроенный инструмент. А потом она содрогалась и выкрикивала его имя. Ее податливое тело выгибалось, а влажная плоть трепетала от восторга. И прежде чем Эмили успевала вернуться обратно на грешную землю, он начинал все сначала, вытворяя с ней то, о чем она раньше и помыслить не могла. Эшленд пропал навсегда в чуде по имени Эмили.

И когда она больше просто не могла, когда стала умолять его остановиться, он встал, вынул презерватив и наконец-то тоже получил удовольствие, вбивая свой член глубоко в роскошные влажные ножны Эмили. Она обхватила его руками и ногами и побуждала не останавливаться, а он не мог больше сдерживаться, да она бы ему и не позволила. Он кончил, неистово содрогаясь от восторга, и рухнул на нее, глубоко вдыхая запахи пота, секса и Эмили. И в ту секунду ему казалось, что наконец-то его выпустили из чистилища и он может войти во врата рая.


Эмили открыла глаза в полнейшей темноте. На какое-то долгое паническое мгновение она утратила свое место во вселенной. Где она? Кто она такая?

Она медленно вдыхала и выдыхала, позволяя сознанию естественным путем выбраться из бархатных глубин сна. Затем учуяла теплый запах — богатый, интимный, крепкий. Такой восхитительный, знакомый запах — хотелось вдыхать его еще и еще. Она снова закрыла глаза и наполнила легкие этим ароматом, одновременно ощутив что-то тяжелое, придавившее ей ребра. Чье-то ровное дыхание овевает волосы, что-то большое излучает настоящий жар…

Эшленд.

Сердце споткнулось и снова заработало.

Господь свидетель, ощущать его рядом просто божественно. Ее окутывает его аромат, его тепло. Его губы, ладони, его неутомимая и внимательная любовь даруют ей это чудесное чувство, что все в порядке. Все хорошо.

Сколько раз за ночь они кончили? Она не могла сосчитать. В первый раз на столе, жестко, быстро и возбуждающе. Затем в кровати, после того как он довел ее до такого состояния, что она шевельнуться не могла. Они заснули на часок, потом Эшленд встал, заказал поздний холодный ужин и накормил ее с ложечки, давая то глотнуть шампанского, то откусить тонкой, как бумага, ветчины, перемежая все это поцелуями, ласками и смехом. А затем они каким-то образом снова оказались слиты воедино, покачиваясь в неторопливом ритме, шепча друг другу грязные слова, какие и вслух-то не произнесешь. Вонзаясь внутрь, он научил ее всем названиям своего мужского органа и всем названиям ее женского естества, и всем названиям того акта, что происходил между ними, и в конце концов кровь ее закипела в жилах, и она вообще перестала соображать. Он перевернул ее на живот и оказался сзади, покусывая ей шею, и они кончили вместе в бешеном темпе, как животные. А после всего он прижался к ней всем своим большим телом и ласкал широкой любящей рукой. Они еще немного поспали, а затем кто-то из них начал все снова, но Эмили не помнила, кто именно, возможно, оба одновременно: вместе проснулись, вместе занялись любовью и вместе рухнули, обессилев.

Он все еще лежал неподвижно. Она прислушалась к его дыханию, к его сердцебиению в этой интимной ночной тьме. Что это, он похрапывает? Эмили улыбнулась, запоминая этот звук. Снова прокрутила все в памяти с начала до конца, вспоминая детали. Каталогизируя. Стало быть, четыре раза. Он четыре раза занимался с ней любовью. Четыре восхитительных, мощных, останавливающих дыхание раза.

Ничего удивительного, что теперь он лежит удовлетворенный до бессознательного состояния.

Четыре раза сегодня, один на прошлой неделе. Всего пять. Не так уж много на всю оставшуюся жизнь. Но она запомнит все до единого.

Темнота еще не рассеивалась. Должно быть, до рассвета пока далеко. Нужно уходить.

И чтобы не поддаться соблазну остаться еще на минуточку и еще на пять, она убрала руку Эшленда со своего живота. Правую руку, с закругленным обрубком, казавшимся ей теперь таким естественным, — нормальная и прекрасная часть тела Эшленда. Ночью, во время одного из медленных и сонных промежутков между соитиями, она спросила его, каково это — чувствовать фантомную руку. Он погладил обрубком ее грудь и ответил:

— Словно она хочет прикоснуться к тебе, но не может.

Сердце снова сжалось. Эмили села, осторожно переложила его руку на простыню и откинула одеяло, не осмеливаясь толком дышать, чтобы не разбудить его. Всегда бдительный, всегда осторожный герцог Эшленд.

Он даже не шелохнулся.

Она сползла с кровати и выскользнула из спальни. Гостиная успела остыть, огонь почти погас. Кожа, привыкшая к кокону тепла, каким окутывал ее Эшленд, моментально покрылась мурашками. Эмили, дрожа, натянула на себя одежду и выбралась из номера, оставив маску и фальшивый шиньон на каминной полке.

Они ей больше не потребуются.


Фредди ждал ее в конюшне, как и говорил. Он лежал, свернувшись клубком на охапке соломы в углу, и мирно посапывал. Эмили переоделась в мужской наряд, спрятала платье в рюкзак и тихонько потрясла Фредди за плечо.

— Ты ему сказала? — Он нашарил очки.

— Нет.

Он выругался.

— Где твое мужество, Гримсби? Не откусит же он тебе голову! Он тебя любит.

— Он меня не любит. Он ни разу этого не сказал.

— Ну конечно, он не будет произносить это слово вслух! — Фредди хмыкнул.

— Я сняла маску и шиньон. Он меня не узнал. А сказать ему напрямик я не решилась. — Эмили вышла из конюшни на глубокий снег. — Просто не смогла.

— Женщины, — фыркнул Фредди.

Они молча брели по пустынной дороге, направляемые только темными громадами зданий по обочинам. Снег на земле блестел, ландшафт казался призрачным. Эмили шла, опустив голову, но обжигающие снежинки все равно падали ей на щеки и глаза.

В «Наковальне» они забрали своих лошадей и щедро заплатили конюху.

— Извини, конечно, — сказал Фредди, взлетая в седло, — я не особенно разбираюсь в этих делах, но что-то ты не выглядишь счастливой. Учитывая все.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Опять же, я говорю, не имея опыта, но разве влюбленные женщины не должны сиять и выглядеть восторженно? А ты кажешься мне весьма… подавленной. — Он деликатно молчал, пока они выворачивали на дорогу. — У вас все… кхе-кхе… хорошо?

— Конечно. Мы…

Он вскинул руку.

— Господи, нет. Только никаких подробностей! Все и так чертовски неловко.

— Я и не собиралась выкладывать тебе подробности, ради всего святого! — выпалила Эмили, покраснев, стоило ей эти подробности вспомнить. — Всего лишь хотела сказать, что мы вполне нашли общий язык. Но, разумеется, больше этого не повторится.

— Почему?

— Потому что завтра утром, точнее, сегодня утром, после завтрака, я намерена рассказать ему всю правду.

— Слава Богу. Он, конечно, начнет бушевать и психовать, но по крайней мере все станет по-честному. И больше никаких этих ваших нелепых тайн. Тащиться среди ночи по снежным дорогам, уворачиваться от иностранных агентов. — Фредди выдохнул, вокруг его лица заплясали снежинки.

— Фредди. — Эмили смотрела на темное пятно своих рук, удерживающих поводья. — Разве ты не понимаешь? Я больше не смогу здесь оставаться. Переодетая, опозоренная. Незамужняя женщина…

— О, отец все это моментально уладит, я уверен.

Она не ответила. Да и что тут можно сказать? Дальше они ехали молча, кони инстинктивно придерживались засыпанной дороги и шли резво, стремясь скорее попасть домой. Холодный и резкий воздух при каждом вдохе обжигал Эмили легкие.

— Фредди, — произнесла она наконец, — я не могу выйти за твоего отца. Просто не могу.

— Да какого дьявола нет? Ты же его любишь, правильно? Хотя один бог знает почему. Надо думать, это какое-нибудь особенное расположение к угрюмым одноглазым старикашкам.

— Не в этом дело. И пожалуйста, следи за своей речью. Я все еще твой учитель, по крайней мере до завтрашнего утра.

Фредди заговорил чуть громче:

— Тогда в чем, дьявол все побери, дело? Я-то думал, истинная любовь побеждает все. Почему, дьявольщина, не выйти за него?

— Фредди.

— Прошу прощения. Почему, черт возьми?

— По множеству причин. Потому что он хочет жениться на мне из-за… желания и… и чувства долга… а не по любви. И еще потому…

— Чушь. Только потому, что он не сумел выразить все это правильными словами…

— …потому что я не какая-нибудь обычная молодая леди, которая легко войдет в вашу жизнь. Сейчас я подвергаюсь смертельной опасности, ты что, забыл? И последнее… — Тут ее голос упал до шепота. — Потому что я обманула его, а какой брак сможет такое выдержать?

— О, это! Он поймет.

— Не думаю.

— А ты его испытай и увидишь.

Из белой стены снегопада перед ними вырастали темные очертания здания.

— В любом случае мы на месте, — сказала Эмили. — Попробуй немного поспать. Обещаю, что не буду настаивать на уроках в девять утра.

Впервые в жизни Фредди ничего не ответил. Они направились в конюшню, расседлали лошадей, задали им овса и напоили. Руки Фредди ловко управлялись с ремнями и пряжками, щетками и попонами. Вероятно, большую часть детства он провел здесь, подумала вдруг Эмили.

Она отперла ключом кухонную дверь, и они вошли в дом. У подножия лестницы Фредди обернулся к ней:

— Дай ему шанс, Гримсби. Пожалуйста. — Его глаза в свете масляной лампы были серьезными и умоляющими. — Просто доверься ему, ладно? Позволь… В общем, просто дай ему шанс. Ему это необходимо.

Грудь стиснуло почти непереносимо. Эмили положила ладонь на щеку Фредди.

— Сделаю все, что могу. — Больше она ничего сказать не сумела.

Верхний коридор был пуст и темен. Часы издалека размеренно пробили четыре. Эмили кралась по холодным половицам, мучаясь чувством вины, а мышцы все еще сладко ныли. Она добралась до своей двери, бесшумно отворила ее и бросила рюкзак на пол.

В крохотном камине все еще тлел огонь. Эмили сняла пальто, повесила его на решетку, скинула с плеч черный шерстяной сюртук и села на кровать, чтобы разуться.

Кровать зашевелилась.

Эмили вскочила на ноги.

— О сэр! О сэр, не пугайтесь! Это всего лишь я!

С подушки поднялась чья-то фигура. Свет из камина обрисовывал тело, облаченное в сорочку. Юные соски ликующе указывали на потолок.

— Люси! — воскликнула Эмили, схватившись за края еще нерасстегнутого жилета. — Боже правый, Люси! Твоя… твоя одежда!

Люси протянула к ней руки.

— О сэр, только не уходите! Я всего лишь… Ой, мамочки, сэр! Что случилось с вашими бакенбардами?

— Я их сбрил.

— О. — Люси поморгала, сделала глубокий вдох и затараторила: — В общем, сэр, я подумала… о сэр, этот испорченный Фредди водит вас в «Наковальню», а там эти… эти дурные женщины. Я не могу больше это терпеть, сэр, не могу! Я стащила ключ у миссис Нидл…

— Что ты сделала?

Люси спрыгнула с кровати и драматическим жестом сдернула с себя сорочку.

— Возьмите меня, сэр! Возьмите вместо них меня!

Эмили резко отвернулась.

— Ради бога, Люси!

— Думаю… думаю, я ничуть не хуже этих порочных женщин в «Наковальне», разве не так? И я буду хорошо о вас заботиться, сэр. Вы могли бы… мы можем пожениться, герцог нам разрешит, я уверена, и…

Эмили уставилась в темную стену и сосчитала до десяти.

— Люси, дорогая моя, это в высшей степени неприлично.

— Это ничуть не хуже, чем то, что делаете вы! — Люси разрыдалась. — Ночь за ночью возвращаетесь домой так поздно! Это неправильно, сэр, уж точно не для джентльмена вроде вас. Со мной вам было бы куда лучше, сэр, честное слово! Разве я не штопаю ваши чулки?

— Это делаешь ты?

— Разве не выбираю вам самые лакомые кусочки кекса, а корки оставляю его светлости? Разве не приношу вам наверх каждое утро горячий кофе, разве не чищу щеткой ваш красивый сюртук?

— Люси, я…

Скрипнула половица, и руки Люси обхватили плечи Эмили.

— О, возьмите меня, сэр, скорее! — Руки у нее оказались на удивление сильными. Эмили почти мгновенно оказалась повернута лицом к горничной. Глаза Люси закрыла, голову запрокинула назад, как мученица на погребальном костре. На ней остался только ее отделанный оборками белый чепец, и больше ничего. — Дайте волю своим порочным привычкам, мистер Гримсби!

— Люси!

— Насытьте свою противоестественную похоть! Делайте со мной все, что хотите!

Эмили прижала ладони к вискам.

— Люси, Люси. Каких романов ты начиталась?

— Сорвите драгоценный цветок моей невинности!

— Люси, опомнись! Ты что, напилась шерри его светлости?

Негодующий вздох.

— Ну что вы, сэр! Никогда!

В измученной голове Эмили застучали молотки. Она протянула руку и потрепала Люси по плечу, решительно глядя вверх. В воздухе повеяло слабым запахом лимонного масла миссис Нидл.

— Люси, дорогая моя. Оденься.

— Сэр?

— Боюсь, моя противоестественная похоть пока вполне спокойна. Нет никакой нужды в… в героическом цветистом самопожертвовании с твоей стороны.

Люси скрестила на груди руки. Глаза ее горестно округлились, как у щенка.

— Нет?

— Боюсь, совсем никакой. — Эмили доброжелательно улыбнулась. — Ты так добра, что… что предложила себя моим… моим необузданным страстям… в такой… в такой неожиданной манере. Но заверяю тебя, у меня нет никаких грешных поползновений на твой счет, Люси. Совсем.

Люси замерла.

— Вообще никаких?

— Вообще.

Губы Люси задрожали. Она заморгала.

— Ну же, не плачь, Люси…

Люси вскинула руки и заколотила кулаками по перебинтованной груди Эмили.

— Жестокий, вот вы какой, сэр! Позволить мне думать, будто я вам нравлюсь! Я же видела это в ваших глазах, когда вы благодарили меня за утренний кофе! Вы горели пламенем желания, да! А потом мчались в «Наковальню» и там тешили свою похоть с дурными дамами!

Эмили схватила девушку за руки.

— Люси, успокойся. Заверяю тебя…

Люси вырвалась, схватила свою сорочку и нырнула в нее.

— Моя мама была права, да? Никогда не доверяй джентльмену, Люси, говорила она. Только рабочие парни ведут себя прилично.

— Слушай, Люси…

— И нечего мне тут люськать, мистер Гримсби! И держите свои грязные руки подальше от меня! — За сорочкой последовало платье, драматическим жестом завязанное на талии. Люси схватила свечку, зажгла ее от тлеющих углей и прошествовала к двери. — Развратник! — припечатала она, перешагнула порог и обернулась.

Эмили тяжело опустилась на кровать.

— А, и еще одно, мистер Гримсби, сэр!

— Что, Люси? — устало прошептала Эмили, не отрывая головы от рук.

— Без этих ваших бачков вы похожи на леди! — Дверь захлопнулась, Люси исчезла.

Эмили уставилась в пол. Голова от усталости болела, но мысли продолжали конвульсивно подпрыгивать, словно после электрошока. Эшленд. Фредди. Ее семья. Чертова Люси. И как, дьявол все побери, она собирается распутывать эту мешанину?

Эмили повернула голову и с тоской посмотрела на подушку. На ней осталась вмятина от головы Люси. Наверное, еще теплая.

Эмили с трудом поднялась на ноги. В Эшленд-Эбби есть по крайней мере одно место, где можно быть уверенной в тишине и покое.


Сонный лакей открыл дверь в половине шестого утра, после того как в нее целую минуту колотили. Герцог Эшленд ворвался в дом, громко топая по мрамору сапогами.

— Прошу прощения, Лайонел. Немедленно разбуди моего камердинера. Мне нужно принять ванну и переодеться. Я велел заложить карету.

Лайонел поклонился.

— Сию минуту, ваша светлость.

Эшленд завернул за угол большого холла и зашагал по коридору в свой кабинет, не мешкая ни секунды. За спиной раздался топот — Лайонел кинулся выполнять приказ. Эшленд распахнул дверь в кабинет и устремился к столу.

— Отец!

Эшленд вздрогнул и обернулся.

— Фредди? Какого дьявола?…

Его сын сел на диване, отчаянно протирая глаза. С затылка посыпалась солома.

— Ждал тебя, конечно.

— Ждал меня? — Рука опустилась на стол. Охваченный паникой, когда он проснулся в пустой постели, охваченный безумным беспокойством за Эмили и почти физической болью из-за ее отсутствия, замученный в течение всей этой недели суетой, выстраиванием планов и улаживанием дел, Эшленд почти забыл о Фредди. Угрызения совести проснулись сейчас, при виде сына с запавшими глазами, и укололи грудь. — Прошу прощения, Фредерик. В последнее время я был очень занят. Как твои дела? С мистером Гримсби все в порядке?

Фредди зажал коленями руки.

— Ну, видишь ли, отец, в этом все и дело. Гримсби… он…

Пронзившее грудь ощущение превратилось в лед, быстро распространяясь по животу. Эшленд сжал край стола.

— Он здоров? Что-то случилось?

— Спокойнее, отец. Гримсби цел и невредим. Собственно, у него все очень хорошо, кроме… — Фредди запустил в волосы пятерню.

— Кроме чего?

— Ну, он оказался не совсем тем, чего я ожидал. Чего мы с тобой оба ожидали. — Фредди кашлянул. — Полон сюрпризов, наш Гримсби.

— Что за дьявольщину ты имеешь в виду? — Ледяное напряжение отпускало, сменяясь нетерпением. Эшленд буквально чувствовал, как на каминной полке тикают часы, все дальше от него увозя Эмили.

Фредди соскочил с дивана.

— Давай поговорим об этой твоей новой пташке, отец.

— Не смей ее так называть, — невольно рявкнул Эшленд.

— Хорошо, хорошо. Прошу прощения. Об этой… об этой твоей леди, с которой ты встречаешься в городе. Не трудись отрицать.

— Не имею ни малейшего намерения отрицать это. На самом деле я сам хотел поговорить с тобой о ней.

— Отлично! Удачное совпадение, вот что. — Фредди поднял голову и прямо посмотрел в глаза Эшленду. — Каковы твои намерения по отношению к ней?

— Мои намерения? — Эшленд скрестил на груди руки. — Что, дьявол тебя побери, ты имеешь в виду? Мои намерения достойны. Собственно, я уже… — Но под напряженным взглядом Фредди слова вдруг застряли в глотке Эшленда. — Слушай, Фредерик. Я не хотел вываливать на тебя все это вот так внезапно…

— Вываливай, отец, я жду.

Эшленд прокашлялся.

— Хочу сразу все прояснить: у меня нет желания опорочить твою мать. Но прошло столько времени, и… и у меня возникла привязанность…

— Ты собираешься наконец-то развестись с матерью и жениться на ней?

— Я на это надеюсь, — негромко произнес Эшленд.

Лицо Фредди расплылось в улыбке.

— Ну, вот это да! Это же великолепно! Слава богу! Я знал, что в тебе это есть, отец. — Он промчался по ковру, ткнул кулаком в скрещенные руки Эшленда, потом схватил отца за руку и энергично потряс. — Отличные новости!

— Я… я… — Эшленд с изумлением смотрел, как сын трясет его руку. — Я… рад, что ты одобряешь.

— Одобряю, клянусь Господом! Да я в восторге! Как раз то, что тебе требуется. Есть только одно… одно небольшое осложнение. Ничего особенного, ты же понимаешь. Я уверен, ты отмахнешься от этого сразу же, ты же, старина, разумный человек и моментально все уладишь. Ну, может, за неделю или около того, если рассуждать реалистично.

Эшленд изумленно покачал головой. Чистая правда, ночью он спал совсем мало, но в этом разговоре наверняка должно быть больше смысла. Кофе. Нужно выпить кофе.

— Осложнение? — промямлил он. — Какого дьявола это значит?

— Ну, объяснить это довольно сложно. — Фредди отпустил отцовскую руку, потянулся и широко зевнул, как тощий львенок, довольный дневными играми. — Наверное, будет лучше, если ты сам все увидишь.


Эмили научилась плавать в пятнадцать лет, по требованию мисс Динглеби.

— Юные леди, как правило, пренебрегают данным навыком, — сказала гувернантка. — Однако он вполне может спасти вам жизнь, да и другим тоже.

Так что однажды майским утром Эмили сняла платье, надела неуклюжий купальный костюм и нырнула в холодные воды Хольстайн Лагена, а когда оправилась от шока, поняла, что плавание ей очень даже нравится. Ей нравилась свобода, то, как ноги и руки рассекают воду, ощущение ритма и собственного могущества. Нравилось, как исчезают остальной мир, все внешние атрибуты, ритуалы и ограничения ее жизни, и остается только она, Эмили, погруженная в стихийные силы природы.

Конечно, личный плавательный бассейн герцога Эшленда ничем не напоминал холодное озеро Хольстайн Лаген, питаемое горными водами. Он ласкал тело покалывающим теплом; вода на обнаженной коже казалась на удивление живой, облегчала ноющие после страстной ночи с Эшлендом места, очищала и наполняла энергией. Эмили плавала туда и обратно почти полчаса и, когда повернулась, чтобы проплыть последний круг, почувствовала себя так, будто готова покорить мир.

Сейчас она оденется, поднимется наверх и соберет вещи. Эшленду напишет записку, но получит он ее только после того, как Эмили уедет. Она отправится на станцию, отошлет телеграмму мисс Динглеби, сядет на поезд до Лондона, войдет в кабинет дяди и потребует, чтобы убийц отца отыскали, дабы они предстали перед судом. Она завершит эту необыкновенную главу своей жизни и… ну, снова станет самой собой. Принцессой Эмили из Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа, только повзрослевшей и умудренной опытом.

Что до Эшленда…

Пальцы коснулись каменного края бассейна. Эмили внимательно посмотрела на них: изящные длинные косточки, обрезанные ногти, с костяшек стекают капли воды. Такие женские руки — как она могла одурачить окружающих с подобными руками?

Люди видят только то, что хотят увидеть, говорила мисс Динглеби.

Эмили оперлась ладонями о гладкие плитки и подтянулась наверх. От прикосновения холодного воздуха соски мгновенно напряглись. Она потянулась за толстым махровым полотенцем, лежавшим на ближайшем стуле, и застыла, увидев перед собой обутые в сапоги ноги.

Сапоги, превосходно начищенные, огромные, прочно стояли на камне — темная кожа на светлом мраморе. И она отлично знала эти сапоги.

Эмили резко повернулась и накинула на мокрое тело полотенце.

— Эмили, — сказал герцог Эшленд голосом, ниже которого она еще не слышала, почти прорычал. Тем не менее говорил он спокойно, полностью держа себя в руках. — Эмили Гримсби, так? Или это тоже сфабрикованное имя?

— Не Гримсби, — ответила она.

— В таком случае кто?

Она промолчала.

— Каким же я был болваном! — произнес герцог Эшленд. — Так много подсказок, а я пропустил все до единой. Я, из всех людей! Снимаю перед вами шляпу, моя дорогая. Олимпия превосходно вас выдрессировал.

Эмили зажмурилась.

— Я не хотела делать вам больно.

— Скажи мне, Эмили, зачем ты здесь? Какую информацию хотел добыть через тебя Олимпия?

— Вовсе никакой, сэр. Я… он… я приехала совсем не ради этого.

— В таком случае зачем?

— Я скрывалась.

— От кого, Эмили?

Она набрала полную грудь теплого влажного воздуха.

— От убийц моего отца.

— Боже милостивый.

Он ей поверил? Эмили смотрела вниз, на белое полотенце, прикрывавшее тело, на лужицу воды, образовавшуюся под ногами… Она почти слышала, как крутятся отлично отлаженные шестеренки в мозгу Эшленда, собирают нити информации и ткут из них правильный узор.

— Дело Хольстайн-Швайнвальда, — сказал он наконец. — Разумеется. Вы — племянница Олимпии.

— Да.

— Принцесса… Эмили, я полагаю?

— Да.

Тишину нарушала только негромко шлепающая в бассейне вода.

— Вы исключительно хорошо сыграли свою роль, мадам. Совершить столь потрясающее самопожертвование во имя долга!

— Это не было самопожертвованием.

— Ах да. Вы просто не смогли передо мной устоять, так? Да поможет мне Бог, сказали вы. — Послышался легкий хлопок, как будто перчаткой ударили по рукаву. — По крайней мере я имел честь сделать ваш спектакль приятным. Или это вы тоже изображали?

— Я ничего не изображала. Вы должны в это поверить.

Он холодно засмеялся.

— Поверить во что, мадам? Признаюсь, я не знаю, во что верить.

— Я говорила вам, что вы меня возненавидите, когда узнаете правду. Говорила…

— Возненавидеть вас? Вы во мне ошибаетесь, мадам. Если бы я вас возненавидел, то попросту развернулся бы и ушел, отдав приказ выгнать вас из моих угодий. А я все еще здесь, жду, когда вы повернетесь и продолжите этот разговор, глядя мне в лицо. Или я вам настолько омерзителен?

Эмили повернулась.

Он стоял, пылая гневом, голубой глаз обжигал эмоциями, массивное тело аж потрескивало от сдерживаемой энергии. Он широко расставил ноги, в руке, опущенной вдоль тела, Эшленд с такой силой сжал перчатку, что побелели костяшки пальцев. Волосы его мерцали серебром в колеблющемся свете воды из бассейна.

— Вы не омерзительны, — выговорила она. — Вы… вы…

— Что я, Эмили?

— Вы для меня всё на свете.

Он смотрел на нее в упор, словно пытался взглядом прожечь ее кожу и прочитать спрятанную внутри правду. Она мысленно внушала ему: «Я люблю тебя. Я обожаю тебя. Обман едва не уничтожил меня саму».

— Полагаю, вы до сих пор подвергаетесь опасности, — сказал он. — Вот почему Олимпия прислал вас ко мне.

— Да.

— Хмм. Думаю, дорогая моя девочка, все мы избежали бы целой кучи неприятностей, если бы Олимпия счел нужным прислать мне небольшую инструкцию.

— Он не мог. Не мог отправить меня так, как есть, — незамужняя леди в доме без хозяйки…

Эшленд хлопнул перчаткой по ноге.

— Однако результат получился тот же самый. Вместо того чтобы оберегать вас, я вас соблазнил.

— Может, все было наоборот? Если вы помните, это я к вам пришла.

— Не имеет значения. — Он правой рукой прижал перчатку к груди и с поразительной ловкостью натянул ее на левую руку. — Я немедленно отправляюсь в Лондон и выясняю, что нам теперь делать. Вы остаетесь здесь. Продолжайте маскироваться. Дом не покидать, даже в сад не выходить. Я распоряжусь, чтобы мои люди запирали двери и никого не впускали, чтобы уберечь вас любой ценой.

Эмили ахнула.

— Вы не можете этого сделать!

— Еще как могу.

— Но эти люди, эти агенты, они же знают, что я здесь! Вчера, перед вашим возвращением, мы с Фредди ездили верхом и наткнулись прямо на засаду. Какой-то человек выскочил из-за Старой Леди, и если бы Фредди не знал так хорошо здешние болота… — Она не договорила.

Выражение лица Эшленда не изменилось, но пружина напряжения в его теле закрутилась еще сильнее, если такое вообще возможно.

— Понятно. И как давно мой преданный сын знает о вашей маскировке?

— С того утра, как вы уехали в Лондон.

Эшленд выругался себе под нос.

— Поэтому вы и сами видите, я не могу здесь остаться. Это невозможно. — Эмили сильнее стиснула полотенце, свой единственный недостойный щит от ледяной ярости Эшленда. — Теперь, когда они узнали, что я тут и в кого переодета.

— А кто они, собственно, такие?

— Не знаю. Именно это мы — мой дядя, сестры и я — пытаемся выяснить.

— Понятно. — Он постучал пальцем по рукаву. Лицо стало жестким, расчетливым, какое, должно быть, бывало у него перед сражением или во время тайных миссий в горах Афганистана. — Хорошо. Поскольку в аббатстве обученных людей у меня нет, вы с Фредериком будете сопровождать меня в Лондон. Вы тотчас же снова переоденетесь в свой костюм, а через полчаса встречаемся у парадной двери. Вы будете неукоснительно подчиняться каждому моему приказу, не задавая никаких вопросов, или я не смогу гарантировать вашу безопасность. Это понятно?

— Ради бога, я не одна из ваших армейских подчиненных!

Эшленд протянул руку и взял ее подбородок в обтянутую перчаткой ладонь.

— Конечно, нет, — хрипло произнес он. — Но Олимпия, да проклянет Господь навеки его коварные мозги, доверил твою защиту мне. Ты всего лишь пешка в этой игре, моя дорогая, и должна или сыграть свою роль, или проиграть партию.

Кожа перчатки приятно холодила кожу. Но хотя рука была нежной, подбородок она держала крепко и аж дрожала от скрытой в ней силы.

— А когда игра будет выиграна? — спросила Эмили.

Эшленд скользнул взглядом по ее лицу.

— Когда игра будет выиграна, Эмили, победитель потребует свои трофеи.

Он провел большим пальцем по ее губам, повернулся и вышел из комнаты, и только сапоги резко клацали по мрамору.

Глава 20

Герцог Олимпия с доброжелательным удовлетворением рассматривал сидевшую перед ним пару.

— Невыразимый восторг, — улыбаясь, повторил он и сложил пальцы домиком. — Я на это почти не надеялся.

— Чепуха, — отрезал герцог Эшленд. — Вы все это спланировали заранее. Думаю, уже и удивлялись, какого дьявола все так затягивается.

— Ничего подобного, ничего подобного. Моя Эмили — грозный противник. — Олимпия перевел взгляд на юную личность с бакенбардами, сидевшую в соседнем кресле, и Эшленд опять вздрогнул. Даже зная, что прячется под этими баками и этими очками, под напомаженными и прилизанными золотистыми волосами, он не мог до конца поверить, что это Эмили. Его Эмили, чье гибкое тело так охотно поднималось навстречу ему, чьи груди он держал в ладони всего несколько часов назад. Эмили, шептавшая ему на ухо такие нежные слова и целовавшая так, словно верила в то, что говорила.

Но той Эмили больше нет. Есть принцесса Эмили.

Он сглотнул поднявшуюся к горлу горечь. Здесь нет места эмоциям.

— Это правда, но мы здесь не для того, чтобы аплодировать выдумкам вашего сообразительного ума, Олимпия, или мастерству, с которым ваша племянница сыграла свою роль. Мы здесь, чтобы определить наши дальнейшие шаги для разрешения ситуации. Возможно, вы будете так добры, что кратко изложите мне состояние дел.

Олимпия, все еще улыбаясь, откинулся на спинку кресла.

— Простите. С возрастом я стал сентиментален, а ваш случай так долго приводил меня в недоумение. Да. Хольстайн-Швайнвальд. Чертовски загадочная задача. Мои расспросы не дали почти ничего.

И без того прямая спина Эмили выпрямилась еще на один царственный дюйм.

— Где мисс Динглеби?

— Кто такая мисс Динглеби? — спросил Эшленд.

— Мисс Динглеби, — не меняя выражения лица, ответил Олимпия, — несколько лет действовала в Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофе как мой агент, с тех самых пор, как я впервые заметил в княжестве события необычного характера.

Эмили ахнула.

— Все это время!

— Наверняка ты подозревала. Если не раньше, то уж в последние несколько месяцев точно.

— Я знала, что она… думала, что, может быть… — Эмили закусила губу. — Эшленд прав, верно? Вы спланировали все это с самого начала!

Олимпия широко развел руками.

— Зависит от того, что ты называешь началом. Я всегда особенно внимательно следил за политическими событиями в твоей стране, моя дорогая, поскольку имел там такие близкие родственные интересы. Регулярная кончина ваших мачех разбудила во мне определенные подозрения.

— Вы считаете, что их всех убили?

Олимпия пожал плечами:

— У меня нет доказательств. И все-таки в Европе существует некая подпольная организация, пылкие анархисты, стремящиеся уничтожить сначала всех монархов континента, а затем и правительства.

Сердце Эшленда пропустило удар.

— Вы думаете, это работа «Свободной крови»?

— Как вам известно, не существует более эффективного катализатора политической нестабильности, чем государство без законного наследника.

Эмили побелела.

— И мою мать тоже?

Эшленд проницательным взглядом следил за Олимпией.

— Но что-то у вас имеется.

Олимпия вышел из-за стола и подошел к шкафчику у стены, откуда извлек простую серебряную чашку и протянул ее Эмили.

Она покрутила чашку в руках и прошептала:

— Герб Хольстайна.

— Ее переслала мне мисс Динглеби. Нашла на прикроватном столике твоей третьей мачехи в ночь перед тем, как твой сводный брат родился мертвым. Химический анализ показал, что в остатках содержалось мощное и особенно токсичное абортивное средство.

— Боже праведный.

— Нельзя не отметить, что все жены вашего дорогого отца умерли в родах, производя на свет мертворожденных младенцев.

Взмахнув полами своего превосходного сюртука, Олимпия снова сел за стол.

Эмили все еще смотрела на чашку. Ее длинные пальцы, державшие тусклое серебро, дрожали, губы выделялись на белом лице кроваво-красным пятном. При виде ее горя грудь Эшленда сжалась, дыхание перехватило.

— Почему вы ничего не говорили раньше? — спросила Эмили.

Эшленд скрестил на груди руки, пытаясь сохранить хладнокровие.

— Потому что подобного рода информацию лучше придерживать до момента, когда нужно будет ударить. Правильно, Олимпия?

— Верно. А с мисс Динглеби вы находились в надежных руках. Сейчас она занимается расследованием по своим каналам. Видишь ли, мы получили твое сообщение, и оно только подтвердило наши страхи.

— Какие страхи? — спросила Эмили.

— Что кто-то сует нос в наше расследование. И кто-то обнаружил, где мы тебя спрятали.

— Преуспели там, где я провалился, — отрывисто бросил Эшленд и снова взглянул на Эмили. Он то и дело исподтишка кидал на нее взгляды, пока они тряслись в поезде до Лондона, в кебе от станции до Парк-лейн, но ее тайна оставалась от него скрытой. Его мозг, натренированный принимать любую, самую удивительную, информацию и действовать без колебаний, не мог воспринять это. И дело не только в том, что Эмили — это Гримсби. Он всегда чувствовал странную нежность к учителю, что, слава богу, все-таки демонстрировало своего рода подсознательное угадывание ее истинной натуры. Дело в том, что Гримсби был Эмили, пропавшей германской принцессой, блистательной и неприкасаемой. За весь день Эшленд едва сказал ей хоть слово. Он не знал, то ли удушить ее за обман, то ли заняться с ней страстной любовью, потому что наконец-то она предстала перед ним без маски, то ли просто смотреть на нее с тоской и благоговением.

И, как обычно, укрылся за молчанием.

— Не вините себя, молодой человек, — заявил Олимпия. — Дай я хоть малейший намек, вы бы моментально разоблачили ее. В любом случае теперь нам выпала благоприятнейшая возможность.

Как всегда, добродушное лицо Олимпии не выдавало его мыслей. Но Эшленд учился своему ремеслу именно у герцога. Эшленд услышал слова «благоприятная возможность» и сразу же понял, что они означают.

— Нет, — отрезал он. — Эмили вы рисковать не будете.

Плечи Олимпии, обтянутые превосходно сшитым сюртуком, едва заметно распрямились. Он, не моргнув глазом, посмотрел на Эшленда.

— Эмили, дорогая моя, будь так добра, позволь мне несколько минут побеседовать с нашим другом, герцогом Эшлендом, с глазу на глаз.

— Не позволю.

— Я так и подумал. — Он продолжал смотреть прямо на Эшленда, мрачно и холодно. — В таком случае прости мне мою прямоту, но я должен поинтересоваться, что именно дает герцогу право так решительно действовать от твоего имени.

— Я отвечу с той же прямотой, сэр. Ваша племянница — моя нареченная невеста.

Эмили взвилась с кресла.

— Это неправда!

— Разве? — Олимпия наконец-то посмотрел на нее, и на этот раз в уголках его глаз собрались морщинки. — В этом вопросе вряд ли могут возникнуть сомнения. Вы либо помолвлены, либо нет.

— Я связан с ней честью. Я женюсь на ней.

— Чепуха, — отрезала Эмили. — Между нами не существует никаких обязательств. В особенности теперь, когда все изменилось.

— Не согласен. Ничего существенного не изменилось. — Эшленд обратился к Олимпии: — Начать с того, что я ее скомпрометировал.

— Так-так, — поцокал языком Олимпия.

— Во-вторых, есть вероятность, что она носит моего ребенка.

— Как потрясающе. Это правда, моя дорогая? Такое возможно?

— Я… — Эмили открыла рот и тут же закрыла его. На белом лице внезапно появились красные пятна. Она кинула беспомощный взгляд на Эшленда, перевела его на дядю. — Это ничего не меняет. Я не выйду за него. Я не выйду за мужчину…

— Ты не будешь ходить по этой земле, вынашивая моего ребенка…

— …исключительно из-за какого-то архаичного чувства долга, уж не говоря об устарелом понятии…

— …без моей защиты и моей фамилии…

— …несомненно, начнет сожалеть о таком необратимом шаге…

— …уж не говоря о том, что я буду защищать тебя своим телом…

— …если у меня есть собственные средства…

— ТИХО! — Олимпия встал со стула и уперся ладонями в стол. — Дойдете вы двое до алтаря, не разорвав друг друга на кусочки, или нет, в данном случае значения не имеет.

— Разве? — спросила Эмили, все еще держа палец поднятым вверх.

— Разве? — воскликнул Эшленд и встал, чтобы Олимпия над ним не нависал.

— Совершенно несущественно, честное слово. Достаточно просто обручиться, — ответил Олимпия. — Публично обручиться. Герцог Эшленд и пропавшая принцесса Эмили из Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа. Ужасно романтичная история. Будет дан бал, чтобы отпраздновать помолвку, вам не кажется?

Он едва успел договорить, как с угла его стола послышалось какое-то странное жужжание. Олимпия вскинул брови.

— Прошу прощения. — Он потянулся и поднес к уху предмет, напоминающий удлиненный колокольчик.

Эшленду показалось, что у него в ухе все еще жужжит. Он снова скрестил на груди руки, пока Олимпия обменивался отрывистыми словами со странным приспособлением. Эмили сидела молча, но Эшленд чувствовал, что она слегка дрожит. Ее пылкое молодое тело напряглось от эмоций. «Позволь мне с этим разобраться, — хотелось сказать ему. — Это мой мир. Успокойся. Позволь позаботиться о тебе».

Трубка щелкнула, возвращаясь на место.

— Прошу прощения. Я сообщил мисс Динглеби о развитии событий. Сейчас она к нам присоединится. Думаю, трех недель подготовки будет достаточно. Сезон еще не начался, но осмелюсь предположить, что нам удастся убедить какое-то число гостей вернуться в столицу на празднование. Эмили, разумеется, останется тут, со мной. Маскировка ей больше не потребуется. У вас есть дом в городе, Эшленд?

— Пока нет.

— Насколько мне известно, как раз сейчас сдаются внаем несколько вполне подходящих особняков. Разумеется, вы заберете сюда из Йоркшира как можно больше прислуги — не нужно, чтобы по дому болтались незнакомые люди.

Эшленд шагнул вперед и ткнул пальцем в самую середину безукоризненно чистого гроссбуха Олимпии в кожаном переплете.

— Я уже сказал, что вы не будете подвергать риску Эмили.

— Мой дорогой друг, в моем доме ей не угрожает никакая опасность! Я лично обеспечиваю ее безопасность.

— Во-первых, я остановлюсь там, где будет жить Эмили.

— Это совершенно неподобающе.

— Мне, черт возьми, плевать. Во-вторых…

В дверь постучались.

— Войдите, — сказал Олимпия.

За спиной Эшленда открылась дверь, по деревянным половицам резко зацокали каблуки, но на ковре звук шагов оборвался. Олимпия глянул в сторону вошедшего.

— А! Мисс Динглеби!

— Я помешала?

— В общем-то, да, — сказал Олимпия. — Есть сообщения?

Ее голос был теплым, но деловым, как Эшленд и ожидал. Олимпия всегда подбирал себе оперативниц одного типа.

— Боюсь, мое утреннее задание не принесло результатов. Но комнату Эмили наверху обезопасили. Ночью я перенесу туда свою койку. А пока я отправила Ганса на улицу — пусть последит, вдруг кто-нибудь следовал за ними из Йоркшира?

— Никто, — не оборачиваясь, ответил Эшленд.

— Вы уверены? — спросила мисс Динглеби.

Он обернулся.

— Надеюсь, вы не подвергаете сомнению мою компетенцию, мисс… — он внимательно окинул взглядом ее угловатые формы, — …Динглебат, кажется?

Мисс Динглеби благосклонно улыбнулась.

— Однако вам потребовалось несколько месяцев, чтобы разобраться в маскировке Эмили.

— Если бы вы выполняли свою работу как следует, мадам, ей бы не пришлось скрываться.

— Прошу прощения. Вы вообще представляете себе, какому врагу мы противостоим, ваша светлость?

— Я проникал в самые смертоносные культы в…

— А ну прекратите, вы оба! — вскричала Эмили.

Эшленд повернулся. Эмили стояла, подбоченясь, раскрасневшаяся, а синие глаза из-под очков испепеляли их обоих. Фальшивые бакенбарды встали торчком.

— Прекратите говорить обо мне и строить планы так, будто я всего лишь пешка на шахматной доске и меня можно передвигать, куда пожелаете! Вы! — Она ткнула пальцем в сторону Олимпии. — Вы спланировали каждый шаг всего этого, так? Вы отлично знали, что я подпаду под чары Эшленда, и заманили его в… смертельную опасность, не имеющую к нему ни малейшего отношения! Рискуя его жизнью, в точности, как поступили в Индии, когда из-за вас его едва не убили! Я не позволю вам повторить это!

Эшленд открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но не нашел слов. Не существует слов, чтобы ответить этой необыкновенной леди, этой пламенной принцессе, сражавшейся за него, ради него, с яростью, распиравшей ее царственное златовласое тело.

— А вы! — Эмили повернулась и ткнула обвиняющим пальцем в сторону Эшленда. — Вы не будете рисковать своей жизнью во время публичного обручения со мной! И спать в этом доме со мной вы тоже не будете!

Дар речи вернулся мгновенно. Он схватил ее за плечо.

— Клянусь Богом, буду!

— Нет! — Эмили, не дрогнув, смотрела в его изуродованное лицо. — Начать с того, что у вас уже есть жена! Или вы забыли?

Рука Эшленда упала.

— Зато я не забыла! — сказала она. — И сомневаюсь, что лондонское общество страдает забывчивостью. Вы не можете ни с кем обручиться, хоть публично, хоть нет. И никаких шикарных балов на Парк-лейн, чтобы заманить в свои сети сумасшедших анархистов!

У Эшленда перехватило дыхание. Грудь болела слишком сильно. Он сделал шаг назад, и нога его опускалась в мягкий ковер целую вечность.

— Разумеется, все так. Пока у меня нет никаких прав.

Ее лицо смягчилось.

— Эшленд…

Олимпия за его спиной деликатно кашлянул.

— Ах да. Ваш неудачный предыдущий брак. Что до него, полагаю, у меня есть решение.

— Никакого решения не существует, — не оборачиваясь, ответил Эшленд. Синева безнадежного взгляда Эмили не отпускала его. — Даже вы не сможете устроить развод достаточно быстро. А даже если и сможете, поспешность помолвки вызовет скандал века.

— А. — Зашуршала бумага, заскрипели половицы. — После вашего визита я взял на себя смелость навести справки по собственным каналам. Этот ответ я получил всего несколько часов назад, сегодня утром.

Перед грудью Эшленда, на самой периферии зрения, появился лист бумаги. Сердце внезапно пропустило удар — от страха, надежды или предвкушения. Он схватил бумагу и медленно опустил взгляд на напечатанный текст.

СОЖАЛЕЕМ ГЕРЦОГИНЯ ЭШЛЕНД УМЕРЛА ОТ ТИФА В СВОЕМ ДОМЕ НА ВИА НАТАЛЕ РИМ ИТАЛИЯ 19 СЕНТЯБРЯ 1887 ТЕЛО ПОГРЕБЕНО НА АНГЛИКАНСКОМ КЛАДБИЩЕ 21 СЕНТЯБРЯ 1887

— Соболезную вашей утрате, — сказал герцог Олимпия.


Когда Эмили снова нашла герцога Эшленда, он был одет в толстое шерстяное пальто, делающее его крупную фигуру еще внушительнее. Лакей протягивал ему шляпу и перчатки.

— Идете прогуляться? — спросила она от подножия главной лестницы.

Он повернулся, и дыхание Эмили замерло. Лицо его было жестким, повязка на бледной коже казалась черным поперечным разрезом. Увидев Эмили, снова одетую в женское платье, он застыл всем массивным телом.

Эмили пересекла холл.

— Можно с вами поговорить?

Он рукой показал на маленькую утреннюю гостиную, окнами выходившую на парк. Его молчание заставляло нервничать. Они едва ли обменялись хоть словом с тех пор, как час назад Олимпия показал им ту роковую телеграмму. Тогда на лице Эшленда и возникло это самое суровое выражение, и он вернул бумагу ее дяде, негромко бросив:

— Благодарю.

Затем поклонился им обоим и вышел из комнаты.

Он и теперь ничего не говорил, просто пропустил Эмили перед собой в гостиную. Огонь в камине с простой полкой белого мрамора старался изо всех сил, прогоняя январский холод. Эмили подошла к камину и протянула руки над шипящими углями.

— Вы уже сообщили Фредди? — спросила она.

— Да. Он воспринял новость очень спокойно.

— Конечно, он же ее совсем не знал. Он сказал мне как-то, что она никогда не была для него по-настоящему живой. Скорее призраком.

— Да.

Эмили обернулась. Герцог стоял у окна и смотрел на скелеты деревьев в Гайд-парке. Шляпу и перчатки он держал в руке, повернувшись к ней своим безупречным левым профилем со строгими и прекрасными чертами. Слабое зимнее солнце придало его волосам почти неземной оттенок белого.

— Кто этот человек, которому мисс Динглеби поручила охранять дом? Ганс, кажется.

Эмили вздрогнула.

— Камердинер моего отца. Он помог нам бежать.

— Вы уверены в его преданности?

— Как в самой себе, — ответила она.

Эшленд, прищурившись, смотрел на улицу за окном и о чем-то размышлял.

— Куда вы идете? — спросила Эмили.

— У меня есть небольшое дело, — ответил он. — А затем нужно многое организовать. Посетить поверенного, телеграфировать в аббатство. Я бы предложил обвенчаться в марте, если вам это удобно.

— В марте!

Наконец-то он повернулся. Широкие плечи почти перекрывали и без того слабый свет, падавший из окна.

— Если вы хотите что-нибудь роскошное, у нас хватит времени все устроить. А тем временем я не успокоюсь, пока не обнаружу и не устраню угрозу вам и вашей семье. Я нахожу усилия, предпринятые вашим дядей, крайне неудовлетворительными.

— Мы не…

— Кроме того, я займусь поисками дома здесь, в городе, поскольку понимаю, что вам вряд ли захочется круглый год жить в Йоркшире. Буду рад, если вы присоединитесь ко мне. На какое-то время сюда приедут слуги из Эшленд-Эбби, вы не возражаете? Я распоряжусь соблюдать строжайшую тайну касательно вашей маскировки.

Эмили хотела глубоко вдохнуть, но ей помешал впившийся в ребра корсет. Она не могла в гневе накинуться на Эшленда, не сейчас, ведь он только что испытал такое потрясение.

— Я не соглашалась выйти за вас замуж, Эшленд. Я вообще ни на что это не соглашалась. Помолвка, бал — это сплошные угрозы вам и вашему сыну. Замужество! Дом в городе, так далеко от моей родины!

Эшленд потрогал поля шляпы, заткнул ее под мышку.

— Я и сам не в восторге от идей вашего дяди. Не вижу никаких причин рисковать вашей жизнью на чертовом приеме, но Олимпия всегда предпочитал грандиозный размах, а не более тонкий подход. По крайней мере нам выпадает возможность покончить с этим злом одним ударом, а вы будете под надежной защитой. Я не отойду от вас ни на секунду.

Эмили подумала о полуобнаженном блестящем теле Эшленда, когда тот с какой-то механической силой лупил кулаками по кожаному мешку в подвале аббатства.

— Вы избегаете вопроса, Эшленд. Вы же понимаете, что я говорю не про бал как таковой.

Он спокойно посмотрел на нее своим суровым голубым глазом. Огонь согревал спину Эмили, но впереди ей было еще жарче — лицо и грудь, и живот горели под уверенным взглядом Эшленда, словно она стояла перед ним голая. Он сделал два больших шага вперед, протянул руку и с поразительной нежностью провел пальцем по ее подбородку.

Эмили потеряла дар речи. Прикосновение Эшленда пронзило ее тело, как электрический разряд.

Его рука упала.

— Разумеется, я не буду принуждать вас выйти за меня замуж, — произнес Эшленд, натягивая перчатку. — Простой английский герцог, почти сорокалетний, искалеченный войной, вдовец, уже имеющий сына, — вероятно, это плохая добыча для молодой и необыкновенно красивой принцессы Германии. Но поскольку я уже подло соблазнил вас, поскольку вы сейчас находитесь в рискованной и неясной ситуации, не соответствующей вашему положению, молю вас, окажите мне великую честь и позвольте посвятить мою жизнь обеспечению вашей безопасности и счастья. Доброго дня, мадам.

Герцог Эшленд поклонился, надел шляпу и вышел.


Пронзительный голос Элис разнесся по комнате, как тявканье встревоженной комнатной собачки.

— Ваша светлость! Какой необыкновенный сюрприз!

Эшленд повернулся. Его свояченица стояла в дверях, стиснув руки у обтянутой синим шелком талии. Лампа отбрасывала на одну сторону ее лица ломаную тень.

— В самом деле, — отозвался он, — этот день полон самых потрясающих сюрпризов, начиная с раннего утра. Сомневаюсь, что я смогу выдержать еще один, поэтому прошу быть совершенно откровенной со мной, Элис. — Он шагнул вперед и оказался так близко от нее, что выдохнул ей прямо на темные волосы: — Совершенно откровенной.

Элис отшатнулась и нервно засмеялась.

— Ну что вы, ваша светлость! Просто не понимаю, о чем вы. Я и так была с вами полностью откровенна.

— А! В таком случае предполагаю, что от вашего внимания просто ускользнул тот факт, что моей жены нет в живых уже почти два года. Умерла от тифа в Риме и там же похоронена. Вероятно, деньги, которые вы ей переводили, получал кто-то другой?

Рот Элис открылся, закрылся, снова открылся…

— Сэр! Уверена, что я не…

Эшленд вытащил из кармана часы и посмотрел на циферблат.

— Час поздний, Элис. Боюсь, у меня нет времени выслушивать ваши протесты, за которыми последуют мои угрозы и проклятия и ваше неизбежное признание. Скучно, глупо и совершенно бессмысленно. Пожалуйста, сядьте, и я в присущей мне лаконичной и сухой манере объясню вам, как обстоят дела. Собственно, вам говорить вообще не придется.

Элис на неверных ногах побрела вперед и, дрожа, опустилась на стул.

— Первое и самое главное: мисс Расселл знает о смерти матери? Либо кивните, либо помотайте головой.

Элис медленно качнула головой вправо-влево.

— Так я и думал. С этой минуты вы освобождаетесь от обязанностей опекуна. Вы прикажете немедленно упаковать ее вещи, а в течение недели вам надлежит выехать из этого дома. Я разрешаю вам оставить себе ваши пожитки и сбережения, которые вы сумели скопить за время своего мошеннического опекунства, но впредь никаких денег вы не получите, а любые контакты с Мэри вам будут запрещены. Это понятно?

Элис сидела, как замороженная.

— Будьте любезны кивнуть головой, Элис, если сказанное вам понятно.

Она кивнула.

— Очень хорошо. А теперь вставайте и сделайте необходимые распоряжения. Мэри и ее гувернантка покинут дом в течение получаса.

Элис с белым лицом и широко распахнутыми глазами встала.

— Но ваша светлость! Что вы намереваетесь с ней делать?

— Разумеется, воспитывать, как свою дочь.

— Ее? Но она же не ваша! Это отродье Изабель, ее и того графа, они обманывали вас в вашей же собственной постели…

Эшленд заговорил медленно и четко:

— Я не знаю, что вы имеете в виду. Леди Мэри Расселл рождена моей женой во время нашего брака. Она — мой законный отпрыск, но ей пришлось жить не признанной и не желанной теми, от кого она по праву могла ждать любви и защиты. Этой несправедливости пришел конец. Вы немедленно пришлете ее милость сюда, ко мне, чтобы я смог сам сообщить ей эту новость.

— Да, сэр. — Она, как в трансе, двинулась к двери.

— Элис, — негромко окликнул ее Эшленд.

Она остановилась.

— Вы в самом деле думали, что я не узнаю? В самом деле считали, что так может продолжаться вечно?

Элис круто повернулась.

— А вам-то какое дело, если и думала? Изабель все-таки получила то, что заслуживала! Она вас дурачила, всех вас, а вы бегали за ней, как шавки, и нюхали у нее под подолом! Просто удержаться не могли, правда? И никогда не понимали, что она собой представляет. Не могли поверить, что такая красавица может быть… о, не злом, а просто ребенком, эгоистичным ребенком. Небось вы думали, что граф был ее первым любовником? Небось думали, что можно спокойненько отправиться в Индию со своим полком, а Изабель прекрасно обойдется без внимания, без всеобщего восхищения и флирта? Небось думали, она такая же верная, как вы!

Эшленд смотрел на нее, сжимая и разжимая кулак.

— Полагаю, так я и думал.

Элис отвернулась, шагнула вперед, но остановилась в дверях и еле слышно произнесла:

— Дело не в вас, ваша светлость. То, что она натворила, почему вас бросила. Просто, чтоб вы знали. Все дело в ней. И я всегда считала, что в мире нет другой такой дуры, раз она ушла от вас.

Эшленд скрестил на груди руки.

Элис смотрела себе под ноги, держась за косяк двери.

— Я оказала Мэри услугу, большую услугу. Она знать не знает, какой шлюхой была ее мать.

— Не знает, — согласился Эшленд. — И да поможет мне Бог, никогда и не узнает.


К тому времени как Эшленд постучался в спальню Эмили, уже стемнело. Ему открыла высокая худая леди с аккуратной прической и посмотрела на него необыкновенно яркими карими глазами.

— А. Мисс Динглеби. Могу я минутку поговорить наедине со своей невестой?

Брови мисс Динглеби взлетели вверх. Розовые губы — с точки зрения Эшленда, чересчур невинные, но Олимпия всегда был чрезмерно ироничен — насмешливо изогнулись. Она оглянулась в освещенную лампой комнату.

— Все в порядке, Динглеби, — послышался резковатый голос Эмили. — Заверяю вас, он меня не похитит.

Мисс Динглеби снова повернулась к Эшленду.

— Благодарение небесам, я сумела хоть как-то достучаться до ее здравого смысла. Так что буду очень вам обязана, если вы не испортите все своей мужской несдержанностью.

— Заверяю вас, у меня нет намерения что-либо портить. — Эшленд помолчал.

— В самом деле? — Мисс Динглеби вызывающе вскинула одну бровь и прошла мимо него, оставив дверь приоткрытой на приличные несколько дюймов. Эшленд ее закрыл.

Он подошел к Эмили, сидевшей на стуле перед красивым секретером красного дерева с пером в руке. Лампа освещала ее золотистые волосы и подчеркивала изящные черты лица. Перо в пальцах слегка дрожало. Сердце Эшленда едва не выскочило из груди.

Он подвинул к Эмили еще один стул и устроился на самом краю. Свет падал ей на очки так, что Эшленд не мог толком разглядеть выражение ее глаз. Возможно, выжидательное. Или настороженное. Эшленд взял ее холодную руку и слегка сжал.

— Ваше высочество, — произнес он, — я прошу о милости.

Глава 21

Маркиз Сильверстоун поморгал, снял очки, протер их неприличного вида носовым платком и снова водрузил на нос.

— Боже правый, Гримсби! Ты только посмотри на себя!

Мисс Динглеби чуть-чуть поправила лиф Эмили.

— Не Гримсби. Ее королевское высочество Эмили, принцесса Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа. — Она отошла на шаг, окинула Эмили критическим взглядом и повернулась к Фредди. — Советую постараться и запомнить этот факт, ваша милость — В словах «ваша милость» прозвучало откровенное пренебрежение.

Фредди присвистнул.

— Тем не менее платье на тебе просто сногсшибательное, Гримсби. Отец уже видел?

— Еще нет. — Эмили покрутилась перед зеркалом, надеясь, что ни Фредди, ни мисс Динглеби не заметят предательского румянца, быстро заливающего ее щеки.

— Ну, тогда завтра он будет потрясен. Надеюсь, бедняга сумеет сохранить разум. — Фредди театрально зевнул и лениво похлопал себя по губам. — Хотелось бы мне оказаться там и увидеть это своими глазами.

— Фредди. — Эмили отвернулась от зеркала и подбоченилась. — Ты и твоя сестра завтра и шага из дома не сделаете. Ни единого шага. Это понятно? Бал дается только для взрослых. — Она многозначительно посмотрела на него суровым взглядом Гримсби, предостерегая — не распускай язык!

— Что, даже по саду нельзя прогуляться?

— Не умничай! Если я хоть краем глаза увижу, как ты пытаешься прокрасться на бал в поисках приключений, я… я…

— Начнешь рассказывать отцу сказки?

Эмили взглянула на Мэри, сидевшую в углу и яростными движениями карандаша зарисовывавшую платье принцессы.

— Мэри, дорогая, пожалуйста, проследи, чтобы твой брат вел себя хорошо.

Мэри подняла свою темную головку и улыбнулась.

— Может, запереть его в комнате?

— Вот это, я понимаю, характер. — Эмили снова повернулась к зеркалу. Она не собиралась привязываться к Мэри, но разве можно удержаться? Фредди таскал с собой новообретенную сестру везде, а исключить из своей жизни Фредди Эмили просто не могла. И где-то примерно через неделю Мэри потихоньку начала отбрасывать сдержанность. Она стала делать толковые замечания, появились проблески юмора, неожиданные вопросы, и внезапно обнаружилось, что они все трое много разговаривают и вместе смеются. Зияющая рана в сердце Эмили, тоскующей по своим сестрам, начала понемногу затягиваться. Эшленд входил в комнату, и его вечно нахмуренный лоб разглаживался, и пусть герцог не произносил ни слова — теперь он вообще редко что-нибудь говорил, словно каждое его слово облагалось налогом, — Эмили замечала, как теплеет его единственный глаз и смягчаются складки вокруг рта.

Она оказалась в окружении, заложницей в этой новой семье, толпившейся вокруг, заявлявшей свои права на нее. Договор на аренду великолепного особняка с двумя входами на Итон-сквер подписали еще неделю назад, но Мэри с Фредди по-прежнему проводили время на Парк-лейн, под бдительным присмотром герцога Эшленда.

Сам герцог Эшленд, как, задыхаясь от восторга, сообщали светские колонки, был так влюблен в свою царственную невесту, что редко отходил от нее хоть на шаг. Даже во время сна.

— Да там чертовски скучно. Мебели почти нет и никакого общества, кроме слуг и этой старой жерди, французской гувернантки Мэри. Боже, как я счастлив, что я не девочка. Гувернантки — это просто дьявольское занудство. — Он кинул многозначительный взгляд на мисс Динглеби, но та его проигнорировала.

— Мадемуазель Дюшан никакая не жердь, — возразила Мэри. — Она высокая и с элегантной фигурой.

Эмили посмотрела в тот угол зеркала, где отражалась половина лица Мэри. Слабое февральское солнце ясно освещало приподнятый уголок рта девочки. Эмили улыбнулась ей в ответ.

— Но ведь у тебя есть занятия, Фредди. Или ты забыл про экзамены в Оксфорд?

— Оксфорд? Кому он, черт возьми, теперь нужен?

Мисс Динглеби хлопнула в ладоши.

— Прочь, вы оба, сейчас же! С платьем все в полном порядке, как вы и сами видите, и я должна снять его с ее высочества, пока она не залила его чаем и не испортила. Идите, идите!

Мэри и Фредди вышли, и мисс Динглеби начала расстегивать бесконечные крючки на спине у Эмили.

— Это у вас прекрасно получается, — заметила Эмили.

— Что именно? Работа вашей камеристкой?

Эмили улыбнулась.

— И это тоже. Но я имела в виду то, как вы управляетесь с людьми. Когда я учила Фредди, то ловила себя на том, что пользуюсь вашими уловками. И вашими интонациями.

Расстегнув наконец лиф, мисс Динглеби помогла ей снять пышное платье и множество нижних юбок.

— Вы полностью готовы к завтрашнему испытанию?

— Думаю, да. Полагаю, если не доверять вам, то нельзя довериться никому.

— Это верно.

— Вы в самом деле думаете, что те люди нападут? Со времени моего возвращения в Лондон мы не заметили никаких признаков опасности.

Мисс Динглеби вытащила дневное платье из розового шифона.

— Это может означать все что угодно. Но ваш дядя знает, что делает. Такие мероприятия подталкивают подобного рода организации к открытым действиям. В незащищенной обстановке возникают нужные цели, возникают толпы, где можно спрятаться, возникают неограниченные возможности для проникновения и удара. Но что особенно важно, это гласность. Подумайте об убийстве царя. Подумайте о том, как кидали бомбы в оперный театр.

— И оба нападения увенчались успехом.

Мисс Динглеби безжалостно атаковала крючки на платье.

— Но мы-то будем подготовлены. Ваш герцог обладает инстинктами сторожевого пса, и наши агенты будут расставлены везде. До тех пор, пока вы не начнете проявлять чрезмерную чувствительность, юная леди. Я не желаю никаких охов и ахов в последнюю минуту.

— Разумеется, нет.

— Вы не начнете жаловаться на нездоровье на верхней площадке лестницы?

— Мисс Динглеби, ну что вы, в самом деле. — Эмили вздернула подбородок.

— Очень хорошо. Потому что я глухой ночью тащила вас с сестрами через всю Европу с наступающими нам на пятки агентами не для того, чтобы вы разочаровали меня в главный момент. — Мисс Динглеби хладнокровно и ловко застегнула последнюю пуговицу и повернула Эмили лицом к себе. В этих карих глазах была вся Динглеби: яркие и проницательные, они проникали в самые потаенные уголки души Эмили, как непреклонный луч маяка Ла-Манша. — А теперь, моя дорогая, я задам вам исключительно дерзкий вопрос.

— Вы, мисс Динглеби? Я потрясена.

— Вы должны быть совершенно честны со мной, Эмили, моя дорогая. Я не смогу вам помочь, если вы не будете честны.

— Даже вообразить не могу, о чем вы.

Мисс Динглеби взяла руку Эмили в обе свои и слегка ее сжала.

— Моя дорогая, меня учили замечать любые детали, и поскольку эти последние недели я живу в непосредственной близости от вас и даже сплю в одной с вами спальне, я не могла не заметить, что определенный визитер, обычно вполне надежный, не посетил вас в положенное время. Мм?

Эмили попыталась вырвать руку.

— Вы правы. Это действительно исключительно дерзкий вопрос.

— Герцог уже знает об этом отклонении?

— Которого герцога вы имеете в виду?

Мисс Динглеби изогнула бровь.

— Обоих.

В комнате внезапно сделалось очень холодно, несмотря на горячие руки мисс Динглеби, сжимающие ее ладонь, и свирепый блеск в глазах гувернантки.

— Нет никакой необходимости кому-либо сообщать, — сказала Эмили. — Визитер задержался не так уж и сильно.

— Насколько?

Эмили замялась.

— Неделя. Может быть, две.

— Две недели. Это долго. — Мисс Динглеби еще сильнее сжала ее руку. — И каковы ваши намерения по этому поводу?

— Я… я не знаю. У меня толком не было времени, чтобы подумать. После бала…

— После бала может быть слишком поздно. Ну-ка, сядьте. — Мисс Динглеби подвела ее к элегантному светло-зеленому канапе. — Значит, так. Вы не скажете об этом никому, вы меня поняли?

— Я должна рассказать Эшленду, если… если ситуация не разрешится сама по себе.

— Чепуха. Что произойдет, если вы ему расскажете? Вы будете вынуждены выйти за него замуж. Эта его кампания с постоянным присутствием и такой притягательной, уже готовой семьей закончится тем, что вы станете герцогиней Эшленд, если не будете осторожной.

Эмили вымученно улыбнулась.

— Не такая уж и страшная судьба. Я с каждым днем все больше примиряюсь с ней.

Мисс Динглеби отшатнулась.

— Боже правый, Эмили! Я спасла тебя от этого твоего удушающего германского двора, от королевского брака, этикета и всего прочего, и ты без оглядки ринулась в те же самые цепи, от которых я тебя освободила? Английский герцог, Эмили? Я думала о тебе лучше. И учила лучшему.

— Эшленд не такой.

— Не будь дурой. Полагаю, ты вообразила, что влюблена в него.

— А если так оно и есть?

— Ну так наслаждайся им, сколько влезет, но не вздумай совершить ошибку и обвенчаться с ним.

Эмили вырвала руку и встала.

— Поверить не могу, что все это говорите мне вы, Динглеби. Вы, учившая меня добродетели, долгу и чести!

— Подумайте хорошенько, Эмили. Подумайте о том, что я вам позволяла. О книгах, которые я вам давала. О наших разговорах поздно ночью. Когда это я препятствовала вашим амбициям?

Эмили стояла и молчала, и только сердце лихорадочно билось.

— На самом деле вы вовсе не хотите выходить за него замуж, верно? Из огня да в полымя. Я только говорю вслух то, о чем вы думаете.

— Я и вправду его люблю. И хочу прожить с ним всю жизнь. Хочу…

— Но на своих условиях, ведь так? Без обузы, без обязательств. Став вашим мужем, он сможет контролировать каждый ваш поступок.

— Он этого не сделает.

— Вы возражаете самой себе. Ну-ка, сядьте. — Мисс Динглеби похлопала по кушетке рядом с собой.

Эмили осталась стоять.

— Ну хорошо. А теперь послушайте меня: вы совершили прискорбную ошибку, но существуют способы все исправить, никого не ставя в известность.

Почему-то слова мисс Динглеби не казались настолько страшными, насколько должны бы. Эмили слышала их словно издалека, равнодушно, будто они снова находились в классной комнате дворца и шел урок. Луиза слушала бы внимательно, держа наготове карандаш, Стефани смотрела бы в окно, восхищаясь бабочкой. Грудь Эмили заныла от тоски.

— Вы имеете в виду, избавиться от ребенка, — произнесла она наконец. — Если ребенок в самом деле есть.

Мисс Динглеби откинулась на спинку кушетки и скрестила руки на груди, обтянутой черным габардином. Лоб ее выжидательно наморщился.

Если ребенок в самом деле есть. До сих пор Эмили не позволяла себе думать о такой возможности, отмахивалась от подозрений, сосредоточившись на других вещах. Каждый день она ожидала, что увидит признаки, говорящие, что все нормально, все просто замечательно, и каждый день эти признаки не появлялись. Но она все-таки сумела убедить себя, что это ошибка, что сама мысль о том, будто она носит ребенка герцога Эшленда, абсурдна.

Абсурдна.

Живот все еще плоский. Чувствует она себя, как обычно. Может быть, груди слегка ноют и немного набухли, но это, конечно же, виноваты корсеты, которые снова приходится носить, они все сжимают и сдавливают. Или же причина в том, что вот-вот явится запоздавший визитер.

«Если нам так повезет, что мы сумеем зачать ребенка». Дитя Эшленда, дитя, о котором он мечтал. Эмили заставила себя представить картинку: Эшленд стоит у окна, качая в своих огромных руках спящего младенца. Сердце успокаивалось, билось все медленнее, в ровном, уверенном ритме, к животу и конечностям вновь приливало тепло.

Дитя Эшленда. Их дитя.

— Это смехотворно, — сказала она.

— Это вполне рационально. Женщины делают это каждый день.

— Может, они и делают. Но я не могу совершить подобное, не сказав ему, — отрезала Эмили.

Мисс Динглеби воздела руки.

— Только послушай себя! Ты добровольно кладешь голову на плаху после всего, что я сделала, чтобы тебя освободить.

— Не вижу никаких причин действовать немедленно. Когда пройдет бал…

Мисс Динглеби встала.

— Когда пройдет бал и минует опасность, тебе уже никуда не деться. Ты будешь испытывать облегчение, благодарность к Эшленду и сделаешь все, что он захочет. Мне стыдно за тебя, Эмили. Я думала, ты сделана из более жесткого материала. Я думала, если дать тебе попробовать вкус независимости…

Руки Эмили сами собой сжались в кулаки.

— Да! Да, я отлично понимаю, что все вокруг знают, как для меня лучше! Все строят за меня планы! Передвигают меня так, чтобы это соответствовало их целям. Но у меня есть и собственная воля, и я намерена прямо сейчас применить ее к делу. Мисс Динглеби, вы немедленно покинете эту комнату и позволите мне раз в жизни самостоятельно принять решение.

Мисс Динглеби не шелохнулась. Ее нежный розовый ротик почти незаметно сжался; она не моргая смотрела на Эмили.

— Браво, — произнесла она наконец и только тогда вышла из комнаты.


Герцог Эшленд, поднимаясь по большой лестнице особняка герцога Олимпии на Парк-лейн, не особенно обрадовался, встретившись на верхней ступеньке с аккуратно одетой мисс Динглеби.

Он отошел в сторону.

— Добрый день, мисс Динглеби.

— Добрый день, ваша светлость. Вы хотите увидеть ее высочество? — спросила она так, словно спрашивала: «Ты, бесстыжий пес, собрался украсть Святой Грааль с его священного алтаря?»

— Да.

— Полагаю, вас не смущает тот факт, что ее высочество отдыхает в своей комнате?

— Я отвлеку ее ненадолго.

— Разумеется. Я полностью доверяю чувству чести и приличий вашей светлости, — четко проговорила мисс Динглеби. — Доброго дня.

Дверь в покои Эмили была приоткрыта. Эшленд все равно постучался.

— Кто там?

— Эшленд.

Короткая пауза.

— Заходите.

Он толкнул дверь. Эмили стояла у окна, прижав пальцы к подоконнику. Угасающий свет придавал ее коже слегка голубоватый оттенок.

— Вы сегодня без очков, — заметил он.

— У меня заболели глаза.

— С вами все в порядке?

— Да. — Она посмотрела на него. Мышцы лица натянулись, все ее тело излучало беспокойное напряжение. Одним пальцем она постукивала по подоконнику. — Вы приехали, чтобы отвезти Мэри и Фредди на Итон-сквер?

— Да. Но вечером я, разумеется, вернусь. Куда пошла мисс Динглеби? Вас нельзя оставлять в одиночестве.

Эмили оторвалась от окна и подошла к нему.

— Можно поехать с вами? За эти последние недели я почти не выходила на улицу.

— Лучше бы не надо. Мне еще нужно кое-что сделать.

— Понятно.

— Эмили. — Он убрал руки за спину, чтобы не прикоснуться к ней. — Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Да.

— Если вы передумали насчет завтрашнего дня, я могу все прекратить. Скажу Олимпии…

— Нет! Нет. Я хочу покончить с этим.

— Мне это не нравится, и вы это знаете. Есть и другие способы.

— Это мое решение, — сказала она.

Она стояла так царственно, выпрямив спину, вздернув подбородок. Золотистые волосы, аккуратно разделенные на пробор и уложенные в узел у основания шеи, блестели. Она напоминала ему цитадель — сплошь гладкие каменные стены и высокие зубцы с бойницами. Ему хотелось бросить абордажный крюк и соскоблить все это, но сама идея казалась нечестивой. Словно Эшленд мог поцарапать ее, запятнать эту ее безупречную крепость.

Где же за этими отполированными стенами сама Эмили? Где Гримсби?

— Есть и другие способы, — повторил он. — Прямо сейчас у меня в кармане лежит специальная лицензия. Вы уже достигли совершеннолетия. Мы могли бы пожениться еще до обеда. И уехать, куда вы только пожелаете.

— Чепуха. Я намерена довести дело до конца. Ради блага моих сестер, если уж нет других причин.

Между пальцами правой руки мелькнуло что-то белое: скатанный в шарик носовой платок.

— Ну хорошо. Так или иначе, а я сделал все необходимые приготовления. И у меня есть кое-что для вас. — Эшленд вытащил из кармана конверт и протянул ей.

— Что это? — Она спрятала платок в рукав и взяла конверт. Эшленд смотрел на ее запястье. Ему хотелось закатать этот рукав, сорвать с нее платье и упиться ее наготой. Хотелось снова оказаться с ней в постели и заниматься любовью до тех пор, пока она не зарыдает от наслаждения, пока не начнет смеяться вслух, пока снова не станет собой.

Эшленд тяжело сглотнул.

— Это прибыло с почтой на Итон-сквер. Адресовано вам.

Она перевернула конверт, глянула на черные каракули и ахнула.

— Вы узнаете почерк? — спросил Эшленд.

Она подняла на него широко распахнутые от волнения глаза. Все опасения исчезли с ее лица.

— Это от моей сестры!

Глава 22

Слабый свет газовых фонарей заскользил по лицу Эшленда, когда карета завернула за угол Чейни-уок, и лицо его сделалось еще более пугающим, чем всегда. Да и грозное выражение не помогало расслабиться.

— Какой я болван, что дал себя уговорить!

— Это совершенно безопасно. Вы же со мной, а никто в Лондоне не знает меня как Гримсби. Ну, кроме Фредди, а он вряд ли анархист. Во всяком случае, не из убежденных.

— Сейчас не время для шуток.

— Самое время. — В горле у нее бурлил смех. Она выглянула в окно, на мелькающие мимо тени домов, на лужицы газового света на тротуаре. — Я сейчас увижусь со своей сестрой. С сестрой, Эшленд! Вы даже не представляете, что это для меня значит. — Эмили протянула руку, положила ладонь на его колено.

— Вы уверены, что это ее почерк? Ошибки быть не может? — На руку он даже внимания не обратил.

— Уверена, как в своем.

— А этот человек, которого она приведет с собой. Она хорошо разбирается в характерах? Вы же представления не имеете, кем он может быть!

— Должно быть, это тот человек, к которому ее поместил дядя, а вам известно, что суждения Олимпии безошибочны.

Он что-то недовольно забурчал и скрестил на груди руки.

— Мне это не нравится.

— Вы и не обязаны приходить от этого в восторг. Но попробуйте все-таки порадоваться за меня, ладно?

Карета наехала на крысу, дернулась, ладонь Эмили соскользнула с колена Эшленда, Эмили потеряла равновесие. Рука Эшленда метнулась, как змея, и полностью накрыла ее плечо.

— Четверть часа, — произнес он. — И ни минутой больше.

Карета замедлила ход. Вперед виднелся мост Альберта, но деревья перекрывали видимость. Эшленд вытащил из кармана пистолет и положил себе на колени.

— Ваш стилет с вами?

— Уберите это. Да, со мной. — Эмили высунула голову в окно, пытаясь в густом речном тумане рассмотреть чьи-то очертания снаружи. Карета, дернувшись, остановилась, Эмили схватилась за ручку, но сверху на ее ладонь легла ладонь Эшленда.

— Первым выйду я, — сказал он, взял пистолет в левую руку и ловко взвел курок обрубком правой. Подбородком показал на дверцу, и Эмили ее открыла.

В лицо ударил сырой воздух с Темзы. Эшленд бесшумно и грациозно спрыгнул на землю, как громадный африканский кот, каким она как-то вообразила его в библиотеке Эшленд-Эбби, и что-то негромко бросил кучеру.

— Ждите, — велел герцог Эмили. — Сидите в карете, пока я вас не позову.

Эмили вцепилась в дверку. Эшленд сделал вперед шаг, другой.

— Хольстайн, — тихо позвал он.

— Хунхоф, — послышался негромкий ответ.

Эшленд поманил ее правой рукой. Эмили соскользнула со ступенек кареты и встала у него за надежной широкой спиной, вглядываясь поверх его плеча в угольно-черные пятна на набережной.

Возникла чья-то тень.

— Эшленд, клянусь богом!

— Хэтерфилд? — Эшленд опустил пистолет.

— Она там, в кустах сзади, — начал было мужской голос, но его заглушил торопливый топот. Летящий снаряд, облепленный мокрой шерстяной тканью, просвистел мимо Эшленда и заключил Эмили в сокрушительные объятия.

— Стефани! — выдохнула Эмили, обнимая сестру, плача и дрожа. Положила руки на укрытые пальто плечи, отодвинула Стефани и погладила по щекам. — Это ты!


Маркиз Хэтерфилд деликатно кашлянул.

— Как-то все это весьма… весьма странно выглядит, правда?

Эшленд глянул на два силуэта, обнявшихся на скамье в десяти ярдах от них. На четыре ноги в брюках падал слабый свет газового фонаря. Эмили сняла свой котелок, а Стефани то и дело трогала ее волосы и восклицала, какие они короткие.

Он пнул ногой камешки на дорожке.

— Она в самом деле рыжая?

— Вне всяких сомнений, — ответил Хэтерфилд.

Со скамейки послышался восторженный визг, которому вторил точно такой же ответный.

— О чем, дьявол все побери, они болтают? — осведомился Эшленд.

— О нас, старина. О нас.

— А ты откуда знаешь?

— Четыре сестры.

Мимо проехала двуколка, грохоча колесами. Эшленд смотрел, как она едет вдоль набережной, затем заворачивает на Чейни-уок. Туман сгущался все сильнее, холодно лип к коже.

— Пять минут, — негромко произнес Эшленд.

Два силуэта на скамье не обратили на него никакого внимания. Теперь они держались за руки и щебетали, как птички, перебивая друг друга и говоря одновременно. Как, дьявол их побери, они вообще могут понять хоть слово в этой мешанине?

— Женщины, — сказал Хэтерфилд и сунул руки в карманы.

— Были какие-нибудь сложности? — спросил Эшленд.

Хэтерфилд устало вздохнул.

— Одни сплошные сложности, старина. А у тебя?

— Я имею в виду вот такие сложности. — Эшленд кивнул на густые выжидающие тени вокруг. — Угрозы нападения. Вас уже кто-нибудь вычислил?

— Нет-нет. Мы неплохо спрятались.

— Вот пусть так и остается, Хэтерфилд, не высовывайтесь. Слышал про завтрашний бал?

— Приглашение пришло неделю назад.

— Не ходите. Смотри, ее не пускай! Ты меня понял?

В воздухе зазвенел смех Стефани. По крайней мере Эшленд решил, что это Стефани. Он никогда не слышал, чтобы Эмили издавала такие звуки.

— Понял, — ответил Хэтерфилд. — Да.

Проехала еще одна двуколка, следом за ней — карета. От лодок, причаленных у берега, доносился пьяный голос.

Эшленд сообщил:

— Две минуты.

И едва произнес эти слова, как уловил намек на движение — то ли звук, то ли просто интуиция подсказала, потому что все произошло с правой, слепой стороны.

Он резко повернулся. Среди окутанных туманом деревьев что-то вспыхнуло.

— Охраняй женщин! — бросил он Хэтерфилду и бросился к деревьям. Громкий треск расколол воздух. На скамье закричали. Еще рывок, он ворвался в рощицу и врезался в плотного человека.

— Ой, — вскрикнул тот.

Пистолет упал на мостовую. Эшленд пинком откинул его в сторону и нанес удар левой в челюсть незнакомца. Голова того запрокинулась; он рухнул на землю, как срубленное дерево.

Эшленд наклонился и сгреб воротник незнакомца в кулак.

— Кто ты такой? Кто тебя послал?

Тот взмахнул рукой. Сверкнул металл. Эшленд отпустил воротник и правым локтем с размаху ударил по запястью незнакомца. Что-то хрустнуло, нож, лязгнув, полетел на камни. Незнакомец взвыл от боли.

— Кто тебя послал?

Незнакомец рывком вскочил. Эшленд снова ударил его в челюсть, и на этот раз тот упал без движения.

— Проклятие, — пробормотал Эшленд.

За спиной раздался крик. Он круто повернулся. В густом тумане метались тени, то ли четыре, то ли пять, он не мог различить. Послышался смачный удар — чей-то кулак врезался в плоть. Кто-то громко взвыл. Голос Эмили, она что-то кричит.

Пистолет Эшленда давил ему на ребра, но для стрельбы слишком мало места. Герцог нащупал в траве нож, прыгнул вперед и схватил ближайшую же фигуру. Широкоплечий, приземистый — не женщина. Эшленд возвышался над ним по меньшей мере на восемь дюймов. Он с силой всадил правый локоть туда, где шея соединялась с плечом, и нападавший, не издав ни единого звука, рухнул на землю.

В туманной тьме бледным пятном мелькнуло лицо Эмили. Кто-то удерживал ее за шею рукой в толстом пальто.

Перед глазами Эшленда все побелело от ярости. Он испустил рык, уравновесил в руке нож и с поразительной точностью ткнул обрубком руки справа от Эмили, попав прямо в живот нападавшему.

Его хватка ослабла. Эмили ткнула локтем ему в ребра, он охнул и отпустил ее. Не дав Эмили упасть, Эшленд схватил незнакомца и приставил нож к его горлу.

— Кто ты? — прорычал он. — Кто тебя послал?

Тот что-то выдохнул.

— Что?

Раздался выстрел. Перед глазами что-то мелькнуло.

— К черту все! — взревел Эшленд, швырнул незнакомца на землю и схватил Эмили за руку. — В карету!

— Я не могу бросить Стефани! — закричала она.

— Мы здесь, — послышался возле уха голос Хэтерфилда, спокойный и уверенный. — Стреляли от реки.

— Веди женщин в карету, я прикрою! — Эшленд вытащил пистолет.

— Иду! — Хэтерфилд помчался прочь, подталкивая перед собой Эмили и Стефани, а Эшленд повернулся к реке. Ее окутывал туман, призрачный, непроницаемый. Как, дьявол его побери, можно оттуда прицелиться из пистолета?

Еще один выстрел. Пуля просвистела мимо уха.

Не от реки. С моста.

Эшленд выругался. Человек у его ног пошевелился, но разбираться с ним некогда. Эшленд почти бегом кинулся к карете, целясь в сторону моста Альберта. Хэтерфилд заталкивал внутрь принцесс, прикрывая дверь своим крупным телом.

— На юг, — скомандовал Эшленд кучеру, прыгая внутрь вслед за Хэтерфилдом. — Подальше от чертова моста.

Едва он захлопнул дверцу, карета рванула с места. Эшленд нашел Эмили, сгреб в охапку и прижал к груди.

* * *

— Никакого бала завтра не будет, — заявил Эшленд. Он держал нож в руке и крутил его, подставив под падающий в окно свет. Они только что пересадили Стефани и ее маркиза в безликую черную двуколку на Бромптон-роуд, и теперь в карете тяжестью повисло потрясение от случившегося.

— Мы уже не можем его отменить.

Эшленд взглянул на Эмили.

— Ты с ума сошла? Тебя только что чуть не убили!

— Он даже не пытался меня убить, иначе я уже была бы мертва.

— Тогда что он делал?

— Хотел увезти меня. Похитить. — Она говорила быстро, слова налетали одно на другое. Ей казалось, что мозги подпрыгивают, словно под электрическими разрядами, и мыслить она логически просто не в состоянии. Эмили пыталась восстановить последовательность событий, но перед глазами возникали только короткие картинки. Бурная радость от встречи со Стефани. Возможность прикасаться к Стефани, говорить с ней, словно они расстались несколько часов, а не месяцев, назад. Внезапное нападение, рука, сжимающая ее шею, побег к карете.

Неужели все это действительно случилось? С ней, тихой, ничем не примечательной Эмили?

— Ну, это в тысячу раз лучше. — Эшленд засунул нож в карман пальто и поморщился.

— Ты ранен!

— Ерунда. Царапина.

Она схватила его за левый рукав. Ткань была прорезана, края мокрые.

— Это не царапина! Тебя порезали!

— Да ради бога, Эмили. Видывал я и похуже.

Эмили посмотрела на израненное лицо, и сердце пронзило чувством вины.

— Да, но ты больше не в афганской пустыне. Ты в Лондоне. Со мной.

Эшленд прикоснулся к ее щеке.

— Да.

Призрачный свет от уличного фонаря скользнул по его лицу. Оно смягчилось, исполнилось тоски и теперь выглядело так, как в тот раз, когда она впервые сняла повязку в номере отеля в «Эшленд-спа».

Несколько недель назад. Целую жизнь назад. Как она скучала по нему, открытому, беспечному Эшленду!

Эмили расстегнула пальто, сюртук и жилет, вытащила из брюк полу белой рубашки и прежде, чем Эшленд успел возразить, вынула из его кармана нож и отрезала кусок ткани.

— К черту все, Эмили. Через четверть часа мы будем дома. Я не истеку кровью до смерти.

Но все же он позволил ей высвободить руку из пальто и сюртука. Позволил закатать рукав рубашки и обнажить порез — не особенно длинный и глубокий, хвала надежной зимней шерстяной одежде, но все еще кровоточивший. Эмили вытерла кровь и забинтовала рану.

— Ну вот. Ведь так лучше, правда?

Его крупная рука пассивно лежала у нее на ладони, даже мускулы не напрягались.

— Намного лучше.

Голос звучал хрипло. Эмили подняла взгляд, и ее глупые глаза налились слезами.

— Прости меня, Эшленд. Мне так жаль, что все это случилось! Ты такого не заслуживаешь.

— Нет. Я вообще тебя не заслуживаю.

Эмили прошептала:

— Ох, дурачок.

Она отпустила руку Эшленда и прижала ладони к его щекам. Они были теплыми и влажными от напряжения и лондонского тумана.

— Дурачок. Ты слишком хорош для меня. Дурачок. — Она поднялась со своего сиденья и оседлала Эшленда. — Дурачок. — Она поцеловала его в губы.

— Эмили. — Это единственное слово он пророкотал едва слышно.

Губы Эшленда захватили ее рот, но слишком медленно. Она просунула между ними язык и лизнула шелковистую полоску его губ.

И он мгновенно обхватил ее руками, вжимая в свое тело, и ответил на поцелуй, будто пожирая ее. Эмили сжимала его мускулистые ноги своими, ощущая его неудержимую силу, буквально втискиваясь в него.

— Я хочу тебя, — сказала Эмили. — Сейчас.

— Эмили…

— Сейчас, Эшленд. Пожалуйста.

Пальцы Эшленда закопошились с застежками ее брюк, расстегнули их и, лаская, скользнули внутрь. Большой палец потирал заветный бугорок, указательный нырнул внутрь. Эмили вскрикнула.

— Боже, ты уже влажная, такая влажная, — пораженно произнес он.

Она приподнялась. Он грубым рывком сдернул с нее брюки, спустив их до щиколоток. Воздух холодил кожу, но Эмили едва это заметила, потому что горячие пальцы Эшленда обхватили ее ягодицы. Она рвала застежки у него на брюках, расстегивала пуговицы. Увидев сквозь ткань напрягшееся естество, она задрожала.

Его пальцы скользнули между ее ягодицами. Его член заполнил ее ладони, слишком большой, чтобы удержать его.

— Обними меня за шею, Эмили, — сказал он.

Эшленд жарко, прерывисто дышал ей в щеку. На его лбу выступили бисеринки пота, словно он сражался в какой-то невидимой битве. Эмили обхватила его руками за шею, чтобы удержаться, и он медленно начал опускать ее на своего вертикально торчавшего друга.

— Эшленд. — Мозг Эмили затуманило от желания.

— Тихонечко, сейчас. — Двумя пальцами он нежно раздвинул складки и устроился между стенками прохода. — Не торопись.

— Не могу, — выдохнула она, отчаянно извиваясь на нем. Он крепко удерживал ее за ягодицы. Голос звучал твердо.

— Не торопись.

Она стала опускаться медленно, миллиметр за миллиметром, тихо умоляя о бесконечно растягивающемся наслаждении, о его вторжении.

— Сейчас. Сейчас, — прохрипел он.

Он входил все глубже и глубже. Карета подпрыгнула, но Эшленд удержал Эмили, не дав им разъединиться, и вот, последний раз качнув бедрами, он полностью погрузился в нее.

— О боже мой, — прошептала она. Теперь он находился глубоко внутри, прямо напротив входа в матку. Эмили шевельнула бедрами, стремясь ослабить боль, но двигаться было некуда.

— Эмили. — Эшленд целовал ее в шею, в подбородок, в ухо, неистово и нежно.

Она осторожно приподнялась. Тела издали хлюпающий звук — влажная плоть против влажной плоти, — насыщенный, плотский.

Карета снова дернулась, и Эмили резко опустилась. Резкий поворот, и Эшленд грубо выругался, пытаясь удержать ее на себе. Он приподнял бедра, и она жестко опустилась, поднялась, снова опустилась, удовлетворенно зарычав от наслаждения-боли, сладкого саднящего жара, от того, что вбивала в себя естество Эшленда. Снова и снова она возвращала на место его жаждущий член, а он бормотал ей на ухо непристойные, возбуждающие слова, рассказывал, как использовать его, говорил, что она с ним творит.

Основную работу сделала карета. Она рывками соединяла их, снова разъединяла, вынуждая цепляться друг за друга и дергаться, как пара охваченных похотью животных. Эшленд продолжал бормотать на ухо, побуждая Эмили не останавливаться, его пальцы нежно скользили по ее плоти, и темное пространство вокруг них наполнялось охами, хлюпающими звуками, земным запахом человеческого вожделения.

Это не было безупречным. Это было беспорядочным и несвязным, аритмичным и разнузданным. Воздух загустел и повлажнел от их пота. Губы Эшленда прижимались к ее коже, его руки удерживали ее тело, его член вонзался в нее и выходил наружу, внутрь и наружу, неистовый от желания, снова и снова терся о место слепящих ощущений. Эмили вцепилась в его черные плечи, тяжело дышала, напрягалась изо всех сил, почти там, почти, почти, о Господи…

Карета совсем не вовремя повернула направо. С ее губ сорвался досадливый стон.

Эшленд, крепко удерживая ее, потянул на себя.

— Давай, Эмили. Кончай прямо сейчас, — потребовал он, прижав большой палец к ее заветному бугорку, вбиваясь еще глубже, и она внезапно сорвалась с обрыва, раскаленная добела, и тело целиком запульсировало от потрясения и восторга.

В миг оргазма Эшленд приподнял ее и сдвинул в сторону, одним быстрым движением вытащил носовой платок и излил в него свое горячее семя, а его правая рука крепко прижимала к груди ее содрогающееся тело.


Эшленд потихоньку начинал приходить в себя и даже что-то соображать. Эмили лежала, прижавшись к нему, и тяжело дышала, положив руку поперек его груди. Святой Иисус. Она только что отымела его в карете до бессознательного состояния.

Он не мог шелохнуться. Все мышцы словно онемели. Он с большим трудом засунул носовой платок обратно в карман и подвинул Эмили так, чтобы она лежала хоть немного удобнее. Она неловко шевельнулась, приподняла голову, и Эшленд вспомнил, что ее брюки болтаются на щиколотках.

— Извини, — выдавил он, потянулся и поддернул ее брюки наверх, на место. Затем спрятал не опавший до конца член в разрез своей ширинки и застегнул пуговицы.

— Не говори так. И не нужно ни о чем жалеть. — Эмили обняла его за шею. От этого простого жеста в груди у Эшленда потеплело. Перед ним снова женщина, которую он знает. Его женщина. Его Эмили.

И он убьет любого, кто попытается ее обидеть.

Карета снова куда-то завернула. Эшленд выглянул в окно как раз вовремя, чтобы заметить Веллингтона верхом на коне.

— Гайд-Парк-корнер, — произнес он ей в ухо. — Почти приехали.

Эмили приподнялась.

— Не нужно было этого делать. Твой носовой платок.

Мозги Эшленда были окутаны туманом, как сам Лондон.

— А что с ним такое?

— Эшленд, я… я должна тебе кое-что сказать…

Карета замедлила ход и подпрыгнула на выбоине в мостовой, разъединив их.

— Потом, — сказал он.

Пропустив Эмили через черный ход, ключ от которого у него был, Эшленд кивнул спускающемуся с лестницы Гансу. И сам Эшленд, и Эмили молчали, пробираясь через кухню и поднимаясь по черной лестнице, а когда добрались до площадки второго этажа, где находилась спальня Эмили, часы как раз пробили час.

У двери в свою комнату она обернулась.

— Тебе нельзя входить. Со мной ночует мисс Динглеби. Она ждет меня, значит, наверняка еще не спит.

— Я знаю. Я сплю в соседней комнате.

— Что?

Он поцеловал ее в губы.

— Просто ляг и поспи. Поговорим утром. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да.

— Я был не слишком груб?

Она опустила голову.

— Нет-нет! Ты был безупречен, а вот я груба. Я хотела этого. Мне требовалось… очиститься от всего этого…

— К вашим услугам, мадам. — Он снова поцеловал ее. — Утром прими горячую ванну. Боюсь, все будет болеть. Если бы не твоя чертова мисс Динглеби, я бы…

— Нам нужно поговорить, Эшленд.

— Потом. Завтра. Тебе нужно отдохнуть.

— И тебе.

— Я вернусь к себе в комнату, когда повидаюсь с твоим дядей. Хороших снов. А я позабочусь, чтобы с тобой сегодня ночью ничего не случилось. И каждую ночь впредь.

Она хотела что-то ответить, но он показал на дверь, одними губами произнес «мисс Динглеби» и открыл дверь.

Убедившись, что она в безопасности внутри, услышав, как мисс Динглеби настойчивым голосом задает вопросы, а Эмили твердо и резко отвечает, Эшленд торопливо спустился с лестницы и подошел к личному кабинету Олимпии, откуда еще выбивалась полоска света.

В голове прояснилось. Энергия вновь вернулась, Эшленд буквально вибрировал решимостью и дверь распахнул, не постучавшись.

В комнате было пусто, только Ормсби, дворецкий, выключал лампы.

— Где его светлость? — требовательно спросил Эшленд.

Ормсби поднял глаза.

— Мне очень жаль, ваша светлость, но герцог уехал.

Глава 23

Фредди бросил на письменный стол газету.

— Смотри, Гримсби! Я на первой странице!

— Ваша милость, — сказала мисс Динглеби, — пожалуйста, сейчас же покиньте комнату ее высочества. Нам нужно подготовиться к балу.

Эмили взяла газету. Заголовки кричали:

ПРОПАВШАЯ ПРИНЦЕССА НАШЛА СВОЮ ЛЮБОВЬ В АНГЛИИ. СКАЗКА СТАНОВИТСЯ БЫЛЬЮ — ПРИНЦЕССА СОГЛАСНА ОБВЕНЧАТЬСЯ С ГЕРЦОГОМ ЭШЛЕНДОМ; СЕГОДНЯ НА ПАРК-ЛЕЙН СОСТОИТСЯ КОРОЛЕВСКИЙ БАЛ В ЧЕСТЬ ПОМОЛВКИ; ОЖИДАЮТСЯ ПРИНЦ И ПРИНЦЕССА УЭЛЬСКИЕ.

И все это задыхающимися заглавными буквами. Она всмотрелась в расплывчатые фотографии — похоже, снято в прошлое воскресенье на ступеньках церкви. Совершенно непонятно, как они умудрились их сфотографировать. Справа от нее нависал Олимпия, слева — Эшленд. Ее практически зажала в тиски римская фаланга чересчур крупных герцогов.

— А где ты?

Фредди подошел и ткнул пальцем в фотографию.

— Вот тут! Разве не видишь?

— Это ухо.

— Это мое ухо! — Он выхватил у нее газету. — И отлично снято. Обрати внимание на благородный изгиб.

— Ваша милость, пожалуйста. — В голосе мисс Динглеби зазвенели властные нотки. — Меня удивляет, почему ее высочество вообще это допускает. Это в высшей степени неприлично.

— Неприлично? — Фредди искренне пришел в замешательство и беспомощно повернулся к Эмили. — Что тут, дьявол побери, неприличного? Она скоро станет моей матерью, это вопрос каких-то дней!

— Хмм. — Мисс Динглеби промаршировала к двери, распахнула ее и рявкнула: — Вон!

Плечи Фредди поникли. Он побрел к двери. Газета свисала из его пальцев.

Сердце Эмили не выдержало. Она весь день пыталась поговорить с Эшлендом наедине, но он покинул дом рано утром, вернулся лишь час назад и сразу отправился в кабинет к Олимпии, где они и заперлись. Из всей прислуги, суетившейся над приготовлениями к балу, с ней осталась только мисс Динглеби, чтобы помогать ей — точнее, охранять ее тюремную камеру. Последний час Эмили провела, мечась по комнате, как зверь по клетке, и следя за неумолимым бегом часовых стрелок.

А теперь еще Фредди, влетел и вылетел, как дуновение долгожданного ветерка, мимоходом бросив что-то насчет матери.

Доблестный Фредди.

— Фредди, постой! — Эмили бросилась за ним к двери и негромко сказала: — Пожалуйста, присматривай сегодня за сестрой. И если что-нибудь случится, если твой отец или я… если что-нибудь случится, позаботься о ней.

— Конечно.

Эмили приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Иди. Отец ждет тебя, чтобы отвезти на Итон-сквер.

— Ничего подобного. Они с Олимпией заперлись и плетут интриги. С нами поедет Ганс.

— Ну, значит, Ганс. И ради всего святого, не высовывайся! Не рискуй собой.

Фредди закатил глаза, повернулся и уткнулся в чью-то тонкую фигурку в дверях.

— Боже мой, — воскликнул он. — Люси! Какого дьявола ты тут делаешь?


Герцог Олимпия вытащил пробку из хрустального горлышка графина с шерри и кивнул Эшленду.

— Успокойте нервы, — предложил он.

Эшленд выставил перед собой руку.

— Мои нервы абсолютно спокойны, благодарю.

Олимпия налил бокал себе.

— Ох уж эта суета. Я буду счастлив, когда все закончится и мы снова сможем вернуться к обычным делам.

— С содроганием боюсь спросить, что такое «обычные дела» в вашем понимании.

— О, то то, то это. — Олимпия неопределенно взмахнул рукой и приложился к бокалу с шерри. Он уже успел одеться к балу в хрустящее белое и сверкающее черное. Седые волосы блестели под светом электрической лампы.

— Если все же мы вернемся к насущному вопросу. — Эшленд замолчал, чтобы поправить накрахмаленную манжету, высовывающуюся из-под черного рукава официального костюма. — Я провел все утро, наводя справки по поводу вчерашнего случая.

Олимпия поднес бокал к лампе, вглядываясь в игру света во множестве граней.

— Разумеется, позже мы поговорим, насколько разумно было везти мою племянницу на полуночное свидание, не говоря уж о том, что меня следовало поставить в известность в первую очередь. Знай я об этом, мог бы уберечь вас от кучи неприятностей.

— Я был готов защищать ее и защитил. А она хотела повидаться с сестрой.

— Учитывая, что над ее головой нависла угроза, желание Эмили встретиться с сестрой не имеет никакого значения.

— Не согласен.

— Потому что вы в нее влюбились.

— Потому что я видел, что с ней сделали эти три-четыре недели домашней тюрьмы. Она благородна, послушна долгу, она не жаловалась. Но она несчастлива. Она перестала быть собой.

Олимпия стукнул бокалом по столу чуть сильнее, чем следовало, расплескав капли драгоценного шерри по красному дереву.

— Сколько раз, Эшленд, я предостерегал вас, не советуя позволять чувствам вмешиваться в вашу работу? — Слово «чувства» прозвучало так, словно он случайно проглотил какое-то мерзкое варево из червей и крови летучих мышей.

Эшленд встретил его взгляд спокойно.

— Счастье других должно быть главной целью любых поступков, разве нет?

— Хмм. — Олимпия вытащил носовой платок и промокнул разлитое шерри.

— Вам просто хочется отчитать меня за чересчур эмоциональный характер, или вы все-таки немного интересуетесь результатами моего утреннего расследования?

— Разумеется, последнее.

— Ну что ж. Я встретился с Хэтерфилдом…

— Ах да. — Олимпия опустился в кресло. — Расскажите же мне о дорогом друге Хэтерфилде.

— Полагаю, вам известно больше, чем мне. Очень умный ход — втянуть всех нас в ваш проект. В любом случае он не сталкивался с внешней опасностью во время своего… кхм… сотрудничества с принцессой Стефани, но зато получил несколько странных писем. — Эшленд вынул из кармана лист бумаги и положил его на стол перед Олимпией. — Одно он дал мне для изучения. Узнаете почерк?

Олимпия взял письмо и тщательно его разгладил.

— Нет.

— Обратите внимание на своеобразие написания букв. Наводит на мысль о готических немецких шрифтах.

— Да, я понимаю, о чем вы.

— И это не вызывает у вас определенных подозрений?

Олимпия поднял взгляд и оттолкнул от себя письмо.

— Дорогой мой Эшленд, не забывайте, что у этой организации есть члены по всей Европе. Мы можем приписать данный почерк многим людям.

— И вас не волнует, что кто-то, похоже, выяснил подлинную личность принцессы Стефани? Что вся эта умная затея с переодеванием не одурачила наших противников?

Послышался глухой удар и слабый вскрик. Эшленд вскинул бровь. Олимпия отмахнулся.

— Надо думать, музыканты устанавливают инструменты.

— Вы в них полностью уверены?

Эшленд сложил письмо и спрятал в карман.

— Все они тренированные агенты, — ответил Олимпия. — Отсюда следуют некоторые… эээ… сложности в отношении… эээ… собственно музыки.

— Еще кого-то нанимали со стороны? Еду проверили?

— Мой дорогой друг, я все же не любитель. Мы уточнили все эти детали бесчисленное множество раз.

Эшленд подался вперед.

— И последний вопрос. Этот Ганс. Камердинер отца Эмили. Что нам о нем известно?

— Вполне достаточно.

— Он умеет писать по-английски?

— Он был предан покойному князю. И проверен лично мисс Динглеби.

— Ах да. Грозная мисс Динглеби. Похоже, она в каждой бочке затычка. Проверяет камердинеров. Защищает принцесс от смертельной опасности.

Олимпия сплел кисти рук и закрутил большими пальцами, как крыльями мельницы. От него исходил слабый запах сигар и шерри, такой знакомый и ободряющий. Запах сведущих мужчин, клубов и кабинетов.

— Вы не одобряете мою Динглеби?

— Она пользуется вашим доверием. Значит, должна быть безупречной.

Эшленд положил свою широкую ладонь на скрещенные колени. На нем, как полагается во время королевского приема, были бриджи до колен, и казалось, что мышцы вот-вот прорвут блестящий белый шелк. Даже не пытаясь таиться, он всматривался в лицо герцога: глубокие морщины вокруг голубых глаз, непреклонный подбородок. Сколько тайн прячется за этим лицом?

Олимпия вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— До чего вы наблюдательны. Может быть, мне следует начать все сначала.

Эшленд позволил себе слегка улыбнуться.

— Я всегда говорю — лучше поздно, чем никогда.


Мисс Динглеби отступила назад и полюбовалась результатом целого часа труда.

— Превосходная работа, Люси. Миссис Нидл была совершенно права — с волосами ты совершаешь чудеса. Может быть, этот завиток возле правого уха чуть-чуть приподнять? — Она показала пальцем.

— Да, мадам. — Люси снова подошла со щипцами и чуть не обожгла кожу около уха Эмили.

— Превосходно, превосходно, — повторила мисс Динглеби. — Я с трудом узнаю вас, моя дорогая. Почти как во время бала в честь помолвки вашей сестры в прошлом году. Что за блистательное событие! Разумеется, за исключением жениха. Недотепа этот Петер, но все, конечно, уже в прошлом.

— Он не был недотепой. Вполне приятный молодой человек.

Мисс Динглеби закатила глаза, демонстрируя свое мнение о приятности молодых людей.

— А теперь встаньте, моя дорогая.

Эмили поднялась. Люси отступила на почтительное расстояние.

Мисс Динглеби занялась юбками Эмили, тщательно расправляя и укладывая складки.

— Превосходно, превосходно, — пробормотала она, распрямилась, отошла на шаг и склонила голову набок, постукивая себя пальцем по нижней губе.

— Что ты думаешь, Люси? Как выглядит ее высочество?

— Очень мило, — ответила Люси.

— Хм-м-м. Да. Я понимаю, что ты имеешь в виду. — Мисс Динглеби протянула руку и сняла с Эмили очки. — О, вот так гораздо лучше, тебе не кажется? Наш дорогой герцог Эшленд просто не сможет отвести от вас глаз.

Люси издала негромкий страдальческий звук, будто задохнулось какое-то небольшое животное.

— Да, Люси? — не оборачиваясь, спросила мисс Динглеби.

— Просто… соринка в горло попала, мадам. — Люси положила щипцы на туалетный столик.

— Выпей воды. — Мисс Динглеби прищелкнула пальцами. — Собственно, это превосходная мысль. Я сейчас же принесу напитки всем нам. У меня есть особый рецепт для успокоения нервов.

— Мои нервы совершенно спокойны, — отозвалась Эмили и сказала чистую правду. Она чувствовала себя собранной и спокойной, словно была куклой, автоматом, заключенным в глыбу льда, принцессой Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа, а вовсе не распущенной девицей, вступающей в полуночных каретах в неистовую плотскую связь с герцогами.

Но колесо судьбы уже повернулось, и она, черт возьми, ничего не могла с этим поделать.

— Чушь. Я тотчас же вернусь. — Мисс Динглеби решительно подошла к двери и шагнула за порог. Эмили в некотором замешательстве посмотрела на закрывшуюся дверь, вернулась к туалетному столику, взяла очки и водрузила их на нос. И посмотрела на свое отражение в зеркале.

Нужно признать, что платье просто великолепное. Ее высокую фигуру заключили в песочные часы из голубого атласа, такого бледного и ледяного, что он казался белым. Рукава подобраны вверх, к плечам, и украшены крохотными голубыми атласными розочками, блестящие юбки собираются сзади в настоящую реку из длинного холодно-голубого шлейфа. Вырез лифа находится на самой грани пристойности, оборка пенно-кружевных нижних юбок выглядывает из-под подола на какую-то долю дюйма. Голубая лента в тон вьется сквозь искусно взбитые кудряшки на голове.

Люси справа от нее возилась со щипцами и шпильками, лицо ее покрылось багровыми пятнами.

— Спасибо за помощь, Люси, — сказала Эмили.

— Мне ужасно стыдно, мэм. То есть ваше высочество. Простите за то, что случилось там, в Йоркшире. Я не знала… даже подумать не могла…

— Люси, дорогая моя. О чем ты?

Люси подняла голову и наткнулась на ее взгляд в зеркале.

— В ту последнюю ночь, мэм…

— Представления не имею, о чем это ты. В Йоркшире, говоришь? Эмили, принцесса Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа, никогда не была в Йоркшире.

Эмили слегка содрогнулась, подчеркивая свои слова.

Люси моргнула.

— Мэм?

— Но, как оказалось, твое появление здесь очень кстати. Мне как раз нужна камеристка.

Люси опешила.

— Но мэм… ваше высочество… я вовсе не училась…

— Это не имеет особого значения. Мой интерес к моде ничтожен. Прежде всего мне требуются умение держать язык за зубами и преданность. — Она отвернулась от зеркала и наткнулась на изумленный взгляд Люси. — Умение держать язык за зубами и преданность, моя дорогая. Предложи мне это, и я верну все сторицей.

— О мэм. — Люси медленно выдохнула.

— Умение держать язык за зубами и преданность, Люси. Обладаешь ты этими качествами?

— Да, мэм.

— Вот и хорошо. — Эмили опять повернулась к зеркалу. — А теперь помоги мне с туфлями. Похоже, сама я среди всех этих юбок свои ноги просто не найду.

Дверь снова отворилась, когда голова Люси еще пряталась под юбками Эмили.

— Боже мой. — Мисс Динглеби поставила поднос на стол. — Мы уже потеряли несчастную Люси?

Растрепанная Люси вынырнула наружу.

— Мэм?

— Не обращай внимания. Эмили, дорогая моя, я приготовила вам мой особый эликсир. Успокаивает нервы, освежает чувства. — Мисс Динглеби взяла с подноса один стакан и протянула его Эмили.

— Я вам уже говорила. Мои нервы и так вполне спокойны.

— И все-таки. — Мисс Динглеби качнула стакан. Свет от получившейся ряби отразился на ее лице, и показалось, что зрачки меняют цвет на зеленый и обратно.

— Не сейчас, Динглеби. Я вообще не хочу пить.

Мисс Динглеби вздохнула и поставила стакан.

— Ты только посмотри на себя. Непременно нужно снять эти очки, моя дорогая. Это бал по случаю твоей помолвки. Твой герцог ждет тебя внизу. Среди гостей находится сам принц Уэльский. — Она подошла к Эмили, сняла с нее очки и аккуратно сложила их. — Вот видишь?

— Собственно говоря, нет, не вижу. В этом и заключается смысл очков.

— Эшленд будет рядом с тобой весь вечер. Тебе совсем не требуется идеальное зрение. Право же, ты должна выглядеть наилучшим образом. Ради него. Ты же хочешь, чтобы он гордился тобой, правда?

— Я думаю, его светлость будет гордиться ее высочеством хоть в очках, хоть без них, — подала голос Люси. — И мозги намного важнее, чем красота, как всегда говорила моя мама.

— О, спасибо тебе, Люси, — отозвалась Эмили. — Это очень лестно.

— Боже мой. Похоже, всю прислугу в Йоркшире поощряют иметь собственное мнение. — Мисс Динглеби улыбнулась, ее безупречные губы, похожие на бутон розы, чуть растянулись. — Ну же. Ты должна это выпить. И сразу почувствуешь себя освеженной.

Эмили взяла стакан, поднесла его к свету. Напиток оказался розовым и довольно мутным в этом хрустальном стакане, странным образом напомнив ей про густой туман, что полз вчера ночью с реки. Нос защекотал аромат грейпфрута. Мисс Динглеби всегда превозносила достоинства грейпфрута. Настаивала, чтобы каждая принцесса за завтраком, независимо от времени года, съедала по половинке, тщательно очищенной и без сахара. Оставшуюся половинку гувернантка съедала сама, она терпеть не могла любого рода убытки.

Запах грейпфрута щекотал ноздри Эмили, напоминая все те утра за столом для завтраков, несладкий фрукт, выжидательно лежавший на тарелке, и официальное начало каждого, полного рутины и официоза дня. Часы, проходившие один за другим и похожие друг на друга, как капли дождя на оконном стекле. От запаха и воспоминаний ей внезапно стало нехорошо.

— Ну, давай же, — повторила мисс Динглеби. Ее карие глаза ярко блестели на тонком лице. Она прижала палец ко дну стакана и подтолкнула его к губам Эмили. — До дна.

К горлу подступила тошнота. Рот наполнился слюной. Эмили с трудом сглотнула и со стуком поставила стакан на туалетный столик.

— Думаю, я не буду это пить, — сказала она.

Глава 24

Лакей стоял навытяжку у двери в кабинет герцога Олимпии, напоминая черно-белого сторожевого пса.

— О Лайонел, — сказала Эмили, — вижу, вас сегодня вечером тоже привлекли к дежурству.

— Ваше высочество. — Он серьезно склонил голову, но лицо осталось бесстрастным.

— Я была бы вам очень благодарна, Лайонел, если бы вы отошли в сторону и тотчас же доложили бы обо мне их светлостям.

При этих словах на серьезном лице Лайонела появилась болезненная гримаса.

— Мне отдано распоряжение, ваше высочество, никого не впускать в эту комнату.

— Фи, — сказала Эмили. — Или фу, или как там еще говорится. Я принцесса Хольстайн-Швайнвальд-Хунхофа, подруга самой жены кайзера, племянница герцога Олимпии и обрученная невеста герцога Эшленда, чьи персоны вы как раз сейчас и охраняете. Заверяю вас, вы имеете полное право отворить мне эту дверь.

— Ваше высочество…

— Разумеется, я не пытаюсь воспользоваться своим положением, — добавила она.

— Ваше высочество…

— О, ради всего святого, Лайонел! И хотя бы ради прежних времен.

Лайонел поколебался, вздохнул и потянулся к дверной ручке.

Двое джентльменов в комнате вскочили на ноги, но смотрела она только на герцога Эшленда, невозможно высокого и устрашающе безупречного в белых бриджах до колен и фраке чернее черного. Белый атласный жилет сверкал на фоне накрахмаленных складок манишки. Взгляд Эмили скользнул по широким грозным плечам и наконец остановился на размытом пятне лица, твердой челюсти, черной глазной повязке, коротко постриженных седых волосах и ледяном голубом глазу.

— Моя дорогая, — произнес герцог Олимпия неотчетливо, из какого-то другого мира, никак не соединенного с тем, в котором она в данный момент существовала. — Ты выглядишь просто красавицей.

Он мгновенно оказался рядом с ней, он целовал ее руку, она бормотала что-то любезное, но образ Эшленда был словно с фотографической точностью выжжен у нее в мозгу.

Снившийся ей дядюшка взял ее за руку и повел в глубь комнаты.

— Мой дорогой друг, я отдаю вам свою племянницу, — сказал он, вкладывая руку Эмили в широкую ладонь герцога Эшленда, поглотившую ее целиком.

— Ваше высочество. — Эшленд поклонился. Она заметила крохотный белый треугольник носового платка, с математической точностью помещенный в кармашек жилета, и забыла собственное имя.

— Дорогая моя, ты покраснела, — воскликнул Олимпия. — Неужели у тебя нет любящих слов для своего будущего мужа?

Любящих слов? Эмили оторвала взгляд от носового платка, напомнившего ей носовой платок из прошлой ночи, и наткнулась на строгий взгляд Эшленда.

Боже милостивый! Этот несравненный герцог, излучающий с трудом сдерживаемую силу, занимался с ней безумным сексом. Вчера ночью. В темной карете.

Звуки и запахи хлынули ей в мозг. То, как подпрыгивала карета, то, как его тело вбивалось в ее. Грязные слова, которые он шептал ей на ухо. Рывки его бедер, когда он изливался в носовой платок.

Его носовой платок.

Его голос, низкий и мощный.

— Эмили, где ваши очки?

Она потрясла головой, прочищая ее.

— В комнате. Мне сказали, что подобные вещи не годятся для балов. — Она выдавила улыбку. — В конце концов я должна выглядеть блестяще.

Эшленд, не мигая, смотрел на нее.

— Прошу меня извинить, — произнес он и вышел из комнаты.

— Куда он пошел?

Олимпия развел руками.

— Не имею ни малейшего представления.

Эшленд вернулся через минуту, держа в руке очки, и с бесконечной нежностью нацепил их ей на нос.

— Так гораздо лучше.

Глаза обожгло слезами, но Эмили их прогнала. Принцессы не плачут, уж во всяком случае, не на людях.

— Благодарю, ваша светлость. Дядя, могу я поговорить с моим женихом с глазу на глаз?

Слово «жених» словно налилось интимностью в этой освещенной лампами комнате.

— Моя дорогая, с минуты на минуту прибудут гости…

Над головой послышался резкий голос Эшленда:

— Ее высочество желает отнять минуту моего времени, сэр.

Усталый вздох Олимпии.

— Очень хорошо. Только умоляю, не нужно портить мою мебель.

Он вышел за дверь прежде, чем Эмили поняла смысл сказанного и снова вспыхнула.

— Ну в самом деле! Почему он такое говорит?

Эшленд хмыкнул:

— Полагаю, это как-то связано с выражением твоего лица.

Она подняла на него глаза и отчетливо увидела его взгляд, больше не ледяной, а теплый и веселый.

— Совершенно не понимаю, о чем ты.

— Правда? Потому что, если не ошибаюсь, я думал о том же самом, о чем и ты. О том же, о чем я думаю с момента утреннего пробуждения. — Он заговорил низким голосом, где-то между рычанием и мурлыканием. — О тебе, оседлавшей вчера ночью мои колени и дрожавшей, когда ты вбирала меня в себя.

— Сэр!

Он подошел на шаг ближе.

— О карете, соединявшей нас вместе, когда мы так ошеломительно трахали друг друга. Ты велела мне всовывать мой большой…

— Сэр! Лакей стоит прямо у двери!

— …сильнее и быстрее…

— Я такое говорила?

— О да. — Он обвил рукой ее талию и крепко прижал к своему телу, облаченному в незапятнанное черное и белое. — Знаешь, о чем я думаю, милая?

— Даже представить не могу.

— Я думаю, что, когда мы поженимся, нужно будет хотя бы раз в неделю устраивать полуночные прогулки в карете.

— Мы шокируем соседей.

— Можно будет менять районы.

Она попыталась отодвинуться, но он держал ее крепко.

— Такое легкомыслие в такой момент! Я пришла, чтобы серьезно поговорить с тобой, в подробностях обсудить предстоящее нам испытание, поделиться моими подозрениями и убедить тебя больше не подвергать себя опасности вроде этой…

Он подхватил ее на руки (к черту все эти голубые атласные юбки и искусные кудряшки) и понес на коричневый кожаный диван герцога Олимпии.

— Ах, это. Все под контролем. Мы с твоим дядей очень толково все обговорили. Бояться нечего.

— Что-что? — Она все еще пыталась вырваться, но он просто опустился на подушки и посадил ее к себе на колени. — Эшленд, вчера ночью на нас напали люди с пистолетами. С пистолетами! И мисс…

— Все под контролем. Сегодня к полуночи вся эта их чертова шайка будет уничтожена. — Он наклонился и поцеловал ее. — А я потребую назначить дату нашего венчания как можно скорее, или я за свои действия не отвечаю.

— За свои действия? — переспросила она, задыхаясь, потому что его теплые губы пункт за пунктом стирали весь долгий разговор, который она мысленно продумала до того, как сюда спуститься. Что-то насчет мисс Динглеби, что-то очень важное…

— Прежде всего заниматься с тобой любовью так часто и тщательно, как это только возможно. В каретах, на диванах. Даже в кровати время от времени, если уж это так необходимо. — Его указательный палец скользнул ей под лиф — лиф с исключительно удобным низким вырезом, отороченный всего лишь тончайшими кружевами, — и погладил сосок.

— Эшленд! Потребовался целый час, чтобы собрать это платье в единое целое, и я не позволю тебе погубить…

Ее слова утонули в очередном поцелуе. Она сдалась и обвила руками его шею. В конце концов, что может быть важнее поцелуев с Эшлендом?

В дверь резко постучали.

— Не обращай внимания, — пробормотал Эшленд уголком трудолюбивого рта.

— Ты уверен… — Он лизнул ее язык, и Эмили задрожала. — …Уверен, что опасности нет? Потому что мне кажется… мисс Динглеби…

— Все под контролем, заверяю тебя. И я не отойду от тебя ни на мгновение. Беспокоиться совершенно не о чем, разве только об этом твоем скандально низком вырезе. — Он смачно поцеловал ее грудь.

Снова стук, на этот раз более энергичный.

— Эшленд, да что такое на тебя нашло? Это совсем на тебя не похоже.

Ее голова упала ему на руку.

— Просто я только что понял, что свободен. Свободен от своего проклятого прошлого, свободен от неотвратимой угрозы в виде шайки убийц, готовых отнять тебя у меня. Свободен жениться на тебе и разделить с тобой постель…

— Совсем не обязательно именно в таком порядке.

— Боже сохрани! Я слишком стар, чтобы придерживаться правил приличия и условностей. — Его рука, оставив лиф, начала нащупывать путь среди множества кружевных нижних юбок. Он уложил Эмили на подушки дивана и вытянулся рядом.

— Да, точно. И это возвращает меня к последнему пункту, который я хотела с тобой обсудить… на самом деле очень важному…

Дверь с грохотом распахнулась.

— Да будь оно все проклято, Эшленд! — воскликнул герцог Олимпия. — Я же дал вам строжайшие инструкции насчет моей мебели!


Кровь пела в жилах у герцога Эшленда и после того, как он станцевал со своей невестой третий вальс. В конце концов все идет как по маслу. С Эмили, стойко и грациозно стоявшей рядом с ним, бесконечная очередь гостей оказалась не такой мучительной, как он боялся. Хорошо воспитанные гости пожимали его левую руку, в основном не выражая неловкости. А Эмили в своем бледно-голубом атласе, приведенном в порядок поспешно вызванной Люси, выглядела просто ослепительно.

Прямо перед их стремительным выходом на лестничную площадку (Олимпия всегда питал пристрастие к театральным эффектам) Энтони вытащил из кармана фамильные сапфиры Эшлендов и надел их Эмили на шею, где они и сверкали в свете электрических люстр.

Они ей идут, думал Эшленд, кружа невесту в вальсе мимо восхищенных вдов, собравшихся в северо-восточном углу бального зала герцога Олимпии. Сапфиры, достойные принцессы.

Так он ей и сказал.

— Вот уж в самом деле достойные принцессы, — отозвалась она. — Ты хотел сказать — жены банкира. Они восхитительно вульгарны.

Он склонился к ее уху:

— В нашу первую брачную ночь я найду им более подходящее применение.

И заработал шлепок веером, но очаровательный румянец на ее щеках стоил этого наказания. Он опустил взгляд, следя за тем, как румянец расползается у нее по груди.

Вальс неуклюже догромыхал до конца.

— Право же, дядя мог бы найти более искусных музыкантов, — заметила Эмили. — Это совершенная дрянь.

— Видимо, им медведь на ухо наступил.

Эшленд бросил внимательный взгляд на Олимпию, стоявшего в противоположном конце зала. Герцог был поглощен беседой с привлекательной леди не первой молодости, сверкавшей бриллиантами, но взгляд Эшленда он почувствовал сразу, слегка повернул голову, потянул себя за мочку уха и вернулся к разговору.

Эшленд повел Эмили по бальному залу и взял с подноса проходившего мимо официанта два бокала с шампанским, ловко зажав ножки в левой руке.

— Кажется, тебе слишком жарко, милая, — сказал он. — Давай прогуляемся по саду.

— Мне ничуть не жарко, и, кажется, я вижу моего дорогого кузена Пенхэллоу вон там, около музыкантов…

Эшленд наклонился и что-то прошептал ей на ухо.

— О. Ну, хорошо. — Она поправила волосы. — Пусть будет сад.

Задачей Эшленда было (и это оказалось самой приятной миссией из всех, порученных ему до сих пор) просто чем-нибудь занимать Эмили, пока Олимпия действует в бальном зале. Эшленд начал еще в библиотеке, соблазняя ее самым бесстыдным образом, и успел целиком завладеть ее вниманием. В результате она вообще не заметила скрытой деятельности в бальном зале. Она получала искреннее удовольствие от бала, пила шампанское и танцевала только с женихом. Смотрела на него, когда они вальсировали, и его сердце останавливалось при виде чудесного тепла, светившегося в ее глазах.

Тепла к нему.

Он — самый счастливый человек на свете.

Выходя через французское окно в прохладную сырость сада герцога Олимпии и придерживая Эмили за спину, Эшленд обернулся всего лишь раз. Олимпия, выделявшийся своей серебристой головой, пересекал комнату, направляясь к секретной панели в стене позади оркестра, где ждала мисс Динглеби с приготовленной ловушкой.

Все на месте. Ему нужно всего лишь не подпускать Эмили к бальному залу. И право же, чем глубже в сад они зайдут, чем больше он займет ее ум и тело, тем в большей безопасности она будет.

Собственно, это его долг.

— Ой, тут так холодно! — воскликнула она. — Давай вернемся обратно. Мы должны вернуться. Наши гости начнут гадать, куда мы подевались.

Эшленд поставил шампанское на пустую вазу, снял свой фрак и накинул его на плечи Эмили.

— Задача решена. Пей свое шампанское, как хорошая девочка.

Он взял бокал и протянул ей.

— Я действительно не должна…

Он положил руку ей на спину и подтянул Эмили к себе.

— Есть старая поговорка, моя милая. Если леди говорит, что не должна, она наверняка сделает.

— Прошу прощения? Где ты этому научился?

— Я служил в армии.

— Эта отговорка кажется мне все менее привлекательной.

Но она улыбалась, она была счастлива. И позволяла увлечь себя все глубже в сад, где свет, падавший из бального зала, уступал место теням. Клумбы все, конечно, оголились, розы были безжалостно обрезаны, кусты словно сжались от февральского мороза. Впереди виднелся ряд самшитов, подстриженных армией садовников Олимпии в форме шара, но Эшленд проворно провел ее мимо них, направляясь к небольшой стеклянной оранжерее, заполненной весенними растениями.

— О, я ее помню! — воскликнула Эмили. — Мы с сестрами устраивали тут чаепития, когда в начале лета приезжали в гости. Это было так весело! Я бы с удовольствием заглянула внутрь, но она, наверное, заперта на зиму.

Эшленд протянул через ее спину руку и извлек из внутреннего кармана небольшой предмет, постаравшись задеть грудь Эмили.

И протянул этот предмет ей.

— О! А как ты раздобыл ключ?

— Я большой специалист по таким вещам.

— Как захватывающе. Интересно, стоит ли тут еще тот старый плетеный шезлонг? Мы любили на нем подремать.

— Стоит.

— Как… о! — Она остановилась в дверях.

Эшленд подошел к ней сзади и обнял.

— Тебе нравится?

— Как ты?… О, это прекрасно!

Она шагнула вперед, в беседку из цветов, ароматных лилий и роз, гардений, срезанных и переполнявших вазы, чувственных орхидей, цветущих в вазонах.

— Часть принадлежит твоему дяде. А я послал несколько человек обчистить цветочные лавки.

Эмили повернулась к нему лицом.

— О, но мы не можем! Бал!

— Шампанское льется рекой. Подозреваю, что там даже не заметят нашего отсутствия.

Он склонился и нежно прильнул к ее губам.

Эмили обняла его за шею.

— Эшленд, ты — романтик.

— Прикуси язык. Я — неотесанный и молчаливый йоркширский герцог. — Он подхватил ее на руки и понес к шезлонгу. Фамильные сапфиры подмигивали ему.

— Это скандально. Мы в самом деле до свадьбы должны вести себя пристойнее. — Эмили мечтательно вздохнула и запрокинула назад голову, потому что его язык приступил к исследованию нежной кожи ее шеи.

— Поверь мне, свадьба произойдет так быстро, как мы только сумеем ее устроить, — сказал он.

— И чем быстрее, тем лучше.

— Я рад, что ты приняла мою точку зрения. — Эшленд оттянул вырез ее платья. Он прилегал плотно, выкроенный точно по мерке, но сегодня груди Эмили казались необычно пышными, они почти вырывались из корсета, и с некоторым усилием Эшленд сумел выманить наружу один темный сосок.

Она гортанно засмеялась.

— На самом деле у меня просто нет выбора.

Эшленд был занят тем, что посасывал нежный сосок, и ответить не смог. Господи, какая она сладкая! Ее спина выгнулась, почуяв его жадное вожделение, член в брюках раздулся.

— Эшленд, ну в самом деле. Сейчас не время для этого. Планы дяди…

— К черту планы твоего дяди. — Эшленд говорил совершенно серьезно.

— Но есть кое-что… Я должна рассказать вам обоим, про мисс Динглеби…

Эшленд поднял голову и положил ладонь Эмили на щеку.

— Мы все знаем про мисс Динглеби. Поверь мне. Как раз сейчас твой дядя с этим разбирается.

— О.

Ее глаза, освещенные луной, округлились.

Он поцеловал уголки ее глаз, ее губы.

— Неужели я позволил бы себе расслабиться хоть на мгновение, будь ты в опасности? Конечно, нет. Олимпия все объяснил. Да, и мисс Динглеби, и все остальное. И прямо сейчас он с этим разбирается. Тебе больше не о чем тревожиться.

— Ты знаешь все? — Голос ее прозвучал взволнованно.

— Абсолютно.

Ее тело в его объятиях расслабилось.

— И ты счастлив?

— Полностью удовлетворен.

Она положила руки ему на плечи.

— Эшленд, я так рада. Ты даже не представляешь, какое это облегчение. Эти последние недели я чувствовала себя в западне, понимая, что подвергаю тебя опасности, хотя ты этого не выбирал. И не хотела загонять тебя в ловушку. Не хотела ничего говорить, пока не удостоверюсь…

От ее мягкого согласия грудь просто переполнилась нежностью.

— Все уже закончилось, милая, или почти все. Впереди только розы.

Она снова открыла рот, но Эшленд прижал к нему палец.

— Больше никаких тревог. Позволь мне заняться с тобой любовью. Позволь подарить тебе наслаждение.

Эмили отвела его палец и улыбнулась.

— Я только хотела сказать, что на этот раз тебе уже не потребуется носовой платок.

Какое-то время он ничего не мог сказать. Казалось, что в груди взошло солнце. Эшленд склонился к ней.

— Да.

Несмотря на кипевшую от желания кровь, он соблазнял ее медленно, дождался, пока она станет влажной и скользкой, и только тогда расстегнулся и погрузился в нее, двигаясь в неторопливом ритме. Он довел ее до оргазма, жестко контролируя себя, заботясь о нежности после вчерашнего безумия. Время словно остановилось; его обволакивали атлас и накрахмаленные нижние юбки, сапфиры и мягкая кожа, аромат редких цветов и ножны Эмили, стискивающие его естество. И все это было настолько восхитительно, настолько томно, что, когда Эмили, содрогаясь и задыхаясь, кончила, мощь собственного оргазма ошеломила его.

Он сделал последний мощный толчок, забыв обо всем на свете, — и об Олимпии, и о мисс Динглеби, и о музыкантах в бальном зале. Остались только Эмили и ее сладкое дыхание на его шее, ее изящное тело, все еще пульсирующее под ним, пока он изливался глубоко внутри.


— Я так рада, — прошептала она несколько минут спустя. Эшленд вытянулся рядом. Оба они еще с трудом дышали, теснясь на узком шезлонге. Эшленд наполовину лежал на ней, опираясь на локоть, разгоряченный, вспотевший, чувствуя, как закрываются отяжелевшие веки. Эмили боялась даже думать, долго ли еще их выдержит старый шезлонг. — Очень рада. С моей стороны это так глупо. Подозревать мисс Динглеби! — Она засмеялась. — Но когда она подошла ко мне с этим своим странным напитком и стала требовать, чтобы я его выпила, меня внезапно охватил страх. «До дна!» — сказала она, глядя на меня так настойчиво. Думаю, в последнее время я в таком беспокойстве, потому что…

Эшленд поднял голову.

— Напиток? — В его голосе сквозь хриплость и расслабленность прозвучала странная нотка. — Какой напиток?

— О, думаю, одна из ее грейпфрутовых смесей. Но тогда я только и могла думать, что она находилась в замке вместе с моими мачехами и составила этот напиток, от которого у них были выкидыши, а раз уж я поделилась с ней своими подозрениями насчет ребенка…

Эшленд резко сел. Накрахмаленный белый галстук позорно помялся и потерял форму.

— Ребенка?

— Ну, она, конечно, уже и сама подозревала, но…

— Ты беременна?

Сердце Эмили словно сковало льдом, кусочки которого отламывались и попадали в кровь. Она открыла внезапно пересохший рот.

— Ну да. В смысле… это возможно. Я так думаю. Я думала, ты знаешь. Когда ты сказал…

Потрясенный взгляд Эшленда метнулся к ее груди, к животу, снова к лицу.

— Ты беременна? От меня?

Эмили ахнула и села, столкнув с шезлонга Эшленда. Он с трудом поднялся на ноги.

— Конечно, от тебя! Какого дьявола ты себе думаешь?

— Прости… конечно, я… просто потрясен… Боже правый! Ребенок. Боже правый! — Он запустил пальцы в свои коротко постриженные волосы. Квадрат лунного света упал через стекло на его лицо, выбелив его, а черная повязка зияла, как бездна.

— Ну а что же, по-твоему, я имела в виду? — Эмили внезапно сообразила, что ее груди самым неприличным образом вываливаются из лифа, и поспешно затолкала их внутрь. — И что имел в виду ты?

— Уж в любом случае не это. Я… — Он помотал головой. — Так что там про напиток?

Эмили встала.

— Мисс Динглеби. Она принесла мне напиток, такой розовый, как раз перед тем как я пошла повидаться с тобой.

— И ты его попробовала?

— Нет! Я же сказала, у меня возникло странное чувство. Я его поставила и пошла в библиотеку, чтобы найти вас с Олимпией и предупредить о своих подозрениях. А ты мне заявил, что все под контролем. Куда ты?

— Обратно в чертов бальный зал, если еще не поздно! — Он споткнулся о горшок с цветком и запрыгал вокруг него, торопливо застегивая брюки.

Эмили шла по пятам.

— Что случилось? В чем дело?

Он резко повернулся и схватил ее за плечи.

— Случилось то, что мы считали, будто мисс Динглеби на нашей стороне. Думали, она двойной агент и притворяется, что она из людей Ганса…

— Ганса!

— Да, Ганса! Он и есть ваш наводчик. Он стоит за всем этим, он их шпион. Но Динглеби убедила его, что работает на «Свободную кровь», а на самом деле устраивала сегодняшнее грандиозное мероприятие, чтобы арестовать их всех с поличным…

— Святые небеса!

— Да только похоже, что она нас переиграла! — Он тряхнул Эмили, отпустил и повернулся к дверям.

— Погоди, Эшленд!

— Оставайся здесь! — приказал он, обернувшись, и распахнул дверь оранжереи.

— Ни за что! Я иду с тобой! Это моя страна, это мой отец и сестры… — Она попыталась обойти его и протиснуться в дверь. Холодный воздух из сада приятно охладил разгоряченное лицо.

Эшленд повернулся и положил большую левую руку ей на щеку.

— Ты носишь нашего ребенка, Эмили. Ради Господа Бога, оставайся здесь.

— Но я…

Не успела она договорить, как он с молниеносной скоростью выскочил за дверь, закрыл ее и запер на ключ.

— Эшленд!

Он уже исчез в тенях сада. Эмили подергала ручку, начала колотить по стеклу, снова подергала ручку. Кровь стремительным потоком неслась по жилам, наполняя ее энергией. Эмили пробежалась вдоль стены, остановилась прямо перед массивной вазой, наполненной оранжево-розовыми розами, и пнула ее ногой.

Запер. Он запер ее!

Она вернулась к двери, снова подергала ручку. Ключ торчал в замке, мучительно близко. Она приложила ухо к стеклу. Это что, крики? Пистолетный выстрел? Или там просто веселятся?

Мисс Динглеби. Разум не мог постичь случившееся. Неужели мисс Динглеби все это время работала на них? Или переметнулась в какой-то момент, заточенная в замке Хольстайн с его бессмысленной жизнью, архаичными традициями, богатством и абсолютной властью над окружающим крестьянством?

Мисс Динглеби. Господи, да как же она могла такое сделать? Вырастить трех девочек до совершеннолетия, а затем убить их отца. И все это ради дурацкой, невозможной причины, ради несбыточных воздушных замков.

Предательница.

Эмили кулаком заколотила по стеклу. Глазами она обшаривала оранжерею, потом глянула на шезлонг, на котором они с Эшлендом только что занимались любовью. Черный фрак Эшленда все еще лежал на подушках, смятый их страстными телами.

Послышался далекий крик, за ним — грохот.

Эмили подошла к шезлонгу, взяла фрак Эшленда, обмотала им левую руку и по усыпанному цветами полу зашагала обратно к двери. Не колеблясь ни секунды, она ударила по стеклу рядом с замком, просунула в дырку правую руку и отперла дверь.


Эшленду потребовалось меньше минуты, чтобы бегом проделать весь путь назад по садовой дорожке и взлететь вверх по каменным ступеням к французскому окну, ведущему в бальный зал, и за это время он успел разработать и отбросить дюжину разных планов.

Что-то точно происходило, это он мог сказать наверняка. Звуки музыки, звонкий смех и гул разговоров превратились в какофонию. Крики, вопли, грохот. Звон бьющегося хрусталя. Эшленд поднялся на верхнюю ступеньку и заглянул в окно: водоворот шелковых платьев и размахивающие кулаки. Окно распахнулось, мимо промчался джентльмен, направляясь в сад. Эшленд успел схватить его за воротник.

— Что случилось? Что происходит?

Джентльмен затараторил:

— Бунт, приятель! Беги, пока можешь!

— Чей?

— Лакеи! Музыканты! Чертов бунт!

Эшленд отпустил его и ворвался в бальный зал.

Его встретил звучный голос герцога Олимпии:

— Успокойтесь все! Полиция уже вызвана! Спокойствие! Опасность вам не угрожает!

Но впервые в жизни никто не обращал внимания на прославленный баритон герцога. На грудь Эшленда кинулась какая-то леди.

— Спасите меня, сэр! Меня сейчас убьют!

Эшленд оторвал ее руки от своей рубашки и отодвинул леди.

— Успокойтесь, мадам. Все под контролем.

Воздух прорезал пронзительный свисток, раздался топот бегущих ног. С высоты своих шести футов пяти дюймов Эшленд увидел реку синих мундиров, вливающуюся в зал из холла. Он отыскал серебристую голову герцога Олимпии.

— Что за дьявольщина тут происходит? Это все Динглеби, так?

— Ее тут не было. Впрочем, и приманки-принцессы тоже. Где Эмили?

— Заперта в оранжерее. Она сказала мне… да дьявол все побери! Оказалось, что Динглеби все-таки работает на них. Она все это и спланировала! — Эшленд снова огляделся, но увидел только полисменов.

— Полная неразбериха, — пробормотал Олимпия. — Лакеи — те, кого дополнительно нанял Ганс, — словно свихнулись, когда принцесса исчезла. Кто-то начал стрелять из пистолета. Мои люди выскочили из оркестра и… да к черту все! — Он утер лоб. — Все придется начинать сначала.

— Но где Динглеби?

— Бог ее знает. Я полный дурак. Мог бы и догадаться.

Эшленд уклонился от бегущего мимо полисмена.

— Слушайте, я думаю, она сбежала. Эмили ее раскусила как раз перед тем, как спустилась в библиотеку.

— Эмили!

— Та предложила ей какой-то напиток, и Эмили думает, это для того, чтобы избавиться от ребенка, который должен стать следующим проклятым наследником…

— Ребенок!

— Да к черту все! Мы должны найти Динглеби!

Олимпия повернулся и свистнул. К нему подбежал один из музыкантов во фраке.

— Делаем все, что можем, сэр. Эти негодяи накинулись на нас совершенно неожиданно. Мы ждали вашего сигнала!

— Да, черт побери. Слушай, Динглеби переметнулась. Здесь разберется полиция. Бери своих людей и прочешите весь город, слышишь? Отыщите Динглеби!

— Да, сэр.

Олимпия снова повернулся к Эшленду, сделав шаг в сторону, чтобы пропустить размахивающего дубинкой полисмена, и сказал:

— Так. Идите приведите Эмили и поднимитесь с ней наверх. Не отходить от нее ни на секунду, вы меня слышите? Безопасность всей Европы сейчас висит на волоске. Если мы допустим, чтобы они ее схватили…

Но Эшленд уже мчался прочь, чувствуя, как холодеет кровь в жилах. А что, если Динглеби все это время пряталась и видела, как он увел Эмили в сад? Что, если она сама устроила этот бунт и дожидалась, пока все начнется, чтобы Эшленд оставил Эмили без защиты?

Ключ. Он оставил чертов ключ в замке, чтобы Эмили не оказалась в ловушке, если с ним что-нибудь случится.

Он промчался через террасу, спрыгнул со ступенек. Стрелой пронесся по дорожке, чувствуя, как обжигает легкие, и застыл как вкопанный перед дверью в оранжерею.

Под луной блестело разбитое стекло. Дверь стояла нараспашку, слегка покачиваясь под дуновением ветра.

— Эмили! — заорал он.

Эхо замерло вдали, остались только отдаленные крики из бального зала, и тут он услышал топот. Кто-то бежал сюда. Эшленд круто повернулся.

— Сэр! О сэр!

Бежала какая-то горничная, придерживая на голове чепец; ее черно-белая униформа только что показалась из тени.

— Кто это? — рявкнул он.

— О сэр! Это я, это Люси. Люси из аббатства, сэр!

— Люси! — Он схватил ее за плечи. Она задыхалась, ловя ртом воздух. — Что? Что случилось?

— Ее высочество, сэр! Я хотела вам рассказать! Но вы так быстро бежали через сад, что я никак не могла вас догнать!

Эшленд глубоко вдохнул, желая хоть чуть-чуть успокоиться. Бешено бьющийся пульс никак не хотел замедляться.

— Все в порядке, Люси. В полном порядке. Что ты должна мне рассказать?

— Ее высочество, сэр! Я уверена, что с ней все хорошо, но как-то странно все это, сэр. Сначала бал, потом драка…

— Что странно, Люси? Говори. — Сердце неистово колотилось о грудную клетку.

— Ну как же, это мистер Симпсон, сэр.

— Мистер Симпсон? Мой дворецкий? Но он же сейчас на Итон-сквер, разве нет?

Люси замотала головой:

— Он приехал сюда. Приехал, как раз когда в бальном зале началась драка. А потом я увидела его… его и ее высочество…

— Что, Люси?

— Они уехали вместе, сэр. Вместе в наемной двуколке, и так быстро, что и не вообразить.

Глава 25

— Слава богу, что вы велели кебу ждать за конюшней, мистер Симпсон, — сказала Эмили. — Кареты полностью перекрыли всю Парк-лейн.

— Действительно, ваше высочество, — отозвался мистер Симпсон.

Она вытянула шею и попыталась увидеть хоть что-нибудь за лошадиной головой. Холодный ветер, тяжелый от тумана, ударил в лицо.

— Неужели он не может ехать быстрее? Каждая секунда на счету!

— Конечно, мадам.

— Люси побежала, чтобы найти герцога. О боже! Если они сделают что-нибудь плохое Фредди и Мэри, я никогда себя не прощу. — Она посмотрела на смятый лист бумаги, зажатый в руке, и на нее снова нахлынула паника, как тогда, когда она только прочитала лаконичное послание.

— Если бы я имел хоть малейшее представление о содержании записки, мадам, я бы, конечно, остался, чтобы защитить его милость. — Голос Симпсона звучал спокойно, но, разумеется, его учили сохранять хладнокровие в минуты паники.

И ее тоже, напомнила себе Эмили. Она откинулась на спинку сиденья, стараясь не думать о Фредди и Мэри, находящихся во власти Ганса. Во власти мисс Динглеби.

«В то время как вы читаете эту записку, лорд Фредерик Расселл и леди Мэри Расселл находятся под опекой Революционной бригады „Свободная кровь“. Вы тотчас же должны приехать в номер 28 Итонских северных конюшен и ожидать дальнейших инструкций».

Ожидать дальнейших инструкций. Что это значит?

Они уже ехали по восточной стороне Белгрейв-сквер. Здесь движение было не таким оживленным, и Эмили невольно напрягала живот, словно могла напряжением собственных мышц заставить карету мчаться быстрее.

— Когда вы уходили, в доме никого не оставалось?

Мистер Симпсон кашлянул:

— Нет, мадам. Лакеи, горничные — все они сегодня на Парк-лейн. Когда для вас доставили эту записку, в доме оставались только миссис Нидл и я. Я взял на себя обязанность доставить записку вам лично.

— Мне так ужасно жаль. Это все моя вина! Она поняла, что я ее раскрыла, и, должно быть, сейчас же помчалась туда, потому что знает, как сильно… как сильно я… — Голос дрогнул. Эмили не могла произнести вслух «люблю их», только не перед мистером Симпсоном. — Как сильно его светлость привязан к своему сыну, — договорила она, сжимая край деревянной дверцы.

— Боюсь, я не совсем вас понимаю, мадам.

— Нет, конечно, нет. Да к черту все, неужели нельзя ехать быстрее? — Она постучала по дверце люка.

Кучер приоткрыл ее.

— Да, мэм?

— Мы ужасно спешим. Положение просто критическое. Пожалуйста, выжмите из лошади все, что можно! — Она взглянула на мистера Симпсона. — У вас есть с собой деньги?

— Да, мадам. — Оскорбленный взгляд.

— Ну, слава Богу хотя бы за это.

Симпсон, даже глазом не моргнув, воспринял ее не подобающие леди выражения.

— Да, мадам.

Двуколка подскочила на выбоине и свернула налево, на Белгрейв-плейс. Осталась минута, может быть, две. Симпсон уже сунул руку в карман за платой. Эмили зажмурилась, прислушиваясь к грохоту колес, к цоканью лошадиных копыт, приближающих ее к… чему?

Это вполне может быть ловушкой. Эмили мысленно произнесла эти слова.

Ну разумеется, это ловушка. В этом и есть весь смысл, верно? Обрести контроль над Эмили. Фредди, Мэри, Эшленд, Симпсон, бедняжка миссис Нидл — все они просто ни в чем не повинные сопутствующие издержки. Весь этот план, все опасности, все страдания — все только из-за нее, из-за того, кто она такая.

Она позволила им подвергнуться опасности.

Это только ее вина.

Двуколка снова повернула, резко дернувшись. Эмили открыла глаза. Камни на мостовой у конюшен были грубыми, изрезанными бороздами, и кеб то и дело подскакивал, проезжая мимо строений.

— Вы сказали, номер двадцать восемь? — послышался голос кучера. — Вот он.

Двуколка остановилась. Симпсон просунул сквозь люк деньги, а Эмили, путаясь в голубом атласном платье с длинным шлейфом, вылетела из кеба в ту же секунду, как кучер отворил дверцу. Здание находилось прямо перед ней, широкая дверь для карет — слева, вход для прислуги — справа. На мостовой валялась грязная солома.

Бальные туфельки скользили по мокрым булыжникам. Эмили плотнее закуталась во фрак Эшленда и заколотила кулаками по двери. Деревянная панель отворилась.

Она влетела внутрь, в воняющее сыростью помещение.

— Фредди! Мэри!

Откуда-то сверху послышался знакомый голос маркиза Сильверстоуна:

— Уходи, Гримсби! Уходи немедленно! — И тут же послышался удар.

— Фредди! Я иду к вам!

— Нет, Гримсби! Уходи отсюда, найди отца! С нами все хорошо!

Короткий женский крик, мгновенно оборвавшийся.

— Мэри! О боже!

В конюшне было темно, почти полная чернота. Эмили брела, вытянув перед собой руки и пытаясь отыскать лестницу. Сзади раздавались тяжелые шаги Симпсона, затем зашипел газ, и призрачный круг газового света озарил помещение.

Парочка лошадей высунули любопытные носы над дверями денников. Красивое черное ландо герцога стояло посреди конюшни, блестящее, готовое к утренней прогулке в парке. Где конюхи, слуги? На Парк-лейн?

— Фредди?

— Уходи, Гримсби! — Еще один сильный удар по чьей-то плоти и стон боли. Эмили дикими глазами всматривалась вверх, в направлении звуков.

Фредди и Мэри сидели спиной к спине на сеновале, связанные одной веревкой. Над ними с враждебным лицом стоял Ганс, размахивая концом веревки. В другой руке он держал пистолет.

— Отпусти их, Ганс! Я тебе приказываю! — по-немецки прокричала Эмили.

— По какому праву? — осведомился он.

— Я — твоя принцесса, ради всего святого!

— Клянусь Богом, что нет. — Он говорил спокойно, с бесконечной убежденностью. — Ты — тиран, и твой род слишком долго угнетал народ Германии. Твое время прошло, а ты этого даже не поняла. Полюбуйся на себя в этом платье, в этих драгоценностях, в нелепых ярдах шелка. Что ты сделала для счастья мира? Какое право имеешь властвовать над кем-то?

— Слушайте, — сказал Фредди, — я не понимаю ни слова, но точно знаю, что вы не смеете таким манером разговаривать с моей мачехой!

От дверей послышался голос:

— Спокойно, спокойно, ваша милость. Это не лучший метод вести переговоры столь деликатного характера.

Эмили резко повернулась и за секунду перед тем, как газовый свет мигнул и все снова погрузилось во тьму, успела увидеть мисс Динглеби: глаза сверкают, одна рука тянется к лампе, в другой зажат пистолет.


Эшленд нашел миссис Нидл на Итон-сквер, в кладовой, связанной, с кляпом во рту.

— Где они? — требовательно воскликнул он, едва вытащив кляп у нее изо рта.

— О сэр! Простите меня! Он их увез, увез. Ворвался сюда через заднюю дверь, как молния. — Она задрожала.

Эшленд левой рукой развязывал веревки у нее на запястье.

— Кто? Кто их увез?

— Здоровенный немец, вот кто. Вряд ли знает по-английски хоть слово. О сэр. Неужели он забрал и лорда Фредди, и ее милость?

— Боюсь, что да, миссис Нидл. Вы должны рассказать мне все, что знаете. С ним кто-нибудь был? Например, высокая темноволосая женщина?

— Нет, сэр, никого. И уволок он их через заднюю дверь.

Веревки наконец-то ослабли. Эшленд стянул их и по очереди растер запястья миссис Нидл.

— Через заднюю! Значит, к конюшням?

— Ну да, сэр.

— Клянусь Богом. — Он вскочил на ноги. — Миссис Нидл, немедленно звоните в Скотленд-Ярд. Позовите там человека по имени Паркер, скажите, что это срочно и что вы звоните от меня. Паркер знает, что делать.

— Да, сэр! Сию секунду, сэр!

Он, пригнувшись в дверном проеме, вышел в холл.

— И миссис Нидл!

— Да, сэр?

— Если Симпсон и ее высочество появятся тут, ради Господа Бога, не позволяйте им уйти!


В темноте сознание Эмили очистилось от тревоги. Долгие часы разговаривая с завязанными глазами с герцогом Эшлендом, она научилась принимать отсутствие зрения. Компенсировать его. Слушать, принюхиваться, раскидывать сеть чувств. Мистер Симпсон рядом с ней протянул руку, чтобы, оберегая, положить ладонь на ее предплечье. Наверху опять вскрикнула Мэри. Но мисс Динглеби ни на шаг не отошла от входа. Она стояла там неподвижно, по-прежнему держа в руке пистолет, но не могла в темноте ни прицелиться, ни выстрелить.

Чего она ждет?

— Мисс Динглеби! — Эмили услышала, что собственный голос звучит отчетливо и уверенно, и это придало ей сил. — Вы получили то, чего хотели. Отпустите Фредди и Мэри, и я пойду с вами добровольно.

Легкое шарканье по половицам.

— Моя дорогая, о чем вы?

— Я знаю, что вы работаете с Гансом. Знаю, что вы связаны с этими анархистами, убийцами моего отца. Полагаю, у вас имеется какой-то план насчет меня, иначе вы убили бы меня прямо на месте. Что бы это ни было, я готова. Отпустите их.

Мисс Динглеби засмеялась в темноте.

— Боже-боже, какой у вас изобретательный ум! Планы на вас? У меня только один план — сохранить вас живой и невредимой. Последние несколько часов я провела, выслеживая нашего немецкого друга, как только выяснила, что он оставил свой пост на Парк-лейн. Слава богу, хоть кто-то из нас догадался захватить с собой пистолет. Или вы надеялись подкупить его своими сапфирами?

Эмили совсем забыла про сапфиры и сейчас схватилась за шею. Они были там, холодные и тяжелые, стоимостью в целое состояние. Она сомкнула на них пальцы, словно это якорь, который может удержать на месте ее мечущиеся мысли.

— Напиток! Напиток, который вы предложили мне перед балом!

— Чтобы освежить вас. Ну право же, Эмили! Что за дьявольщина на вас нашла? Отойдите, пожалуйста, в сторону, чтобы я смогла разобраться с Гансом, не боясь ранить вас.

Эмили помотала головой:

— Нет. Я видела ваш взгляд. И Эшленд сказал… когда услышал про напиток…

— Дорогая моя девочка, ты села в такую лужу! Если бы я хотела похитить тебя, зачем, ради всего святого, я бы стала отправлять тебя в Йоркшир? На месяцы! И твоих сестер. Разве я не похитила бы и их тоже? Ты несешь полную бессмыслицу.

Эмили заставила себя мыслить логически.

— Из-за моего дяди. Потому что вам требовалось заставить его думать, что опасность исходит откуда-то извне, иначе он бы вас сразу же вычислил. И остановил. — Она ахнула. — Олимпия! Сегодня вечером только он был вашей настоящей целью, верно? И убить вы собирались именно его. Вы могли всадить в него пулю, и никто бы на вас не подумал!

— Послушайте! — воскликнул Фредди.

— И что пошло не так, мисс Динглеби? Вы подумали, что я вас раскусила, и быстро изменили планы? Или Ганс не послушался вашего приказа и отправился на Итон-сквер? — Она задрала голову к сеновалу и по-немецки закричала вверх, в темноту: — Ганс? Каков был сегодняшний план на Парк-лейн?

Молчание.

— Значит, он работает на вас, — повернулась обратно Эмили. — И это была ваша идея — заманить меня сюда, пока все остальные на балу. Ваш второй план, потому что первый провалился, когда я отказалась пить ваше снадобье.

— Чепуха. Ганс! — рявкнула по-немецки мисс Динглеби. — Ты немедленно отпустишь обоих детей!

— Фрейлейн?

— Немедленно, я сказала!

Молчание, а затем:

— Нет, фрейлейн.

— Отпусти их, Ганс, — взмолилась Эмили. — У меня на шее висит целое состояние. Камни твои. Отпусти детей и получишь и камни, и меня. Они ни в чем не виноваты и не имеют к этому никакого отношения.

— Прекрати сейчас же, Гримсби!

На сеновале послышался шорох, затем удар. Мэри вскрикнула.

— Включите свет, фрейлейн! — заорал Ганс. — Сейчас же!

Помещение конюшни мгновенно осветилось тошнотворным газовым светом. Эмили, споткнувшись, отпрянула назад, но твердая рука Симпсона помогла ей сохранить равновесие. Эмили старалась удержать в поле зрения и мисс Динглеби, и сеновал…

Сеновал, где Фредди, приподнявшись, ожесточенно пытался выпутаться из веревок, а Ганс взмахнул веревкой, готовый ударить.

Где герцог Эшленд бесшумно спрыгнул со стропил и вышиб из руки ошеломленного Ганса пистолет.


В Индии и Афганистане его называли Гнев. Говорили, что такое невозможно, что это чудо, что человек такого крупного сложения не может двигаться, не шелохнув воздух, не сдвинув с места ни единого камушка. Не может прокрасться по горному проходу и убить часового так, чтобы тот не издал ни звука.

Невозможно, говорили афганцы. Он не человек. Должно быть, он дух, призрак.

Но все равно назначили за его голову цену, а затем повысили ее до немыслимой суммы. Кое-кто из приближенных к власти британцев считал, что он должен отправиться домой, пока цел, что он сделал достаточно, что никто не может вечно рассчитывать на такую удачу. Но Олимпия не согласился.

— Мы не можем обойтись без него до тех пор, пока британская армия в любой миг готова перейти в наступление, — заявил он.

А сам Эшленд? Он верил в собственную неуязвимость. Все в жизни доставалось ему естественным путем — внешность, сила, мозги, талант, красавица жена. Он зачал наследника в первую брачную ночь. Он был любимцем богов, так разве мог он пасть?

Гнев был пойман в течение следующей недели.

Но тело помнило все. Мышцы знали, как нужно хитро двигаться, как бесшумно скользить по балкам конюшни, пока не окажешься в нескольких дюймах над головой своей цели.

Как тихо лежать, дожидаясь, когда нужно будет ударить, даже если Эмили, которую он любит, готова обменять свою жизнь на жизнь его детей.

Эмили, которую он любит.

Когда до него донесся голос Эмили, невозмутимый и решительный, он подумал, что сейчас взорвется от любви к ней. Он был переполнен этой любовью, создан из нее. Включился свет, и он прыгнул.

Пистолет с грохотом упал на пол, стоило точно ударить Ганса по локтю. Эшленд обхватил его шею рукой.

— Отпустите его, Эшленд! — рявкнула мисс Динглеби.

Ганс придушенно застонал. Отпустив веревку, он вцепился могучими пальцами в руку Эшленда, но Эшленд держал его крепко. Его переполняла сверхъестественная сила — сила сражения. Сила мужчины, защищающего свое самое дорогое.

— Эшленд, осторожно! — крикнула Эмили.

— Отпустите же его, ради бога! Или я выстрелю!

— Промахнетесь, — отрезал он. Двенадцать лет назад, с целой правой рукой, он бы убил Ганса в мгновение ока. Сейчас это было сложнее — жестокая проверка силы его руки против толстой шеи Ганса. Правая рука Ганса упала, царапая куртку. Нож?

— Значит, я попаду в Ганса, и мы никогда не узнаем, кому, черт возьми, так понадобились принцессы!

— Вам! — взревел Эшленд.

— Не мне! Убейте его сейчас, и мы окажемся отброшены к началу! И что тогда будет с Эмили? Что будет с ее сестрами?

Эшленд заколебался. Верить ей или нет? Если он убьет Ганса, что сделает она? Разрядит пистолет в Эмили? Успеет ли он добраться до нее вовремя?

— Эмили, она говорит правду? — негромко спросил Эшленд.

— Не знаю! Я… — Голос Эмили звучал страдальчески.

Эшленд взглянул на пистолет, лежавший в нескольких футах от него.

— Ну хорошо, — сказал он, одним движением сильно оттолкнул от себя Ганса, нырнул за пистолетом, перекатился и прицелился в немца-камердинера. — Ну-ка, Ганс, будь так добр, развяжи моих детей.

— Послушай, отец! Отличная работа, — воскликнул Фредди. — В высшей степени эффективная.

Ганс приподнялся на локтях.

— Эмили, — попросил Эшленд, — объясни нашему другу, что он должен сделать.

Немецкие слова прошли мимо его ушей. Он продолжал целиться Гансу между злобных глаз, сузившихся, когда Эмили замолчала. Ганс посмотрел на пистолет, на Фредди и Мэри, на Эшленда.

— Давай. — Тон Эшленда не требовал перевода.

Ганс встал на колени и пополз к Фредди и Мэри.

— Молодцом, старина, — подбодрил его Фредди. — Не забудь про узлы.

— Держи руки так, чтобы я их видел, Ганс. Эмили?

Эмили быстро перевела. Ганс метнул в Эшленда убийственный взгляд.

Мэри первой неуклюже упала вперед. Фредди вскочил и начал растирать запястья.

— Ну вот, все в порядке, старушка. Видишь? Я же говорил тебе, что отец примчится сюда со своей кавалерией. Надежный человек наш отец.

— И тем не менее, — сказала Мэри, — я бы предпочла не повторять подобный опыт.

Эшленд услышал сдержанный тон Мэри, и плечи его слегка расслабились. Его новообретенная дочь хорошо воспитана.

— А теперь, мисс Динглеби, — произнес Эшленд, не дрогнув взглядом, — что вы предлагаете, чтобы сохранить ценные мозги Ганса?

— Разумеется, я немедленно заберу его для допроса, — резковато ответила она. — Вы с Эмили можете идти, куда захотите.

— Как мило. А если я предпочту остаться?

— Не вижу смысла. Вы не говорите по-немецки.

— Действительно. И все-таки нам, пожалуй, стоит дождаться подкрепления. На всякий случай. — Краем глаза он заметил, что Эмили повернулась в сторону мисс Динглеби, зарывшись правой рукой в складки атласного бального платья.

Стилет? Неужели он у нее с собой?

Эшленд продолжал говорить, отвлекая внимание мисс Динглеби на сеновал.

— Что меня удивляет, мисс Динглеби, так это почему вы не вытянули все это из него раньше. Разумеется, если не вы дергаете за веревочки — в противном случае, все становится на свои места. Может быть, мы должны сохранить ваши ценные мозги?

Она вздохнула.

— Как вы все меня утомили. Уж вы, Эшленд, лучше всех должны знать, что умный агент никогда не сделает ничего, чтобы обнаружить себя. Если бы я начала интересоваться у Ганса именами его руководителей, меня тут же заподозрили бы.

— Умный агент знает способы, как это сделать, не выдавая себя.

Эмили что-то делала левой рукой, вывернув ее. Эшленд не видел, что именно, потому что справа от нее стоял неподвижный Симпсон, вперившись тренированным взглядом в маленькое окошко у двери.

— В любом случае, — продолжил Эшленд, — думаю, я окажу Фредди честь связать нашего доброго друга Ганса. В конце концов это будет только справедливо.

— С удовольствием. — Фредди взял веревку.

Симпсон громко вскрикнул.

Эшленд почувствовал вибрацию досок у себя под ногами, напряжение, известное ему, как биение собственного сердца.

Дверь с грохотом распахнулась.

— А ну, ребята! — закричал кто-то.

Ганс метнулся вперед. Эшленд, потеряв равновесие, отступил мгновением позже, чем следовало. Левой рукой он сжимал пистолет. Вся сила удара от падения пришлась на правый локоть. Ганс рухнул на него и приставил нож к горлу.

— Отец! — заорал Фредди.

Воздух сотряс пистолетный выстрел.

Глаза Ганса широко распахнулись. Он шевельнул губами, но из его глотки не вырвалось ни звука.

Эшленд сильно толкнул его, спихнув тело с груди, и вскочил на ноги. У входа в конюшню стоял герцог Олимпия, вокруг него толпились люди. А в центре помещения, справа от колеса ландо, окруженная облаком едкого дыма, стояла мисс Динглеби со все еще поднятым пистолетом.


— В результате так ничего и не ясно, — произнесла мисс Динглеби, сидевшая в самом удобном кресле герцога Олимпии, и отхлебнула шерри. — Пока Эмили в безопасности, но в заговор вовлечены и другие, и они ударят снова. Ганс был ключом ко всему. Я провела годы, разрабатывая его, завоевывая доверие.

Эмили повернулась к окну, глядя в полночную тьму. Голова болела от изнеможения, но мысли продолжали выскакивать снова и снова. Вид головы Ганса в момент выстрела. Эшленд с ножом у горла. Ладонь Симпсона на ее руке, удерживающая на месте.

— Простите, что я сломала все ваши планы.

— Нет-нет, моя дорогая. Это не твоя вина. — Герцог Олимпия, как всегда, председательствовал за своим письменным столом. Его бокал, до половины наполненный шерри, стоял рядом с книгой записей. В левой руке Олимпия покручивал ручку.

Эшленд встал со стула и положил руку на плечо Эмили.

— Клянусь, больше я такой ошибки не допущу. Ты уверена, что чувствуешь себя хорошо?

Его ладонь, теплая и сильная, чуть не полностью обхватила ее плечо. Эмили хотелось повернуться к нему, прижаться к надежному телу, но ноги и руки словно оцепенели, а сердце в груди отяжелело.

— Да, неплохо. Все, что мне нужно, — это как следует выспаться.

Мисс Динглеби поставила пустой бокал из-под шерри и встала.

— Мне тоже. Прошу прощения, но я ухожу. Разумеется, утром мы обо всем этом поговорим — о том, что нужно сделать. В конце концов угроза девочкам лишь слегка уменьшилась. Нужно искать другой путь.

Герцог Олимпия тоже встал.

— Спасибо вам, дорогая, за вашу сегодняшнюю храбрость.

Она чуть склонила голову.

— Конечно.

Когда дверь за ней мягко затворилась, Эшленд повернулся к Олимпии:

— Ну и что теперь? Что мы будем делать? Остальные принцессы все еще замаскированы, что, вероятно, на какое-то время их прикроет, — пока руководство Ганса не выяснит их точные места проживания. Но про Эмили теперь известно, что она жива и находится в этом доме. Она сейчас самая очевидная цель.

— В самом деле. — Проницательный взгляд Олимпии устремился к Эмили. — В особенности если, насколько я понимаю, она может носить будущего наследника княжества Хольстайн-Швайнвальд-Хунхоф.

Эмили молча ответила на его взгляд.

Рука Эшленда крепче сжала ее плечо.

— Мы, разумеется, без промедления обвенчаемся. Я буду защищать ее своим именем и телом. Я…

— Выйти за тебя! — Эмили резко повернулась лицом к герцогу, скинув с плеча его руку. — Вы забыли, ваша светлость. Я никогда не давала согласия на брак с вами. Я согласилась исключительно на публичную помолвку, больше ни на что!

Он уставился на нее. Его голубой глаз расширился от изумления.

— Ты не выйдешь за меня?

— Я не пешка, которую можно переставлять куда угодно. Сегодня вечером мы могли бы одержать полную победу, если бы вы посвятили меня в свои планы! А вместо этого вы прикидывались, что занимаетесь со мной любовью, провели целый вечер, соблазняя меня, лишь бы удержать безмозглую дурочку подальше от ваших ужасно замысловатых, ужасно важных планов…

— Прикидывался, что занимаюсь любовью!

— …а затем вы бесцеремонно заявляете, что мы без промедления поженимся, что, лишив меня девственности и обрюхатив, вы выполните свой долг и — как там было? — защитите меня, тем более что теперь я не просто ценный политический объект, но еще и сосуд для другого!

— Сосуд!

— Какая честь для меня! Какая радость смотреть в будущее, где я буду замужем за властолюбивым айсбергом, защищенная сверх всякой меры, где меня будут передвигать с места на место и использовать для целей всех и каждого, только не для моих! Выносить ребенка для точно такой же судьбы! Клянусь Богом, я чувствовала себя куда лучше, пока была учителем вашего сына. По крайней мере тогда я могла сама решать, что делать!

Она тяжело дышала, сжав кулаки. На мгновение ей вспомнились нежные слова Эшленда, его ласковые прикосновения там, в оранжерее, то, как он занимался с ней любовью, словно она была самой большой ценностью во вселенной. И все это просто игра, просто, чтобы отвлечь ее! Его чудесные слова, помещение, полное цветов, романтический жест — все только для того, чтобы обмануть ее! Убаюкать, увлечь в любовный транс, лишь бы удержать вдалеке от главного дела этого вечера!

Кровь кипела, мешая думать.

Лицо Эшленда побагровело.

— Мой долг! Вы думаете, я собрался жениться на вас из чувства долга? Вы в самом деле считаете, что я притворялся там, в оранжерее? Что я вас использовал?

Эмили щелкнула пальцами.

— О, разумеется! Я совсем забыла про непостижимую животную похоть, которую вы ко мне испытываете! Сейчас исправлюсь. Мешать соединенью чресел двух мы не намерены[4].

Герцог Олимпия как-то задушенно кашлянул в носовой платок.

— Моя дорогая Эмили, не могу не почувствовать, что я некоторым образом лишний в этом в высшей степени… эээ… нравоучительном разговоре. Вероятно, мне следует удалиться и позволить тебе и твоему… эээ… властолюбивому айсбергу продолжить…

— Нет. — Голос Эшленда хлестнул, как кнутом, оборвав герцога на полуслове. Лицо его пылало. Единственный голубой глаз словно светился изнутри, напряженно приковавшись к лицу Эмили. — Нет, сэр. Я хочу, чтобы вы это услышали. Хочу, чтобы оба вы стали свидетелями того, что я намерен сказать.

Он опустился на одно колено.

— Ну, началось, — пробормотал Олимпия.

— Прости меня, Эмили. Я вел себя непростительно. Не доверял тебе так, как ты того заслуживаешь. Не был с тобой до конца честным. Вместо того чтобы просить, я требовал.

— В этом нет ничего плохого, — вставил Олимпия. — Женщины любят знать, что к чему, правда, девочка моя?

Эшленд не обратил на него внимания.

— Могу я объяснить, почему, Эмили?

Она смотрела на макушку Эшленда с торчавшими седыми коротко постриженными волосами, на его гордое лицо, обращенное к ней, и не могла шевельнуться. Она попыталась кивнуть, но удалось лишь слегка наклонить голову.

— Потому что я боялся, Эмили. Потому что ни к одной женщине в мире я никогда не испытывал даже капли любви, способной сравниться с той, что я чувствую к тебе. Ты для меня не пешка. Не политический объект. Не сосуд, клянусь Богом. Ты для меня все на свете!

Его левая рука, сжимаясь и разжимаясь, лежала на колене. Эмили закрыла глаза, не в силах вынести этого зрелища. Невозможно видеть у своих ног его, герцога Эшленда, в официальной белой рубашке, атласном жилете и блестящих бриджах. Безупречный вид, за исключением россыпи ржаво-красных капель на левом плече.

— Ты — не сосуд, Эмили. Я — сосуд. Все, что я делаю, все, чем владею, все, чем я являюсь, — все принадлежит тебе. Я не… Эмили, я не могу этого выразить. Не могу рассказать, что чувствую. Я был заморожен, спал, а ты вернула меня к жизни. Ты исцелила меня, снова превратила в единое целое. Я чувствовал себя зверем в пещере, одиноким, рычащим, а ты бесстрашно вошла внутрь и укротила меня.

— Какая дерзкая мешанина метафор, дорогой мой друг, — заметил герцог Олимпия. — Кажется, мне следует за вами записывать. Я как раз подумывал сочинить мелодраму, что-нибудь вроде возвышенной саги — трагедия и предательство, истощение организма и чахотка…

Эшленд взял Эмили за холодную руку.

— Я боялся, что если скажу тебе все это, ты убежишь. Что это слишком много, что меня слишком много — я слишком большой, у меня слишком много шрамов, я слишком требователен и слишком нуждаюсь в тебе. Потому что ты нужна мне, Эмили. Каждый дюйм тебя. Мне нужен твой ум, твоя любовь, твоя дружба, твоя мудрость, твое тело. Животная похоть, господи ты боже мой! Да она и половины не составляет. Я нуждаюсь в твоем теле — в твоем теле, Эмили, потому что оно соединяет меня с тобой. Я откажусь от тебя не раньше, чем придумаю все способы, которыми смогу снова овладеть тобой…

В дальнем конце комнаты звякнул графин.

— Кому-нибудь налить шерри?

— …и не просто из-за животной похоти, этой нашей безумной тяги друг к другу, а потому что это вбирает меня в тебя. Когда мы делим ложе, я чувствую, что становлюсь частью тебя, плотью от твоей плоти, в священном слиянии с женщиной, которую я обожаю. Наконец-то я снова стал человеком.

Олимпия хлопнул в ладоши.

— Превосходно. Здраво аргументировано. Двое чресел, равные двум умам. Надеюсь, это убедительно, дорогая моя племянница?

Эмили открыла глаза, и взгляд Эшленда сразу приковал ее к себе. Она видела его сквозь дымку чувств, хотя, возможно, это всего лишь запотели очки.

— Стоя на коленях, Эмили, я прошу твоей руки. Прошу стать моей женой, матерью моих детей. — Он поднес ее пальцы к губам и замер так, прикрыв глаза. — В ответ я предлагаю тебе свое сердце, свой дом и свое состояние. И да, защиту моим именем и телом.

Олимпия застонал и громко стукнул бокалом о стол.

— Ради любви Господа Бога и всех Его созданий, Эмили, скажи ему «да»! Освободи нас от этих страданий!

Но Эмили все еще не могла произнести ни слова. Горло перехватило, язык отказывался шевелиться. Рука Эшленда крепко держала ее ладонь, Эмили чувствовала на своей коже его теплое дыхание.

Он склонил голову над ее рукой.

— Больше никаких интриг, Эмили. Впредь ты командуешь мной. Ни единого шага без твоего ведома и одобрения. И клянусь своей жизнью, Эмили, что твоему ребенку — нашему ребенку! — никогда не придется выдержать то, что пришлось вынести тебе.

— Да, — сказала она.

Эшленд поднял взгляд.

— Слава богу, — буркнул Олимпия. — Разумеется, о наследстве я побеспокоюсь сам, и, естественно, желаю отдать счастливую невесту лично…

Но она его не услышала. Ее подхватили и бешено закружили две сильные руки. Эшленд осыпал поцелуями ее щеки, шею, подбородок.

— Я люблю тебя, — воскликнул он. — Я люблю тебя, Эмили. Будь оно все проклято, я тебе об этом уже говорил? Я люблю тебя!

— Осторожно, на полу стоит лампа! — предупредил Олимпия.

Эмили взяла голову Эшленда в ладони и поцеловала его.

— Я люблю тебя. Я безнадежно любила тебя с самого первого дня, слишком сильно, чтобы втянуть тебя во все это…

— Но я не оставил тебе выбора.

— Нет. — Она опять поцеловала его. — А за то, что ты рисковал ради меня своей жизнью, ты будешь вознагражден еще больше. Если тебе особенно не повезет, то вознаграждать я тебя буду всю жизнь.

— Ах да. — Олимпия облегченно выдохнул и направился к книжному шкафу. — Риск убийства и все такое прочее. Я об этом уже думал. Совершенно ясно, что вам необходимо некоторого рода убежище. Если не ради безопасности Эмили, то ради моего здоровья. Новобрачные оказывают довольно вредное влияние на мое пищеварение.

Эшленд опустил Эмили на пол, и теперь ее ноги попирали — во всяком случае, физически — бесценный аксминстерский ковер.

— Убежище? И что вы предлагаете?

Олимпия протянул руку и коснулся глобуса на полке, лениво его вращая.

— Насколько я понимаю, вы двое стремитесь пожениться, причем чем быстрее, тем лучше.

— Это не ваше дело, дядя. Это личный вопрос, и касается он только нас двоих.

В голосе Эшленда прозвучала убежденность:

— Да, как можно быстрее. Завтра, если это можно организовать. Вы же понимаете, что мою животную похоть обуздать невозможно.

— Кхем. Да. Вот и хорошо. — Олимпия крутанул глобус. — Совершенно случайно моя личная паровая яхта стоит на якоре в Саутгемптоне, с полным грузом воды и угля и с командой.

— Ваша паровая яхта! — ахнула Эмили.

Крупная рука Олимпии остановила Землю. Он повернулся к ним, прислонился к книжному шкафу и улыбнулся.

— Вы не думали об очень долгом медовом месяце?

Эпилог

Острова Кука

Август 1890 года

Эмили открыла глаза, когда тень переместилась в сторону, подставив ее под лучи белого тропического солнца.

Какое-то время она не шевелилась. Руки и ноги отяжелели от тепла, сердце билось медленно и блаженно. Рука мужа лежала у нее под грудью, и Эмили ощущала, как ее грудная клетка вздымается и опускается в такт его дыханию. Пальцами ног она зарылась в мягкий песок.

Ее муж.

Она в тысячный раз с наслаждением мысленно произнесла эти слова.

— Эшленд, — шепнула она. Спящий рядом герцог что-то проворчал. Она попыталась еще раз, громче: — Эшленд!

— Хмм? — Он слегка шевельнулся, лежавшая на ней рука напряглась. — Что такое?

— Тень. Она исчезла. Мы сгорим в мгновение ока.

От ее мужа восхитительно пахло песком и солью. Эмили захотелось слизнуть ее с его кожи. Он сонно ткнулся носом ей в висок и пробормотал:

— К чертям тень.

Эмили засмеялась и повернулась в его объятиях. На ней была только сорочка, ноги запутались в тонкой ткани.

— Тебе легко говорить! У тебя внутри нет младенца, который лягается, почуяв солнце.

— Ммм. — Эшленд поцеловал ее в шею и нащупал подол сорочки. На нем вообще ничего не было. Он лежал восхитительно нагой, сплошь загорелая кожа и бесконечные мускулы: привилегия бросить якорь у необитаемого острова и отправить детей с доктором исследовать его дальнюю часть. Он провел все утро, медленно и тщательно исполняя супружеский долг, экспериментируя с новыми позами (в последнее время традиционные стали несколько неудобными), и теперь, освежившись закусками и недолгим сном, счел, что на его жене слишком много одежды.

— Какая досада, мадам. И давно вас беспокоит это положение?

Эмили снова засмеялась и попыталась оттолкнуть его, но безуспешно. Эшленд опытными пальцами распутал сорочку и задрал ее над животом. Эмили снова уронила руки на песок.

— Собственно, уже несколько месяцев. И с каждым днем становится все хуже. К началу октября я, наверное, лопну.

— Какая скотина ваш муж, раз он поставил вас в такое положение!

— Ужасная скотина. И подозреваю, он не испытывает никаких угрызений совести.

Эшленд сдернул сорочку с головы и поцеловал Эмили.

— Вообще никаких?

— Никаких. Наоборот, он смотрит на меня с невыносимым самодовольством.

— Как кот, поймавший канарейку? — Он начал дразнить один сосок языком. Его плечи, широкие, мускулистые, отражали солнечный свет.

— Вот именно. Хотя я этого не понимаю в моем-то положении. Я скорее напоминаю гигантского додо, а не канарейку.

— Полагаю, ваш скотина-муж придерживается противоположного мнения. Нет никаких сомнений в том, что он, по своему слабоумию, уверен, будто вы день ото дня становитесь красивее. — Его огромная рука ласкала ее живот. Он наклонился и поцеловал его.

— Остается только поплакать над ним — ведь он наверняка потерял зрение в своем единственном оставшемся глазу!

— А может быть, видит все еще яснее, чем раньше.

Эмили громко хихикнула.

— Вы, сэр, превратились в записного сердцееда.

— Чепуха. Я с самого начала был записным сердцеедом. С горечью признаюсь, что к двадцати годам я был печально известен по всему Лондону.

Он начал прокладывать поцелуями дорожку к ее груди.

— Даже не сомневаюсь. Предполагаю, все тогдашние дебютантки лежали у ваших ног — с вашей-то гвардейской униформой и внешностью юного Аполлона!

— Я практиковался только ради вас, ваше высочество.

Эмили обняла его за шею. Он без усилий нависал над ней, и ни одна жилка в его теле даже не дрожала. Она провела пальцем по шрамам на его челюсти.

— Красавец-мужчина. Я тебя безумно люблю.

Эшленд повернул голову и поцеловал ее палец.

— Красавица-леди. Я люблю…

Три слабых гудка с яхты помешали ему договорить.

— Что за дьявольщина? — Эшленд поднялся на колени.

Эмили попыталась встать, у нее ничего не получилось, она перекатилась на бок и сделала еще одну попытку. Сердце в груди пропустило удар.

— Наверняка не дети!

— С ними вооруженная охрана и доктор. Я уверен, что у них все в порядке.

Но Эмили хорошо знала Эшленда и слышала за уверенными словами тревожную нотку. Четыре месяца назад, в Сиднее, она взяли на борт доктора Йейтса, врача с превосходной репутацией, чтобы наблюдать за беременностью Эмили и в октябре помочь ей родить. Кроме того, он был увлеченным натуралистом и стал хорошим наставником для Фредди и Мэри. Человек блестящего ума, достойный полного доверия, почти член семьи. Уж наверное, он не будет неоправданно рисковать?

Эшленд уже натягивал рубашку и штаны.

— Я пойду на мыс с подзорной трубой. Оттуда можно увидеть сигнал.

Эмили сражалась с сорочкой. К тому времени как ее голова вынырнула из выреза, Эшленд уже добежал до скалистого края лагуны, в которой этим утром они устроили себе идиллию, подальше от роскошной яхты герцога Олимпии и ее любопытной команды.

Эмили добралась до Эшленда, когда он опустил подзорную трубу.

— Ну? Что там?

— Твой чертов дядя, конечно. Мы должны немедленно возвращаться домой.

— Возвращаться домой? — переспросила Эмили таким тоном, каким могла бы спросить: «Возвращаться к кишащим гуано скалам у входа в преисподнюю?»

— Возвращаться домой. — Эшленд сдвинул подзорную трубу и засунул ее за пояс штанов. Повернулся к жене и подхватил ее на руки, словно не замечая живота. — Но будь я проклят, если старик не подождет еще несколько часов.

И герцог Эшленд отнес свою цветущую жену обратно на белый мягкий песок пляжа, к ее бесконечному и весьма шумному удовольствию.

Лондон, Англия

Пятью месяцами раньше

Герцог Олимпия сидел за письменным столом, расшифровывая особенно сложное послание от одного из своих агентов в Гонконге, когда в дверь постучались.

Он глянул на часы: почти одиннадцать ночи.

— Войдите! — отрывисто бросил он.

Дверь отворилась, на пороге появился худощавый мужчина с огромными, расширяющимися книзу бакенбардами. В руках он сжимал коричневый конверт.

Олимпия отложил перо и откинулся на спинку стула.

— А, Кеттлворт. Я ждал вашего доклада. Возможно, не в такой поздний час, но попрошайкам выбирать не приходится. — Он голосом выделил слово «попрошайкам».

Кеттлворт откашлялся, прочищая горло.

— Прошу прощения, ваша светлость. Я подумал, что лучше доложить вам немедленно, учитывая суть заключения.

— А именно?

Снова покашливание. Кеттлворт шагнул вперед, положил конверт на стол и попятился, словно тот должен был вот-вот взорваться.

— Анализы, сэр, которые вы поручили мне сделать, той розовой жидкости от… — Кеттлворт побледнел и вытащил из кармана листок бумаги. — От двадцать четвертого февраля, сэр. Неделю назад.

— Да, Кеттлворт. Заверяю вас, эта дата отчетливо запечатлелась в моем мозгу. И каковы результаты?

— Субстанция состоит преимущественно из сока грейпфрута без каких-либо подсластителей. — Кеттлворт сочувственно вытянул губы. — А также очищенного экстракта растения кока, известного как кокаин, одного из лучших возбуждающих средств для нервов…

— Так. Что-нибудь еще?

— Да, сэр. Мы также обнаружили значительные следы мяты болотной, сэр.

— Мяты болотной?

— Да, сэр. Используется в случаях несварения желудка и скопления газов, сэр.

— Скопления газов. — Олимпия побарабанил пальцами по столу. — Вы явились в мой личный кабинет почти в полночь, чтобы сообщить, что кто-то возжелал помочь пищеварительному процессу моей племянницы?

— Не совсем так, сэр. — Кеттлворт сунул бумагу обратно в карман и сцепил руки за спиной.

— Ну, мистер Кеттлворт?

— Мята болотная, сэр, является одним из самых действенных средств, чтобы вызвать выкидыш.

Брови Олимпии взлетели вверх. Он взял со стола коричневый конверт и покрутил его в руках.

— Ну, будь я проклят.

Примечания

1

О Tannenbaum (нем.) — «О елочка», рождественская песня.

2

Boxing Day — день подарков, второй день Рождества, когда слугам преподносятся подарки.

3

Искаженная цитата из «Зимней сказки» Шекспира.

4

Искаженная цитата из 116 сонета Шекспира.


home | my bookshelf | | Наука страсти |     цвет текста