Book: 10 мифов Древней Руси. Анти-Бушков, анти-Задорнов, анти-Прозоров



10 мифов Древней Руси. Анти-Бушков, анти-Задорнов, анти-Прозоров

Владимир Филиппов

10 мифов Древней Руси. Анти-Бушков, анти-Задорнов, анти-Прозоров

Кто не чтит прошлого, тот плюет в будущее!

А потому надо бы помочь будущему, восстановив прошлое.

М. Задорнов

Предисловие

О чём эта книга? Всегда первый и справедливый вопрос читателя, взявшего её в руки. Ответим так – эта книга была написана в жанре «Альтернатива альтернативной истории». А что такое альтернативная история?

По большому счёту, правильное название этого явления – исторический ревизионизм, что подразумевает коренной пересмотр (ревизию) устоявшихся исторических концепций. Но в народе это явление называют «альтернативкой», а потому и мы будем это название использовать.

Может сложиться мнение, что сам этот жанр довольно молодой, но это будет заблуждением – просто у нас в стране он появился сравнительно недавно. А между тем его корни уходят в очень далёкое прошлое…

Возможно, что многие удивятся, но титул отца альтернативной истории по праву принадлежит великому римскому писателю Титу Ливию, автору капитальной «Истории Рима от основания города». Сам по себе труд Ливия, безусловно, интересен и представляет огромную познавательную ценность, но при одном условии – нездоровый римский патриотизм автора нужно отбросить в сторону. «Кто на свете всех храбрее, всех сильнее и умнее? Римляне!» – примерно так можно охарактеризовать главную идею его произведения. Учёный способен городить откровенную чушь и передергивать факты, лишь бы любой ценой подтвердить этот тезис, который красной нитью проходит через всё его произведение.

Мы можем только предположить, почему такой хороший историк, как Ливий, вдруг занялся альтернативой. А дело здесь вот в чём. Со времени Эпохи Великих Завоеваний Рим вёл на Востоке захватнические войны, а потому Ливий старался подчеркнуть и выделить их справедливый характер вопреки реальному положению дел. А потому римляне в его изображении – честные и благородные люди, одним словом, – отрада рода человеческого, а жители Востока хитры, изнежены и трусливы.

Но беда была в том, что именно на Востоке взошла звезда Александра Македонского, который и являлся олицетворением всего того, что было враждебно Риму. Римская республика насмерть билась с наследниками грозного базилевса Македонии, и перед Ливием встала дилемма – либо признать, что помимо римлян под солнцем существовали и другие великие цари и полководцы, превосходившие их в доблести, либо…

Либо взять и столкнуть на альтернативной основе Великого Македонца и римских полководцев, – благо непобедимого царя давно уже не было в живых. Что писатель мастерски и проделал, представив дело так, что шансов у Александра в борьбе с Республикой не было. И вывод его был закономерен – базилевс Македонии очень хорош, но только до тех пор, пока не встретился с римлянами на поле боя.

Хотя можно с уверенностью говорить о том, что Великий Завоеватель и понятия не имел, что где-то в Италии находится городок под названием Рим. Это потом римские «альтернативщики» задним числом приписали Македонцу страх и почтение перед сыновьями волчицы – а вдруг римские легионы под стенами Вавилона появятся? Что тогда Царю царей делать, в Индию убегать? Ведь никакие фаланги его от храбрых и благородных римлян не спасут!

В действительности же победоносному македонскому базилевсу было просто наплевать на римских разбойников.

Хотя, скорее всего, если бы Александр знал, какие проблемы этот самый городишко в дальнейшем принесёт его родине да и всему эллинскому миру, он бы явно не поленился и прогулялся со своими ветеранами до самого сердца Италии, раздавив это зло в самом зародыше. Но тут мы автоматически сами перескакиваем в область «альтернативы».

Соблазн велик, а грань тонка, и чтобы перейти её – достаточно лишь шага в сторону, зато сделав его, попадаешь на поляну, полную открытий, больших и маленьких, растущих к твоей радости как грибы после дождя.

Замечтался, увлёкся – и вот уже собирай открытия в корзинку, готовь и подавай голодным до сенсации читателям. Они уже ждут нового блюда, и далеко не каждый готов по достоинству оценить его на вкус.

Так незаметно от истории мы перешли к кулинарии, хотя и здесь видна параллель – ни там ни там не стоит подавать людям отраву к столу. Как основное блюдо, каким бы красивым гарниром она не была бы приправлена. В конце концов, это просто вредно.

Однако мы увидели, что традиции современных историков-«альтернативщиков» зародились давным-давно, в совсем ещё незапамятные времена и не в нашей стране.

А потому нельзя назвать ни господина Бушкова, ни господина Прозорова и иже с ними основоположниками альтернативной истории, даже дуэт Носовский плюс Фоменко не может быть удостоен этих лавров. Но сам факт того, что все вышеперечисленные авторы являются ярчайшими и довольно заметными представителями этого направления, сомнений вызывать не может.

Объединяет их всех лишь то, что правдиво и достоверно излагать исторические факты они не умеют, да и не хотят. Хорошо ещё, если это удаётся делать талантливо. Но это уже дано не всем «альтернативщикам».

Главное, что они могут, – это рассказать всё «совсем не так, как нам об этом рассказывает официальная историография». Однако рассказать не так ещё не значит достичь истины. Для этого не нужны ни знания, ни логика, ни терпение, вполне довольно богатой фантазии, которой у авторов хоть отбавляй.

Поверьте, даже «официальная история», если с ней внимательно ознакомиться, намного интереснее всех тех открытий, которые предлагают нам эти так называемые «историки». Но их это не устраивает, во-первых потому, что хочется дешёвой популярности, а во-вторых, что не каждый из них умеет элементарно работать с источниками. С этим явлением вы не раз столкнётесь на страницах данной книги, а в-третьих, каждый из этих деятелей видит себя новым реформатором, или новым пророком, который откроет глаза людям на «правду» и поведёт их за собой туда, куда его глаза глядят. Одним словом, – мания величия.

О причинах своего увлечения «альтернативой» они говорят по-разному. Вот как их озвучил Александр Александрович Бушков в своей книге «Россия, которой не было»: «Словом, однажды все сплелось воедино – любовь к истории, кое-какие навыки логического мышления и страсть к детективным расследованиям. Именно эти три компонента и породили данную книгу» (А. Бушков).

К чему приводит такой довольно ядовитый симбиоз, вы узнаете, прочитав главы, посвящённые произведениям самого А. Бушкова и других «исследователей», работающих в жанре исторического расследования.

«Ну, а попутно в меру сил и возможностей я попытаюсь справиться с иными загадками прошедших столетий» (А. Бушков).

Этой цитатой может начать свою книгу любой из писателей подобного толка. К сожалению, ни сил, ни возможностей авторам явно не хватает. Загадки так и остались загадками, а вот путаницы действительно добавилось. Особенно в молодых неокрепших мозгах, имеющих тягу к истории и сенсациям, но при этом не обладающих определёнными знаниями. Ведь специальными знаниями обладают не все, поскольку далеко не каждому нравится копаться в первоисточниках, собирая истину по крупицам. Да и не только летописи, даже труды Татищева и Карамзина читать готов далеко не всякий. А узнать историю родной страны очень хочется, и при этом желательно, чтобы была она изложена интересно и доступно.

Присутствует у большинства людей тяга к знаниям.

Узнать прошлое Отечества, окунуться в глубь веков, прикинуть на себя проблемы далёких предков всегда интересно. К тому же, читатель привык доверять автору, книгу которого он читает, иначе зачем и в руки брать её! Поэтому красивая картинка в хорошем изложении увлекает. Главное, чтобы изначально нестыковки и глупости не бросались в глаза или были бы подкреплены какими-либо глубокомысленными на первый взгляд рассуждениями. Ведь искать, сколько в данной работе правды и здравого смысла, будет не каждый. Только поэтому труды большинства историков, причисляющих себя к «альтернативным», и пользуются спросом у населения.

«Те, кто привык механически принимать на веру все, о чем гласят толстые, умные, написанные ученым языком книги, могут сразу же выбросить сей труд в мусорное ведро» (А. Бушков).

Такой соблазнительный совет даёт А. Бушков на первой же странице одной из своих книг. И правильно, ему не нужны читатели, владеющие даже зачаточными знаниями по русской истории, с теми, кто не в курсе дела, спорить гораздо легче. Поэтому он изначально заманивает потенциального читателя тем, что книга «рассчитана на другую породу людей – тех, кто не чурается дерзкого полета фантазии, тех, кто старается доискаться до всего своим умом и рабскому следованию «авторитетам» предпочтет здравый смысл и логику. По крайней мере, именно такова практика: хороший сыщик и в романе, и в жизни обязан отработать все версии, а не следовать политической конъюнктуре или каким-то своим шкурным соображениям». Красиво и главное лестно, ведь каждый хочет себя чувствовать именно таким, каким рисует его Бушков.

А отсюда и все беды. Потому что нельзя историю настоящую подменять красивыми байками и сказками «альтернативщиков». Нельзя историческую память народа подменять занимательными бреднями и фантазиями новоявленных просветителей.

Люди, гораздо более достойные, нежели те, кто выворачивает отечественную историю наизнанку, это прекрасно понимали. «… Давно ушедшие люди с их страстями, помыслами и поступками, царства и кумиры, моря крови и слёз, пёстрые факты, широкие обобщения.

Однако память – это ничем не заменимый хлеб насущный, сегодняшний, без которого дети вырастут слабыми незнайками, неспособными достойно, мужественно встретить будущее» (В. Чивилихин).

Не у всех мифов есть конкретный автор. Не у всех. Однако как вы вскоре увидите, те из них, которые мы разбираем в данной книге, таких авторов имеют. И мало того, постепенно начинают утверждаться в людском сознании.

Наиболее показательной в этом отношении является та работа, которую ведёт Лев Рудольфович Прозоров. Писатель трудится, можно сказать, не разгибая спины, лишь бы принести свои теории в массы. А теории эти, мягко говоря, довольно своеобразные, хотя на первый взгляд и достаточно привлекательные. Можно сказать, что в своё время и мы поддались дару убеждения маститого литератора, приняв на веру некоторые из его постулатов. Но так продолжалось лишь до тех пор, пока не возникло желание сопоставить все его откровения с письменными источниками. В итоге рухнул «деревянный кумир», поскольку все его утверждения оказались обыкновенным сухостоем. И сей колосс рухнул от лёгкого тычка.

Что и говорить, пером Лев Рудольфович владеет мастерски, может и криком исходить, а может и слезу пустить в удобном случае, только вот беда, весь этот пафос и эмоции не могут заменить реальных исторических фактов.

Иногда, рассуждая о каком-либо милом его сердцу постулате, Прозоров способен городить откровенную чушь, но настолько красиво и эмоционально, что вместо естественного возмущения она может вызвать лишь умиление и восторги.

Вот лишь один пример.

Рассуждая о всемирной славянской державе, которая является навязчивой идеей писателя, он на всю страну заявил о том, что Сибирь и Дальний Восток России не нужны! «Такими темпами Русь не скоро дойдет до Тихого океана – если вообще дойдет.

А зачем, собственно? Ведь Русь Святослава осуществит мечту геополитиков ХХ века – осуществит «непрерывную пространственную связь между Северным морем и Персидским заливом» (Артур Дикс), захватив «европейскую геополитическую диагональ». Так на кой шут русам захватывать дикие земли – и дичать там самим рядом с их дикими племенами?

В этом варианте истории нет никакой «Евразийской державы». Русь – это четкость границы, рубеж между азиатами и Европой. Ничего смутного, «вечно бабьего», никакой безответственности, бесформенности, бестолочи, безалаберности, безобразности. Гораздо меньше грязи, скотства и рабства, столь любезных нашим «евразийцам» – азиопцам, пытающимся выдать их за некую исконно русскую «особость». Честно говоря, сей перл даже комментировать не хочется. Выходит, что по глубочайшему убеждению автора, присоединив Сибирь и освоив Дальний Восток, русские люди стали там дичать вместе с проживающими местными «дикими племенами»? И только поэтому появились в России такие явления, как «безответственность, бесформенность, бестолочь, безалаберность, безобразность»? И накрыло страну что-то «смутное»? (Л.П.)

А уж что имел в виду автор, когда говорил о «вечно бабьем», мы думаем, что ни один мудрец, будь он хоть сто раз Сократ или Диоген, ответить не сможет. Ибо та гремучая смесь, что бурлит в голове у Льва Рудольфовича, не поддаётся никакому анализу. Что же касается жителей Сибири и Дальнего Востока, то они и не знали, пока им Прозоров глаза не открыл, что являются потомками одичавших русских поселенцев.

Однако, слава Богу, в России-матушке не один Прозоров историей занимается, и это оставляет надежду на лучшее. Ну а все эти бредни о «вечно бабьем» и сожаление о том, что русские дошли до Тихого океана, можно прихлопнуть одной-единственной цитатой – правда, вместо Тихого океана речь там пойдёт о Северном.

Но сути дела это не меняет.

«Могущество Российское прирастать будет Сибирью и Северным океаном». И сказал это не абы кто, а Михаил Васильевич Ломоносов, Великий Учёный и Патриот России. И мы думаем, что любой здравомыслящий человек с этим согласится.

Ну а дальше Лев Рудольфович растекается мысию по древу и начинает петь хвалу тому самому миру, который существует в его воображении. «Сталь волн Варяжского моря. Сталь глаз соколят из Рюрикова гнезда. Ясность. Четкость. Ответственность. Прямые полосы тяжелых клинков, беспощадных и справедливых, несущих честное имя кузнеца-руса на своих стальных телах. Четкость строя «стены» кольчужников-русов и четкость каст-«родов».

А затем следует припев: «Не мутненькая холопья славянщина «голубиных народцев» и «мужичка-богоносца», а стальная ясность славянства – жрецов, воинов, господ».

Опять непонятно – где это в наши дни Лев Рудольфович откопал «мужичка-богоносца» и «голубиный народец»? Ответа нет. Про соколят из Рюрикова гнезда тоже за уши притянуто, сему залётному «Соколу» и его гнезду целая глава в книге посвящена. Байки про ясность, чёткость и ответственность тоже ни к селу, ни к городу, поскольку многие из «соколят» обо всех этих похвальных качествах забывали, как только дело касалось грабежа и добычи. Ну а рассказав о «честном имени кузнеца-руса», автор вольно или невольно поставил под сомнение честность кузнецов в других странах и у других народов. Как-то вот так оно получается.

Кстати, о выражении «Растекаться мысию по древу», которое в наши дни звучит несколько иначе – «Растекаться мыслию по древу». Вот что по этому поводу отметил В. Серов: «Неверно переведенная строка из памятника древнерусской литературы «Слово о полку Игореве», которая, тем не менее, в современном русском языке живет своей, самостоятельной жизнью.

В «Слове» сказано: «Боян вещий, если кому-то хотел сложить песнь, растекался мысию по дереву, серым волком по земле, сизым орлом под облаками».

«Мысь» в переводе со старославянского – «белка». Соответственно автор говорит, что Боян, складывая песнь, охватывал мысленным взором весь мир – бегал белкой по дереву, серым волком – по земле, летал орлом под облаками.

Примечательно, что, например, в Псковской губернии еще в XIX веке белку называли именно так – «мысью».

Иносказательно: вдаваться в ненужные подробности, отвлекаться от основной мысли, затрагивать разные побочные, подобно ветвям дерева, темы и т. д. (шутл. – ирон.). Для характеристики творчества Льва Рудольфовича сия строка подходит идеально!

Итак, альтернативная история Древней Руси. Даже такой мастер «альтернативки», как Бушков, признаёт, что для того чтобы докопаться до истины, нужны «кое-какие навыки логического мышления».

Вот и прекрасно, мы нашли ту почву, на которой и будем строить свои концепции. ЛОГИКА и ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ, только мы добавим сюда ещё знание материала, о котором идёт речь.

Возможно, кому-то показалось, что мы излишне резко и абсолютно беспричинно нападаем на заслуженных и популярных писателей. Согласимся, это недопустимо, но совсем скоро вы сможете убедиться, что ни одна из наших нападок не будет беспочвенной. Ещё раз повторимся: логика, здравый смысл и факты, факты, факты, на этом и будет строиться наш диалог с Александром Александровичем Бушковым, Львом Рудольфовичем Прозоровым и другими замечательными авторами и писателями.

Именно диалог, потому как цитат из написанных ими книг будет чуть меньше, чем наших возражений. Мы не будем беспардонно затыкать им рот, наоборот, дадим возможность высказаться. Таким образом, у нас получится несколько своеобразный диалог. Или это можно себе представить как интервью с комментариями, поскольку мы возьмём на себя смелость поправлять авторов в некоторых местах. А что касается логики, то, как говорит сам господин Бушков, обижаться на неё нельзя.



По некоторым вопросам мы вообще солидарны с этими писателями. Например, мы разделяем тревогу А. Бушкова по поводу того, что «никто не дает себе труда вернуться к первоисточнику, и ошибочное утверждение кочует из книги в книгу, из статьи в статью. А потом к нему привыкают настолько, что иная точка зрения представляется вовсе уж злодейским покушением на устои…» (А. Бушков).

Именно так мы и постараемся делать. Именно от этой здравой мысли мы и будем отталкиваться.

Значит, критерии у нас и у них одни и те же.

Выводы вот получаются противоположными. Жаль.

Однако судьями в этой ситуации выступают читатели. Они сами выберут для себя, чья «правда» им ближе.

«Что очень важно, я не хотел никого обидеть, прошу иметь это в виду» (А. Бушков).

И под этими словами Александра Александровича мы можем подписаться.

Так в чём же состоит цель данного произведения?

А она достаточно проста – помочь Бушкову и Прозорову, а также их многочисленным читателям найти дорогу к истине, чем и обогатить свой интеллектуальный багаж.

Ведь тема ключевых моментов истории Древней Руси – тема действительно больная, и именно поэтому она даёт определённый повод для манипуляций.

Мы не объявляем себя истиной в последней инстанции, это лишь спор, возможно, идеологический, но именно в споре рождается истина.

«Одним словом, я не могу знать заранее, какие чувства будет испытывать читатель этой книги, но могу, думается, гарантировать одно: скучать ему не придется…» (А. Бушков). И это мы тоже постараемся обеспечить.

«Сейчас этот клубок разматывают сразу многие с разных сторон. Истина по-прежнему где-то внутри, мы все, вместе взятые, лишь проясняем отдельные темные места, а посему не нужно торопиться…» (А. Бушков). Давайте понемногу начнём сматывать этот дурацкий клубок обратно, чтобы убрать его туда, где ему и положено находиться. То есть в чулан.

Это присказка, не сказка, сказка будет впереди.

Но хватит предисловий. Давайте перейдём непосредственно к самому действию.

Сейчас мы разберём десять мифов из альтернативной истории Древней Руси, получивших наибольшую популярность в кругах любителей истории.

Гардарика была и до Рюрика…

Миф первый – князь Рюрик, основатель государства Российского.

Краткая формулировка предлагаемого мифа. «В истории России много загадок. Но есть одна особенная – тайна тайн! Кем был тот первый русский князь Рюрик, с которого, как написано в летописи: «…есть и пошла земля русская…»?

В этом году исполняется 1150 лет с того года, в который, согласно летописи, Рюрик с братьями пришел княжить к восточным славянам из-за моря, после чего и образовалось государство Русь. А позже – Россия.

Важнейшее событие для нашего государства!» (М. Задорнов. Князь Рюрик).

Количество мифов в отечественной истории поражает. Но самое интересное, что со временем их количество не убывает – наоборот, они растут как грибы после дождя. Причём наблюдается интересная закономерность, можно даже сказать, круговорот российских мифов в природе. Некоторые из них под давлением политической обстановки или просто за ненадобностью уходят в небытие либо замещаются иными, на данный момент более нужными и актуальными. Одни оказываются более устойчивыми, другие лишь популярными и не выдерживают проверку временем, третьи, не успевши набрать силу, рассыпаются в прах. Вот о них, о мифах, особенно тех, которые создаются в наши дни, мы и поговорим.

Начнём мы с мифа на удивление живучего, стойкого, занявшего прочное место в истории Руси, а позже и России. Можно сказать, краеугольного камня, на котором зиждется наше прошлое. Интерес к которому, несмотря на его почтенный возраст, не ослабевает. Миф, вокруг которого сломано столько копий, лбов и карьер, что даже представить себе страшно, и эта борьба продолжается до сих пор.

Мы не будем участвовать в этой жаркой схватке, просто попробуем взглянуть на эту проблему с иной стороны.

Как вы все, наверное, знаете, князь Рюрик – отважный северный воин, который пришёл на Русь с Заката и стал основателем Русской государственности.

В чём же тогда причина споров, что кипят уже несколько веков?

Ведь если спор кипит, причина должна быть, и значит, есть как минимум две стороны спорщиков.

Первую сторону знает большинство людей, интересующихся историей. Это так называемые норманисты. Их теория состоит в том, что Рюрик к славянам не имеет никакого отношения, а является почтенным европейцем – то ли викингом, то ли ещё кем, одним словом, – норманном. И вот он, по большой просьбе наших сограждан, явился в новгородскую землю, навёл там порядок и расширил ее в меру своих возможностей на ту территорию Руси, до которой смогли дотянуться его руки. Выстроив прочную вертикаль власти, он основал династию, после чего и помер, возможно, надорвавшись от таких непосильных трудов.

Одним словом, приобщил дремучих и диких славян к прогрессивным европейским ценностям.

Естественно, людей патриотически настроенных такой подход к делу не устроил, а потому и возникла другая версия – Рюрик никакой не викинг и не норманн, он выходец из земель славян-ободритов (бодричей). Это тоже Запад, только совершенно иной менталитет.

И началось! Щиты и чубы трещали, не выдерживая напряжения схватки! Уступать никто не хотел. В дело шли самые различные приёмы и приёмчики, вплоть до запрещённых ударов. И если даже борьба на какое-то время утихала, то лишь для того, чтобы вспыхнуть чуть позже и с новой силой.

Если после этого предисловия вы настроились на то, что вот сейчас мы поделимся сокровенным открытием, кем же был Рюрик на самом деле, то вы ошиблись. Этот вопрос нас как раз совершенно не волнует. Так что и раскрытия древних тайн не будет. Не ждите. Ведь на самом деле не в этом, собственно, дело. Главное заключается в ином. Надо взглянуть на проблему под другим углом, и тогда этот вопрос, возможно, перестанет волновать и вас.

И возникает задача, которую надо решить, – был ли князь Рюрик тем основателем Русской государственности, о чём так много и долго говорят. Или на Руси всё уже было построено и до него? Что останется тогда? Династия? Да, возможно, но и к этому вопросу мы вернёмся, правда, уже в другой главе. В этой поговорим о государстве, и о той пользе, которую принёс ему легендарный князь Рюрик в частности.

Начнём с того, что государство на Руси существовало задолго до этого самого Рюрика. И было оно достаточно мощным и стабильным. Оно уже досаждало самой Византии, периодически нервируя базилевсов своей активностью. Давно был построен город Киев, будущая столица Руси на долгие века. Уже славяне-поляне ходили походами на других своих братьев по крови – древлян и уличей, расширяя пределы зарождающегося государства, накладывая на них дань, собирая под одно крыло. Притом это крыло ещё не было крылом нашего «Сокола». Активно развивалась торговля с Западом и Востоком. Наши купцы уже возили туда мёд и меха, а Рюрик всё ещё торчал на своём острове и к этому процессу не прикладывал ни своих сил, ни трудов. В данный момент он лишь «штык точил, ворча сердито, кусая длинный ус». Пока он мог только завидовать чужим успехам и облизываться, как кот на сметану.

Так вот, пока варяг облизывался, молодое Русское государство росло не по дням, а по часам, крепло, богатело, процветало, и никакой Рюрик, Рарог, или даже Трувор с Синеусом ему были совершенно не нужны. Там была своя династия. Свои славянские князья, и не глупее нашего заморского героя.

Увлёкшись частностями, «норманисты» и «патриоты» упустили из виду основной момент.

Наши предки создали державу без помощи пришельца с Запада, и совершенно неважно, кто он был – викинг или варяг. Это частности.

Потому что нельзя создать то, что уже давно существует.

На тему становления Русской государственности обратил внимание и Михаил Задорнов, выдвинув свою теорию. Прежде чем перейти к разбору этой самой теории, чему, собственно, и посвящена эта глава, сделаем небольшое лирическое отступление. Обозначим свою позицию, как, собственно, мы сами относимся к тому, что популярные, известные совершенно в иной сфере люди занимаются тем, что несут своё видение истории в массы. На самом деле, это совсем неплохо, если талантливый человек пытается в доступной и популярной форме, интересно, без передёргиваний и искажений рассказать о наиболее значимых событиях отечественной истории. Это даже здорово. Ведь одним своим именем он может привлечь куда больше народу к проблеме, чем это сделает масса безусловно умных учёных и знающих мужей, читать работы которых из-за той же учёности возьмётся далеко не каждый. Ибо не всякий захочет рыться в летописях, источниках и даже листать труды известных и мастеровитых историков. Ведь большинству хочется всё узнать, но так, чтобы это было легко, увлекательно, по возможности весело и при этом хорошо, если бы было близко к истине. Так что отвергать любую помощь, особенно талантливо написанную, просто неразумно. Особенно тогда, когда и Интернет, и книжные магазины просто перегружены вредными и при этом часто нелепыми теориями «альтернативных историков», о которых мы и поведём речь в данной книге. По большому счёту, Михаилу Николаевичу Задорнову явно не место в компании тех деятелей, о плодотворной работе которых на ниве просвещения русского народа будет рассказано в этой книге. Ибо один из них выдвигает глобальные идеи, никем и ничем не подтверждённые, а другой открыто фальсифицирует отечественную историю в угоду своим религиозным взглядам. При этом оба настолько плодовиты, что создаётся ощущение того, что их труды размножаются уже путём почкования, без участия самих авторов, спекулирующих на интересе читателя к истории. В своём «мифотворчестве» оба неутомимы. Единственное, что хоть в какой-то мере объединяет их с Задорновым, так это то, что все трое позиционируют себя с частными сыщиками – Михаил Николаевич с Шерлоком Холмсом, Прозоров постоянно тычет пальцем в сторону патера Брауна, а Александр Александрович Бушков заявил честно, что он детектив-любитель. Но только это и более ничего.

В тему нашей работы хорошо впишется цитата из книги самого Задорнова: «Видимо, сегодня украденной былью всего человечества (не только России) должны заниматься энтузиасты по воле сердца, а не за деньги».

Совместив одно с другим, Михаил Николаевич начал заниматься поисками украденной российской были, стараясь добросовестно и кропотливо разобраться в тех вопросах, с которыми хотел ознакомить читателей. К источникам относился бережно, за глобальными сенсациями не гнался. Если и заблуждается при освещении некоторых моментов, то искренне.

Но не ошибается тот, кто ничего не делает.

На этом отступление закончим. Это была присказка, не сказка, сказка будет впереди. Миф есть миф. Займёмся им.

Итак, князь Рюрик.

Нет ничего удивительного в том, что М. Задорнов, рассуждая о загадочном северном князе, пошёл той же дорогой, что и большинство исследователей. Как истинный патриот, он начал с норманнской теории.

«Первая теория, так называемая норманнская, появилась еще при Екатерине II. Разработали и обосновали ее с немецкой тщательностью ученые, академики-немцы, приглашенные в Россию императрицей. Этакие «варяги» в науке. Их теория сразу получила одобрение царского «верха». Тут надо напомнить, что Екатерина была чистокровной… немкой! Как ей могло не понравиться утверждение, будто первым великим князем у славян был немец? Что он сорганизовал этих ни к чему не способных многочисленных варваров-дикарей-славян?» (М. Задорнов).

Всё ясно, всё понятно. И тут Европа нам пытается ценности свои навязать, и щедро славян ими обогатить. Прямо в крови это у европейцев заложено – нести просвещение необразованным славянским народам! И не только славянским, можно и тем, у кого есть нефть. Или другие ценные ископаемые. Так сказать, совмещать полезное с приятным.

«Запомните три фамилии: Шлецер, Миллер и Байер. Вот они – три вируса российской истории-новодела, три основных источника – чуть не сказал марксизма-ленинизма – создания общепринятой кривды…

Красиво звучит, правда? Шлецер, Миллер, Байер… Просто как строчка из песни, хоть на музыку клади.

Они, между прочим, этого заслуживают. С немецкой тщательностью эта «русская» тройка отредактировала российскую историю» (М. Задорнов).

Всё правильно и верно говорит Михаил Николаевич, мы целиком и полностью согласны с его умозаключениями, но есть один существенный момент, на который популярный писатель не обратил внимания.

Дело в том, что создателем норманнской теории была вовсе не эта пресловутая немецкая троица, а совсем другой человек. Который жил значительно раньше Шлецера, Миллера, Байера и которого никто на Русскую землю не приглашал, поскольку он здесь родился. Звали этого человека Мстиславом, а по отчеству Владимирович, поскольку он был старшим сыном легендарного Киевского князя Владимира Мономаха.

Именно он, а не заезжие немцы из XVIII века, начал сознательно искажать и фальсифицировать отечественную историю в угоду политической конъюнктуре времени. А она заключалась в том, что его отцу Владимиру Мономаху очень импонировала мысль о призвании варягов народными массами, поскольку он сам занял Киевский стол по призыву жителей столицы в нарушение всех существующих тогда норм и законов о престолонаследии. Именно здесь и надо искать истоки темы создания Русской государственности конкретно варягом Рюриком, а не кем-то другим. А нам бы всё только немцев ругать. У нас и своих мастеров без счёта, да таких, что немцы только на подхвате. Хотя в сообразительности им не откажешь. Умеют пользоваться тем, что само в руки плывёт.

Сам Мономах был образованнейшим человеком своего времени, а потому нет ничего удивительного в том, что он заинтересовался трудом Нестора. Но ознакомившись с ним, Владимир Всеволодович велел отредактировать «Повесть» в духе времени, что было поручено сделать игумену Выдубицкого монастыря Сильвестру в 1116 году. Но очевидно, что игумен слишком деликатно подошёл к своему поручению и постарался как можно бережнее обойтись с первоисточником. До добра это не довело. Видя, что дело забуксовало и нужного результата быстро ожидать не приходится, труд у него изъяли, и в дело переработки влез уже сам князь Мстислав. Чтобы, так сказать, на личном примере…

Эта беда, по мнению академика А.А. Шахматова, случилась в 1118 году.

Но Михаил Николаевич продолжает считать главными фальсификаторами немецкую троицу: «Кстати, именно в то время пропали, бесследно исчезли многие летописи, написанные северными монахами, в частности Ипатьевская летопись, Иоакимовская и другие, в которых гораздо подробнее описывается призвание варягов. Слава Богу, что Татищев успел одну из этих летописей переписать.

Кстати, «достовернейшая» Лаврентьевская летопись, которую начинал писать Нестор на рубеже X–XI столетий, до нас дошла тоже лишь переписанная на бумаге… XVI века! Я эту бумагу внимательно изучил и даже на зуб попробовал. Уверяю вас: «на вкус» не раньше XVI века! Так почему она достовернее той же Иоакимовской? (М. Задорнов).

Возможно, что «на вкус» Лаврентьевская летопись действительно датируется XVI веком, но «вкусовые рецепторы» могут и подвести. Да и изучать лучше б было не бумагу. Бумага она что, всё стерпит, её хоть жги, хоть кусай, а иного ответа не даст. Ответ не в ней, он в тексте. Тут сколько ни жги, ни вымарывай, а правда где-нибудь да вынырнет. Как говаривали в революцию – всё не пережжешь!

Для нашей же, русской исторической науки ключевым стал год 1118-й. Вот тогда-то и начали всячески превозносить роль Новгорода в процессе создания Русской государственности, хотя в действительности в те легендарные времена роль Господина Великого была равна нулю. Недаром Б.А. Рыбаков указал на один очень существенный момент: «Мы обязаны отнестись с большой подозрительностью и недоверием к тем источникам, которые будут преподносить нам Север как место зарождения Русской государственности, и должны будем выяснить причины такой явной тенденциозности».

А причины эти лежат на поверхности.

Вся жизнь Мстислава была связана с Севером, поскольку он с детства сидел князем в Новгороде. Мать его была дочерью храброго английского короля Гарольда, павшего в битве с норманнами, а сам князь был женат на шведской принцессе. После смерти супруги в 1122 году Мстислав вступает в брак с дочерью новгородского посадника Дмитрия Завидича. Таким образом, мы видим, что все интересы сына Мономаха были связаны с Северной Русью, а не Русью Южной – отсюда и его подход к делу.

Итоги подобного творчества подвёл академик Б.А. Рыбаков: «В результате редакторско-литературных усилий … создается новая, особая концепция начальной истории, построенная на двух героях, двух варягах – Рюрике и Олеге. Первый возглавил целый ряд северных славяно-финских племен (по их просьбе) и установил для них порядок, а второй овладел Южной Русью, отменил дань хазарам и возглавил удачный поход 907 или 911 года на греков, обогативший всех его участников.



Вот эта простенькая и по-средневековому наивно персонифицирующая историю концепция и должна была заменить широко написанное полотно добросовестного Нестора».

Мстиславу надо отдать должное – он настолько основательно исказил и изуродовал текст «Повести временных лет», что кардинально изменился смысл самого произведения. «Сочиненная … по образцу североевропейских династических легенд, история ранней Руси оказалась крайне искусственной и резко противоречившей тем фрагментам описания русской действительности Нестором, которые уцелели в летописи после редактирования» (Б.А. Рыбаков).

И действительно, невзирая на все потуги Мстислава и его подпевал, от первоначального текста «Повести» уцелели более или менее крупные отрывки, которые вместе с текстами других летописных сводов дают нам совершенно иную картину становления Русской государственности. И особое место среди них принадлежит Никоновской летописи.

Эта летопись, названная по имени патриарха Никона, которому принадлежал один из списков, специально для него выполненный, в первоначальной редакции доводила изложение с древнейших времён до 1520 года. Данный свод является крупнейшим памятником русского летописания XVI века. «Основная ценность Никоновской летописи состоит в богатстве сведений по русской истории: ее составители, стремясь к наибольшей полноте, соединили извлечения из нескольких летописных сводов. Есть в Л. Н. и уникальные, только в ней встречающиеся известия» (О.В. Творогов). О том же говорит и академик Б.А. Рыбаков: «Никоновские записи ценны тем, что в отличие от «Повести временных лет», искаженной норманнистами начала XII века, они рисуют нам Русь (в согласии с уцелевшими фрагментами текста Нестора) как большое, давно существующее государство, ведшее активную внешнюю политику и по отношению к степи, и к богатой Византии, и к далеким северным «находникам», которые были вынуждены объезжать владения Руси стороной, по обходному Волжскому пути» (Б.А. Рыбаков).

Составители этого грандиозного летописного свода пользовались достаточно большим количеством древних документов, которые в дальнейшем были утрачены. А потому не случайно, что именно там мы находим наиболее точные сведения об интересующем нас периоде русской истории, в частности именно в Никоновской летописи мы встречаем раздел, который так и называется – «О князе Русском Осколде». По версии академика Б.А. Рыбакова, этот фрагмент можно датировать IX веком, причём он является уцелевшим отрывком из «Летописи Аскольда», которая велась в Киеве до пришествия Олега Вещего.

Здесь мы имеем довольно занимательную картину, стоящую того, чтобы о ней поговорить. Те самые сведения об интересующем нас периоде образования Русского государства, которые мы находим в Никоновской летописи, излагают произошедшие события под совершенно иным углом, чем показывает её «Повесть временных лет». Не с варяжской точки зрения, а с точки зрения киевских правителей! Что само по себе интересно.

Что же мы наблюдаем? Оказывается, подход к проблеме становления Русского государства был у летописцев разный.

«Мы не знаем, какова была действительность, но тенденция здесь (в Никоновской летописи) резко расходится с той, которую проводили летописцы Мономаха, считавшие варягов единственными претендентами на княжеское место в союзе северных племен. Тенденцию эту можно определить как прокиевскую, так как первой страной, куда предполагалось послать за князем, было киевское княжество полян. Дальнейший текст убеждает в этом, так как все дополнительные записи посвящены деятельности киевских князей Асколда и Дира» (Б. Рыбаков).

Но именно существование сильного и стабильного государства на Руси не вписывалось в концепцию позднейших редакторов «Повести временных лет». Стараясь изо всех сил связать становление державы с именем пришельца с Запада, они резали и кромсали капитальный труд Нестора.

Итогом редакторской деятельности Мстислава стало то, что из истории были вычеркнуты имена тех, кто действительно закладывал основы Русского государства, создавал его своим потом и кровью. Их место занял некий Рюрик, который и научил, наконец, наших предков тому, как надо правильно жить, хотя о том, что он делал до этого, судить невозможно. Никаких документов нет, одни лишь догадки.

И тут в ход идёт художественная литература.

Историки напрасно тратят время, выясняя, кто он такой и откуда пришёл, вместо того чтобы внимательнее присмотреться к тому, а что, собственно, представляла собой Русь к моменту призвания в Новгород варягов? Какие события там происходили?

Почему ими с таким упорством игнорируется сам факт существования сильного и стабильного государства, которое вело такую активную внешнюю политику, что попало даже в византийские источники, уделявшие славянам немало места, а также задолго до Владимира Святого сделало первый шаг к принятию христианства?

Почему всё сводится к имени варяга без рода и племени, который даже династию после себя не оставил? (Об этом будет рассказано в главе про князя Игоря).

Вопросов много, ответов, как всегда, меньше. Вот и Михаил Николаевич ушёл в иную сторону и там заблудился, занявшись поисками ответа на вопрос: «Как русские могли поверить в то, что их первый князь, основавший такое великое государство, был шведом?»

Или: «Конечно, вполне правомерно, как многие, задавать вопрос: «А зачем вообще нужно знать о том, кем был Рюрик? Не все ли равно. Подумаешь, скандинав, немец, славянин?» Да нет, дорогие мои, разница очень существенная» (М. Задорнов).

Пойдём этим же путём. Ответим М. Задорнову вопросом на вопрос. Только вектор направления изменим.

А с чего вы взяли, что именно варяг был первым русским князем? Ведь в летописях содержится совершенно другая информация!

Поэтому нам абсолютно всё равно, откуда родом этот самый Рюрик – из суровых викингов или храбрых варягов, угрюмых тевтонов или горячих финнов, пусть даже из весёлого африканского племени мумба-юмба. Незачем нам знать, кем он был. ОН НЕ ЯВЛЯЕТСЯ СОЗДАТЕЛЕМ НАШЕЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ, ОНА УЖЕ БЫЛА СОЗДАННА ЗАДОЛГО ДО РЮРИКА И БЕЗ ЕГО УЧАСТИЯ. Одного этого вполне достаточно. А там будь он хоть узбеком.

«Согласитесь, чтобы праздник удался, желательно народу понимать: кем был Рюрик, откуда пришел, ради чего? Из-за какого моря, какого он был рода? Немец, швед, норманн, западный славянин? Князь, витязь, воин, купец или вообще бомж без роду без племени?» (М. Задорнов). Не согласимся. Чтобы такой праздник удался, можно даже ничего не знать о Рароге-Рюрике совсем. День основания государства с ним связан точно так же, как и с любым христианским праздником. Рюрик не Дед Мороз, и не он осчастливил дремучих славян, а скорее, наоборот. Они дали ему всё, даже место в истории.

И не объявись сей персонаж на Севере, туда бы всё равно пришли киевские дружины, и Русь Северная соединилась бы с Русью Южной. Здесь без вариантов. А потому утверждение Задорнова о том, что «разбойник знатного княжеского рода бодричей образовал будущую великую Русь» выглядит, мягко говоря, натянутым.

Такой сложный процесс, как становление государства, ни в коем случае нельзя связывать с именем одного человека. Это очень трудоёмкое и длительное дело.

«Средневековые летописцы непозволительно сжали весь процесс рождения государства до одного-двух десятилетий, пытаясь уместить тысячелетие создания предпосылок (о чем они и понятия не имели) в срок жизни одного героя – создателя державы. В этом сказывался и древний метод мифологического мышления, и средневековая привычка заменять целое его частью, его символом: в рисунках город подменялся изображением одной башни, а целое войско – одним всадником. Государство подменялось одним князем.

Сжатие исторического времени сказалось в том, что основание Киева, которое (как мы установили теперь) следует относить к концу V или к первой половине VI века нашей эры, некоторые летописцы ошибочно поместили под 854 годом, сделав Кия современником Рюрика и сплющив до нуля отрезок времени в 300–350 лет. Подобная ошибка равнозначна тому, как если бы мы представляли себе Маяковского современником Ивана Грозного» (Б.А. Рыбаков).

Прекрасное сравнение, лучше сам Михаил Николаевич бы не нашёл.

Вот каких дров наломал старший сын Мономаха! Вот кто посеял в русских умах разброд и шатание, а заморским историкам подарил целую теорию, которой те с благодарностью и воспользовались. Русский князь преподнёс иноземцам то, до чего они сами вряд ли бы додумались. То блюдо, которое он состряпал из грандиозного исторического труда Нестора, полностью отвечало взгляду на историю России немецкой троицы.

Сам Мстислав, неизвестно за какие заслуги и деяния прозванный летописцами Великим, да и то задним числом, фигура довольно жалкая. Именно в его правление зашаталась и начала рушиться единая до того Киевская Русь, начал набирать ускорение процесс феодальной раздробленности. Мстислав Владимирович не обладал ни политическими, ни военными талантами отца, так что если в чём и преуспел, так это на ниве фальсификации русской истории.

Однако теория норманнизма устроила далеко не всех. Понятно, что русские патриоты приняли эту идею в штыки! Что вы нам втираете? Сами с усами, тоже не лаптем кисель хлебаем, и без всяких ваших заморских дядек наши предки смогли построить своё государство.

«Вторую «партию» ученых, которые не принимали норманнскую теорию, норманисты обозвали «позорным» словом «славянофилы». Обвинили в том, что утверждения последних ни на чем не основываются, кроме как на ложном чувстве патриотизма. Хотя среди антинорманистов были такие уважаемые ученые мужи, как Ломоносов, Татищев, Шишков и другие» (М. Задорнов).

Началась борьба.

И вот теперь есть смысл взять и сравнить свидетельства не только русских летописей, но и других письменных источников, в том числе и иностранных, чтобы посмотреть на деятельность Рюрика и его славянских противников из Киева.

Приступим!

Начнём с цитаты из «Повести временных лет», она довольно обширна, но в ней содержится упоминание обо всех достижениях варяга на Севере Руси. В следующий раз он упоминается в «Повести» лишь в связи со своей смертью.

«В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась русская земля. Новгородцы же – те люди от варяжского рода, а прежде были словене. Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города – тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах – находники, а коренное население в Новгороде – словене, в Полоцке – кривичи, в Ростове – меря, в Белоозере – весь, в Муроме – мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик».

Вот как-то так. Как видим, ничего гениального.

А главное, всё тихо, мирно и спокойно. Идиллия.

Но только на первый взгляд.

И здесь поистине бесценными оказываются сведения, которые чудом сохранились в Никоновской летописи. Вот они рисуют совсем другую картину, где ни благости, ни благолепия, которое мы только что видели, нет и в помине – свою власть на Руси Рюрик устанавливает огнём и мечом. Сразу оговоримся – датировка событий «Повести» и Никоновской летописи отличается, причём сведения из летописи патриарха на наш взгляд более достоверные. А почему, мы расскажем чуть позже.

Год 872. «Того же лета оскорбишася Новгородци, глаголюще: «Яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его». Того же лета уби Рюрик Вадима храброго и иных многи изби Новгородцев светников его».

Подобная информация содержится ещё лишь в двух источниках – «Книге Степенной Царского Родословия» и «Истории Российской» В.Н. Татищева. Как и в случае с «Повестью», между известиями Никоновской летописи и Татищева есть небольшое расхождение в датах, но по большому счёту это не существенно, ибо важна сама суть события. Хотя мы будем по-прежнему придерживаться хронологии, которая указана в летописи патриарха.

«Тогда бо Рюрик уби некоего храбра Новгородца именем Вадима и иных многих Новгородец, советников его» (Книга Степенная Царского Родословия). Примечательно, что храбрами на Руси называли богатырей, а потому это известие приобретает несколько иной смысл. Что Рюрик убил не смелого и отчаянного, но бесшабашного и мятежного новгородца, а русского богатыря по имени Вадим. Профессионального защитника Отечества.

А вот что сообщает Василий Никитич – «6377 (869). В сии времена славяне бежали от Рюрика из Новгорода в Киев, так как убил Водима, храброго князя славянского, который не хотел как раб быть варягам». В примечаниях историк отметил: «Вадим – князь славянский. Сей Вадим, видимо, по сказанию Иоакимову, был сын старшей дочери Гостомысла, князь изборский, и по старшинству матери его наследник престола, и по той вражде убит, здесь же ясно Нестор сказал, что некоторые славяне, не желая под властию Рюрика, как варяга, быть, бежали».

Ну и где она, эта всенародная радость по поводу действий варяга? Её нет! Зато налицо настоящая междоусобица на Севере Руси. Мы видим, что Рюрик занимается лишь укреплением личной власти, а больше ничем. При этом он обрушивает репрессии на несогласных, убирает возможных конкурентов с дороги, а его варяги, в смысле – соколы, смотрят на местное население как на рабов. Причём летописец чётко разделяет славян и пришлых варягов, разводя их по разные стороны баррикад.

Давайте сразу отметим, что это были два единственных упоминания о храбре Вадиме, иных нет, можете не искать, напрасно тратя время.

«Великий русский поэт Михаил Лермонтов об этом Вадиме Храбром даже поэму писать начал. Так и назвал ее «Вадим». Но не закончил, видимо, понял, что не разберется в том, что на самом деле произошло» (М. Задорнов).

Ошибаетесь, Михаил Николаевич, ваш тёзка Михаил Ломоносов как раз во всём разобрался. Знал, что присосавшиеся, как пиявки к этой теме немцы не дадут возможности рассказать правду, поэтому и силы употребил на иное. И кто вам сказал, что: «У старшей дочери сын был видный, не по годам развитый, богатырского телосложения. Звали его Вадим. Вот только отец, муж дочери, принял христианство и сына крестил. Не нравилось это Гостомыслу». Это вы откуда информацию добыли? Прозорова начитались? Вадим – князь славянский, а язычник он или христианин, совсем неважно, не в этом дело. Хватит все конфликты в борьбе за власть переносить на религиозную почву с противопоставлением: язычник – хороший, христианин – плохой.

Что вы нам говорите? «Фильм о Рюрике надо снимать максимально правдиво». Так снимайте правдиво. Покажите его во всей красе. Не сочиняйте байки. Уж кто-кто, а вы это можете, так не пользуйтесь этим умением, где не надо.

А у вас что? «Он бы всех несогласных заставил объединиться. Пришел бы с дружиной, приказал всем дружить, и все бы дружили. Торговых бы поприжал за год-два, собственное войско организовал, своих бойцов-варягов учителями сделал. Оружие, говорят, у него лучше скандинавского, хотя и в подражание выковано. Тогда бы нурманы на нашу землю точно соваться перестали. Да и хазары еще бы сто раз подумали, прежде чем пытаться, как полян, данью обложить».

Это кто так у нас рассуждает – Гостомысл, сценарист или вы сами? Если Гостомысл, то, значит, он глубоко ошибся, не представляя себе дальнейших последствий своего решения. И особенно о хазарах. С ними Рюрик и не думал вступать в конфликт. Никогда и ни за что. Если это мысли ваши, то, значит, вы сами до сих пор не разобрались в ситуации, произошедшей в Новгороде. О каком объединении славян вообще идёт речь? Это что же, по вашему мнению, получается, что Рюрик хотел Киев и процветающую доселе Полянскую землю объединить с Новгородом? А затем подмять всё под себя? И кому от этого польза? Ответ до воя прост. Одному Рюрику. «Объедини» он под себя Киев – и там бы начались гонения, резня и делёж территорий. Это нам ещё повезло, что Рюрик не горел желанием связываться с закалённой в многочисленных боях славянской ратью князя Осколда.

Под 873 годом Никоновская летопись отмечает смерть Синеуса и Трувора – оба скончались одномоментно и дружно, видимо, не вынеся нагрузки по устройству земли русской. И это как раз после того, как их братец, залив кровью Северную Русь, утвердил там свою власть. Таких совпадений не бывает. Конечно, могла и хворь какая приключиться, передающаяся воздушно-капельным путём, а ослабленные нагрузкой последних лет организмы братьев оказались к ней не готовы. Хорошо самого Рюрика-Сокола, рядом не было, а то остался бы наш народ без государственности. Так бы и бегали как индейцы в прериях, пока еще какого-либо варяга, болтавшегося в праздном безделье где-то поблизости, сюда не занесло.

Могут быть и другие варианты. Например: оба родственника Рюрика пали в борьбе с местным населением, неся им образование, прогресс и государственность, так и неоценённые, а поэтому насаждаемые насильно. Либо, когда победа была уже в кармане и пришло время делить добытое, их просто убрали по приказу старшего родственника. Скажете, такого быть не может? Наговариваете вы на них. Да только и не такое бывало, стоит только внимательно почитать скандинавские саги.

Косвенно это подтверждается той информацией, которую Ибн Русте сообщает о русах: «Все они постоянно носят мечи, так как мало доверяют друг другу, и коварство между ними дело обыкновенное. Если кому-то из них удаётся приобрести хоть немного имущества, то родной брат, или товарищ его, тотчас начнёт ему завидовать и пытаться убить его или ограбить».

Зачем делиться с другими, если ты уже победил? Зачем делить захваченные земли, когда можно раздать их своим, преданным тебе лично людям, не уменьшая своей добычи и привязывая этим их к себе. Это куда как выгоднее. Рюрик так и поступил, он стал раздавать славянские земли, жалуя их своим людям – «и раздаде грады племенем своим и мужем: овому Полтеск, иному Ростов, иному же Белоозеро». Как видим, варяг не государство создаёт, а просто укрепляет свои позиции, свою власть.

В Киеве, как оказалось, тоже не древляне под дубом сидели. Угрозу, которая исходила с севера от варягов, почуяли сразу. Князь Осколд, как правитель государства, к тому же мужественный, воинственный и задиристый, был обязан на неё отреагировать, что он и сделал. Под тем же 873 годом Никоновская летопись сообщает: «Того же лета воеваша Асколд и Дир Полочан и много зла створиша». Как мы помним, Полоцк принадлежал Рюрику и служил идеальным плацдармом для атаки на Киев. На который варяг, видимо, уже точил зуб. Через столетие, именно с взятия Полоцка начнёт свою кампанию против Киевского князя Ярополка Новгородский князь Владимир Святославич.

Понимал стратегическое значение этого города и князь Осколд. А потому и ударил по нему крепко, изгнав прочь людей Рюрика. Киевскому правителю оставалось сделать всего один шаг, чтобы уничтожить алчного и завистливого находника или выбросить его пинком из пределов Северной Руси. Безжалостные дружины Осколда, наводящие суеверный ужас на византийцев, раздавили бы пришлых варягов как гнилой орех, однако, к сожалению, до этого не дошло.

А всё потому, что войну с Византийской Империей Осколд предпочёл походу на северного выскочку, посчитав, что и так проучил его вполне достаточно. Что ему был какой-то варяг, вот Византия – совсем иное дело, там и славы больше, и добычи. А Рюрик никуда не денется, дойдут и до него руки.

Как показали дальнейшие события, это было смертельной ошибкой.

Что же касается Рюрика, то он затаился в своей берлоге и, не помышляя уже о походе на юг, занялся тем, что у него получалось лучше всего – угнетением местного населения. О чём и сохранилась запись в Никоновской летописи.

Год 875. «Того же лета избежаша от Рюрика из Новагорода в Киев много Новгородцкых мужей». Знали мужи новгородские, куда бежать, знали, где искать управу на супостата с Запада. Только вот Осколду вновь стало не до Рюрика, поскольку поход Киевского князя на Константинополь закончился катастрофой, к немалой удаче варяга. Теперь Новгородский князь мог вздохнуть полной грудью. Посягать на его владения было больше некому.

«Тут надо признать, что Рюрик-Рарог и впрямь порядок в богатой «стране Гардариков» навел. Не зря все эти полуразбойничьи годы обучался править людьми военными. Даже враждовавшие между собой роды поняли, что раз выдан приказ дружить, то лучше дружить. И стали дружить! Кроме, конечно, Вадима и его ватаги» (М. Задорнов). Такую вот счастливую картину рисует нам популярный сатирик. Сплошное умиление.

После этого сведения о варяге исчезают, и о нём вспоминают лишь в связи с кончиной – «В лето 6387. Умре Рюрик, княжив лет 17».

Вот и все деяния основателя русской государственности. Негусто.

А где же: «О нашествии хазар разведка Олеговская предупредила. Все словенские соседи решили отпор дать, даже кривичи на помощь пришли. Лютым было сражение! Никогда более хазары на северные словенские земли не зарились! Сам Рарог тяжелые раны в этом сражении получил». Это опять из сценария, такая красивая задумка? Или Прозоров подсказал? Где вы вообще такую информацию нарыли? Поделитесь.

Не было никакой битвы, никаких тяжёлых ран, и вообще ничего не было. Одни лишь мечты-идеи. Да и хазарам, собственно, эти самые северные земли совершенно не были нужны. Не на что там им особо зариться. Хотя для кино вполне сгодится, а вот с кривдой бороться так не получится.

Поэтому подвести итог жизни новгородского князя можно лучше всего историей, рассказанной самим Задорновым. «Мы с моими помощниками на одном из интернетовских форумов провели опрос молодежи не под моим именем: «Кем, по-вашему, был Рюрик по национальности?» Ответов было много, но один поразил, видимо, он был из Новгорода.

«– А, Рюрик… Ну это тот, кто у нас в городе крышует бензоколонки. Но его недавно посадили вместе с Кренделем.

Нормально, да? Рюрик, оказывается, друган Кренделя» (М. Задорнов).

Смех смехом, а этот «ответчик» при всей своей дикой неграмотности лучше всех других уловил суть вопроса. И характер «нашего героя». Рюрик именно «крышевал», только масштаб был побольше. Да и свой Крендель у него имелся – Олегом звали. Правда, посадить их было некому.

Академик Б.А. Рыбаков дал очень чёткий анализ того, как княжение Рюрика отражено в «Повести временных лет» и «Никоновской летописи»: «Приведенные отрывочные записи, не составляющие в Никоновской летописи компактного целого, но разбавленные самыми различными выписками из Хронографа 1512 года и других источников, представляют в своей совокупности несомненный интерес. Те события, которые в «Повести временных лет» очень искусственно сгруппированы под одним 862 годом, здесь даны с разбивкой по годам, заполняя тот пустой интервал, который существует в «Повести» между 866 и 879 годами.

Абсолютная датировка сопоставимых событий в этих двух источниках не совпадает (и вообще не может считаться окончательной), но относительная датировка соблюдается…

Главное отличие «Повести временных лет» (2-я и 3-я редакции) от никоновских записей заключается в различии точек зрения на события. Сильвестр и Ладожанин (редакторы «Повести» при Мстиславе) излагали дело с точки зрения варягов: варяги брали дань, их изгнали; начались усобицы – их позвали; варяги разместились в русских городах, а затем завоевали Киев. Автор записей, попавших в Никоновскую летопись, смотрит на события с точки зрения Киева и Киевской Руси как уже существующего государства…»

Всё верно, всё сходится. А теперь отправимся из Северной Руси в Киев и внимательно присмотримся к действительно эпохальной фигуре человека, чьи деяния принижали ради возвеличивания его варяжского оппонента – славянского князя Осколда.

В летописных известиях имя князя Осколда везде упоминается вместе с именем князя Дира, якобы его брата и соправителя. На эту несуразность обратил внимание ещё В.Н. Татищев: «Оскольд и Дир хотя два человека, однако ж Иоаким одного именовал, и по всем обстоятельствам видно, что один был». С другой стороны, когда историк описывает гибель князей, то Вещий Олег почему-то обращается не к обоим, а только к одному из них – «Ты не князь, ни роду княжеского».

Такого же мнения, что и Татищев, придерживался и Б.А. Рыбаков: «Личность князя Дира нам неясна. Чувствуется, что его имя искусственно присоединено к Осколду, так как при описании их якобы совместных действий грамматическая форма дает нам единственное, а не двойственное или множественное число, как следовало бы при описании совместных действий двух лиц».

Косвенно это подтверждается арабским историком и путешественником середины X века аль-Масуди, который пишет: «Первый из славянских царей есть царь Дира, он имеет обширные города и многие обитаемые страны, мусульманские купцы прибывают в его землю с различного рода товарами». Учёный араб упоминает князя Дира, а вот Осколда совершенно не знает! А потому можно сделать следующее предположение – Дир был предшественником Осколда.

Что же касается их совместной деятельности, то это тоже не более чем миф. По поводу того, почему так произошло, имеется интересное замечание Татищева: «Это есть погрешение в летописи; кем-то внесено два мужа, но на самом деле был один Оскольд».

Итак, вроде бы всё понятно – князья Осколд и Дир правили в разное время. Но как быть тогда с утверждением, что они были у Рюрика «не родственники его, но бояре»?

Просто пропустить мимо ушей, поскольку это есть плод трудов князя Мстислава и его подчинённых, к тому же в природе существует и другая информация, вот ею мы и воспользуемся.

Что примечательно, мы находим её в зарубежных источниках, которые были явно независимы в своих суждениях и не испытывали никакого пиетета перед мифическим основателем династии Рюриковичей. Иностранным хронистам было глубоко наплевать на научно-теоретические изыскания князя Мстислава, а потому они и называли вещи своими именами.

Вот что сообщает Ян Длугош, автор написанной в XV веке «Истории Польши»: «После смерти Кия, Щека и Хорива их дети и потомки по прямой линии господствовали над рутенами в течение многих лет. Наконец наследство перешло к двум родным братьям – Аскольду и Диру, оставшимся управлять в Киеве, тогда как много других из народа рутенов, которые из-за большого роста населения искали себе новых мест для жительства, будучи недовольными их главенством, пригласили трех князей из варяг, так как не могли прийти к соглашению относительно избрания кого-либо из своей среды. Первый из этих по имени Рурек сел в Новгороде, второй – Синев – в Белом Озере, третий – Трувор – в Зборске». Поляк чётко проводит разграничение между Русью Южной и Северной, между Рюриком и киевскими князьями, которые являются представителями древней династии. Какие уж тут бояре…

Матей Стрыйковский, польский историк и дипломат XVI века, также указывает на то, что в Киеве издавна правила местная династия: «Когда в Руси, лежащей на юге, Аскольд и Дир, потомки Кия, в Киевском княжестве господствовали, народы русские широко размножились на северных и восточных землях».

Как видим, речь идёт конкретно о государстве со своей местной династией, которое замечательно существовало и без помощи нищих, но ужасно умных пришельцев с Запада.

Даже отредактированная по приказу Мстислава «Повесть временных лет» неожиданно проговаривается о существовании на Южной Руси собственной династии. Это происходит, когда летописец начинает рассуждать о том, кем был основатель столицы Кий – князем или простым перевозчиком. «Если бы был Кий перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду; а этот Кий княжил в роде своем, и когда ходил он к царю, то, говорят, что великих почестей удостоился от царя, к которому он приходил. Когда же возвращался, пришел он к Дунаю, и облюбовал место, и срубил городок невеликий, и хотел сесть в нем со своим родом, да не дали ему живущие окрест; так и доныне называют придунайские жители городище то – Киевец. Кий же, вернувшись в свой город Киев, тут и умер; и братья его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь тут же скончались.

И после этих братьев стал род их держать княжение у полян».

Вот ведь как оно получается – и в Константинополь ходили, и почестей от базилевса удостоились, и династию основали – и на кой ляд тогда нужны приблудные варяги? И без них всё идёт как и положено!

Недаром в «Киевском Синопсисе», составленном во второй половине XVII века архимандритом Киево-Печерской лавры Иннокентием Гизелем, содержится информация, которая прямо подтверждает данный пассаж из «Повести временных лет». Причём под «Князьями Росскими» автор подразумевает Кия, а также его братьев Щека и Хорива, которые и являлись основателями династии. «Яко по смерти тех трех братий Князей Росских, сыны и наследники их по них долгий век всяк на своем уделу господствоваша; даже потом на их места Осколд и Дир Князие от их же народа наступиша». Автор ясно указывает на то, что вплоть до варяжского вторжения в Киеве правит династия местных князей, причём в дальнейшем он открыто полемизирует с варяжской версией событий. «Беста у Рурика князя Великоновгородскаго некая два нарочита мужа (о них же не бе нам известно, аще идоша от колена основателя и перваго Князя Киевскаго Кия) Осколд и Дир; и упросистася у него ити (яко свидетельствует Летописец Российский Преподобный Нестор Печерский) ко Цариграду с роды своими».

Гизель заявляет открытым текстом – никакие Аскольд и Дир не «бояре», нам доподлинно известно, что это природные киевские князья, не чета пришельцам с Севера.

Всё! Какие ещё нужны доказательства всей нелепости теории создания Рюриком Русской государственности?

При князе Осколде Русь медленно, но верно поднимается к пику своего могущества. Красноречивым подтверждением этого служат два похода на Византию, а также факт того, что киевские князья приняли титул Кагана, уравняв себя с владыками Хазарии, которая была на тот момент мощным и уважаемым государством. Сам византийский базилевс Василий I, признавая за славянским князем это право, называет Осколда «прегордым каганом северных скифов»! Наличие подобного титула зафиксировано и в «Бертинских анналах» – летописном своде Сен-Бертенского монастыря, который охватывал историю государства франков с 830 до 882 года. В нём указано, что в 838 году к базилевсу Феофилу II явились послы, «которые утверждали, что их, то есть их народ, зовут Рос; по их словам, они были направлены к нему царем их, называемым хаканом, ради дружбы».

Рассуждения о том, что какой-то залётный Рюрик основал Русское государство, разлетаются в пух!

А что говорят русские летописи о Киевском князе? Неужели его жизнь освещена так же скупо и тускло, как северного соседа? Давайте посмотрим.

Софийский временник сообщает интереснейшую информацию о том, как князь Осколд готовился к войне с соседями в начале своего правления: «И многи Варяги совкуписша…» Как видим, Киевский князь не гнушается нанимать этих заморских выходцев, поскольку явно имеет представление об их высоких боевых качествах. А дальше говорится и о самой войне: «И бешаратни с Древляны и с Угличи».

Эти сведения подтверждает и «Новый летописец» («Новый летописец, составленный в царствование Михаила Фёдоровича»). Но что примечательно, что и Вещий Олег и Игорь, князья, которые будут править в Киеве после Осколда, продолжат его политику по отношению к этим славянским землям.

Теперь о том, что нам известно о деяниях этого князя по сообщениям Никоновской летописи: 866 год – первый поход на Константинополь, согласно «Повести временных лет». Цифра спорная, к ней мы ещё вернёмся. «Иногда приидоша из Киева Русские князи Осколд и Дир на Царьград, в царство Михаила царя и матери его Феодоры, иже проповедаша поклонение святых икон, в первую неделю поста, и много убийств сотвориша».

872 год – война с болгарами. «Убиен бысть от болгар Осколдов сын».

873 год – поход против Рюрика и занятие Полоцка. «Того же лета воеваша Асколд и Дир Полочан и много зла сътвориша».

874 год – второй поход на Византию. «Иде Асколд и Дир на Греки. Царём же Михаилу и Василию отошедшим на агаряны воевати».

875 год – поход в степь против печенегов и разгром степняков. «Того же лета избиша множество печенег Осколд и Дир».

Подробный анализ этих известий сделал Б.А. Рыбаков: «Дополнительно сведения за 867–875 годы можно было бы счесть за вымысел московских историков XVI века, но против этого предостерегает отрывочный характер записей, наличие мелких несущественных деталей (например, смерть сына князя Осколда) и полное отсутствие какой бы то ни было идеи, могущей, с точки зрения составителей, придать смысл этим записям. Более того, записи о Рюрике противоречили своим антиваряжским тоном как соседним статьям, почерпнутым из «Повести временных лет» (1118 год), так и общей династической тенденции XVI века, считавшей Рюрика прямым предком московского царя. Что же касается допущения о вымысле этих записей, то и в этом отношении они резко выпадают из стиля эпохи Грозного. В XVI веке придумывали много, но придумывали целые композиции, украшенные «сплетением словес». С точки зрения литераторов XVI века, отдельные разрозненные фактологические справки не представляли ценности.

Хронология в этих дополнительных записях очень сложна, запутанна и отличается от хронологии «Повести временных лет». Она расшифровывается только после анализа византийского летосчисления IX–X веков и сопоставления с точно известными нам событиями.

Представляет большой интерес то, что записи Никоновской летописи восполняют пробелы в «Повести временных лет», где между событиями первых датированных годов существуют значительные интервалы».

Как ни смотри, а получается, что жизнь Осколда была очень насыщенной!

Теперь есть смысл поговорить о столь значимых событиях, как походы дружин Осколда на Византию – подобное мероприятие под силу только мощному и достаточно стабильному государству. Мы не случайно выделили те фразы, где речь идёт о тех, кто в этот момент занимал трон Империи, – из них видно, что речь идёт о двух разных походах, а не об одном, как это иногда пытаются представить. Здесь есть чёткая привязка к имени соправителя Михаила III – Василия, будущего Василия I. В 860 году речь идёт конкретно об императоре Михаиле и его матери, а о соправителе и речи нет.

В 874 году, ко времени второго похода Осколда на Византию, Михаила III уже не будет в живых, поскольку его убьёт соправитель, который и станет базилевсом Василием I.

Итак – два похода, один закончился поражением, а другой победоносный. В каких же годах произошли эти события? Привлечём как отечественные, так и иностранные источники.

В Никоновской летописи оба похода заканчиваются одинаково – по молитвам патриарха налетает буря и «топит безбожную Русь». Ту же самую информацию читаем и в «Повести временных лет»: «Царь же с трудом вошел в город и всю ночь молился с патриархом Фотием в церкви святой Богородицы во Влахерне, и вынесли они с песнями божественную ризу святой Богородицы, и смочили в море ее полу. Была в это время тишина, и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и снова встали огромные волны, разметало корабли безбожных русских, и прибило их к берегу, и переломало, так что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой». Всё ясно и всё объяснимо – случился природный катаклизм, и мероприятие закончилось неудачей. Спорить не будем, просто пока согласимся с этим фактом.

А теперь главное. В Брюссельской хронике, куда входила и стихотворная хроника Константина Манасси, есть такая запись: «Михаил, сын Феофила, правил со своей матерью Феодорой четыре года и один – десять лет, и с Василием – один год четыре месяца. В его царствование 18 июня в 8-й индикт, в лето 6368, на 5-й год его правления пришли Росы на двухстах кораблях, которые предстательством всеславнейшей Богородицы были повержены христианами, полностью побеждены и уничтожены». Чёрным по белому написано – 18 июня 860 года.

Таким образом, точная дата у нас есть. Мало того, можно высказать предположение о том, что и в «Повести временных лет», и в хронике Константина Манасси авторы просто смешали в один поход походы 860 и 974 годов. Сейчас вы это сами увидите, когда будем разбирать сведения остальных источников.

Вот что сообщает в Венецианской хронике, составленной в начале XI века, Иоанн Диакон, правда, русов он здесь называет норманнами: «В то же время племя норманнов с тремястами шестьюдесятью кораблями осмелились напасть на Константинополь. Однако поскольку они никаким образом не смогли захватить неприступный город, они разграбили предместья, где без жалости убили множество людей, после чего выше названное племя с победой вернулось в свои земли».

Никита Пафлогонянин рассказывает об этих событиях в «Житии патриарха Игнатия»: «В это время запятнанный убийством более, чем кто-либо из скифов, народ, называемый Рос, по Эвксинскому понту придя к Стенону и разорив все селения, все монастыри, теперь уж совершал набеги на находящиеся вблизи Византия (Константинополя) острова, грабя все драгоценные сосуды и сокровища, а захватив людей, всех их убивал. Кроме того, в варварском порыве учинив набеги на патриаршие монастыри, они в гневе захватывали все, что ни находили, и схватив там двадцать два благороднейших жителя, на одной корме корабля всех перерубили секирами».

А вот что рассказывает об этом непосредственный участник событий – сам патриарх Фотий. В своих гомилиях – проповедях он отметил тот погром, который русы устроили в окрестностях Константинополя: «Ведь они разграбили его окрестности, разорили предместья, свирепо перебили схваченных и безнаказанно окружили весь город – настолько превознесенные и возвеличенные нашей беспомощностью… О, как нахлынуло тогда все это, и город оказался – еще немного, и я мог бы сказать – завоеван! Ибо тогда легко было стать пленником, но нелегко защитить жителей; было ясно, что во власти противника – претерпеть или не претерпеть это нам; тогда спасение города висело на кончиках пальцев врагов, и их благоволением измерялось его состояние».

А вывод патриарх делает потрясающий: «Неожиданным оказалось нашествие врагов – нечаянным явилось и отступление их». Как видим, Фотий пишет открытым текстом – враг ушёл без всякой причины, мы этого сами не ожидали, и на помощь к нам в данный момент никто не спешил.

А как же чудо? Без него никуда! Оно тоже связано с ризами Богородицы, только вот никакой бури после этого не произошло. Враг просто ушёл, что и засвидетельствовал патриарх: «Ибо как только облачение Девы обошло стены, варвары, отказавшись от осады, снялись с лагеря, и мы были искуплены от предстоящего плена и удостоились нежданного спасения».

В итоге всё становится на свои места.

В 860 году дружины Осколда идут походом на Константинополь, на врага князь ведёт около двух сотен ладей. Императора Михаила III в столице нет, он с войском выступил против арабов и находится в Малой Азии. Грозный флот Империи также отсутствует в столице, поскольку в Средиземном море ведёт борьбу не на жизнь, а на смерть против многочисленных эскадр мусульманских эмиров – вампиров. Само нашествие русов явилось неприятным сюрпризом для имперского правительства, и как следствие Царьград едва не был захвачен дружинами Осколда, что и засвидетельствовал патриарх Фотий, очевидец событий. Осколд проявил себя грамотным стратегом, выбрав для нападения очень удачный момент. Причём его опыт в дальнейшем возьмут на вооружение те же Олег и Игорь, когда уже они поведут свои флоты на Империю.

Взяв город в осаду, русы предали огню и мечу не только окрестности столицы, но более отдалённые регионы, благо никто им в этом не мог помешать. В Константинополе царила страшная паника, гонцы мчались к императору за помощью, но тот находился в 500 километрах от места событий и ничем не мог помочь осаждённому городу.

Отчаявшиеся горожане вместе с патриархом прибегли к заступничеству Сил Небесных, но русы свирепствовали до тех пор, пока их ладьи не заполнились добром по самые борта. После этого воины Осколда погрузились на суда и отплыли на Русь. Возможно, что дошли слухи о том, что приближаются имперские войска, а возможно, что просто пресытились грабежом.

Именно об этих событиях и говорится в гомулиях патриарха Фотия, причём ни о какой буре и ни о каком чудесном спасении Константинополя он не упоминает, так же как и о прибытии базилевса в столицу. И вывод следует такой – первый поход Осколда на Царьград завершился полным успехом – дружина с добычей, князь со славой.

А как же второй поход, который состоялся в 874 году?

Здесь тень на плетень наводит сообщение Продолжателя Феофана. «Потом набег росов (это скифское племя, необузданное и жестокое), которые опустошили ромейские земли, сам Понт Евксинский предали огню и оцепили город (Михаил в то время воевал с исмаилитами). Впрочем, насытившись гневом Божиим, они вернулись домой – правивший тогда церковью Фотий молил Бога об этом, – а вскоре прибыло от них посольство в царственный город, прося приобщить их божьему крещению. Что и произошло».

Но всё дело в том, что первое или Аскольдово крещение Руси тот же Продолжатель Феофана связывает именно с именем императора Василия I. Вот что рассказывает византийский историк о том, как базилевсу удалось склонить русов к принятию Крещения: «Щедрыми раздачами золота, серебра и шелковых одеяний он также склонил к соглашению неодолимый и безбожный народ росов, заключил с ними мирные договоры, убедил приобщиться к спасительному крещению и уговорил принять рукоположенного патриархом Игнатием архиепископа, который, явившись в их страну, стал любезен народу таким деянием. Однажды князь этого племени собрал сходку из подданных и воссел впереди со своими старейшинами, кои более других по многолетней привычке были преданы суеверию, и стал рассуждать с ними о христианской и исконной вере». А далее следует рассказ о том, как уступив настояниям язычников, архиепископ бросил в огонь Евангелие, а когда костёр догорел, то книга оказалась невредимой.

Но чудеса чудесами, а для нас важен другой момент – то, что по времени эти события совпадают с теми, которые указаны в Никоновской летописи под 874 годом – неудачным походом русов на Константинополь.

«Иде Асколд и Дир на Греки. Царём же Михаилу и Василию отошедшим на Агаряны воевати, и дошедшим им Черныа реки, посла к ним епарх, глаголя, яко Русь идёт на Царьградт в двоюсту и множас кораблей. Они же взвравтишася, и едва внидоша в гради с патриархом Фотием приходяще к святой Богородицы Влахерну, и изнесше приечистые Богородицы с плачеи и с слезами многими и край еа в море омочивше. Бе бо тогда море тихо велми, и егда омочиша ризу, и абие взста буря зелиа, и разби множество кораблей, и потопи безбожную Русь». Как видим, здесь всё в кучу – и базилевс Михаил, и базилевс Василий, и патриарх Фотий, и Ризы Богородицы, и, конечно же, буря.

И всю эту мешанину можно было не воспринимать всерьёз, если бы не следующее известие Никоновской летописи, помещённое под 875 годом: «Възвратишася Осколд и Дир от Царяграда в мале дружине, и бысть в Киеве плачь велий». Здесь речь идёт только об одном – русы потерпели поражение. Других толкований быть не может. И если в предыдущем сообщении автор просто запутался в правителях и патриархах, то здесь всё чётко и ясно.

Но недаром Б.А. Рыбаков отмечал, что сведения Никоновской летописи носят «отрывочный характер». В летописи патриарха есть целый абзац под названием «О князи Русьтем Осколде», где рассказывается, как после похода на Царьград в 874 году князь русов замирился с Империей: «Роди же нарицаемии Руси, иже и Кумани, живяху в Ексинопонте, и начаша пленовати страну Римляньскую, и хотяху поити и в Консянтинград; но взбрани им вышний промысл, паче же и приключися им гнев Божий, и тогда возвратишася тщии князи их Асколд и Дир. Василий же много воинства на Агаряны и Манихеи. Сотвори же и мирное устроение с прежречёнными Русы и переложи сих на христианство и обещавшеся крестится, и просиша архирея и посла к ним царь». Почему 874 год? А потому что императором назван конкретно Василий I, который правил в гордом одиночестве с 24 сентября 867 по 29 августа 886 года. И Фотий при нём был вторично патриархом в 877–886 годах.

Факт первого Крещения Руси при этих двух деятелях чётко зафиксирован в Густынской летописи: «Наша Русь, при патриарсе Фотии… егда Василий цар сотвори мир со Руским народом, хотяше их привести ко истенней вере, еже они обещашася; посла же им цар митрополиту Михаила и иных епископов».

Получается, что второе нашествие русов произошло при базилевсе Василии I и патриархе Игнатии, и именно тогда Осколд и согласился принять христианство. Возможно, что после бури, которая разметала его флот, князь отправил послов к императору, чтобы договориться по поводу беспрепятственного возвращения на Русь. Вполне вероятно, что и сам побывал в Царьграде. Крестился он в столице Империи или уже на Руси, когда туда прибыли священнослужители, неизвестно, но факт остаётся фактом – Осколд крещение принял. Опять-таки косвенно на это указывает Татищев, когда называет князя «Блаженный же Оскольд» – и явно не просто так!

С другой стороны, подобное мероприятие, как крещение целого народа, явно не решалось одним днём, оно требовало серьёзной подготовки, а потому нет ничего удивительного в том, что процесс затянулся, и патриархом вместо Игнатия стал Фотий. При котором это самое первое Крещение Руси и состоялось. На что также указал и В.Н. Татищев – «несомненно, что в Киеве задолго до Владимира и до пришествия Олегова в Киев, церковь в Киеве была и христиан много было».

Довольно забавно выглядит тот факт, что сообщая о Крещении Руси при Осколде, византийские источники совсем не упоминают о Крещении Руси Владимиром. Вообще!

Судя по всему, они просто не придали этому событию значения, поскольку пребывали в твёрдой уверенности, что Русь крещена 100 лет назад. Косвенным подтверждением этому служит то, что византийским патриархом, при котором Владимир крестил Русь, в отечественных источниках неожиданно называется… Фотий!

Воистину, про тех, кто приплёл Фотия к Владимирову Крещению, существует поговорка: слышал звон, да не знает где он!

А между тем именно принятие Крещения и погубило Осколда, поскольку в стране начались брожение умов и смута. Смена веры – дело очень опасное, требующее от правителя не только ума, храбрости и силы воли, но и подчас жестокости. Для успеха такого предприятия нужны сторонники, мало того, нужна платформа среди местного населения, которое поддержит такой шаг и на которую можно опереться. Лишь тогда оно завершится успехом. Ничего подобного у Осколда не было. Сторонников было явно недостаточно, а противников гораздо больше, поскольку среди населения процент христиан был крайне мал. Князю оставалось только лить кровь своих подданных, склоняя их к вере иной. Видимо, такие мысли посещали Осколда. И он по своему обыкновению готовился приступить к решительным мерам, ибо уже понял, что другие в этом случае не пройдут. Князь был настолько уверен в себе и своём проекте, что даже не думал о том, что кто-то, особенно из его ближайшего окружения, осмелится выступить против него, сможет ему помешать. А ведь большинство его приближённых не горели желанием сменить веру, как, собственно, и волхвы, которые благодаря непреклонности князя могли остаться без паствы. Открыто выступать против Осколда ни те ни другие не решались, и поэтому начали действовать тайно. Так в Киеве созрел заговор. Все эти религиозно-политические тонкости Осколд из виду упустил, посчитав делами незначительными и не стоящими внимания. Он переоценил своё влияние и свой авторитет. За что в итоге и поплатился.

Поскольку к этому времени Рюрик отправился в мир иной, то смутой на юге решил воспользоваться очередной варяг – тот, которого назовут Вещим.

Причины, по которым Олег решился на войну с Южной Русью, лежат на поверхности, и их недвусмысленно указал В.Н. Татищев: «Олег был муж мудрый и воин храбрый, слыша от киевлян жалобы на Оскольда и позавидовав области его». Жалобы киевлян были варягу по барабану, для него главным было то, что положение Осколда резко пошатнулось и стало неустойчивым. У того же Татищева читаем ещё: «Не без причины зависть Олегу подалась на Оскольда идти и его убить, чему, может, свойство оное наиболее поспешествовало, только писцы краткостию от нас закрыли».

Зависть – это сильный побудительный мотив, особенно для руса. А Киев был на тот момент владением куда более приоритетным и элитным, чем Северная Русь, где когда-то прозябал Рюрик.

Только вот беда, невзирая на все неурядицы, которые творились в Киеве на религиозной почве, Олег Осколда боялся. И как бы ни старались Певцы Языческой Руси вроде Льва Рудольфовича Прозорова изображать его этаким рыцарем без страха и упрёка, это далеко не так. Факты говорят о другом. Осколд был воитель известный, слава его гремела не только на Руси. Он мог задать трёпку кому угодно, в любое время, врагов своих, как бы сильны они ни были, не боялся. Поэтому и числятся среди побеждённых им противников и Рюрик, и Византия, и печенеги. В открытом противостоянии у Олега не было шансов одолеть Осколда, и он сам это прекрасно понимал, ведь, как вы помните: «Был муж мудрый и воин храбрый». А храбрость – это не только шашкой махать, но и соизмерять разумность своих сил. Олег и соизмерил, трезво оценил, и понял. В лоб не взять.

Однако, как и его северные собратья по крови, он смотрел на вещи шире, чем его собрат по должности Осколд, считая, что, где нельзя силой, можно хитростью. А хитрость, как известно, хитрости рознь. Но Олег и здесь раздвинул границы возможного до пределов, поставив во главу угла результат.

Не рискуя брать приступом Киев и не уповая лишь на крепость своего сбродного воинства, которое при неудаче могло легко рассыпаться, Олег решил обманом выманить Киевского князя за городские стены. Решив, таким образом, все проблемы без боя. Сейчас действия Вещего Олега по своему коварству больше напоминали те махинации и каверзы, которые устраивали друг другу кондотьеры времён Чезаре Борджиа. Или приёмы мафии времён «Крёстного отца». Задумано всё было хитро.

В «Киевском синопсисе» на этот счёт есть конкретная информация: «и вызва лестию к себе на стан из града Осколда и Дира, аки беседы ради приятельския».

Чтобы убедить Осколда в искренности своих намерений, Олег вступил в сговор с киевлянами, которые явно были приверженцами Старой Веры и желали избавиться от князя-христианина, это отмечает В.Н. Татищев. Заручиться в такой ситуации поддержкой кого-либо из ближайшего окружения Киевского князя было бы сильным ходом, ведь кому-то иному Осколд мог просто не поверить. Значит, Олегу нужно было найти того, кому Осколд безусловно доверял, и перетянуть этого человека на свою сторону. И это у варяга получилось. Сам того не подозревая, вместо приятельской беседы Осколд шёл на верную смерть.

Факт того, что Киевского князя удалось победить только подлостью, отмечает «Новый летописец» – «лестию уби Оскольда». Скорее всего просто Олег пообещал волхвам, что их вера останется прежней на века, то же самое плюс ещё какие-то дивиденды он мог пообещать своим потенциальным соратникам из числа киевлян, оказавших ему поддержку. Возможно, именно в это время он познакомился или вошёл в сношение с кем-то из клана будущего или, можно сказать, следующего князя – Игоря. Так что база для последующего возвышения юного Игоря и его приближение к фигуре Олега Вещего закладывалась здесь и сейчас, замешивалась на крови христианского мученика Осколда.

«Блаженный же Оскольд предан киевлянами и убит был» (В.Н. Татищев).

Обращает внимание то, как историк называет Киевского князя – блаженный, явно намекая на то, что Осколд принял смерть как мученик за Веру. Погиб единственный человек – князь, но государство устояло, гражданско-религиозной войны не началось. В Хазарии в подобной ситуации неразумные действия Кагана привели к гибели всего государства. Здесь ценой предательства было куплено спокойствие. Князь, так много сделавший для становления государства, погиб.

В итоге власть в Киеве захватил узурпатор, приблудный пришелец с севера, а страна вернулась к язычеству. Однако и христианство с этого момента пустило корни на Руси, а вот выдирать их никто не собирался, ибо теперь угроза христианизации всего государства ушла, и оно вновь стало личным делом каждого.

Но вернёмся к надёже нашей, «основателю Русской государственности» Рюрику, лучу света в тёмном славянском царстве.

Мы видим, что по сравнению с мощной и яркой фигурой князя Осколда его варяжский оппонент Рюрик выглядит невыразительной бледной тенью. За плечами Киевского князя – два похода на Византию, войны с болгарами, победоносный поход на печенегов, разгром самого Рюрика и Первое Крещение Руси. И это лишь то, о чём мы можем утверждать наверняка. Зато можно представить, сколько информации о нём вымарали из летописей в угоду варяжской теории!

А теперь посмотрим на Рюрика. Даже напрягши всю свою фантазию, редакторы-фальсификаторы не смогли придумать ничего достойного той роли, которую приписывают варягу. За исключением мифического основания династии и создания Русской государственности. А так – жизнь заурядного третьесортного князька, чудом закрепившегося на троне в новой короне, который грабил и притеснял народ, укрепляя личную власть. Раздававшего славянские земли своим прихвостням и родственникам. Безжалостно расправлявшегося с теми, кто проявлял непокорность и выступал против творившейся несправедливости, беззакония и засилья чужаков. Ну и как венец правления и всей творческой деятельности – поражение от дружин Осколда.

Как говорится, почувствуйте разницу.

«Да-да! Я буду это еще много раз повторять: мы живем в Кривде! Наша история не утеряна – она сознательно обрезана и украдена. Кто не чтит прошлого, тот плюет в будущее! А потому надо бы помочь будущему, восстановив прошлое» (М. Задорнов). Прекрасная формулировка, призыв, лозунг, да как ни назовите. Так давайте и следовать именно ему.

Почему мы до сих пор с таким упорством цепляемся за этот высосанный из пальца миф? Почему как дело касается русских, так обязательно кто-то должен прийти с Запада (пусть хоть и тот же славянин), чтобы научить нас чему-то полезному? Сказка про «мудрого Рюрика» вредна уже тем, что отрицает наличие государства у наших предков, которое, как мы видели, существовало уже достаточно давно, и без всяческой помощи выходцев из ближнего зарубежья.

Почему в большинстве изданий преподносят и превозносят Рюрика как создателя Русской государственности, а о князе Осколде и его Киевской державе – молчок? Недаром О. Виноградов, говоря о первом походе Осколда на Империю, прямо сказал: «Историки не хотят видеть, что Киевская Русь представляла собой мощное государство, не побоявшееся отстоять свои права у могущественнейшей Византии».

А потому и Михаил Николаевич Задорнов крепко заблуждается, когда говорит о том, что «Нестор был киевлянином и не стал описывать кипучую торгово-культурно-творческую жизнь страны Гардариков до прихода варягов. Ведь Киев и Новгород уже в то время соперничали и завидовали богатству друг друга. Допускаю, что Нестор сделал такое «упущение» от души». Здесь дело вовсе не в «душе» летописца, а в том, как основательно над его трудом поработали позднейшие редакторы, тщательно вымарывая оттуда всё то, что касалось истории Руси до появления на горизонте Рюрика.

А что касается соперничества Киева и Новгорода, а также взаимной зависти…

О какой зависти киевлян может идти речь, если даже Новгорода как такового в те времена не существовало, о чём недвусмысленно свидетельствует археология. Обратимся к мнению человека, который является признанным авторитетом в данном вопросе. Вот что говорит по этому поводу академик В.Л. Янин, человек, досконально изучивший этот легендарный город. «Мифическим представляется утверждение об основании Рюриком «города над Волховом» и наречении его Новгородом. Коль скоро на территории собственно Новгорода нет никаких напластований IX в., очевидно, что речь идет о сооружении укреплений в резиденции на Городище, которая также является «городом над Волховом». Столь же легендарным представляется утверждение Новгородской IV летописи об основании Новгорода старейшиной Гостомыслом еще до призвания Рюрика».

Вот и всё! Все потуги князя Мстислава пошли прахом! Не было Новгорода во время пребывания варяга на Севере Руси. В природе не существовало.

Чем ещё удивит нас М. Задорнов? Рассуждая о Вещем Олеге и его деяниях, Михаил Николаевич сообщает: «В Киев, Великий Град, к полянам столицу перенес. Не все поляне такому пришлому князю радовались».

Цитируя персонажа С. Фарады из фильма «Чародеи», скажем: «Каждый заблуждается в меру своих возможностей». Вот здесь Задорнов заблудился совсем. Преподнеся нам эту замечательную фразу о всеобщей радости, он совершенно выпустил из виду сам факт того, что Олег буквально только что довольно подло убил князя киевлян. Который, как ни поверни, а авторитетом у населения пользовался. Даже сейчас многие из жителей столицы, вероятно, пошли бы за своим законным правителем.

Так чему тут радоваться?

Тому, что явился из дальних краёв узурпатор, убил прославленного Киевского князя Осколда, представителя местной династии Киевичей? Ладно, хоть христианство принимать не заставил, и то славно. А уж утверждение о том, что «народ очень Олега полюбил!», совсем надуманно. В защиту Вещего нужно сказать, что заняв освободившийся престол, он продолжил линию им же убитого предшественника. Шёл по его стопам. Походы на Византию, война с древлянами, постепенное подчинение под власть Киева соседних славянских племён, плативших дань хазарам… В отличие от Рюрика Олег был человеком смелым и деятельным. И то, что его уважали, сомнений нет. Мятежей против него не учиняли, да и он сам репрессий не устраивал, земли без причины своим любимцам не раздавал. Что же касается любви, то это вопрос более сложный. Есть в этом одна небольшая загвоздка. Дело в том, что на Руси точно не знали, где же похоронен столь любимый народом князь! Пафосную строку о том, что узурпатора похоронили «на горе, называемою Щековица; есть же могила его и доныне, слывет могилой Олеговой», можно смело считать позднейшей вставкой, сделанной в то время, когда стряпалась варяжская легенда. Потому что в Новгородской I летописи младшего извода можно прочитать следующую информацию: «Иде Олегъ к Новугороду, и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с того умре; есть могыла его в Ладозе».

Из этого следует, что, несмотря на все свои старания, варяг не смог удержатся в Киеве и был вынужден покинуть его и отступить на север, а там его жизненный путь неожиданно завершился. Возможно, те, кого он возвысил, вступая в заговор против Осколда, набрали силу сами. Игорь вырос, сел на княжеский трон, и Олег оказался его клану уже без необходимости. Всё. На любовь даже намёка нет, а есть совершенное безразличие к судьбе захватчика.

Косвенным подтверждением этого служит тот факт, что могила Осколда в Киеве известна и в наши дни, а вот узурпатор Олег подобной чести не удостоился. Зато в Старой Ладоге, в урочище Сопки, вам покажут большой холм высотой около 10 метров, который и считается местом погребения Вещего Олега.

В свете приведённых выше фактов вопрос, который ставит Михаил Николаевич, звучит не совсем правильно: «Ведь все цари до Ивана Грозного назывались Рюриковичами. Что же получается? Свою «фамилию» взяли от несуществующего сказочного персонажа? Настолько были несведущи? Тогда почему от неизвестного? Почему не от Ильи Муромца или не от Алеши Поповича? Можно представить себе реальный род потомков от Шерлока Холмса, Чингачгука или от Карабаса Барабаса?»

Никто не называет Рюрика сказочным персонажем – вопрос надо ставить несколько по-другому: почему именно его записали в родоначальники династии и основатели Русского государства?

Как мы видим, он просто оказался наиболее подходящей фигурой для политической конъюнктуры времён Владимира Мономаха и благодаря стараниям Мстислава Владимировича превратился в того, кем никогда не был. Поскольку ни государства, ни династии он так и не создал. Это миф, не более. Зато имена истинных создателей русской державы были тщательно вымараны из отечественной истории.

Если хотите бороться с Кривдой, выжигая её калёным железом из нашего прошлого, то оставьте в покое и норманистов, и язычников, и даже самого Рюрика – Рарога – Сокола. Доверьтесь логике и документам.

Присоединяйтесь, Михаил Николаевич. Присоединяйтесь.

Князь Игорь. Жизнь и смерть «Сына Сокола»

Миф второй. «Помянем добрым словом «мужа мудрого и храброго». Первого из полководцев Европы, разбившего степняков в их родных степях. Первого – и единственного – из соседей Восточного Рима, разгадавшего тайну «греческого огня» и вплотную подошедшего к созданию подобного же оружия. Первого из правителей Руси не посылавшего послов в Царь городов, но принимавшего ромейских посланцев в своей столице. Игоря, Сына Сокола»[1].

О князе Игоре стоит поговорить даже исходя из того, что на наш взгляд именно он, а не северный находник Рюрик является родоначальником той самой династии, которая на протяжении многих веков будет править в Русском государстве.

Кому-то это покажется спорно, а может, даже неразумно, но это только на первый взгляд. Хотим обратить ваше внимание на то, что имя Рюрика упоминается лишь в официальных летописных сводах, а вот в самых ранних произведениях древнерусской литературы мы имени варяга не найдём, даже если потратим изрядное время на поиски.

Например, автор «Слова о законе и благодати» Киевский митрополит Илларион, живший во время правления Ярослава Мудрого, начинает династию именно с Игоря.

«Похвалим же и мы, по силе нашеи, малыими похвалами великаа и дивнаастворьшааго нашего учителя и наставника, великааго кагана нашеа земли Володимера, внука старааго Игоря, сына же славнааго Святослава». Удивительно, но создаётся впечатление, что глава Русской церкви и понятия не имеет о том, что среди предков его князя значится какой-то варяг! Хотя, казалось бы, кому и знать об этом, как не ему!

Дальше – больше. Иаков Мних, также живший в XI веке и написавший «Память и похвалу князю русскому Владимиру», тоже начинает княжескую династию именно с Игоря: «Просвети благодать Божия сердце князю русскому Володимеру, сыну Святославлю, внуку Игореву». В «Сказании о Борисе и Глебе» мы тоже не найдём ни слова об «основателе Русской государственности» князе Рюрике.

Что в итоге? Либо они все ошибаются, либо Рюрик никакого отношения к династии не имел. Скорее второе.

Косвенным подтверждением этому служат тщетные попытки летописцев удлинить до безобразия сроки жизни как Рюрика, так и Игоря, чтобы хоть как-то привязать их друг к другу. Но несмотря на эти старания, искусственность подобного «родства» всё одно бросалась в глаза, а потому в ход пошли самые разнообразные версии. Договорились даже до того, что было целых два Рюрика – отец и сын, который соответственно и приходился Игорю дедом…

Кем же был Игорь и как стал Киевским князем?

Возможно, это случилось так.

Новгородский князь Олег, которого в дальнейшем прозовут Вещий, выступив в поход на Киев, не рискнул вступить в бой с грозной дружиной Киевского князя Осколда, а предпочёл действовать иначе. Хитростью и обманом выманив Осколда из города, он с помощью варягов подло расправился с безоружным князем и захватил Киев.

Проще говоря, Олег стал узурпатором.

Но одно дело захватить власть, совсем другое – удержать. Для этого нужна была серьёзная поддержка представителей местной элиты, которые бы не только обладали серьёзным авторитетом, но и к тому же недолюбливали Осколда. Чтобы им и в голову не пришло отомстить за убитого князя. Человек, удовлетворяющий всем этим требованиям, нашёлся – это и был Игорь. Он был молод, честолюбив, хорошо владел оружием, к тому же являлся представителем высшей киевской знати.

Выгоды от подобного союза для пришельца с севера были несомненны, поскольку Игорь виделся Олегу крепким и надёжным союзником. Оставалось лишь привязать его к себе, и привязать крепко. А что может быть крепче семейных уз?

Дело в том, что у узурпатора была дочь, и звали её Ольга. А поэтому осталась самая малость – нужно было их поженить. Судя по всему, Ольга была девушка видная, умная, прекрасно понимающая все те выгоды, которые ей принесёт подобный брак. Да и Игорь оказался не против такого расклада. Политика сыграла свою роль, но для молодого воина, кроме всего прочего, важна была и красота.

Всё удалось как нельзя лучше, и в итоге Вещий Олег породнился с киевской верхушкой, что значительно усиливало его положение. Мало того, – для узурпатора появлялась надежда, что последующие поколения киевских князей будут его потомками.

Историк А. Карпов так прямо и указал, что имя «Ольга» является женской формой мужского имени Олег. И это вовсе не досужие фантазии. Вот что сообщает на эту тему Пискарёвский летописец: «Нецыи же глаголют, яко Ольгова дщери бе Ольга». Ту же самую информацию мы встречаем и в Типографской летописи: «Нецыи же глаголють яко Олгова дчибе Олга».

А то, что в летописях прописано, что Ольга родом из Пскова, нисколько не изменяет общей картины – Олег сам заявился с севера, и нет ничего удивительного в том, что до смерти Рюрика он мог быть наместником в Пскове, где и оставил Ольгу во время похода на Киев. Скорее наоборот, это даже нормально. Зачем тащить в авантюрный рейд единственную дочь, к тому же ещё совсем юную. Сорвись предприятие, и её никто не пощадит.

Кстати, в летописях конкретно указано, что Игоря с Ольгой поженил именно Олег, а не кто-то другой. А поэтому, на наш взгляд, гораздо легче связать Ольгу с Олегом, нежели Игоря с Рюриком. И выдумывать ничего не надо. Да и годы жизни удлинять не придётся.

Ведь официальной датой рождения Игоря считается 878 год, хотя В.Н. Татищев, ссылаясь на летописные списки, которые были ему доступны, называет и 875 год, и 865, и даже 861. Однако из этого следует, что на момент рождения сына Игорь был дряхлым старцем – Святослав родился в 942 году, да и Ольга была в этот момент далеко не первой молодости – если следовать официальной хронике, то ей стукнуло 52 года.

Даже в век современных технологий такой подвиг не каждому по силам.

«Все противоречия можно разрешить, если признать, что и Игорь, и Ольга к 40-м годам X века были людьми не старыми, а их свадьба состоялась гораздо позднее 903 года. Но признать это летописцы не могли, так как тогда была бы разрушена связь Игоря с Рюриком, связь, которой и не было на самом деле» (А. Королёв).

О том же говорил и академик Б.А. Рыбаков: «Под пером же редактора 1118 года Игорь стал сыном Рюрика. Крайне неточна и противоречива хронология событий и времени княжения князей IX – начала X века».

Да и то, что правит Игорь ровно 33 года, не больше и не меньше, почему-то настораживает.

Ведь 33 число для русского эпоса знаковое, к тому же именно столько, согласно официальной версии, правил и Вещий Олег. С другой стороны, терзают смутные сомнения по поводу того, что судьба Игоря как в зеркале повторяет судьбу Рюрика – и тот и другой отходят в мир иной древними старцами, оставляя после себя беззащитных малышей.

Да и при всём желании вряд ли Игорь смог бы так долго править, дочитав до конца эту главу, вы сами поймёте, почему.

Существует несколько версий о том, когда началось самостоятельное правление Игоря – в «Повести временных лет» указан 913 год – «В год 6421 (913). После Олега стал княжить Игорь. В это же время стал царствовать Константин, сын Леона». И совершенно другая информация содержится в Новгородской I летописи младшего извода, там под 922 годом следует запись: «Игорь же седяше в Киеве княжа».

Подобная чехарда в датах, скорее всего, связана с тем, что мы имеем дело с попыткой растянуть срок жизни князя, дабы любой ценой привязать его к Рюрику. Исходя из чего можно сделать подобный вывод?

Вступление Игоря на престол не обошлось без войн, крови и смут. Это характерно для ситуаций со сменой властителя, особенно когда династия ещё недостаточно прочно утвердилась у власти. А право Игоря на Киевский стол не являлось неоспоримым. Кто он? Лишь зять Олега, узурпатора с севера, один из многих представителей высшей киевской знати. Момент спорный, ситуация довольно шаткая. Старого правителя больше нет, он умер, и те, кого он осчастливил своим покровительством помимо их воли, улучив удобный момент, попытались сбросить ярмо зависимости. Лучшей возможности может не представиться.

Первыми восстали древляне, а потом грянула война с уличами. Воинственный Игорь лично повёл свою рать на древлян, а вот против уличей выступил его воевода Свенельд. Возможно, это было первое знакомство Игоря с древлянами. В этот раз им пришлось склониться перед силой и раскошелиться, но это не значит, что они навсегда потеряли надежду скинуть киевское ярмо.

Поставьте зарубку, что тяга к обильному стяжательству проявляется у Игоря буквально в первые же годы правления, о чём и сообщает «Повесть временных лет» – «возложил на них дань больше Олеговой». Видимо, как наказание за непослушание, а может, просто воспользовался поводом. И это древлянам пришлось проглотить. Теперь они могли просто ждать либо следующего удобного момента, либо когда у всего народа чаша терпения переполнится. Вышло так, что эти моменты совпали, но об этом мы ещё поговорим.

У Свенельда всё сложилось не так хорошо, он крепко завяз у уличей.

Лишь после трёх лет осады княжеский воевода сумел овладеть главным городом их земли – Пересеченом. Но самое главное случилось потом – наказав в 925 году уличей, Игорь «взложи на ня дань, и вдасть Свенделду… Идасть же дань деревьскую Свенделду, и имаша по черне куне от дыма» (Новгородская I летопись младшего извода).

Награда воистину княжеская, и это сразу же резко возвышало Свенельда над остальной массой бояр и воевод, он становился одним из богатейших людей в стране, поскольку в его карман пошли дани с двух славянских земель сразу – уличей и древлян.

Что, кстати, понятно. Игорю нужна была поддержка, особенно в начале правления, а Свенельд был тем, кто мог её оказать и на кого можно было смело положиться.

Игорь был до чужого добра охоч, но и жаловать, когда нужно, умел, и не скупился.

А дальше начинаются чудеса – если следовать Новгородской I летописи младшего извода, то в течение последующих 17 лет на Руси ничего не происходит.

Ну совсем ничего. Тишина. Жизнь замерла. И вдруг… натыкаемся на потрясающую фразу: «В лето 6448 (940). В се лето яшася Уличи по дань Игорю, и Пересечен взят бысть. В се же лето дасть дань на них Свенделду» (Новгородская I летопись младшего извода). Близкая по смыслу фраза про древлянскую дань датируется 942 годом.

Ничего не напоминает?

Точно. Это мы уже видели, только происходило всё намного раньше, и согласно официальной хронологии, в самом начале княжения Игоря. Однозначно, что это не попытка летописца повторить понравившуюся цитату.

Вероятнее всего, это просто одно и то же событие, перенесённое вперёд, чтобы удлинить срок правления Игоря. Либо?

Либо второй вариант – осердился князь Игорь на своего воеводу и отобрал у Свенельда Пересечен, а уличи взяли да снова мятеж учинили, и врата своей столицы перед мужами княжескими захлопнули. Опять князь воеводу к себе кличет:

– Не обессудь, ошибка вышла, снова иди с дружиной на уличей, возьмёшь город их – снова твой будет. Вот тебе моё княжеское слово.

И вновь поскакал Свенельд своё добро отвоёвывать. И вновь продлилось это три года.

Верится в такое? Конечно, нет, не бывает таких совпадений.

Всё встанет на свои места, если предположить, что правильными датами являются 940 и 942 годы, а первая (922 год) была указана лишь затем, чтобы удлинить срок жизни и правления Игоря, привязывая тем самым его к варягу Рюрику.

Но и здесь есть один момент, на который стоит обратить внимание, – дело в том, что в отличие от «Повести временных лет» как по Лаврентьевскому, так и по Ипатьевскому спискам, где начало княжения Игоря датируется 913 годом, Новгородская I летопись младшего извода даёт совершенно другую цифру – 922 год. И на наш взгляд, эта дата гораздо ближе к истине, чем та, которую приводит «Повесть». Ведь недаром именно в Новгородской летописи есть сведения о войне с уличами, о действиях Свенельда и его взаимоотношениях с молодым князем в начале правления Игоря, а вот в труде Нестора этих данных нет. Объясняется же подобное знание подробностей очень просто, и здесь основополагающим является мнение блестящего знатока древнерусского летописания академика А.А. Шахматова: «Сравнивая в этих пределах текст Новгородской I летописи младшего извода с текстом Повести вр. лет, убеждаемся в том, что в первой сохранился более древний текст, чем во второй». Судя по всему, «Повесть временных лет» подверглась в своё время гораздо более тщательной переработке позднейшими редакторами, которые буквально за уши притягивали Игоря к приблудившемуся варягу из Ладоги.

С другой стороны, невозможно не согласиться с мнением Б.А. Рыбакова, который дал очень грамотную оценку летописных известий о первых русских князьях. «В результате редакторско-литературных усилий … создается новая, особая концепция начальной истории, построенная на двух героях, двух варягах – Рюрике и Олеге. Первый возглавил целый ряд северных славяно-финских племен (по их просьбе) и установил для них порядок, а второй овладел Южной Русью, отменил дань хазарам и возглавил удачный поход 907 или 911 года на греков, обогативший всех его участников.

Вот эта простенькая и по средневековому наивно персонифицирующая историю концепция и должна была заменить широко написанное полотно добросовестного Нестора».

А вот в этом случае объяснимо буквально всё – и Игорь с Ольгой не дряхлые старик со старухой, а достаточно молодые люди. И сын у них рождается не вопреки законам природы, как у бабушки с дедушкой, которые по сусекам скребли да по амбарам мели, чтобы испечь колобка со звонким именем Святослав.

Ну а в результате получается, что самостоятельно Игорь начал править во второй половине 30-х годов X века – и не надо ничего выдумывать.

Но данная версия совершенно не устраивает Прозорова, а горячее пристрастие Льва Рудольфовича к версии канонической как раз и объяснимо.

Для чего ему это надо? А для того, чтобы прочно связать Игоря с Рюриком и на этом примере продемонстрировать, сколь длительное время Русь процветала под мудрым правлением Сына Сокола. То бишь Игоря, как пафосно называет князя писатель.

Чтобы было понятнее, напомним тем, кто запамятовал: дело в том, что Лев Рудольфович по своим религиозным взглядам является неоязычником, причём ярым и бескомпромиссным, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Его взгляд на мир до боли прост. Язычество – это очень хорошо, христианство – очень плохо.

И всё – и никаких гвоздей!

Однако прежде чем идти дальше, позволим себе невольное лирическое отступление.

Дело в том, что когда на глаза попадается имя «Сын Сокола», то сразу возникает образ сильного и благородного индейского вождя в роскошном султане из перьев, в расшитых бисером мокасинах, в полной боевой раскраске, с ружьём в руке, с томагавком за поясом, и конечно же, орлиным, точнее, соколиным взором.

От этого образа непросто избавиться.

Но Прозоров его упорно навязывает, когда рассказывает про деяния Игоря.

Только вроде забылся, читая о подвигах русского князя, и вдруг бац – опять Сын Сокола! И снова перед глазами мокасины, томагавки, вигвамы…

Однако продолжим.

С самого начала и на протяжении всего повествования Лев Рудольфович усердно вдалбливает в голову читателю мысль о том, что «враждебные князю-язычнику монахи-летописцы», которые составляли летописные своды, специально терпеливо выискивали, а после того как находили, нещадно вымарывали оттуда всю информацию, прославляющую языческих князей, и всячески принижали их деяния. И поневоле начинаешь верить писателю, который с таким энтузиазмом и жаром это доказывает.

Поэтому противостояние язычник – христианин проходит лейтмотивом ЛЮБОГО из его произведений. Главное, что при этом ему удаётся убедить в таком подходе не только читателя, но и самого себя.

К примеру, говоря о княгине Ольге и Игоре, автор со всей серьёзностью заявляет: «И это в ее имя чернили государя-язычника иноки-летописцы последующих веков. Дабы оттенить тусклую звездочку ее «премудрости», заволакивали туманами лжи ясное солнце его государственного и полководческого гения».

Вот так – солнце ясное полководческого гения… Ни убавить, ни прибавить.

Надо заметить, что сам Игорь относился к вере своей жены куда лояльнее, чем это делает Лев Рудольфович. Между супругами она колом не стояла. Получается, что Киевский князь был куда терпимее своего далёкого поклонника. Хотя вряд ли его порадовали бы такие нападки правдоискателя на любимую жену. И есть определённые сомнения в том, что Льву Рудольфовичу удалось бы объяснить одному из своих кумиров, что всё это он делает из любви к нему. Скорее всего результат такого общения не очень бы понравился популярному автору книг о Древней Руси.

Однако к характеристикам князя Игоря мы ещё вернёмся не раз, а пока поговорим о подходе Льва Рудольфовича к делу в целом.

Певец языческих доблестей и ценностей всегда начеку, его бдительное око везде видит угрозу, особенно со стороны злостных монахов, ведущих летописные своды, но только он её явно преувеличивает. А чтобы не быть голословными, мы снова обратимся к «Слову о законе и благодати», которое, как помним, было написано не кем-нибудь, а самим митрополитом Киевским Илларионом (умер в 1055 году). Вот уж кто, если придерживаться мнения Льва Рудольфовича, должен был обрушить громы и молнии на головы поганых князей-язычников, поскольку являлся главой столь ненавистной сердцу Прозорова Русской церкви.

А что мы видим в действительности?

Дадим возможность сказать самому митрополиту Иллариону.

«Восхвалим же и мы, – по немощи нашей хотя бы и малыми похвалами, – свершившего великие и чудные деяния учителя и наставника нашего, великого князя земли нашей Владимира, внука древнего Игоря, сына же славного Святослава, которые, во дни свои властвуя, мужеством и храбростью известны были во многих странах, победы и могущество их воспоминаются и прославляются поныне. Ведь владычествовали они не в безвестной и худой земле, но в земле Русской, что ведома во всех наслышанных о ней четырех концах земли».

Во как! – «победы и могущество их воспоминаются и прославляются поныне», то есть глава Русской церкви на всю страну совершенно официально заявляет, что гордится деяниями легендарных языческих князей, которые прославили его родину – ведь Илларион являлся первым митрополитом русского происхождения!

И кого тут чернят, чей гений «заволакивают туманами лжи»?

Нет ответа.

Игорь – несомненный язычник. Не придерешься, а значит, Прозоровым выбран вектор на восхваление последнего. И дело даже не в том, что Игорь не заслуживает доброго слова. Вовсе нет.

Новгородская I летопись младшего извода так и характеризует князя: «и бысть храбор и мудр». О том же сообщает и Пискаревский летописец – «бысть храбр и мудр». Тут даже спорить нечего. Тем более что мы, собственно, и не собирались. Но…

Но Прозорову этого недостаточно, и он в самом прямом смысле начинает петь хвалу Игорю, иногда даже вступая в противоречие с фактами и здравым смыслом.

А это уже перебор.

Везде выискивая подвох, а также благодаря своей богатой фантазии, писатель в пику монахам-вымарывателям от всего большого и щедрого прозоровского сердца наделяет своих героев такими великими деяниями и подвигами, коих они не совершали вовсе. Как будто того, что они уже совершили, будет мало. Притом так увлекается своей фантазией, что приравнивает её к первоисточникам.

Прекрасным примером этому служит первое столкновение князя Игоря с печенегами. Однако оговоримся сразу – все даты Лев Рудольфович приводит канонические, они его устраивают целиком и полностью, поскольку отвечают всем теориям писателя.

«Так вот, когда в 915 году «пришли впервые печенеги на русскую землю», «безрассудный авантюрист» сумел заключить с кочевниками мир.

Не иначе, как сумел Сын Сокола объяснить новым соседям: Русь не легкая добыча.

Ясное дело, не словами объяснял. Подобные разбойные народцы от веку понимают один язык – язык силы. Проще говоря, печенежские вожди обломали зубы об Игоревы дружины, «сохранили лицо», заключив мир, и быстро откочевали к Дунаю». (Л.П.).

Лев Рудольфович свой ход сделал, теперь наша очередь.

По мнению Прозорова, «Сын Сокола» разметал по степи печенежские орды, заставив их заключить мир. Но вот незадача – ни в отечественных, ни тем более в зарубежных источниках упоминаний об этой великой битве не значится, зато все в один голос пишут о том, что был заключён мир.

То есть битвы не было, а мир заключён. Как же так? Снова загадка?

За разгадкой попробуем обратиться к историкам, располагавшим источниками, не дошедшими до наших дней и часто сообщающих сведения поистине уникальные – речь идёт, конечно же, о В.Н. Татищеве и Н.М. Карамзине.

Вот что сообщил по интересующему нас вопросу В.Н. Татищев: «Пришли печенеги первый раз на Русскую землю и, сотворив мир с Игорем, прошли к Дунаю».

Странно, Татищев битву упустил, а ведь это признанный авторитет, в том числе и для Прозорова. Факты он излагает всегда точно. Это трактовки можно иногда оспорить.

Н.М. Карамзин и вовсе окончательно сокрушает выдумку Льва Рудольфовича: «Но скоро новые враги, сильные числом, страшные дерзостию и грабительством, явились в пределах России. Они под именем Печенегов так славны в летописях наших… Печенеги думали, может быть, ограбить Киев; но встреченные сильным войском, не захотели отведать счастия в битве и мирно удалились в Бессарабию или Молдавию, где уже господствовали тогда их единоземцы».

Казалось бы, вопрос снят, но Прозоров с настырностью, достойной лучшего применения, продолжает глаголить нам о том, что произошли крупные боевые действия, из которых Игорь вышел победителем.

Татищев и Карамзин, чьи имена являются гордостью отечественной исторической науки, не убедили популярного писателя. Пусть он не располагает фактами, но зато он вооружён самой передовой в мире философией. Жаль только, что под его талантливым пером эта самая философия предполагает отсутствие здравого смысла. Особенно когда оппонировать нечем.

Спросите – а ваша версия? Что вы сами думаете?

Вероятнее всего, узнав о подходе хищной степной орды, воинственный Киевский князь собрал полки и выступил к границам – там и произошла его встреча с печенежскими вождями, которые заключили с ним мир.

Печенежская стратегия и тактика совершенно не подходят для прямых боевых столкновений лоб в лоб и сила на силу, только если сильно принудить. Практически все крупные полевые сражения, которые печенеги дали русам, они безоговорочно проиграли – достаточно вспомнить битвы Ярослава Мудрого с этим народом. Главные их козыри – внезапность и стремительность.

Если опустить дату, о спорности которой мы уже говорили, то печенеги пришли неспроста. Они тоже не глухие и не в вакууме живут. У них появилась информация, что Киевский князь Олег помер, провинции взбунтовались, и новый князь не просто с одной дружиной выехал усмирять мятежников, а даже воеводу с войском для того же дела из столицы отправил.

Что это значит?

Только одно: земля беззащитна, надо успеть пограбить, пока войска не вернулись, иначе будет не весёлый грабёж, а лютая драка, что уже не так интересно, ибо тут уже самим можно огрести.

Однако Игорь успел не только разобраться с древлянами, но и перекрыть границу перед ордой печенегов.

Степняки всегда боялись открытого боя, а потому, увидев своими глазами княжескую рать во всей её красе, могли запросто согласиться на мирные инициативы Игоря.

К тому же, князь мог позволить печенежским ханам сохранить лицо и чем-то одарить их, поскольку, как известно, худой мир лучше доброй ссоры. Такие вещи случались, и не раз. А терять без нужды своих воинов Игорю тоже не хотелось. Воистину Игорь оказался «муж мудр», поскольку без пролития крови решил серьёзнейшую проблему, и мы имеем все основания гордиться его дипломатическими талантами.

Казалось бы, чего дуться, ведь славу поют языческому герою. Кровь не пролил, а землю от разорения спас, грудью защитил. Такое не каждому по силам.

Голову включить – это не просто шашкой махать.

Но только Льву Рудольфовичу нужно не это, ему нужен бой «кровавый, святой и правый» – и сейчас вы поймёте почему. Просто, по его мнению, дипломатия – это так, баловство, для слабаков и ботаников.

Русским языческим князьям не до неё, пока рука крепко держит меч. Вот позиция писателя.

Так что ему нужен не дипломат, а полководец, способный выиграть великую, но всеми забытую битву.

Только вот зачем её выдумывать, в жизни Игоря и без этого было много достойных дел и ратных подвигов.

Вот один из них.

«Пять лет спустя в летописи появляется скромная строчка «Игорь воеваша на печенегов». И все. И ничего более, кроме того, что двадцать четыре года – целое поколение – спустя Игорь мог «повелеть» печенегам, и те покорно повиновались. Кроме того, что напасть на Русь печенеги решились впервые еще двадцать четыре года спустя – в 968 году.

Вспомним Феофилакта Болгарского. Можно вспомнить и византийца Кедрина, писавшего, что печенеги не знают договоров, смеются над клятвами и почитают лишь силу. Как надо было разбить это племя, чтобы два поколения из памяти степняков не изгладились три страшных слова: Киев, Русь, Игорь?

И не просто разбить. Обратите внимание – Игорь «воевал на печенегов». Не отбил набег. Даже не разгромил нашествие. Пошел на них. Значит – в степь. И победил» (Л.П.).

Действительно, такой славный поход на печенегов в заслугах Игоря числится.

Длительный мир со степняками был невозможен в принципе никогда, и на причину, по которой это происходило, чётко указал В.Н. Татищев: «Неудобно было их, из-за множества владетелей их, миром успокоить». Вполне вероятно, что одни ханы соблюдали с Игорем договор, а другие нет. Скорее всего не все печенежские роды и обещали князю этот мир.

Очевидно кочевники, несмотря на клятвы и заверения, всё же потревожили границы княжеских земель. Возможно, хотели проверить бдительность русских дружин, но, видимо, больших бед натворить не успели, а Игорь ждать повторения не стал, и помня, «что печенеги не знают договоров, смеются над клятвами и почитают лишь силу», вышел в степь сам. Силу показал, но вновь обошлось без генерального сражения, поскольку в летописях данный факт не отмечен.

Видимо, уже представляли степняки, с кем имеют дело.

Но факт остаётся фактом – Киевский князь пошёл в степь и напужал кочевников до полусмерти, так что вплоть до 968 года о них в русских пределах просто забыли.

Это большое достижение и огромная заслуга храброго русского князя.

Но Прозорову этого недостаточно, и он, желая усилить впечатление от своих идей, добавляет совсем не к месту.

«И тем не менее «бездарный» Игорь стал первым полководцем земледельческого, оседлого народа, разбившим кочевников на их же территории, в степи» (Л.П.).

Только вот опять всё не слава богу, поскольку тезис Прозорова является лишь очередной фантазией автора.

Впечатление складывается такое: либо Лев Рудольфович вообще принципиально не читает письменные источники и рассказывает читателям только то, что взбредёт в его многомудрую голову, либо всё-таки читает, но выборочно, а то, что идёт вразрез с его теориями, отбрасывает за ненадобностью. Не каждый полезет проверять правдивость тех данных, которые он соизволил сообщить! Но мы не поленились, проверили. И результат оказался закономерным.

Так вот, Игорь был далеко не первым, кто разгромил в степях печенегов, эта честь принадлежит Киевскому князю Осколду (Аскольду), чьё имя и деяния также старались вымарать из истории придворные летописцы в угоду уже потомкам Игоря.

Под 875 годом в Никоновской летописи есть запись: «Того же лета избиша множество печенег Осколд и Дир». Поскольку следующее известие о том, что печенеги снова подошли к границам Руси, будет связано с именем Игоря, а непосредственное вторжение на Русь с именем Святослава, то можно с уверенностью утверждать, что князь Осколд ходил именно в степь. Больше громить и «избивать» кочевников Киевскому князю было просто негде, а потому вопрос о том, кто же первый побил печенегов в степи, с повестки дня снимается.

Как говорится – учите матчасть!

Возникает вопрос, а зачем тогда потребовалось в очередной раз искажать истину и приписывать Игорю то, что он не совершал? Ответ прост, и кроется он в религиозных взглядах Льва Рудольфовича: будучи убеждённым неоязычником, автор люто ненавидит всё то, что связано с христианством, а поскольку язычник Осколд в итоге крестился и стал христианином, то и сделать что-то полезное для страны он, по глубокому убеждению Прозорова, был не в состоянии. Вот так пишет историю Древней Руси Лев Рудольфович…

Но и этого ему показалось мало, и чтобы уж вообще выделить героя из толпы, он решил возвеличить Игоря окончательно.

«И не просто разбившим – превратившим в вассалов. На сорок восемь лет внушившим разбойным дикарям ужас перед именем Русь» (Л.П.).

Вот так. Печенеги покорились Игорю и стали ему верными и мирными подданными, послушными лишь его воле.

На основании чего автор делает подобное умозаключение?

Из каких документов черпает столь ценную информацию?

Кто ищет, тот всегда находит, вопрос что. И Прозоров нашёл. Он нашёл строчку, способствующую развитию его неординарной мысли. Оцените.

«Игорь и повеле Печенегом воевати Болгарьску землю».

Вот, собственно, и всё, а большего ему и не нужно.

Главное, ореол создать, легенду. А уж если она создана, то разрушить её ой как непросто! Вот Лев Рудольфович и трудится в поте лица. Материал по крохам собирает, строчку на строчку нанизывает. Лишь бы найти, лишь бы было, а уж склеит, сплетёт воедино он сам, украсив своим талантом.

Однако и тут его ссылка на цитату из летописи, которая относится ко второму походу на Византию в 943 году, когда князь решил взять реванш за поражение в 941, явно несостоятельна.

Да и говорит она нам совсем об ином.

Планируя вести боевые действия как на море, так и на суше, Игорь нанял печенежскую конницу, чтобы противопоставить её на полях сражений грозной кавалерии Империи.

Да-да, именно нанял, а не приказал идти под своим стягом на Византию, как послушным вассалам. Все мудрёные конструкции Льва Рудольфовича рушатся как карточный домик, когда мы читаем сообщение Ермолинской летописи, где лазутчики говорят базилевсу: «Русь идёт на тя и Печенег наняли суть».

Хотите, перефразируем специально для Прозорова: взял степняков на временную работу по контракту. И грубое слово «наёмник» больше не режет его нежный слух.

А ведь боевые действия одновременно против русов и печенегов могли присниться византийскому императору разве что в кошмарном сне.

Но всё решилось миром – князь получил огромный откуп и вернулся на Русь, а вот своих союзников отпустил воевать в Болгарию. И на то были веские причины.

Невзирая на многочисленные песни о русско-болгарской дружбе, в IX–X веках эти два народа были врагами лютыми и непримиримыми, о чём однозначно свидетельствуют письменные источники. И не случайно, когда Игорь ходил походами на Империю, именно болгары извещали византийцев о движении русских войск.

Но наиболее ярким свидетельством того антагонизма, который существовал между двумя державами, является поведение болгар во время войны Руси с Хазарским каганатом. «Святослав, как по призыву Никифора, царя греческого, на болгар, так и по своей обиде, что болгары помогали казарам, пошел снова к Дунаю» (В.Н. Татищев). Как видим, именно Болгария оказалась ЕДИНСТВЕННЫМ государством, которое оказало помощь каганату, столь ненавистному языческому сердцу Льва Рудольфовича. Ведь Хазария для Прозорова – всё равно, что красная тряпка для быка, он каганат ненавидит даже больше, чем Византию, которая была оплотом христианства на Востоке. Но что примечательно, о недостойном поведении «братушек» писатель молчит. Как воды в рот набрал! Ещё бы, ведь сей факт не вписывается в его теорию о всеобщем славянском братстве и единении! Хотя с таким подходом Прозоров и ляхов друзьями Руси сделает…

Но вернёмся к болгарам. Ведь с ними воевал ещё князь Осколд, и именно в боях с болгарами погиб его сын, о чём и сообщает Никоновская летопись. Под 872 годом читаем: «Убиен бысть от болгар Осколдов сын». Ну а поскольку в районе Днепра и Приднестровья волжским болгарам взяться просто неоткуда, то и вывод может быть только один – княжич погиб от рук болгар дунайских.

Или же воспользуемся выдержкой о Византийском походе Святослава из труда Л.Н. Гумилёва. А он прямо пишет: «Болгары быстро перешли на сторону греков: русы уже разочаровали их насилиями и жестокостью».

А может, просто понятия о любви и дружбе у нас со Львом Рудольфовичем несколько разнятся? Скорее всего да, но, видимо, и Игорь тоже представлял эти понятия несколько иначе, чем его апологет Прозоров.

В итоге, после того как в 943 году был заключён на Дунае мир с ромеями, интересы Игоря и печенежских ханов полностью совпали – одни хотели пограбить богатые земли Болгарии, другой – наказать врагов своей страны.

В энтузиазме печенегов можно не сомневаться – они нанимались сражаться против Империи за деньги и долю в добыче, и таким образом князь с ними частично расплачивался, соблюдая при этом свою выгоду.

Что же касается печенегов-вассалов, то ими станут лишь жалкие остатки некогда грозных печенежских орд после того, как Ярослав Мудрый переломит им хребет и начнётся создание Поросской линии обороны. Вот тогда печенеги, торки, беренди по воле русских князей будут селиться вдоль реки Рось и станут надёжным щитом русской земли, войдя в историю под именем «Чёрных клобуков». Но это случится ещё не скоро.

Интересное замечание делает Н.М. Карамзин, когда подводит итоги борьбы Игоря с печенежской напастью: «Печенеги, заключив союз с Игорем, пять лет не тревожили России: по крайней мере, Нестор говорит о первой действительной войне с ними уже в 920 году. Предание не сообщило ему известия об ее следствиях».

Как видим, о последствиях войны известий нет никаких, и надо думать, что если бы печенежские ханы признали вассальную зависимость от Киева, неужели летописец о ней бы не сообщил? Сообщил бы, да еще с какой радостью! Но…

«Ох, летописцы-чернецы… какими немногословными становятся они, описывая победы князей-язычников!» Верен, верен себе Лев Рудольфович, везде его недремлющее око зрит происки окаянных христиан, которые в очередной раз решили исказить память о подвигах князей языческой Руси.

Однако зря он возводит на них напраслину. Летописцы-чернецы ой как внимательно ведут наблюдение за Киевским князем, и именно поэтому очень скрупулезно оценивают и первый его византийский поход, и причины, к нему приведшие.

В 941 году Игорь решается выступить против Византии. Казалось бы, только утвердил свою власть над Киевом, только успокоил мятежи, чего дома не сидится? Ведь никакой необходимости явной в этом походе не наблюдается.

И всё бы оно так. Да немного не так. Первый раз молодому и храброму князю придётся идти на Византию не по своей воле.

А что же послужило побудительной причиной для такого предприятия?

Да просто банальная зависть и алчность.

То, что князь так возвысил Свенелда, даром не прошло: «И дасть же дань деревьскую Свенделду, и имаша по черне куне от дыма. И реша дружина Игореве: «се дал еси единому мужеве много» (Новгородская I летопись младшего извода).

Это первый конфликт князя со своей дружиной. Именно она диктует ему условия, считая себя обделённой по отношению к воеводе Свенелду и его гридням. Игорь, недавно севший на Киевский стол, находится пока не в том положении, чтобы игнорировать требования своих людей.

Складывается впечатление, что дружина поставила князю ультиматум. Такое не часто происходило в отечественной истории, однако случаи были.

Выбор у Игоря отсутствует, сейчас ему надо срочно успокоить своих людей, швырнуть им кусок пожирнее, чтобы они заткнулись, а заодно продемонстрировать в этом походе, что он настоящий достойный вождь.

Вот так, очевидно, и родился поход на Византию в 941 году.

Запомните этот момент, такое повторится ещё не раз. Создаётся впечатление, что временами скорее княжьи мужи руководили Игорем, чем он ими. Эти ветераны так распустились, что порой могли просто игнорировать желания князя.

Интересно, что конфликт происходит именно со старой, казалось бы, проверенной дружиной, а не с той, которую позже пополнили «варяги-христиане… в немалом числе», как вещает нам Прозоров.

Но в поход, так в поход. Думаем, что Игорь мог и в этом найти для себя положительные стороны. Доблесть проявить, куш сорвать, всё это было важно, в том числе и для него лично. Ведь в борьбе с Империей можно было получить и то и другое.

Начало похода было многообещающим.

Князь всё просчитал до мелочей. В отличие от своих предшественников, которые, выступая против Империи, ломились, не ведая преград прямиком на Царьград, Игорь поступил более разумно – он решил нанести удар не по столице, а по провинциям, которые располагались на северном побережье Малой Азии.

Русы, поскольку их прихода никто не ждал, беспрепятственно высадились на берегах Анатолии, захватили провинцию Вифиния и подвергли страну беспощадному разгрому.

Отряды Игоря вторглись в земли Пафлагонии, доходили до Никомедии на западе и Гераклеи на востоке, и всё это время грабили, грабили и ещё раз грабили. Беззащитные провинции Империи подвергли тотальному разгрому, набивая добром свои ладьи, и об этом пишут не только византийские хронисты, которые, по мнению Прозорова, только и занимаются тем, что фальсифицируют историю, но русские летописи.

«Много же и святых церквей предали огню, монастыри и села пожгли и по обоим берегам Суда захватили немало богатств» («Повесть временных лет»). Добыча превзошла все разумные ожидания, ладьи ломились от груза, поскольку русы задержались в землях Империи аж на целых 3 месяца. А это очень серьёзный срок.

Однако у Прозорова свой взгляд на ситуацию, в которой наши предки ведут себя так, как по его авторитетному мнению вести себя не должны – грабят и истязают мирное население. Как в этом случае вывернется популярный писатель? Что скажет в оправдание своего героя? Но Льву Рудольфовичу палец в рот не клади!

«Для руса-воина тех времен завоевание было не разбойным налетом и возможностью личного обогащения. Оно не только давало права, но и накладывало обязанности по отношению к завоеванным. Русы присваивали лишь – «что с бою взято, то свято» – имущество разбитой и как бы замененной ими воинской знати».

Про права мы все хорошо понимаем. Особенно на захваченной земле. А вот что с обязанностями? Какие такие обязанности по отношению к мирному населению накладывало на русов завоевание вражеской территории в данный конкретный момент? Непонятно. Ну а кто нам растолкует, кроме Прозорова, «человека, профессионально изучившего эпоху»?

Но Лев Рудольфович продолжает назидательно вещать: «А уж мягкость обращения с населением захваченного города кажется неимоверной, даже по сегодняшним меркам».

Обратимся за информацией уже не к «Повести временных лет», а к Новгородской I летописи младшего извода. Она доходчиво расскажет, чем три месяца занималось войско Игоря. Мягкость обращения русской дружины с местным населением оцените сами: «А ихъ же имше пленникы, овех растинаху, иныя же къ земле посекаху, другыя же поставляюще, стрелами стреляху; елико же ратнии творят, изъломяще опакы руце и связающе, гвозды железны посреде главъ вбивающе».

Думаем, что перевод при описании этих ужасов не требуется.

И автор «Повести», и новгородский летописец, пусть разными словами, но рассказывают об одном и том же. Возможно, что чуткий нос Льва Рудольфовича и здесь унюхает коварный сговор между киевскими и новгородскими монахами-летописцами с целью очернения благородных язычников, но вот беда, есть ещё и византийские источники!

«Много злодеяний совершили росы до подхода ромейского войска: предали огню побережье Стена, а из пленных одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов» (Продолжатель Феофана).

Подойдём к вопросу с другой стороны. Допустим, что византийские историки вступили в преступную сделку с русскими летописцами и те за определённую сумму сознательно исказили картину поведения наших предков на вражеских землях. Вселенский заговор, столь милый бдительному сердцу Льва Рудольфовича, налицо.

Но есть ещё один источник, на который даже у Прозорова рука не поднимется. Это народный фольклор. Народ трудно заподозрить в фальсификации. Вспомним былину «Волх Всеславович». Там очень красочно рассказано о том, как ведут себя русы на захваченной земле.

А и ходит его дружина по царству Индейскому,

А и рубит старого, малого,

А и только оставляют по выбору

Душечки красны девицы…

Даже женщин оставляют по выбору, а остальных всех пускают под меч!

Интересно, как это всё прокомментирует господин писатель? Наверное, сурово сдвинет брови и назидательно заявит о том, что жители Индии тоже какие-то клятвы перед русами нарушили!

Наши предки были детьми своего времени, храбрыми, благородными и отважными, но часто они становились жестокими и бессердечными, лютыми и свирепыми, ни своей, ни чужой крови не жалеющими, а потому не надо однобоко изображать их добрыми и отзывчивыми, особенно на войне, и уж тем более на чужой земле. Всякое бывало. А воин, он всегда остаётся воином.

Но Певца Языческой Руси это не устраивает, и он продолжает пичкать народ байками про «добреньких русов», упорно отказываясь называть вещи своими именами. Писатель не признаёт другого взгляда на историю, ведь только его собственные идеи имеют право на существование.

Лев Рудольфович бушует как океан: «Позвольте же поверить не современным историкам, на которых, видать, шапки синим пламенем полыхают. И не отвлеченным толкам Диакона о «варварской жадности». Мы поверим фактам, сообщаемым Ибн Мискавейхом, летописью, тем же Диаконом. А факты говорят, что расширение границ Руси, стяжание славы и жертвенное Служение ратным Богам (у Святослава еще укрепление Древней Веры и объединение славян) были бесконечно важнее русам, чем набивание седельных мешков окровавленным барахлом (захвата сырьевых ресурсов колоний, контроля над нефтяными месторождениями и пр.) – смысл и суть войны для просвещенного человечества XVIII–XXI веков».

Спорить с Прозоровым – дело по большому счёту неблагодарное, поскольку, выдвинув какой-либо постулат, он моментально начинает всё под него подгонять, частенько занимаясь откровенной фальсификацией. Лев Рудольфович коварен!

Хотите примеров, которые опровергают постулаты нестяжателя Прозорова о смысле заморских походов русов – пожалуйста!

«И много же святых церквей огневи предаша, манастыри и села пожгошаи, имения немало обою страну взяша» (Пискаревский летописец). О том же пишет и В.Н. Татищев, который использовал в своей работе Иоакимовскую летопись и является для Прозорова непререкаемым авторитетом: «И всю страну Никомидскую попленил, и суду всю их пожег и побрал. Много же святых церквей, и монастырей, и сел пожгли и имение многое от обоих стран взяли».

Теперь слово Лиутпранду Кремонскому, человеку, который обладал информацией о походе Игоря на Империю в 941 году, можно сказать, из первых рук. Поскольку его отчим в это время находился в Константинополе в составе посольства итальянского короля Гуго – «Игорь в это время опустошал морское побережье». Под понятием «опустошал» начиная с античных времён авторы всегда подразумевали организованный погром и грабёж захваченных территорий. И русы здесь явно не были исключением.

Снова обратимся к былине «Волх Всеславович». В ней конкретно показано, как после разгрома Индийского царства главный герой делит с дружиной добычу:

Он злата-серебра выкатил,

А и коней, коров табуном делил,

А на всякого брата по сту тысячей…

Идейные соображения, на которые столь падок Прозоров, отсутствуют начисто!

Так что пространные рассуждения писателя о том, что «позвольте же поверить не современным историкам, на которых, видать, шапки синим пламенем полыхают», могут с таким же успехом относиться и к нему самому – кто его знает, что там полыхает на голове у Льва Рудольфовича! Всё как в легендарной притче, словно про него сложенной, – видя соринку в чужом глазу, популярный литератор не замечает бревна в глазу собственном.

Однако Прозорова не остановить, глас его гремит над страной подобно набату – «Бьются не ради победы. Бьются потому, что таков долг воина».

Лев Рудольфович старательно навязывает нам образ русского воина-идеалиста, для которого важен сам факт драки, сражения, схватки, под которым сам писатель подразумевает честь. И воины дерутся всегда только с мыслями о чести. И ни о чём более.

Ничего не напоминает? Правильно, лучше всего это передано устами одного из легендарных мушкетёров.

– «Я дерусь просто потому, что дерусь, – покраснев, ответил Портос».

Это сказано в тот самый момент, когда истинную причину лучше всего скрыть.

По-другому не бывает. Просто не может быть.

Жизнь профессионального воина часто коротка. Сама по себе профессия опасная. Риск расстаться с жизнью крайне велик, и иногда совершенно бескорыстно, то есть задаром.

Печенежская стрела, болгарское копьё, хазарская кривая сабля, византийский меч, а то и древлянский топор могли в любой момент оборвать жизнь дружинника.

А ведь у него тоже есть обязательства. Есть жена, дети, родители, родственники, в конце концов. А какой товар у воина? Он один – жизнь! Кто-то возразит или переиначит – мол, есть ещё умение, потом добавит: преданность и мужество, вплетёт ещё пару качеств. Но!

Но если воин погиб, никакого умения уже не потребуется. И в худшем случае его семью будет кормить просто некому, а в лучшем будет кормить кто-то другой. Но точно не он. Просчитать все риски изначально нельзя.

А воин, неважно, язычник он или христианин, всегда смотрит в будущее.

Да, он состоит на службе у князя, и за одно это уже получает неплохое жалованье. Это хорошо, это справедливо. Он охраняет свою землю от врага, и родная земля ему за это платит. На своей земле воин может рассчитывать только на эти деньги, да ещё на славу. Что само по себе немало, но не кормит.

Надёжное оружие, снаряжение, сбруя для коня, да и сам конь – всё обходилось недёшево, за всё надо было платить, а если хочешь лучшего, значит, платить больше. Да и сами знаете: по одёжке встречают. Ни в одной летописи не упоминается, что княжеская дружина похожа на оборванцев. Хотя…

Хотя именно Игорева дружина и заявила однажды своему князю – «а мы наги». Только вот не надо думать, что этим добрым молодцам нечем было срам прикрыть, поскольку подобные разговоры они повели не от плохой жизни. Но об этом мы расскажем в конце главы.

Теперь вернёмся к вопросу о том, за счёт чего поддерживалось благосостояние дружинников.

По большому счёту, это было возможно только за счёт премиальных и загранкомандировок.

Ни одному оратаю такое боевое снаряжение не по карману.

Так оно ему и не нужно, – можете сказать вы.

Правильно. Но бывают и такие годины, когда князю приходилось скликать ополчение. Для масштабной войны нужны были массы. Вот тогда разница ощущалась сразу. И в вооружении, и в умении. И любому ополченцу, оторванному от плуга или какого другого ремесла, делалось спокойнее, и чувствовал он себя увереннее, когда в одном строю с ним шли эти закованные в броню машины для убийства и разрушения. Всегда приятно осознавать, что они воюют на твоей стороне, а не противника.

Скажете – это меркантильно. Но вспомните, что любой солдат, воин, боец – такой же человек, а не красивая фантазия, набитая доверху идеалами.

Чтобы не быть голословными, обратимся к одному из древнейших памятников славянского права – «Закону судного людям». Он был составлен и записан в Болгарии, веке приблизительно в девятом. Именно он на протяжении нескольких веков служил основным воинским правилом для всех воинов, славян, какой бы религии они ни были.

В своё время соответствующие статьи этого закона были даже внесены в «Устав Владимира Всеволодовича Мономаха».

Вот уж кто был для степи угрозой!

Так вот. В этом законе высокие духовные требования, предъявляемые воину, постоянно участвующему в ратных походах, вполне спокойно сочетались с его личными, меркантильными интересами, например по разделу добычи. Убедитесь сами.

Например. «О битвах и бойцах, сражающихся беспрестанно. О супостатах».

Выдержка: «Отправляясь на бой с супостатом, подобает остерегаться всех неприязненных слов…. И сражаться в ясном сознании, ибо помощь даётся от Бога светлым сердцам. Не от большей силы победа в бою, а в Боге крепость». И буквально строкой ниже, после этих самых возвышенных строк читаем:

«И после того, как Бог победу дал, шестую часть следует взять князю, а остальное всё возьмут себе все люди, разделив поровну между великими и малыми».

«Если найдутся некоторые из них кметы, или простые люди, проявившие смелость, подвиги и храбрые поступки совершившие, то получат от находящегося там в то время князя или воеводы из указанной княжьей доли».

Все выплаты чётко оговорены, в том числе и запланированный подвиг.

И ничего в этом позорного нет.

Воин верен своему долгу. Он действительно патриот. Он сражается не щадя жизни своей против любого врага без понуканий и призывов к совести.

Или представьте такую ситуацию. Налетели, как коршуны на добычу, на русские мирные поля, города и сёла печенеги. Дружина вовремя их упредила, и разгуляться ворогу не дала.

Надавала тумаков обалдуям и выгнала с родных просторов прочь.

И что? Разбил ворога – молодец. Сделал своё дело хорошо – слава тебе и почёт. Оклад свой отработал, не зря свой хлеб ешь.

Но воин тоже человек, и он, как, собственно, и большинство людей, бывает падок на злато-серебро и другие какие диковины, полезные в хозяйстве.

Ему за свою нелёгкую службу премию получить хочется.

А откуда князю её, эту премию, взять? Из каких запасов? Со своего народа подати увеличить? Так не поймёт народ.

Вот князь и идёт в поход. И свои финансовые, а может, и политические дела поправить, и дружине премию заработать. И если такой поход удался, то все довольны.

Князю – слава и почёт, народу – спокойствие, дружине – доход.

Там, в чужих краях, её никто не ограничивает, там и народ чужой – его не жалко. Сколько собрал – всё твоё. Именно за счёт таких походов и богатеет дружина. А князь смотрит, противника выбирает, чтобы и добыча была, и в то же время польза своей земле. Кого усмирить, кого наказать, а кого и примучить, расширяя свою власть и свои владения.

Чаще всего эти две вещи князьям удавалось совместить.

Так что пустыми романтиками русские дружинники не были. И деньги считать умели, и хозяйство вести, если нужно. Добыча нужна была не только для того, чтобы перед соседями бахвалиться да красным девкам понравиться. Добыча нужна была для того, чтобы жить. А уж понравится кому-то такой взгляд или нет, решайте сами. Только правде лучше смотреть в глаза.

Само же утверждение Прозорова о том, что «бьются не ради победы», выглядит, мягко говоря, забавным. Возникает очередной закономерный вопрос к литератору – а во имя чего сражаются?

Даже при Фермопилах греки бились сначала ради победы, а потом, когда узнали, что враг идёт в тыл через горы, спартанцы остались и просто прикрывали отходившие войска. То есть уже по необходимости. И такое бывает. Не останься царь Леонид в ущелье, и многочисленная персидская кавалерия запросто догнала и порубила бы отступающую греческую пехоту, к тому же лишённую единого командования. Не из идейных соображений не отступили со всеми спартанцы, соображения стратегические удержали их в ущелье.

Но для Льва Рудольфовича стратегия и тактика звук пустой, так же как и политическая целесообразность, ему куда важнее дела идеологические, разнообразные клятвы и прочее сотрясение воздуха.

Кстати, про пустые, но безумно красивые сотрясения воздуха, знания и логику. Хочется сделать небольшую вставку именно здесь, чтобы позже к этому уже не возвращаться. Как вы уже наверно поняли, Лев Рудольфович язычник истинный, ортодоксальный, яростный и агрессивный до мозга костей. Именно язычество он отстаивает в своих книгах, именно он пытается взять на себя очень трудную роль – теоретика, идейного вдохновителя, а также крупного знатока несколько подзабытой религии. Чтобы уж всем окончательно всё было ясно, он даже присвоил себе новое звучное имя. Лев Рудольфович, это так, имя светское, оно с детства преследует писателя.

Очевидно, что Прозоров решил от него избавиться. Язычник, видимо, должен выбирать себе имя сам, это дело серьёзное, личное, интимное, можно сказать, и не семье сюда лезть. Но раз уж нарушена сия приватность, то нужно это исправить и сделать всё самому. И вот Лев, в миру Рудольфович, подумал-подумал да и выбрал себе имя сам, без помощи родителей. С тех пор двигатель славянского язычества прозывается Озар Ворон.

Имя и имя, очаровательно, звучно, скромненько, но со вкусом. Ум и отвага в одном флаконе.

И всё бы ничего, но раз уж мы пишем здесь про Сокола, сына Сокола и внука Сокола – любимых славянских князей, ставших кумирами писателя, то не можем не увидеть одну несообразность.

Что нас опять тревожит? К чему мы опять прицепились?

Своими словами говорить не будем, воспользуемся прекрасной цитатой из книги Михаила Задорнова.

«Оказывается, сокол уникален тем, что никогда не нападает на врага исподтишка или сзади. Это самая отважная птица. Птица-витязь! Не питается падалью – ниже его соколиного достоинства. Если жертва упала на землю, сокол ее не добивает. Благороднейший девиз – «Не бей лежачего»! А у скандинавов любимой птицей, которой они поклонялись, был ворон. Ворон, который питается… падалью!» (М. Задорнов).

Не в бровь, а в глаз.

Да бог с ними, с викингами. Наши предки тоже ворон особо не жаловали. В «Слове о полку Игореве» эта птица явно не является олицетворением чего-то хорошего и светлого. Звучит емко и хлёстко – «черный ворон, поганый половчине!» А для полного счастья приведём отрывок из былины Вольга: «Поезжае Вольга в Волгугород, видела царица нехороший сон: бьется сокол да с черным вороном, перебил сокол да черна ворона. Ясный тот сокол – Вольга-богатырь, черный тот ворон – то сам Сантал». Как видим, позитива нет совсем.

Уж кто-кто, а флагман и теоретик язычества, «человек, профессионально изучивший эпоху», должен бы знать такие вещи лучше других.

Что остаётся добавить после этого? Да, пожалуй, лишь одно.

Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт.

Хотя, конечно, странно, когда Ворон пишет про Сокола.

Но мы опять несколько отвлеклись, вернёмся к походу Игоря на Византию в 941 году. Цитат, которые рассказывают о том, чем занимались наши предки в провинциях Империи, можно набрать ещё довольно много, даже не перетруждаясь. И везде будет одно и то же – поголовный грабёж.

Как, по-вашему, это называется? Лев Рудольфович сам назвал это явление – «набивание седельных мешков окровавленным барахлом». Правда, в этот раз набивали доверху ладьи.

Казалось бы, сколько можно? Ведь всему есть пределы. Собрали награбленное и аккуратно, не торопясь, без потерь повезли добро домой, чтобы не растерять в дороге. А уж на родине наслаждайся жизнью!

Но не тут-то было, Игорь медлил, возможно, что и его обуяла жадность, которую породила безнаказанность. С другой стороны, вполне вероятно, что князь всё прекрасно понимал, но уже не мог справиться с дружиной, которая разгулялась вовсю.

Такое бывает, когда всё слишком легко сходит с рук.

В итоге получилось как в сказке про Винни-Пуха – «а потом ещё немного, а потом ещё немного», а вылезти самому уже невозможно, пузо, простите, трофеи не позволяют…

Да и бросать их никак нельзя. В чём Игоря можно понять, так это в том, что конунга, или князя, или военного вождя ещё долго будут оценивать по взятой им добыче. И если он возвращался из похода с пустыми руками, то ни авторитета, ни популярности это ему не добавит.

В поход идут за добычей, а значит, должны её добыть. Воины должны вернуться домой довольными и богатыми. Именно из-за этого они рискуют жизнью. Ведь мы имеем в виду именно подобные набеги, поскольку угрозы для Руси в данной ситуации нет, а потому и для ратников нет необходимости жертвовать собой во имя Отечества. У них в настоящий момент другие приоритеты.

Так что из области одной только жадности мы можем добавить сюда ещё имидж, или статусность. Это тоже немаловажно.

Точно такая же проблема возникнет в своё время и у Святослава, по большому счёту именно из-за этого он и лишится жизни.

Добыча должна быть большой, и бросать её нельзя ни в коем случае. Это аксиома.

И тут из-за леса, из-за гор, а если быть точнее, то из Азии появляется армия ромеев под командованием доместика схол[2] Востока Панфира, нарушая всё веселье, а из Европы практически одновременно с ними подтянулись войска под командованием Варды Фоки-старшего, отца будущего императора. Случилось это только в десятых числах сентября.

Видимо, даже в эти сроки разгулявшаяся дружина Игоря неприятеля не ждала.

Возможно, появление вражеской армии вообще оказалось неприятным сюрпризом для русов, отвыкших от сопротивления и привыкших к полной безнаказанности.

С трудом отразив в течение дня все атаки панцирной кавалерии Империи, Игорь принял решение ночью грузить войска на ладьи и выходить в море.

С этого момента начинается самое интересное!

Ведь изначально византийские стратеги, действовавшие по шаблону, наделали кучу ошибок и теперь горели желанием их исправить. Удар по азиатским провинциям явился для имперского правительства полной неожиданностью, поскольку оно пребывало в твёрдой уверенности, что раз беда идёт с севера, значит, готовь к обороне столицу. Перестраховались, подождали и поняли, что враг пришёл, но не туда, где ждали. Надо срочно исправлять положение. Но и срочно не получилось. Три месяца срок немалый.

А что же по этому поводу нам поведает Лев Рудольфович?

Его трактовка событий, как минимум, поразительна.

«Заблаговременно извещенные греки успели перебросить к месту высадки русского десанта огнеметные корабли-хеландии патриция Феофила Синкела» (Л.П.).

Как вы, наверное, понимаете, «заблаговременно извещенные греки успели перебросить к месту высадки» свой флот только через три месяца после того, как русы эту самую высадку осуществили.

Вот даже интересно, а если бы их не заблаговременно предупредили, а чуть позже, скажем, уже после высадки русского десанта? Ведь если исходить из логики Льва Рудольфовича, получается, что византийские корабли только через полгода подтянулись бы к театру боевых действий!

Но это ещё ничего, цветочки, ягодки будут, когда мы поближе познакомимся с тем самым флотом, которым нас, а заодно и князя Игоря с дружиной, так пугает господин Прозоров.

Игорь был далеко не прост, да и воеводы у него тоже недаром ели свой хлеб. Они тщательно выбрали момент для нанесения удара.

Потому что в это самое время грозный военный флот Империи в Константинополе отсутствовал, ведя боевые действия против арабов в Средиземном море. Именно там сейчас разворачивались главные события. Может, ещё и поэтому русское войско задержалось так надолго в Анатолии и было так беспечно.

Знание – большая сила. В итоге русы решили, что ромеи в такой ситуации не осмелятся вступить с ними бой. Но просчитались.

Так что же за флот вступил в бой с кораблями Игоря?

Ответ мы находим у современника описываемых событий Лиутпранда, епископа Кремоны, чей отчим, как мы помним, в это время в качестве посла находился в Константинополе: в распоряжении императора находилось лишь «15 полуразрушенных хеландий, которые народ оставил дома из-за их ветхости».

Ну и где тот грозный флот, который мерещится Прозорову?

Он исчез, пропал, как пелена с глаз, а на его месте появилась рухлядь, которой ещё нужно было удержаться на плаву. Недаром Лиутпранд отметил, что «увидев их в море, король Игорь приказал своему войску взять их живьем (команду) и не убивать».

Сами видите, князь, в отличие от Льва Рудольфовича, не испугался этой небольшой флотилии полусгнивших, еле плывущих корыт, даже наоборот, преисполнился презрения к вражеским кораблям и их команде, а потому, вместо того чтобы отрываться и уходить в море, приказал атаковать врага, явно рассчитывая на лёгкую победу. Он решил проучить самоуверенных ромеев.

Но Игорь жестоко ошибся.

Именно по его инициативе морское сражение состоялось. Произошло оно 15 сентября 941 года. Этот день Игорь и оставшиеся в живых дружинники запомнили на всю свою жизнь.

Дело в том, что император Роман Лакапин, до того как стал базилевсом, был командующим военно-морскими силами Империи, а потому всё, что касалось ведения боевых действий на море, знал досконально. Видя, что его корабли проигрывают противнику как численно, так и качественно, он сделал ставку на преимущество византийцев в области военных технологий, а именно на греческий огонь.

Своим военным инженерам он повелел: «Разместите устройство для метания огня не только на носу, но также на корме и по обоим бортам».

А что же такое этот страшный «греческий огонь»?

Пожалуй, лучшее и при этом наиболее доступное описание этого страшного оружия мы нашли в книге «Храбры Древней Руси» В. Долгова и М. Савинова.

«Греческий огонь» – это боевая установка, состоящая из деревянной или металлической трубы, оборудованной поршнем и соплом. В трубу наливается сырая нефть (возможно, вперемешку со смолой). При нажатии на поршень нефть струёй била через сопло, её поджигали, и получалось что-то вроде огнемёта. Для деревянных кораблей это была верная гибель, ведь нефть нельзя потушить даже водой. Нефть горит даже тогда, когда растекается по водной поверхности. Так что выпрыгнув с борта в воду, команда поражённого корабля из одного огня попадает в другой».

Только представьте себе такую картину!

А базилевс, между прочим, своим решением увеличил боевую мощь имперских судов в три раза, хотя и риск от использования греческого огня соответственно увеличился. Но кто не рискует, тот не пьёт шампанского, а в такой ситуации если не рисковать, то тогда лучше было бы сидеть дома.

Однако риск, помноженный на знание и опыт, себя полностью оправдал.

Византийские моряки и солдаты показали себя с самой лучшей стороны, а командующий флотом патрикий Феофан выжал максимум возможного из тех скромных средств, что были в его распоряжении. Флот русов был сожжён, и лишь небольшая часть княжеских воинов сумела спастись на берегу. Многие из них после сражения с ромеями попали в плен – их казнь потом и наблюдал отчим епископа Лиутпранда.

Лишь немногие ладьи во главе с Игорем сумели уйти к Боспору Киммерийскому (современная Керчь), а оттуда уже остатки некогда грозного воинства и добрались до Киева.

Подводя итоги похода, Лев Рудольфович разводит огорчённо руками и вздыхая сетует: «Не поражению Игоря надо дивиться – диво, что сам он уцелел, не попал в плен, вывел из пылающего ада изрядную часть войска».

То, что Игорь уцелел, не удивительно, наверняка княжескую ладью прикрыли другие суда русов, это им по долгу службы положено. Это и позволило князю уйти живым и невредимым, а вот утверждение о том, что он вывел изрядную часть войска, вообще вызывает серьёзные сомнения. В Супрасльской летописи есть чёткое указание на то, что после этого похода Игорь в Киев «отбежа в мале дружине», а про изрядную часть войска, которую он якобы вывел, – в источниках ни слова не сказано. Да и Лев Диакон отметил, что князь «к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды».

В итоге поход Игоря в 941 году закончился грандиозной катастрофой, причём главной причиной поражения явилась либо банальная жадность предводителя, либо неумение удержать дружину в узде. А может, и то и другое вместе.

Что же касается Прозорова, то мы видим, как автор снова и снова создаёт образ идеального героя, без страха и упрёка и в этом стремлении частенько пренебрегает исторической правдой.

Однако не всё оказалось так печально. Игорь даже из этой катастрофы сумел извлечь определённую и немаловажную пользу. И не только пользу, но и прибыль.

Только случилось это двумя годами позже.

Через два-три года неуёмный князь, желая сатисфакции, или проще говоря, кипя от обиды и злости, вновь направился в пределы Империи – мстить. Недаром Ермолинская летопись отмечает, что едва князь вернулся на Родину, как сразу же окунулся в работу: «И начать Игорь многие воа совокупляти». Ну а зачем Киевский князь снова ринулся в поход, та же летопись и рассказывает: «Игорь поиде со множеством вои на Греки, хотя себе мстити».

«Повесть временных лет» помещает этот поход под 944 годом, но, возможно, более правильной датой является 943 год. По крайней мере, Н.М. Карамзин и Б.А. Рыбаков помещают его туда.

В этот раз князь подготовился более основательно, собрал рать со всех подвластных славянских земель, нанял варягов с печенегами, и со всей этой мощью двинул по морю и суше на Империю. Но в этот раз повоевать не пришлось совсем.

Не успел Игорь дойти до Дуная, как его и встретило византийское посольство: «Они же, слышавши безьконечну его силу, послаша ко Игору: «Не ходи на них, a возми дань, яко жь Олег» (Супрасльская летопись).

Второй поход на Империю закончился полным успехом – без боя удалось получить громадный откуп и восстановить прежние договорённости с Византией.

Ромеи уже знали, с кем имеют дело, и несмотря на предыдущую победу, вступать в конфликт остереглись, понимая, что в этот раз всё может окончиться не так хорошо для них. В этот раз русы идут не просто за добычей, они идут воевать, а это совсем иное дело.

Как повёл бы себя конкретно Игорь в этой ситуации, неизвестно: взял бы откуп или стал воевать дальше. Вполне вероятно, что князь хотел реабилитироваться как полководец за прошлое поражение, но в дело вновь вмешалась дружина. Это уже второй такой случай, когда её мнение перевешивало желание князя, и Игорь вновь вынужден был идти у неё на поводу. И «сказала же дружина Игорева: «Если так говорит царь, то чего нам еще нужно, – не бившись, взять золото, и серебро, и паволоки? Разве знает кто – кому одолеть: нам ли, им ли? Или с морем кто в союзе? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской: всем общая смерть» («Повесть временных лет»).

Летописец прямо так и пишет, что «послушал их Игорь», а итог подобного давления оказался закономерен, поскольку мир с базилевсом был заключён: «И створи c нимь мир и по миру Олгову» (Супрасльская летопись).

Казалось, что все довольны, но в действительности Игорь сделал следующий шаг навстречу собственной гибели.

Тут, кстати, даже САМ Лев Рудольфович замечает по этому поводу: «Игорь советовался с дружиной и поступал, как она скажет».

То есть вновь вопрос мира и войны решает не князь, решают его люди.

Сейчас для его воинов была важна только добыча, воевать, помня о совсем недавнем печальном прошлом, они не желали.

Но есть во всём этом одна очень интересная закономерность – дело в том, что Игорь проводит ту же политику, которую в своё время проводил князь Осколд. Как под копирку! Оба воюют с древлянами и уличами, оба отражают печенегов, и оба совершают походы на Византию! Причём по два похода, из которых один неудачный. Да умирают князья насильственной смертью. Однако одного из них Прозоров объявляет государственным гением, а другого поливает грязью…

Но вернёмся к первому походу. Поражение поражением, но есть два вопроса, извечно волнующих русских людей. Кто виноват и что делать?

Без стрелочников никак нельзя, а по понятиям Льва Рудольфовича возложить вину на князя, который, по его мнению, «ясное солнце… государственного и полководческого гения», невозможно. Так кто же тогда, по его мнению, истинный виновник трагедии?

Возможно, вы удивитесь, но это болгары, благодаря которым, по авторитетному мнению маститого писателя, Игорь оказался в западне.

Ну и, конечно, греческий огонь. К нему вернёмся позже, а пока болгары.

В чём же их обвиняет автор?

«И попал в эту ловушку князь не по недомыслию. Византийцев предупредили болгары. Они, как видно, предпочли «братьев во Христе» из Византии, звавших их, болгар, «жалким и гнусным народом», кровным братьям-русам» (Л.П.).

И снова здрасьте! В очередной раз мы имеем ещё одну попытку рассказа сказки о болгарских «братушках». Въевшийся стереотип, который живёт в сознании русских людей со времён Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Только почему-то помнят о нём русские, а не болгары, которые и в Первую мировую войну и во Вторую сражались на стороне врагов России.

Об этом тоже нельзя забывать.

А в те древние и дремучие времена помогать «кровным братьям-русам» у болгар не было и вовсе никаких оснований – они были надёжными союзниками Империи, а их царь Пётр был женат на представительнице императорского дома, являясь, таким образом, родственником самого базилевса.

Русы для болгар были лишь язычниками, которые шли воевать против христианского государства, с которым у болгар были прочные союзные отношения.

В X веке «братушки» наших предков явно не жаловали, пакостили им при каждом удобном случае. До вооружённых столкновений дело доходило не единожды.

Говорим на полном серьёзе, не претендуя на открытие и сенсацию – сведений о братской дружбе между русами и болгарами в X веке в природе не существует. Недаром академик А.Н. Сахаров, говоря о взаимоотношениях Руси и Болгарии в это время, отметил, что «от тех лет у нас нет об этом иных свидетельств, кроме факта враждебных действий Болгарии по отношению к Руси в 941–944 годах».

Соответственно и искать эти данные бессмысленно. Зато о враждебных действиях между двумя государствами их более чем достаточно – как в византийских источниках, так и в русских летописях.

Ведь именно болгары когда-то убили сына князя Осколда, а потому ни о какой трогательной дружбе двух народов в те времена и речи быть не могло.

Ну а что касается похода Игоря на Империю в 941 году, то по большому счёту болгары могли хоть каждый день слать в Константинополь предупреждения о движении флота русов, это значения не имело, князь всё равно ударил там, где его не ждали. Будь Игорь чуть порасторопнее, он мог раз десять уйти с добычей, невзирая на все ловушки и приманки, выстроенные хитроумными предателями-болгарами.

Просто подводя итоги чудовищного разгрома, от которого никак не уйти, Лев Рудольфович, как обычно, старается оправдать своего героя, что получается у него в этой ситуации довольно неуклюже.

А на вопрос, что делать, ответил сам князь, избежав во втором походе всех ошибок и получив без пролития крови заслуженную добычу.

Но остался ещё вопрос о страшном оружии – греческом огне.

Оружие действительно страшное и русами никогда не используемое. Против него на воде у наших предков не было равного аргумента.

И вот Лев Рудольфович представляет нам князя Игоря как «первого – и единственного – из соседей Восточного Рима, разгадавшего тайну греческого огня и вплотную подошедшего к созданию подобного же оружия».

Дух захватывает от такого откровения. Только вот как вы сами уже понимаете, сведений об этой стороне деятельности Игоря в источниках нет, есть только версия писателя.

По ней, князь отправил на Кавказ воеводу Свенельда с дружиной, чтобы тот закрепился в районе города Бердаа и стал бы там добывать нефть, из которой на Руси планировали изготавливать греческий огонь.

Размах полёта мысли Прозорова поражает, но не даёт покоя всего один вопрос – как эту самую нефть, добытую отважным Свенельдом, доставлять из Бердаа, которое находилось у чёрта на куличках, в Киев, где должно было быть налажено производство «чудо-оружия»?

Нефтепровод «Киев – Бердаа» Свенельд построить не мог, инструмента подходящего под рукой не нашлось, да и технологии не позволяли, а если бы и смог, то транспортировать нефть по суше было просто невозможно, потому как пролегал бы он исключительно по территориям народов, недружественно настроенных к Руси, которые всенепременно постарались бы его изничтожить. Те же хазары постарались бы не допустить такого транзита любой ценой. Например, наняли бы печенегов, ясов, касогов, да мало ли кого, но диверсию бы сотворили. А охрану на каждом километре нефтепровода не поставишь. Чужая земля, её легче завоевать.

Постройка отменяется. Что остаётся? Остаются караваны и обозы. Но сколько ими доставишь и какова нужна охрана, чтобы провезти хоть один такой обоз? Мало того, сколько на это нужно времени? Притом один или даже два удачно дошедших с грузом каравана не решат проблемы. Шкурка выделки не стоит.

Попытка добраться до устья Днепра морем на ладьях, а уже оттуда до Киева, была бы несостоятельна, поскольку византийский флот мог наглухо перекрыть это самое устье, а на порогах поджидали бы те же самые печенеги. Из Херсонеса зорко следили за тем, что происходит в близлежащих землях, и вряд ли попытка поставлять в Киев нефть из Бердаа прошла бы незамеченной для агентов Империи.

Это не единственный аргумент, подтверждающий всю нелепость гипотезы Льва Рудольфовича, есть и другие.

В то время позиции Руси на Боспоре Киммерийском были очень крепки, Лев Диакон так прямо и называет эти земли владением Игоря и Святослава. Принимая во внимание этот факт, получаем, что нефть можно было взять и поближе. Причём без особого риска.

Дадим слово Константину Багрянородному: «Должно знать, что вне крепости Таматарха (Тмутаракань) имеются многочисленные источники, дающие нефть».

Видите, и ходить далеко не надо, и транспортировать гораздо проще, да и войска в случае нужды можно подтянуть, это не к Каспийскому морю топать. Дальше царственный автор называет ещё несколько мест, где можно добывать нефть, и все они гораздо ближе к Киеву, чем Бердаа.

«Следует знать, что в Зихии, у места Паги, находящегося в районе Панагии, в котором живут зихи, имеется девять источников, дающих нефть, но масло девяти источников не одинакового цвета, одно из них красное, другое – желтое, третье – черноватое».

Под именем зихов в Античность и Средние века были известны племенные объединения адыгов и абхазов, проживающих в Восточном Причерноморье, а это опять-таки не регион Каспийского моря.

Базилевс перечисляет ещё массу нефтяных месторождений в этих же районах, а потому возникает дилемма – или князь Игорь об этом не знал и сдуру погнал Свенельда в Бердаа, или об этом не знал Лев Рудольфович, хотя, как человек, «профессионально изучавший эпоху», должен был бы знать. Ответ выбирайте сами.

Опять же, расстояние от Киева до Бердаа было примерно 1700 километров, а вот от Киева до Боспора Киммерийского, а оттуда до Тмутаракани примерно 980 километров.

Как говорится, почувствуйте разницу.

Косвенным подтверждением того, что ни за какой нефтью Свенельд не ходил, а князь Игорь никакую тайну греческого огня не разгадывал и чудо-оружие не создавал, служит тот факт, что когда его сын Святослав овладел Тмутараканью и всем регионом, то исследований своего отца он не продолжил, и нефтяными разработками не заинтересовался. Хотя в преддверии похода на Балканы и мог бы, там ему это чудо-оружие могло очень пригодиться.

Вот тут бы Льву Рудольфовичу и самое время выдвинуть теорию о том, как зловредные христиане уничтожили все разработки Игоря, и сыну ничего не досталось – это было бы как раз в его духе, мощно, от души, по-прозоровски. Но он не догадался, а мы видим, что никакой сенсации в итоге не произошло.

А что же делал в Бердаа Свенельд?

Всё просто, целью похода Свенельда был всего-навсего банальный грабёж, а не далеко идущие стратегические планы.

То, что русы так надолго задержались в Бердаа и попытались там закрепиться, было в какой-то мере делом случая, поскольку изначально всё сложилось для них очень удачно, а они просто воспользовались подходящим моментом.

Что же и как там на самом деле происходило?

Лев Рудольфович убеждает нас, что надо верить «фактам, сообщаемым Ибн Мискавейхом»! Что ж, давайте поверим!

Только поверим учёному-арабу, а не Прозорову. Поскольку писатель остался верен себе, и рассказав о первой части сообщения Ибн Мискавейха, которая полностью отвечала его теориям, он тактично упустил из виду вторую, которая шла в противовес его доводам.

А для этого не просто заглянем в знаменательный труд, но и процитируем абзац для пущей ясности.

Читаем: «После того, как не выпало на долю Русов ничего, подвергли они мечу и убили всех до последнего человека, кроме небольшого числа, кто убежал по узкому каналу, по которому проходила вода к соборной мечети, и кроме тех, кто выкупил себя с помощью богатств, принадлежащих ему. И часто случалось, что кто-нибудь из мусульман заключал сделку с Русом относительно той суммы, которою он выкупал себя. Тогда Рус шел вместе с ним в его дом или его лавку. Когда хозяин извлекал свое сокровище, и если его было больше, чем на условленную сумму, то не мог он оставаться владельцем его, хотя бы сокровище было в несколько раз больше того, на чем они сговорились. Он (Рус) склонялся к взысканию денег, пока не разорял совершенно. А когда он (Рус) убеждался, что у мусульманина не осталось ни золотых, ни серебряных монет, ни драгоценностей, ни ковров, ни одежды, он оставлял его и давал ему кусок глины с печатью, которая была ему гарантией от других.

Таким образом, скопилось у Русов в городе Бердаа большое богатство, стоимость и достоинство которого были велики. Овладели они женщинами и юношами, прелюбодействовали с теми и другими и поработили их» (Ибн Мискавейх).

Картина маслом.

Что-то ещё имеет смысл добавлять?

Имеет. Послушайте, что вещает об этих же делах Прозоров. «С местным населением русы обращались на удивление терпимо и благородно». Немного странное понятие о терпимости и благородстве у Льва Рудольфовича, вы не находите?

А теперь только представьте, что бы было, если б местные жители разозлили наших богатырей!

Зачем, вопрошает Прозоров, эти «упорные попытки найти общий язык с местным населением»? Вот как он это тактично называет. Оказывается, таким милым образом наши предки искали общий язык с аборигенами и заводили друзей. Творения Дейла Карнеги писатель явно проигнорировал.

А закончилась вся эта дружба вот так. «Когда уменьшилось число Русов, вышли они однажды ночью из крепости, в которой они пребывали, положили на свои спины все, что могли, из своего имущества, драгоценностей и прекрасного платья, остальное сожгли. Угнали женщин, юношей и девушек столько, сколько хотели, и направились к Куре». (Ибн Мискавейха).

Вот и всё бескорыстие. Как в былине «Волх Всеславович».

Характерно, что про события в Бердаа Прозоров рассказывает своими словами, выдёргивая из рассказа учёного-араба лишь те цитаты, которые подкрепляют его идейки. И как бы ни хотелось идеологу язычества показать, с какой радостью принимали русов на оккупированных землях, все его потуги разбиваются вдрызг фразой, которой Ибн Мискавейх заканчивает рассказ о пребывании русов в Бердаа: «Бог спас мусульман от дела их».

И пока мы не далеко ушли от ратных деяний князя Игоря, разберём ещё два перла Льва Рудольфовича.

Как-то раз, мимоходом, великий знаток военного дела Древней Руси обронил довольно странную фразу: «Вооружение Игоря и его воинов ничем, в принципе, не отличалось от такового же у Дария, Кира или римлян».

Вот тут действительно задашься вопросом: автор сам-то понял, чего понаписал?

Для начала достаточно просто сравнить вооружение римского легионера времён Республики и персидского воина, чтобы понять всю нелепость подобного утверждения. Затем в научно-познавательных целях сравнить вооружение воина Киевской Руси X века и вооружение преторианца эпохи Римской империи. Затем легионеров времён Республики и Империи. Затем персидских «бессмертных» и княжеских гридней.

Подобной ерундой можно заниматься до бесконечности, и всё с одним и тем же результатом. При всём своём желании никакой схожести мы не обнаружим. Зато обнаружим другое явление – полную некомпетентность писателя в данном вопросе.

Ну и последним поводом для гордости Прозорова была мечта показать Игоря первым «из правителей Руси, не посылавшим послов в Царь городов, но принимавшим ромейских посланцев в своей столице».

Что тут сказать.

Учитесь работать с источниками, «человек, профессионально изучивший эпоху»! Открываем недоступную для Льва Рудольфовича «Повесть временных лет» и под годом 6453 (945) читаем чёрным по белому: «Присла Роман и Костянтин и Степан послы к Игореви построити мира первого. Игорь же гла с ними о мире, посла Игорь муже свои к Роману. Роман же созва боляре и сановники приведоша Русские послы и велеша глти и псати обоих речи на харатье».

Вот и русские послы в Константинополе. Это не унижение и не повод для гордости, это обычная процедура между странами, пытающимися о чём-то договориться.

И явно не по собственной инициативе они пришли в Царьград, а по воле князя Игоря, ибо, как мы знаем, сами послы по своей воле никуда не ходят. И конечную цель своего визита не им выбирать. Но факт остаётся фактом, даже в этом Прозоров ошибся. Если быть точнее, сболтнул сгоряча, не подумал.

Вроде бы мелочь, но из таких вот мелочей и состоит всё творчество Прозорова, а потому и вывод напрашивается соответствующий – автор сознательно искажает отечественную историю.

Создаётся впечатление, что мир своих собственных фантазий служит Льву Рудольфовичу единственным источником информации, заслуживающим доверия.

В остальные же письменные источники он заглядывает редко или не заглядывает вовсе, а просто излагает то, что ему взбредёт в голову, бесцеремонно подстраивая ход исторических событий под своего героя, свою теорию, свою религию.

Напоследок обратимся к теме, которая представляет наибольший интерес для большинства читателей, – смерть князя Игоря.

Вспомним, как она изложена в школьных учебниках истории и сравним с тем, как в очередной раз Л. Прозоров будет передёргивать общеизвестные факты в угоду собственной теории.

Со школьной скамьи нам известно, что причиной гибели князя Игоря стала банальная жадность. Однако «ясное солнце… государственного и полководческого гения» не имеет права на обычные человеческие слабости, а значит, не всё так просто, поэтому надо найти иных виновных.

Казалось бы, всё понятно. Жадность взяла верх, а древляне потеряли терпение и, воспользовавшись выпавшим на их долю удобным моментом, взяли в плен и казнили своего угнетателя.

Значит, виноваты древляне? Нет!

Может, собственная дружина, которую обуяли алчность и зависть?

Снова нет! Неужели опять христиане? ДА!!!

Процитировав известный летописный рассказ о том, что причиной гибели Игоря в земле древлян стала банальная жадность, Лев Рудольфович начинает изворачиваться: «Вот уж правда: обстоятельства смерти способны перечеркнуть целую жизнь. Тут хватило описания этих обстоятельств. С этого единственного отрывка началось победное шествие по страницам ученых трудов и исторической прозы «Игоря»-карикатуры. Кто не читал «Повесть…», тот читал популярные книжки или романы Скляренко, Пономарева. И все твердо знают: Игорь Рюрикович – алчный и глупый грабитель, бездарный полководец, безрассудный авантюрист, слабак, проще говоря, никудышный правитель».

Для начала достаточно. К сведению господина Прозорова заметим, что в произведениях Пономарева и Скляренко нет даже намёка на то, что «Игорь Рюрикович – алчный и глупый грабитель и т. д. и т. п.». Лев Рудольфович городит откровенную чепуху, поскольку либо он эти книги не читал, а если и читал, то невнимательно.

Впрочем, это уже не удивляет.

Идём дальше: «Сунулся, недотепа, с малой дружиной прямо в пасть им же только что ограбленным древлянам. И мало кто удосужился перечитать летопись целиком – и обратить внимание на бьющие в глаза нелепости этого карикатурного некролога».

Ладно, согласились, удосужились, прочитали летопись целиком – и где они, нелепости? Оказалось, что всю свою теорию автор строит на идеализации отношений между князем и дружиной.

«Чему там нет примеров, так это тому, чтобы дружина в походе оставила своего вождя, по приказу или без» (Л.П.).

Странное утверждение, но за примером далеко ходить не будем, и назовём первое, что придёт на ум, – в 1015 году дружина покинет своего князя Бориса во время похода, и тот сразу же будет убит.

Святослав после окончания войны с Византией отправит своих конных гридней в Киев, а сам с пешей ратью отправится водным путём – и ничего. Уйдут дружинники как миленькие и даже не возмутятся! Но Лев Рудольфович упорно продолжает развивать свою мысль, и делает вывод о том, что всё было хорошо, пока ромеи не уничтожили старую дружину Игоря, в которой все были сплошь язычники. А тот потом взял да и навербовал в неё от безысходности варягов-христиан.

«Игорь сильно пополнил свою дружину выходцами с Варяжского моря. То есть большинство княжеской дружины в ту злополучную осень – новички-варяги, не прошедшие с князем ни одной битвы».

Хорошо, а как же тогда утверждение того же Прозорова о том, что Игорь «вывел из пылающего ада изрядную часть войска»?

Получается, что либо тут либо там, а снова лукавит писатель!

Ну да ладно, сейчас для нас важнее другое – автор взял христианский след и со сноровкой хорошего охотничьего пса ринулся вперёд: «Совершенно ясно, что в дружине Игоря пребывали варяги-христиане, и в немалом числе».

И можно было бы во всё это поверить и согласиться, если бы только летописные свидетельства не развеяли в дым все мудрёные построения Льва Рудольфовича об идеальных отношениях князя и дружины.

У Игоря таких отношений быть не может. Мы не будем спорить о том, любила дружина князя или нет. Главное, что она не всегда считалась с его желаниями, частенько навязывая Игорю свою волю, и он каждый раз вынужден был уступать. Эти примеры вы уже видели. Истоки его трагической гибели берут начало именно от этих отношений. Это единственное, в чём Прозоров прав, только надо поменять знаки. Плюс на минус.

Очередной конфликт князя с дружиной разразился, когда в столице объявился вернувшийся с Кавказа Свенельд. Мы уже знаем, зачем он туда ходил и чем там занимался в течение года. Версию о добыче нефти отбросим за непригодностью.

Поход Свенельда был на редкость удачен.

Когда его гридни оказались в Киеве, то всё награбленное добро они выставили напоказ, и было оно так велико, что у Игоревой дружины глаза на лоб полезли от зависти.

Стала душить добрых молодцев жаба. И не в первый раз. И пусть Лев Рудольфович на все лады распевает песню о долге и верности, пусть разводит руками в недоумении и задаётся вопросом: «Что же это за загадочная дружина, которой закон чести не писан?», ответ на этот вопрос есть.

И он достаточно прост – эта «загадочная дружина» изначально была при князе Игоре, поэтому и избаловалась, можно сказать распустилась, чувствуя себя гораздо важнее самого правителя. Такое бывает. Правда, не часто. Так вот, причиной третьего и последнего конфликта Игоря со своими людьми стала алчность. Алчность и зависть.

Не князя Игоря, а именно дружины.

Очевидно, и Прозоров чувствует уязвимость своей позиции, а потому заходит с другой стороны и утверждает, что нечего было людям Игоря искать в Древлянской земле, поскольку там и поживиться-то нечем, так, «мед и меха» – все сокровища древлянские. Это после золота и шелков соответственно…»

Странно, но эти самые меха и мёд русские купцы вывозили в Константинополь и на Восток, где они пользовались огромным спросом. Но для Льва Рудольфовича это мелко, поэтому отмахнувшись от «мёда и мехов», он продолжает идти по следу.

«Может быть, русы Игоря не имели понятия о настоящих сокровищах? И опять не сходится. Два удачных похода на Византию, груды добычи…»

Какие два удачных похода, какие груды добычи?

Удачным был только один поход, 943 года, а после первого еле ноги унесли. Не до барахла было, жизнь спасали.

Да и после, в 943 году дружинники на Дунае довольствовались откупом, а откуп – это несколько иное понятие, чем военная добыча, – русы не жгли города, не грабили деревни, не разоряли вражеской территории, до которой они так и не дошли, поскольку замирились с византийцами, так и не вступив в земли Империи.

Вот печенеги – дело другое, их Игорь как отправил Болгарию воевать, так там они добычей и разжились, в отличие от русов.

Но автор продолжает убеждать читателей в своей правоте: «…А мы наги». Вообще-то, дружина Игоря летом того же года получила огромный откуп во время похода на Византию. Князь «взял у греков золота и шелка НА ВСЕХ ВОИНОВ». Сколько, кстати? «Дань, какую Олег брал, и еще», поясняет летопись. Олег Вещий, по той же летописи, брал по 12 гривен на брата. Гривна – 200 граммов серебра. Конь стоил 2 гривны. Боевая морская ладья с набойными бортами – 4. Оценили? Стоимость трех боевых ладей шелками и золотом. Какое там «наги» (Л.П.).

Что тут можно сказать? Как мы помним, второй поход на Византию был в 943 году, а Игорь погиб осенью 945, и даже если исходить из того, что Прозоров помещает второй поход под 944 годом, всё равно это не «летом того же года».

Теперь вопрос: сколько же денег взял с Византии Вещий Олег?

В «Повести временных лет» по Лаврентьевскому списку, за которым следует и Лев Рудольфович, указано, что князь, «взяв у греков золото и паволоки на всех воинов, возвратился назад и пришел к Киеву восвояси».

Но есть и другие сведения – та же «Повесть временных лет», но уже по Ипатьевскому списку, даёт совершенно другую информацию: «И приказал Олег дать воинам своим на 2000 кораблей по 12 гривен на уключину».

То же самое сообщает и Пискаревский летописец – «Дадите на 2000 караблей по 12 гривен на ключ».

В «Толковом словаре» В.И. Даля есть чёткое толкование того, что такое есть уключина: «Уключина – элемент гребного судна, в котором подвижно закрепляется весло. Как правило, устанавливается на борту судна (лодки) или на выносном кронштейне».

Значит, количество тех, на кого получил откуп Олег Вещий, значительно сокращается, поскольку одно дело – количество уключин и вёсел, а другое дело – количество воинов. Но это так, косвенное подтверждение версии, а сейчас будет главное.

Супрасльская летопись конкретно называет причину, по которой дружина вступила в конфликт с князем, и почему Игорь в итоге пошёл грабить именно древлян.

«Яко Свинтель издобылся всего, a мы не тако; ныне поиди на древляны и взложи на них дань».

Что можно сказать про этих парней? Красавцы!

Гридни заявляют своему вождю открытым текстом – у них больше, чем у нас.

Обидно. Завидно.

Ладно бы позавидовали тому, чего у них самих нет, так они завидуют из-за того, что у кого-то просто больше, чем у них! Это уже не жадность, это алчность, застилающая пеленой глаза и мешающая по ночам спать спокойно.

Какое уж тут «где твоя, князь, голова ляжет, там и свои сложим»!

Дружина даже указывает князю, на кого идти. И выбор этот не является случайностью, поскольку древлянская дань принадлежит Свенельду, и, подбивая Игоря идти к древлянам, княжие мужи сознательно провоцируют его на конфликт с могущественным и верным князю воеводой. А это уже не шутки, после такого похода может полыхнуть внутренняя распря, поскольку Свенельд тоже не голубь мира и пример целомудренной кротости, он может за такое покушение на свою собственность и ответить.

Понимали ли всё это люди князя?

Прекрасно понимали. Пока игоревым мужам хотелось лишь «восстановить справедливость» в той форме, в какой это виделось им, – обогатиться так же, как и люди Свенельда. Вполне вероятно, что в дальнейшем рассчитывали свалить и ненавистного воеводу.

Игорь тоже хорош, что так распустил дружину, позволив ей практически сесть себе на шею. Его сын Святослав из этой истории сделает должные выводы, и его мужи будут страшиться собственного князя больше, чем врагов: «Боялись же весьма его, так как был муж свирепый» (В.Н. Татищев). Давить на Святослава и умничать в его присутствии даже не пыталась, итог мог быть только один – башка с плеч и весь разговор. А то и не одна! «Лютъ сьи мужь» – так сказано про этого князя в Новгородской I летописи младшего извода.

Но зато и клялись гридни сыну Игоря перед битвой – «где, княже, глава твоя, ту и главы наша сложимъ». Правда, Святослав был личностью харизматической, ставший легендой ещё при жизни, потому и не удивительно, что за таким вождём дружина шла в огонь и в воду. У Игоря отношения со своими людьми были другие…

Это и сгубило князя.

Прозорова подобная версия устроить не может, в ней всё как-то буднично, серо и банально, никаких клятв, никаких пафосных речей о верности и долге, да и христианский след отсутствует. И потому неистовый языческий проповедник начинает копать очень глубоко. Вывод, к которому приходит писатель, достаточно предсказуем, как говорится, иного и не ждали.

Кто же эти самые убийцы? Ответ у писателя может быть только один – христиане!

Причём варяги-христиане из дружины Игоря.

Вот как сам писатель обосновывает сей постулат.

«Византийцы варягов-«варангов» выводили из «Германии», как со времен Тацита называли все земли между Дунаем и Балтикой, кто бы там ни жил: настоящие германцы, славяне, балты, кельты. К чему здесь говорить об этом? К тому, что современник Игоря византиец Лев Диакон, которого мы уже вспоминали и еще не раз вспомним, пишет, будто Игоря убили … «германцы».

Между прочим, христианство на берегах Варяжского моря называли тогда … «Немецкой верой».

Слова «варанг» в Византии тогда еще не знали. Зато знали древлян – «дервиан», и германцами их никто не называл, напротив, ясно называли «славинами». Итак, не просто поведение дружины Игоря предельно подозрительно, но даже сохранилось свидетельство современника, позволяющее обвинить новых дружинников в убийстве вождя» (Л.П.).

Давайте разбираться.

Начнём со свидетельства современника, на котором и строит своё обвинение Лев Рудольфович. Действительно, Лев Диакон сообщает о том, что базилевс Иоанн Цимисхий решил припугнуть князя Святослава и заявил ему через посла: «Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его дальнейшей жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое».

Какую информацию можно отсюда почерпнуть?

Во-первых, что Игорь был «привязан к стволам деревьев и разорван надвое».

Во-вторых, что это сделали те, против кого он пошёл в поход. А организовать поход против собственных дружинников-христиан невозможно. При всём желании. Поэтому и будем считать, что казнён был князь теми, против кого воевал.

Значит, германцы. Но против них Игорь в походы не ходил и дружину не водил. В чём подвох?

А значит, всё дело заключается в личности того, чьи слова Лев Диакон тщательно перенёс на бумагу. Произнёс их, как вы помните, византийский император Иоанн Цимисхий.

Иоанн был сам отличным бойцом, всю свою жизнь он провоевал в Азии, и имел довольно смутное представление о том, что происходит на северо-востоке Европы. Прекрасно разбираясь во всех нюансах азиатской политики Империи, он мог и не знать каких-то там «древлян» – «дервиан», которые обитают в своих лесах бог знает где. Ему, собственно, это было и ненужно. Цимисхий не книжный червь вроде Льва Мудрого или Константина Багрянородного, которые знали массу всякой самой разнообразной информации, он базилевс-воин.

Да и на престоле новый император утвердился совсем недавно.

Иоанн чётко знает – Русь на севере, а германцы на северо-западе, и все остальные тонкости, кто в каком лесу живёт, его не интересуют.

Раз пошёл Игорь на северо-запад (столица древлян Искоростень находилась в 160 километрах к северо-западу от Киева) – значит, пошёл на германцев, которые его и убили.

Всё. Остальное – нюансы. Главное, напомнить о судьбе отца, и так, чтобы Святослав понял. Император устами посла говорит, старательный придворный историк фиксирует. Вносить изменения не в его компетенции.

Ну да ладно, уж коль САМ Лев Рудольфович считает отечественные письменные источники сфальсифицированными, вновь обратимся к источникам зарубежным. И выступит здесь против Прозорова не кто-нибудь, а Мауро Орбини, историк из Далмации, живший на рубеже XVI–XVII веков. По большому счёту, именно Орбини можно с полным основанием назвать идеологом панславизма, но тем авторитетнее будет его возражение поборнику славянского единения в мировом масштабе Прозорову.

Итак, Мауро Орбини, «Славянское царство»: «Игорь Князь Россиискии, взяв в жену предреченную Олгу, из Опскова, вниде с воинством силнеишим во Грецию даже до Иераклии и Никомидии, идеже бысть побежден сражением славным, возвратившися в дом со остатними от того побития, убиен бысть на пути от Малдитта Князя Славян Древлян в месте нарицаемом Корест (Коростень), идеже и погребен труп Игорев». Вот так. Даже в далёкой Далмации в XVI веке знали о том, где и от чьей руки погиб Игорь, а вот для Льва Рудольфовича это так и оставалось загадкой и провоцировало на создание фантасмагорических теорий и версий.

Даже этого было бы вполне достаточно, но уж раз начали, пойдём дальше, не останавливаясь. Пытаясь блеснуть накопленными знаниями, писатель уверенно заявляет, что «слова «варанг» в Византии тогда еще не знали».

И в итоге писатель снова садится в лужу.

Поскольку иноземную гвардию базилевса – этериею также называли «варанга»!

А всё потому, что вплоть до завоевания Англии норманнами она формировалась из скандинавов, варягов и русов, и лишь только потом на смену им пришли саксы. Вот всех этих грозных бойцов и называли варангами, независимо от того, какого были они роду-племени.

Хотя певец Языческой Руси тут же может пропеть о том, что наёмничество несовместимо с язычеством или что славяне в наёмники не ходили, но доказательств, как обычно, не предоставит.

Однако мы несколько ушли от темы, пора возвращаться к тем, кто по версии Прозорова виноват в смерти «ясного солнца полководческого и государственного гения» – варягам-христианам.

«Это не простые наемники, и в Киеве их ждали те, кто достаточно влиятелен, чтоб заставить остальных поверить их рассказу и в то же время не настолько, чтобы видеть в варягах-христианах пешку, сделавшего свое дело мавра. Кто?» Кто-кто, конь в пальто! Конечно, обвинительный перст писателя сразу же тычет в княгиню Ольгу, но затем дотошный следователь неожиданно меняет гнев на милость. «Все сходится, увы… Так что же, убийца Игоря – Ольга? Убийца собственного мужа? Все против нее, но… не будем спешить».

Заявив, что в этот раз спешить не будет, Лев Рудольфович откровенно удивил.

Обычно старая русская пословица «поспешишь – людей насмешишь» его не останавливала.

По всему выходит, что сейчас он подводит нас к какому-то сенсационному открытию. Надо только затаить дыхание и ждать.

И вот он, наконец, долгожданный финал!

«Было, вероятно, так: верхушка христианской общины и дружина христиан-варягов решились на переворот. Дожидаться совершеннолетия Святослава им было никак не с руки, могли подтолкнуть и неведомые нам обстоятельства. Великий князь мог обнаружить христианство жены и поссориться с ней; могло стрястись еще что-нибудь, ясно одно – у киевских христиан не было времени. Князь, все это время снисходительный, стал, очевидно, опасен. Столь же очевидно, что Ольге не сказали всего. Пообещали «поговорить» с Игорем, быть может, пообещали заставить принять христианство… а к христианам-эмигрантам в Древлянской земле, – условно говоря, к Житомиру, – уже торопились гонцы. Игоря выманили подальше от Киева. Могли сообщить об очередном мятеже древлян. Могли и сам мятеж устроить – с помощью того же Житомира или его потомков. Князь отправился наводить порядок, не подозревая, что идет в западню».

Вот ведь оно как.

Нарушенные клятвы, пышущие злобой коварные христиане, доверчивый и прямодушный язычник… Словом, всё в лучших традициях…

Лев Рудольфович в очередной раз не огорчил. Оправдал ожидания с лихвой, наведя тень на плетень, вместо того чтобы признать лежащий на поверхности заурядный факт того, что князь просто пошёл на поводу у своих людей и его погубили банальная жадность, жадность и обида.

Хорошо иметь идеал. Возможно, правильно нести его в массы, создавая легенды и мифы. Другое дело, насколько этот идеал соответствует реальному Игорю.

Ведь то, что произошло у древлян, случилось с князем Игорем не впервой.

Просто так вышло, что у древлян всё закончилось катастрофой.

Весь этот рейд был организован для того, чтобы княжьи мужи могли утолить свою алчность, и судя по всему, они её утолили. Причём настолько, что когда князь выразил желание пойти и пограбить ещё, те, словно обожравшиеся сметаной коты, лишь лениво отмахнулись – делай, как знаешь, с нас хватит и этого.

Притом ситуация сложилась странная, дружина обогатилась достаточно, князь – нет, видимо, большую часть добычи он отдал своим людям, лишь бы заткнуть рты недовольным. Рты заткнулись, наступило благолепие, но теперь дружину потянуло домой. Сразу тоска заела.

«Идущу же ему въспять, размысливъ, рече дружине своеи: «идете с данью домовъ, а язъ возвращуся и похожю еще». «И пусти дружину свою домове, с малою дружиною възратися, желая болшаго имениа» (Новгородская I летопись младшего извода).

Князь отпускает дружину с нажитым непосильно имуществом восвояси.

Игорь понимал, что его приказа идти князю за данью они не послушают. Но ему было обидно, и возвращаться с малой добычей самому тоже не хотелось. Нужно было взять ещё.

А куда идти? Без большого войска далеко не пойдёшь, и тогда князь решил вернуться, чтобы добрать у тех же древлян, ошибочно посчитав, что те вновь утрутся и стерпят.

Но вот тут он и просчитался. Вернувшись за дополнительным богатством, да ещё с малой дружиной, Игорь сам ввёл свободолюбивых славян в искус. Древлянский князь Мал собрал старейшин на совет.

Они понимали: «Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит».

Финал известен всем.

Ситуация схожа с той, которая случилась в Малой Азии, – безнаказанность породила ещё большую жадность. Но ведь это всё до разу.

Однако Прозорова это не волнует, у него другой принцип подачи исторического материала: «Я не могу ничего доказать. Я вижу – это гораздо важнее».

Здесь уже без комментариев.

Город Коростень, расположенный на реке Уж, находится в 150 километрах от современного Киева, на месте древнего Искоростеня, столицы Древлянской земли. Там, на крутом холме, видный издалека, стоит закованный в чешуйчатую броню русский воин – ярко сияет на солнце островерхий шлем, а рука сжимает огромный меч.

Этот десятиметровый медный богатырь – древлянский князь Мал, защитник своей земли, человек, который не побоялся бросить вызов могуществу Киева и выступить против творившейся несправедливости. Мы думаем, что потомки древлян, в отличие от Льва Рудольфовича, гораздо лучше знают, кому и за что ставить памятники на своей земле.

Но и Прозоров не дремлет, он работает не покладая рук, ищет и находит новые нити заговора, скрытые от наших непосвящённых глаз.

Свою книгу «Святослав Храбрый» он переработал должным образом, и в 2010 году она вышла под названием «Иду на вы». Подвиги Святослава». За эти годы, прошедшие между изданиями, на писателя снизошло новое озарение, и он поведал удивлённому миру о том, что князя Игоря убили потому, что тот занимался созданием греческого огня на Руси. Византийцы очень не хотели видеть огненосные суда русов у своей столицы, а потому приняли меры и ликвидировали «ясное солнце… государственного и полководческого гения».

Вселенских масштабов заговор против Руси, организованный коварными христианами!

Наконец-то ему удалось всё свести воедино!

Впрочем, эпопею с греческим огнём мы уже разбирали, возвращаться не будем, поскольку пришла пора подводить итоги.

А они таковы: князь Игорь был неплохим правителем и толковым военачальником, на чужую землю зарился, но и свою в обиду не давал. До чужого добра был жаден, но мог быть и щедрым до безумия. Был отличным дипломатом, но со своей дружиной не смог найти общего языка, распустил княжих мужей до безобразия, что в итоге его и погубило.

Ну а что касается постулатов Льва Рудольфовича, которые послужили своеобразным эпиграфом к этой главе, то о них можно сказать словами самого Прозорова, который очень точно подметил суть таких вот голословных утверждений: «Но это – домыслы, не более того. Литература».

«Империя зла»

Миф третий. «Если вы не представляете себе, что такое Империя зла, то оглянитесь на завершённый портрет. Посмотрите, сколько знакомого людям нашего времени. Тут и замаскированная под демократию власть финансовых корпораций; и «оруэлловское» равенство народов и вер; тут и наёмная армия, тотальная война, геноцид; тут и апартеид, и идеи национально-расового превосходства; террор и интрига как основные средства политики; ориентированное на массовый рынок производство, порождающее стандартизацию жизни.

Когда-то советские журналисты любили оборот «логово реакции». Хазарский каганат достоин имени логова прогресса» (Л. Прозоров).

Это, пожалуй, самое мягкое из того, что известный писатель Лев Рудольфович Прозоров сказал о Хазарии.

Какая экспрессия, какой слог, какие метафоры, какие обороты!

И всё это лишь об одном-единственном государстве. Государстве, чья история больше похожа на легенду. Где быль перемешивается с выдумкой, а грань между добром и злом зыбка, как пески пустыни. Стране, о существовании которой сохранилось не так много упоминаний в официальных документах, да и самих документов осталось крайне мало. Всё больше обрывки, из которых, как из мозаики, мы пытаемся создать целое полотно. Этой огромной, многонациональной, до определённого времени веротерпимой и ужасно могущественной державе, которая неожиданно исчезла в пучинах истории, подобно легендарному «Титанику».

Да, в этот раз мы поговорим о Хазарии, или Хазарском каганате.

С мнением Льва Рудольфовича Прозорова вы уже ознакомились. Есть ли у кого иные мысли по этому вопросу?

Возьмём другого Льва, правда, уже Николаевича. Как вы догадались, Гумилёва.

Его взгляд на проблему таков.

«Хазары были одним из самых замечательных народов той эпохи».

Есть ещё один взгляд – историка Н.И. Васильевой: «Хазарский Каганат, наверное, одна из самых загадочных страниц книги Мировой Истории. Она долгое время была окутана мраком молчания, подвергалась и подвергается многочисленным спекуляциям. Но становится все яснее и яснее, что история Хазарии есть подлинный ключ к истории России, отнюдь не сводящейся к усеченной истории «Киевской Руси».

Интерес к Хазарии до сих пор жив.

Взгляды историков на проблему, если её можно таковой назвать, заметно разнятся.

Не претендуя на роль последней инстанции, давайте сделаем небольшой экскурс в историю этой страны, увидим её взлёты, а самое главное – падение и рассмотрим причины, которые к этому привели. Увидим, как быстро может измениться мощнейшее государство буквально из-за одной ошибки правителя.

Познакомимся ближе с «логовом прогресса» и постараемся понять, почему погибла «Империя зла».

Всё это больше волнует нас в свете общения Хазарского каганата с нашими предками – славянами. Начнём знакомство.

Хазария просуществовала около 300 лет – со второй половины VII до середины Х века. Она представляла собой первое феодальное государственное образование в Восточной Европе.

Хазарский каганат занимал огромную территорию, на которой жили различные народы, находившиеся на различном экономическом и культурном уровне. Однородности не было, да о ней, собственно, и речи идти не могло.

Мы не будем бороздить всю историю Хазарского каганата, нам вполне будет достаточно ознакомиться с последней сотней лет его существования.

Как мы уже говорили, русские летописи содержат очень незначительные сведения о хазарах, поскольку есть вероятность того, что летописцы писали о них, ориентируясь лишь на устные предания и местные легенды. Возможно, что какая-либо более подробная информация содержалась в ранних летописных сводах, но до наших дней она не дошла.

Поэтому и актуальность говорить о Каганате много и детально прошла, что и даёт возможность разгуляться фантазии некоторых авторов.

Для разбора нашей главы материала же вполне достаточно.

Логово прогресса, логово реакции, Империя Зла – да много ещё различных цветастых эпитетов подберёт мудрая голова Льва Рудольфовича для Хазарии.

Ни крестоносцы, ни печенеги, ни половцы, даже арабы с монголами не получили от Певца Языческой Руси столько гневных и обидных прозвищ. Ни один из народов не подвергся такому количеству брани и нападок. Даже Византия отдыхала, когда Лев Рудольфович обращал свой налитый кровью взгляд на Хазарский каганат.

Писателя вполне можно понять, ибо сердце кровью обливается, когда читаешь такие проникновенные строки:

«Полтора столетия хазарской дани.

Огромный срок, сравнимый разве что с монгольским нашествием. И всё это время славяне платили, платили, платили, обливаясь горючими слезами, дань ненасытным хазарам.

А что они могли сделать? Молодые славянские государства были только в процессе строительства, только набирали силу, а Хазарский каганат был уже давно величиной. Величиной, с которой немыслимо было не считаться. А уж вступать с ней в спор было по силам разве что избранным. Огромный агрессивный сосед отбирал у наших предков всё, что мог, оставляя им на правах бедных родственников лишь жалкие крохи. Тут не до жиру, лишь бы выжить».

Для того чтобы представить, какую силу представлял собой Хазарский каганат, давайте представим его размеры, а для этого воспользуемся цитатой из письма царя Иосифа доверенному лицу халифа Кордовы Хасдаю.

Кто, как не сам царь, или правильнее будет Божественный Каган, лучше всего знает границы своей державы!

«Что касается такого вопроса о протяжении нашей страны и ее длине, то она расположена подле реки (Волги), примыкающей к Гурганскому морю (Каспию), на восток на протяжении 4 месяцев пути. Подле реки расположены весьма многочисленные народы в бесчисленном множестве; они живут в селах и в укрепленных городах. Их девять народов, которые не поддаются распознанию и которым нет числа. Все они платят мне дань.

С южной стороны живут 15 народов многочисленных и сильных, которым нет счета, до Баб-ал-Абнаба (Дербента). Они проживают на горах. Все жители страны Баса (Зап. Кавказ) и Танат (Ниж. Дон) до моря Кустантинии [Черного], на протяжении двух месяцев пути, все платят мне дань. С западной стороны живут 13 народов многочисленных и сильных, располагающихся по берегу моря Кустантинии.

Оттуда граница поворачивает к северу до большой реки по имени Юз-Г (Днепр, тюрк. Иоза) (Н. Васильева).

Здесь мы прервем цитату, ибо продолжение этого занимательного письма мы возьмём у историка Плетнёвой, использовавшей далее другой перевод, возможно более близкий к тексту.

Сейчас у вас просто появилось представление о нашем опасном соседе.

Каганат огромен, громаден, чудовищен, но настолько ли он неуязвим?

Письмо написано от имени Кагана хазар не собрату по престолу, не напрямую, и не как равному, а всего лишь одному из его подданных, который проживает в не менее громадном государстве – Кордовском халифате.

Письмо было составлено на древнееврейском языке, служившем для средневековых евреев тем же, чем латынь для европейцев. Вполне возможно, что на вопросы Хасдая отвечал не сам Каган и даже вообще не хазарин, а приближенный из числа образованных иудеев, окруживших хазарский трон после принятия Каганом иудейства. Очень может быть, что он занимал при Иосифе ту же должность, что Хасдай при халифе, а именно – был финансистом и дипломатическим агентом. Но при всём при этом подпись на этом письме стояла самого кагана.

Читаем дальше.

«Интересно, что Иосиф дипломатично не забыл в письме напомнить подданному мусульманского государя Хасдаю о том, что он, Иосиф, является постоянным защитником мусульман: «Я охраняю устье реки и не пускаю русов, приходящих на кораблях, проходить морем, чтобы идти на исмаильтян. Я веду с ними войну. Если бы я их оставил в покое на один час, они уничтожили бы всю страну исмаильтян до Багдада». Этой фразой Иосиф подчеркнул, что его царство играет заметную роль и в большой международной политике» (С.А. Плетнёва).

У Васильевой добавлено: «Точно так же я не пускаю всех врагов их, приходящих сухим путем, проникать в их страну».

Но мы сейчас не об этом.

Иосиф именно подчёркивает, обращает внимание, делает нажим на то, что его страна играет заметную роль в международной политике. И чтобы мусульмане не упустили этот факт из виду, приводит единственный пример. И кого? Именно русов!

Если бы не он, то что?

Пришли бы и уничтожили всю страну до Богдада, вы их знаете, вы с ними сталкивались, вы их боитесь, но пока я есть, я их сдерживаю, этих самых страшных русов!

Другие примеры Кагану уже не нужны! И Божественный Каган знает, что такой аргумент будет воспринят всерьёз.

Но Иосиф пишет письмо не просто так, не от скуки, не от нечего делать. Он понимает, что его держава постепенно слабеет, в то время как его соседи набирают силу и становятся всё опаснее. Цель письма одна – ему нужен союзник, например против тех же самых русов.

Снова обратимся к Прозорову. Что нам поведает Лев Рудольфович об этих тревожных временах? Какими одарит откровениями и идеями? Цитируем.

«Но стократ тяжелей и страшнее легла дань на славянские земли: Северу, Вятичей и Радимичей.

В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях записано, что хазары брали от «дыму» (не то от дома, не то от родовой общины) «по беле веверице». Историки долго спорили, как понимать эту запись. Не то по «беле (серебряной монете) и веверице (белке)», не то «по белой веверице». Сошлись на том, что первое маловероятно.

Но в XV веке в Московском княжестве, в землях тех самых вятичей, штраф за синяк составлял пятнадцать беличьих шкурок. То есть русский с русского, и не с дома, не с общины, а с одного человека, и не в качестве дани, а в уплату за синяк брали в пятнадцать раз больше. А ведь и лесов, и белок за полтысячи лет стало меньше, и цена их меха должна была, соответственно, возрасти. Зная то, что мы знаем о хазарах, можно ли вообразить такую мизерную дань?

Но сохранилась другая летопись, Радзивилловская. И написано в ней иное. Такое, что поневоле понимаешь других летописцев. Так и представляешь, как монах в келейке неверяще глядит на древние строки и переправляет по своему разумению – на ту самую «белую веверицу».

А написано было: «По белой девице от дыма».

И рядом, на миниатюре, чтоб никто не ошибся, не принял за случайную описку, – стайка девиц и старейшина, склонившийся перед надменным хазарином.

Вот это как раз очень похоже на то, что мы знаем о каганате. Вспомните – Хазарией правил клан работорговцев. Что для них было естественней такой дани – и выгодной, и сокрушающей гордость данников, приучающей их к всевластию посланников каганата и собственному бесправию?

А теперь, уважаемый читатель, если вы еще не поняли, или не поверили, что хазары были в глазах славянских соседей чудовищами, постарайтесь примерить на себя. Попытайтесь представить, что это вы, заслышав голос бараньих рогов-шофаров, идете к воротам – впускать в родное селение сборщиков дани. Идете и гадаете, кого они уведут. Сестру? Дочь? Невесту? Представьте, как это – жить год за годом в ожидании этих страшных дней. Представьте, каково было смотреть в глаза матерям девушек, которым выпадал безжалостный жребий. И каково было давить в душе мерзопакостное облегчение – нынче увели не твою! И знать, что когда-нибудь ты зашаришь по лицам сородичей отчаянным взглядом – «Дочку же! Доченьку…» – и увидишь тень этого недодавленного облегчения. И какой бабий вой стоял в такие дни над тремя славянскими землями…» (Л. Прозоров).

Как видим, писатель нас не разочаровал. Лев Рудольфович верен своим принципам подачи исторического материала!

Немного переждём, пока утихнет бабий вой и стоны самого маститого литератора, а затем продолжим, хотя и дальше будет несладко.

«Еще в VII веке византиец Маврикий писал о наших предках: «Этот народ никакими силами невозможно принудить к повиновению в своей земле». И вот этот народ заставили платить дань женщинами! Да славянские земли должно было трясти лихорадкой отчаянных постоянных восстаний! Отчаянных – потому что племенные ополченцы с рогатинами и топорами, и умелые, но малочисленные дружинники мало что могли поделать против орд кочевых вассалов каганата и бронированных лав его наемников» (Л.П.).

От такой картины горько делается на душе, горько и пакостно. Слёзы наворачиваются на глаза, и в горле сжимается ком. И обида душит за бессилие, за то, что не могли ничего наши предки поделать с таким вот бесправием и унижением. И наверняка каждому, кто прочитал эти проникновенные строки, захотелось взять какого-нибудь мелкого хазарина (а их рост был приблизительно 160 см) за ноги да и тюкнуть с небольшого размаху головой об угол.

Но когда гнев, обида и эмоции уходят, то возникают два закономерных вопроса.

Как получилось, что вятичи, радимичи и северяне всё это глумление терпеливо сносили?

И почему другие славянские народы не пришли им на помощь, избавив собратьев от жуткой доли?

Действительно, давайте утрём слёзы, оставим эмоции Льву Рудольфовичу, а сами отправимся к словарям и первоисточникам в поисках истины или хотя бы попробуем получить ответы на возникшие вопросы.

Зубами поскрипеть в бессильной ярости мы можем и позже.

Действительно, раз «этот народ никакими силами невозможно принудить к повиновению в своей земле», то почему стала возможна та ситуация, которую такими сочными мазками нам нарисовал Прозоров?

Вот тут и задумаешься – а с чего бы начать разбор очередных постулатов неистового язычника?

Начнём с простого и ясного.

Несколько крупных славянских племён, живущих рядом с хазарским каганатом, платили ему дань. Это факт неоспоримый.

«Следует добавить, что под контролем хазарского государства находилась Волжская Булгария (с центром в современной Татарии), и, согласно русским летописям, до середины IX в. хазарам «платили дань» славянские племена вятичей и северян (бассейн Оки, Десны, Сулы и Сейма), то есть границы Каганата на севере доходили до линии Москвы и Казани» (Васильева).

Хотелось бы вот так с ходу горячо возразить Льву Рудольфовичу, что всё это он сам выдумал, или, как за ним это водится, переиначил на свой лад. Так ведь нет, действительно, есть в Радзивилловской летописи такая строчка.

Что же остаётся на это сказать? Согласиться?

Нет. Не согласиться, а усомниться!

Прозоров верит в сообщение Радзивилловской летописи лишь потому, что она выгодна его теории. Только вот беда, данная информация не находит больше подтверждения ни в одном летописном своде. Здесь два варианта развития событий – либо ВСЕ летописцы на Руси поголовно оказались фальсификаторами и тщательно вымарали из текстов сведения об истинных взаимоотношениях славян и хазар, либо составитель Радзивилловской летописи что-то напутал. Конечно, языческому сердцу Прозорова гораздо милее заговор чернецов-летописцев в масштабах всей страны, здесь он чувствует себя как рыба в воде, но мы не будем уподобляться неукротимому Льву.

Просто сопоставим между собой известия разных летописных сводов и на их основании сделаем определённые выводы. Для начала привлечём «Повесть временных лет» как по Лаврентьевскому, так и по Ипатьевскому спискам, и другие летописные своды.

Что-то нам они про красных и белых девок поведают?

«В год 6367 (859). Варяги из заморья взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с кривичей. А хазары брали с поля, и с северян, и с вятичей по серебряной монете и по белке от дыма» (Ипатьевская летопись). Об этом же сообщает и Пискарёвский летописец: «А казари имаху дань на полянех и на северянех, и на вятичех по беле векшице от дыма». Ту же самую информацию содержит и Софийский временник: «А Козари имаху дань на Полянех и на Северянех, и на Вятичех по беле векшице от дыма». Аналогичные сведения приводит Ермолинская летопись.

В Никоновском летописном своде тоже ни единого слова про девиц не содержится: «А Козари имаху дань на Полянех и на Северянех, и на Вятичех по беле, реше по векше с дыма». Для солидности цитата из Рогожского летописца: «А Козари имаху на Полянех по беле с дыма».

Занятную информацию сообщает «Повесть временных лет» по Лаврентьевскому списку. Там речь идёт о нашествии аваров (или как их называет летописец «обры») на славянские земли. Летописец очень подробно расписывает все ужасы, которые пришлось пережить славянам под аварским гнётом, причём основное внимание концентрирует именно на этих самых девицах. Их беды описаны ярко и красочно, в лучших традициях Льва Рудольфовича. «Си же обри воеваху на словенех, и примучиша дулебы, сущая словены, и насилье творяху женамъ дулебьскимъ: аще поехати будяше обърину, не дадяше въпрячи коня ни вола, но веляше въпрячи 3 ли, 4 ли, 5 ли женъ в телегу и повести обърена, и тако мучаху дулебы».

Переводя на понятный язык, катались авары на телегах, впрягая вместо коней жён дулебских, этим и развлекались, на большее их угрюмой фантазии не хватало. Веселились, как дети малые, угнетая при этом женщин просто по-свински (Розы Люксембург на них не было!).

Рассказав про авар, летописец начинает перечислять другие народы, которые доставили славянам серьёзные неудобства, однако хазар среди них нет: «По сих же придоша печенези; паки идоша угри чернии мимо Киев, послеже при Олзе». Вспоминает он о хазарах лишь в контексте легенды о дани мечами, но не более того.

Неужели если бы действительно брали хазары дань девицами, летописец об этом промолчал? Ведь расписал же он в подробностях аварское непотребство!

Понимаем, вы можете подумать, что каждый пытается сослаться на тот отрывок, что выгоден его версии. Спешим уверить вас, что нет. Кроме летописных источников, которые иногда отличаются в описании событий, всегда присутствуют логика и здравый смысл. Давайте доверимся им, и вы убедитесь, что все страшилки, которые преподносит нам Прозоров, просто миф.

Начнём с малого.

Во взаимоотношениях Руси и Хазарии есть одна странная закономерность. Ни отважный Киевский князь Осколд, периодически трясущий основы Византийской империи и первым разбивший в степях печенегов, ни воинственный Рюрик, огнём и мечом склонивший к повиновению Северную Русь, совершенно не обращают внимания на Восток. Они явно не горят желанием помочь соседним славянским племенам выбраться из-под тяжкого гнёта ненавистного Каганата. Князья предпочитают крушить других противников, выбирают иное направление для своих походов.

Ну, это ещё можно как-то объяснить. Допустим, чёрствостью этих самых вождей, их нечуткости к общеславянскому делу. Тем, что они не читали трудов Льва Рудольфовича и не знали о том, что Хазария есть Империя Зла.

Что корыстные интересы Киевского князя и князя Ладоги лежали совершенно в другой плоскости, а на соседей-славян им было наплевать. Обвинить их можно в чём угодно, кроме, конечно, трусости. Ибо, как вы поняли, войны ни тот ни другой не боялись.

Но это про отношения «угнетённых» славян с князьями, которые правили в соседних землях.

А вот как объяснить поведение самих радимичей, северян и вятичей?

Если им так плохо, то война за независимость должна полыхать от края и до края, и тогда придут на помощь братья по крови и вере, не могут не прийти. Только надо звать их сюда. Гонцов посылать, людей видных да красноречивых отправлять с посольствами. А в летописях ни одного упоминания о таком событии. Странно.

Ладно, позвать на помощь гордость не позволяет, восстать самим не хватает сил…

А как тогда насчёт того, чтобы объединиться? Ведь не одних вятичей тиранят хазарские шакалы, а ещё северян да радимичей. Уж здесь можно наступить на горло собственной гордости для успеха общего дела. В случае необходимости такое бывало не раз. Ведь в этих землях найдётся немало отважных и воинственных мужчин, способных встать за независимость родины против хазарской нечисти.

Ведь лучше смерть в бою, чем вся жизнь в унижении и на коленях. Это нам, неразумным, сам Лев Рудольфович постоянно втолковывает.

И что?

Не встают, не объединяются, не бьются ни за землю, ни за честь свою.

Платят свою дань исправно и терпят, сжав зубы. Не спешат соединяться с братьями по крови. Только девок молодых собирают да отсчитывают для отправки в Итиль.

Совсем, что ли, гордость потеряли?

Всё это происходит до тех пор, пока в Киеве не появляется Олег по прозванию Вещий.

«Казнивший Оскольда-Николая Олег повел себя совсем по-другому. Он, человек «рода княжьего», действительно говорил и поступал, «как имеющий власть». Заняв Киев, Олег сразу наносит удар по древлянам. Древлянский князь Нискиня признает себя и свой народ данниками Олега и Игоря. Обезопасив, таким образом, тыл, Олег принимается освобождать данников каганата. Многострадальная Северская земля освобождается от жуткой хазарской дани и облагается «данью легкой» – а какая бы показалась тяжелой после той? Впрочем, летописец, верно, имел в виду, что дань эта была легкой даже по русским меркам. Затем следуют радимичи, и, незадолго до знаменитого греческого похода, вятичи (летописец не описывает специально их освобождения, но упоминает их в войске Олега). Освобождая от хазарской дани славянские земли, Олег говорил с простотой великого человека:

– Я – их враг.

Или: – Не давайте хазарам, а платите мне.

Но и на этом он не остановился» (Л.П.).

Он на этом не остановился, а вот мы давайте остановимся.

Понимаем, какие чувства обуревают читателей после прочитанного откровения. Наконец-то пришёл герой, пришёл избавитель, и легче жить и дышать стало нашим предкам. Снова наворачиваются слёзы на глаза, но теперь уже от радости и гордости.

И практически сразу же слетают с губ слова, но уже по отношению ко Льву Рудольфовичу: «Умеет же, чёрт!»

Но вот именно потому, что мы подходим к главному моменту, то давайте сначала переживём эту бурю радостных эмоций и уже с трезвой холодной головой пойдём дальше.

И всё вроде бы хорошо, да вот что-то нехорошо.

Вновь обратимся к «Повести временных лет», там мы и получим ответы на наши вопросы.

Читаем и удивляемся. Красиво всё изложил Лев Рудольфович, правильно, но только на первый взгляд. Ибо доносит до нас «Повесть» несколько иные и совсем уж удивительные вещи.

Как сказано в «Повести временных лет», Олег Вещий с целью расширения пределов своих границ постепенно обходит все эти славянские племена, подчинённые каганату, подминая их под себя и таким образом объединяя славян воедино под своим протекторатом. Он говорит, чтобы дань они платили теперь ему, а не хазарам, и в точно таких же размерах, а с хазарами теперь уже будет разбираться он сам.

«В год 6392 (884). Пошел Олег на северян, и победил северян, и возложил на них легкую дань, и не велел им платить дань хазарам, сказав: «Я враг их» и вам (им платить) незачем».

Какая дань, чётко не оговаривается, просто написано – лёгкая. И вывода здесь нет, что северяне вздохнули облегченно. А какую дань они платили до этого, мы уже в одной из цитат сообщали. При этом есть в летописном отрывке маленькая странность, что «пошёл Олег на северян и победил северян». Не освободил, а именно победил. И пусть некоторые историки приравнивают эти походы по славянским землям к походу на сам Хазарский каганат, давайте насторожимся. Ведь если следовать логике того же Льва Рудольфовича, то это значит, что подвластные Хазарии северяне, вместо того чтобы приветствовать освободителя, оказали ему вооружённое сопротивление!

Дальше проще, потому что информации больше.

В год 6393 (885). «Послал (Олег) к радимичам, спрашивая: «Кому даете дань?» Они же ответили: «Хазарам». И сказал им Олег: «Не давайте хазарам, но платите мне». И дали Олегу по щелягу, как и хазарам давали. И властвовал Олег над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал» («Повесть временных лет»).

Ни про какую «лёгкую дань» в этом отрывке ни слова! Здесь в ходу уже чёткие цифры. И если их здраво оценить, то получается, что радоваться освобождённым славянам особо нечему. Они как платили, так и будут платить, только теперь кагану Олегу, как иногда его называют.

Из предыдущих высказываний писателя Прозорова мы чётко уяснили, что платить приходилось девицами, а не деньгами. Другие объяснения его не устроили. Ибо это всё лишь опечатки, или, точнее, описки неграмотных летописцев. Или заговор в масштабах Киевской Руси. Но оказалось, что виноваты не летописцы неграмотные, а сам господин-товарищ-барин Л.Р. Прозоров.

Откроем словари и энциклопедии. Поищем в них объяснение.

«Веверица /векша, белка/, самая мелкая металлическая платежная единица Древней Руси» (Словарь нумизмата).

«ВЕВЕРИЦА – жен., стар., пушной зверок, которым платили дань; вероятно – ласочка, горностай или белка; всячески некстати иные ученые сурка прозвали веверицей. Виру платили по белей веверице или по белей векше» (Словарь Даля).

«ВЕВЕРИЦА – самая мелкая, неделимая денежная единица в Древней Руси, равная 1/2 или 1/3 резаны …» (Большой энциклопедический словарь).

Всё это лишь подтверждает информацию из «Повести временных лет», а количество странностей только возрастает. Но то ли ещё будет!

Оказывается, что такое веверица, прописано как в классических словарях, так и в нумизматических, поскольку эта информация не является секретной и не составляет государственную тайну.

Сразу становится понятно, что же хазары забирали у славян.

Это только Льву Рудольфовичу дань красными девицами подавай.

Вот, видимо, он и предаётся сладострастным размышлениям, разглядывая миниатюру с девицами и представляя себя на месте Божественного Кагана!

Такое у человека воображение, что просто позавидуешь!

Понимаем – ЕМУ лучше девицами.

А Олег и хазары предпочитали деньгами!

Или вы тоже не верите ни словарям, ни летописям?

Или вы тоже считаете, что «зная то, что мы знаем о хазарах, – можно ли вообразить такую мизерную дань?»

А тут версий нет иных. Олег чётко говорит – платить, как хазарам.

В итоге имеем три варианта развития событий: либо Олег решил со славян три шкуры содрать, либо хазары малым обходились, либо Киевского князя, как и Божественного Кагана, сильно потянуло на девок.

Выбирайте, что вам ближе.

Второе вернее.

Это подтверждается и данью, которую наложил Киев. Мы про неё не забыли, из виду не выпустили, надеемся, что и вам будет небезынтересно узнать, что же такое шеляг.

«Шеляг – название солида на славянских землях. Народное название русской копейки на Украине в 19 в.» (Словарь нумизмата).

«Шеляг – шелег, старая монета, равная стоимости 1/8 старой медной копейки, грош (Гоголь); Заимств. через польск. szeląg из ср. в. н. schillinc название монеты…» (Этимологический словарь русского языка Макса Фасмера).

Вывод напрашивается один. Не был Олег душегубом и кровопийцей, отнимавшим у людей последнее, да и из семей молоденьких девиц по приказу князя не уводили. Забирал по-божески. Даже Игорь, пришедший вслед за ним, увеличил возложенную на эти племена дань в два раза.

Вот вам и хазары. Вот вам и ответы на вопросы и страдания Льва Рудольфовича.

Дань, которою платили славянские земли Хазарскому каганату, была для них необременительна, а потому они и не спешили вырываться на свободу, понимая, что сами пока отстоять свою независимость неспособны. Ведь другие правители могут заставить платить и поболее, чем хазары. Что, кстати, в итоге и произошло. Поскольку после смерти Олега-Освободителя, как это ни странно, начались волнения и восстания.

Однако Прозоров пропускает этот момент, не видит, закрывает на него глаза, поскольку в теории писателя он совсем не вписывается. Ведь уже при сменщике Олега, Игоре, начались в славянских землях мятежи против киевской власти.

Удивительное дело.

А почему?

Поясним. Лев Рудольфович красиво обошёл стороной тот момент, что свой первый удар Вещий Олег нанёс по древлянам. Объяснил это писатель очень просто – князь обезопасил свой тыл перед броском на Восток! Древляне Олега поняли, признали, покаялись и освободились. Кстати, Прозоров древлян вообще за людей не считает, видимо, чем-то они не угодили популярному автору. Скорее всего тем, что прикончили одного из его кумиров – «Игоря, Сына Сокола». Но об этом будет в следующей главе.

С другой стороны, Прозоров частенько увлекается двойными стандартами, и Вещего Олега он хвалит за то, за что князя Владимира кроет на чём свет стоит. За подчинение славянских племён.

А где же совесть, контролёр ваш лучший?

«Начал с грабежа соседей, выбирая послабее и побогаче. Ятвяги, радимичи, вятичи, опять вятичи, ляхи… Что жертвы набегов были братьями по языку, крови, вере, его не волновало ничуть.

Уже тогда приучал дружину видеть врагов во взывавших к Перуну воинах?»

Не оставим вопрос без ответа. Посмотрим, кто в ком приучал видеть врага.

Давайте заострим своё внимание на этом эпизоде. В сторону патетику.

Как обошёлся Олег-Вещий-Освободитель с Древлянской землёй, никому до этого не платившей дань?

«В год 6391 (883). Начал Олег воевать против древлян и, покорив их, брал дань с них по черной кунице».

Уже интересно. Те, кто платил хазарам, платят столько же – по белке, ибо заставить платить больше – значит возбудить недовольство.

Те же славяне, что не платили хазарам, – по кунице.

Мы, конечно, в мехах не специалисты. Это Лев Рудольфович на все руки – и швец и жнец и в дуду игрец, а мы так, погулять вышли. А посему и узнаем, что нам скажут на это эти самые специалисты, которые по мехам.

А они говорят следующее:

«Условно выделяют 5 групп мехов, первая из которых – самые износостойкие, последняя – наименее прочные:

Третья группа: соболь, куница, суслик-песчаник, овчина, смушка.

Четвертая группа: белка, горностай, кролик.

Для желающих иметь полное представление о прочности мехов предлагается сравнительная износостойкость различных видов сырья в баллах (носкость меха выдры принята за 100 баллов).

Выдра нещипаная – 100.

Росомаха – 100.

Медведь бурый – 95.

Бобр камчатский – 95.

Куница мягкая натуральная – 65.

Белка натуральная – 27.

Средние сроки эксплуатации, принятые по физическому износу, составляют для головных уборов 3–6 лет, для пальто – 5–8 лет.

Однако для мехов решено определять сроки носки не по годам, а по количеству сезонов (продолжительность сезона в среднем 4 месяца):

Выдра – 20.

Бобр речной – 18.

Котик морской – 17.

Куница – 7.

Белка – 4.

В общем же по ценности и красоте меха делят на три группы.

К первой, самой дорогостоящей, относят мех черной и серебристой лисицы, соболя, шиншиллы, американской норки, куницы, бобра, выдры, медведя (всех видов), белого и черного волка.

Во вторую группу, среднюю по стоимости, объединяют меха красной лисицы, белки, выхухоли, росомахи и хорька.

К третьей группе причисляют мех русской норки, зайца, кролика, крота».

Закончим наш небольшой меховой экскурс. Доверимся специалистам.

И какой можно после этого сделать вывод?

Да простой. Киевский князь Олег обложил данью древлян приблизительно в два раза большей, чем тех, кто исправно платил хазарам по издавна установленному тарифу.

Вероятнее всего, именно отсюда и все дальнейшие конфликты киевлян с древлянами, которые только и ждали удобного момента, чтобы освободиться от своих освободителей – киевских князей.

Вот и вся логика. Вот и ответы на все вопросы.

Если вам этого мало, то верьте в несчастных девиц и вытирайте слёзы.

Хотя мы не стали бы унижать наших предков рыданиями и стенаниями, поскольку были они людьми храбрыми и суровыми. Пусть уж Лев Рудольфович за всех голосит.

И уж раз зашёл разговор о девицах, то нельзя не заметить, что не только хазары проявляли к ним повышенный интерес, наши предки тоже были очень охочи до женского полу, особенно на чужих территориях. Былина «Волх Всеславович» очень ярко живописует тот момент, когда дружина главного героя порубила всё мужское население захваченной страны:

А и только оставляют по выбору

Душечки красны девицы.

Понятно, для чего эти девицы потребовались добрым молодцам!

Как бы сказал Лев Рудольфович, это «освобождённые» женщины Востока!

Есть и другие эпизоды подобного «освобождения».

Открываем «Слово о полку Игореве» и читаем о том, что делают княжеские дружинники, захватив половецкие кочевья: «Помчаша красныя девкы половецкыя».

Давайте ещё раз, но в прекрасном переводе Заболоцкого – лучше его «Слово о полку» вряд ли кто переводил, так поэтично и на доступный нам язык.

На рассвете, в пятницу, в туманах,

Стрелами по полю пролетев,

Смяло войско половцев поганых

И умчало половецких дев.

Вот оно, воплощение мечты Льва Рудольфовича! «Стрелами по полю пролетев»…

В одном четверостишии и героизм, и лирика!

Только, как видим, в данный момент увлекаются «девками» вовсе не хазары…

Даже А. Бушков, который в отличие от Прозорова не заявляет о себе, что он «профессионально изучил эпоху» и данной темы коснулся лишь походя, соглашается с этим нехитрым выводом. «Словом, точных деталей нет. Доктор исторических наук А. Кузьмин сделал любопытный обобщающий вывод: «Летопись дает глухие и противоречивые сведения о дани, взимавшейся хазарами, но из этих преданий и воспоминаний никак не следует, чтобы эта дань была тяжелой».

Честно говоря, слушая стоны Прозорова про хазарскую дань и наблюдая, как он мечет в сторону этого народа громы и молнии, невольно складывается впечатление, что хазары обобрали самого писателя. И как здесь не вспомнить замечательного русского поэта и сатирика Александра Александровича Иванова, у которого есть одна прекрасная пародия, прямо про данный случай.

Так и представляется возмущённый Лев Рудольфович, подсчитывающий нанесённый ему урон:

Расходов моих на фураж

Уже не окупит тираж.

Какие жестокие пытки —

Подсчитывать скорбно убытки!

Как после набега хазар

Мне не с чем спешить на базар…

Смех смехом, но то, как преподносит историю Прозоров, наводит именно на такие мысли…

Ладно, с данью разобрались, вернёмся к Вещему Олегу – Освободителю.

Киевский князь действительно молодец, он выждал, нашёл подходящий момент и без всяческого военного конфликта стал отбирать у Хазарии её славянские области одну за другой. Вроде бы и поход на хазар, вроде и победа, а с другой стороны, и большой войны с Каганатом нет.

Кстати, надо заметить, что в источниках вообще нет упоминаний о крупных военных конфликтах между русскими и хазарами. Кроме последнего, когда Святослав пришёл, увидел и уничтожил последний.

Странно, вот про Византию печенегов и болгар информации о боевых действиях сколько угодно, а здесь молчок…

Тогда почему же именно сейчас русы вступили в открытый конфликт с Хазарией, ведь были поводы и до этого, и поводы довольно серьёзные?

Ответ прост: потому, что как раз в данный момент Хазарский каганат ослабел, он был надломлен. Олег выбрал правильное время для удара по извечному противнику. Однако дальше победоносный Киевский князь не пошёл, ни он, ни его преемник Игорь не стали ввязываться в войну с дряхлеющей, разваливающейся, но по-прежнему опасной империей, знавшей толк в искусстве интриги и способной ужалить в самый неподходящий момент аспидом.

А ведь к середине Х века Хазарский каганат только в беспокойном воображении кагана, обуреваемом манией величия, представлял собой какую-то заметную политическую единицу.

Каган Иосиф в письме, отрывки из которого мы уже приводили, рассказывая о своем государстве, описывал прежние его границы, прошлое величие. Былое!

Сейчас каганат сам не хотел даже вступать в борьбу из-за земель, отвоёванных у него Олегом. Зная русов, последствия подобного противостояния могли быть печальными. Пришлось стерпеть.

К этому моменту печенеги уже заняли Донские и Приднепровские степи.

Съёживалась понемногу «Империя Зла»!

Правда, кое-какие владения Каганат ещё сохранил. Под его властью оставались владения в Крыму, на Кубани, порты на Таманском полуострове, и правящая верхушка Хазарии всеми силами старалась удержать их, поскольку именно через них осуществлялась связь государства с богатыми странами Передней Азии и Византией.

«Экономика Хазарии опиралась теперь только на широкие международные торговые связи, установившиеся у нее с ближними и дальними народами и государствами в прежние времена. Большую роль играла при этом транзитная торговля, нередко спекулятивная перепродажа. Теперь Хазария быстро превращалась в типичное паразитирующее государство. Ее правители держались на подачках торгового капитала».

Некогда мощнейшая держава деградировала на глазах. Она уже пережила себя, теперь она только ждала того, кто придёт и добьёт ее, прекращая эту агонию.

И когда момент пришёл, Святослав раздавил её своим сапогом.

Навсегда. Чтобы больше не мучилась.

А до этого момента оставалось не так уж много времени.

Но какие же ещё причины, кроме небольшой дани, заставляли славянские племена жить под «гнётом» «неразумных хазар»?

Одной из таких причин была та, что Хазарский каганат был по своей сути страной многонациональной и до определённого времени веротерпимой.

Судите сами. Вот крепость Саркел, постепенно превращённая в город:

«Этнический состав населения города был довольно пестрым. Судя по керамике и различным типам жилищ, в юго-западной части жили болгары, в северо-западном углу – какая-то группа славян и в цитадели – тюрки (гузы, хазары). Этот тюркский гарнизон охранял город и путь, на котором он стоял, от внешних врагов, взимал пошлину с купцов, проезжавших по реке и по сухопутной дороге, которая проходила мимо Саркела с юга на север. Торговля и ремесло превратили крепость, сооруженную в основном для охраны северо-западных границ каганского домена, в цветущий город» (С. Плетнёва).

Следующим примером послужит хазарская столица Итиль.

Масуди сообщает: «В хазарской столице по закону пять судей: два из них для мусульман; два – для хазар, которые судят в соответствии с Торой; два – для христиан, которые судят в соответствии с Евангелием, и один для СЛАВЯН, РУСОВ и других язычников, которые судят согласно языческому обычаю, т. е. по велениям разума».

Вообще-то получается семь, но из песни слова не выкинешь.

Суть в том, что каждый из живущих в столице людей может рассчитывать на то, чтобы его судили, если потребуется, по его родному закону, по которому он привык жить и которому привык подчиняться.

Где ещё такое было возможно?

Всё это говорит о том, что в Хазарском каганате проживает достаточно славян. Пусть и не подавляющее большинство, но столько, что они, как нация, заметны.

Однако и это Прозорову не нравится. Фыркает писатель.

«Кроме демократии, был в Хазарии плюрализм или политкорректность, называйте как больше нравится. В верховном суде кундур-кагана сидело 9 судей, представлявших все религии каганата. Чем не светоч терпимости среди тьмы средневекового фанатизма?!

Только в суде этом делами монолитной иудейской общины – придворных и верхушки купечества – занимались трое судей. Еще трое вели дела мусульман-наемников из дворцовой гвардии и части горожан. Делами христиан, армян-григорианцев, готов-ариан, кипчаков-несториан, ромеев и осетин – православных, занималось двое судей. Наконец, делами абсолютного большинства населения каганата, язычников, со всеми их бесчисленными культами, обычаями, законами, занимался один-единственный судья. Тут уж вспоминается другое произведение двадцатого века, «Скотный двор» Оруэлла: «Все животные равны, но некоторые из них – равнее».

Ценим его иронию, тонкое чувство юмора, знание английской классики, только не понятно, откуда же такое желание всё вывернуть наизнанку?

Если судить по откровениям Прозорова, то было бы куда лучше, если бы всех в Хазарии судили по одному закону. Но вот беда, тот же Прозоров сам первый и завопит, что это дискриминация по половому, национальному и религиозному принципу. Как ни сделай, ему всё не так! Очень трудно угодить въедливому неоязычнику. У него куда ни глянь, везде один «Скотный двор».

Хотя…

Стоит только писателю поставить себя на место человека, которого в чужой стране будут судить по местным законам, как он сразу почувствует колоссальную разницу. К примеру, в Объединённых Арабских Эмиратах. Когда ему присудят 50 ударов палками по мозолистым языческим пяткам…

Согласно тому же Масуди, мусульмане в Каганате – это только наемники на службе у Кагана и купцы, то есть относительно немногочисленная элитарная группировка. Как понятно, собственно иудейско-хазарская прослойка также была немногочисленна, хотя и обладала большой властью. А значит, и христиан, и язычников, и славян было вполне достаточно.

Ещё царь Иосиф в своём письме сообщает нам следующие сведения о своей столице, кроме того что находится она на реке Итиль: «Она делится на три неравные части: в одной живет царица, «это город, в котором я родился». Размер его 50х50 фарсахов. Другой «город» населяют «иудеи, христиане, исмаильтяне и, помимо этих людей, рабы из всяких народов». Добавить, как говорится, нечего.

Что ещё интересного можно сказать о хазарах из того, что относится к нашей теме?

Давайте о том, что всё больше становится актуально сейчас. Грамотность, или тяга к знаниям. Что говорят по этому поводу археологи?

«Предметы, на которых сделаны надписи, и само их содержание свидетельствуют о широко распространенной среди жителей Хазарии грамотности – грамотой владели простые строители крепости и степные кочевники среднего достатка.

Общие язык и письменность были еще двумя факторами, которые объединяли обитавших на огромной территории жителей каганата в единое целое, воспринимаемое так и их соседями, и ими самими, и всеми странами и государствами, с которыми они сталкивались в походах, на торговых путях, в дипломатических поездках. Этим единым целым было Хазарское государство, население которого, несмотря на разноэтничность, называлось, видимо, хазарами» (С. Плетнёва).

Есть ещё один моментик, который нельзя обойти стороной. Явно, что Лев Рудольфович этого не одобрит и грозно рыкнет в нашу сторону.

Поговорим о том, как те же хазары относились к побеждённым, или, если хотите, подчинённым народам, точнее, к их верхушке, к той самой власти, от которой многое зависело. Восстать и вооружиться, или, наоборот, – терпеть.

Не успели задать вопрос, как тут же в ответ раздались нытьё и стоны Льва Рудольфовича!

«Повесть временных лет» не упоминает среди восточнославянских земель, в которых ко времени прихода Рюрика было «княжение свое», никого из хазарских данников. И не из-за того, что вятичи или радимичи были дикарями. Просто их княжеские роды полегли все до единого человека. До последнего исполнили долг сынов Перуна, защищая подданных от чудовищного ига воплощенной Кривды. Да будет светла их память; жаль, что мы не знаем их имен, кроме северянина Черного» (Л. Прозоров).

Про князя Чёрного мы поговорим чуть позже.

А пока остановим бесконечный поток слёз писателя, насколько горький, настолько и бездоказательный, прибегнув к цитате из одной учёной статьи: «Хазары, наоборот, сохранили всю правящую верхушку побежденных народов, болгар и алан, связав ее с собой вассалитетом. По существу алано-болгарские аристократы ничего не потеряли, войдя в Хазарский каганат. Единственно, чего они никогда не могли достигнуть, это Каганского трона – обожествленной власти кагана» (С. Плетнёва).

Со славянами всё происходило по такому же принципу, никаких исключений.

Это ещё один довод для того, чтобы лучше понять, почему славянские войны за независимость полыхали только в безумном воображении Льва Рудольфовича.

Перестаньте рыдать, господин Прозоров, ответы лежат на поверхности, нужно только их поднять. Не всё же копать на три метра вглубь в поисках страшных тайн, никогда там не укрытых.

Чтобы немного отвлечься и закончить с данями, налогами, податями и слезами, мы коснёмся ещё пары эпизодов, которые Лев Рудольфович предлагает нам в качестве примера воздействия «Империи зла» на наших предков.

Первая история, точнее, легенда – печальная. Это даже не легенда – трагедия в стиле Шекспировских страстей. Без всяческого преувеличения.

«Тому, о чём я собираюсь рассказать в этой главе, пока нет археологических свидетельств» (Л. Прозоров). КАК И ВСЕГДА!

Лев Рудольфович в качестве одного из примеров тяжёлой борьбы славян с хазарами приводит легенду о князе Чёрном – основателе Чернигова. Даже посвящает ей целую главу. Именно здесь славянский герой должен предстать во всей своей красе, а хазары – во всей своей подлости. Показательно. Только вот на наш взгляд выбор его не совсем удачен, точнее, неудачен вовсе.

Эта легенда, даже скорее трагедия, о любви, о тяжести выбора, о принятых решениях, о которых остаётся только пожалеть, о смерти и свободе выбора. Но совсем не о хазарах, они в ней проходят вторым темпом, – для красочности. Но уж раз Прозоров обратил внимание, то и нам мимо не пройти.

Давайте познакомимся с этой легендой, послушаем, о чём в ней говорится. Мы будем вставлять в текст лишь свои дополнения с ориентацией именно на данную главу и как беспристрастные судьи постараемся убрать личные эмоции.

Повторим постулат: «Еще в VII веке византиец Маврикий писал о наших предках: «Этот народ никакими силами невозможно принудить к повиновению в своей земле». И вот этот народ заставили платить дань женщинами! Да славянские земли должно было трясти лихорадкой отчаянных постоянных восстаний! Отчаянных – потому что племенные ополченцы с рогатинами и топорами, и умелые, но малочисленные дружинники мало что могли поделать против орд кочевых вассалов каганата и бронированных лав его наемников» (Л. Прозоров).

И действительно, должно трясти, и не просто трясти, а выворачивать должно. При всём том, что хазары побаиваются агрессивных русов и отважных славян. Но, как мы уже говорили, нет этому подтверждения, и в ход идут легенды.

Вот что нам вещает Лев Рудольфович: «Мы знаем о двух таких восстаниях».

Первое мы опустим. Предметно поговорим о втором.

Окунёмся с головой в преданья старины глубокой. Посмотрим, что и как происходило в Древней Руси.

Итак. «Имя другого борца с хазарской напастью сохранило народное предание. Князь Черный, основатель Чернигова, погиб в борьбе с завоевателями. Его дочь, княжна Черная (на Руси женщин часто величали по отцу – вспомним Ярославну и Глебовну «Слова о полку Игореве»), кинулась с башни, предпочтя смерть плену.

В той же легенде о князе Черном говорится, что древлянский князь не только не помог северскому князю, но и продолжал нападать на его земли… Как и на варяжских землях, находились те, кому прадедовские счеты из-за пашен и выпасов были дороже славянского братства. И не зря, наверно, русы воевали с древлянами и уличами, свирепо «примучивали» их, облагали жестокой данью. Впрочем, не будем судить их чересчур строго».

Общее представление о том, что мы расскажем в легенде, вы уже получили. Но не торопитесь делать выводы. Подождите чуть-чуть, дальше вы сами сделаете вывод, о чём же всё-таки эта горестная легенда. И может ли она служить подтверждением болтовне Льва Рудольфовича. Это решайте сами.

Предисловий достаточно, начнём повествование.

Жил когда-то давно черниговский князь по прозванию Черный, и был он великим мужем земли нашей. Много раз сражался он со злейшими врагами северян – хазарами, и был он для них противником крепким и потому опасным.

И была у этого отважного князя дочь, прекрасная и в то же время гордая девушка, звали её княжна Черная (Цорна). По легенде, княжна отличалась не только удивительной красотой, но к тому же любила ездить верхом, охотиться, и была прекрасной лучницей. Шитью, кройке и танцам княжна предпочитала войну. Она, как и древние амазонки, сама предводительствовала дружиной.

О ее неземной красоте прослышал сам Божественный Каган, а услышав, захотел жениться на княжне и послал в Чернигов сватов с богатыми подарками.

Как видим, в данной ситуации Каган ведёт себя абсолютно по-человечески и совершенно адекватно. Он даже посылает к своему врагу сватов официально. Ничего из этого ненаказуемо. Мужчине понравилась женщина, он решает на ней жениться, и из этого исходят все его действия.

Однако вернёмся к истории.

Княжна не любила Кагана, но дальнейшая судьба всего Чернигова во многом зависела именно от его воли. Мир или продолжение войны. Нужно было решать.

Отважный воин князь Черный после долгих раздумий решил, что мир для его народа будет лучше, и, уже не советуясь с дочерью, дал согласие на брак.

Княжна, расценившая решение отца как предательство, обиделась, разозлилась и убежала в лес, где заблудилась и даже могла погибнуть, но от лютых и голодных зверей ее спас князь Киевский.

Как и водится после этого, молодые люди полюбили друг друга. Князь Чёрный принял решение молодой княжны, и теперь уже велел послать хазарскому Кагану ответ о том, что он передумал, и отдаст руку своей дочери другому.

Счастливая княжна Черная ожидает сватов князя, но вместо них к Чернигову подходит огромное хазарское войско, чтобы насильно забрать княжну в лагерь своего Кагана.

Это, конечно, очень плохо. Но положа руку на сердце, в чем же виноват Каган? Он вежливо просил, подарки дорогие слал. Ему сказали «да». После того как пообещали и обнадёжили, передумали, сказали «нет» – и он остался в дураках! Ему показали кукиш! Обсмеяли. И как же правителю могущественной державы следовало в данной ситуации поступить? Любой, имеющий власть и силу, поступил бы так же, как Каган. Это князю Чёрному надо было головой думать. Какие здесь претензии к хазарам, если они и так были врагами Чернигову? Ведь теперь, когда ситуация, спровоцированная самим князем, заметно ухудшилась, у них есть все основания для развязывания боевых действий!

Ну а дальше всё идет как и положено. Князь Черный, храбрейший из воинов, в крепости отсиживаться не будет, не приучен, он смело выходит с войском навстречу врагу за городские стены, где и завязывается битва. Однако хазарским лазутчикам все же удаётся тайком пробраться в город, чтобы выполнить поставленную им Каганом задачу, – выкрасть княжескую дочь. Они окружили терем княжны и, перебив всю охрану, ворвались внутрь.

Княжна Черная, будучи девушкой не робкого десятка, защищалась до последнего. Но когда все стрелы во врага были выпущены, а меч выбит из рук и казалось, что отступать было уже некуда, гордая амазонка, чтобы не попасть в руки врага и не стать наложницей нелюбимого ею Кагана, предпочла смерть, выбросилась из окна своего высокого терема и разбилась о землю…

А в это самое время к Чернигову с подкреплением подходит князь Киевский. Вместе с князем Черным они побеждают врага и торжественно входят в город. Но не свадьба, а похороны происходят в Чернигове…

Такая вот получилась трагичная история.

Только никто князя Чёрного в спину не бил, как нам вещает Лев Рудольфович. Совсем наоборот, славяне пришли своим соплеменникам на помощь, жаль, что поздно.

Так может быть, князю Чёрному нужно было раньше пытаться найти общий язык с теми же киевлянами, а не в одиночку биться с врагом? И пользы бы больше было, и Кагана не пришлось оскорблять, и главное, дочка была бы жива.

Но у этого же предания есть ещё одна версия.

Согласно ей, к княжне Черной сватался не хазарский Каган, а древлянский князь, а полюбила она не Киевского князя, а простого воина.

Возможна вариативность, но только здесь уж хазары совсем ни при чём.

Говорим это не для обеления хазар. А о том, что эта легенда совсем не о них. А о любви, и имеет различные вариации, не зацикливаясь на одних хазарах.

Но и это ещё не всё. Самое интересное, что по точно такому же сценарию разыгрались события в Чернигове и во время монгольского нашествия на город в октябре 1239 года!

Оцените сами. Легенда повествует о том, что при подходе татар к городу Чернигову князь Мстислав Глебович выступил на врага со всей своей дружиной и спешно собранным ополчением за город, при этом оставив в нем свою жену – княгиню Домникию.

Битва была проиграна, монголы ворвались в княжеский Детинец и окружили «Красный терем», в котором находилась княгиня. Сбив с петель дверь, степняки, жадные до женщин и добычи, устремились по лестницам наверх, в покои княгини. Домникия, не желая живым трофеем попасть в руки захватчиков, выбросилась из окна терема и разбилась насмерть…

Сходство с легендой о князе и княжне Черных поразительное, причем именно в деталях, да и монголы с хазарами в какой-то степени близнецы-братья!

Оба предания объединяют схожие мотивы – это и вражеское войско, подошедшее к Чернигову с востока, и бой, данный Черниговским князем под стенами города, и захват врагом княжеского терема в отсутствие там самого князя, и такая же страшная смерть представительницы княжьего рода!

Кроме этого, есть ещё один нюанс, и он очень интересен.

Великим Киевским князем во время нападения татар на Чернигов был представитель черниговского княжеского дома – Михаил Всеволодович, под протекторатом которого как раз находился тогда и сам Чернигов! И именно он «отказал» в свое время монгольским послам, приказав умертвить их за предложение без боя сдать Киев.

Не эти ли послы стали прототипами хазарских сватов к князю Черному?

Если всего этого мало, то можно добавить, что в Чёрной могиле, где по преданию покоятся останки князя Чёрного, по последним археологическим данным, находятся останки более позднего времени.

Это не делает древнее предание лучше или хуже, оно просто выбивает из-под него ту историческую основу, на которой тот же Лев Рудольфович строит свою теорию.

Легенда есть, подтверждений ей нет, да и как вы поняли, она вовсе не про взаимоотношения славян и Хазарии.

Но раз уж начали, как тут не вспомнить ещё одну легенду. Правда, более известную, и тех же хазар касающуюся напрямую.

Выглядит она, согласно «Повести временных лет», так: «Поляне были притесняемы древлянами и иными окрестными людьми. И нашли их хазары сидящими на горах этих и лесах, и сказали: «Платите нам дань». Поляне, посовещавшись, дали от дыма по мечу. И отнесли их хазары к своему князю. И сказали старцы хазарские: «Не добрая дань эта, княже: мы доискались ее оружием, острым только с одной стороны, то есть саблями, а у этих оружие обоюдоострое, то есть мечи: станут они когда-нибудь собирать дани с нас и с иных земель».

Легенда несколько противоречивая, несколько странная, но ужасно патриотичная.

А как прокомментирует её Лев Рудольфович?

«Да хазарам, дай хошь яд, на халяву, всё возьмут. Дают мечи, сойдут и мечи, не побрезгуем, будем и дальше за ними приходить, тем более что белок вы ими вряд ли поймаете». Вольный пересказ. Оставили лишь смысл.

Но возникают вопросы. Во-первых, если полян притесняют и обижают, то чего они перед хазарами выёживаются, которые, в отличие от древлян, их просто в порошок сотрут? Больше Кагану мечи никто посылать не осмелился, да ещё со скрытым смыслом.

Во-вторых, меч не белка, и даже не куница, он в несколько десятков раз дороже стоит. Он сам размножаться не умеет – и чего же тогда оружие зря разбазаривать! В-третьих, даже византийские источники отмечают, что славяне гордятся своими мечами и берегут их пуще глаза. Ведь это предмет гордости для любого воина. Так что опять получается несуразица.

Если уж на то пошло, то давайте в этот раз и мы перепрём легенду на свой лад. Ведь возможно так оно и было, как и с князем Чёрным. Выберете сами, кому какая вариация больше понравится, археологических подтверждений всё одно не будет.

Итак. Жили в те древние времена поляне, жили отдельно и управлялись своими родами самостоятельно. Жили они неплохо, обустраивали землю, и первый свой город, который они заложили и построили, назвали Киев, в честь своего первого князя. Был вокруг города лес и бор велик, и ловили там зверей, и были те мужи – поляне, мудры и смыслены.

Народ был храбрый, воинственный и отважный. Ходили со своим князем Кием на Царьград, дабы тряхнуть мошну Империи. И царь Византийский принимал Полянского князя с почестями великими. Но умер князь Кий, а война с соседями, пытавшимися воспользоваться удобной ситуацией, разгорелась вновь.

Уведав про то, пришли к полянам хазары и сказали: «Платите нам дань».

Призадумался новый Полянский князь. Огляделся вокруг. Увидел, как недобро смотрят на пришельцев его воины, хмуро сдвинув брови. Увидел их ответ послам в этом взгляде, но говорить ничего не стал. Подозвал он к себе тогда отрока, сказал что-то негромко ему, тот резво убежал в покои, но скоро вернулся. В руках он держал меч!

– Вот это, пожалуй, единственное, что мы можем вам дать, – произнёс князь, взял меч и передал его хазарам.

Приняли хазары меч, огляделись по сторонам, посмотрели на могучих воинов в полном вооружении, грозно стоящих поодаль, и все поняв и оценив, быстро ретировались.

Больше сюда за данью хазары не приезжали.

Как сказал один из персонажей фильма «Белое солнце пустыни», «да у него гранаты не той системы».

Вот и вся легенда, хотите, принимайте, хотите – лучше сочиняйте.

Если же у кого-то сложилось впечатление, что мы всеми силами пытаемся обелить Хазарский каганат, то оно в корне неверно. Гадостей про него написано и так достаточно, давайте подойдём к нему и более-менее объективно. Вся суть в том, что славянские племена относились к нему по-разному. Одни дружили, другие воевали, для одних это были союзники, для других – захватчики. Много разного может произойти между соседями за триста лет.

Однако нельзя не признать, что государство это было своеобразное, неординарное и мощное.

Так от чего же рухнуло это ваше «чудесное государство», спросите вы? Что же его подкосило?

Вы не поверите, но – демократия. Одна из отличительных особенностей или своеобразностей каганата.

Случилось это в те времена, когда многие из царствующих особ задумывались не только о смене религии для себя, но и о том, чтобы ввести в своей стране единую государственную религию. А это шаг очень серьёзный, последствия от которого могут быть необратимы. С этой проблемой столкнулись хазары, а уже совсем скоро перед точно такой же дилеммой встанет Киевский князь Владимир. Только вот само решение этого вопроса, его итоги и последствия для Хазарии и Киевской Руси будут совершенно разные.

Жизнь сама различными способами подталкивала многих вождей и правителей к такому выбору. Экономическое развитие стран, неотвратимое расслоение общества на классы, становление государства неизбежно влекли за собой изменения и в духовной жизни общества. Многочисленные верования в какой-то момент должны были смениться единой государственной религией.

Выбрать такую религию в силах князя или кагана, это не так трудно. А вот сделать её единой государственной и не разрушить при этом до основания своё государство очень сложно, и не всякий подобный эксперимент увенчивался успехом.

Это случилось и в Хазарии.

С чего всё началось.

«В письме Иосифа говорится о том, что, начиная, во всяком случае, с VIII в., власть у хазар передавалась по прямой линии – от отца к сыну, а это чаще всего свидетельствует об установившихся государственных традициях и крепости центральной власти.

Однако власть кагана в Хазарии не была неограниченной. Этому мешала так называемая сакрализация его власти и его персоны.

Об обычаях, связанных с сакрализацией, мы знаем благодаря более поздним источникам (X в.), тем не менее их можно привлечь и в разделе о политической жизни хазар VII–VIII вв., так как логично предположить, что явно архаические обычаи, известные в Х в., существовали, естественно, ранее этого времени. Один из таких обычаев описывает Истахри: «Когда они желают поставить кого-нибудь хаканом, то приводят его и начинают душить шелковым шнуром. Когда он уже близок к тому, чтобы испустить дух, говорят ему: «Как долго желаешь царствовать?» Он отвечает: «Столько-то и столько-то лет». Обычай, несомненно, связан с верой в божественную силу вождя – он сам в полузабытьи обязан определить срок пребывания в его теле такой силы.

В божественную силу вождя верили многие народы мира на ранних этапах развития религиозных представлений. При этом считалось, что, старея, вождь теряет силу, поэтому его убивали и заменяли новым. Так же жестоко расправлялись со своим каганом и хазары: при любом несчастье, обрушивавшемся на страну (засуха, разорение, неудача в войне), «чернь и знать» спешили к царю (князю) и заявляли ему: «Мы приписываем свое несчастье этому хакану, и его существование нам приносит несчастье. Убей его или отдай его нам – мы его убьем».

Вера в божественную силу кагана и страх потерять ее приводили к тому, что почти все действия кагана и все предметы вокруг него табуировались.

Жизнь его превращалась в цепь тяжелых запретов. Естественно, что в таком положении каган не имел возможности править страной. Ею правил, как говорят опять-таки поздние источники, царь (в различных документах он называется по-разному: каган-бек)» (С. Плетнёва).

Как мы уже отмечали, аристократы из покорённых народов по существу ничего не потеряли, войдя в Хазарский каганат. Единственно, чего они никогда не могли достичь, так это трона, на котором восседал Каган. Однако болгарским ханам удалось обойти этот закон, добившись для самого богатого и знатного рода права соуправления, т. е. добившись двоевластия. Был в истории каганата тяжёлый период. Именно тогда из среды наиболее дееспособных и богатых донских болгарских ханов был выдвинут соправитель кагана.

«Вполне возможно, что в те годы болгары просто могли сбросить кагана с полуразрушенного трона, однако они сделали более мудрый шаг к достижению власти в государстве: кагана полностью табуировали, а соправителю, который в арабских источниках называется царь, каган-бек, бек или шад, фактически предоставили право устранять (убивать) неугодного владыку. Носитель древних, освященных традицией обычаев остался на троне, окончательно связанный этими обычаями по рукам и ногам, а свободный от всяких условностей царь единолично правил Хазарским государством.

О власти царя, о его неограниченных правах много писали арабские авторы, пораженные фактом хазарского двоевластия. «У хакана власть номинальная, – отмечал Истахри, – его только почитают и преклоняются перед ним при представлении… хотя хакан выше царя, но его самого назначает царь».

По словам Ибн-Русте, «царь не дает отчета никому, кто бы стоял выше его» (а значит, он не отчитывался и перед каганом), он «сам распоряжается получаемыми податями и в походы свои ходит со своими войсками». Царь же возлагал на богатых обязанность поставлять всадников, «сколько могут они по количеству имущества своего».

Таким образом, царь был уже настоящим феодальным сюзереном. Войско его представляло собой регулярную наемную армию, соединенную с феодальным ополчением. Он собирал подати – для этого при нем существовали чиновники» (С. Плетнёва).

Или, как характеризует его положение Лев Рудольфович: «Выборный владыка каганата оказывался просто символом, куклой в руках каган-бека, а вся хазарская демократия – бутафорией, фарсом, ширмой, за которой вершили дела подлинные хозяева страны. Просто контора «Рога и копыта» с «зитц-председателем» каганом, за все отвечающим и не решающим ничего, и всевластным и безответственным «Бендером» – каган-беком» (Л.П.).

Довольно метко подмечено всё, кроме демократии. С VIII века, как поведал нам Каган Иосиф, власть у хазар передавалась по прямой линии – от отца к сыну, а до этого путём выборов.

«Верховным и абсолютным владыкой каганата считался по-прежнему каган. По-прежнему его выбирали, и арабский путешественник видел будущего владыку Хазарии еще до избрания, на базаре. Юноша торговал лепешками. Так что хазары могли гордиться – и наверняка гордились – одним из самых демократичных устройств в мире. Подумать только – простой торговец мог стать владыкой державы! И ведь возносил его не заговор придворных, не карьера интригана и честолюбца, нет – свободное волеизъявление всего хазарского народа».

Вдумайтесь только, простой торговец и Каган. Пусть парадная вывеска, пусть сильно ограниченный в правах и в своей власти. Но до этого он вообще не имел никакой. А тут сразу – уважение и почёт. Ведь теперь он глава государства. СИМВОЛ СТРАНЫ. Это просто великая американская мечта в действии. Да и мало ли и в наши дни таких властителей, которые только кичатся своей самостоятельностью, хотя они обычные марионетки в чужой игре.

А тут даже выборы справедливые, без подтасовок и фальши.

Однако рано или поздно просто должен, обязан был появиться человек, который захочет расширить свои полномочия на троне, закрепить именно свою власть и убрать конкурентов. Особенно после того как у него появилась возможность передать эту власть по наследству. Религия становилась в этих условиях сильным козырем.

Вариантов было не так много. Христианство, мусульманство, иудаизм и язычество. Но это только на первый взгляд. Некоторые из религий сразу отпали, не выдержав конкуренции.

Христианизация Хазарии не устраивала Кагана в корне, поскольку она означала идеологическое подчинение соседним христианским странам и, главное, могущественной Византийской империи, а подобной роскоши Каган Обадия позволить себе не мог.

Мусульмане были вообще его злейшими врагами, и принять их религию Каган мог только под давлением обстоятельств, что чуть было однажды и не произошло, когда Хазария воевала с Арабским халифатом. Сам бы, по доброй воле, он к ней не склонился никогда.

Что осталось? Язычество и иудаизм.

Незадолго до этого Каган столкнулся с проявлением языческого культа Тенгри-хана савирами. Это был культ бога-героя.

Кагану крайне не понравилось обособление Савирского князя Алп-Илитвера, который мечтал отделиться от Каганата и проводил культ этого бога в жизнь. «Он быстро привел его к изъявлению покорности, а в залог взял у него дочь в супружество, т. е. в гарем (по сведениям Ибн-Фадлана, хазарские каганы и позже, в Х веке, брали в жены дочерей вассальных князей)» (С. Плетнёва).

Значит, язычество тоже отпадало. Оставался иудаизм.

На него и сделал ставку Обадия.

Как пишет археолог Плетнёва: «Принятие иудейства в государственном масштабе произошло в Хазарии при кагане Обадии».

По данным арабских источников, в частности Масуди, иудейская религия стала господствующей в каганате во времена халифа Харун-ар-Рашида, следовательно, Обадия начал свою реформаторскую деятельность где-то на рубеже VIII и IX вв. – через несколько лет после воцарения на троне. Отец его, последний языческий каган Хазарии, умер примерно в 790 г., о чем сохранилось известие в «Житии Иоанна Готского».

Скорее всего, Каган Обадия, обращаясь в иудаизм, стремился не к противопоставлению своего государства двум великим державам (Византии и халифату), а к ослаблению в первую очередь для себя языческих пут сакрализации, что дало бы ему возможность бороться за реальную власть в собственном государстве.

Однако его выбор оказался неверен. Принятие иудаизма каганом, царем и всей знатью Итиля только оторвало их от остальной хазарской аристократии, жившей в дальних провинциях, мало связанных со столицей, пользовавшейся весьма значительным влиянием в своих кочевьях и аилах, где она играла роль родовых старейшин. Получилось так, что новая религия не объединила, а наоборот, разъединила и без того непрочное государственное образование, возглавленное хазарами.

Вдобавок ко всему «еврейские проповедники с большим трудом обосновали иудейское происхождение кагана и его окружения, поскольку, согласно догмам иудаизма – узкой, сугубо национальной религии, иноплеменники не могут быть истинными иудеями, но они не смогли сделать этого для всех народов, входивших в состав Хазарского каганата».

Обадия выбрал изначально неверное направление, и получалось так, что если иудейская вера была выгодна лично ему, то для самого каганата она принесла массу проблем. А пользы никакой!

Мало того, подавляющая часть населения страны отказалась её признать!

А что же касается тех иудеев, которые ринулись в новую землю обетованную, то им было абсолютно наплевать как на самих хазар, так и на их государство. Ибо кроме бед, они ему ничего не принесли.

Как только Обадия принял решение и стал проводить его в жизнь, обстановка тут же начала накаляться, ибо своими действиями он сам начал провоцировать гражданскую войну. Теперь для массового обращения в иудаизм нужен был лишь повод.

Христиан он объявил потенциальными союзниками Византии, а значит врагами, и ситуация для них сразу усложнилась, начались гонения и репрессии.

Отношение к христианам в столице быстро стало нетерпимым.

Следующими на очереди были мусульмане, а они были основным контингентом, населявшим все восточные и южные хазарские города. Нужный повод быстро нашёлся и здесь. Услышав, что мусульмане осмелились разрушить синагогу, Каган приказал снести минарет в Итиле и казнить муэдзинов. При этом он сказал: «Если бы, право же, я не боялся, что в странах ислама не останется ни одной неразрушенной синагоги, я обязательно разрушил бы и мечеть».

«От восхищавшей современников необычайной веротерпимости хазарского правительства ничего не осталось. Но чем догматичнее становилась религия кагана, чем крепче смыкалось вокруг него кольцо раввинов, тем стремительнее терял он власть не только над данниками и вассальными государствами, но и над своими подданными» (С. Плетнёва).

Лев Рудольфович, конечно же, всё сводит к одному – это покушение на язычество!

Или, как говаривал господин Буонасье: «Это заговор против меня и Франции».

И понеслось! «Скорее уж дело в ненависти рахдонитов-иудеев к язычеству, ненависти, основанной на запретах Ветхого Завета, его непримиримых требованиях не поклоняться «идолам», сокрушать «кумиры», ниспровергать «столбы», вырубать священные рощи и опрокидывать жертвенники. «Волхвов» и «ворожей» должно было изгонять, побивать камнями, разрубать на куски».

То, что христианам, мусульманам и прочим доставалось не меньше, это вне его интереса.

Так и хочется сказать: не гневите Велеса, Лев Рудольфович, не сводите всё к себе и своей религии.

Однако идём дальше.

Чувствуя нарастающую враждебность, резкую озлобленность и раздражённость хазарского Кагана на всё неиудейское, те, кто не принял иудейской религии, в том числе христиане и мусульмане, объединились против правительства. Провинции восстали, началась борьба за власть и влияние в каганате, борьба не на жизнь, а на смерть. Обадия объединил врагов сам, своими необдуманными действиями, слишком доверившись иудейским советникам. А до советников тоже дошло, что они либо победят, либо умрут, другого итога в сложившейся ситуации просто не будет. Расставаться ни со своим положением, ни с жизнью они не торопились.

Гражданская война полыхала по всей степи от края и до края и продолжалась в течение нескольких лет, очаги ее периодически вспыхивали в разных частях Хазарии.

В такой борьбе часто погибают лучшие силы нации. Потери обеих сторон были огромны. Скорее всего в этой войне погиб и сам Обадия, бездумно заваривший всю эту кашу и тем самым разбудивший дремавших доселе демонов, и два его сына: Езекия и Манассия.

Только этим можно объяснить тот факт, что после Манассии за неимением прямых наследников власть взял в руки Ханукка – брат Обадии.

Правящая верхушка не могла справиться сама с таким многоликим и разнообразным, а главное, многократно превосходящим её по численности противником, а потому пришлось обращаться к наёмникам. Выбирать было некогда, и они обратились к печенегам и гузам. И вновь ошиблись. Печенегов только раз пусти, потом от них, как от тараканов, не избавишься. Особенно когда они чувствуют слабину и возможность безнаказанно поживиться.

Константин Багрянородный написал об этой эпохе в истории Хазарии так: «Когда у них произошло отделение от их власти и возгорелась междоусобная война, первая власть одержала верх, и одни из восставших были перебиты, другие убежали и поселились с турками (венграми) в нынешней печенежской земле, заключили взаимную дружбу и получили название кабаров».

Что происходит в гражданскую войну, нам известно лучше чем любому другому государству в мире, пожалуй, кроме Франции.

Ясно, что такая междоусобица страшно ослабила государство в целом.

Одним из её следствий стала потеря владений в Крыму, они, улучив момент, откололись от Хазарии, и их тут же присоединила к себе Византия.

Олег откусил славянские земли, и тоже безвозмездно.

Кагану пришлось со всем этим смириться.

Но дело было уже сделано, пути назад не было. Самые неприязненные отношения после принятия Каганом иудейства установились у Хазарии с Византией. Большинство нападений на каганат в IX и Х веках было спровоцировано ею. Действовать она начала через Аланию и через народы, которые были враждебно настроены по отношению к каганату, то есть прежде всего через тех же беспринципных печенегов.

Обозлив врагов и не приобретя новых друзей, Хазарский каганат встал на гибельный путь. Его уход с исторической сцены был теперь вопросом времени. Слабел каганат. Ещё немного времени пройдет, и могучий витязь Святослав нанесёт ему смертельный удар. Больше Хазария уже не оправится. После похода воинственного русского князя останутся лишь отдельные провинции, неспособные к былому величию.

Святослав шёл на каганат не только ради мести, чести и воинской славы. Не потому, что хотел уничтожить осиное гнездо разбоя или свернуть шею «гидре прогресса». Его цель была проста, понятна, а главное, полезна для быстро развивающегося Русского государства. Святослав стремился отвоевать у Волжской Болгарии и каганата путь на Восток – по Волге и Каспию.

Святослав был не просто воин, он был ещё и государственный деятель, и должен был думать не только о том, где и как помахать мечом и добыть для себя воинскую славу, дабы навеки остаться в памяти потомков. Экономическое развитие страны не могло не интересовать его, а какое развитие без торговли. Торговля – двигатель прогресса.

Святослав своим походом принёс огромную пользу своему княжеству, устранив при этом пусть и слабеющего, но потенциально опасного врага.

Опять же, с этой войной нужно было спешить. Не он, так кто-то другой успел бы подмять под себя загнивающую Хазарию. Тогда Киевская Русь надолго осталась бы в стороне от восточных торговых путей.

Это у Прозорова всё просто да поэтично, хоть и глупо.

«Он воин – и выбирает наиболее опасного врага, опасного настолько, что войну с ним можно уподобить поединку с драконом, исполином-людоедом или другим чудищем из древних легенд. Он князь – и направляет оружие против смертельного, старого недруга Руси. Он жрец – и поднимает меч на воплощенную Скверну, земное подобие бесовни Кромешного мира, ожившее оскорбление Северных Богов».

Святослав был намного умнее, чем его пытается изобразить популярный автор. Он не бард, не писатель и не менестрель. Он не живёт понятиями и песнями Льва Рудольфовича.

Святославу нужно страну поднимать, в том числе и экономику. И для него Хазария не просто «воплощенная Скверна, земное подобие бесовни Кромешного мира, ожившее оскорбление Северных Богов», а государство мощное, достойное, пусть и чахнущее, которое мешает развитию Руси и которое пришло время добить, пока оно, не дай Бог, не набрало прежнюю силу.

Если бы Святослав и его предки, а также потомки, не считались с Хазарией, не уважали её, то они ни в жизнь не стали бы именовать себя тем титулом, что носил её правитель, – Каган.

Ведь этот титул, который носил глава Хазарского каганата, имел распространение не в одной только Хазарии. «Каганами» были правители авар, болгар, венгров!

Академик Рыбаков пишет: «Византийский титул пришел на смену восточному наименованию великих князей киевских «каганами». В том же Софийском соборе на одном из столбов северной галереи была надпись: «Кагана нашего С…» Заглавная буква С, стоявшая в конце сохранившейся части надписи, может указывать на Святослава Ярославича или Святополка Изяславича».

Если Хазария – «ожившее оскорбление Северных Богов», то для князей русов носить титул её правителя – это не вызов, это бред. Но у Прозорова всё не как у людей.

Ещё один пример. Митрополит Илларион написал сочинение «Учение о Ветхом и Новом законе», куда вошла и «Похвала кагану нашему Владимиру». Так вот в тексте есть такие строки: «…великие и дивные дела нашего учителя и наставника, великого кагана нашей земли, Владимира…»

В итоге – Хазария против Святослава, финал известен.

А песни про князя-воина будут слагать барды куда более талантливые, чем Лев Рудольфович.

Вот как описывает этот поход русский летописец: «В год 6473 (965). Пошел Святослав на хазар. Услышав это же, хазары вышли навстречу во главе со своим князем Каганом и сошлись биться, и в битве одолел Святослав хазар и город их и Белую Вежу взял. И победил ясов и касогов».

Ибн-Хаукаль добавляет: «Русы разрушили все это и разграбили все, что принадлежало людям хазарским, болгарским и буртасским на реке Итиле. Русы овладели этой страной, и жители Итиля искали убежища на острове Баб-ал-Абваба и укрепились на нем, а некоторые из них в страхе поселились на острове Сия-Кух (полуостров Мангышлак)».

Война удалась на славу. Она превратилась в череду побед русского оружия.

Лев Рудольфович делает, правда, ещё одно замечание, мимо которого трудно пройти. «Вырисовывается связная картина. Святослав ударил на врагов с земель вятичей, присоединив к своим дружинам их ополчение, оттуда прошел по Волге, по землям булгар и буртасов, двинулся в низовья, к столице каганата. Где-то здесь он встретил и разбил хазарское войско во главе с самим каган-беком (а то и великим каганом)» (Л.П.).

Ни в одной из летописей вы не найдёте такого пассажа. Прозоров хочет ещё раз показать, что поход на Хазарию был делом общеславянским, что Святослав шёл как освободитель, а все славянские земли по ходу его движения давали ему своё ополчение, с радостью присоединяясь к киевской рати. Как ни печально, но всё было совсем не так, а куда прозаичнее.

Что нам толкует об этом случае «Повесть временных лет»?

«И пошёл Святослав на Оку реку и на Волгу, и встретил вятичей, и сказал вятичам «кому дань даёте?». Они ответили: «Хазарам, по шелягу с сохи даём». Вот, собственно, и всё. И больше про вятичей не слышно. Ни о каком ополчении речи нет. Святославу нужно было просто без боя пройти через их земли, чтобы не терять ни людей, ни времени. А потому он взял да и договорился с вятичами миром. Может, даже заплатил.

Если же довериться логике Прозорова, то Святослав выглядит не совсем порядочно.

Он идёт на Хазарию, обрадованные вятичи собирают ополчение, идут с ним воевать против поработителей, а уже буквально через год после совместного победного похода Святослав целенаправленно идёт на земли вятичей, и, подчиняя их Киеву, облагает данью.

А как же общеславянское дело? А как же клятвы, договора, взаимные целования, столь милые сердцу Певца Языческой Руси?

Лев Рудольфович, вы уж определитесь.

А так всё просто и понятно. И ещё, если вы обратили внимание, со времён князя Олега времени прошло много, а дань славян хазарам сохранилась на прежнем уровне. Что и обнаружил Святослав. Никакой инфляции.

После похода на Хазарию русский князь со славой вернулся в Киев. На следующий год он победил вятичей и предложил им платить дань в киевскую казну. В итоге ещё одно славянское племя оказалось под крылом киевских князей.

Однако Святослав не сумел удержать свои завоевания, увлекшись войнами на Балканах. Его потомкам пришлось многое начинать заново.

Поход Святослава, нарушивший все торговые пути Хазарии и разоривший ее города, оказался для каганата роковым. Тяжесть удара усугублялась еще тем, что Святослав, судя по некоторым источникам (например, Ибн-Мисхавейху), привлек к войне с хазарами гузов. После того как дружина Киевского князя разбила и рассеяла армию Кагана, гузы, видимо, совершенно беспрепятственно в течение нескольких лет грабили и разоряли беззащитные хазарские земли.

Иудейская вера не выдержала проверку на прочность. В конце 70-х годов Х века многие хазары вернулись в Итиль и попытались восстановить город, надеясь заключить с русскими мир и подчиниться их власти. Славяне и хазары поменялись местами.

Интересно, что, по словам Мукаддеси, писавшего в конце Х века, «жители города Хазар (Итиля) уже были больше не иудеи, а мусульмане».

Изменение религии произошло под давлением обстоятельств: обессиленные борьбой с гузами, хазары обратились за помощью в Хорезм. Хорезмийцы согласились помочь, но лишь после обращения хазар в мусульманство.

По данным позднейших авторов (XIII–XIV вв.), не только народ, но даже и сам Каган стал исповедовать ислам. В ряде источников сохранились глухие сведения о непокорности хазар и об оккупации их городов хорезмийскими карательными отрядами.

В самом конце Х века сын Святослава Владимир, заключив союз с гузами, вновь прошел путем отца на Волжскую Болгарию, а затем вниз по Волге – на хазар. Он овладел страной и наложил на хазар дань. Восточные города Хазарии были уничтожены, знаменитые сады и виноградники Семендера сожжены, столица Итиль превращена в дымящиеся развалины. Владимир поставил жирную точку в истории Хазарского каганата. Возможно, в этом и заключаются странные шутки судьбы. Один Каган, неправильно выбравший единую религию своему государству, поставил Хазарию на грань уничтожения. Другой, изменивший религию своей страны на христианство и укрепивший положение державы, заметно расширивший её территорию, прошёл по той же дороге, что и его хазарский коллега, но с гораздо большим успехом. И эту самую Хазарию добил. Как бы подчеркнув тем самым разницу подхода к проблеме.

В конце X века Хазарское население сосредоточилось в городах.

В XI веке хазары фигурируют в русской летописи в качестве участников заговора против князя Олега Тмутараканского. Это последнее упоминание о них в европейских источниках (С. Плетнёва).

Вот и вся история о «логове прогресса». Хотя, скорее всего, это глава о том, как амбиции одного человека могут погубить огромную цветущую и самобытную державу, превратив её в прах.

Князь Святослав. Жизнь за веру?

Миф четвёртый. «Интересно, настанет когда-нибудь момент, когда не келейно, а с широким оглашением воздадут должное памяти христианского мученика Святослава, павшего от руки язычников за веру? Или по-прежнему будет торжествовать «несторовщина»? (А.А. Бушков. Россия, которой не было.)

Воистину неисповедимы пути Господни! Святослав Игоревич, князь-воин, величайший полководец Древней Руси, человек, который на дух не воспринимал христианскую религию, вдруг ни с того ни с сего объявляется «христианским мучеником»! Да ещё павшим от рук язычников за веру! Действительно, открытие судьбоносное, которое может перевернуть все наши представления о Древней Руси!

Только вот беда, сделал его не какой-либо академик и даже не историк-профессионал, а Александр Александрович Бушков, человек, который имеет к истории такое же отношение, как хан Батый к завоеванию Америки. Поскольку работал раньше господин Бушков и в жанре приключенческом, и в жанре фэнтези, даже фантастикой баловался, причём, надо сказать, что с большим успехом. Только вот с историей не соприкасался.

Так бы и трудился дальше популярный литератор на этой ниве, но вот беда – попалась ему на глаза «Новая хронология» двух одиозных академиков, и с тех пор потерял он покой.

Не давали Сан Санычу спать спокойно лавры академика Фоменко.

А потому объявил себя Бушков «детективом-любителем» и с головой погрузился в разгадки тайн истории.

«Итак, устраивайтесь поудобнее и приготовьтесь встретиться с сенсацией…»

Обычно так мягонько и вкрадчиво подбирается автор к своему читателю, чтобы не спугнуть, не заставить, не дай бог, задуматься, а настроить на нужный лад. Расслабились? Приготовились? И ладненько, и хорошо, теперь будем вешать клюкву на эти самые расслабленные уши.

Дальше СЕНСАЦИЯ. Она обрушивается, как снег на голову, и чтобы избежать травмы, лучше действительно устроиться поудобнее. Тут автор прав.

Вообще, как Александр Александрович работает с документами – это отдельный рассказ. Уверенно приводя примеры, и железные, на его взгляд, аргументы, он очень часто демонстрирует полное незнание самого предмета, а порой проявляет просто удивительное невежество.

Понимаем, что этот рассказ уведёт нас несколько в сторону от основного повествования, но он очень характерен, как показатель общения въедливого критика, а по совместительству Частного сыщика. Посмотрим, как ниспровергатель устоев работает с документами или даже с общедоступными материалами. Итак.

Декабристы. Пытливый ум исследователя добрался и до них.

Книга «Гвардейское столетие».

Обращаясь с претензией к современной интеллигенции, излишне романтизирующей декабристов и пытающейся сделать из них героев, он приводит такой отрывок, в качестве образца, претензии и укора одновременно. Притом сама претензия обращена к великой поэтессе Марине Цветаевой лично.

Цитата: «Да и стихотворение Марины Цветаевой написано до революции.

Вы, чьи широкие шинели напоминали паруса,

чьи шпоры весело звенели и голоса.

И чьи глаза, как бриллианты, на сердце оставляли след…

Оно называется вообще-то «Генералам двенадцатого года», но не будем лукавить, посвящено декабристам. Все оно целиком – лишь красивый футляр для одной-единственной заключительной строчки: «И ваши кудри, ваши бачки засыпал снег…»

Это могло быть написано только о декабристах. Подразумевается исключительно снег на Сенатской площади, и никакой другой. Никакого другого снега в жизни «генералов двенадцатого года» попросту не могло и быть» (А. Бушков).

Потрясающе. Не правда ли?

Такой прозорливостью мог бы гордиться даже сам Шерлок Холмс. Тоже, кстати, частный сыщик, причём не из последних. Вроде бы и спорить не о чем, ибо все споры пресечены на корню, остаётся только склонить голову перед пытливостью ума автора в знак восхищения.

Однако не согласимся. Позвольте высказать наше скромное мнение на эту тему, где, казалось бы, и спорить-то не о чем.

В 1812 году практически весь русский генералитет поголовно участвовал в зимней кампании Отечественной войны, когда под натиском русских войск, а не только морозов и холодов, Наполеон, бросив остатки своей «Великой армии», бежал из России. Именно поэтому их так и называли – «Генералы двенадцатого года»!

Вот тебе и снег. И мороз в придачу. А если хотите, то ещё и иней. При желании можно и на пургу нарваться. А к декабристам это всё за уши притянуто господином писателем.

И ещё один момент – если бы матёрый исследователь немного напряг свой интеллект или же порылся в багаже научных знаний, то он бы вспомнил, что из настоящих «генералов двенадцатого года» на Сенатской площади был только один – герой Отечественной войны граф Милорадович. Но он находился по другую сторону баррикад, а никак не с декабристами, за что и был убит негодяем и неудачником Каховским. Но интеллект напрягать не захотелось, а что до базовых научных знаний, то откуда им взяться, если Бушков не имеет исторического образования. Так, талант, самородок, подвижник, не более… Хотя с таким подходом он мог бы и зубы начать лечить, или нейрохирургией заняться – на хрена оно нужно, образование, Сан Саныч всё видит и знает лучше профессионалов… А по большому счёту оттого и лихорадит отечественную историю, что лезут её переписывать разные дилетанты, не имеющие о ней никакого понятия. Хорошо хоть в другие сферы народного хозяйства им пути перекрыли, а то бы кирдык пришёл державе.

Во-вторых. Мы понимаем, что Александр Александрович, посмотрев кино «О бедном гусаре замолвите слово» и насладившись романсом в исполнении главной героини на стихи Цветаевой, почитать саму Марину Цветаеву уже не удосужился. Когда ему? Всё дела, дела. Не до литературы. Да и книгу великой поэтессы не везде достанешь. В каком магазине есть? Ходи, ищи, спрашивай, а ведь некогда, работа стоит. Ну и предпочёл работу.

Но вот какой вышел казус. Марина Цветаева очень точно обозначила, кому предназначено сие произведение. Да так точно это сделала, что места ни для каких иных толкований и домыслов уже не остаётся.

Цитирую отрывок, который есть в стихах, но пропущен в романсе, который исполняется в фильме.

Ах, на гравюре полустертой,

В один великолепный миг,

Я встретила, Тучков-четвертый,

Ваш нежный лик,

И вашу хрупкую фигуру,

И золотые ордена…

И я, поцеловав гравюру,

Не знала сна…

Марина Цветаева была женщиной чрезвычайно влюбчивой. Могла влюбиться хоть в железного рыцаря Брунцвига, хоть в портрет на коробке. А портрет героя войны 1812 года генерал-майора Тучкова-четвёртого произвёл на неё огромное впечатление.

Предвидя вопросы, сразу скажем: декабристом он не был никогда. Даже если бы очень захотел, то и тогда бы не смог.

Он геройски погиб на Бородинском поле, защищая Отчизну.

Хотя Бушкову всё одно. Или вы ему верите больше, чем самой Цветаевой?!

Отвечу словами самого именитого исследователя: «Воля ваша, но я в эту чепуху поверить не в состоянии».

Вот так господин въедливый критик не только работает с документами, но и доносит их до читателя. В своём, так сказать, истолковании. В своём видении и понимании.

Однажды матёрый исследователь глубинных исторических процессов несколько раз подчеркнул и отметил, чтобы запомнили наверняка, что он не интеллигент, да и исторического образования не имеет. Хорошо. Пусть так, но культурным или хотя бы начитанным человеком он быть должен? Или нет?

Мне кажется, тут даже и объяснять ничего не нужно. Всё и так понятно!

Чего уж говорить о делах давно минувших дней.

Там, на неведомых дорожках, такому исследователю полное раздолье. Вот он и пользуется доверчивостью читателя. Видимо, считая его дурнее паровоза или подбирая круг читателей по себе.

О монгольском нашествии он пишет точно так же, как, по его мнению, Марина Цветаева о декабристах.

Чтобы не посчитали, что это всего лишь досадная случайность, добавим ещё один небольшой эпизод.

«Вот, например, князь Федор Ростиславович Чермный (что на тогдашнем русском языке означало «Красавец»)…» Дальше даже продолжать не будем, этого вполне достаточно. Скажут, человек ещё слово сказать не успел, а вы уже придираетесь. Согласимся. Только нужное нам слово уже сказано. Всё остальное уже не столь важно. Кстати, в дальнейшем автор величает Фёдора просто Красавцем. Именно так, с большой буквы. Может быть, для кого-то это всего лишь мелочь, но порой из таких мелочей и состоит история. А въедливый детектив так вообще не может брезговать никакими ниточками в расследовании, как бы тонки они ни были. Чтобы расследовать и делать выводы – надо знать. Давайте сами узнаем, что значит слово «Чермный». А то безоглядно доверяясь автору, который, закусив удила, мчится по следу сенсации, мы снова можем сесть в лужу.

Покопаемся в словарях. Что у нас первое под рукой? Словарь Даля. С него и начнём. Смотрим: «Чермный – червленый, багровый, темно-красный; мутного красного цвета; (рыжий). Воды чермны, яко кровь, Цар. Изыде же сын первенец чермен, Быт. Чермность, багровость, краснота. Небо чермнуется, церк. ведреет, проясняется. Чермнеть, становиться чермным; чермнеться, видеться таким. Чермнолесье сиб. краснолесье, хвойный лес: сосна, ель, пихта, лиственница, кедр и пр. Чермно-русый, рыжеватый волосом».

О какой красоте идёт речь? Где смог найти такое толкование этому слову господин писатель? Зато словарь Даля даёт не просто чёткое определение цвета, но и напрямую указывает, почему так звали не только князя Фёдора, но и ещё многих князей на Руси. Они просто были рыжими. Вот их отличительная особенность. А такая кличка легко прилипает и легка в определении.

Согласитесь, понятия рыжий и красивый совсем не одно и то же. Хотя бывают и здесь счастливые совпадения.

Что касается красоты, то и такие прозвища были. Рязанский князь Олег Ингваревич Красный, попавший к Батыю в лапы весь израненный, и долгие годы проведший в плену, получил своё прозвище именно за красоту, хотя и мужества и храбрости у него было предостаточно. Однако именно красотой он выделялся среди современников, за что и прозвище получил – Красный. Явно не Чермный. Да и отец Дмитрия Донского, московский князь Иван тоже был за свою внешность прозван Красным, но никак не Чермным.

Для тех, кто ещё продолжает сомневаться, приведём самый поверхностный и обыденный пример. Было на Руси в обиходе такое словосочетание, как «красная девка». Думаем, что оно обозначало, объяснять никому не нужно. Однако если следовать Бушкову, то всё должно быть иначе. Может быть, вы тогда что-то слышали про чермных девок? Мы никогда.

И как насчёт Красной площади, по Бушкову она что, должна быть Чермная площадь?

«История вопроса проста, как мычание».

«Я ничего не притягивал за уши, не выдергивал фразы из контекста и не перевирал смысла. Просто-напросто пытался в меру сил и умения дать другое толкование кое-каким «общеизвестным истинам». Не моя вина, что эти истины допускают двойное толкование» (А.Б.).

Надо сказать, что с поставленной задачей автор справляется умело.

«Путь к цели сложен, прихотлив и, пожалуй что, зигзагообразен». Вот в этом мы с ним согласимся, ибо такая трактовка, судя по её итогам, сомнения не вызывает. «В школе он был жутким двоечником», – это автор о себе. Но даже такое шокирующее откровение тоже к удивлению не приводит. Оно, конечно, само по себе не показательно и ненаказуемо, но создаётся стойкое ощущение, что автор до сих пор неисправим.

Прав А.А. Бушков – двоечником он был, двоечником и остался.

А теперь давайте перейдём непосредственно к разбору созданных им исторических мифов.

Также делает и открытия.

Пример первый. Наглядный.

Итак, князь Святослав. Христианин. Мученик за Веру. Посмотрим, какие улики накопал «детектив-любитель», чтобы обосновать подобную версию. А для этого слово предоставляется ему самому: «История, в самом деле, загадочная и грязненькая. Судите сами. После продолжавшихся два месяца схваток у болгарской крепости Доростол Святослав заключил с византийским императором Иоанном Цимисхием, в общем, довольно почетный мир. И поплыл с дружиной в Киев поздней осенью. Согласно летописям, русским стало известно, что у порогов печенеги устроили засаду…

И вот здесь что-то происходит! Что-то, навсегда оставшееся загадкой. Большая часть дружины с воеводой Свенельдом во главе уходит в Киев по суше, степью – и благополучно добирается до города!»

Сыщик взял след и ринулся вперёд. И давай давать общепринятым истинам иное толкование.

«Странностей выше допустимого. Почему Святослав не ушел в Киев степью? Означает ли уход Свенельда, что в русском стане произошел раскол? Почему печенеги столь упорно ждали несколько месяцев? В истории вроде бы не отмечены какие-то действия Святослава, внушившие печенегам непреодолимое желание за что-то отомстить князю…

Темная история. И потому ее не единожды назвали «заказным убийством». Полное впечатление, что Святослав прекрасно понимал: в Киев ему идти нельзя. Почему? Что там могло случиться?»

Пожимает маститый писатель плечами, чешет свою взлохмаченную голову, а ответа не находит!

Но раз вопрос задан, то надо искать ответ. Подключим всю свою эрудицию. А также письменные свидетельства как отечественных, так и зарубежных источников. Дело того стоит. Сами понимаете.

Известие о том, что часть своего войска Святослав отпустил по суше, нам сообщает В.Н. Татищев, который пользовался Иоакимовской летописью, до наших дней не дошедшей. Правда, сам Бушков к ней относится настороженно: «Вообще-то, Иоакимовская летопись давно признана компилятивным источником, составленным в XVII веке». В итоге получается так – Сан Саныч сведениям Татищева не доверяет, но в то же самое время делает их одним из краеугольных камней своей версии. Уже забавно. Странный подход к предмету.

Смотрим дальше. «Воевода его Свеналд советовал ему, что лучше идти на конех к Киеву, нежели в лодиях, понеже по Днепру около порогов стоят печенеги, и не послушав его Святослав, пошёл в лодиях» (В.Н. Татищев).

Что мы видим? Что воевода просто советует Святославу возвращаться на родину другим путём, но сам ни с какими войсками никуда степью не идёт. В чём же дело?

А дело в том, что в первой книге монументального труда Василия Никитича мы читаем про Святослава: «Он бо вся воя отпусти полем ко Киеву, а сам не со многими иде в лодиях».

Хорошо, часть войск князь отпустил, но где указано, что их ведёт в Киев Свенельд?

Отвечаем – НИГДЕ! Нет такой информации в природе, по крайней мере в письменных источниках. Поэтому когда С.М. Соловьёв говорил о гибели Святослава и отмечал, что «он остался зимовать в Белобережье, послав Свенельда степью в Русь, чтоб тот привел ему оттуда побольше дружины», то он просто приводил собственную версию развития событий.

Ещё раз отметим – в летописях сведений о том, что Свенельд повёл на Русь часть войска, нет. Зато есть информация совершенно противоположного свойства.

Рассказывая о последней битве князя-воина на Днепровских порогах, Устюжская летопись сообщает: «Свиндел же убежа з бою, и прииде в Киев к Ярополку, сыну Святославлю, и сказа ему смерть отцову, и плакались по нем со всеми людьми».

Такая же информация есть и в «Летописце, содержащем в себе Российскую историю», где указано коротко и ясно: «Свиндел же убежа с бою».

Всё. Никто никаких войск в Киев не водил, и заговоров в столице против своего князя не плёл. Косвенным подтверждением этому служит тот факт, что в большинстве летописных сводов приводится информация о том, что Свенельд появился в Киеве только после гибели Святослава. И сообщил Ярополку о смерти отца.

Вопрос закрыт, и один из двух постулатов, на которых держалась вся версия Сан Саныча о Святославе-христианине, рухнул. Сделаем лишь небольшое дополнение. Дело в том, что большая часть войск, которая ушла степью, не могла быть многочисленной, поскольку, как это видно из сопоставления сведений летописи и известий Татищева, она явно ушла на конях. А после нескольких месяцев яростных боёв под Доростолом конский состав в армии Святослава должен был значительно сократиться. К тому же на конях воевала именно княжеская дружина, а основная масса ратников сражалась в пешем строю. Потому и вывод напрашивается следующий – ушла не большая часть войска, ушла лучшая. Вполне вероятно, что именно это и стало одной из причин того, что на Днепровских порогах рать Святослава была уничтожена.

Но Сан Саныч хитёр, а потому он выдвигает второй постулат в пользу своей версии, и, как ему кажется, этот аргумент должен сокрушить все устоявшиеся стереотипы. А ссылается дотошный исследователь на книгу Марио Орбини «Славянское царство. Происхождение славян и распространение их господства», которая была издана в Италии в городе Пезаро в 1602 году. «В книге Орбини мне попалась прелюбопытнейшая строка: «После смерти Ольги правил ее сын Святослав, ШЕДШИЙ ПО СТОПАМ МАТЕРИ В БЛАГОЧЕСТИИ И ХРИСТИАНСКОЙ ВЕРЕ».

Каково?

А никаково. Будем разбираться и с этим заявлением.

Сначала нам казалось, что опровергнуть детектива-любителя будет достаточно легко: дело в том, что в самом первом переводе на русский язык эта фраза читается несколько иначе: «По смерти же ее, правил Государство сын ее Святослав, которыи последовал стопам матере своея в богобоязнстве и благочестии». Разница между двумя понятиями колоссальная.

Однако подловить Бушкова легко не получилось. Дело в том, что переводил книгу Орбини Савва Рагузинский-Владиславич, далматинец на российской службе, чьи познания в русском языке оставляли желать лучшего. А затем, по повелению Петра I сильно сокращённый вариант книги был издан в 1722 году под названием «Книга историография початия имене, славы и разширения народа славянского, и их цареи и владетелеи под многими имянами, и со многими Царствиями, Королевствами, и Провинциами. Собрана из многих книг исторических, чрез господина Мавроурбина архимандрита Рагужского». На всякий случай обратились мы к самому первоисточнику. Оказалось, что фразу, которой козыряет Бушков, Савва перевёл не совсем точно. Действительно, в итальянском издании 1601 года чётко прописано: «religione Christiana».

Неужели прав детектив-любитель?

Увы, как это ни печально звучит для поклонников его творчества, но Сан Саныч не просто неправ, он неправ в корне!

Дело в том, что писатель, прикрывшись авторитетом В.Н. Татищева, ни с того ни с сего вдруг накинулся на монаха Нестора и его «Повесть временных лет»: «Можно еще добавить, что сам Татищев совершенно не доверял «Повести временных лет», о чем написал прямо: «О кнезех русских старобытных Нестор монах не добре сведем бе». Но это касается только данного отрезка времени, а в целом Василий Никитич высказывался несколько иначе: «Но Нестор, может, не только в русских, но во всех славянских народах между оставшимися у нас историями первейшим или старейшим почитаться должен».

Но детектива это не останавливает, и он продолжает рассуждать.

Сам с собой.

О «так называемой «Повести временных лет» (А.Б.).

А выводы делает своеобразные: «Самой жуткой ересью в ученых кругах считается, ежели кто дерзнет в подлинности данной «Повести» усомниться – либо усомниться в ее датировке (принято считать, что «Повесть» закончена мудрым летописцем Нестором в 1106 г.)». Сан Саныча понесло, но занявшись критиканством, он упустил кое-что из виду и совершил роковую для своей теории ошибку.

И главная ошибка детектива-любителя заключается в том, что он напрочь забыл (а может, и вовсе не подозревал!) о том, что помимо этого труда существует масса летописных сводов, которые создавались без участия киевского монаха и независимо от «Повести». И первое место здесь принадлежит Новгородской I летописи младшего извода, которая частенько приводит такие факты, о которых легендарный летописец либо не знал, либо их вымарали при позднейшей редакции «Повести временных лет». Поэтому для борьбы с господином Бушковым мы будем пользоваться в основном теми сведениями, которые сообщает новгородский летописец, а в случае необходимости привлечём региональные летописные своды или же зарубежные источники.

Сначала о том, как относился князь Святослав к тому, чтобы креститься самому: «Живущи же Олга съ сыномъ своимъ Святославомъ, и учаше его мати креститися, нь небрежаше того словесе, ни въ уши влагаше себе». Переведём для тех, кому не понятно. Чёрным по белому – даже и слышать не хотел об этом!

Но детектив продолжает копать: «И, наконец, есть летопись, где прямо сказано, что Святослав не запрещал своим людям креститься – «не бороняше»…» Ага, есть. И явно не одна, но мы возьмём лишь Новгородскую I летопись младшего извода. Вот как там подобная фраза звучит: «Нь аще кто хотяще волею креститися, не възбраняху ему, нь паче ругахуся тому». Святослав открытым текстом заявляет: воля ваша, хочешь – крестись, не возбраняется, но потом князь будет «ругахуся». А если точнее, то будет крыть поборника новой религии перед всей дружиной.

Кому же после этого захочется менять веру?

И что из всего этого следует, детектив-любитель? Почему процитировав первую половину фразы, вы не соизволили привести её окончание? Правильно, оно не подходит под ваши теории, поскольку полностью меняет суть дела. А сие есть фальсификация. Или подтасовка улик, как вам больше понравится.

Что же касается Святослава, то своё отношение к христианству он выразил кратко и ёмко, как и положено воину: «Невернымъ бо есть вера крестианьска уродьство есть» (Новгородская I летопись младшего извода). Здесь добавить нечего.

А чтобы сыщик не имел сомнений в том, что новгородский летописец всё переписал у киевского, приведём мнение по этому вопросу академика А.А. Шахматова, блестящего знатока древнерусского летописания. «Сравнивая в этих пределах текст Новгородской 1-й летописи младшего извода с текстом Повести вр. лет, убеждаемся в том, что в первой сохранился более древний текст, чем во второй». Так что ещё вопрос, кто у кого переписывал, но скорее всего Нестор так и не пользовался новгородской летописью, которая представляет самостоятельный источник.

Но и это не всё. Когда Святослав будет заключать мирный договор с императором Иоанном Цимисхием, в «Повести временных лет», которой Бушков упрямо не доверяет, будет один небольшой нюанс, на который писатель не обратит внимания. А стоило, поскольку этот факт вряд ли придумал Нестор. Святослав и его мужи так клянутся в соблюдении договора: «Пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от бога, в которого веруем, – в Перуна и в Волоса, бога скота, и да будем желты, как золото, и своим оружием посечены будем».

А теперь сравним с тем, как клялись князь Игорь и его дружина, когда в 945 году заключали мир с Империей. Разницу увидите сразу. «Мы же, те из нас, кто крещен, в соборной церкви клялись церковью святого Ильи в предлежании честного креста и хартии этой соблюдать все, что в ней написано, и не нарушать из нее ничего; а если нарушит это кто-либо из нашей страны – князь ли или иной кто, крещеный или некрещеный, – да не получит он помощи от Бога, да будет он рабом в загробной жизни своей и да будет заклан собственным оружием.

А некрещеные русские кладут свои щиты и обнаженные мечи, обручи и иное оружие, чтобы поклясться, что все, что написано в хартии этой, будет соблюдаться Игорем, и всеми боярами, и всеми людьми Русской страны во все будущие годы и всегда.

Если же кто-нибудь из князей или из людей русских, христиан или нехристиан, нарушит то, что написано в хартии этой, – да будет достоин умереть от своего оружия и да будет проклят от Бога и от Перуна за то, что нарушил свою клятву».

Как мы видим, здесь присутствует чёткое разделение княжих мужей на христиан и язычников, и в договоре это конкретно обговаривается. А в договоре Святослава с базилевсом от 971 года подобного разделения нет, там все сплошь язычники! Неужели если бы князь был христианином, это бы не нашло отражения? Как говорится мелочь, но именно из мелочей складывается общая картина. И кому как не детективу, об этом знать, даже если он любитель?

Однако есть ещё один аргумент в пользу того, что версия Бушкова не более чем плод его воспалённого ума. После того как Святослав потерпел поражение в войне с Византией, в его армии начались гонения на христиан, о чём и сообщил В.Н. Татищев. «Тогда диавол возмутил сердца вельмож нечестивых, начал клеветать на христиан, бывших в войске, якобы это падение войск приключилось от прогневания лжебогов их христианами. Он же настолько рассвирепел, что и единственного брата своего Глеба не пощадил, но разными муками томя убивал».

Но Святослав казнил не только брата и исповедующих христианство дружинников, его планы простирались гораздо дальше, поскольку он «послал в Киев, повелел храмы христиан разорить и сжечь и сам вскоре пошел, желая всех христиан изгубить». Действия Киевского князя очень напоминают действия римских императоров-язычников, но только не человека, верующего в Иисуса. Ведь и сам Бушков довольно лояльно относится к Татищеву, а уж мы и тем более не можем просто взять и отмахнуться от сведений, которые сообщает великий русский историк. А Василий Никитич, рассказывая о могиле князя Осколда, упоминает, что она была «там, где стояла церковь святого Николая, но Святослав разрушил ее, как говорят».

Да и говоря о смерти князя-воина на Днепровских порогах, Татищев делает существенную оговорку – «Так вот и принял казнь от Бога». Вряд ли подобная сентенция относится к христианину, а вот про язычника, который устроил гонения на верующих в Иисуса, она подходит в самый раз.

Теперь же буквально совсем немного о том, как в своей книге «Славянское царство» Марио Орбини отобразил этот период русской истории. Дело в том, что всей полнотой информации историк явно не обладал, поскольку в его рассказе присутствуют как достаточно чёткое изложение фактов, так и определённые ляпы. К примеру, он довольно верно дал характеристику княжения Игоря. «Игорь Князь Россиискии, взяв в жену предреченную Олгу, из Опскова, вниде с воинством силнеишим во Грецию даже до Иераклии и Никомидии, идеже бысть побежден сражением славным, возвратившися в дом со остатними от того побития, убиен бысть на пути от Малдитта Князя Славян Древлян в месте нарицаемом Корест (Коростень), идеже и погребен труп Игорев». Всё правильно – и поход на Византию, и поход к древлянам, а также смерть от рук их князя Мала, имя которого Орбини слегка искажает.

А вот рассказывая о правлении княгини Ольги, синьор Марио действительно начинает путаться, поскольку вместо Константина Багрянородного, с которым Ольга встречалась в Константинополе, он называет базилевса Иоанна Цимисхия, с которым через много лет будет воевать её сын Святослав. Поэтому в том, что Орбини мог ошибиться и с той верой, которую исповедовал сын Игоря, нет ничего необычного.

Но «частного сыщика» это не смущает, и он задаётся новым вопросом: «В самом деле, получалось несколько странно: мать Святослава – ревностная христианка, старший сын – ревностный христианин, зато сам он – язычник… Режьте мне голову, но здесь присутствовала некая психологическая нестыковочка».

Зря Сан Саныч своей головой вот так просто разбрасывается. Если её отрезать писателю за каждую «психологическую нестыковочку», то он никаких голов не напасётся, благо что не Змей Горыныч, у которого вместо отрубленной всякий раз новая голова вырастает! Хотя кто его знает, детектива-любителя…

Но вернёмся к Святославу. В том, что его мать была ревностной христианкой, сомневаться не приходится, а вот по поводу утверждения, что его «старший сын – ревностный христианин», существуют определённые сомнения. Поскольку никаких доказательств этого постулата детектив не приводит. Наверное, потому, что любитель, а не профессионал. Итак, откуда мог Бушков взять информацию о том, что Ярополк был христианин?

Ответ может быть только один – у В.Н. Татищева, который отмечал, рассказывая об этом князе, что «Иоаким… его кротость, благонравие и любовь к христианам довольно похваляет». А любовь к христианам явно не показатель того, что сам Ярополк крестился, о чём и говорит Василий Никитич: «Ярополк же был муж кроткий и милостивый ко всем, любящий христиан, и хотя сам не крестился народа ради, но никому не запрещал». Вот так – просто не запрещал, а сам не «ругахуся», как его грозный отец. И всё! А в итоге мы видим, что нет никакого «ревностного христианина» Ярополка, есть просто очередная фантазия любителя.

Но Бушкова даже этот факт не останавливает, и он продолжает рыть землю в неправильном направлении: «Если сообщение Орбини правдиво (а какие у нас основания априорно считать его ложным, отдавая предпочтение Нестору?) и князь Святослав был христианином, события на Днепре можно истолковать несколько иначе…»

Да никак их иначе не истолкуешь! Потому что не было в Киеве Свенельда, а соответственно, и раскола в войсках. И сообщения тех русских летописных сводов, которые создавались без участия Нестора, тоже не дают оснований для сенсации. Есть масса косвенных подтверждений тому, что никаким христианином Святослав не был, молчат об этом и византийские источники. И лишь одно-единственное сообщение Орбини. Да и то он упоминает это вскользь, походя, ведь речь в данном разделе идет о совершенно других особах, Киевской княгине Ольге и её внуке Владимире.

Вряд ли этот косвенный аргумент может свидетельствовать в пользу версии Сан Саныча. Ведь как мы убедились, сеньор Марио часто путался и не обладал всей полнотой информации о рассматриваемом нами периоде истории Руси.

Количество свидетельств в пользу того, что князь Святослав был ярым язычником, значительно перевешивает те, которые говорят в пользу того, что он исповедовал христианство.

А потому на вопрос Бушкова о том, когда же «широким оглашением воздадут должное памяти христианского мученика Святослава, павшего от руки язычников за веру», можно с чистой совестью ответить – НИКОГДА!

Свою книгу Сан Саныч назвал «Россия, которой не было». Той России, про которую он рассказал, действительно не существовало. Так что хоть с названием писатель не промахнулся.

Князь Владимир Святой

Миф пятый. «Недостойный сын, наемник византийцев, «собиратель» – наемник, хазарский полукровка, трус…» «Он поклонился тому, что попирал его отец, он швырнул в грязь и конский помет Боричева увоза Тех, Кому отец поклонялся. Сознательно или нет – он продолжал дело своих хазарских предков – втаптывал русов и славян, кровь от крови и плоть от плоти синеглазой, белокурой, просто белой Европы в косоглазую грязь Евразии» (Лев Прозоров).

Вот так оценивает Лев Рудольфович не кого-нибудь, а князя Владимира Святославича, крестителя Руси. Сколько в этих словах правды и здравого смысла, а сколько лжи и клеветы, мы увидим, когда не торопясь разберём все постулаты неоязычника.

Начинает Прозоров с того, что объявляет Владимира потомком хазарских беков, пытаясь это обосновать тем, что его мать была дочерью хазарина по имени Малък. Лев Рудольфович коварен! Почва, конечно, для обвинения шаткая, но ведь попытаться всегда можно. Однако при этом писатель забывает, что с таким же успехом можно объявить сына Святослава потомком древлянского князя Мала по материнской линии, как пытаются это сделать некоторые исследователи. Хотя и эта теория не будет иметь под собой никакой основы, кроме разве что фантазий романтически настроенных людей.

Дабы подкрепить свою версию и придать ей вес, Прозоров ссылается на А. Карпова, который в своей книге «Владимир Святой» указал, что «имена Мал и Малък – разного происхождения. Если в имени Мал без труда виден славянский корень, то основа имени Малък, вероятно, иная. В семитских языках (арабском, древнееврейском) слово «Malik» («малик») означает «царь», «правитель».

Вот тут уже скоренько подключается САМ Лев Рудольфович, развивая и углубляя тему: «Вот с предположением, будто Малък был «хазарским беком, обосновавшимся в русском Любече», согласиться невозможно. Никаких «беков» в Любече не было и быть не могло уже во времена Олега Вещего. Скорее можно предположить, что летописец или его источник так ославянил какое-то хазарское прозвище или титул. А вот с дальнейшим: «Славянское же имя сына Малъка Добрыни в этом случае не должно смущать» – остается полностью согласиться. Да, не должно» (Л.П.).

Только вот зачем летописцу «ославянивать» хазарский титул совсем непонятно, писали же в летописях про правителя Хазарии – Царь Каган, и всё было ясно, никого не «ославянивали». Так же можно сказать и про бека.

Ведь тот же Карпов отмечает, что «во времена, о которых идёт речь, буква «ъ» (ер) ещё не потеряла своего звучания. Она произносилась как неопределённый гласный звук, вроде нынешних безударных «а», «о» или «ы». Имя отца Малуши звучало, вероятно, как Малко, или может быть Малык».

Новгородская I летопись прямо называет это имя – «Малуша беаше сестра Добрыне, отець же бе има Малко Любцанин». В Ипатьевском списке «Повести временных лет» наблюдается та же картина – «бе има Малъко Любчанинъ», то же самое сообщает и Пискарёвский летописец: «Отец же бе има Малко, любчанин».

Хазарский бек Малко! Вслушайтесь. Как звучит!

Да и откуда, собственно, взяться в то время хазарскому беку в Любече, как мудро отметил Лев Рудольфович?

Принимая во внимание «тёплые» отношения между Русью и Хазарией, можно не сомневаться, никто его туда не звал, а если бы вопреки здравому смыслу он там появился, то долго бы в городе не протянул. И если отец Малуши был знатным человеком, то для этого ему не обязательно надо было быть хазарским беком, он вполне мог быть и представителем местной элиты. Недаром Василий Татищев, которого трудно заподозрить в симпатиях к враждебным Руси элементам, конкретно указал на славянское происхождение деда Владимира по матери – «Малуша, дочь славянина Каплюши Мальца любчанина». Вот тут бы и сказал Прозоров о том, что Иоакимовская летопись, которой пользовался Василий Никитич, подделка и не более того, но есть один маленький нюанс. Мы уже отмечали, что сведениям Татищева Лев Рудольфович доверяет безоговорочно, а о тех, кто подвергает сомнению подлинность Иоакимовской летописи, Лев Рудольфович говорит так: «Я лично отношу упрямых скептиков, продолжающих твердить о «подделке XVIII века», к тому же разряду, что и «общество сторонников плоской Земли», по слухам, существующее где-то в Америке». Утверждение знаковое, из которого следует, что тогда неистовый поборник язычества либо полностью согласен с Татищевым и версия о хазарском происхождении Владимира отпадает сама собой, либо сознательно врёт, фальсифицируя историю в своих целях. Правда, нельзя исключить возможность того, что Прозоров просто невнимательно читал труд великого российского историка! Либо так, либо так, иного не дано, объяснить же поведение писателя каждый волен так, как ему нравится. Что касается происхождения князя Владимира, то будем надеяться, что все сомнения по этому поводу развеяны.

Но неукротимого Льва голыми руками не возьмёшь, он изворотлив как уж, а потому делает маневр, заходя с другого фланга.

Как же складывались отношения отца и матери Владимира? Что может быть интереснее? Вот всезнающий Лев Рудольфович нам о них и поведает, эмоционально, красочно, с чувством, жалко, что как всегда бездоказательно.

«Ольга, фавориткой (по-древнерусски «милостницей») которой была ушлая рабыня, видимо, неплохо представляла возможную реакцию своего молодого сына на появление у него отпрыска от матери из этого племени, и от греха отправила Малку с ребёнком подальше от княжьих глаз, в своё сельцо Будутино» (Л.П.).

Однако Татищев излагает дело иначе, он указывает, что «Ольга, разгневавшись на Малушу, сослала ее от себя». А это не одно и то же.

По сведениям Василия Никитича выходит, что княгиня не от сыновнего гнева ключницу прятала, а просто после всего случившегося видеть её не могла, что как раз и понятно. Потому и спровадила с глаз долой да от себя подальше! Своими решительными действиями она разлучала возлюбленную пару. Возможно, стараясь не уронить честь княжескую. Подумайте, Святослав, князь Киевский, и ключница! Неровня. И лишний шум, и лишние разговоры здесь ни к чему. А тут ещё и бастард! Было от чего в гнев княгине впасть.

Всё правильно. Не сына же ей отчитывать за блуд. Он мужчина, он – князь, да и не ребёнок уже, а значит, ищет женской ласки, притом там, где приглянется. Опять же, родная кровь, как-никак. На нём злость сорвать за конфуз возможности нет. Если что, Святослав мать и слушать не станет. А потому и отыгралась Ольга на ключнице. Однако это совсем не то, что пытается втолковать нам Прозоров.

Да и дальше не всё так печально, и сына Святослава, пусть и внебрачного, ей всё же придётся признать. И нет никаких сведений о том, что сделает это княгиня с большой неохотой. Чуть позже мы встречаем Владимира в кругу княжеской семьи, где он и воспитывался, а это не могло произойти без соизволения его грозного отца. В «Повести временных лет» указано конкретно, что когда печенеги осадили Киев, Ольга с тремя внуками находилась там – «и заперлась Ольга со своими внуками – Ярополком, Олегом и Владимиром в городе Киеве».

Между тем Л. Прозоров, будто бы не обращая внимания на натяжки своего изложения, продолжает развенчивать своего главного недруга. Как говорится, бить так бить. Поэтому следом он принимается за его дядю. Какой-никакой, а всё же родственник.

«Кстати, вопреки многим исследователям, этот Добрыня ровно ничего, кроме имени, общего с былинным богатырём, победителем лютой Змеихи, не имел. Как и его племянник не имел ничего, кроме имени, общего с Владимиром Всеславичем Красно Солнышко из былинного Киева на Дунае» (Л.П.).

Довольно странное утверждение, особенно если учесть, что в большинстве былин Владимир назван по отчеству, то есть Святославичем, а Добрыня сражается со Змеем Горынычем на Почайне-реке, что впадала в Днепр именно в том самом месте, где происходило крещение киевлян. Подвох можно найти везде, только не забывайте, что эти легенды или, если хотите, – былины, сочинял сам народ и передавал из уст в уста. Кого в этом случае обвинять? Всеобщую российскую безграмотность?

Но на Льва Рудольфовича аргументы не действуют, он продолжает бубнить и гундосить, только теперь его мишенью становится дядя Владимира, и он награждает княжеского родственника неожиданным прозвищем – Хазарин. Ну нет ничего обиднее, по мнению писателя, чем быть представителем народа хазар. Только вот мы уже видели, что к этому этносу ни Владимир, ни его родственники отношения не имели.

Вы уже поняли, отчего идут все нападки Л.Р. Прозорова на князя Владимира? Правильно. Потому, что он первым масштабно крестил Русь и тем самым проложил дорогу новой вере, сделав именно её официальной. Он смог сделать то, что до него не удалось ни Осколду, ни Ольге. Мало того, что вера в исконных богов оказалась с этого момента личным делом каждого, так теперь за неё можно было лишиться и жизни.

Но вдруг – удивительное дело! – Лев Рудольфович неожиданно заявляет, что из всех сыновей Святослава именно Владимир обладает теми качествами, которые столь необходимы государственному деятелю, – ясным умом и железной волей. Но Прозоров не был бы Прозоровым, если бы в эту бочку мёда не сунул ложку дёгтя. Вот как эта фраза звучит целиком в исполнении популярного автора: «Между теми же, кто остался на Руси, честь, воля и ум отца распределились неравномерно. Вспыльчивому Олегу хватало и чести, и воли… но недоставало ума или по крайней мере мудрости. Ярополк был честен и даже умен, только вот воли в нем было ничтожно мало, слишком мало для правителя даже Киевского княжества, не говоря уж про всю громаду оставленной отцом державы. Наконец, на севере, под бдительным оком внимательного и умного хазарина-вольноотпущенника, скрывшегося за славянским именем Добрыня, подрастал тот, кому судьба вдосталь отмерила и ума, и воли – вот только начисто обделила честью».

Итак, судьба обделила Владимира честью… Досадно…

А давайте для разнообразия согласимся с маститым «историком» и посмотрим, так ли уж это смертельно для главы громадного государства, которое со всех сторон окружено врагами, а заодно узнаем, что скажет по этому поводу Лев Рудольфович. Хотя ход мыслей Певца Языческой Руси представить не сложно.

Итак.

Внимательно проштудировав труды «человека, профессионально изучившего эпоху», как позиционирует себя Прозоров, мы пришли к удивительному выводу – для писателя не существует таких понятий как государственная необходимость, стратегическая целесообразность, военные и тактические хитрости. По его авторитетному мнению, правитель государства должен был быть прям, как черенок от лопаты, верить самым разнообразным клятвам, в свою очередь их приносить и постоянно совершенствоваться в вере. И войны он вести должен не ради каких-либо экономических и политических выгод своего государства, а исключительно во имя идеологических целей. Не верите – пожалуйста, сам писатель подтвердит свои постулаты, доверительно обращаясь к тем, кто изучает его труды. «Впрочем, читатель, если шепоток робичичей нашел дорожку к твоему сердцу, если ты тоже считаешь, что первейший долг воина и правителя – защищать шкуры… виноват, жизни и имущество подданных, а не всякую «вредную чушь» вроде истинной Веры, славы предков и воинской чести, утешу тебя…»

Да нет, не утешил Лев Рудольфович, а опечалил. Поскольку правитель, для которого жизни подданных шкуры и которому плевать на их благосостояние и безопасность, явно не должен стоять во главе государства. Такого руководителя надо в три шеи гнать с занимаемого места и срочно ставить другого – иначе быть беде. Потому что без поддержки народа любое государство, пусть даже с самой передовой идеологией, обречено на гибель.

Увлекаться теми идеологическими рассуждениями, которые приводит Прозоров, может простой дружинник, а вот правитель государства позволить себе такой роскоши не может. Не имеет права. Он отвечает за всю страну, за весь народ, на нём ответственность за судьбы и благосостояние подданных. Когда стоит вопрос о жизнях десятков, а то и сотен тысяч людей, он не может разрешить себе играть в благородство и увлекаться идеологической стороной проблемы, как об этом мечтает Лев Рудольфович. Любая его ошибка может привести к тому, что народ захлебнётся собственной кровью. А потому правитель должен уметь использовать любой шанс и любую возможность, чтобы этого не допустить. Но у Прозорова всё через другое место!

Прочитайте внимательно следующий постулат: «Вместе с тем рус воин, рус князь мог – обязан был! – быть беспощадным к нарушителям договора, «ряда», предателям. К тем, кто не выполнял своего долга. Обязанность воина – вооруженной рукой поддерживать миропорядок, а его нарушает не только и не столько внешний враг – как раз к нему могли быть снисходительны, – сколько клятвопреступник, нарушитель обычаев». Вдумайтесь в смысл – по Прозорову, главный враг это не тот, который атакует границы и грозит мечом, но к которому, по его глубокому убеждению, можно быть снисходительным, а внутренний. А вот это уже страшно. В прошлом веке в России тоже активно искали врагов внутри страны, и добром это не закончилось. Ну а заклинания про клятвы и нарушенные договоры становятся визитной карточкой писателя…

Что же насчёт того, чтобы «вооруженной рукой поддерживать миропорядок», то над этим утверждением можно только посмеяться. В Древнем мире этим занималась Римская республика, а в наши дни некое заокеанское государство только этим и промышляет. А потому Льву Рудольфовичу стоило бы подумать, прежде чем выдвигать такое утверждение.

Вернёмся к князю Владимиру. Он прежде всего политик, и политик блестящий, тонко чувствующий ситуацию, умеющий, если надо, выждать, выбрать подходящий момент, а потом нанести врагу победный удар. Идеология для князя – лишь дополнение к политике. Даже ненавистник князя Прозоров вынужден признать, что ему «судьба вдосталь отмерила и ума и воли». Но мы отметим ещё одно качество характера Владимира – личное мужество. Трус никогда бы не решился сменить веру в стране – он бы даже подумать об этом побоялся. А Владимир не только подумал – он это сделал.

И именно это Прозоров ставит ему в вину. Главным постулатом Льва Рудольфовича является то, что Старую Веру Владимир хотел изничтожить изначально – чуть ли не с малолетства.

«Что уж говорить про сына хазарской рабыни – для него, живого воплощения нарушения норм языческого кастового общества, сына женщины из враждебного племени, братоубийцы, старая Вера была особенно непереносима, низвергнуть её было особенно важно» (Л.П.).

Однако во всех летописях, вплоть до принятия Крещения, Владимир изображён язычником похлеще своего отца – при Святославе в Киеве человеческие жертвы не приносили. Вот отрывок из Новгородской I летописи, который наглядно показывает, чем занялся князь, когда сел на престол в Киеве. «И пакы нача княжити Володимер в Киеве, и постави на холме вне двора теремнаго: Перуна древяна, а главу сребрену, а ус злат, и Хорса и Дажьба и Стриба, Сеимарекла, Мокошь. И жряху им, наричюще их богы, и привожаху сынови свои и дщери, и жряху бесом, и оскверьняху землю требами своими; и осквернися земля Руская кровьми и холм ти».

Если отбросить в сторону риторику христианских монахов-летописцев, то мы увидим, что князь ведёт себя так, как и должен вести, – благодарит своих богов за победу в войне против брата Ярополка. Ни о каком отступничестве от Веры и речи нет.

Возможно, что приведённых выше фактов Льву Рудольфовичу покажется мало, а потому мы вновь обратимся к труду Марио Орбини «Славянское царство». И сеньор Марио без надрыва и эмоций сообщит нам о том, что Владимир «ввел паки в Киев Идолослужение и болванопочтение, ихже имяна Перун с главою сребряною, Услад, Корса, Дазва, Стриба, Зимцерла, Махош, и Кумиры учинены деревяные».

На это обратил внимание и А. Карпов: «Владимир, как он изображён в летописи, до своего крещения оставался убеждённым язычником и ярым противником христианской веры. Именно в годы его Киевского княжения, здесь, возле княжеского дворца будет возведено языческое капище и прольётся человеческая кровь – кровь варягов-христиан, отца и сына, принесённых в жертву языческим богам. Это позволяет предположить, что Владимир менее других братьев был подвержен влиянию бабки-христианки, хотя позднейшее церковное предание и настаивает на обратном».

«Убеждённый язычник, Владимир слишком рьяно отнёсся к делам веры. Он пытался реформировать само язычество, ввести общий для всей Руси культ княжеского бога Перуна…» (А. Карпов).

Или он только умело притворялся всё это время?

«Скажу сейчас одно – утверждения о какой-то «религиозной реформе» Владимира, о какой-то попытке внести якобы порядок в «хаос» религии предков, есть целиком и полностью домысел историков». Таков достойный ответ Льва Рудольфовича. Понятно, что в очередной раз ничем не подкреплённый. Кроме своей уверенности, конечно.

У Прозорова итог всегда один – прав только ОН, остальные историки занимаются ерундой и даром едят свой хлеб. Жаль, что примеров подобной правоты может найтись совсем немного. Живая фантазия, не имеющая границ, всё чаще берёт верх над здравым смыслом.

Точка зрения, принадлежащая А. Карпову, полностью объясняет дальнейшее поведение Владимира. И в том и в другом случае князь давал народу ту веру, которую исповедовал сам, и не он первый был такой в мировой истории, и не он последний.

«Киевляне, вчерашние язычники, будут принимать крещение как княжескую веру, причём как веру князя-триумфатора, победителя греков, подчиняясь прямому повелению Владимира, объявившего любого, кто откажется креститься, своим личным врагом» (А. Карпов).

Возвращаясь к теме двойных стандартов в творчестве Льва Рудольфовича, в очередной раз подметим то, что одному ставится чуть ли не в заслугу, для другого просто позор.

К примеру, князь Ярополк, развязавший братоубийственную войну и на чьих руках была кровь отца и младшего брата Олега Древлянского, по мнению Прозорова, «доверчивый и мягкосердечный государь». А вот Владимир, по приказу которого убьют Ярополка, – злодей и убийца. Возникает вопрос: почему одному можно, а другому нельзя?

И пусть Ярополка на братоубийство подбил Свенельд, но с князя это ответственности не снимает, поскольку именно он глава государства, а не воевода.

Другой пример.

Поскольку для Льва Рудольфовича нет ничего приятнее, как унизить ненавистного ему Владимира, он объявляет князя трусом.

«На самом деле по поводу его отваги никто из современников не питал никаких иллюзий – в исландской «Саге о Бьорне» креститель Руси выведен трусоватым «конунгом», который сам говорит про себя, что «не привык к поединкам».

Проклятие, даже в Исландии было известно, что этот человек – трус!» (Л.П.).

Продолжая последнюю фразу, так и тянет добавить:

«Грубо выругался Портос, привычно опустив огромную руку на эфес своей мощной шпаги».

Однако весь этот трёп писателя рассчитан только на человека эмоционального и легко увлекающегося. Мы же вновь обратимся к фактам. Риторику оставив на потом.

Далеко за примером ходить не будем, просто вспомним эпизод, случившийся под Доростолом, и не с кем-нибудь, а самим Святославом, отказавшимся принять вызов на поединок от византийского базилевса Иоанна Цимисхия.

К Святославу претензии есть? Отнюдь. Для многих, в том числе и Льва Рудольфовича, он является чуть ли не образцом. Что же тогда отказался от боя?

Лев Рудольфович быстро отреагировал на возможную угрозу, сразу высосав из пальца совершенно надуманное и ненужное оправдание для своего кумира.

«Скилица сообщает, что Иоанн Цимисхий пытался вызвать Святослава на поединок, мол, чем губить войско, не лучше ли «решить дело смертью одного мужа; кто победит, тот и будет властелином всего».

Практичному, циничному и абсолютно бессовестному армянину подобные романтические порывы были совершенно чужды. Поэтому надо полагать, что речь шла о хитрости, и Цимисхий попросту хотел завлечь врага в ловушку, сыграв на отваге и благородстве князя и обычае русов решать судьбу битвы поединком. Именно так это понял Святослав, попросту велевший передать цесарю, что он, Святослав, в своем уме, и сам знает, чего ему надо, если же императору ромеев неймется на тот свет, то в его распоряжении множество иных, известных ему способов. Последняя фраза, несомненно, была намеком на грязную историю с убийством Иоанном его друга, брата и вождя Никифора Фоки. Поединок был привилегией, которой удостаивали не всех. Поединок с братоубийцей, вероломным клятвопреступником и законченным лжецом унизил бы князя, даже происходи он по всем правилам. А на это, имея дело со столь скользким типом, как Иоанн Цимисхий, рассчитывать не приходилось. Так Алеша Попович не удостаивает честного боя распутника, нечестивца и колдуна Тугарина» (Л.П.).

Забавно. Каждый раз цитируя «препинаний и букв чародея», просто умиляешься его мастерству перевернуть всё с ног на голову.

Дело в том, что Святослава вызвал на бой не абы кто, а сам византийский император. Правитель величайшей Империи, раскинувшейся на двух континентах, военачальник, стоявший во главе самой грозной армии в мире.

Не было на данный момент более достойного противника под солнцем для Киевского князя, чем базилевс ромеев. И не могло быть!

Для Цимисхия поединок со Святославом, полководцем, сокрушившим Хазарский каганат, значил очень много. Перед глазами у Иоанна стоял пример великого базилевса Ираклия. В битве при Ниневии, состоявшейся 12 декабря 627 года, император в поединке срубил персидского полководца, а затем ещё двух военачальников, которые поспешили на помощь к своему командиру…

Сам Цимисхий был великолепным воином, а потому он явно хотел превзойти славой своего далёкого и легендарного предшественника. И тут представился уникальный случай.

Ведь такого противника как Святослав, чья слава нисколько не уступала его грозной репутации, нужно было ещё поискать! Бой из рядового события превращался в событие эпохальное и историческое, способное увековечить имя базилевса.

Опытный боец, мастерски владевший оружием, Иоанн был уверен в своих силах. Война была его стихией, он неоднократно лично водил войска в атаку и за спины подчинённых не прятался, а потому посылая вызов, действительно рассчитывал встретиться со Святославом на поле боя лицом к лицу.

Можно только представить, что бы произошло, прими Святослав вызов базилевса. Сейчас об этом писали бы книги и снимали кино, тот же Лев Рудольфович вещал бы о поединке, захлёбываясь от восхищения. А какой сюжет для Голливудского блокбастера пропал! Но это в наши дни, а в те времена такой сюжет был бы хитом любого летописца и сказителя.

Если бы такой бой состоялся, он, несомненно, вошёл бы в историю.

Неужели Цимисхий хотел оставить в ней след как трус и подлец?

В такую ерунду не поверят даже пионеры.

Но Лев Рудольфович намётанным оком обнаружил хитроумную ловушку со стороны византийцев, которую, по его словам, увидел также и Киевский князь. А потому, быстренько соскользнув на излюбленную тему, писатель снова заговорил о разнообразных клятвах, поскольку поединок с «вероломным клятвопреступником и законченным лжецом унизил бы князя, даже происходи он по всем правилам».

Благополучно свалив всё на Цимисхия, Прозоров прикрыл тему.

Итог один. На Цимисхия возводить напраслину не будем. Но Святослав на вызов не отреагировал. Даже критически настроенный А. Королёв отметил, что: «Судя по рассказам византийцев, Святослав не любил решать вопросы в единоборстве с противником». Это не трусость. Просто Святослав считал, что его дело людьми руководить и за ходом сражения следить, а не в личной доблести упражняться. И это правильно. И ничего боле.

Так почему же русский князь Владимир должен принимать вызовы на поединок от всякого встречного-поперечного, немытого-неумытого печенега, когда его отец отказался от поединка с самим императором, хотя и мог этим решить исход всей войны?

К тому же даже неумытый печенег знает табель о рангах, чего не скажешь про учёного Льва. А поэтому и вызывает степняк на бой не самого князя, что выглядело бы полным идиотизмом, а лишь любого из его воинов, готового померяться силой.

«И подъехал князь печенежский к реке, вызвал Владимира и сказал ему: «Выпусти ты своего мужа, а я своего – пусть борются. Если твой муж бросит моего на землю, то не будем воевать три года; если же наш муж бросит твоего оземь, то будем разорять вас три года» («Повесть временных лет»).

А примет вызов сам князь, так прекрасно, это его выбор, и поединщик от вызова не уйдёт. Только вот есть нюанс: Владимир, как и его отец, Святослав, не обязан быть самым искусным бойцом в своём войске.

Не обязан!!!

Однако Святослава Прозоров всё равно награждает прозвищем «Храбрый», зато Владимир получает за то же самое действо ото Льва Рудольфовича только плевки.

Но мы и не ожидали объективности от «лиходея непечатного слова».

Чтобы не останавливаться на этом, приведём ещё один пример обличения малодушия Киевского князя.

Вот как трубит об этом на всю Россию Прозоров: «Печенеги, от которых недостойный сын Святослава прятался под мостом, наверняка знали о ней не хуже скандинавов».

Это всё о ней, о трусости. О трусости и отсутствия достоинства.

Давайте разбираться, что это за мост такой, и каким образом князь Владимир там оказался. «В год 6504 (996) … пришли печенеги к Василеву, и вышел против них Владимир с небольшою дружиною. И сошлись, и не смог устоять против них Владимир, побежал и стал под мостом, едва укрывшись от врагов» («Повесть временных лет»).

Вот, собственно, и всё.

Из текста летописи ясно видно, что произошёл внезапный набег степняков, князь собрал всех воинов, кто был под рукой, и выступил навстречу печенегам. Владимир прекрасно понимал, что если врага не остановить или хотя бы не задержать, то тысячи смердов окажутся в неволе или будут порублены злыми кочевниками. Время для принятия решения и выполнения его было в обрез. Потому князь не стал собирать всю рать, а вышел навстречу врагу с кем мог. Владимир отдавал себе отчёт в том, что идёт на большой риск, но иного выхода в данной ситуации просто не было.

Появлялся шанс, что люди успеют скрыться от печенегов.

Будь он трусом, засел бы себе в Киеве и пережидал беду, отвечая особенно любознательным: «И рад бы помочь, да не могу, полки собираю, а вот как соберу, то ужо покажу супостатам!» И всё! А главное, спросу никакого – князь рать собирает, дабы отпор ворогу дать. Так нет, вскочил в седло, дал шпоры коню и ринулся в бой «с небольшою дружиною» Родину защищать. Простых людей спасать. Как хотите, но, на наш взгляд, трусостью здесь и не пахнет. Тут больше лихой отваги и безрассудства, бесшабашности и гусарства.

А то, что после разгрома и гибели дружины Владимир укрылся под мостом и этим спас себе жизнь, то это обычное явление, любой бы на его месте так и поступил.

Легко охаивать человека за глаза, сидя в уютном кабинете за компьютером, вместо того чтобы попытаться поставить себя на его место. Ещё большой вопрос, подставил бы Лев Рудольфович свою с красиво выбритым оселедцем голову под печенежские сабли по идейным соображениям или же предпочёл всё-таки пожить на белом свете и уклониться от встречи с кочевниками?

За первое не поручимся.

Прозоров буквально из всех своих сил старается представить Владимира как абсолютно бездарного и трусливого полководца, но факты – вещь упрямая, и всё дело в том, что за свою жизнь сын Святослава проиграл лишь одну битву (у Василёва) и ни одной войны! Чего не скажешь даже о его легендарном отце, который, как ни поверни, а войну с Империей проиграл.

Вот так плавно мы от личной смелости перешли к качествам, характеризующим Киевского князя как деятеля государственного.

Понятно, что Прозорову внешняя политика Владимира тоже не по нутру.

И тут-то князь ему не угодил. Проснулся Лев Рудольфович, зашумел, словно лес на ветру: «Начал с грабежа соседей, выбирая послабее и побогаче. Ятвяги, радимичи, вятичи, опять вятичи, ляхи… Что жертвы набегов были братьями по языку, крови, вере, его не волновало ничуть» (Л.П.).

Хотя Лев Рудольфович всё в свою дуду. Ответ у него готов буквально на всё и как всегда предсказуем – князь слаб и трусоват, а потому и противников выбирает по своему образу и подобию.

Только пуля снова ушла в молоко. Или стрела, как у приличного язычника.

Попробуем и мы вслед за «историком» разобраться во внешней политике Киевского князя.

Для этого обратимся к письменным источникам: «В год 6489 (981). Пошел Владимир на поляков и захватил города их, Перемышль, Червен и другие города, которые и доныне под Русью».

Ляхи так ляхи. Начнём с них, как начал и князь.

Поляки во все времена были злейшим врагом и Руси, и России. Они досаждали нам при первом же удобном случае. Вонзить нож в незащищённую спину для них было проще простого, только повернись к ним этой спиной.

Что плохого в том, что князь разгромил исконных врагов нашей страны?

А если ещё учесть, что в 966 году польский князь Мешко I принял христианство, то возмущение Льва Рудольфовича вообще непонятно – ему бы радоваться надо, что зловредных христиан побили!

Идём дальше: «В том же году победил Владимир и вятичей и возложил на них дань – с каждого плуга, как и отец его брал».

Из текста следует, что в какой-то момент вятичи отложились от Киева и перестали платить дань – Владимир лишь восстановил то положение вещей, которое существовало при Святославе. Поэтому стоны Л. Прозорова по данному вопросу совершенно лишены смысла – раз сын делает то, за что писатель хвалил отца, то какой смысл тогда хаять деяния сына? А когда неугомонные вятичи восстали вновь, то князю опять пришлось принимать меры. «В год 6490 (982). Поднялись вятичи войною, и пошел на них Владимир, и победил их вторично». А ведь до крещения Руси было ещё не скоро, и потому этот поход был явно предпринят не с целью навязать христианство вятичам!

Таким образом, мы ясно видим, что речь шла о целостности государства в границах, оставленных Святославом Владимиру, который таким образом спасал страну от развала. Отколись вятичи – их примеру последуют другие славянские земли. Не дай укорот, не прояви князь характер, попытки будут повторяться раз за разом, и тогда крови прольётся больше, а итог – развал Киевской Руси.

Однако Лев Рудольфович всё стенает! «В год 6491 (983). Пошел Владимир против ятвягов, и победил ятвягов, и завоевал их землю. И пошел к Киеву, принося жертвы кумирам с людьми своими» («Повесть временных лет»).

Новый поход, новая победа, враг повержен, и даже жертвы старым богам, столь милым сердцу Прозорова, приносятся, а он опять недоволен! А ведь после смерти Владимира ятвяги постоянно будут делать набеги на Русь вплоть до XIII века, и даже Даниилу Галицкому придётся совершать походы в их земли.

Воистину трудно угодить человеку, который даже от фонарного столба требует признания его богов и немедленного перехода в язычество.

Однако Прозорова уже ничем не остановить, и писатель мчится вперёд как всесокрушающее цунами. Он приводит новый аргумент, как ему кажется, абсолютно убойный – речь идёт о походе Владимира против Волжской Болгарии. «После первых же стычек Добрыня подходит к Владимиру и заявляет: «Посмотрел я пленных, все в сапогах, эти дани платить не будут. Пойдём, поищем лапотников». Владимир соглашается – и заключает мир с болгарами» (Л.П.).

Здесь писатель нисколько не погрешил против истины, поскольку практически дословно воспроизвёл этот диалог между дядей и племянником на основании «Повести временных лет», но только диалог и не более того!

Вот как это звучит полностью: «В год 6493 (985). Пошел Владимир на болгар в ладьях с дядею своим Добрынею, а торков привел берегом на конях; и победил болгар.

Сказал Добрыня Владимиру: «Осмотрел пленных колодников: все они в сапогах. Этим дани нам не давать – пойдем, поищем себе лапотников».

Как мы видим, речь в «Повести» идёт не о первых стычках, которые мелькнули в воображении Льва Рудольфовича, а о победе над Волжской Болгарией. И это подтверждается многочисленными письменными источниками – дело в том, что хотя русские летописи из разных сводов иногда противоречат друг другу, путают хронологию событий и вообще частенько имеют совершенно разные взгляды на одну и ту же проблему, здесь же они единодушны.

Для примера возьмём Новгородскую I летопись младшего извода: «В лето 6493 (985). Иде Володимир на Болгары с Добрынею, уем своим, в лодьях, а Торкы берегом приведе на конех; и тако победи Болгары».

Пусть простят нас за обилие цитат, но по-другому бороться с поборником языческих ценностей просто невозможно, поскольку мастерски владея пером, он запросто может навести тень на плетень, а потому процитирую отрывок из труда В.Н. Татищева, который является для Л. Прозорова признанным авторитетом.

Для начала сделаем небольшое пояснение. Из текста Василия Никитича может сложиться ошибочное представление о том, что поход был на Дунайскую Болгарию, поскольку здесь присутствуют сербы, а русская рать движется по Днепру. Но это не так, в «Памяти и похвале князю Владимиру» содержится конкретное указание на то, с кем же воевал Киевский князь. «На кого шел, одолевал: радимичей победил и дань на них положил, вятичей победил и дань на них положил, ятвягов взял, и серебряных болгар победил; и хазар, пойдя на них, победил и дань на них положил».

Серебряными болгарами называли волжских болгар, да и присутствие хазар в тексте прямо указывает на то, что действия развернулись на Волге, где влачили жалкое существование остатки некогда грозного каганата.

Теперь Татищев. «6493 (985). Война на болгар и сербов. Болгары побеждены. Владимир, собрав воинство великое и Добрыню, вуя своего, призвав с новгородцами, пошел на болгар и сербов в ладьях по Днепру, а конные войска русские, торков, волынян и червенских послал прямо в землю Болгарскую, объявив им многие их нарушения прежних отца его и брата договоров и причиненные подданным его обиды, требуя от них награждения. Болгары же, не желая платить оного, но совокупившись с сербами, вооружились против него. И после жестокого сражения победил Владимир болгар и сербов и попленил земли их, но по просьбе их учинил мир с ними и возвратился со славою в Киев, взятое же разделил на войско и отпустил в дома их».

Ну и в чём же здесь позор, ведь мирный договор заключён после убедительной победы над врагом, а не «после первых же стычек», как пытается представить дело Лев Рудольфович. Судя по всему, ему не даёт покоя фраза о сапогах и лапотниках, но дело в том, что слова Добрыни следует рассматривать в контексте всей внешнеполитической ситуации на границах Руси, а не только в рамках русско-болгарского конфликта.

Дело, скорее всего, здесь вот в чём.

Отец Владимира, великий воитель Святослав, сокрушил Хазарский каганат и низвёл его до ранга второстепенной державы, но вот сделать то же самое с Волжской Болгарией не успел – сам пал под ударами печенежских сабель. Судя по всему, это вознамерился сделать его сын, который собрал практически общерусское войско и выступил в поход. Действительно, победа была сокрушительной, но Владимир и Добрыня увидели, что до полного подчинения Волжской Болгарии ещё очень далеко, а тотальная война, которую они планировали, может затянуться здесь надолго. Это было бы не ко времени, поскольку именно сейчас на южные границы Руси усиливается натиск печенегов, а вести войну на два фронта смертельно опасно для любого государства.

Заключив выгодный мир с болгарами, Владимир развязал себе руки на юге, бросив все силы на борьбу со степью – «бе бо рать от Печениг; и бе бьяся с ними и одоляя им» (Новгородская I летопись).

Как видим, борьба начиналась страшная, и Владимир решает придать ей общегосударственный характер. «В год 6495 (987). И сказал Владимир: «Нехорошо, что мало городов около Киева». И стал ставить города по Десне, и по Остру, и по Трубежу, и по Суле, и по Стугне. И стал набирать мужей лучших от славян, и от кривичей, и от чуди, и от вятичей, и ими населил города, так как была война с печенегами. И воевал с ними, и побеждал их» («Повесть временных лет»).

Причём все летописи, которые повествуют об этих событиях, отмечают успехи князя в борьбе со степняками. И сетования на то, что Владимир не заключил с ними мир, лишены основания. А В.Н. Татищев конкретно указал причину, по которой мирное соглашение в тот момент со Степью было невозможно – «поскольку печенеги часто страну сию, набегая, разоряли; хотя сами часто побеждены и побиваемы были, но неудобно было их, из-за множества владетелей их, миром успокоить».

Та же самая проблема, с которой в своё время столкнулись и Святослав, и Игорь!

Только вот опасность к этому времени возросла многократно, и Владимиру пришлось расхлёбывать ту кашу, что заварил его воинственный отец. А потому – никаких дальних заморских походов. Все силы на оборону страны!

Но, по мнению Прозорова, это абсолютно ничего не значит.

Снова приходится констатировать, что в угоду своим симпатиям и антипатиям Прозоров выворачивает историю наизнанку. Хотя нас не оставляет стойкое ощущение того, что если бы Владимир не принял христианство, а остался язычником и продолжил агрессивную политику отца, то Лев Рудольфович разразился бы таким пламенным панегириком в его честь, что мартеновская печь просто бы удавилась от зависти!

Ведь писатель ненавидит Владимира не за то, что тот плохой человек и негодный правитель, а за то, что тот отрёкся от Старой Веры и принял христианство. Хотя это личное дело каждого, в кого ему верить, а в кого не верить, другое дело, что Владимир был не частным лицом, а главой государства со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Ну а дальше мы постепенно переходим к событиям, которые вызывают у Льва Рудольфовича штормовые приливы ярости и появление обильной пены изо рта, прямо как у берсеркера или огнетушителя.

Этап первый. Лирический. Владимир идёт на Византию и добывает себе жену.

Даже освещая такое знаковое событие, как поход на Херсонес, Лев Рудольфович действует в своём духе.

Правда, автор уже становится предсказуем, можно сказать наперёд, что он поведает читателю, – будет осуждать поход в Крым и всячески поносить Владимира.

Звучит это примерно так: «…Закончил же «государственный ум» (князь Владимир) превращением в наемника византийцев. Никто, даже крестившийся Оскольд, даже Ольга, не опускались до такого. Подавил мятеж в богатейшем крымском городе, неплохо, надо думать, на том поживившись; а в качестве «ста бочек варенья и ста пачек печенья» получил из Царьграда «собиратель»-наемник ошейник с крестиком и чернявую смуглянку-принцессу. Снизошли-таки «богоизбранные» императоры».

С чего Прозоров взял, что Владимир стал наёмником Византии, не понятно, сам писатель пояснить своё умозаключение не удосужился, а посему давайте и мы выскажем своё предположение на этот счёт.

Если исходить из подхода Льва Рудольфовича к любой исторической проблеме, то в Херсонесе должны были поднять восстание местные язычники против власти и христианства, и тогда коварные базилевсы обратились к Владимиру с просьбой его подавить. А взамен «сто бочек варенья и столько же печенья». Видимо, падок был Киевский князь на сладкое.

Одна беда – летописи поход на Херсонес никак не связывают с просьбой императоров, а только лишь с желанием самого Владимира, который этот поход и спланировал.

Место нанесения главного удара по Византии Владимир выбрал идеально – Херсонес Таврический, город на территории современного Крыма. И за море идти не надо, и от Руси недалеко, а главное, Империя здесь была особенно уязвима.

Князь прежде всего учёл факт того, что переброска подкреплений из Константинополя будет связана с большими трудностями, поскольку их можно было доставить только морем. В отличие от своего отца, который вторгся прямо в осиное гнездо и в итоге был вынужден отступить под напором войск Империи, которые находились недалеко от своих военных баз, здесь подобного произойти не могло. Захватив Херсонес, Киевский князь крепко взял Византию за горло и сам стал диктовать условия базилевсам.

Вопрос о том, менять или не менять веру, перед Киевским князем уже не стоял, выбор был уже сделан, просто нужно было сделать это так, чтобы исключить какую-либо зависимость Руси от Византии. О чём и поведал нам летописец, оставив запись о том, как князь советовался в Киеве со своими людьми: «И спросил Владимир: «Где примем крещение?» Они же сказали: «Где тебе любо». И когда прошел год, в 6496 (988) году пошел Владимир с войском на Корсунь, город греческий, и затворились корсуняне в городе».

Ни о каком мятеже в Херсонесе и речи нет, а если даже он и был, то правильно сделал Киевский князь, что его подавил.

На своих рубежах гораздо лучше иметь город, где есть стабильная власть и твёрдая рука имперского правителя, а не правит кучка смутьянов, от которых можно ожидать чего угодно.

Впрочем, как мы помним, к врагу внешнему писатель Прозоров относится очень доброжелательно, как-то раз даже отметив в припадке благодушия, что русы «как раз к нему могли быть снисходительны».

Однако в этот раз цель похода была не только в том, чтобы пограбить и напугать.

Владимир задумал действительно грандиозное мероприятие, да и сама его комбинация была многоходовой. Поход на Херсонес (Корсунь) был лишь только одной из её составляющих, точнее, первым её этапом, заняв город и диктуя свои условия Византии, князь планировал ни много ни мало, а взять себе в жёны сестру базилевсов Анну.

«Правда заключалась в том, что Владимир принял крещение вовсе не из убеждения, а потому, что это было условием его женитьбы на греческой царевне. Владимир крестился из-за выгодной политической комбинации» (С. Лесной).

Сын Святослава прекрасно понимал, что за язычника императоры Василий и Константин свою сестру не отдадут никогда, а получать крещение из их рук значило признать зависимость Руси от Империи. Вот и дилемма. Как её решить?

А просто! Огнём и мечом!

Если взять Херсонес, там креститься, а затем отдать город в качестве выкупа за невесту, то все останутся довольны итогом, и при этом никто никому не будет должен!

При удачном стечении обстоятельств Киевский князь просто расплатится с будущими родственниками их же добром, нисколько не ущемляя интересов Руси и своего престижа.

Мало того, даже его воины останутся при добыче.

Вот это класс!!!

Именно это и имел в виду В.Н. Татищев, когда отметил, что: «Владимир положил намерение летом идти на Корсунь и там просить у царя в жену себе сестру их».

В этом противостоянии с Империей инициатива постоянно была у Владимира, который учёл опыт походов на Империю нескольких поколений киевских князей. Византийцы за ходом его дел и мыслей просто не поспевали.

Владимир, «собрав великое войско, пошел весною на град Корсунь греческий» (В.Н. Татищев).

Обложив город как со стороны суши, так и с моря, русы приступили к осаде.

Сразу же закипели яростные бои, поскольку воины гарнизона и горожане не собирались отсиживаться за стенами, а выходили сражаться за городские ворота. Но перевес как численный, так и качественный был на стороне русов, и в итоге вылазки горожан прекратились, однако на предложение открыть ворота они ответили отказом, надеясь получить помощь от метрополии.

Попытки подвести к городу насыпь успехом не увенчались, а потому оставалось лишь два выхода – либо брать измором, либо генеральным штурмом.

Очевидно, что Владимир не хотел терять своих воинов в лобовой атаке, он явно не был знаком с передовыми трудами Льва Рудольфовича, где тот прямо указывал, что «для язычника война – прежде всего ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ Богам и духам».

Хотя, может, и просматривал на досуге, да не согласился, а потому, отбросив книгу в сторону за ненадобностью, предпочёл действовать иначе.

Поразмышляв, князь решил заморить город блокадой, ожидая, когда от нужды и лишений горожане откроют ворота. Помощь из Константинополя всё не шла и не шла, а поскольку лето закончилось, то появилась реальная перспектива, что в связи с изменением погоды к худшему она не придёт вовсе.

Владимир рисковал. Если осада перейдёт в затяжную стадию, то его войско тоже ждут тяготы и лишения, хотя защитникам Херсонеса придётся ещё хуже. Но и горожане понимали, что их ждёт впереди. Не желая больше терпеть затянувшиеся неудобства и не имея понятия, когда же всё это закончится, жители и гарнизон решили сдать город.

«Тогда один корсунянин, именем Анастасий, пустил стрелу с письмом, написав такое: «Колодцы, которые за тобою на восточной стороне, из тех вода трубами идет во град, прекопав, отними». Владимир же, получив сие, воззрел на небо и сказал: «Если сбудется сие, сам здесь крещусь» (В.Н. Татищев).

В итоге Херсонес остался без воды и открыл ворота, а князь в нём крестился.

И сразу – вопль негодования, стоны и причитания. Опять что-то не так!

«В любом случае, из летописей вырисовывается впечатление, что крепости Владимир брал исключительно с помощью измены. По-другому не умел» (Л.П.).

Так Прозоров выражает своё недовольство тем, каким способом князь овладел городом. Лев Рудольфович коварен! Снова лукавит, ведь Владимир брал приступом Полоцк, да и во время войны с ляхами, когда княжеские войска будут захватывать один за другим вражеские города, не в каждом их будут встречать хлебом с солью.

Но вернёмся в Херсонес, где накануне сдачи города Владимир пообещал принять христианство.

Скорее всего князь, как обычно, хитрил, и, произнося слова о смене веры под стенами крепости, явно играл на публику – как мы помним, решение о крещении было принято ещё в Киеве.

В итоге Владимир получил жену, а отчаявшиеся было братья-базилевсы с радостью вернули Херсонес в лоно Империи.

Ну и где тут «византийский наёмник», как называет Владимира Прозоров?

Далеко не каждый правитель удостаивался чести сочетаться браком с представительницей правящего дома Византии. Это крупнейший успех внешней политики сына Святослава. Просто так, без мощного нажима, базилевсы никогда бы её не отдали вообще ни Киевскому князю, ни какому другому правителю. Значит, Владимир крепко держал за горло Империю, раз Василий и Константин вынуждены были пойти на его условия. Князь действовал как победитель, а то, что после взятия Херсонеса он принял христианство, не является показателем его слабости перед Византией.

До Владимира заполучить в жёны византийскую принцессу удалось только болгарскому царю Петру. Едва вступив на престол, он атаковал ромеев в Восточной Фракии и захватил крепость Визу, после чего заключил мирный договор с Империей и получил жену из императорского дома.

Впрочем, Прозоров и Петра не жалует – как же, перестал воевать с ромеями, замирился с христианами, да и против Святослава посмел выступить!

Слишком уж однобокий подход к предмету, пора расширять кругозор.

Но Прозоров не унимается, и чтобы Владимиру не скучно было, он находит улики, которые уличают в тягчайших преступлениях его нового родственника базилевса Василия II, которого впоследствии нарекут Болгаробойцей. Мол, рыбак рыбака…. И так далее.

«Сам Василий пришёл к власти, отравив в сговоре со своим тёзкой, главой придворных евнухов, своего отчима Иоанна Цимисхия. Вслед за Иоанном юный государь отравил чересчур ушлого скопца – на всякий случай».

Но это всего лишь версия Льва Рудольфовича, не более того, давайте для интереса окунёмся в записи другого Льва – Диакона, человека более сведущего, к тому же современника описываемых событий.

«Между тем император Иоанн, выйдя из Сирии, шел по направлению к Византии, по пути он увидел угнетаемые проедром и паракимоменом Василием Лонгиаду и Дризу, благодатные, цветущие области, которые ромейское войско отвоевало ранее для империи ценой обильного пота и крови. Как и следовало ожидать, император испытал печаль и досаду; он порицал корыстолюбивую жестокость проедра. Опасаясь гнева повелителя, Василий не мог возражать ему открыто, но втайне посмеялся над его словами; видя, что впал в немилость, проедр замыслил устранить его каким-либо образом. Когда император прибыл в равнину Атроады, прилегающую к Олимпу, он остановился в доме патрикия Романа, украшенного достоинством севастофора. Там, говорят, какой-то евнух из слуг, то ли сам нерасположенный к императору, то ли прельщенный и совращенный обещаниями даров со стороны тех, которые из зависти к хорошему стремятся к переворотам (об этой второй причине больше говорят, чем о первой, и больше ей верят), подал императору отравленный напиток, а тот, ничего не подозревая, выпил яд как полезное для здоровья питье. На следующий день члены его одеревенели и всем телом овладела слабость, а искусство врачей оказалось пустым и тщетным – они не могли распознать признаки этого внезапного заболевания».

Византийский историк, нимало не колеблясь и без всякой тени сомнения называет конкретного виновника смерти Цимисхия, а также указывает и причины, которые побудили евнуха так поступить – император подготавливал опалу не в меру зажравшегося царедворца. Василий II сделал то, что не успел сделать Цимисхий, – он сослал проедра в ссылку в Стенон и аннулировал все его распоряжения. Там евнух и умер, причём ни о каком отравлении и речи нет, Лев Диакон просто отметил, что «он ушел из жизни, а состояние его было предано разграблению и расхищению».

Как это понимать, Лев Рудольфович?

Историк должен уметь хотя бы работать с документами. Постоянно передёргивать факты просто некрасиво.

Называя Цимисхия отчимом Василия II, писатель в очередной раз проявляет невежество, поскольку женат был Иоанн не на царственной шлюхе Феофано, матери будущего Болгаробойцы, а на Феодоре, дочери Константина Багрянородного. По свидетельству Льва Диакона, Феодора «не слишком выделялась красотой и стройностью, но целомудрием и всякого рода добродетелями, без сомнения, превосходила всех женщин». Отчимом Василию приходился базилевс Никифор Фока, но вот беда, того зарубил именно Цимисхий, а потому и не успел Василий II отравить отчима, как об этом вещает Прозоров.

Вот так, Лев Рудольфович, тенденция, однако!

Итак, этап первый закончен. Владимир с красавицей женой и обогатившейся дружиной возвращается на родину в качестве победителя ромеев.

Переходим к следующему этапу.

Итак, этап второй – духовный.

Вернувшись домой, Владимир начал активно крестить Русь. Делая христианство официальной религией. Тема больная, и не только для Льва Рудольфовича.

Давайте попробуем разобраться, что подтолкнуло Киевского князя, ещё совсем недавно отъявленного язычника, к такому шагу. Ведь это случилось не по простой прихоти князя. Сидел себе, сидел, вдруг хлоп по лбу, озарение нашло, а давай-ка я крещу Русь целиком, без остатка, то-то жене приятно будет.

Такое бывает только в сказках, да и то не во всех.

Как говаривал Лев Рудольфович, предложим свою версию.

Начнём с, казалось, бы не самого существенного на первый взгляд определения, а именно веротерпимости, или толерантности.

Правда, в Древней Руси таких заумных слов не знали, а поэтому толерантность опустим.

Итак, веротерпимость. Прозоров в каждой своей книге нас приучает к тому, что люди, жившие в те давние времена и исповедовавшие веру в Старых Богов, очень терпимо относились не только к своей вере, но и к другим. Поэтому не мешали иноверцам, а наоборот, относились к их религиям с особым почтением. Все религии жили мирно, в любви друг к другу. И так до тех пор, пока христиане, пригретые на груди у язычников, не учинили свой религиозный переворот.

Однако не всё так просто. Веротерпимость сама по себе штука тонкая, интимная, и главное, что нестабильная. Чаще всего она напрямую зависит от ситуации.

Когда твой сосед, абсолютно нормальный и дружелюбно настроенный к тебе человек, то вроде как и всё равно, в каких богов он верит, каким силам поклоняется. Тебя лично это не задевает, и ладно. Оргий не устраивает, и хорошо. Жертв дома не приносит, кровью твой двор не забрызгивает, вот и славненько. А так, поможет, когда нужно. Подскажет, если спросят, а то и денег взаймы даст при случае. Для этого и нужны соседи, не только же для того, чтобы с ними ругаться. Это один вариант.

А вот когда к верховной власти приходит человек иной, возможно, непонятной тебе веры, при том, что приверженцев её в стране, городе, округе явное меньшинство, это уже тревожит, настораживает, а то и вызывает агрессию. Особенно в те времена.

Ярким примером здесь является та же Хазария.

Так вот, христианство хоть и давно уже пустило на Руси свои корни, но массовой религией ещё пока не являлось. Приверженцев новой веры становилось всё больше и больше как среди знати, так и среди зажиточных слоёв населения, но до того момента, когда она станет официальной религией всего государства, было ещё очень далеко.

А Владимир был наверняка наслышан о том, что случается с правителями, лишёнными поддержки масс из-за религиозных разногласий. О том, что произошло с князем Осколдом, он наверняка был осведомлён куда лучше нас с вами, а главное, видел причину случившегося.

Попытка Осколда крестить Русь не удалась, а смерть князя была закономерной и поучительной.

Ольга была христианкой, но и у неё, несмотря на веротерпимость окружающих, всё было не всегда просто. А судьба Улеба, дяди Владимира по отцу, который погиб от руки брата именно из-за расхождений в вере, тоже служила наглядным примером.

Владимир всё это видел. Вывод был один – опрометчивых шагов допускать нельзя.

Принимая самому иную религию, в данный момент христианство, необходимо было нести его в широкие массы и приучать к ней народ. Как бы жестоко со стороны это ни выглядело.

Если бы Владимир засомневался, что что-то может пойти не так и его план сорвётся, то он никогда не ввязался бы в подобную авантюру. Но князь рассчитал всё правильно, потому и победил. Пусть не без сопротивления, но по-другому и быть не могло.

Опять же, пойдя на такой рисковый шаг, Владимир должен был быть уверен, что вся страна не встанет против него в едином порыве плечом к плечу. Такую войну ему было не выиграть. И глубоко ошибается господин Прозоров, когда глаголит о приверженности всего населения Руси Старым Богам.

Не была уже Русь единой в вере, потому и стало возможным Крещение. А это повод Льву Рудольфовичу задуматься над правильностью своей теории.

Только представьте – крестить всю страну насильно! На это ни у кого не хватит ни сил, ни способностей. А Владимир выиграл эту войну не только за счёт силы и жестокости. Наглядным примером тому может служить его общение с дружиной.

Если уж дружина не примет крещения, то тогда всё, конец всем далеко идущим княжеским планам. Но дружина поддерживает своего князя и соглашается креститься вместе с ним. Всё это говорит о высоком авторитете Владимира среди своих людей. Или и их Прозоров наречёт трусами, изменниками и наёмниками Византии? А как же право человека на выбор?

С другой стороны, если люди Киевского князя сплошь были трусами и плохими бойцами, как это пытается представить Прозоров, то как тогда они могли победить доблестных язычников? Ведь их было значительно меньше по отношению к тем, кто поклонялся Старым Богам!

Просто Владимир жил в то время, когда отношение к христианству изменилось. Конфликт между религиями постепенно набирал силу.

Достаточно вспомнить, что совсем недавно его отец Святослав приказал разрушить христианские церкви в Киеве. Затем последовало убийство христианина-брата и других воинов, верующих во Христа. Вот и вся веротерпимость.

Оставаться христианином могло быть и небезопасно. Всё до случая. Веротерпимость отступила на второй план. Видимо, этот конфликт запал в душу князя.

Так почему тогда именно христианство?

Летописи не скрывают, что князь Владимир подошёл к выбору религии взвешенно. Скорее головой, чем сердцем. Он уже знал, что религий много и что он сам волен сделать свой выбор. Размышлял и взвешивал. Возможно, даже сейчас он был в первую очередь политиком. И перед его глазами был пример мощнейшего из государств – Византии, государства, где христианство не просто процветало, а было практически единственной религией, имеющей вес.

Вдобавок ко всему, князю как нельзя лучше подходил тезис – вся верховная власть от Бога. А ему, незаконному сыну Святослава, нужна была любая опора, чтобы удержаться у власти и укрепить её. А это была уже не опора, это была свая, надёжно вколоченная в грунт народного сознания.

Отрицать факт того, что смена веры на Руси проходила далеко не мирно и сопровождалась большой кровью и вооружёнными столкновениями, – глупо.

Однако и говорить о том, что государство буквально захлебнулось в крови, и борьба двух религий длилась несколько столетий – неумно, поскольку мы такими фактами не располагаем.

Но вот что говорит по поводу источников на данную тему Лев Рудольфович: «Можно заметить, что о второй, после крещения, половине правления Владимира мы вообще знаем очень мало. Летописи почему-то молчат…

Однако кое-что всё же дошло до нас – в очень поздних списках, но дошло. Речь, прежде всего, о летописи, известной как Иоакимовская. Она сохранилась только в пересказе В.Н. Татищева».

Давайте же и мы обратимся к известиям Татищева, который пользовался сведениями Иоакимовской летописи, и рассмотрим, как проходило крещение на примере двух самых крупных городов Руси – Киева и Новгорода.

Вот как обстояло дело в столице.

«Тогда Владимир послал по всему граду, говоря: «На утро всяк сойдет на реку Почайну креститься; а ежели кто от некрещеных завтра к реке не явится, богатый или нищий, вельможа или раб, тот за противника повелению моему сочтен будет». Слышав же сие, люди многие с радостию шли, рассуждая между собою, ежели бы сие не было добро, то б князь и бояре сего не приняли. Иные же нуждою последовали, окаменелые же сердцем, как аспиды, глухо затыкающие уши свои, уходили в пустыни и леса, и да погибнут в зловерии их».

Татищев вряд ли пошёл бы против истины и стал выдумывать сказочки о том, что в Киеве часть горожан крестилась охотно, поскольку их на это сподвиг пример князя и бояр.

Ведь разговор идёт не о том, чья религия лучше или хуже. Это просто констатация факта. Татищев не полемизирует, а просто отражает событие в том виде, в котором оно дошло до него в документах. Потому что когда историк будет рассказывать о крещении Новгорода, то подобных заявлений уже не будет, а это говорит лишь об одном – довольно значительная часть киевлян сменила веру без особых проблем. Василий Никитич, оставаясь объективным и беспристрастным, также рассказывает о тех, кто новую веру не принял и ударился в бега, лишь бы не молиться чужеземному Богу.

На основании свидетельств как Иоакимовской летописи, так и других летописных сводов, можно сделать вывод о том, что в Киеве обошлись без крови, а пострадали только деревянные идолы Старых Богов.

А вот в Новгороде всё обстояло иначе. Поэтому, не вдаваясь в пафос и не захлёбываясь от эмоций, как это свойственно Льву Рудольфовичу, мы постараемся осветить этот мрачный момент отечественной истории более реалистично. Итак.

Владимир принимает решение о крещении Новгорода, но понимая, что так просто там никто веру менять не будет, вместе со священниками посылает войска.

Новгородцы, узнав о том, что на них движется великокняжеская рать, которую ведут воеводы Добрыня и Путята, решили дать бой киевским военачальникам и стоять до конца за своих богов. В этом нет ничего удивительного.

Язычество ещё довольно долго будет сильно в Новгороде.

Волхв Богомил Соловей, который строго-настрого запретил горожанам переходить в христианство, укрепил их в этом намерении. Это тоже естественно. Как и всякий священнослужитель, он боролся до конца за свою религию, за свою паству. Было бы странно, если бы он поступил иначе. Места для компромисса в этом случае не было: сдавайся или в гроб ложись, выбор не богатый.

И когда киевская дружина и ростовское ополчение подошли к Новгороду, горожане были полностью готовы к битве. Оставив без боя Торговую сторону, новгородцы закрепились на противоположном берегу Волхова, разметали Великий мост и выкатили на боевые позиции два камнемёта. Попытка Добрыни вступить в переговоры закончилось ничем, поскольку волхв Богомил своими речами постоянно поддерживал в защитниках высокий боевой дух. Оборону города возглавлял тысяцкий Угоняй, на плечи которого легли исключительно военные заботы.

Чем-то этот тандем напоминал картину из времён Гражданской войны – комиссар и военный специалист. Да и у противников ситуация была схожая, поскольку на роль идейного лидера явно претендовал Добрыня, а Путята, судя по всему, отвечал за военное обеспечение кампании. Это бывает не всегда плохо, особенно при условии, что каждый занят своим делом и не вмешивается в дела чужие. Разделение обязанностей оно для того и существует.

Но, как часто бывало в Новгороде, когда отсутствовала верховная власть, дело на лад не шло. Угоняй, которому положено было заниматься подготовкой города к обороне и возможному сражению, вдруг решил покомиссарить.

Лев Рудольфович пишет об этом в самых превосходных тонах: «Тысяцкий (выборный глава земского ополчения) Угоняй ездил по улицам оставшейся свободной части Новгорода, крича: «Лучше нам помереть, чем отдать Богов наших на поругание!»

Сквозь века звучит голос свободного русского человека, славянина, предпочитающего честную смерть бесчестию отступничества».

Голос, конечно, звучит. Только вот если бы тысяцкий занимался вместо агитки и словоблудия своим прямым делом, крепил дисциплину и проверял караулы, а также поддерживал порядок, всё могло бы кончиться и по-другому. Поскольку лозунги тысяцкого растерянный и рассвирепевший народ воспринял несколько иначе, чем тот рассчитывал.

Вот как это звучит у В.Н. Татищева: «Тогда тысяцкий новгородский Угоняй, ездя всюду, вопил: «Лучше нам помереть, нежели богов наших отдать на поругание». Народ же оной стороны, рассвирепев, дом Добрынин разорил, имение разграбил, жену и некоторых родственников его избил».

Отсюда следует – тысяцкий спровоцировал народ на погром, который и так был любимой забавой в Новгороде. Чужое добро кто делить не любит, особенно безнаказанно.

Развал дисциплины был полнейшим, в городе царила анархия или утратившая бразды правления демократия. Кому как будет угодно. Народ упивался грабежом имущества своих врагов, даже не задумываясь о последствиях. Дело спорилось.

Угоняй с соратниками решили, очевидно, отметить «первые победы», а потому завалились к тысяцкому на двор и крепко выпили на радостях. Как и полагается в таком случае, совершенно забыв, что основной противник ещё не подошёл и в борьбу не вступил.

Видя пьянство своего начальства, позволили себе расслабиться и простые ратники.

А вот на противоположном берегу не пили, там царили совсем иные настроения – исключительно деловые. Воевода Путята, «муж смышленый и храбрый», как называет его Татищев, идеологической стороны вопроса не касался, он не агитировал своих воинов постоять за веру христианскую, а просто спокойно и уверенно делал своё дело.

Словом, вёл себя так, как и положено профессионалу. Добрыня тоже не лез к нему со своими советами, положившись на опыт и ратное мастерство соратника.

То, что произошло дальше, не лезло ни в какие ворота.

Вот что сообщает нам Татищев: «Тысяцкий же Владимиров Путята, муж смышленый и храбрый, приготовил ладьи, избрав от ростовцев 500 мужей, ночью переправился выше града на другую сторону и вошел во град, и никто ему не препятствовал, ибо все видевшие приняли их за своих воинов».

Возникает закономерный вопрос как такое вообще могло произойти? Где были дозоры, где были начальники караулов, сотники и воеводы, где в конце концов был сам тысяцкий Угоняй, которому по должности положено глаз не смыкать и быть начеку – ведь город-то практически в осаде! Враг у ворот!

А почему не догадались назначить элементарные пароли? Не ждали противника?

Или надеялись врага на глазок отличить?

Ответа может быть только два. Либо об этом никто не подумал, либо новгородское воинство все распоряжения своего вышестоящего начальства просто проигнорировало.

И в том и в другом случае тысяцкий – «свободный русский человек» – выглядит некомпетентным в своём деле.

Войдя в заснувший в хмельном угаре город, Путята действовал следующим образом. «Он же дошел до двора Угоняева, оного и других старших мужей взял и тотчас послал к Добрыне за реку». Вот оно как. Пятьсот вооружённых ратников прошли через полгорода, а никому даже в голову не пришло остановить их и поинтересоваться – кто такие и куда путь держите?

А дальше вообще чудеса – зашли во двор новгородского тысяцкого и всю находившуюся там городскую и военную верхушку без шума и пыли повязали.

О том, что всё было сделано тихо, свидетельствует тот факт, что захватив всё новгородское руководство, Путята отправил на другой берег к Добрыне гонцов, которые должны были обрисовать сложившуюся ситуацию, а в городе по-прежнему никто ничего не заподозрил.

После этого ростовцы во главе со своим воеводой засели во дворе Угоняя и приготовились к бою.

Подобное разгильдяйство и безответственность, когда вражеский отряд шастает по всему городу, куда ему вздумается, а потом спокойно берёт в плен всё командование, можно объяснить только тем, что новгородцы, как простые воины, так и руководители обороны, были вусмерть пьяны.

Косвенно это подтверждает тот факт, что во время погрома были разграблены дома людей далеко не бедных, в погребах которых явно было чем поживиться. В Новгороде и в дальнейшем практически каждый погром будет заканчиваться массовыми попойками. Возможно, именно с той поры это вошло в традицию.

А дальше всё развивалось по плану киевского воеводы. Снесясь через гонцов с Добрыней, он проявил своё присутствие в городе, чтобы спровоцировать атаку новгородцев на свой отряд, желая тем самым отвлечь противника на себя и дать возможность беспрепятственно переправить через реку главные силы. Горожане на приманку клюнули, и узнав о пленении Угоняя и остальной городской верхушки, ринулись в бой.

«Люди же стороны оной, услышав сие, собрались до 5000, напали на Путяту, и была между ними сеча злая. Некие пришли и церковь Преображения Господня разметали и дома христиан грабили» (В.Н. Татищев).

Как видите, народу собралось много, но далеко не все. Разброд и шатание продолжались, а волхву было явно не под силу взять власть в свои руки и организовать разумное сопротивление.

Пока одни горожане яростно рубились с ростовцами, другие снова занялись погромами – занятие куда более интересное, доходное и безопасное, чем кидаться на мечи и копья ростовских ратников.

Добрыня, видя начавшуюся заваруху, тут же велел своим людям переправляться через Волхов. Как только киевляне оказались на другой стороне, они тут же подожгли стоявшие на берегу дома, и те из новгородцев, которые в этот момент сражались против отряда Путяты, бросились их тушить, не желая, чтобы огонь распространился на весь город.

Вот тут всё и закончилось – сеча прекратилась, а к Добрыне явилась депутация от горожан просить мира и соглашаясь на все его условия.

И как бы ни чесались руки у Льва Рудольфовича расписать в красках все те ужасы, которые стали твориться в городе, но всё это опровергается очередным свидетельством Иоакимовской летописи – «Добрыня же, собрав войско, запретил грабежи».

Как видим, погромы прекратились сразу, зато немедленно по приказу киевских воевод начали крушить языческие капища и кумирни. Среди городской верхушки нашлись те, кто решил креститься добровольно, они же и начали убеждать простых горожан принять новую веру. Их уговоры возымели действие, и часть новгородцев решили последовать их примеру: «Пришли многие, а не хотящих креститься воины насильно приводили и крестили, мужчин выше моста, а женщин ниже моста. Тогда многие некрещеные заявили о себе, что крещеными были; из-за того повелел всем крещеным кресты деревянные, либо медные и каперовые (сие видится греческое оловянные испорченное) на шею возлагать, а если того не имеют, не верить и крестить; и тотчас разметанную церковь снова соорудили» (В.Н. Татищев). Ни о каких погромах и массовой резне мирного населения речи нет, а вот память о боях в городе сохранилась в виде поговорки – «Путята крестит мечом, а Добрыня огнем».

Вот приблизительно так же проходило крещение Руси и в других крупных городах. Все остальные фантазии лишь страшные сказки от непреклонного Льва.

Есть ли ещё козыри в рукаве у Прозорова? Ему кажется, что есть!

Переходим к статистике. Теперь этой наукой заинтересовался САМ Лев Рудольфович, ну и мы приобщимся к ней вслед за ним.

Какой секрет открыла ему сия наука? А открыла она ему секрет страшный!

Сохранила она для «историка» Прозорова такую цифирь, в которой указано, сколько народу погибло на земле русской во время введения христианства. Пусть не точно, пусть приблизительно, но сохранила. Поверил ей Лев Рудольфович, поверил без оглядки, бестолково, охнул и ужаснулся от собственного открытия.

И зарыдал во весь голос, белугой заревел, загудел вечевым колоколом, да так сильно, что даже «плач Ярославны» кажется по сравнению с его стонами простым капризом. Да и как тут не зарыдать, если речь идёт о том, сколько народу погибло на земле русской во время введения христианства.

«Я уже приводил в нескольких своих работах одну цифру, читатель, но здесь я расскажу про неё подробнее – слишком уж серьёзное дело, да и отношение к теме книги эта цифра имеет самое непосредственное.

Вот что пишет историк В.В. Пузанов со ссылкой на сборник «Древняя Русь. Город, замок, село» (М., 1985, с. 50): «Из 83 стационарно исследованных археологами городищ IX – начала XI в. 28,9 % «прекратили своё существование к началу XI в.»

Но учитывая, что и в переживших крещение городах шла резня (вспомним рассказ Иоакимовской летописи, подкреплённый, как мы видели, беспристрастной памятью земли), можно смело считать, что количество жертв крещения было именно таково.

Пожалуйста, запомните это, читатель. Запомните хотя бы число, если уж не дано нам с вами знать имена. Запомните это, как помните пресловутые двадцать миллионов Великой Отечественной.

ТРЕТЬ ЖИТЕЛЕЙ РУСИ».

Что на это можно сказать?

Не верить – нельзя. Статистику обругать – тоже, она точность предпочитает. Что остаётся? Только проверить, правильно ли Прозоров понял то, что ему эта наука в лице историка В.В. Пузанова сообщила. Как говорится, доверяй, но проверяй.

Мы не будем листать труды В.В. Пузанова, а просто сразу заглянем в этот самый пресловутый сборник «Древняя Русь. Город, замок, село» (М., 1985, с. 50), и процитируем ту самую цитату полностью, как говорится, без купюр.

Для начала отметим, что все эти поселения авторы сборника делят на три группы, в зависимости от величины площади городищ – чем меньше группа, тем меньше и территория. Итак: «Из 83 памятников, данные о которых сведены в табл. 4, по письменным источникам известны 43 (51,8 %), в том числе по первой группе – 23 (76,7 %) из 30, во второй – 13 (81,2 %) из 16, и по третьей – 7 (19 %) из 37. Нельзя не отметить, что 24 поселения указанного времени прекратили существование к началу XI века. Всего из археологически изученных древнерусских укреплённых поселений не дожили до середины XII века 37 (15,3 %) из 242 памятников».

Вот ведь как бывает – воспользовался Лев Рудольфович цитатой из работы В.В. Пузанова, а сам возможно и поленился заглянуть на эту самую 50-ю страницу и прочитать абзац целиком. А может, и не поленился, может, и прочитал, но решил об этом промолчать, поскольку окончание цитаты в его теорию не вписывалась. Вот и появилось в итоге под его пером страшная цифра: «ТРЕТЬ ЖИТЕЛЕЙ РУСИ», павших от рук карателей.

Но позволим себе заметить, что между 83 поселениями из таблицы и 237 реально изученными археологами существует колоссальная разница.

В том же сборнике указывается, что часть этих поселений могла погибнуть под ударами кочевников, часть была просто покинута, а помимо этого следует помнить ещё о том, что шёл процесс становления государства, и проявление местного сепаратизма, с которым государство боролось, было в порядке вещей.

Но Прозоров упёрся только в одну сторону проблемы – религиозную, а остальные как будто уже и не существовали, зато сами авторы сборника, который Лев Рудольфович так активно использует, на основании археологических исследований делают вывод, который идёт в полный разрез с его теориями.

Приготовьтесь.

«Таким образом, вторая половина X века была временем активного градообразования на Руси. Особенно активно этот процесс протекал в Среднем Поднепровье, на юго-западе и северо-западе страны. Симптоматично, что среди первых городов присутствуют почти все памятники, попавшие на страницы письменных источников в связи с событиями конца IX–X вв.»

Словом, не всё было так плохо, как видится певцу языческих ценностей, шёл процесс развития страны, что, собственно, и подтверждается археологическими исследованиями.

Мы не станем утверждать, что когда власть навязывала своим подданным новую веру, то обошлось без кровопролития. Такого и быть не могло. Был разгром Новгорода, были восстания волхвов, были гонения на строптивых и непокорных.

Большой знаток истории Древней Руси С. Лесной (Парамонов) отметил: «Как и можно было ожидать, крещение Руси отнюдь не совершилось так благонамеренно и парадно: крестили силой и не без смертоубийств».

Всё это отрицать просто глупо.

Но той картины Апокалипсиса, которую нарисовал Прозоров, не было – она не подтверждается ни археологическими, ни письменными свидетельствами. Его фантазии, скачущие из одного произведения в другое на своих тонких ножках, не выдерживают даже элементарной проверки. Эмоции, одни лишь эмоции, которые порой бьют через край, да страстное желание очернить как князя Владимира, так и ту религию, которую князь принял и принёс с собой на Русь.

И напоследок перейдём в область мистики.

Сначала цитата. «Дело в том, что в 1635 году киевский митрополит Пётр Могила нашёл останки «святого» в саркофаге из красного шифера. Мощи Владимира были в страшном состоянии – буквально разодраны на части…

Креститель Руси принял смерть тяжкую, смерть мученическую, об этом знали и даже отражали это знание на изображениях равноапостольного. Но отчего-то об этом хранила глубочайшее молчание вся русская церковная книжность.

Только смутно упомянули, что останки новопреставленного князя вынесли из терема тайно, завернув в ковёр, – почему же именно в ковёр-то?

Уж не в тот ли самый, на котором крестителя Руси настигла внезапная и мучительная кончина, и не оттого ли, что разодранный на части труп надо было поскорее скрыть от людских глаз? А ведь это почти необъяснимо…

По правде говоря, есть у меня подозрение, как надо это понимать, уважаемый читатель. Только предупрежу сразу – ежели вы относитесь к реликтовой породе твердолобых материалистов, вам это объяснение не понравится. Что ж, попытайтесь отыскать иное. Удачи!»

Вот так. Ни больше, ни меньше.

До этой самой минуты мы даже не подозревали, что можем относиться к «породе твердолобых материалистов». Вроде и не до такой степени. Но объяснение Прозорова не устроило в корне. И уж раз он сам искренне желает удачи, то попробуем оправдать его ожидания. С Божьей помощью да напутствием Льва Рудольфовича…

Горы можно свернуть!

Но всё равно как-то не по себе. Жутко и страшно делается после прочитанных строк, даже мурашки медленно и осторожно ползут по спине, а потому совершенно нет желания разбираться в кровавой бойне, устроенной в княжеских покоях. Но приложим усилие, пересилим охвативший нас ужас и попробуем найти иное объяснение этому адскому кошмару, которое, возможно, устроит и самого историка. Не всё же ему страшилки писать.

Скрепя сердце пойдём по кровавому следу, на который нам указывает мудрый Лев.

«Впрочем, вернёмся к обстоятельствам смерти Владимира. Дело в том, читатель, что, согласно учению православной церкви, крещёный человек, тем паче – святой, находится под защитой Христа и неуязвим для воздействия «бесов» (к коим церковь причисляет и языческих Богов) и колдунов.

И если смерть крестителя Руси наводила на мысль о вмешательстве сверхъестественных Сил, Сил, враждебных христианству и однозначно определяемых им, как «нечисть», то говорить вслух об этом для церкви было более чем нежелательно.

Надо было либо признать, что Владимир не был никаким святым, – либо сознаться, что христианский бог не в силах спасти даже самых своих преданных и заслуженных рабов от прямой расправы разгневанных старых Хозяев. В общем, читатель, вы можете думать что хотите.

Я же самым серьёзным образом полагаю, что сына хазарской рабыни, братоубийцу, труса и клятвопреступника, осквернителя святынь Родных Богов, повинного в чудовищном истреблении собственных подданных, настигла заслуженная кара, от которой его не смогли спасти ни мечи наёмников, ни толстые крепостные стены, ни византийские иконы в красном углу» (Л.П.).

Всё, что изложено выше, можно охарактеризовать только одним словом – ЖЕСТЬ! Как-то Лев Рудольфович применительно к одному историку процитировал фразу из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «Закусывать надо!» Что ж, теперь фразу из этого же фильма можно адресовать и ему самому: «Когда вы говорите, Иван Васильевич, такое ощущение, что вы бредите!»

Когда человек утверждает, что «профессионально изучил эпоху», хочется от него услышать более серьёзные вещи, чем жуткие байки в стиле Дарио Ардженто, «маэстро ужасов», как называют его в мире кинематографа.

А что, блестящий сюжет для фильма жанра «horror» – тяжёлая, тугая ночь, за окном буря, молнии блещут, глухо гремит гром, собаки, подвывая от страха, поджав хвосты, забились поглубже по своим углам. Горница, тускло освещённая свечами, на стенах мечутся жуткие тени, а в углу старый, больной князь. Трясущимися руками судорожно творит он крестное знамение. Липкий пот стекает по его челу, поскольку Владимир уже знает – ЗА НИМ ИДУТ!И нет иного исхода. И музыка соответствующая: тревожная и пугающая. И лики святых с икон смотрят сурово и укоризненно. Страшно! Жутко! А потом приходят они – демоны. Напрасно князь молится, напрасно крестится, напрасно к Богу своему взывает – тянутся к нему со всех сторон фигуры тёмные, неясные. И понеслось – хрустят кости, кровища брызжет, куски мяса разлетаются по горнице…

Приходят утром люди, а нет князя, только мокрое место осталось, вот тут и давай они плакать горючими слезами, а его собирать, точнее, что от него осталось, да в корзинку складывать.

И так далее и тому подобное. Вот как-то так это могло выглядеть, если следовать версии Льва Рудольфовича. А уж он старается, всё делает для того, чтобы нас напугать.

Так и хочется крикнуть, как в уже упоминаемом фильме: «Демоны! Живьём брать демонов!» Но смех смехом, а Прозоров продолжает развивать свою мысль: «И когда те, кто пришёл за братоубийцей, оставили ошмётки его плоти на пропитавшемся кровью ковре, кто-то из ближних бояр ринулся сбивать замок с поруба, в котором томился сын и, в общем-то, законный наследник законного государя, подло убитого узурпатором».

Понятно, что Л. Прозоров снова вспоминает про Ярополка, убитого Владимиром, хотя о том, что кровь отца и брата Олега Древлянского на руках этого самого Ярополка, предпочитает скромно умолчать. Да и о том, что старший сын Святослава христиан жаловал, писатель тоже не распространяется. А мог бы и молнию метнуть в отступника или хотя бы грозно рыкнуть в его сторону…

Дальше автор, проникновенно нагнетая атмосферу страха и кошмара, описывает, что произошло после смерти князя. Но здесь уже не просто ужас, здесь теперь присутствуют и элементы детектива.

«Перед смертью Владимир отправил одного своего сына, Бориса, в степь против печенегов. Вскоре он умирает, а Святополк, находящийся в это время в Киеве, скрывает его смерть, тайно вынеся тело через пролом в стене. Кстати, так выносят из дома тех, в отношении кого возникают подозрения – не надумает ли покойничек вылазить из могилы и навещать скорбящую родню полнолунными ночами?

Ещё одно подтверждение мысли, что креститель Руси умер, скажем так, нехорошей смертью. А вот на «тайное» это погребение походит мало – ладно ещё тайно вынести завёрнутое, как мы помним, в ковёр тело старого государя, но вот тайно ночью пробить каменную стену великокняжеского терема… что ж, киевляне оглохли всем городом, что ли?» (Л.П.).

Для того чтобы разобраться в этой мешанине из мистики, крови и строительных работ, обратимся к письменным источникам.

Что же сообщает о смерти Владимира «Повесть временных лет»?

«Умер он на Берестове, и утаили смерть его, так как Святополк был в Киеве.

Ночью же разобрали помост между двумя клетями, завернули его в ковер и спустили веревками на землю; затем, возложив его на сани, отвезли и поставили в церкви святой Богородицы, которую сам когда-то построил».

В тексте присутствуют определённые неясности, но в изложении Татищева, которому Лев Рудольфович доверяет как себе, всё становится на свои места.

«Святополк был в Киеве для своих нужд, хотели смерть Владимира утаить, пока Борис не возвратится, и послали к нему наскоро с вестию. Тело же Владимирово, увертев в ковер и ночью выломав мост в сенях, опустили веревками и положили у церкви, не сказывая кто. Но недолго могло сие утаиться. Сведав, Святополк велел тело принести в Киев и поставил в церкви святой Богородицы, которую Владимир сам создал».

Возникает очередной вопрос к писателю – чего ж тут непонятного, если всё логично и объясняется без привлечения «демонов»?

Князь умер, начинается яростная борьба за власть, и сторонники Бориса делают всё, чтобы Святополк, который торчит в Киеве, ничего не узнал. Они стараются просто выиграть время в надежде, что князь Борис успеет опередить своего главного конкурента.

На те же самые обстоятельства смерти Владимира указывал и Н.М. Карамзин, как ни странно, но и он тоже обошёлся без «демонов», «чудищ» и прочей мистической ерунды, столь милой сердцу Льва Рудольфовича.

«Придворные хотели утаить кончину Великого Князя, вероятно для того, чтобы дать время сыну его, Борису, возвратиться в Киев; ночью выломали пол в сенях, завернули тело в ковер, спустили вниз по веревкам и отвезли в храм Богоматери».

Кстати, обращает на себя внимание пассаж о том, как ночью пробивали стену каменного терема и киевляне глохли от этого шума, но старательно затыкали уши и добросовестно прикидывались спящими. Однако дело в том, что, как видно из текста летописи, Владимир умер в селе Берестово, а не в Киеве. Ведь Берестово, резиденция Киевских князей в X–XII веках, было расположено к югу от древнего Киева, вблизи Киево-Печерской лавры, а потому напрасно Лев Рудольфович переживает за якобы оглохших киевлян. К тому же из письменных источников мы видим, что каменную стену никто не ломал, а просто «разобрали помост между двумя клетями» – разница, кстати, существенная, поскольку помост явно был деревянным. Всё просто и ясно. Устраивает вас, Лев Рудольфович, такое объяснение? Или опять что-то непонятно?

Не надо равнять князя Владимира с болотной слизью и делать жертвой поселившихся в вашем воображении демонов. А ужастик, нарисованный неуёмной фантазией, пусть останется на вашей совести.

Удачи!

Что же касаемо останков князя, которые «буквально разодраны на части…» и хранятся в мраморном саркофаге, то и этому есть вполне разумное объяснение.

Дело в том, что когда поздней осенью 1240 года Киев пал под натиском диких монгольских орд, Десятинная церковь, где похоронили Владимира, была разрушена и разграблена. В том, что степные дикари вскрывали и разоряли княжеские погребения в поисках драгоценностей, сомневаться не приходится, а потому нет ничего удивительного в том, что мощи князя пребывали в столь плачевном состоянии.

Правда есть ещё одна версия, которую нельзя совсем сбрасывать со счетов, что те самые растерзанные останки, которые вдохновили Льва Рудольфовича на написание триллера, принадлежат не князю Владимиру, а кому-то другому.

И как тогда быть писателю, если это действительно так?

Тут ему проще. Утащили демоны с собой, не желая расставаться со столь ценным трофеем.

И напоследок хотелось бы ещё раз отметить – не стоит переписывать историю в угоду своим языческим верованиям, охаивая при этом веру православную и называя её «чужебесием», что само по себе некорректно. Ведь в таком случае и прекрасные белокаменные соборы Владимиро-Суздальской земли, и замечательные храмы Великого Новгорода, Пскова, Москвы нужно объявлять злом и тем же «чужебесием». И что же тогда? Всё порушить? А на их месте воздвигнуть деревянные капища, столь милые сердцу Льва Рудольфовича?

Уныло будут тогда смотреться Соборные площади во Владимире или Московском Кремле, когда вместо стремящихся к небу белокаменных красавцев там возникнут деревянные истуканы, закопчённые дымом от пылающих рядом костров. Да и расхваливать свою собственную веру, утверждая, что при ней всё было замечательно, а при другой религии всё стало очень плохо, тоже нехорошо. Именно так и поступали христианские фанатики, которые оставили свой чёрный след не только в истории язычества, но и в истории своей собственной религии.

Ну и возвращаясь к князю Владимиру, так сказать, подводя итоги, можно смело утверждать, что это был один из мощнейших политиков в Древней Руси. Возможно, многие из его поступков спорны, не всем они придутся по душе, но оценивать его однобоко нельзя. Он не был ни трусом, ни наёмником, он был князем, не проигравшим ни одной войны. А это само по себе уже о чём-то говорит. Как государственный деятель он обладал ясным умом и железной волей, помноженной на личное мужество.

Он не заслужил от народа упрёка в пренебрежении интересами родной земли.

Именно он остановил натиск степняков на Русь.

Недаром имя Владимира (как бы ни пытался Прозоров доказать обратное) в народном эпосе сохранилось, а имя, например, Святослава – нет, люди прекрасно понимали разницу между защитой своей земли и дальними походами в чужие земли.

Итог же этой главы хочется подвести не обращением к читателям, надеемся, они и так всё поняли. А обратиться хочется ко Льву Рудольфовичу Прозорову.

Вера – это замечательно, но, Лев Рудольфович, – учите историю!

Кто навёл на Русь монголов?

Миф шестой. ««Русская» же церковь была соучастницей этого замысла ради своих выгод. Про них ниже – что до возможностей, то их и обсуждать странно – расхолаживание сопротивляющихся проповедям о «наставших последних временах», о «гневе господнем», бегство пастырей – фактический удар в спину защитникам городов.

Без помощи Византии и церкви Батыю, скорее всего, не удалось бы его сумасшедшее предприятие – вторжение с конным войском в чужую страну лесов и крепостей. Ну а церковь – на этот раз в лице летописцев – обеспечила совместной операции дымовую завесу из рассуждений о внезапности нападения «языков незнаемых» и о неисчислимых полчищах татар» (Л.П.).

Иными словами, русская христианская церковь не просто навела на свою Родину захватчиков, но ещё помогла спланировать это вторжение. И всё это только для того, чтобы помочь Византии выжить, не исчезнуть с карты мировой совсем.

Вот так. Ни больше ни меньше.

Даже не знаем, с чего и начать. А раз не знаем, то начнём с цитаты.

«А русские монахи-летописцы, вот ведь странность, уверяли, что на Руси ничего не знали о монголах! Что это были для Руси «языци незнаеми, их же добре никто ж не весть: кто суть, и откуда изыдоша, и что язык их, и которого племени суть, и что вера их».

Оказывается – ничего подобного. Знали, даже знали о том, что нападение, закончившееся битвой на Калке, – не последнее. Что грядёт нашествие.

И вот тут начинаются загадки» (Л.П.).

Действительно, у Льва Рудольфовича что ни постулат, то загадка, поскольку всегда возникает вопрос: где писатель разжился такой информацией?

Ведь сама по себе фраза о том, что в 1223 году русские летописцы не знали, кто такие монголы и откуда взялись, ровным счётом ни о чём не говорит. По большому счёту, вряд ли в это время кто-либо на Руси знал о стране Монголии и её войнах с Китаем и тангутами. А уж кому эти самые монголы молятся и на каком языке говорят, русские люди вообще были без понятия.

В дальнейшем могли дойти слухи о войне кочевников с Хорезмом и их походе в Закавказье – но не более того.

Всё понятно и объяснимо.

Да и после битвы на реке Калке вряд ли прибавилось информации о вероисповедании и лингвистических отличиях монгольского языка от русского, поскольку ходили туда князья с дружинами не быт и нравы монгольские изучать, а насмерть рубиться со степной нечистью и славу себе добывать.

Но Прозорова всё простое и легко объяснимое не устраивает, а потому, сдвинув брови и нахмурив лоб, писатель начинает выискивать очередной заговор.

Но и тут никаких загадок и открытий, поскольку в 30-е годы XIII века в Северо-Восточной Руси уже точно знают, что вторжение будет, о чём и предупреждают венгерского короля.

А знают потому, что монголы воюют уже не у чёрта на куличках, а в половецких степях и соседней Волжской Болгарии. Многовековой опыт подсказывал русским – раз степные орды появились у границ, то жди беды. Так было с печенегами, так было с половцами, а чем монголы их лучше?

Выходит, и здесь заговор не склеился, а открытие не получилось. Лев Рудольфович огорчён, но надежды не теряет.

Однако потом с Прозоровым происходит что-то странное, и он без всякой на то причины впадает в истерику: «Читатель, если у вас есть слова – завидую вашему хладнокровию и словарному запасу. Потому что мне хочется кричать. Кричать не слишком парламентские выражения…» (Л.П.).

Вот на этом месте мы оборвём не в меру разволновавшегося писателя. Потому как он очень точно передал те чувства и состояние, которые возникают после прочтения его постулатов…

Не ответил он на другой вопрос. Почему, ну почему каждую вот такую глупость нужно опровергать?

Почему находятся люди, не важно, какого они вероисповедания, которые готовы верить в любую чушь, лишь бы выдвигали её новые пророки уверенно и громко?

Теперь то же самое, но под другим углом. Давайте же проследим истоки этих истошных воплей, а заодно разберёмся, сколько же в них истины. Мы не будем ни защищать при этом христианскую церковь, ни нападать на Льва Рудольфовича БЕЗ ПРИЧИНЫ. Постараемся отбросить эмоции. Обопремся на факты.

Для начала раскроем источник вдохновения господина Прозорова. В этом случае нам придётся привести ряд выдержек из его труда, правда с купюрами, иначе цитата растянется до безобразия.

«Я должен остановиться – остановиться, чтобы высказать благодарность человеку, без которого эти строки не были бы написаны. Это Пётр Михайлович Хомяков.

Конечно, Пётр Михайлович – не специалист в истории, не специалист настолько, что иной раз чтение его сочинений заставляло шевелиться волосы на моей исторической голове» (Л.П.). Вот на этом и надо было Льву Рудольфовичу остановиться. Потому как у тех, кто дочитал творения правдолюбца Хомякова, волосы остались стоять дыбом уже на всю жизнь. Не сказать, что мы одолели всю книгу, но с основой детально ознакомились. Цитаты из неё мы ещё представим читателю.

Надо отдать должное, сей труд – это яркая смесь из клеветы, полной неграмотности, инфантилизма и дремучего невежества.

«Однако зацепило что-то – именно там, где Пётр Михайлович рассуждал о начале ордынского ига. Настолько зацепило, что полез в труды коллег – специалистов по истории Византии. Вернулся я из византийского экскурса в состоянии совершенного потрясения. Абсолютно всё подтвердилось!

Поэтому всё, о чем я сейчас буду говорить, не есть моя находка, моя заслуга. Это заслуга и находка непрофессионала, «технаря» Петра Михайловича Хомякова, которому свежесть взгляда на давно известные обстоятельства позволила ткнуть меня, историка, носом в лежащее буквально на поверхности.

Пётр Хомяков указал на силу, получившую очень много хорошего от ордынского нашествия. На силу, расположенную много ближе к месту, где разворачивались события. На силу, имевшую буквально тысячелетнюю традицию изощрённых интриг и дипломатических манипуляций.

На силу, наконец, имевшую огромное количество «агентов влияния» на Руси – причём количество и авторитет этих агентов были сильнее как раз в крупных городах и незначительны – в маленьких» (Л.П.).

Утешим читателей – Прозоров быстро оправился от тычка Хомякова носом в нечто, «лежащее буквально на поверхности».

И сам обалдевший от «совершенного потрясения» Лев Рудольфович сделал всё, чтобы мы тут же заинтересованно спросили: «И что же это за сила такая?»

Сделаем вид, что и мы попались на его удочку, и с удивлённым выдохом, как бы ожидая откровения, спросим, только тихонько, нараспев:

«И что же это за сила такая?»

И получим ответ, который Лев Рудольфович давно уже прятал в рукаве, да всё никак не удавалось ему его вытащить. Да так, чтобы эффектно:

– Христианская церковь и её пастыри.

Только вот вместо восхищённого и удивлённого выдоха хочется сказать:

– Позвольте, позвольте. А с чего вы это, батенька, собственно, взяли?

Может, вы мухоморов объелись, или еще каких грибов редкостных?

– Как с чего, вот у меня и доказательств куча. Читайте Хомякова.

Кинулись. Читаем.

Что же говорит нам сей технический гений?

«Византийское православие уже изрядно отравило Русь. Она ослабла и не может должным образом сопротивляться. Вот и Великий князь Владимирский Юрий. Вероятно, он отчасти посвящён в проект. На помощь Рязани не приходит. Может быть, вообще ему что-то обещали? А потом «кинули»? Очень похоже, что так. Поэтому он весьма удивлён темпами продвижения Батыева воинства, а главное, его маршрутом. Ещё бы, теперь на землях Владимирского княжества Батыю помогает и церковь и агентура его братца Ярослава. Батый идёт по Владимирской земле, как на параде, продвигаясь не куда-нибудь, а к самой столице Юрия, городу Владимиру. При этом Батый не спешит признавать права Юрия и вообще не демонстрирует благость своих намерений в отношении него. Юрий в замешательстве» (П. Хомяков).

Чтобы далее было более понятно, «проект» – это то, что Батыя наняла Византия за большие деньги, чтобы спасти себя и избавиться от языческой ереси».

Да при таком раскладе в замешательстве не один князь Юрий.

Цитируем дальше это чудесное произведение: «Всё это говорит, что рязанские князья враги нашествия, а Юрий – обманутый «в интересах дела» один из его организаторов или пассивных сообщников».

Ну и напоследок: «Монастыри, церкви и православное духовенство берутся под охрану. Напомним, это признаётся всеми. Но господа традиционалисты объясняют это «веротерпимостью» татар. Что же касается взятия под строжайшую охрану церквей и монастырей, то это очень напоминает приказ по союзной, интернациональной армии в отношении союзника в тылу врага. Столь важный участник операции должен быть соответственно прикрыт».

Странно, но здесь, видимо, у Прозорова волосы на голове не зашевелились. Зато нахлынуло вдохновение, и вдохновлённый, он схватился за перо, развивая глубже ухваченную тему.

Дальше всё просто.

Византия платит Батыю, тот идёт под звуки марша по Руси и дальше и дальше в Европу, до тех пор, пока все негодные большие страны не перестанут обижать маленькую, беззащитную, но ужасно хитрую и коварную Византию. Кстати, по мнению Прозорова, навязавшую нам христианство.

Лев Рудольфович, как всегда и везде, преувеличивает влияние христианских пастырей на Руси в данный период времени. Князья лишь только прислушивались к мнению святых отцов, не более того. Лишь в отдельных епархиях власть и авторитет епископов были настолько высоки, как хочет показать Прозоров. Определённая власть была, глупо это отрицать, но точно такая, какой всегда может быть власть церкви над прихожанами, не более того. Не как на католическом Западе, где короли и императоры склонялись перед Папой. Во многом Русская Церковь до сих пор была просто парадной организацией.

Пока ещё христианство уживалось на Руси с язычеством, вытесняя его медленно. Ибо изменить привычки народа быстро никак нельзя. Даже люди, перешедшие в христианство, достаточно долгое время соблюдали параллельно множество языческих традиций своих предков.

Христианская церковь была, конечно же, не в восторге от того, что ей уже достаточно долгий период приходилось уживаться с язычеством, но никаких решительных шагов не предпринимала.

Византийское православие, безусловно, внесло свою лепту в распространение христианства на Руси, другое дело, что насаждали его не базилевсы Империи, а свои, местные князья.

В религиозных войнах мира не бывает. Возможно только перемирие. Либо бои местного значения. Но наговаривать на христианскую церковь до такой степени – это уже перебор.

А что вещает Прозоров?

«Что и говорить – богатую и щедрую плату заплатила Византия своим монгольским союзникам. За нападение на её врагов, болгар и сельджуков, она фактически открыла, руками епископов-перебежчиков, Батыю дорогу на Русскую землю.

У неё был мотив – мощный союзник, так необходимый вырождающейся, умирающей империи. У неё была возможность – неплохое знание Руси и самое главное – огромный авторитет родины православия у русских христиан».

Прищуривая глаза от удовольствия, Лев Рудольфович продолжает вкрадчиво шептать на ушко: «Вы ещё не догадались, читатель? Византийцам ли, чьи купцы истоптали всю православную Русь, им ли, к кому что ни год приходили паломники из самых разных городов северной страны, было не знать всех путей и дорог по русской земле?

Вы ещё не поняли, отчего Батый шёл по русской земле уверенно и целенаправленно, будто знал, к какому городу какой дорогой подойти и где какое войско его встретит?»

Как видим, писатель ненавязчиво подводит к выводу – всё началось с происков византийцев.

А что, собственно, от нашествия монголов выигрывала Византия? Так ли уж много, как до нас доводит автор? И какими такими богатствами, чтобы расплатиться с монголами она (Византия) располагала?

И последний вопрос.

Какое у неё было положение, чтобы такие длительные и хитроумные проекты затевать?

Чтобы объективно разобраться во всём этом, давайте сделаем небольшой экскурс в историю загадочной Византии, раз она является источником всех наших бед и напастей, не полагаясь безоглядно только лишь на безумного теоретика Хомякова и на выводы из «исторической головы» Прозорова.

Давайте обратимся к фактам и посмотрим, что же происходило с ней, с этой самой Византией, в описываемый период.

Итак, в Европе ещё не отгремела пора крестовых походов на Восток. А Византия была стороной и заинтересованной, главное, что затронутой этими событиями.

Поэтому, чтобы разоблачать её коварные планы, копать придётся глубоко. Но и мы труда не боимся, начинаем прямо с начала века, точнее, с конца предыдущего.

В 1195 году в Византии происходит смена власти. Взошедший на престол Алексей Третий сместил на нём Исаака Второго, своего родного брата, и бросив его в тюрьму, ослепил.

Жестокие нравы. Как вы понимаете, о привлечении монголов он ещё не думает. Не до этого ему.

Опять же при его личных качествах затевать такие долгоиграющие и хитроумные проекты, когда ещё и на троне непрочно сидишь, не по силам, проблемы на местах вызывают куда большие опасения.

Исходя из того, как будут развиваться события дальше, вы легко согласитесь с этим выводом. Как характеризуют его историки: он не обладал задатками лидера и не отличался личной храбростью. Мало того, Алексей Третий, узурпировавший трон, не вызывал ни доверия, ни любви у подданных, а из всего этого вытекает, что заботы у него были далеки от проблем как Руси, так и христианской веры и хана Батыя в целом. Простые земные заботы одолевали базилевса.

Вдобавок ко всему обстоятельства осложнились тем, что отношения с крестоносцами обострились до предела, и вместо того чтобы нести Крест в Святую Землю, объединённая франко-венецианскоя армада подступила к стенам самого Константинополя. Видимо, чтобы далеко не ходить, водрузить его там, где ближе, безопаснее и выгоднее. Произошло это в 1203 году.

Однако был ещё один момент, который крепко осложнил отношения между Византией и Западом, – и вот что поведал о нём Прозоров: «Незадолго до того в Константинополе с попущения очередного императора чернь устроила погром «латинянам» – грабя, убивая, насилуя…

Почему-то об этом забывают, кляня крестоносцев за «коварство», с которым они обратили мечи против Восточного Рима».

Что можно возразить на это человеку, который вернулся из «византийского экскурса в состоянии совершенного потрясения», – мало резали византийцы своих «западных партнёров»! Больше надо было, глядишь, и не было бы тогда IV Крестового похода. Недостаточно, наверное, почитал Лев Рудольфович труды «коллег – специалистов по истории Византии». Да и классиков бы усвоить ему не мешало – Ф.И. Успенского, Г.А. Острогорского, Ш. Диля…

Иначе бы знала «историческая голова», что та самая резня, за которую он столь сурово осуждает константинопольскую «чернь», была не бессмысленной бойней, а просто выступлением отчаявшегося народа. Против беспрецедентного засилья выходцев с Запада. Иноземные пришельцы подтачивали могущество Византии, проникли во все сферы управления государством, опутывали её правителей и народ долговыми обязательствами, полностью уничтожили некогда грозный флот и совершенно развалили армию. Однако нашлись в Империи здоровые силы, которые оценили размер надвигающейся катастрофы. И последовал мощнейший взрыв народного возмущения. Появился реальный шанс, что по примеру легендарных базилевсов прошлого – Ираклия, Константина V, Василия Болгаробойцы можно будет собрать в единый кулак все силы нации и отстоять Империю от страшного натиска католиков.

Но главной бедой для Византии стало то, что в этот судьбоносный момент в стране не нашлось лидера, который бы возглавил борьбу против западной сволочи, мобилизовав всю страну на борьбу со смертельным врагом. Измельчали правители.

К примеру, император Алексей Третий даже перед лицом надвигающейся угрозы проявлял непонятную вялость и пассивность. Пытался затаиться и переждать.

Но, видимо, почувствовав, что ему с этой ситуацией не совладать, а затаиться не выйдет, он крепко задумался и, почесав тыковку, решил вопрос просто и с выгодой для себя. Базилевс ударился в бега.

Наплевав на власть, Алексей Третий, нагруженный выше ватерлинии добром и присвоенной государственной казной, резво бежит из города, как только обстановка накалилась до предела, спасая свою надолго обеспеченную жизнь.

На трон из темницы возвращают калеку Исаака Второго и его сына Алексея Четвёртого. Это тоже не тот кандидат, чтобы затевать долгосрочную интригу.

Тем более что в 1204 году он уже скинут с престола и убит.

Следующим на трон взобрался Алексей Пятый (Дука), но и это ничего не поменяло, объединённые силы крестоносцев штурмом взяли город. После этого он был полностью, как и положено в таких случаях, разграблен хищными воинами Христа.

«Поборники» веры так всецело и увлечённо отдались этому занятию, что осквернили все православные церкви. Церковная утварь была разграблена и уничтожена. Не зная, как ещё позабавиться, западные варвары превратили священные здания в конюшни, бордели и казармы.

Напомним, это были не кто-нибудь, а крестоносцы, и даже символика, с которой они творили все эти безобразия, у них была христианская.

Однако надо заметить, что для них было принципиальное различие в том, какую церковь грабить, – византийскую или римскую. Хотя вряд ли это может послужить веским оправданием. Притом что одной из их целей было объединить эти церкви воедино под главенством Папы Римского.

Впрочем, каждый идёт к цели своим путём.

Сам Алексей Пятый был захвачен и казнён, не успев сплести заговор ни против Руси, ни против языческой веры в целом.

Кто стал следующим в этом быстро меняющемся списке?

Текучка кадров на византийском престоле была просто жуткой.

Крестоносцы не отошли от привычных традиций, и, объявив Константинополь столицей Латинской Империи, они тут же посадили на трон Бодуэна Девятого, графа Фландрии.

Этому было вообще глубоко наплевать и на славянское язычество, и на Русь, и особенно на монголов. Это было вне его поля зрения и понимания.

Что по этому поводу скажет Лев Рудольфович?

«В Константинополе крестоносцы учредили игрушечную «Латинскую империю» – с ручным «патриархом» и игрушечным «императором», но настоящими хозяевами, понятно, там являются именно бароны с Запада.

Те же крестоносцы прибрали те земли на Балканах, которые еще не отняли славяне, – впрочем, при попытке потягаться с болгарами были разбиты в пух и прах в 1205 году. Но Византии-Никее от этого было не легче. Казалось, история Византии катится к закату» (Л.П.).

Всё правильно. Только не катится, а закат уже наступил.

Как вы считаете, такие события могли пройти незаметно для некогда грозной Империи ромеев?

Конечно, нет. В данный момент задачи мощнейшего когда-то государства, диктующего свою волю половине Европы и Азии, намного упростились. Амбиции исчезли. Теперь главное было выжить самим. Все исследователи с одинаковым единодушием приходят к выводу, что эти события так сильно подкосили Империю, что она уже никогда не смогла стать прежней. От огромной и мощной Европейско-Азиатской державы, державшей в страхе полконтинента, осталось только несколько осколков с центрами в Нике, Трапезунде и Эпире.

Или, как говорит сам Л. Прозоров: «Константинополь буквально упал в руки ораве вшивых бандитов с нашитыми на одежде крестами. Второй Рим лишился столицы, съёжившись в «Никейскую империю», зажатую между крестоносцами и сельджуками».

Правда, писатель забыл упомянуть Трапезундскую империю и Эпирское княжество, которые не подчинялись крестоносной мрази, но для него это так, мелочи. Ведь Лев Рудольфович идёт по следу.

«Не логично ли было для Никеи, потерявшей столицу, окружённой врагами, заинтересоваться пришедшими из степей новыми кочевниками?» – задаётся вопросом Прозоров, изначально подразумевая, что и мы вслед за ним засомневаемся. Однако иной ответ будет куда реальнее.

Кому и зачем в Никее было интересоваться новыми кочевниками? Не до них. Тем более что от монголов Никею отделяют сотни километров и достаточно сильные государства сельджуков, которые запросто могут дать бой степнякам. А потому у никейских базилевсов все мысли лишь о том, как бы возродить Византийскую империю и отразить крестоносцев, а не о том, что где-то на Руси процветает язычество.

Не до жиру, быть бы живу!

И вот этот обломок, огрызок, ошмёток, да как ни назовите, от некогда великой державы, умудрился в целях своего выживания, из последних, так сказать сил, договориться с монголами и заставить тех действовать в своих интересах?

Да побойтесь бога!

У них даже денег столько не было, чтобы заплатить целой армии наёмников из монгольских степей. А значит, все, включая степного хищника Батыя, должны были работать за идею? Или христианская церковь Руси не только помогла Батыю, но ещё и оплатила погромы, учинённые им?

Хотите верить, что Никейский патриарх чудесным образом повлиял на русского митрополита и епископов и что именно они замутили всю эту интригу? Даже несмотря на то что для этого им нужно было угробить своих непосредственных правителей, то есть благодетелей и защитников? Что за чушь!

В такой бред может поверить только сам технический гений Хомяков. Так он даже народного героя, рязанского воеводу Евпатия Коловрата величает воеводой Черниговским, спешащим сквозь снег и пургу на помощь Рязани. Что с него взять, он ни летописей, ни иных документов не читает, ему кругом заговоры мерещатся, маргиналы орудуют, вооружённый сброд историю делает – переворот совершает. У него Батый вообще заложник ситуации. Ну и зачем нам неистовому Петру уподобляться, если даже у САМОГО Льва Рудольфовича после чтения работ Хомякова встаёт гребень колом на «исторической голове»?

Раскол между православной и католической церквями не просто усилился, он уже достиг апогея. Византийскому православию теперь было необходимо хотя бы удержать свои позиции.

Вряд ли им в данный момент было до того, что творится на Руси.

Подумайте сами, кто сможет умудриться, несмотря на нескончаемую череду слабых и жадных властителей, угрозы жизнеспособности государства, упадка, после такого унижения и разгрома, провести такую тонкую и хитроумную комбинацию, рассчитанную не на один год, а на довольно длительную перспективу, притом ещё и денежно ёмкую.

И всё это с потенциальными непроверенными и ненадёжными союзниками, находящимися на другом конце света. Кто мешал Батыю взять деньги у Православной церкви и вообще никуда не ходить. Честь? Долг? Совесть?

Извините. Не только Батый, но и вообще монголы были честны и совестливы только с теми партнёрами, которые могли им самим холку намылить. У Никеи для этого были руки коротки, а Русская церковь могла бы только погрозить пальцем и пригрозить божьей карой. Это, конечно же, напугало бы монгольского хана до икоты.

Продолжаете верить этой теории? Мы лично нет!

Повторимся. Такое если и по силам, то только высокоорганизованной и финансово стабильной организации. Византия, как вы могли убедиться, на данный момент таковой не являлась, её могущество осталось далеко позади.

Даже если подойти к вопросу бюрократически, то мы увидим, что Византии на тот период просто не существовало в природе. От самой Империи осталась только легенда. И название, прочно засевшее в умах.

А в реальности это лишь Никейская и Трапезундская империи в Малой Азии, да княжество Эпирское в Европе.

Вот вам и вся теория!

Человек, проводящий её в жизнь, должен знать хотя бы это.

Теперь о христианской церкви.

Если даже оставить в стороне историков-традиционалистов и посмотреть на документы, пусть и беглым взглядом, то сразу бросается в глаза, что никакие храмы на первом этапе вторжения монголы под защиту не брали. Разоряли, грабили, жгли всё, что под руку попадалось. И ни монахов, ни священников, ни монахинь и послушниц не щадили. Мало того, почти все храмы были осквернены!

Вот тебе и защита!

Давайте посмотрим на выдержки из летописей. Или думаете, что они врут и просто жути нагоняют? Нет, они точно отражают страшную картину происходящего. Просто Лев Рудольфович забыл, что кроме епископов и патриархов у Церкви много ещё разных служителей. Каждый из них несёт в народ свет Христовой Веры. Или он считает, что митрополит с епископами решили пожертвовать всеми своими служащими, монахами и попами, дабы отвести от себя подозрение и не выделяться из общей массы пострадавших от монголов? Не верим!

Итак, летописные свидетельства. Их будет много, но по-другому просто никак нельзя бороться с такими одиозными персонажами, как Хомяков, Прозоров и им подобные. Для удобства будем приводить информацию по регионам, из нескольких летописных сводов сразу – для пущей надёжности, дабы в подлоге не заподозрили.

Сначала – Рязань. «Много святых церквей предали они огню, и монастыри сожгли, и села, и взяли отовсюду немалую добычу» (Лаврентьевская летопись). «Такоже избиша князя и княгиню, и мужи и жены и дети, чернца и черноризиць, иерея, овых огнемъ, а иных мечемъ, поруганье черницамъ, попадьямъ…» (Новгородская I летопись младшего извода).

«А иных же имше мужей и жен, и дети, и чернцов, и черниц, и ереев; овых разсекогаа мечи, а других стрелами изстрееляхут, во огнь вметаху, иныя имающе, вязаху, и поругание черницам, и попадьям… Много же святых церквей огневи предаша, а монастыри и села пожгоша, имения немало ово стран взяша» (Пискарёвский летописец).

Теперь – Москва. «А людей избили от старца до грудного младенца, а город и церкви святые огню предали, и все монастыри и села сожгли, и, захватив много добра, ушли» (Лаврентьевская летопись).

С особой яростью и жестокостью степные дикари свирепствовали над священнослужителями в Суздале – городе, который просто некому было защищать. «Татары станы свои разбили у города Владимира, а сами пошли и взяли Суздаль, и разграбили церковь святой Богородицы, и двор княжеский огнем сожгли, и монастырь святого Дмитрия сожгли, а другие разграбили. Старых монахов, и монахинь, и попов, и слепых, и хромых, и горбатых, и больных, и всех людей убили, а юных монахов, и монахинь, и попов, и попадей, и дьяконов, и жен их, и дочерей, и сыновей – всех увели в станы свои» (Лаврентьевская летопись).

«Взяша град Суздаль и церковь святую Богородицы разграбиша, а прочее всё огнём пожьгоша, церкви же и монастыря разграбиша и пожгоша, а люди старыя и молодыя, игумены, и попы, и диаконы, и черньцы, и черницы, и слепыа, и хромыа, и глухия, то все изсекоша» (Никоновская летопись).

О том, что творилось в стольном Владимире, информации сохранилось значительно больше. «Епископу же преподобному во церковь убегшу со княгинею и с детми, и повеле нечестивый огньмь зажещи, ти тако душа своя предаша в руце Богу» (Галицко-Волынская летопись).

«А татары взяли и Средний город, и выбили двери церкви, и собрали много дров, обложили церковь дровами и подожгли» (Тверская летопись).

«А епископ Митрофан, и княгиня Юрия с дочерью, и со снохами, и с внучатами, и другие, княгиня Владимира с детьми, и многое множество бояр и простых людей заперлись в церкви святой Богородицы. И были они здесь без милости сожжены… Церковь святой Богородицы татары разграбили, сорвали оклад с чудотворной иконы, украшенный золотом, и серебром, и камнями драгоценными, разграбили все монастыри и иконы ободрали, а другие разрубили, а некоторые взяли себе вместе с честными крестами и сосудами священными, и книги ободрали, и разграбили одежды блаженных первых князей, которые те повесили в святых церквах на память о себе… Убит был Пахомий, архимандрит монастыря Рождества святой Богородицы, и игумен Успенский, Феодосий Спасский, и другие игумены, и монахи, и монахини, и попы, и дьяконы, начиная с юных и кончая старцами и грудными младенцами. Расправились татары со всеми, убивая одних, а других уводя босых и раздетых, умирающих от холода, в станы свои» (Лаврентьевская летопись).

Подвести итог разгрому столицы Северо-Восточной Руси можно следующей информацией: «А Ярослав после того нашествия пришел и сел на престол во Владимире, очистил церковь от трупов и похоронил останки умерших» (Тверская летопись).

Добрались до Торжка. «И тако погании взяша град, и исекоша вся от мужска полу и до женьска, иереискыи чинъ всь и черноризчискои …» (Новгородская I летопись младшего извода).

«И так поганые взяли город, убив всех – и мужчин и женщин, всех священников и монахов. Все разграблено и поругано» (Тверская летопись). «И иссекоша вся, от мужеска полу и до женьска, иерейскый чин и черноризскый» (Никоновская летопись).

Для Северо-Восточной Руси этой подборки вполне достаточно, но это лишь малая капля в море Полного Собрания Русских Летописей. Посмотрим, что творилось в Южной и Юго-Западной Руси – может быть, там мы найдём хоть намёк на то, что поведали миру Хомяков и Прозоров?

Пойдём по хронологии и начнём с Переяславля-Южного.

«В тот же год Батый послал татар, и они взяли город Переяславль Русский, а епископа Симеона убили» (Тверская летопись). «И взять град Переяславль копьемь, изби всь, и церковь архангела Михаила скруши, и сосуды церьковьныя бещисленыя, златыа и драгаго каменья взятъ, и епископа преподобнаго Семеона убиша» (Галицко-Волынская летопись).

«И взяша град Переяславль Русский, иже в Киеве, и церковь архангела Михаила сокрушиша, а епископа Симеона убиша, и сосуды церковныа златыя и серебряныя и драгаго камениа поимаша» (Никоновская летопись).

Чернигов. «А город сожгли, и людей перебили, и монастыри разграбили» (Лаврентьевская летопись).

Киев, древняя столица Руси. «В лето 6748 взяша татарове Киов и Святоую Софию разграбиша и иконы и кресты честныя декабря 6» (Рогожский летописец).

О том, как проходил монгольский погром в Юго-Западной Руси, сведений практически нет, зато сохранились известия о его последствиях. Картина, которую застал Даниил Галицкий после ухода монголов во Владимире-Волынском, была жуткой: «Не бе бо на Володимере не осталъ живый, церкви святой Богородици исполнена трупья, иныа церкви наполнены быша трубья и телесъ мертвых» (Галицко-Волынская летопись).

Ну а для особо продвинутых просветителей вроде Льва Рудольфовича и Петра Михайловича можем сообщить следующее. Именно в этом городе под большим слоем пепла от бушевавшего пожара было обнаружено множество человеческих останков, чьи черепа были пробиты большими железными гвоздями. Что, тоже русские священнослужители постарались?

Но на этом с цитатами закончим, наверное, их и так более чем достаточно.

И как вам подборка?

Это называется веротерпимые кочевники не разоряли и сохраняли места служения божьего!

Как же после этого читать откровения от «исторической головы»?

Судите сами: «Даже в самую первую, страшную и сокрушительную Батыеву рать татары не трогали монастырей».

Но не все священнослужители оказались просто безвинными жертвами, некоторые из них приняли активное участие в сопротивлении захватчикам, не щадя жизни своей. И случаи эти были не единичны, о примерах поговорим чуть позже.

В дальнейшем церковь действительно быстрее других перестроилась под новые обстоятельства.

И позже, чужими руками решила свои проблемы, но пока это время ещё не наступило. А сейчас русские служители церкви защищают, как могут, русскую землю от врага.

Но у Льва Рудольфовича в запасе есть ещё один аргумент, который, как ему кажется, убойнее булыжника пролетариата.

«Ещё интереснее судьба епископа рязанского.

Он… выехал из города, прежде чем монголы успели обступить Рязань. Прежде, читатель! Он, епископ первого города, которому предстояло испытать на себе всеразрушающую ярость захватчиков, словно знал, что городу не устоять…

«Словно»? Или всё же знал?! И как он уцелел? Впрочем, если епископы Чернигова, Галича и Перемышля пережили даже резню во взятых городах, то что говорить о епископе Рязанском – он-то если и встретился с воинами Батыя, то за пределами стен, не в битве, можно сказать, мирно…

Уже цитированный мною Пётр Михайлович Хомяков по этому поводу употребил такое сравнение: можно ли представить, что во взятом, скажем, гитлеровцами Киеве остался в живых секретарь обкома коммунистической партии? Если бы такое произошло, продолжает Пётр Михайлович, то вывод бы из этого следовал только один – секретарь этот не кто иной, как немецкий шпион» (Л.П.).

И вновь слепо доверяющий логике П. Хомякова Прозоров ошибается. Не нужно лезть в такие дебри, всё намного проще. И главное, что пример с секретарём обкома коммунистической партии не совсем удачен. Дело в том, что советские партработники получали информацию о продвижении немцев одними из первых. В их распоряжении был любой транспорт и большие полномочия, которые они употребляли часто не в дело. Это не поднимает авторитета партработников, но многие из них, узнав о скором приближении врага, вместо того чтобы организовывать сопротивление и жечь глаголом сердца людей, набивали накопленным барахлом целые машины, сажали туда свои семьи и резво катили прочь из города в глубокий тыл, объясняя себе и другим своё поведение тем, что именно на них идёт охота. Они не были предателями. Они были просто трусами. И такие примеры частенько встречаются и в кино, и в литературе, притом не только художественной.

Епископ Рязанский тоже был трусом и проходимцем. Он бежал, спасая свою жизнь.

Он один, но многие остались и выполняли как его работу и свою. За себя и за того парня. И не нужно одним-единственным примером очернять память остальных.

Такие люди, как епископ Рязани, были и будут всегда, но не по ним нужно судить Русскую Церковь. Ведь были и иные примеры. Достойные подражания.

Владимирский епископ Митрофан был главным вдохновителем обороны Владимира. Попади он в руки Батыю, вряд ли бы дождался пощады. Да только он и не думал сдаваться. Он погиб вместе со всем княжеским семейством в Успенском соборе. Разве это не пример для подражания, в пику епископу Рязани?

Неисповедимы пути Господни! Епископ Митрофан оказался разве что не единственным, кто из всех служителей Русской Церкви удостоился если уж не похвалы, то хотя бы скупого одобрения за своё поведение во время нашествия от сурового неоязычника Прозорова. «Епископ Митрофан был, кстати, единственным епископом Северо-Восточной Руси, погибшим во время нашествия. Этот человек, опять же единственный среди русских «владык», до конца вдохновлял защитников города на сопротивление и сгорел в осаждённом соборе» (Л.П.).

Но позвольте, а как же тогда быть с утверждением писателя о том, что именно Русская Церковь призвала монголов? Получается, что или владимирского епископа не оповестили о заговоре, или он принципиально отказался в нём участвовать! Но по идейным соображениям не сказал о нем ни князю, ни боярам, сохранив тем самым тайну церкви. Полноте. Ведь Митрофан – это первое лицо в церковной иерархии Владимиро-Суздальской земли, и если придерживаться логики Прозорова и Хомякова, то без его участия вторжение обречено на провал! Где логика? Нет её.

Все теории Прозорова – это только фантазии. Потому как в жизни такого просто не бывает.

С другой стороны, а что там плетёт Лев Рудольфович про епископов Чернигова, Галича и Перемышля?

В Галицко-Волынской летописи сведений о поведении двух последних священнослужителей мы не нашли, а потому можно усомниться, что та информация, которую сообщает рыкающий в сторону христиан Лев, вообще не существует в природе. Зато с Черниговским епископом Порфирием всё не так просто, как хотелось бы «исторической голове» Льва Рудольфовича.

Дело в том, что в момент похода Батыя на Чернигов высшим представителем законной власти в городе оказался не князь Михаил Всеволодович, который отсиживался в Киеве и палец о палец не стукнул, чтобы помочь родному городу. И не его многочисленные родственники, птенцы «храброго Олегова гнезда», которые всем скопом рванули в Венгрию, скрываясь от нашествия: «В том же году татары взяли Чернигов, князья же оттуда выехали в Венгрию» (Лаврентьевская летопись). Единственным человеком, вокруг которого сплотились воины и горожане, чтобы дать отпор врагу, как раз и оказался местный епископ.

О том, что сражение за Чернигов было яростным, жестким и кровопролитным, единодушно свидетельствует большинство летописей: «Лют бо бе бой у Чернигова» (Пискарёвский летописец). Да и сама черниговская оборона была уникальным явлением в истории монгольских походов на русские княжества, поскольку именно здесь осаждённые впервые применили метательные машины против орды, нанеся врагам тяжелейший урон. Что дружно и отметили летописцы.

Брошенные на произвол судьбы своими князьями, воины гарнизона и горожане стояли насмерть, а оборона столицы Северской земли стала воистину народной. Яростные бои днём и ночью гремели не только на городских валах, но и в окрестностях Чернигова, однако о сдаче на милость Батыя никто даже и не помышлял!

А ведь душой обороны был епископ.

По накалу борьбы, ожесточённости и последствиям битву за этот древний город можно сравнить лишь с сечей под Коломной. Тогда в результате поражения русских дружин монголам открылась дорога в самое сердце Северо-Восточной Руси, а здесь им открылся путь в Русь Южную.

Даже когда Мстислав Глебович, доблестный князь Новгорода-Северского, не смог прорваться с дружиной на помощь осаждённым, епископ не покинул паству, оставаясь с ратниками и горожанами до конца. А ведь мог при желании уйти из города по реке, благо стоял октябрь, и Десна была судоходна. Но остался.

О дальнейшем сообщают летописные известия. «И градъ взяша и запалиша огньмь. Епископа оставиша жива и ведоша и во Глуховъ» (Галицко-Волынская летопись). А впоследствии Батый и вовсе отпустил Порфирия.

Вот, очевидно, эта информация и ввела Прозорова в искушение, и он стал глаголить о том, что ведь не просто так жестокий хан отпустил служителя церкви. Знать заработал епископ пощаду. Заслужил! Только вот свои выводы писатель в очередной раз делает без учёта происходивших тогда в Южной Руси событий. А так, от балды. Причём совершенно забывает о том, что в схожей ситуации воевода Дмитр, который несколько месяцев руководил обороной Киева, тоже был пощажён Батыем.

А епископ Переяславля-Южного Симеон? Ведь мог рвануть в безопасное место из приграничного города, в котором даже князя не было, но остался и паству не бросил! И принял смерть от рук степных дикарей!

Но Лев Рудольфович продолжает тихонько мурлыкать в ушко: «Ну, во-первых, читатель, церковные люди прежде всего были «гражданами небесного отечества», сначала христианами, а потом русскими».

Что можно сказать? Только то, что в очередной раз в угоду своим религиозным взглядам сей «исследователь» порочит память людей, павших за Родину. Пусть и не с мечом в руке.

Кстати, в этой войне нет разделения жителей Руси на язычников и христиан. Против исконного врага сражаются ВСЕ русские люди, невзирая на веру. Ведь не от одной только веры зависит человек. Нельзя сказать, что все, кто был христианами, были хороши, а вот язычники плохи. Или наоборот.

В отличие от Прозорова мы нисколько не умаляем ни значения язычества, ни языческих героев. Язычество – это вера наших предков, и уже за это достойно уважения.

Простейший вывод «хорошо – плохо» здесь неуместен.

У кого повернётся язык сказать, что Евпатий Коловрат и его дружина были плохи только лишь потому, что не вняли вере христианской?

Каждый сам волен выбирать себе богов. Это не делает человека лучше или хуже.

Данная истина, наверное, понятна всем. Всем, но только не Льву Рудольфовичу.

«Не зря, получается, перед захватчиками меньше чем в неделю падали огромные центры епархий, города, вмещавшие в своих стенах множество церквей, храмов, обителей, – такие как Рязань, Владимир, Чернигов, Киев, Галич.

Не стены и рвы, а отвага вдохновляемых древней Верой, голосом Родных Богов витязей защищала маленькие «злые города» (Л.П.).

Даже так.

Честно говоря, именно из-за таких неистовых проповедников Старой Веры, как Прозоров, невольно начинаешь на неё косо смотреть. Подгоняя под неё любое историческое событие и служа в каждой бочке затычкой, поливая грязью православие и его служителей, Лев Рудольфович тем самым компрометирует свою веру похлеще любого христианского обличителя.

Или его «историческая голова» не знает о том, что и Рязань, и Владимир-Суздальский были взяты так быстро только потому, что их укрепления практически некому было защищать?

Что почти все ратники пали в полях под Рязанью, на подступах к Коломне и на стенах Москвы?

Что на валах бились простые горожане, которым помогали женщины и дети? Но нет, Певцу Языческой Руси надо очернить их память, дабы всем показать – а вот моя вера лучше!

Или не знает Прозоров о лютой сече за Чернигов, где насмерть стояли воины и горожане, брошенные на произвол судьбы своими князьями?

И о длительной обороне Киева писатель тоже не слыхал?

Там тоже князья разбежались в разные стороны, а гарнизон и жители города в течение ДВУХ месяцев героически бились на валах и улицах древней столицы. Они что, тоже чем-то провинились перед Прозоровым, что неоязычник так клевещет на них?

В «Летописи Авраамки» чёрным по белому написано: «Того лета приидоша Татарове к Киеву. Сентября 5, и стояша 10 недель и 4 дни, и едва взяша его. Ноября 19, в понедельник». Эту же дату падения города называет и Псковская I летопись. Какое уж тут «меньше чем в неделю»! Или бдительное око Прозорова только козни да заговоры христианские зрит, а пару строчек в летописи разглядеть и прочитать не в состоянии?

Если это так, то грош цена Льву Рудольфовичу как историку.

Любимый приём таких «исследователей», как Прозоров, тут же объявить летопись фальсификацией, но вот беда, давно доказано, что именно «Летопись Авраамки» сообщает те уникальные сведения, которые не сохранились в других письменных источниках. Из неё мы узнаём точные даты падения Переяславля-Южного и Чернигова. А почему датой взятия Киева часто не по делу называют 6 декабря, убедительно показал в своей работе «О двух датах штурма Киева в 1240 г. по русским летописям» В.И. Ставиский.

Продолжать тут можно до бесконечности. Возможно, кому-то покажется, что мы что-то упустили из виду. Однако это не так. На эту тему у нас уже вышли две книги, посвящённые именно монгольскому нашествию 1237–1241 годов: «Батыево нашествие. Как очерняют нашу историю» и «Русь меж двух огней. Против Батыя и псов-рыцарей». В них все вопросы освещены более подробно. Кому интересно, тот сам их найдёт и прочитает. В этой же работе мы старались по возможности не повторяться, даже аргументы и примеры часто использовали иные.

Идём дальше.

Чем ещё может подтвердить свою теорию Прозоров?

К кому ещё может обратиться Лев Рудольфович за поддержкой?

В этот раз он делает удивительный выбор и обращается к противнику.

«Очень любопытное сравнительное описание «поганых«– язычников и христиан дал живший в конце XIII века епископ Владимирский Серапион, лицо, которое трудно заподозрить в любви к язычникам. Хотя в целом, конечно, лицо любопытное – выступал против истребления волхвов, скажем» (Л.П.).

Дальше довольно необычно и непривычно. Потому, что именно здесь Прозоров вспоминает владимирского епископа Митрофана, павшего во время штурма Владимира-Суздальского монгольской ордой, и отвешивает комплименты служителям Церкви.

«Если Серапион был его выжившим учеником – не удивляюсь его честности. Всё же в любой структуре могут найтись один-два порядочных человека» (Л.П.).

Вот тут снова возникают вопросы: если Митрофан, по авторитетному мнению Льва Рудольфовича, честный человек, то как тогда этот честный человек может навести на свою Родину орды степных дикарей, прекрасно при этом понимая, чем подобное нашествие грозит стране?

И вопрос второй: если Митрофан, как порядочный человек, отказался от участия в «проекте», то почему, зная о страшной угрозе, которая надвигается на его землю, он о ней молчит? Будучи честным и правдивым, епископ должен бить во все колокола, тормошить князя и воевод, указывая на грядущую страшную беду!

Как всё это увязать с предыдущими откровениями Прозорова? На это, наверное, даже всезнающая «историческая голова» затруднится ответить.

Мы же отметим такой момент. Поведение писателя очень напоминает флюгер – хаял, хаял Прозоров русских церковных иерархов, но только ему померещилось, что кто-то из них хорошо отозвался о язычестве, как неукротимый Лев тут же сменил гнев на милость.

Тревожит другое – а вдруг с таким подходом к делу Лев Рудольфович вспомнит, что и монголы язычники? Какое же он тогда гремучее варево заварит на своей кухне!

Но не будем о грустном, лучше вернёмся к Серапиону.

Дальше Прозоров вставляет цитату из его сочинения «Слово о маловерии».

Уж если ОН оценил. Только и здесь не всё так однозначно.

«Серапион Владимирский (ум. 1275) – епископ Владимирский, церковный писатель. С 1249 по 1274 архимандрит Киево-Печерского монастыря. В 1274 в преклонном возрасте поставлен епископом Владимира, через год скончался. Сохранилось пять принадлежащих перу Серапиона произведений, написанных в жанре поучений, в т. ч. в поучениях получила логическое завершение разрабатывавшаяся летописцами 12–13 вв. теория казней Божиих, в последующие столетия выполнявшая роль историософской доктрины. Серапион рассматривает тяжкие муки ордынского ига как прямой результат падения нравов. Самым опасным и распространенным грехом своей трагической эпохи считает отступление от православия к язычеству. Серапион призывает к покаянию и смирению, подчеркивая, что народ сам своими грехами навлек на себя гнев Божий, но в его силах обратить гнев Творца на милость» (Новая философская энциклопедия).

Продолжим эту цитату другой. «Сообразно концепции владимирского собора и так называемой «теории казней Божиих» проповедник придает исключительно религиозное значение нашествию иноверных и другим бедствиям, происшедшим на Руси в его время: именно так карается неисполнение Господних заповедей, междоусобная брань, маловерие. По убеждению Серапиона, одолеть русичам постигшую их беду и избегнуть подобного несчастья в будущем можно лишь через преоборение ими греха в самих себе и в том, как ими строятся общественно-бытовые отношения. Вот что, на мой взгляд, является главной темой речей проповедника: о бедах он говорит хотя и весьма эмоционально, но общо, лишь как о следствии вопиющей безнравственности в жизни Руси и как о знаках еще более тяжкого наказания. Главной же темой для него является удручающее духовное состояние народа. О нем, прежде всего, болезнует ум и сокрушается сердце Серапиона, его детально, выразительно и с горьким чувством он описывает. По существу, речи Серапиона суть обличение общественных и частных пороков, инвектива на свойственную чадам церкви Христовой, в силу их религиозной черствости и скудоты, профанацию христианского вероучения и христианской этики» (В.М. Кириллин).

Во время нашествия Батыя на Русь погибли не одни только воины и мирные жители – крестьяне и горожане. Как мы уже писали, большинство из служителей церкви, оставшиеся до конца со своей паствой, также положили свои жизни на алтарь Отечества. Значит, и Церковь потеряла много кадров, притом лучших. Восполнить их не так-то просто.

Как должен реагировать на всё, что произошло, ревностный христианский проповедник? Именно так, и никак иначе. Он говорит, что даже в трудные годы в первую очередь надо оставаться людьми. Ведь именно в тяжёлые годы людям нужна вера.

А ведь чаще всего бывало наоборот: в смутные времена, в годы революций и перестроек вера уходила на второй план, люди опускались и часто уподоблялись зверям.

Вот Серапион и напоминает людям в своих проповедях и поучениях, кто они, как они должны жить и к чему стремиться.

Это то же самое, как поэма Маяковского «Что такое хорошо и что такое плохо», только не в стихах для детишек, а в суровой прозе для взрослых.

Ну и напоследок ещё раз о стремительных передвижениях монгольской орды по русской земле. Уверенно передвигаться по территории Северо-Восточной Руси Батыю помогают не столько «церковь и агентура его братца Ярослава», сколько мощная, хорошо разветвлённая разведка и достаточное количество опытных проводников из числа бродников, а также предателей и перебежчиков. Хотя одних бродников было бы достаточно. Сейчас они были накрепко привязаны к монголам кровью князей, пролитой на реке Калке. А им хорошо была известна Северо-Восточная Русь, предстоящий театр военных действий. Они ещё в 1216 году в битве на Липице здесь сражались. Когда есть опытные, крепкие, хорошо знающие местность и маршрут проводники-воины, какой смысл рассчитывать на монахов-чернецов?

Неужто они в этом деле лучше?

Предоставьте выбор любому из живших или живущих полководцев, кого он выберет.

Хотите, попробуйте сделать этот выбор сами.

А предатели, подлецы и изменники находились и будут находиться во время любого военного конфликта, в любой стране мира.

Этот факт имеет и косвенное подтверждение – Батый ещё не вступил на Русскую землю, а ему уже доложили о неземной красоте жены Фёдора Юрьевича.

И человек этот был в окружении Батыя.

Наверняка и тут церковь постаралась! Как тут без неё! Выждала момент и нанесла первый удар!

«При Батые благоволение завоевателей к церковникам носило, скажем так, недокументированный характер. Их просто не трогали в разоряемых городах, их просто не включали в переписи для обложения данью» (Л.П.).

Вот и всё, что может сказать в ответ Лев Рудольфович. Именно: недокументированный.

А значит, вся теория основывается только на его домыслах, фантазиях и стремлении выдать желаемое за действительное. Его и безграмотного «технаря» Хомякова. Так куда удобнее.

Нет документов, значит, скрыли, в летописях не написано – значит, их сфальсифицировали, но Я догадался, а потому прав.

Но и это тоже всего лишь литература.

При этом Прозоров полностью упускает из вида тот момент, что даже после первого похода Батыя Северо-Восточная Русь ещё много лет не платила монголам дань.

Хан просто не хотел связываться больше с этими русскими землями, которыми правил теперь воинственный князь Ярослав. А потому Батый не мог дать православной церкви сейчас никаких послаблений. Он просто не мог ей указывать. Она находилась на неподвластных ему территориях. Казнить, миловать, а также награждать и одаривать их мог только Ярослав Всеволодович, князь Владимирский!

Вот так!

Опирайтесь в своих умозаключениях на документы и факты. Тогда и построения будут прочными.

Пожалуй, хватит разбрызгивать чернила по бумаге.

Пора отложить перо и поставить точку.

Итог один. Орду никто не звал. Монголы пришли на Русь, потому что хотели грабить, грабить и ещё раз грабить. Русская православная церковь, даже если бы очень хотела, то и тогда бы не смогла организовать вторжение кочевников на Русь. Потери, которые она понесла во время нашествия в виде уничтоженных храмов и монастырей, тысяч сожжённых в пламени редчайших книг, а также гибели сотен священнослужителей, были страшные! Даже с материальной точки зрения ей это было бы просто невыгодно! А с моральной…

По себе людей не судят!

Уймитесь, Лев Рудольфович!

Калка – клубок загадок

Краткая версия. «Может, битва на Калке и есть «разборка» меж православными? С одной стороны – несколько союзных русских князей, с другой – бродники и православные татары, соседи русских?» «Таким образом, битва на Калке – вовсе не столкновение с неведомыми народами, а один из эпизодов междоусобной войны, которую вели меж собой христиане-русские, христиане-половцы и христиане-татары» (А. Бушков).

Казалось бы, битва на Калке событие не из тех, которое нуждается в разгадке.

Об этом говорит и сам писатель. «Первое столкновение русских с «монголо-татарами» на реке Калке в 1223 г. довольно подробно и детально описано в древних отечественных летописях – впрочем, не только в них, есть еще так называемая «Повесть о битве на Калке, и о князьях русских, и о семидесяти богатырях» (А.Б.).

Главное, что всегда волновало и будоражило умы, – факт бездарного и трагичного поражения русских войск. Почему? Как же так произошло, что прекрасно подготовленные отважные русские дружины, имея большой численный перевес, имея в своих рядах хороших, а по мнению некоторых историков, отличных полководцев, умудрились так бездарно проиграть эту битву, пожертвовав при этом жизнями тысяч воинов? Ведь у монголов не было ни малейшего шанса в этом противостоянии!

Но раз господин Бушков говорит клубок, значит, клубок. Верим ему на слово и будем его распутывать, параллельно разбираясь и с остальным.

Тем более что дальше писатель поясняет: «Однако изобилие сведений не всегда вносит ясность…»

Очень возможно. Видимо, битва на реке Калке является как раз примером того, когда изобилие сведений сбило с толку алчущего открытий автора. Такое бывает.

Ну что же, как говаривали в НКВД – будем разбираться.

Освежим в памяти уроки истории.

«Вернемся к загадкам. Та самая «Повесть о битве на Калке» отчего-то не в состоянии… назвать противника русских! Судите сами: «…из-за грехов наших пришли народы неизвестные, безбожные моавитяне, о которых никто точно не знает, кто они и откуда пришли, и каков их язык, и какого они племени, и какой веры. И называют их татарами, а иные говорят – таурмены, а другие – печенеги» (А.Б.).

«В высшей степени странные строки! Напоминаю, написанные гораздо позже описываемых событий, когда вроде бы уже полагалось точно знать, с кем же сражались на Калке русские князья. Ведь часть войска (хотя и малая, по некоторым данным, – одна десятая) все же вернулась с Калки. Мало того, победители, в свою очередь преследуя разбитые русские полки, гнались за ними до Новгорода-Святополча (не путать с Великим Новгородом! – А.Б.), где напали на мирное население, – так что и среди горожан должны быть свидетели, своими глазами лицезревшие противника».

«Короче говоря, летописец определенно лукавит. Полное впечатление, что ему по каким-то чрезвычайно веским причинам не хочется прямо называть противника русских в том сражении. И это предположение ничуть не надуманное. Во-первых, выражение «то ли половцы, то ли татары, то ли таурмены» никоим образом не согласуется с жизненным опытом русских того времени. И тех, и других, и третьих на Руси прекрасно знали – все, кроме автора «Повести»… (А.Б.).

Про половцев автор явно перегнул, так сказать, для красного словца. В повести названы не половцы, а печенеги, тут даже спорить нечего, тем более что отрывок из летописи приводил сам писатель.

Мы же не будем гадать, что этими словами хотел сказать летописец. Возможно, он просто хотел подчеркнуть, что народ был неведомый и степной, который можно было назвать и печенегами. Чего удивляться, такое происходит и сейчас сплошь и рядом. Большинство людей в современном мире не в силах отличить китайца от корейца, а корейца от японца. Для них же мы, европейцы, все на одно лицо.

Понимаем, для господина Бушкова здесь важно другое – показать сомнение летописца в определении врага. Видите, даже он сомневается, а иных источников нет!

Этот – единственный!

К счастью, это не так. Об этом печальном событии упоминают и другие источники. Обратимся к ним.

«Начали приходить слухи, что эти безбожные татары пленили многие страны: Ясов, Обезов, Касогов, избили множество безбожных половцев и пришли в Половецкую землю. Половцы же, не в силах сопротивляться, бежали, и татары многих избили, а других преследовали вдоль Дона до залива, и там они убиты были гневом божиим и его пречистой матери… Ведь эти таурмены прошли всю землю Куманскую и преследовали половцев до реки Днепра около Руси» (Тверская летопись).

А вот что помещает под 1223 годом Ливонская хроника. «В тот год в земле вальвов язычников были татары. Вальвов некоторые называют партами. И бились с ними татары, и победили их, и истребляли всех мечом, а иные бежали к русским, прося помощи. И прошёл по всей Руси призыв биться с татарами, и выступили короли всей Руси против татар».

Никаких православных татар, печенегов и прочих домыслов. Кстати, татар летописец так и величает – безбожные моавитяне. Не безумные христиане. Не полоумные язычники.

Либо определение летописца образное и направлено только на обозначение одного. Пришлые враги не христиане. Либо…

Мы подходим к следующему открытию.

Вообще моавитяне – это родственное евреям семитское племя. Если следовать логике Бушкова, то он должен был выдвинуть теорию о том, что на Калку с татарами, а может, вместо них, пришли евреи! Или хотя бы командовали ими.

Как он мимо такого открытия проскочил, непонятно.

Хотя если бы господин Бушков проявил немного усидчивости и прочитал документ дальше, то, несомненно, увидел бы, что автор летописи никаких иных трактовок больше не использует, а чётко пишет – татары. Притом пришлые, а не местные.

Противник обозначен достаточно внятно. Пока будем величать их так, как величает летопись. Чтобы сделать привязку более конкретной, давайте разберёмся, кто же такие были татары и откуда пошло это название.

Для этого воспользуемся работой Закиева М. «О татарах и содержании этнонима татары»: «Из письменных исторических памятников известно, что татарами еще до нашей эры назывались племена, которые жили на соседних с Китаем территориях и имели с этой страной самые тесные военно-политические отношения. По сообщению персидского историка Рашид-ад Дина, еще до возвышения монголов татары представляли собой весьма сильное объединение, и поэтому тогда многие племена – тюрки и монголы – приняли название татар. Но, как известно, возвышение монголов началось с разгрома и подчинения татар. Все это говорит о том, что татары с самого начала были тюркоязычными. И Махмуд Кашгари в своем труде «Дивану лугат-ит-тюрк», написанном во II половине XI в., включает татар в число тюркских племен.

С течением времени значение этнонима татар стало более неопределенным. Так, начиная с IX в. китайские историки всех кочевников именуют белыми татарами, монголов, маньчжуров и тунгусов – черными татарами. Со времен монголо-татарских завоеваний этот этноним получает широкое распространение в Восточной и Западной Европе. Здесь с XIII в. татарами начинают называть все тюркские, монгольские, маньчжурские, финно-угорские, даже палеоазиатские племена и народности. Так, например, татарами называли орочей, обитающих у берегов Тихого океана, язык которых относится к палеоазиатской группе, и этот регион полностью относили к Тартарии, отсюда и наименование Татарского пролива. Русский историк XVIII в. В.Н. Татищев считает, что у европейцев этноним татар заменил прежнее название скиф» (М.З. Закиев).

Вполне исчерпывающий ответ.

Для русских новый противник был действительно неведомым, ибо сталкиваться с ним до сих пор ещё не доводилось. Поэтому вся информация о нём была на уровне слухов, страхов и сплетен. Половцы, столкнувшиеся с монголами, испугались не на шутку.

Для русских дружин страх был неведом. Они могли выиграть сражение или проиграть, но это не меняло их подхода к войне. Они сами искали её, ведь именно для войны и живёт воин. Они искали доблести, искали славы, искали добычи, искали достойного противника.

Или, как сказал о них автор «Слова о полку Игореве»: «Сами скачут по полю волками и, всегда готовые к борьбе, добывают острыми мечами князю – Славы, почестей – себе».

На этом и сыграли половцы, и главный зачинщик этого трагичного действия – Мстислав Удатный.

Действовал он здесь отнюдь не из интересов Руси, а лишь из собственной корысти. Впрочем, как и всегда.

Это не первый и не единственный случай в русской истории.

Чаще всего Мстиславу везло, отсюда и прозвище, в том числе и в ратном деле, особенно когда под рукой оказывался кто-то более талантливый, как, например, его младший брат Владимир Псковский. Правда, лавры от побед Мстислав всегда забирал себе. Говоря сегодняшним языком, это был умелый имиджмейкер и прирождённый оратор.

Убеждать он умел как никто другой.

Краснобай и баламут, позаимствуем меткую характеристику князя у В.С. Высоцкого.

Что касается половцев, то они точно знали, к кому и куда надо бежать, а главное, с чем.

«Этот Котян был тесть Мстиславу Мстиславичу Галицкому. И пришёл он с князьями половецкими в Галич с поклоном к князю Мстиславу, к зятю, и ко всем князьям русским».

«И просил Котян зятя своего о помощи». Куда ещё податься со своим горем, как не к родственнику, тем более что тот по своему возрасту и положению считается одним из старейших на Руси.

А дальше всё просто, надо только убедить зятя – всех остальных уболтает он сам.

Такое уже было. Пример Новгорода и Липицы не забыт. Мстислав и доводы нужные приведёт, и слова необходимые о долге и чести вспомнит, главное уже не мешать. А чтобы трудился Мстислав на благо половецкое усерднее да шустрее, требовалось ему принести дары нужные да бесценные, ибо падок был русский князь и на лесть, и на подарки. И тут уж половецкий князь Котян не поскупился, одарил не только зятя, но и других князей русских. «И дары принёс многие – коней, и верблюдов, и буйволов, и невольниц»; а дальше начал жалиться, на слезу давить, сочувствия требовать.

«Нашу землю татары отняли сегодня, а вашу завтра возьмут. Приходите, обороните нас. Если не поможете нам, то мы нынче иссечены будем, а вы завтра».

Мстислав же, получив дары богатые, начал действовать немедля, совокупляя силы для общерусского похода в степь. Видимо, лавры Владимира Мономаха ему не давали спокойно спать по ночам, вот он, проникшись лестью, да в силах собственных уверившись, и решил сравнить себя с ним. Решил увековечить память о себе таким же походом, как и легендарный князь, а для этого силу нужно было собрать сильную, рать огромную. Только для этого нужна была идея, всех объединяющая.

«Мстислав же начал просить князей русских, братьев своих, говоря: «Если мы, братья, не поможем половцам, то они предадутся татарам, и тогда у них будет ещё больше силы». И долго думали князья, и сотворили совет в городе в Киеве такой: «Лучше нам встретить их на чужой земле, нежели на своей».

Очень правильно Мстислав Удатный всё рассчитал. Русским князьям, особенно молодым да честолюбивым, воинской славы подавай, им дома отсиживаться и ждать, когда она сама им в руки приплывёт, некогда. А для защиты Руси они на любого врага выступят. Это не русскую кровь проливать. Вот так одного за другим и уговорил.

«И начали князья собирать воинов каждый в своей волости. Тогда был Мстислав в Киеве, а Мстислав Козельский в Чернигове, а Мстислав Торопецкий в Галиче. То были старшие князья в русской земле. А вот младшие князья: князь Даниил Романович, князь Михаил Всеволодович, князь Всеволод Мстиславич Киевский и многие другие князья». Отметим, что практически все эти князья представляли собой Южную Русь.

Однако ими список не ограничился.

Одним из первых прибыл Андрей Иванович Туровский. Следом стали подтягиваться князья из черниговских и северских земель – Мстислав Святославич Черниговский, сын его Василий Мстиславич Козельский и племянник Михаил Всеволодович; Изяслав Владимирович Путивльский, Мстислав Святославич Рыльский, Олег Святославич Курский, Святослав Всеволодович Трубчевский. Прибыли князья из земель смоленских, западных и южных – Александр Глебович Дубровицкий, Изяслав Ингваревич Дорогобужский, Святослав Ингваревич Шумский, Святослав Ярославич Каневский, Святослав Ярославич Яновицкий, Юрий Ярополкович Несвижский, Ярослав Юрьевич Неговорский, Мстислав Ярославич Немой, Владимир Рюрикович Овручский.

И над всем этим великолепием возносилось и колыхалось как знамя имя Мстислава Удатного.

Мстислав Романович, по прозвищу Старый, мирно правил в Киеве уже довольно длительный срок – целых 10 лет. Ни на его должность, ни на авторитет никто не покушался. Воинственность сей князь никогда не проявлял, но и он не мог остаться в стороне от общего дела, когда вокруг такая ажитация. Мало того, он решил составить конкуренцию Мстиславу Удатному в том, кто же возглавит русские войска. Это и понятно, ведь сейчас формально самым старшим или, если хотите, главным князем на Руси был именно он.

«Пока я нахожусь в Киеве – по эту сторону Яика, и Понтийского моря, и реки Дуная, татарской сабле не махать» (Тверская летопись) – с таким громким заявлением Мстислав Романович выступил на передний план, обозначая начало внутреннего конфликта и борьбу за первенство в русском войске.

Когда начинаются такие разборки, это уже не к добру. Позже всё это окажет своё влияние на результат похода. Сейчас этому значения придавалось меньше. Главное было выступить. Удатный на время приутих, надеясь добрать своё потом.

«В общем-то, историческая наука давно уже не отрицает того очевидного факта, что события на реке Калке – не нападение злых пришельцев на Русь, а агрессия русских против соседей» (А.Б.).

Скажем так: это спорное заявление. Тогда монголы не являлись нашими соседями, а были просто одним из пришлых и очень агрессивных племён. Станут они нашими соседями или нет, было неизвестно. Соседями как раз являлись половцы, на защиту которых так неосторожно и неорганизованно выступили русские полки.

Монголы, или как у нас пишут, татары проведали об этом и прислали к русским своих послов.

«Слышали мы, что идёте вы против нас, послушав половцев. Но мы вашей земли не занимали, ни городов ваших, ни сёл, на вас не приходили, но пришли, посланные богом, на холопов своих и на конюхов, на поганых половцев. Возьмите с нами мир, а с нами войны нет. Если бегут к вам половцы, то вы бейте их и добро их берите себе. Слышали мы, что и вам они много зла сотворили. Потому мы их и бьём отсюда».

Вот что говорили послы монгольские русским князьям. Сколько в этом послании было правды, а сколько хитрости – судите сами. В достижении своей цели монголы не брезговали ничем – ни обманом, ни подкупом, ни лестью, ни обещаниями несбыточными. Всё это были лишь слова с целью ослабить противника. Оставить с ними половцев один на один. Мало того, они открыто призывают ударить в спину ослабевшим половцам и забрать их добро, что тоже не совсем хорошо.

Монголы рассчитывали, что в стане русских окажутся те, кто предпочтёт взять лёгкую добычу, ударив в спину старинных извечных врагов. В этом тоже будет своя доблесть, а также богатая добыча. Соблазн велик.

Что же касается развития дальнейших событий, то даже прими русские предложение монголов, этот факт на дальнейшую судьбу Руси никаким образом бы не повлиял. Как только монголы покорили бы Волжскую Булгарию, а это случилось в 1236 году, все клятвы и обещания, данные ими на Калке, тут же были бы забыты. Те, кто считает, что не будь Калки, не было бы и Батыева нашествия, ошибаются. Эти события совершенно не связаны.

Единственное, что могло измениться, – расстановка сил, не ввяжись русские князья в эту авантюру для защиты Русской земли, осталось бы больше профессиональных воинов. Но это уже сослагательное наклонение, которое история не любит.

Правда, надо отметить, что русские князья повели себя не лучшим образом. Они перебили послов. Оправдания такому поступку нет, объяснение же попытаемся дать.

Мстислав Удатный попал в непростую ситуацию. Он уже подарки взял, и обещание Котяну от имени русских князей дал, пойди что не так, то именно он будет выглядеть нелепо и некрасиво.

Чтобы дороги назад не было и об отходе даже не думалось, нужны были решительные меры. Он на них и пошёл, что для Мстислава тоже не впервой, у него вообще своё очень специфичное представление о чести и славе богатырской.

Котяну такое предложение, как нож в сердце. Мало ли кто его как воспримет. Тем более что не все князья, даже несмотря на подарки, пылают к нему любовью. Возможно, умерщвление послов его идея, очень уж по-восточному это выглядит.

А Мстислав Удатный как колокол, в который звонит кто попало.

Однако нельзя не отдать ему должное, подразумевая под этим его организаторские способности. Удатному князю удалось в общем-то невозможное – он поднял на борьбу с монголами практически всю Южную и Юго-Западную Русь, задействовав все элементы военной организации Руси того времени.

Жаль, что случилось это не в то время и не в том месте.

Судя по летописным известиям, численность русских войск над монголами была подавляющей, только одна рать Мстислава Романовича Киевского насчитывала 10 тысяч воинов.

Что же касается общей численности русских войск, то устоявшаяся цифра 80 тысяч воинов вызывает определённые сомнения. По одному Мстиславу Киевскому судить о количестве войск было бы неверно. На войну прибыли много мелких князей, поэтому летописец подчеркивает: эти князья привели только свои конные дружины, пешей рати с ними не было, а как мы знаем, эти элитные подразделения были немногочисленны. Тот же Татищев, рассказывая о сборе войск, сообщает, что многие князья «обещали по крайней возможности больше войск собрать и немедля прийти, но многие, не желая пашен оставить, с малыми войсками шли».

Что же касается Галицкого и Волынского князей, то и они при всём желании не могли привести к Днепру те войска, которые могли бы собрать в своих владениях. Над их землями постоянно нависала угроза с Запада. Венгры и ляхи не дремали, а только и ждали момента, чтобы нанести удар. А потому и Мстислав Мстиславич и князь Даниил вынуждены были оставлять в своих городах значительные силы, которые во время их отсутствия могли отразить вражеское вторжение.

Что касается союзных половцев, то разгромленные монголами в нескольких сражениях, они вряд ли могли выставить большое войско – многие их воины пали в боях, другие просто разбежались и откочевали за Днепр или в Крым.

Так что численность русских полков вряд ли превышала 40 тысяч воинов, а половецкие ханы могли выставить отряд конницы не более 10 тысяч сабель.

Однако и эта сила впечатляет. Не может не впечатлить.

По крайней мере, для того чтобы разгромить всего один монгольский корпус, который был измотан боями и походами, сил было в избытке. Да и в степь русские войска выходили не впервой. Такой опыт войны у русских князей, воевод и даже простых гридней был колоссальный.

Кстати, первое мнение, которое сложилось о монголах у русских князей, было довольно оригинальным: «Это простые люди, хуже половцев», и только лишь опытный воевода Юрий Домамерич пришёл к более разумному выводу – «Это ратники и хорошие воины».

К этому моменту молодёжь уже кипела, воинский азарт брал верх, а показавшийся на горизонте противник всё больше распалял и без того горячие, правда, ещё неопытные головы. Они тут же отправилась к Мстиславам Киевскому и Черниговскому, где и стали их убеждать перейти Днепр и атаковать врага. «Молодые князья сказали: «Мстислав и другой Мстислав, не стойте! Пойдем против них!» (Ипатьевская летопись). Старшие были куда более осторожны. Их таким напуском было не пробить. Они решили сначала всё тщательно обсудить, взвесить, а уж только потом принимать решение.

Но пока они размышляли, другие начали действовать. Теперь и Киевский и Черниговский князья оказались на обочине, утратив контроль, они были вовлечёнными в водоворот происходящих событий помимо своей воли. С этого момента оба старших князя больше на ситуацию не влияли, теперь она влияла на них.

В руководители, быстро подсуетившись, выдвинулся давно ждавший этого момента Мстислав Мстиславович Удатный и бодро повёл армию к крушению. Получив в руки лидерство, он его не выпускал никогда. Даже бежал и то впереди всех.

Оба упустивших управление Мстислава могли либо остаться сторонними наблюдателями, либо вынуждены были подчиниться. Утратить лавры победителя никому не хотелось.

Преимущество было явным, противник не казался страшным, и старшие князья, проглотив обиду, продолжили поход.

Мстислав Мстиславович Галицкий выслушал Юрия Домамерича внимательнейшим образом и сделал из всего услышанного собственные выводы. Во-первых, он уяснил, что среди «народа неведомого» много конных стрелков, в связи с чем должна возрасти роль половецкой конницы, чьи лучники монгольским мало в чём уступают. Во-вторых, раз на левом берегу Днепра наблюдается усиленное передвижение монгольских разъездов, значит, и главные силы врага где-то недалеко. В-третьих, чтобы вступить в бой, нужно переправляться через Днепр, а делать это на виду у вражеских войск просто глупо.

Уяснив, таким образом, для себя основные постулаты, Мстислав начал подготовку воинской операции, но что характерно, кроме своего зятя Даниила и половецких ханов, в известность об этом никого больше не поставил. Он верил в свою звезду, верил в свою удачу, верил в своё прозвище. Только вот брата, Владимира Псковского, проводившего в жизнь его самые удачные и громкие операции, рядом не было. А других Мстислав слушать не собирался.

И если в первый раз, как это часто бывает, подобная самонадеянность сойдёт Удатному с рук, то это только добавит ему самоуверенности, но зато лишит напрочь разума и убаюкает бдительность. Результатом чего будет трагедия для всего русского войска.

Но мы забежали немного вперёд.

Тем временем князь Мстислав готовил переправу, и готовил её тщательнейшим образом – из галицкой и волынской дружин, а также половецких воинов были отобраны 1000 бойцов – лучших из лучших, обладающих немалым ратным опытом. Мстислав Удатный лично возглавил отборный отряд. Во главе объединённых половецких войск был поставлен воевода Ярун – человек отчаянной смелости, доказавший это ещё в битве на Липице.

Первый блин вышел удачным. Половецкие разведчики, бесшумно переправившись ночью на левый берег Днепра, подкрались как тени и без единого звука сняли монгольских дозорных. А затем дали знать об этом Мстиславу. Князь тут же, не теряя времени, переправил свой отряд, развернул его в боевые порядки и с ходу атаковал монгольский авангард под командованием тысячника Гемябека. Враг был смят и раздавлен, жалкие остатки неслись с поля боя без оглядки, увозя с собой получившего тяжёлую рану Гемябека. Но истекающий кровью тысячник не мог держаться в седле, а потому пришлось его оставить в выкопанной в земле яме и прикрытой сверху травой. Однако половцы нашли его убежище достаточно быстро и после короткого допроса расправились с пленным.

А лавина русских всадников покатилась дальше, преследовать убегающих врагов.

Слух о крупной победе Мстислава Удатного ветром промчался по русской рати. Успех одного подстегнул двух других Мстиславов к действию, они стали грузить свои полки на ладьи и перевозить через Днепр. Теперь русское воинство сплошным потоком переправлялось на другой берег, строилось в походные колонны и выдвигалось в степь – десятки тысяч пеших и конных ратников, поднимая над собой тучи пыли, шли на восток, исчезая в знойном мареве, висевшем над степью.

Отбившиеся от основного дела князья пытались нагнать победоносные части Мстислава Удатного. Они не сомневались, что при удачном стечении обстоятельств галицкий князь присвоит все лавры победителя себе, как и добычу. Ни того ни другого им не хотелось.

Сам Удатный, пребывая в благостном расположении духа, продолжал двигаться в авангарде русских войск. Половцы воеводы Яруна и конные лучники воеводы Ивана Дмитриевича часто вступали в бои с монгольскими разъездами, но победа была всегда за ними, правда, до генерального сражения дело пока так и не доходило.

Следующее небольшое сражение, а значит, и победа вновь оказались за Мстиславом Удатным. «Русские стрелки победили их, и гнали далеко в степь, избивая, и захватили их скот, и со стадами ушли, так что все воины обогатились скотом» (Ипатьевская летопись). Удатному просто везло! Ему самому даже не пришлось ещё вступать в дело.

Мстислав больше не боялся врага. Он верил себе, верил в свою звезду, верил в несокрушимую мощь своих дружин.

Сейчас он прочно овладел наступательной инициативой. Как это ни покажется странным, но такое поведение врага его нисколько не насторожило.

Восемь дней длилось преследование уходящих всё дальше и дальше в степь монголов, восемь дней, изнывая от жары и жажды, продвигались упрямо русские конные и пешие полки за избегающим прямого столкновения врагом. Первая неприятность произошла уже практически на берегах небольшой речушки под названием Калка. Во время очередной сшибки с монгольскими дозорными погиб воевода Иван Дмитриевич.

Но война дело такое. А для воина пасть в схватке с врагом – дело обычное.

Однако, возможно, почувствовав какую-то неясную тревогу, Мстислав Удатный остановил движение своих отрядов, решив подождать отставшую пехоту, обоих Мстиславов, да и просто дать отдых воинам, жутко вымотанным бесконечным преследованием отступающего всё дальше и дальше врага.

Галицкие, волынские, луцкие и курские полки расположились станами около брода через Калку, рядом с ними встала станом и половецкая орда.

Постепенно подтянулись и остальные. Войско в последний раз собралось воедино.

Правда, и здесь не обошлось без недоразумений.

Мстислав Киевский демонстративно расположил свои войска отдельно от остальных, заняв высокий и каменистый холм, доминирующий над Калкой. Позиция выглядела стратегически выгодной для обороны, но не для наступления. К тому же он велел окружить его повозками и в наиболее уязвимых местах укрепить кольями. Что могло вызвать лёгкое недоумение.

Мстислав Киевский – единственный, кто проявил осторожность, показавшуюся остальным возможно излишней, а то и смешной. Но Мстислав Старый лишний раз показал своим собратьям, что на войне нужно быть готовым ко всему.

Вдобавок, своим обособлением он подчеркнул, что подчиняться Мстиславу Удатному по-прежнему не намерен.

А это был уже конфликт, только пока скрытый.

Для Мстислава Удатного – Галицкого это явилось дополнительным поводом действовать самостоятельно. То есть скрытно.

Теперь, когда до решающей битвы оставался всего лишь один шаг, князь Удатный окончательно решил ни с кем не делиться ни славой, ни добычей, ожидая, что собственных сил для решения задачи ему хватит.

Победителей не судят, такого объяснения ему было вполне достаточно.

И пока все отдыхали, готовясь к последующим трудностям и ратным подвигам, Мстислав, договорившись о совместных действиях с несколькими безоговорочно верящими ему и жаждущими ратной славы князьями, приготовился к выступлению.

Рано, рано утром, когда русский лагерь ещё мирно спал, Мстислав Удатный начал перебрасывать свои войска через реку Калку, чтобы в одиночку разгромить противника. Разрушать мирный сон своих союзников ему не хотелось.

Поэтому все эти действия производились скрытно и тихо, чтобы не потревожить, не разбудить лагерь. В противном случае пришлось бы давать объяснения остальным князьям по поводу своих действий. Но обошлось. Никто не встревожился, никто ничего не заметил.

Ни одна живая душа ещё ничего не заподозрила, а трагедия уже вступала в свою завершающую стадию. Как в шахматах, когда один неверный ход меняет течение всей партии.

Сейчас Мстислав этот ход сделал.

Первыми ушли на противоположный берег половцы воеводы Яруна, за ними полк Даниила Волынского и дружины Мстислава Луцкого и Олега Курского. Затем Мстислав Мстиславич со своими гриднями. Замыкали движение пешие галицкие полки. Треть русской рати была уже за рекой, а в русском стане об этом ещё даже не знали.

Это случилось 31 мая 1223 года.

Оказавшись на другом берегу и на оперативном просторе, половецкая конница резво рванула вперёд, туда, где вдали маячили редкие передовые монгольские дозоры.

Вряд ли половцы рассчитывали, что за этими отрядами стоит большая сила. Но они ошиблись.

В этот раз монголы ждали их. Половецкую конницу и это не остерегло, привыкнув последнее время побеждать, они не стали дожидаться только что переправившуюся пехоту, а решили по примеру Галицкого князя действовать на свой страх и риск. Вид врага распалил их ярость, и они ринулись вперёд, засыпая противника дождем стрел.

Воевода Ярун не мог их удержать, даже если бы хотел. Дисциплина давно была потеряна.

Противники неудержимо мчались навстречу друг другу.

Степь гудела и стонала под тяжёлыми копытами закованных в броню всадников.

Тяжёлая половецкая конница пошла в свою первую и последнюю атаку.

Навстречу одной орде устремилась другая, ничем первой не уступающая, а в организации и характере заметно превосходившая.

Два конных потока с грохотом и лязгом сшиблись посреди ровной как стол степи. Сотни воинов, выбитых из сёдел, были мгновенно затоптаны копытами, остальные начали с яростью рубить друг друга.

Даниил Волынский, которого поддержали курская и луцкая дружины, поспешил к месту битвы и с ходу вступил в бой.

«А куряне славные, витязи исправные, сабли их наточены, шеломы позолочены» – такую характеристику дал им автор «Слова о полку…»

Слаженный напор русских тяжёлых копейщиков вдребезги разнёс передние ряды нукеров и отбросил назад остальные. Отважный Даниил с молодым задором, свойственным юности, продолжал наращивать давление на врага.

Когда к месту схватки подоспели пешие полки, монголы дрогнули, а затем начали поспешно отступать.

Князья, пытаясь развить успех, повели свои дружины вперёд, но наткнулись на новые вражеские отряды, преградившие им путь. Началась тяжёлая, вязкая рукопашная схватка, в которой никто не хотел уступать.

К этому моменту подоспели полки самого Мстислава Удатного. Князь Мстислав, как и положено вождю, лично вёл свою дружину в атаку, весело летя на гнедом коне под развевающимся чёрным с золотом знаменем.

Он умело выждал, надеясь вступить в бой в самый нужный момент, и этим самым решить исход всей битвы, оставив за собой лавры героя-победителя.

Если вы успели заметить, то он со своей дружиной вступил в бой уже после того, как в него втянулась пехота. Дружина Мстислава Удатного была вся на конях.

Его удар хоть и был силён, но ничего кардинально не решил. Монголы лишь попятились, но устояли.

Битва явно затягивалась, враг оказался сильнее и упрямее, чем это могло показаться при первых стычках, и у князя появилось нехорошее предчувствие, что его собственных сил может для разгрома неприятеля и не хватить.

Но иного выбора, кроме как отчаянно бросаться вперёд, у Мстислава не было, полководческий талант не был его даром. Надежда была теперь только на упорство и крепость руки, да удачу. Причём именно на удачу – или везение, которое сопутствовало ему уже много раз. Если бы в его голове было хоть немного мыслей о чём-то ещё, кроме личной славы, он бы так легко не попался на простенькую монгольскую уловку.

Но увы.

Монгольские полководцы тоже не блистали изысками, но классику жанра изучили хорошо. По восточному обычаю, степняки заманивали дружины Удатного и половецкую конницу поглубже в степь и подальше от союзных киевских и черниговских полков. А также и реки Калки, которая сейчас лежала между русскими войсками разделительной чертой, что только усложняло ситуацию для русских и облегчало её для монголов.

Субудай и Джебе-нойон, выждав положенное время, одновременно ударили во фланги – справа и слева. Используя численное преимущество на направлении главного удара, они тем самым сразу же решили исход великой битвы в степи.

Половцы, получившие удар в бок, моментально растеряли свой боевой азарт, а затем, как и положено степнякам, обратились в беспорядочное и безумное бегство. Что было для них свойственно. Каждый из них был сам за себя, каждый заботился лишь о спасении своей жизни. Сейчас для русских, особенно пеших полков, они стали опаснее, чем монголы. Они летели прочь с поля боя как обезумевшие от испуга птицы, они мчались куда глаза глядят, улепётывали не разбирая дороги, все круша и сминая на своём пути и сея панику.

Это и послужило началом конца. Его отправной точкой.

Растерянность охватила русские полки.

Пешая волынская рать, не готовая к такому повороту событий, была опрокинута этим неудержимым натиском обезумевших людей и коней, а конные княжеские дружины приведены в расстройство и беспорядок. В данный момент им предстояло не только отражать монгольский натиск, но и уклонятся от летевших на них по кратчайшей дороге к спасению половцев, пытавшихся просочиться сквозь их построения.

Теперь русским воинам было не до победы, теперь им самим нужно было прорубаться из кольца, в которое взяли их монголы. Общего руководства не имелось и в начале битвы, но теперь уже каждый был сам за себя и сам по себе.

Но и здесь, когда всё кроме чести богатырской было потеряно, большинство русских витязей вели себя достойно.

Например, Луцкий князь Мстислав Немой прорубившись со своими верными гриднями к тяжелораненому князю Даниилу – монгольское копье, пробив панцирь, вонзилось ему в грудь, буквально вырвал его из вражеского кольца, и, окружённый со всех сторон верными телохранителями, стал уходить в сторону Калки.

У Мстислава Удатного тоже вышла незадача. Вынырнувшие как из преисподней монгольские всадники слаженно ударили по его войску с трёх сторон. Опытные дружинники, видевшие в этой жизни всякое, вовремя заметили новую опасность и успели повернуться к врагу лицом. Их было не удивить и не напугать, но не привыкшие к подобным переделкам пешие ратники растерялись, дрогнули, и, бросая щиты, стяги, а порой и оружие, повернулись и побежали в сторону спасительной, как им казалось, реки Калки.

Князь Мстислав до сих пор надеялся, что не всё ещё потеряно. В окружении своих телохранителей он метался вдоль строя, пытаясь удержать людей от беспорядочного бегства. Раз за разом он лично врубался в надвигающиеся монгольские ряды, надеясь остановить страшный вражеский напор, но всё было тщетно. А когда у него в тылу промчался обезумевший от страха табун половецких всадников и Галицкий князь узрел уходящего с поля боя истекающего кровью Даниила Волынского, то тут и он понял, что битва проиграна. Пришла пора уводить своих людей.

Но не успели уцелевшие галицкие воины двинуться к Калке, как попали под сокрушительный удар тяжёлой монгольской конницы, которая преследовала половцев и остатки волынской, курской и луцкой дружин. Пешая рать была опрокинута, а строй дружины разбит, поскольку буйный натиск расшвырял гридней в разные стороны. В этой мешанине из людей и лошадей уже невозможно было не то что управлять боем, а и просто разобраться.

Мстислав Удатный с ужасом осознал: настало время спасать свою жизнь, остальные – как хотят.

Своя жизнь всегда дороже чужой, и Мстислав принялся заниматься её спасением с надлежащим усердием.

Для него всё уже было кончено.

По иронии судьбы, для других двух Мстиславов ничего ещё не начиналось, и всё самое страшное у них было ещё впереди. Они ещё пребывали в состоянии надежды.

Когда поутру они проснулись и увидели наполовину опустевший лагерь, то сразу стали действовать, только вот по-разному. Даже в такой момент они не смогли объединиться. Мстислав Черниговский повёл себя опрометчиво. Он велел своим войскам спешно снаряжаться для битвы и как можно скорее переходить Калку. Князь ещё надеялся нагнать скорого на подъём Галицкого князя и присоединиться к битве, а значит, и победе, пока ещё не поздно. Мечтал разделить будущие лавры и добычу. То, что иного исхода быть не может, он даже не сомневался.

Мстислав Киевский поступил более грамотно и осмотрительно. Не зная, а только строя предположения о том, что могло произойти в степи, опасаясь плачевного результата, ибо Киевский князь хорошо представлял воинское умение как половцев, так и Мстислава Удатного, он тоже велел киевлянам готовиться к сражению, вот только к другому – оборонительному. Не боясь показаться трусливым, он отдал распоряжение ещё надёжнее укрепить лагерь и сделать необходимые запасы воды на случай боя в окружении. Он неплохо знал повадки степняков и решил поберечься.

Видно, что Мстислава Романовича обеспокоила утренняя авантюра Удатного – Галицкого князя, об этом говорят сами за себя все его действия. Возможно, он предчувствовал, что добром такая затея не кончится, тем более что гул начавшегося сражения должен был доноситься и до них.

Черниговцев этот же самый неясный гул подстёгивал к скорейшим действиям. Боясь, что дело закончится без них, они начали ускоренно переправляться через реку вброд. Часть их уже успела переправиться, кто-то был в воде, остальные напирали на них, торопя. Полки растянулись в линию, о едином командовании даже одной черниговской ратью сейчас не могло быть и речи.

Странно было одно – шум битвы приближался, а не удалялся. Внезапно в поле зрения Мстислава Святославича Черниговского попала несущаяся сломя голову к месту переправы и в полном беспорядке толпа всадников, стремившаяся скорее унести ноги. Преследующие их монголы висели у них на хвосте.

Теперь союзники уже мешали друг другу.

Черниговцы даже не успели выстроиться в боевые порядки, когда вся эта конная масса врезалась в них и опрокинула в реку.

У тех, кто находился в воде, не оставалось шансов даже выйти на сушу. Они были вынуждены принять бой в невыгодной для себя ситуации. Хотя это был уже не бой. Это было избиение. Резвые нукеры, жадные до вражьей крови, секли своими острыми саблями направо и налево, не давая опомниться. Они знали, что такой момент упускать нельзя.

Черниговцы были побеждены ещё до того, как вступили в сражение. Они платили своими жизнями за нелепые амбиции своего князя.

Не спеши он, не гоняйся за Удатным, итог мог быть иным.

Калка стала красна от крови русских ратников.

Те, кто не успел переправиться, вместо того чтобы строиться и принимать бой, бросились бежать, надеясь спасти свои жизни, надеясь уцелеть. Они видели всё то, что произошло на другом берегу, и не могли ничем помочь. Они видели беспомощность своих соратников и друзей, они видели их страшную гибель, они видели ужасных монголов, яростно сеющих смерть на своём пути и никого не щадящих. У страха глаза велики, а паника заразна.

А когда в этой сумбурной сече полегли князья, пытаясь одновременно остановить и нападающих, и бегущих, то черниговские ратники поняли, что пришла пора уносить ноги. Копья и щиты полетели в пыль, а ратники пустились в бегство, сверкая пятками, пытаясь соревноваться с конными половцами. Тут и портки сбросишь, лишь бы бежать быстрее ветра.

Это было уже не войско, это была всего лишь толпа, большей частью безоружная и растерянная.

Основные силы Субудая и Джебе прямо по телам зарубленных, задавленных и растоптанных врагов, как по плавучему мосту, уже переходили красную от крови Калку.

Монголы умели использовать своё преимущество и никогда не выпускали инициативу из рук. Их всадники, выскочив на берег, даже не стряхнув с себя воду, ринулись с удвоенной энергией и утроенным удовольствием рубить беглецов. Нет для всадника лучше забавы, чем рубить бегущего пешего.

Мстислав Киевский остался один на один с татарским войском. Ему досталась горькая участь наблюдателя. Помочь своим он не мог. Стоило только его дружине сойти с возвышенности и вступить в бой, как вся эта масса бегущих просто растоптала бы его полки. Он видел, как от огромного могучего войска остались лишь жалкие ошметки, как русское воинство разбегается в разные стороны, не разбирая дороги. Те небольшие отряды, пытающиеся всё же принять бой, монголы опрокидывали слаженным натиском.

Монголы преследовали русских долго и настойчиво, выстилая их телами всю дорогу до Днепра. Пленных не брали – к чему они в этой далёкой стране, далеко-далеко от своей земли? Половцы просто рассеялись по степи – ищи их свищи, а вот русские бежали к Днепру, туда, где стояли ладьи, на которых можно было спастись.

Оставим на время бегущих воинов. К ним мы вернёмся чуть позже.

Сейчас нас в первую очередь интересует Киевский князь и его войско.

Заметив нового опасного противника, готового к бою, монголы не сразу кинулись на штурм, тем более что этот противник занимал господствующую высоту, и так просто его было не взять.

Субудай разделил войско на две части, пока одна, развивая успех, преследовала отступающих, тесня их к Днепру, другая окружила подножье холма.

Мстислав Романович Старый понял – теперь пробил и его час.

Взяв в плотное кольцо русский стан, монгольские военачальники: Чегирхан и Тешухан решили овладеть им с ходу. На конях, даже низкорослых атаковать холм неудобно, поэтому пришлось спешиваться. Чего степняки крайне не любят. Пеший строй – не их стихия.

Нукеры начали не спеша карабкаться на каменистый холм, посылая стрелы в укрывающихся наверху защитников. Высоко забраться они не успели, сверху на них полетели камни, сулицы и стрелы, быстро охладив пыл нападающих.

Они отступили, перегруппировались и упрямо полезли вверх вновь. Такое повторялось несколько раз, однако заметного результата не давало.

Оставалось только со злости засыпать русских стрелами. Тем временем вернулись к холму Джебе и Субудай, приведя с собой дополнительные силы. Вновь ринулись татары на киевлян. В этот раз удалось им добраться до вершины.

Княжеские дружинники встали в первые ряды ратников, приняв на себя первый удар врага. Слаженного удара не вышло. Озверевшие от безрезультатно потраченных усилий багатуры, размахивая своими кривыми мечами, отчаянно продолжали карабкаться по склону.

Место, которое выбрал Мстислав Старый для лагеря, было тактически выгодным и играло за русских. Монголы пытались вырвать из земли колья, растащить повозки, старались прорваться внутрь лагеря, но попытки были тщетны. И этот натиск был остановлен. В рукопашном бою степнякам с русскими бойцами было не сравниться. Татары вновь были вынуждены откатиться по склону вниз. Так продолжалось весь день. К вечеру сотни мёртвых тел, разбросанных по склонам холма, напоминали о неудачной атаке.

Осторожность Мстислава Романовича окупалась с лихвой.

Когда солнце покатилось за горизонт, монголы прекратили бессмысленный штурм. Быстро наступавшая темнота принесла облегчение. Один день русские выстояли. От усталости воины буквально валились на землю, там, где ещё совсем недавно сражались.

Но и тут было не до отдыха, нужно было чинить повреждённый частокол, править затупившиеся за день мечи и перевязывать раны. Русским тоже крепко досталось в этот день.

Мертвых ратников складывали в середине укрепления, а убитых лошадей свежевали на мясо – сколько продлится осада, никто сказать не мог.

Утром следующего дня всё повторилось. В отличие от большинства степняков, монголы не собирались уходить, проявляя невиданное доселе упорство. Обычно кочевники не вступали в затяжные битвы, особенно если с побеждённых, кроме оружия, нечего было взять. Нет, оружие тоже хорошо, но не стоит такого количества напрасно загубленных жизней. Для монголов же такая проблема не стояла. Им нужна была только победа и смерь врага, как бы тот отчаянно ни сопротивлялся.

С упорством, достойным лучшего применения, нукеры и багатуры лезли и лезли на вершину холма, снова и снова откатываясь назад.

Монголы лезли, русские стояли насмерть.

Солнце палило нещадно, едкий пот заливал сражающимся воинам глаза, стрелы густо летели, всё нестерпимее становилась жажда, но киевляне устояли снова, и когда вечерние сумерки опустились на землю, яростная схватка прекратилась.

И вновь монгольской ярости не удалось одолеть русскую доблесть.

В эту ночь в русском стане жгли костры, опасаясь ночной атаки, а князья и воеводы собрались вместе, чтобы обсудить сложившееся положение.

За два дня практически непрерывных боёв потеряли много бойцов, а количество раненых превышало все мыслимые пределы, но главная проблема была в отсутствии воды. Её запасы были почти исчерпаны. Калка была рядом, она голубой манящей лентой бежала прямо под горой, но чтобы дойти до неё, необходимо было пройти насквозь монгольские ряды. А значило покинуть укрепление, и потому к этой мере решили прибегнуть только в крайнем случае.

Начало третьего дня ничего нового ни принесло, он не отличался от дней предыдущих.

Однако к середине дня степняки снизили активность, а потом перестали атаковать вообще.

Вместо сотен степняков на вершину холма поднималась небольшая группа бродников.

Главным в ней был старшина бродников по имени Плоскиня.

Никого такое «открытие» не удивило. «Та же «Повесть» пишет совершенно недвусмысленно: «Были вместе с татарами и бродники, а воеводой у них был Плоскиня» (А.Б.).

«Оказывается, князья, засевшие в укреплении из «тына и телег», где три дня отбивали атаки противника, сдались после того… как некий русский по имени Плоскиня, находившийся в боевых порядках противника, торжественно целовал свой нательный крест на том, что пленным не причинят вреда.

Обманул, паскуда. Но дело не в его коварстве, а в личности самого Плоскини, русского, христианина, каким-то загадочным образом оказавшегося среди воинов «неведомого народа». Интересно, какими судьбами его туда занесло?»

Действительно, вопрос.

Давайте отвлечёмся и поговорим о том, а кто же такие бродники.

Что это за загадочный народ?

В летописных свитках упоминания о них единичны, можно сказать, ничтожны. Но они все же есть.

Никита Акомината (1190 г.) говорит о бродниках как о людях, презирающих смерть, называя их русскими беглецами. Такие люди были и будут во всех государствах. По каким-то своим причинам: преступления, нежелание подчиняться властям, жажда добычи, которые можно ещё долго перечислять, такие люди искали убежища там, где до них не будет никому никакого дела. Соответственно, для русских таким местом являлась степь. Она укрывала любых беглецов. Те, кто уходил туда, объединялись в своё, вольное братство, живущее по своим, только им понятным, законам, и состояли они не только из русских людей. Татищев пишет, что бродники были русским племенем, которое исповедовало христианство, но не нашло общего языка с княжествами и решило жить обособленно. Карамзин вообще считает, что бродниками (бродягами) назывался не народ, а обычное скопище (конвиксия) бандитов, состоящих и из русских, и венгров, и угров. Остались сведения о бродниках и у францисканца Гильома де Рубрука. Он писал, что бродники были сбродом воинственных людей, служивших тому, кто предложит больше монет.

По большому счёту их описания не противоречат друг другу, а только подкрепляют. Нельзя сказать, что это был прообраз казачества, но очень много можно провести параллелей с Запорожской Сечью. Бродники обитали в степях на «границе» Руси и Хазарского каганата.

В 1227 год. Папа Григорий IX отправил миссионеров в земли половцев и бродников.

Также слова о «загадочном народе» можно найти в тексте письма венгерского короля Белы IV папе римскому, где среди подданных татарам назывались те самые бродники (1254 г.).

Источники сообщают о длительных союзных отношениях бродников и татар. И до битвы на Калке, и после нее. Бродники входили в сформированные татарами боевые отряды.

Чтобы выжить, они занимаются разным ремеслом. В том числе они часто выступают как наёмники. Именно в этом виде они участвуют в битве на Липице, против коалиции Мстислава Удатного. Возможно, что и тот же Плоскиня сражался там.

С.М. Соловьёв рассказал об участии бродников в междоусобицах русских князей, а также внешних войнах с кочевниками.

Самое важное здесь то, что бродники хорошо известны на Руси и часто привлекаемы к всевозможным воинским операциям точно так же, как и половцы.

У них есть свой кодекс чести и свои правила, а значит, и свои враги.

Кто же может быть главным врагом бродников, живущих в степи? Несомненно, половцы. Степь хоть и большая, но и в ней бывает тесно. Наверняка между ними шли постоянные стычки, как и между любыми соседями, но куда более жестокие, чем у половцев с русскими.

«Получается, что бродники в сжатые сроки сумели договориться с «народами неизвестными» и сблизились с ними настолько, что ударили совместно на русских? Своих братьев по крови и вере?» (А.Б.).

«Понятно, бродники были изгоями, сражавшимися только за себя, но все равно, как-то очень уж быстро нашли общий язык с «безбожными моавитянами», о которых никто не знает» (А.Б.).

А чего особо договариваться? Приходят монголы, которые идут войной именно на этих самых половцев. Монголы всегда и везде искали себе союзников, для ведения полнокровной войны им нужны были и доблестные воины, и проводники, прекрасно ориентирующиеся на местности.

Наверняка в этом случае договориться с вождями бродников для них никакого труда не составило. Бродники получали и деньги за службу, и удовольствие от сражений со своим заклятым врагом. Ни о каких стычках с русскими князьями ещё речи не шло. А когда русские дружины выступили на защиту половцев, то отступать было уже поздно. Переиграть свои договорённости с монголами не удавалось ещё никому.

Как говорится, взялся за гуж…

Надо сказать, что они честно отрабатывали деньги, ведь от этого зависела их репутация. Даже видя громадное превосходство русских дружин над монголами, они не расстались с сомнительным союзником. И возможно, сами были удивлены итогом сражения.

Субудай точно знал, кого можно отправить послом в русский лагерь.

И вот воевода этих самых бродников сейчас стоял перед Мстиславом Романовичем и двумя другими князьями, которые находились в укреплении, – Андреем Туровским, зятем Киевского князя, и Андреем Дубровицким и честно смотрел им в глаза.

Плоскиня сообщил, что монгольские полководцы, Джебе-нойон и Субудай, не желая больше проливать кровь своих воинов, согласны за выкуп отпустить князей и всю русскую рать.

Условия таковы: пусть князья выведут своё воинство, сложат оружие и идут куда хотят – им препятствовать никто не будет, монголы своё слово держат крепко, что с ними вполне можно договориться и он сам лучший пример тому. В подтверждение своей искренности Плоскиня целовал крест и клялся, что всё так и будет, как он обещает.

Плоскиня, видимо, сделал свой выбор ещё до того, как подняться на холм. Он уже знал, что случится с русским воинством, если они ему поверят. Он знал и что последует за этим в дальнейшем. А если и не знал, то наверняка догадывался, всей своей шкурой опытного наёмника должен был ощутить, что творится неладное.

Своим поступком он подрывает доверие к бродникам навсегда. Бродники, как и большинство наёмников, в первую очередь торговали своим именем, после случившегося такой бренд навсегда терял доверие возможных покупателей.

Теперь они будут привязаны к монголам постоянно.

Сами монголы как раз очень любили такие штуки. Это как повязать кровью.

«Поставьте себя на место русского князя – профессионального солдата, за свою жизнь вдоволь повоевавшего и со славянскими соседями, и со степняками-кочевниками, прошедшего огни и воды…» – говорит А. Бушков. Но дело в том, что Мстислав Старый не был профессиональным воином. Он вообще сражался редко, тем более лично, к тому же на поле боя ему никогда особо не везло, а потому и лавров полководца князь не стяжал. Для него теперь главным было, чтобы всё закончилось как можно быстрее и желательно благополучно. Мстиславу самому хотелось в это верить, возможно, что в чём-то он сам себя убедил, убаюкав и тревогу, удавив зарождающуюся тоску. Он знал, что в эпоху рыцарства можно положиться на слово, данное даже врагом.

Европейские рыцари доверяли мусульманам, Ричард Львиное Сердце верил на слово Саладину. Вся война шла по таким правилам. Чего же тогда удивляться, что русские решили поверить. Плоскиня не последний человек. Его многие знают, с ним имели дело, тем более крест целует. А обстановка сама по себе крайне печальная. Ведь жить хочется, а не погибать глупо в чужой земле. В смерти монгольских послов Мстислав Киевский не был замешан, и станы степняков, в отличие от Удатного, который шёл в авангарде, не грабил и не разорял. И в итоге вины особой перед монголами не испытывал. Поэтому и решил поверить в слова человека, называющего себя монгольским послом.

Мстислав Романович и так сделал больше, чем мог. Полководцы, много лучшие чем он, были частью убиты либо бежали без оглядки, спасая свою драгоценную жизнь. А Киевский князь уже третий день продолжает борьбу.

Но главное, в слова Плоскини поверил не только он, поверила вся дружина. Это только лишний раз подчёркивает «авторитет» атамана. Если бы у дружины был хоть малейший повод усомниться, она бы не сложила оружие и князя не выдала. Или наоборот – не послушала. Стояли насмерть три дня, постоим ещё. Всё равно погибать.

Для того чтобы отдаться в руки врага вот так, с безоглядной доверчивостью, нужно было быть очень уверенным в благополучном завершении этой авантюры. А киевляне в этом не сомневались, иначе никогда бы не покинули свои импровизированные укрепления на холме.

Плоскиня – не оборванец с цепью на шее, это воевода, который по своему авторитету и значимости не уступает половецким ханам.

«Что ж, это несколько меняет дело: сдаться уговаривал не связанный пленник, а воевода, почти что равный, такой же славянин и христианин… Такому можно и поверить – что князья и сделали» (А.Б.).

Наконец-то мы хоть в чём-то пришли к общему знаменателю с Сан Санычем.

У наёмника нет ничего кроме слова, которое он обязан держать. Не сдержит хоть раз, кто будет его потом нанимать? А могут и вовсе охоту начать как на зверя, дабы другим неповадно было.

А предательство предугадать невозможно, особенно если оно умело укрыто, ни со стороны Плоскини, ни со стороны Мстислава Удатного. Особенно когда у самого на душе смутно, а вокруг разброд и шатание.

Что случилось дальше – понятно. Выйдя из укреплений и сдав оружие, русские оказались беззащитны, а потому практически полностью перебиты.

Монголы не сдержали слова, данного Плоскиней.

Это, кстати, их нормальный подход к делу. Они с особой тщательностью относились к таким мелочам. Совершая свои каверзы, степняки тщательно следили за тем, чтобы формально придраться было не к чему. Это были мастера провокации.

Здесь всё произошло по той же отработанной схеме. Не они, а Плоскиня давал слово русским князьям, так что монголы вроде как ничего и не нарушили. Все вопросы к бродникам.

Да и князей, в отличие от простых дружинников, умертвили без пролития крови. А раз кровь не пролита, значит, они чисты. Формально. Даже слишком формально, ибо простых безоружных воинов порубили без совести и без счёта.

Князья же приняли смерть жуткую и незаслуженную.

Скрученных верёвками Мстислава Киевского, Андрея Туровского и Александра Дубровицкого бросили на землю, а сверху прямо на князей положили доски, прикрыв их богатым восточным ковром. На этом помосте веселились и пировали монгольские военачальники, отмечая победу, разражаясь громким хохотом при каждой удачной шутке, а под ними трещали и ломались кости у медленно умирающих русских князей.

На этом, казалось бы, можно и закончить, но последние акты этой трагедии разыгрались далеко от речушки Калки, на берегу могучего Днепра, куда, теряя остатки былого величия и последние крупицы славы прибежал во главе жалких остатков своей дружины Мстислав Удатный.

До смерти перепуганный и озабоченный спасением лишь собственной персоны, князь велел уничтожить все средства переправы через Днепр. То, что на другом берегу остались спасшиеся бегством ратники и отчаянно сражающиеся киевляне, его нисколько не волновало.

В «Повести о битве на Калке» так и указывается: «И тогда же князь Мстислав Мстиславич Галицкий прибежал к Днепру и велел ладьи сжечь, а другие рассечь и оттолкнуть от берега, боясь по себе погони татар».

После этого довольно странно слышать от Костомарова слова о том, что «это был лучший человек своего времени».

«Бояся по себе погони от татар, а сам едва убежа в Галич» – такими словами подводит итог всего предприятия Мстислава Удатного «I Софийская летопись».

Очевидно, что и сам Мстислав Удатный был согласен с подобной оценкой своих действий, поскольку удалившись в Галич, он там затосковал, запил и от тоски и выпитого зелья впал в глубокую депрессию.

Вот и весь клубок, вот и все загадки.

А искать в нём узелки да катышки, наворачивая на них заговоры Владимирских князей да пересыпая элементами гражданской войны, «это даже не версия – это, простите, шизофрения».

Всё было: и битва, и безбожные моавитяне, и геройство, и предательство, и даже народы незнаемые. Всё именно так, как и прописано в летописях.

А поражение, такое горькое и обидное, произошло «не из-за татар, а из-за гордости и высокомерия русских князей». Это даже из далёкой Твери летописцу было ясно. Он не просто это понимает, он даже чётко указывает на главного виновника трагедии.

«А оба Мстислава оставались в стане, не зная об этом: Мстислав Галицкий не сказал им ничего из зависти, ибо между ними была великая распря» (Тверская летопись).

«Повесть о битве на Калке» – это практически предостережение для воинов и князей из будущего, это рассказ о том, как амбиции одного не сильно умного, но излишне амбициозного человека могут погубить не только большое количество жизней, но и поставить под удар будущее всей страны. Это страшная сказка с выделенной в конце моралью, как в баснях Крылова. И рассказана она именно так, чтобы никакие другие мысли в голову не приходили.

Да только, видимо, ошибся рассказчик, не выполнил он своей задачи, ибо не рассчитывал, что найдутся в будущем такие пытливые умы, какие смогут его труд перетолмачить так, что здравый смысл покраснеет, как юная девица, и от обиды отправится на покой. Что плюнет он смачно наземь, и растерев плевок сапогом, скажет зазвеневшим от причинённой обиды голосом: «Всё, надоело! Нравится такая дурь, читайте Бушкова!» И хлопнет здравый смысл напоследок дверью, если таковая окажется рядом.

И не думайте никогда искать его в компании господина писателя! Там, где находится один, второй не появляется никогда!

Подпольная кличка «Батый»

Миф восьмой. «Никакие «монголы» не приходили на Русь из своих степей. То, что принято называть татаро-монгольским нашествием, на самом деле было борьбой потомков князя Всеволода Большое Гнездо (сына Ярослава и внука Александра) со своими соперниками-князьями за единоличную власть над Русью. Соответственно, под именами Чингисхана и Батыя как раз и выступают Ярослав с Александром Невским» (А. Бушков).

На удивление смелое заявление. Интересно, а на основе каких документов А. Бушков пришёл к такому неординарному выводу? Что подвигло? Что послужило отправной точкой? Давайте рассмотрим всю цепочку его доводов и логических размышлений по порядку.

Итак, первый вариант истории Руси по Бушкову.

Ярослав с сыном Александром, долго прозябавшие в тени старшего брата и, соответственно, дяди и никем не оцененные, наконец решились выйти из тени и побороться за власть, заняв достойное их положение. То есть, проще говоря, взять эту самую власть в свои руки. А то сколько же можно ждать, время бежит, ценить не торопятся, остаётся одно – действовать.

Заговор есть заговор, а война есть война, тем более гражданская. Если они и привлекли степняков, так только как спецконтингент для подавления контрреволюции. Как Ильич латышских стрелков. Поэтому не они первые, не они последние. Такое на Руси практиковалось повсеместно. Совсем недавно это же самое проделал князь Изяслав в борьбе за Киев. А то, что в документах этот факт не указан, а всё списано на нашествие монголов, так это для того чтобы не очернить светлый лик Ярослава и, конечно же, Александра, будущего Невского.

Вы что? Да разве можно? На солнце не может, не должно быть пятен! А на монголов можно свалить все прегрешения, их репутация не пострадает. И всё, и концы в воду.

Так-то, конечно, бред, но ведь многие верят. Красиво, говорят, написано, убедительно. Главное остро и ново!

И действительно, и ново, и остро, и ярко – не подкопаешься. А мы с этим спорить и не собираемся. Давайте лучше проверим аргументы и факты. Аргументы на прочность, а изложенные факты на – точность. Мало ли, вдруг ошибка где закралась. Ещё раз зададим вопрос. Какие имеются доказательства? Что вообще привело к подобным умозаключениям? Разложим всё по полочкам, не спеша. Не будем голословны. А то ругаться может всякий, нет, чтобы разобраться в деле беспристрастно и вдумчиво. Не будем брать горлом. Только равный диалог, только логика и документы, документы и логика. Как и хотел господин Бушков. Ведь он именно этого хотел.

Итак, аргумент первый. «Начнем с того, что «вторжение Батыя» удивительнейшим образом совпадает с пиком острейшего управленческо-политического кризиса, прямо-таки бушевавшего на Руси…»

«Одним словом, к XIII веку «все смешалось в доме Рюриковичей» (А. Бушков).

«В годы, непосредственно предшествовавшие «татарскому» вторжению, Русь погрязла в бесконечных войнах, смутах, кровавой неразберихе. С появлением татар все меняется самым кардинальным образом: воцаряется определенный порядок, среди множества русских князей один становится старшим, получив так называемый ярлык на «великое княжение». На тех, кто пробует выступать против такого порядка вещей и по старинке развязывать междоусобные войнишки, с завидной и загадочной регулярностью обрушивается «ордынская» конница…» (А. Бушков).

«Русь погрузилась в огонь и кровь. Исключительно по недостатку места я не могу привести длиннейший список сражений и убиений. Стольные города прогоняли правящих князей и приглашали новых – изгнанные, собрав подмогу (у соседей, а то и у половцев), пытались под звон мечей и посвист стрел «восстановиться» на понравившемся престоле. Князья свергали друг друга, ослепляли и убивали друг друга (причем, никакие родственные узы сердца не смягчали – брат шел на брата, дядя на племянников, а те – на него), годами и десятилетиями держали конкурентов в «порубах», подземных темницах».

«Новгород и Псков заявили, что отныне намерены признавать только избранных ими князей, а все прочие правила на их территории больше не действуют» (А. Бушков).

Вот на этой фразе хочется автора прервать, чтобы не нагонять жути на читателя, который верит во всё написанное безоглядно и доверчиво, полагаясь на беспристрастность и знание предмета пишущим.

Чудно. Хотя надо отметить, что картина передана, безусловно, искусно и красочно. Есть только одна небольшая загвоздка. Северо-Восточная Русь не знала бесконечных войн, смут и кровавых неразберих уже лет как двадцать. Начнём с того, что средневековую Русь нельзя рассматривать как единое государство, а только как систему княжеств, каждое из которых являлось государством само по себе. Каждое жило по своим законам, поэтому стремилось к расширению своих территорий, упрочению своих как торговых, так и политических позиций. Сложившиеся к этому моменту княжеские династии вели между собой борьбу за главенство, однако определённое разделение между ними всё же произошло. И если в Южной Руси князья действительно вели кровавый спор за то, чтобы обладать наиболее выгодными землями, а при возможности привести их все под одну руку, то в Северо-Восточной Руси, которая нас больше всего интересует, такие междоусобицы были крайне редки.

Северо-Восточная Русь, в особенности княжество Владимирское, на которое и обрушился первый и самый сильный монгольский удар, богатело и процветало всем на зависть. А если и вело какие-то «войнишки», то только на сопредельной территории, на свою же землю никого не пуская. Все военные конфликты были вынесены за пределы Владимирского княжества, которое доминировало в Северо-Восточной Руси. Ни булгары, ни мордва, ни южные соседи не смели совать нос на владимирские территории. Не зря народ русский переселялся из районов неспокойных именно сюда, под надёжное крыло Юрия Всеволодовича. Да не только русский, беженцы из Волжской Булгарии, охваченной войной, тоже стремились укрыться во Владимирских землях, зная, что князь их примет и в обиду не даст.

Это никакой не секрет.

Об этом все историки идентично пишут, и не только наши, но даже английские. И в первоисточниках такой информации предостаточно. Надо просто летописи внимательно читать и хронологию внимательнее изучать. А посчитать можно и с калькулятором. И даже пересчитать, если вдруг сомнения возникнут, машина проста в использовании, но точна и надёжна.

В поддержку своего мнения приведём пару цитат из Н. Карамзина. «В России юго-западной война и мятежи не преставали. Главным действующим лицом был Даниил Мужественный» (Н. Карамзин).

«Великое Княжение Суздальское, или Владимирское, наслаждалось внутренним спокойствием. Георгий от времени до времени посылал войско и сам ходил на Мордву жечь села и хлеб, пленять людей и брать скот в добычу. Жители обыкновенно искали убежища в густых лесах: но и там редко спасались от Россиян; иногда же заманивали наших в сети и не давали им пощады: так Отроки, или молодые воины, Ростовской и Переяславской дружины были однажды жертвою их мести и своей неосторожности. Князь Мордовский, именем Пургас, осмелился даже приступить к Нижнему Новугороду, хотя и не имел порядочного войска: другие Князья Мордовские были ротниками, или присяжными данниками Георгия, и многие Россияне селились в их земле, несмотря на то, что Болгары и Половцы тревожили оную. – Болгары искали дружбы Георгиевой после шестилетнего несогласия: разменялись пленниками, с обеих сторон дали аманатов и клятвенно утвердили мир» (Н. Карамзин).

А вот мнение английского историка Джона Феннела: «Счастливое исключение составил северо-восток Руси, где годы, последовавшие за смертью Всеволода III, не были омрачены бесконечными стычками: Владимир, Ростов, Ярославль, Юрьев Польский не были вовлечены в междоусобные войны. Суздальская земля в 1223–1237 годах явно демонстрировала значительно большую политическую сплоченность, чем любое другое из княжеств».

«Своей стабильностью Суздальская земля обязана мудрой политике или счастливой звезде своего великого князя – Юрий крепко держался в седле в течение всего этого периода. Никто, за исключением, может быть, в какой-то момент его брата Ярослава, не оспаривал его первенства» (Д. Феннел).

«Отношения Юрия с князьями Южной Руси были мирными. Его дружественные связи с Ольговичами из Чернигова восходят к договору 1210 года между его отцом Всеволодом III и черниговским князем Всеволодом Чермным и к женитьбе Юрия на дочери Всеволода Чермного в 1211 году. С тех пор ничто не нарушало этот союз с родом его жены, более того, он укреплялся не только дальнейшими династическими браками, но также военным и дипломатическим выступлением Юрия на стороне своего шурина. Ни в летописи Юрия, ни в какой другой мы не находим сообщений о каких-либо враждебных действиях, совершенных Юрием против Михаила или Михаилом по отношению к Юрию» (Д. Феннел).

«В то время, когда князья юга Руси были безнадежно ослаблены, северяне, как было показано выше, пребывали в безмятежном спокойствии. Действительно, записи в Суздальской летописи отражают, в основном, семейные события (рождения, свадьбы) и явления в области искусства и архитектуры (украшение и строительство церквей), что говорит об определенной степени политического равновесия и отсутствии серьезных стычек между князьями. К 1233 году борьба за Новгород закончилась, и город надежно находился в руках Ярослава и его сына Александра» (Д. Феннел).

Специально приводим две точки зрения, притом не только видного русского учёного, но и зарубежного, который, в отличие от многих наших соотечественников, добросовестно пытается разобраться в реалиях русской истории. Мы могли бы добавить сюда ещё много-много цитат подобного рода, но не будем утомлять читателя. Поверьте, а если хотите то и проверьте, они практически все одного толка.

Если вы уже заметили, мы специально разделяем Русь на Северо-Восточную, Южную и Юго-Западную. Это важно. Нас волнует в первую очередь то, что происходило в Северо-Восточной Руси. Ведь именно по ней был нанесён первый удар монголов, именно там развивались все основные события 1237–1238 годов, и именно там княжит главный подозреваемый на развёртывание гражданской войны князь Ярослав со своим сыном.

Подчеркнём лишь главный вывод из изложенного.

Северо-Восточная Русь процветала и наслаждалась покоем под мудрым правлением князя Юрия. В ней царили мир и благолепие.

Точка.

Кто сомневается, без труда найдёт этим словам множество даже не косвенных, а прямых подтверждений. Так что рано мы стали оплакивать Владимирскую Русь.

Такие однозначные высказывания появляются не единожды, несмотря на предвзятое отношение к Юрию Всеволодовичу, великому князю Владимирскому, которого посмертно оклеветали и заклеймили да и просто недооценили как раз последователи классической школы. Как их называет Бушков.

Пока мы убедились лишь в том, что в изложенном им тезисе известный писатель либо погорячился, либо просто откровенно передёрнул факты. А это нехорошо!

Заранее составив предвзятое мнение, историк непроизвольно уделяет большее внимание материалам, подтверждающим его правоту. А сведения, противоречащие теории, частенько выпадают из его поля зрения. Чтобы не мешали работе и не раздражали зря.

Так что разделив Южную, Юго-Западную и Северо-Восточную Русь, мы отведём довод Бушкова как несовершенный и надуманный.

Что же касается Новгорода и Пскова, то да, дело обстояло именно так, но ещё задолго до монгольского нашествия Ярослав Всеволодович, младший брат Юрия, взял их в ежовые рукавицы. Они принесли ему присягу верности, и всё их своеволие ушло. Они были зажаты в железной узде, и не сильно горевали об утраченных свободах. У них и сейчас ещё оставалось право выбора, но выбор этот ограничивался династией Всеволода Большое Гнездо.

Цитируя самого Александра Александровича: «Требуются ли комментарии?»

Но писатель упрямо продолжает развивать свою мысль. «А потом появляются «татары» и наводят порядок!» (А.Б.). Так на всю Россию-матушку утверждает А. Бушков.

Где наводят? Какой порядок? Кому он нужен, если и так всё в порядке.

И что подразумевает под этим господин писатель? К чему он нас так терпеливо подводит?

А вот к чему. «Из этого заколдованного круга может выйти лишь наша гипотеза – о том, что никаких пришельцев не было. Шла гражданская война, силы противников были относительно небольшими, и опирались они на собственные накопленные в городах запасы фуража» (А. Бушков).

Гражданская война – совсем иное дело. А кто же были эти воюющие между собой стороны? Вывод писателя поражает своей неожиданностью. Это родные братья Юрий Всеволодович и Ярослав Всеволодович. Братья, которые давали клятву всегда быть вместе. Братья, которые всегда сражались на одной стороне, постоянно поддерживая друг друга. Братья, между которыми возник всего лишь один раздор, так и закончившийся ничем. За оружие не взялись, всё закончилось банальной недельной пьянкой. А теперь война за власть? По меньшей мере, странно. Ну да ладно, всё когда-нибудь бывает в первый раз. Хотя опять же, летописи, притом все без исключения, толкуют о бесконечной и сердечной любви братьев, и никакого конфликта, ведущего к гражданской войне, меж ними не замечено. Но, может, они ошибаются? Может, А. Бушков увидел то, что все историки до сих пор просто не углядели? На чём основаны его выводы?

«Вернемся к событиям 1238 г. До «вторжения татар» Ярослав Всеволодович пребывает в унижении и безвестности. Княжит в городке Переславле-Залесском, который тогда был глухой дырой и входил в состав Владимиро-Суздальского княжества, которым правил брат Ярослава Юрий. Как я ни копался в трудах историков и сборниках летописей, не мог найти сведений о каких бы то ни было свершениях Ярослава до 1238 г., кроме участия в нескольких междоусобицах. Совершенно бесцветная жизнь третьестепенного князька, осатаневшего от скуки в богом забытой провинции… И вдруг все меняется – рывком!

По Владимиро-Суздальскому княжеству молниеносно проносится «ордынская» конница, один за другим падают города. С тем самым удивительным проворством, о котором мы уже говорили, степняки в считанные дни обучаются войне в лесных чащобах, где, на реке Сити, и уничтожают князя Юрия с его дружиной. В разоренный Владимир прибывает Ярослав…

И собирает рать, чтобы возглавить отпор безбожным татарам?

Да ничего подобного! Приказывает оставшимся в живых жителям хоронить убитых и прибирать город, а сам начинает распоряжаться оставшимися без хозяина уделами: брату Ивану дает Стародуб, Святославу – Суздаль, внучатому племяннику Василию – Ярославль. Сам, понятно, садится на княжеском столе…

Как хотите, но это поведение человека, который делит добычу!» (А. Бушков).

Как говорится, не корысти ради, а токмо из любви к Отчизне.

Экспрессивно, свежо, а что самое главное, доходчиво, в присущей ему манере писатель предлагает нам один из своих главных доводов. Предъявляет козырь, вытащенный из рукава. Или лом в руке, против которого нет приёма. Остаётся только одно: признать превосходство столь пытливого ума и признать своё поражение…

Хотя не всё так печально. Давайте оставим ненадолго логику, давая ей возможность передохнуть, и вооружимся знаниями. Сейчас воспользоваться ими самое что ни на есть время. Хотя и логику далеко отпускать не будем.

Разделим эту ёмкую по своему содержанию выдержку на несколько частей и разберём каждую из них по порядку.

«Как я ни копался в трудах историков и сборниках летописей, не мог найти сведений о каких бы то ни было свершениях Ярослава до 1238 г., кроме участия в нескольких междоусобицах».

Нам горько упрекать господина Бушкова в нерадивости. К сожалению, нет возможности точно определить, где «копался» столь «въедливый детектив», но можем вам с уверенностью сказать, что практически любые, даже наугад взятые летописи, не говоря уже о трудах известных историков, просто забиты сведениями о князе из Переславля Залесского, Ярославе. Чтобы их найти, даже труда особого не требуется. Кропотливость и терпение проявлять нет необходимости. Ярослав был одной из ярчайших фигур своего времени, и настолько деятельной и энергичной, что практически не было ни одного важного события в ту далёкую эпоху, которое обошлось бы без его участия.

Обратимся к примерам.

В лето 6709 (1201). Посла Всеволод сына своего Ярослава в Переяславль-Русский на стол прадеда своего и деда, августа 3, тогда бяше князь великий в Переяславле-Залесском с детми своими в полюдьи.

В лето 6712 (1204). Ходиша Рустии князи на половцы Рюрик Киевский, Ярослав Переяславский, великого князя Всеволода сын, Роман Галицкий и Мстислав и инии князи, бысть же тогда зима люта, и половцам бысть тегота велика, и взяша Рустии князи вежи их и полон много, и стада их забраша и возвратишася во своя си с полоном многим.

В лето 6717 (1209). Посла Всеволод сына своего Ярослава на стол в Резань.

Лета 6722 (1214) новгородцы послали в Ростов к великому князю Констянтину посадника Юрия Ивановича, тысецкого Фому и бояр знатных 10 человек, просить, чтоб отпустил к ним брата своего Ярослава, також и к князю Ярославу в Переяславль послали, которые не отреклись.

Лета 6728 (1220) маиа 30 родился князю Ярославу сын и наречен во святом кресчении Александр.

Князь Смоленский, согласясь с Ярославом Переяславльским, ходил на Полоцкую область при князех полоцких Борисе и Глебе и взял их 2 города и много области их повоевал.

Лета 6729 (1221) новогородцы послали к великому князю Юрию, чтоб послал к ним брата Ярослава. И Юрий отпустил к ним Ярослава, которого новогородцы приняли с надлежащей честью.

Лета 6730 (1222) князь Ярослав Новогородский, собрав войска, пошел с новогородцы и псковичи в Ливонию нанемец к Колываню за то, что немцы не велели ливонцам дань в Новград платить и сборщиков новогородских выгнали. И Ярослав, пришед, всю область повоевал, а града не взял, но, взяв окуп многой златом, сребром и товарами, возвратился.

В лето 6734 (1226). Того же лета воеваша литва Новогородскую волость и много зла сотвориша Новугороду, и около Торопца, и около Смоленска, и до Полтеска. И слышав князь Ярослав Всеволодович иде на них; Ярослав победи литву и много их изби, а князя их изыма, а полон весь отнял, а оттоле иде Ярослав в Новгород княжити.

Лета 6734 (1226) князь Ярослав ходил в лодиах в Невское озеро на емь и, повоевав много, взяв от еми дань, возвратился.

Лета 6736 (1228) князь великий Юрий, совокупяся с братиею Ярославом и Святославом, також сыновцы их Васильке и Всеволод да князь Юрий Давидович муромский пошли на мордву Пургасову и, много оных повоевав, возвратились.

Лета 6742 (1234). Князь Ярослав Всеволодович, совокупря войски новогородски и псковские, ходил нанемец к Юрьеву, и, не дошед города, стали.

Немцы, собрався у Юриева и Медвежьей Головы, напали на передовую стражу Ярослава, и бились с оными, гнався за ними до полков. Тогда князь Ярослав, устроясь, пошёл противо их и, разбив, гнал до реки Омовже. Немцы же, обломяся на льду, многие потонули, много же немец и чуди побито и пленено, протчие, большею частью ранены, ушли в городы и заперлися. Потом князь Ярослав, распустя войски в загоны, всюду области их пленил, жег и разорял. Немцы, видя такую над собою беду беспомосчную, прислали знатных людей просить о мире. И Ярослав, рассудя, учинил с ними перемирье на 3 лета и, взяв дары многие, возвратился, и новогородцы все знатные пришли здоровы, токмо из низовских несколько было побито.

Литва нечаянно, пришед к Русе, напали и уже вошли до торжисча. Рушане же, собравшися и выгнали Литву из посада, билися крепко до поля. И тут побили несколько литвы, а рушан убито только 4 человека, в том числе храброго попа Петрила. Ярослав, получа о том ведомость, собрав войска сколько мог, пошел в насадах к Русе, а другие пошли на конех, и пошли за ними в погоню по Ловати. И как были у Муравнина, тогда Модин конец возвратились, понеже у них запаса не было. А князь, отпустя их, пошел дале и догнал литву на Дубровне в Торопецкой области. Тут бился с ними и божией помосчию победил, многих побил и пленил, взяли у них 300 коней, и весь пожиток. Более же ушли лесами, пометав оружие, щиты, мечи и весь убор их. Многих же их, и по лесам гнав, побили.

В лето 6742 (1234). Биша литву на Добровне Ярослав сновгородцы и убиша ту Федю Якуновича.

Достаточно?

Это лишь лёгкий микст из летописных сводов и труда Татищева. И если вы думаете, что это всё, то ошибаетесь. Это верхний слой, то, что бросается сразу в глаза, но даже этого достаточно для того, чтобы оценить деятельную натуру Ярослава и след, оставленный им в истории государства. Почему господин Бушков проигнорировал эти материалы, сказать сложно, а гадать не будем.

Вновь воспользуюсь цитатой мастера: «Не так уж мало для начала. А мы, предупреждаю, только входим во вкус…»

Заявление о том, что Переславль-Залесский – глухая дыра, также выглядит весьма поспешным. Чтобы сэкономить место, мы не будем пускаться в долгие доказательства, россыпью приводя цитаты, опровергающие это определение. На этот раз обойдёмся коротким резюме. Это отнюдь не такая уж и дыра, как видится «историку» Бушкову. Он просто не читал историю города и не интересовался ей. Хорошо, если знает, где он вообще расположен.

Что представлял собой Переславль-Залесский?

Пусть сам город и был невелик, но территория Переславского княжества на тот момент (1212–1240 годы) охватывала весь Верхневолжский край – от Зубцова и Твери по Калязин на правом берегу Волги и по Нерехоть на левом, верхнее течение Клязьмы и реку Москва с городом Москвою и Дмитровом на реке Яхроме. Границы княжества примыкали на севере к Ростовским землям, на западе – к Новгородским, на юго-западе – к Смоленскому княжеству, на юге – к Рязанскому, а на востоке – к Юрьевскому и Владимирскому.

В дополнение ко всему сам городок располагался в стратегически важном месте, на очень важном направлении и поэтому начинал играть всё более важную роль в отношениях со своим странным и довольно своевольным новгородским партнёром.

Это был крепкий орешек, по зубам далеко не каждому.

Владея обоими берегами верхней Волги, князь Ярослав Всеволодович практически держал в своих руках ключ к новгородской торговле. Можно сказать, ключ от квартиры, в которой новгородцы хранили свои деньги. Ведь именно по залесским рекам шло в тот момент основное торговое движение новгородских товаров. Именно это направление являлось важнейшим в торговле предприимчивого Новгорода с волжскими булгарами.

Таким образом, в руках Залесского князя был сосредоточен хлеб из Волжской Булгарии и Суздальского ополья. Это весьма выгодное обстоятельство ставило новое княжество в преимущественное положение перед Господином Великим Новгородом. Выгодное территориально, положение Переславского князя позволяло ему создать и, главное, удержать среди новгородских бояр и купцов достаточно большую и сильную партию своих союзников, старавшихся жить с ним в ладу, поддерживающих его интересы и проводящих в жизнь его политику. Что характерно, с этого момента переславские князья один за другим княжат одновременно в Переславле и Новгороде. Традиция отличается устойчивостью, это подтверждает определённую экономическую и политическую зависимость от Переславля-Залесского.

Так что то, что Ярослав получил Переславль в свою вотчину, вовсе нельзя назвать неудачей, и уж тем более это нельзя расценивать как знак того, что он был задвинут глубоко на периферию. Это только для писателя Бушкова – глухая дыра и забытая богом провинция. Ярослав же получил отличный опорный пункт для дальнейшего удачного старта. Не так уж и мало, даже на первый непросвещённый взгляд, вам не кажется? И пусть это не столица, но для умелого политика это сильный козырь на руках, который, главное, умело разыграть.

Главным же в аргументации автора является то, что Ярослав и его сын Александр прозябают в безвестности. Именно прозябают, слово-то какое хорошее. Нет у них ничего, и нет перспектив к какому-либо развитию. «Совершенно бесцветная жизнь третьестепенного князька, осатаневшего от скуки в богом забытой провинции… И вдруг все меняется – рывком!» (А. Бушков). На этом утверждении мы остановимся поподробнее, ибо оно является ключевым.

Итак, что представлял собой князь Ярослав Всеволодович к началу 1237 года? Чем владел? На что рассчитывал? Каковы были его планы на ближайшее будущее? Даже так. Может быть, вам покажется это несколько самоуверенным, но мы в состоянии ответить даже на этот вопрос. Пойдём по порядку.

Для начала простой вопрос. Совсем безобидный. Где на данный момент княжит князь Ярослав Всеволодович? В богом забытой провинции? А вот и нет. Приблизительно с 1235–1236 года, тут и летописи и историки расходятся во мнении, Ярослав правит в Киеве. Вот что рассказывает об этом Татищев: «Ярослав Всеволодович, собрав новогородцов и взяв помочь от сыновцов Констянтиновичев, со всеми своими переславскими войски пошёл на Михаила. К Киеву идучи, область черниговскую, где не было кому оборонять, разорял и тяжкие окупы с городов взяв, пришел к Киеву. Сам сел на Киеве, а в Новграде поставил сына Александра и, одаря, новогородцев отпустил».

Смотрите, Ярославу без труда удалось собрать мощное, состоящее практически из одних лишь профессионалов, войско. С ним пошли и новгородцы, и все три его племянника со своими дружинами. Если бы у него не имелось никакого авторитета, то такую армию ему быстро собрать бы не удалось. Так бы и вышли на Киев вдвоём с Александром, чтобы хоть как-то разукрасить свою «бесцветную жизнь».

Поход оказался плодотворным и прибыльным, а победа лёгкой и заслуженной. Михаил не рискнул выступить против него, предпочёл отдать без боя мать городов русских. Черниговский князь обладал отменным чутьём на неприятности, он всегда точно знал, когда и с кем есть смысл вступить в драку, а когда лучше просто сбежать. Заваривать кашу он любил, а вот расхлёбывали её за него всё время другие люди. Поэтому скрылся, не дожидаясь возможных последствий. Киевский люд против такого поворота событий тоже не возражал, ибо с приходом Ярослава должна была наступить стабильность. Точно такая же, как и во всей Владимирской Руси. Ярослав сразу показал серьёзность своих намерений, что пришёл он в Киев надолго, и на Киевский стол сел прочно. Ему необходимо было создать прочный плацдарм для следующего шага вперёд по Южной Руси.

Итак, на момент готовящегося монголами вторжения князь Ярослав Всеволодович сидит на Киевском престоле. Пусть даже номинально, именно он сейчас считается старшим среди князей, правивших во всех русских землях от Галича до Устюга. Фактически есть только три, максимум четыре князя, способных потягаться с ним за звание сильнейшего в пределах русских земель – от Балтийского моря до моря Чёрного. А это значит, что и во всей Европе таких правителей найдутся разве что единицы.

Кто же эти владыки, способные с ним сравниться по силе и мощи? Список небольшой, перечислим для наглядности. Это его родной брат Юрий Всеволодович Владимирский, но, как вы понимаете, он ему совсем не враг, а сторонник, союзник и друг. Пожалуй, Даниил Галицкий, да и то не в данный период. К тому же Даниил Романович Галицкий приходился Ярославу Всеволодовичу свояком, они были женаты на дочерях Мстислава Удатного и конфликтов между ними отродясь не водилось. Дружили они. Может, сблизились ещё и потому, что судьбы у них были сильно похожи. Да и тесть на двоих один, такой, что хуже любой беды – не кто иной, как сам Мстислав Удатный.

Кто-то может, если захочет, добавить сюда и Михаила Черниговского. Вроде бы и да. И дружина сильная, и территория большая, только Ярослава он боялся, как огня, и в открытый конфликт с ним старался не вступать, а уж если такое случалось, то успехов Михаилу снискать не пришлось ни разу.

Полководцев, равных Ярославу по силам и авторитету, на Руси сейчас тоже не было. Разве что его младший брат Святослав, да всё тот же воинственный Даниил. А после того как Ярослав разбил на Эмайге крестоносцев, слава его гремела по всей Руси. За ним теперь стояла не только его дружина, равную которой ещё нужно было бы поискать, но и безудержно смелые новгородцы, постоянно охочие до драки. А это сила немалая. Последнее время они шли за своим князем и в огонь, и в воду. Да и сам Новгород перестал взбрыкивать и признал безоговорочное главенство над ним Ярослава. Подчинился, пригнулся, чего с ним давненько не бывало. Ему лично присягнули Псков, а также целых два северных народа: карела с ижорой.

Продолжим, если и этого мало. Смоленск смотрел в рот Ярославу и ел с его руки, понимая, от кого зависит спокойствие на его западных рубежах. И наконец, за ним стояли племянники Константиновичи, которые при всём безграничном уважении к своему дяде Юрию просто обожали Ярослава. В той единственной нелепой ссоре, возникшей однажды между братьями, они приняли сторону последнего.

Это неудивительно, ведь старший из них, Василько, грезил о воинских подвигах, боях и походах, поэтому его всё больше тянуло к воинственному и энергичному Переславскому князю, снискавшему славу грозного воина. А за Василько был Ростов. Так это за ним, а были ещё два брата, которые держали Углич и Ярославль.

Это, по-вашему, унижение и безвестность?

А кто тогда известный? Кто не униженный? Видимо, ответ на этот вопрос может дать только Ф.М. Достоевский.

«Честное слово, доказывать тут нечего. Достаточно кропотливо перелистать сборники русских летописей» (А.Б.). Полностью согласны! Вот что значит тонкое и своевременное замечание матёрого писателя.

Ярослав как никогда был близок к своей мечте. Наконец он занял достойный его весу, честолюбию и способностям престол. Однако зная деятельную натуру Ярослава, можно смело предполагать, что он вряд ли бы успокоился на достигнутом. Кто-кто, а его старинный недруг Михаил Черниговский должен был обеспокоиться всерьёз. Гадать, кто станет следующей целью Владимиро-Суздальской экспансии, не было никакой нужды. Особенно теперь, когда Ярослав стал соседом Черниговского князя. Волк уже совсем близко подобрался к овчарне. Сейчас хищник готовился к прыжку. Жаль, не вышло, не хватило времени.

Или как грамотно излагает А. Андреев: «Процесс распространения русского влияния из Волго-Окского междуречья далее на восток был оборван монголо-татарским завоеванием, повлекшим существенные изменения в политической и территориальной структуре Владимиро-Суздальской земли».

Есть ещё один вопрос. Временной.

Когда было самое удобное время для того, чтобы Ярославу объявить себя Батыем?

Если Ярослав планировал объявить себя Батыем и начать наводить в стране порядок, то лучшего времени, чем 1236 год, было не найти. Это было бы логично. Ибо к этому времени он уже сделал первый шаг на этом поприще.

Представьте.

Ярослав, уже Батый, во главе сильного войска идёт на Киев.

Берёт город с ходу. Ни о крови, ни об осаде, ни о грабеже не сообщает ни один из известных нам источников. Потерь нет! Враг бежит.

Тогда, не останавливаясь, пока его войска жаждут крови, чужих жён и богатой добычи, а за его спиной маячат союзные владимирские полки брата и племянников, которые прикроют тыл и не ударят в спину, ему самое время выдвигаться на Чернигов.

Благо дело, он уже рядом.

Не забудьте, что Переяславль-Южный и так под владимирской юрисдикцией.

В Чернигове сидит лютый враг Ярослава – это раз. Земли богатые – это два. Михаил Ярослава и без клички Батый боится и старается избежать по возможности тесного контакта – это три.

Так чего же медлить. Пора седлать коней!

Михаил, узнав о надвигающейся на него угрозе, бежит. Так он всегда делает в случае прямой опасности себе любимому. Он не воин, не боец. Просто склочник.

Как хорошо будет обороняться Чернигов без князя, тем более против не иноземца, а овеянного славой последних битв и побед Ярослава, это ещё вопрос.

Все, как один, на защиту родного города не встанут. Ярослав однозначно может оказаться не хуже Михаила.

Теперь под пятой Ярослава-Батыя два новых крупных княжества, и практически без особых потерь.

Отсюда открывается путь на Туров и Галич. Кто станет следующей потенциальной мишенью?

Даниил в борьбе с Черниговом потерял много войска, запас его не беспределен. Сейчас он не сможет дать достойный отпор такому серьёзному войску.

Вот и всё. Теперь под властью двух братьев едва ли не большая часть русских земель: Владимир, Рязань, Муром, Киев, Новгород, Переславль-Залесский, Переяславль-Южный, Ростов, Псков, Чернигов, Галич… Смоленск смиренно ждёт повелений.

Кто остаётся? Пинск и Полоцк! Так на полоцкой княжне женится Александр!

Остаётся Пинск (который, правда, номинально зависит от Турова). Вот она, серьёзная оппозиция. Вот откуда исходит для братьев настоящая угроза всему предприятию! Тут действительно призадумаешься.

Так что мешало провернуть всё это в 1236 году, если Ярослав и есть Батый?.. Угрызения совести? Кровные узы?

Тогда почему перестало мешать потом, всего лишь два года спустя?

Это если рассуждать логично.

Комментарии нужны?

Что же касается дальнейших действий Ярослава в 1238 году, то все они укладываются в логику событий.

В разоренный Владимир Ярослав прибывает уже с войском, так что никакую рать ему собирать не требуется. К тому же Батый знает, что Ярослав идёт ему навстречу с армией, и в его планы не входит встреча с ней в открытом противостоянии. Его потрёпанные в жарких боях тумены покидают пределы Владимирских земель. Дальше начинается распутица. Она своим непререкаемым авторитетом останавливает войну на Руси. Остаётся только Козельск, но о нём мы поговорим чуть позже. Не забудем, не бойтесь.

Гоняться за Батыем, завязнув по колено в грязи, да ещё в пределах границ Черниговского княжества, не имеет никакого смысла. Враг выдворен с Владимирских земель, угроза устранена – это главное. Пришла пора хоронить своих мёртвых.

Если этого не сделать, то начнётся эпидемия. А после прохождения степняков это вдвойне опасно. И без того народу много полегло. Начнись чума, она может стать последней каплей и уничтожить государство. Хорошо, что Ярослав деятелен, энергичен и твёрдо знает, что нужно делать. А пока люди не почувствуют себя в безопасности, они не вернутся в свои дома, и трупы останутся без погребения.

А дальше вообще всё просто. Государство не может жить без хозяина. Ярослав теперь старший в роду, поэтому именно он и садится на Владимирский престол, поэтому и распоряжается уделами. Он делит не добычу. Он делит наследство. К тому же, теперь только он один и имеет на это право! Законное право!

А если идти логикой А. Бушкова, то Ярославу в первую очередь стоило бы укокошить младшего брата Святослава, а не одарять его. Ведь если он Батый и перебил до этого всех своих родственников, то зачем ему оставлять жизнь брату, который мало того, что дрался с ним на реке Сити, так ещё и является самым опасным претендентом на Владимирский стол.

Задушить подушкой, да и всё. Тем более что сам приехал. Нет человека, нет проблемы. Ну а заодно и Ивана, и остаться круглым сиротой. А если Ярослав об этом забыл, то Александр должен был ему об этом напомнить.

Это если по Бушкову. Опять же. Если Ярослав с таким упорством и дотошностью истреблял всех своих племянников, а с ними вместе рязанских князей, то почему тот же Ростов остаётся за женой и сыном Василько, а Рязанью владеет Ингвар Ингварович?

У господина писателя концы с концами не сходятся.

«Здесь не нужно ничего измышлять и притягивать за уши» (А.Б.). Снова согласны. Да не только мы, любой историк под этими гордыми словами подпишется.

Следующий аргумент господина Бушкова выглядит так.

«Все дошедшие до нас летописные сведения о военных кампаниях 1237–1238 гг. рисуют классический русский стиль этих битв – сражения происходят зимой, причем «монголы», которым вроде бы положено быть классическими степняками, с поразительным мастерством действуют в лесах. В первую очередь я имею в виду окружение и последующее полное уничтожение на реке Сити русского отряда под командованием великого князя владимирского Юрия Всеволодовича… Столь блестящая операция никак не могла быть проведена обитателями степей, которым просто некогда, да и негде было научиться сражениям в чащобе».

Не хотелось бы огорчать автора, но если он присмотрится внимательно к действиям монголов, то с удивлением для себя обнаружит, что монголы вовсе не сражались в «чащобе». И уж тем более этого не случилось на реке Сити. Они в лес практически за всю кампанию ни разу и не заходили. Двигались они исключительно по руслу замёрзших рек. Предпочтительно по Волго-Окскому водоразделу. Стратегически важные водные артерии были зимой удобнее всех дорог. И вели именно туда, куда им и надо было идти.

Что же касается битвы на реке Сити, то она так прямо и называется: битва на реке Сити. Именно на реке, пусть даже и проходила она в двух разных местах. Не в чащобах, ни в трущобах, ни в ельнике, ни на горе, ни в поле. На реке! Даже деревни, возле которых проходили эти бои, указаны: и Станилово и Игнатово и Божонка находятся прямо на реке. Для того чтобы в этом убедиться, нужно только взять в руки карту.

Монгольский темник Бурундай гениально спланировал свою дерзкую операцию по изолированию русских войск друг от друга. Обе битвы происходили приблизительно в одно и то же время, но каждому из русских полков пришлось сражаться отдельно от своих союзников. Василько отдельно, Юрий Всеволодович отдельно. В этом был главный успех Бурундая. Манёвр был задуман и исполнен великолепно. Монгольскому темнику удалось застать русских врасплох. И здесь им не помогло ни их мужество, ни умение.

По первой версии Бушкова (ко второй мы вернёмся позже) здесь, на краю Владимирского княжества, в глуши сражались на смерть два родных брата.

А зачем им было лезть в эту глушь? Могли бы для сражения найти место и получше. Ту же Липицу, например. А то бились бы прямо на льду Волги. Красиво! Лёд прочный, места в достатке. И победитель получает в этом случае сразу всё. И не нужно города жечь.

Смысла нет!

Если это не монголы, тогда действия Юрия непонятны. Более того, абсурдны. Если Ярослав шёл с войском из Киева, где в тот момент работал, то встречать его на Сити, в самом углу своего княжества, отдавая территорию и инициативу, было бы со стороны Юрия большой глупостью. А Юрий идиотом не был. И брата знал достаточно, чтобы просчитать, как тот поступит.

А если пришли монголы, то все действия Юрия Всеволодовича просты и понятны. Поэтому он и оказался на Сити. Удобнее места для сбора полков было не сыскать, особенно учитывая сторону, с которой шла по Руси орда. Напомню её маршрут: Рязань, Коломна, Москва, Владимир.

Но давайте допустим, по Бушкову, что некий потайной смысл в действиях Юрия все же был. Хорошо. Не разбирался князь в военном деле, ни в географии, испужался страшно, поэтому решил бросить всё, затаиться в лесах и ждать, когда Ярослав его разыщет. Военные пряталки-догонялки. Глупо, но ладно. Но ведь рядом с Юрием были два полководца, которые отличались и личной храбростью, и умением, а кроме всего этого, имевшие в своём распоряжении сильные дружины. Я говорю о Святославе Всеволодовиче и Василько Ростовском. Это были истинные русские богатыри, постоянно искавшие место для подвига. Они всё время рвались в бой, в чисто поле, навстречу врагу, лицом к лицу, глаза в глаза. Они бы никогда не пошли на такое. Им-то чего с Юрием по лесам отсиживаться? Он напугался, сам пущай там и сидит.

И это не аргумент? То есть Юрий редкостный кретин, а его родственники трусы и дилетанты? А что же тогда Владимирское княжество так долго процветает? Само по себе? Без умелого руководства? Когда же это такое бывало? Приведите мне пример из истории. Только не Буша-младшего, слишком уж большой разлёт во времени. Готовы принять любой, от начала времён века до семнадцатого включительно.

Но да ладно. Не мучайтесь, не напрягайте зря память. Чего зря голову ломать?

«Могут спросить: что же, вы пытаетесь доказать, что князь Ярослав сверг и убил родного брата?» Снова писатель как в воду глядел. Именно этот вопрос уже давно вертится на языке. Что же тогда получается? Князь Ярослав не просто разбил на реке Сити своих братьев и племянников, не просто взял осадой столицу Владимирского княжества, он уничтожил своих родственников. Ближайших родственников.

«Что ж, именно так и получается. Однако в этом поступке нет ничего противоречащего средневековым нравам, когда самые близкие по крови люди становились в борьбе за власть злейшими врагами и убивали родственников столь же легко, как чужих…

И бысть умучен от злых татаровей» (А.Б.).

Давайте на секунду примем эту точку зрения. Значит, по Бушкову, Ярослав убил старшего брата Юрия, троих его сыновей, двух из которых казнил прилюдно, а заодно убил жену Юрия, внуков, снох. Детей малолетних, девиц молодых. Всех под корень! Изверг. Да и любимого племянника – Василько Ростовского не просто убил, а замучил – сидел и наслаждался его медленной смертью.

Не слишком ли много крови родственников на руках Ярослава? Он что, маньяк?

Или точнее сказать, не слишком ли много тяжких преступлений Сан Саныч безосновательно и бездоказательно хочет повесить на Переславского князя, руководствуясь одним лишь доводом, – «мне так видится»?

Ещё один вопрос господин Бушков упустил из виду, выпал он из его всеобъемлющего поля зрения. А хотелось бы узнать именно на него ответ маститого писателя.

Зачем Ярослав вместе с Александром с остервенением осаждали и штурмовали собственную вотчину, безмерно им преданную, – Переславль-Залесский. На это многие из летописей указывают. И на героическую оборону города тоже. Именно это был последний город, который монгольские ханы атаковали всеми объединёнными силами. После этого орда разделилась на три группы, которые на территории Руси уже вместе не собирались.

Вот просто интересно, что господин Бушков придумал бы?

Честно говоря, первым, что приходит на ум после прочитанного, диалог из бессмертной комедии Гайдая по пьесе М. Булгакова «Иван Васильевич меняет профессию». А раз вспомнился, не преминем привести его целиком.

«Милославский. Ну, то-то. Да ты скажи им, чтобы они обратно не торопились. Какое бы им еще поручение дать? Поют потехи брани… дела былых времен… И взятие Казани… ты им скажи, чтобы они на обратном пути заодно Казань взяли… чтобы два раза не ездить…

Дьяк. Как же это, батюшка… чтоб тебя не прогневить… Ведь Казань-то наша… ведь мы ее давным-давно взяли…

Милославский. А… Это вы поспешили… Ну, да раз взяли, так уж и быть. Не обратно же ее отдавать… Ну, ступай, и чтобы их духу здесь не было через пять минут».

Как учит нас классик? Правильно. Комментарии излишни!

А он всё ноет. «Конечно, при наведении порядка гибнут люди. Конечно, при усмирении провинциальных сепаратистов трещат пожары и кони несутся по засеянным полям. Но это – издержки. Неизбежные. Сын и внук Всеволода Большое Гнездо попросту наводят порядок. А впоследствии именно стоны и печалования провинциальных летописцев будут приняты за рассказ о разорении всей Руси. Хотя на деле слова «…и нагрянула Орда на Русь» означают нечто совсем другое – в котором-то году отряды великого князя утихомирили очередного окраинного князька, вспомнившего времена вольницы…» (А.Б.).

Вот так изящно господин Бушков изобразил то же самое, что я описал чуть выше.

Подумаешь, родственники, это не родственники, чужая – родная кровь – это всего лишь издержки!

Вы сами-то можете в это поверить? Разное было в истории Руси и России, но если изучать её по Бушкову, такого изверга, как Ярослав, земля русская никогда не носила. Мало того, он оказался настолько коварен, что и доказательств его преступлений не осталось. Никто их не видел, никто не зафиксировал, кроме Сан Саныча, так ведь у него очки, а может, даже бинокль аль микроскоп, он ведь в отличие от других – въедливый критик, и в источниках копаться умеет. Раньше Ярослав так заметать следы не умел, а уж если вдруг он этим занялся, мог бы переиначить и конфликт, с новгородцами приведший к Липице. Кто мешал? Если уж правил, так правил бы всю свою биографию. Или руки не дошли?

Опять же, если он сам убил своего брата и всю его семью, то зачем самому хоронить их с большой торжественностью в центральном храме столицы? Как напоминание себе о своём злодействе или могуществе? А владимирцы, они что, не знали, кто их князя убил и кто их город штурмовал? Просто театр абсурда.

Так что хочется А. Бушкову ответить его же собственными словами: «Бывают ситуации, когда здравый смысл сильнее всех учёных построений… Особенно если учёных (а также въедливых критиков) заводит в такие лабиринты фантазии, что любой фантаст восхищённо разинет рот».

Далее долгие и продолжительные аплодисменты. А многие, наверное, так и остались сидеть с разинутым ртом. От зависти!

Так оскорблять давно умершего князя, добывавшего славу Руси, разгромившему и пустившему под лёд меченосцев на реке Эмайге и остановившему монгольское вторжение, единственного, кого не на шутку опасалась литва, основываясь только лишь на своих домыслах, не просто глупо, но и подло.

Как пишет сам А. Бушков: «Гумилев так и не отважился сделать следующий шаг. А я, простите, рискну». Разница лишь в том, что у Гумилёва, несмотря на его многочисленные ошибки, просто было больше порядочности.

Однако приносим свои извинения, погорячились, вошли в раж, разволновались, пошли следом за эмоциями и по стопам «гения». Уж не гневайтесь. С кем не бывает.

Вернёмся к логике, отбросив ненужные эмоции.

Может быть, у писателя есть иные доказательства. Что он может нам ещё представить?

А ведь он может. И въедливый критик задаётся следующим вопросом, предлагая нам порассуждать над ним вместе: «Судите сами. Как учит нас официальная история, Всеволод Большое Гнездо первым попытался объединить русские земли вокруг своего княжества, т. е. Владимиро-Суздальского. Он овладел Владимиром и взошел на великокняжеский стол, ходил походами на волжских болгар и мордву, на Рязань, подчинил Киев, Чернигов и Галич.

Что делает «хан Батый» через четверть века после смерти Всеволода? Представьте себе, идет походами на волжских болгар и мордву, подчиняет Рязань, Киев, Чернигов и Галич, овладевает Владимиром, а потом… передает ярлык на великое княжение внуку Всеволода Александру Невскому.

Как вам совпадения?»

А никак!

Это даже не совпадение, это тактика любого из князей, претендующих на объединение русских земель. Особенно если эти князья правят во Владимирской земле, по-иному у них просто не получится. У них нет иного выхода! Она так расположена. Географически.

Только въедливый критик и здесь ошибся. Если Ярослав и есть тот самый Батый, пусть даже вместе с Александром, то такие его действия просто не имеют никакого смысла.

Удивляетесь? Повторим!

Рассмотрим изначальную диспозицию. Ярослав в Киеве, Юрий во Владимире. Внимание, вопрос. Зачем Ярославу покидать город, оставляя его Михаилу Черниговскому, для того чтобы вновь вернуться через год и завоевать его, но уже с боем? Зачем штурмовать и разрушать Киев, который до этого добровольно открывал ворота перед Ярославом? Тем более что Михаил бежал, чего вдруг киевлянам вздумалось упираться, если вернулся, можно сказать, законный владелец?

Опять же. Ярослав – опытный воин и вдруг планирует начало гражданской войны с похода на Рязань. Заметьте, прямиком на Рязань! Что означает поход на другую оконечность русской земли. Мало того, это означает, что Ярославу с войском нужно идти туда прямиком через черниговские земли, через земли своего врага, которые в этот раз, получается, что он почему-то щадит. Почему, господин Бушков? Наверно, торопится гражданскую войну начать? Или хочет поспеть к моменту, когда реки замёрзнут, вот и не до Чернигова ему? Так получается? Как любит говорить сам писатель: «Воля ваша, но я в эту чепуху поверить не в состоянии».

Да и зачем на эту Рязань Ярославу вообще идти? Последние годы она всегда была преданным союзником, а практически подданным Владимирского князя. Да и к Ярославу там относились довольно тепло, и муромские и рязанские князья не раз были вместе с ним в походах то на литву, то на мордву, да и на Липице стояли плечом к плечу. Проще всего, а главное, правильнее было начать с Чернигова и Галича, затем вернуться во Владимир и уж напоследок добивать рязанских князей. Если вообще возникнет такая необходимость.

Но позвольте. Ведь именно это Ярослав и собирался делать. Я имею в виду не покушение на имущество брата, а то, что он совместно с ним и готовил поход на Галич и Чернигов, туда, где засел его лютый враг Михаил Черниговский. Но по Бушкову, Ярослав идёт на другой конец русских земель. Зорит Рязань, до которой из Киева ещё надо суметь дотянуться. Точнее, это вообще первый прямой конфликт между киевскими и рязанскими князьями. Ярослав проходит огнём и мечом по владимирским землям, где правит его старший брат и союзник. Неизвестно зачем, штурмует и сжигает свой родной Переславль-Залесский. Теряет при этом воинов, несёт потери и только через три года снова возвращается к Киеву. И в этот раз уже берёт город штурмом!

И киевляне не пускают бросившего их на произвол судьбы князя обратно в город, а затворяют ворота и стоят насмерть.

Видимо, мстят Ярославу-Батыю за то, что он их так бесцеремонно покинул.

Вы можете назвать это тонким стратегическим замыслом?

Давайте будем откровенны: это просто бред!

Ни логики, ни смысла, одна кровь.

А вот как называет это наш популяризатор. Цитирую: «В результате хорошо спланированной военной операции князь Ярослав захватывает власть над значительной частью Руси, выполняя «программу» своего отца Всеволода. Громит рязанцев, галичан, киевлян, черниговцев». Я ничего не передёрнул. То, что творит Ярослав-Батый, это хорошо спланированная операция? Это теперь так называется? Или бешеной собаке семь вёрст не крюк? Вы уж разберитесь, господин писатель.

Либо у Бушкова, либо у Ярослава логика сильно перевёрнута.

В Ярославе я не сомневаюсь. У него было всё в порядке и с географией, и со стратегией, и с логикой. Он не раз это доказал.

Если бы не вторжение Батыевой орды в родные владимирские земли, то Михаил Черниговский совсем скоро ощутил бы на своей шкуре всю мощь дружины Ярослава. Но когда Родина в опасности, а брат Юрий зовёт на помощь, личными интересами приходится жертвовать.

Про мордву и Булгарию я вообще не говорю. Получается, что их воеводы Ярослава трясли и разоряли, пока сам он во Владимире штаны протирал, а юный Александр тем же занимался в Новгороде.

А зачем? В смысле, зачем им это было вообще нужно, начинать с Булгарии и мордвы, если ни до, ни после ни мордва, ни Волжская Булгария под юрисдикцию Ярослава Всеволодовича не попали? Ни один из этих народов не присягнул будущему Владимирскому князю на верность. Странно. Какой тогда смысл в их так называемом покорении? Ведь большинство русских земель однозначно признали за Ярославом право первенства и присягнули ему, даже те, которые он и не думал покорять. В том числе и Смоленск. С этим понятно. А вот для чего, по Бушкову, он Волжскую Булгарию стёр с лица земли, не очень. Может, разминался перед походом на Владимир? «Отрабатывал туше»? Тренировался, как на кошках? А может, просто личная неприязнь у него к булгарам была с детства? Кстати, по этой версии Бушкова совсем не понятно, кому она стала подчиняться после учинённого разгрома.

Если именно Ярослав размазал булгар по стене и захватил над ними власть, так, зная его характер, он бы вряд ли кому-нибудь её потом отдал. И присягу на верность они бы принесли именно ему, как это сделали карела с ижорой, и тот же Псков, и про дары богатые не забыли бы.

Хотим напомнить: Волжская Булгария после прохода по ней монгольских туменов больше никогда как самостоятельная единица не восстановилась. Государство исчезло с карты. Навсегда! Как Атлантида!

И виновник этому никак не Ярослав. По крайней мере, так гласят летописи, или и здесь всё изменили в угоду русскому князю? Булгарам-то это на кой? Тоже о репутации Ярослава беспокоились?

Вопросы, вопросы, вопросы. Господин Бушков любит задавать вопросы, которые, по его мнению, ставят всех в тупик, только он неправильно толкует причину этого. Ошарашить человека можно и глупостью, и невежеством, а не только остротой ума. Не всякий, даже обладая нужной информацией, найдётся, как с ходу ответить на три горы нелепиц, вдруг выросших перед тобой. Притом, что задавая свои довольно несуразные вопросы, Александр Александрович сам не любит на них отвечать. Ибо, как вы, наверное, уже успели заметить, его собственные труды вызывают вопросов куда больше, они просто горстями сыплются после каждого прочитанного абзаца. Потом приходит недоумение. Потом отвращение. А вразумительные ответы не приходят никогда.

И уж раз мы затронули все эти вопросы, то нельзя обойти стороной главный из них.

Пришла пора «отбросить все ритуальные стенания о «татарских зверствах» и оценить происшедшее согласно железному римскому правилу: «Кому выгодно?» Вот так ребром ставит вопрос Александр Бушков. И действительно, пора пришла. Чего миндальничать? Разбираться, так разбираться.

А кому же всё-таки?

Для господина Бушкова ответ единственный, не оставляющий никаких сомнений, – Ярославу. Только ему одному, извергу, и никому больше. Хорошо, только вот неубедительно. Да и что это мы всё время верим писателю на слово, давайте проявим, наконец, разумную недоверчивость. Давайте усомнимся. Да, главный подозреваемый, по Бушкову, есть, но может быть кто-то ещё подходит под это определение?

В конце концов, и Ярослав, хоть он и князь, но тоже имеет право на защиту, тем более что и вина его пока не доказана. Приступим.

Оказалось, что мы проявили недоверчивость совсем не зря. Кандидат оказался действительно не один. Давайте же рассмотрим «выигрыш» каждого из них в порядке живой очереди.

Начнем, конечно же, с Ярослава, ведь именно он, мы помним, является для А. Бушкова главным подозреваемым.

Итак, что выиграл Ярослав от нашествия. Действительно ли смерть Юрия была настолько выгодна его брату, как это принято считать? Каким образом существование Юрия могло помешать честолюбивым замыслам Ярослава?

Вместо Киевского княжества, в котором он недавно обосновался, он получил Владимирское, ещё не так давно процветающее, а нынче разрушенное войной, которое необходимо было срочно восстанавливать. Массу разорённых и сожжённых городов. Потерял практически всех ближайших родственников, кроме двух младших братьев, которых, по логике Бушкова, он и должен был обязательно ликвидировать. Так было бы всем спокойнее. Особенно Александру. Ведь Святослав мог претендовать на Владимирский стол, ибо был следующий в роду. Вместо одного старого врага – Михаила Черниговского, он получил ещё трёх новых, причём каждый из них был намного опаснее трусливого и склочного соседа. Этими тремя были набирающая силу литва, мечтающие о реванше тевтоны, и сама по себе орда, от которой можно было всего ожидать и чью мощь русские города уже смогли на себе ощутить.

Прекрасный выигрыш.

Так что с прагматичной точки зрения Ярослав ничего не выиграл, но и ничего не проиграл, променяв одно Великое княжество на другое. С точки зрения человеческой он потерял почти всю семью. Только вот для Бушкова этого мало!

Теперь о других кандидатах на выигрыш.

Кому выгодно? – допытывается Бушков.

Ответ на первый взгляд очевиден – Батыю. Он затем сюда и шёл, чтобы пограбить и повоевать. Однако он не добился самого главного. Северо-Восточная Русь ему не покорилась. С этим выводом мы столкнёмся ещё не раз. Да, он пожёг города и сёла, побил множество храбрых воинов, поубивал достаточно князей. Он подточил силы её, но покорить не вышло. А положить здесь столько своих батыров он явно не планировал. Такая победа могла стать пирровой. Второй раз идти на Северо-Восточную Русь у Батыя желания не возникло, там, оказалось, ещё было кому постоять за честь Отчизны.

Новый кандидат, доселе нам практически не встречавшийся. Ингвар Ингварович Рязанский. Сначала о том, кто он был такой. Применяя стандарты А. Бушкова, это был всего лишь мелкий рязанский князёк, пребывавший до прихода монголов в безвестности. Тоже вёл тоскливую и бесцветную жизнь. Шансы стать великим князем Рязани для него были практически равны нулю. У его главных конкурентов на этот пост шансов было куда больше.

И вот пришли монголы… И что? «Всё рывком меняется». Ингвар Ингварович срочно едет в Чернигов за помощью, но там и остаётся до тех пор, пока монголы не покинут русские земли, в тепле и уюте, с чашечкой горячего кофе, а может, и чего покрепче, пережидая нашествие. Пока он отсиживался в гостеприимном Чернигове, все его ближайшие родственники погибли, отчаянно защищая свою землю от врага, они положили свои жизни на алтарь Отчизны. Не осталось никого, кроме Олега Красного, который проведёт в плену у Батыя 14 лет. Из Чернигова Ингвар вернулся уже великим князем Рязанским. Не пролив ни капли крови, не убив не одного монгола, он получил власть, о которой и не мечтал.

Вот это действительно выигрыш. Не было ни гроша и вдруг алтын. Он всяко остался при доходе. А ведь ему монголов было привести куда легче, благо они доводились ему соседями.

Рязань куш не маленький, есть за что кровь проливать.

А вот и ещё один кандидат на подходе. Как вы думаете, кто?

Наш старый знакомый, Михаил Черниговский.

Для него монгольское нашествие пришлось как нельзя кстати. Монголы опередили Ярослава и отвели от Чернигова угрозу вторжения. Справиться с Ярославом у Михаила не было никакой возможности. Он ни разу у него не выигрывал в открытом сражении, да и в военном деле не был силён. В тот момент, когда его личный враг расположился прямо у него под боком, став его соседом, Михаил мог ждать агрессии каждый день. Он знал амбициозные планы братьев Всеволодовичей. И ему оставалось надеяться только на чудо. Таким чудом стал Батый. То, что произошло с самим Михаилом позже, абсолютно не важно. Он выигрывал сейчас, в данный момент, выигрывал и свой Чернигов, и Галич, и появлялась возможность вновь выиграть Киев, брошенный Ярославом без хозяина. После приглашённые на помощь союзники могли поругаться. С Михаилом это было запросто. Монголы стали бы не первыми, но, правда, последними.

Сейчас он мог вновь стать самым влиятельным князем на Руси. Ведь монгольское вторжение не только избавило его от угрозы нападения Всеволодовичей, но и ослабило силы их клана. Особенно если учесть гибель самого Юрия, обладавшего огромным авторитетом на всей территории Руси, а также за её пределами. Авторитет Ярослава был воинский, а Юрия – политический. Равных в этом ему не было. И Ярослав и все остальные в этом компоненте ему уступали.

Так что и подозреваемый оказался не один. А кто из них по итогам 1238 года выиграл больше, решайте сами.

«Желание испробовать свои силы на поприще частного сыщика, разгадывающего исторические загадки», настолько велико, что здравый смысл остановить Бушкова просто не в состоянии.

Если вы внимательно присмотритесь к теории А. Бушкова, то она вся привязана, прилеплена, приколочена, притянута за уши, пришита белыми нитками именно к Ярославу Всеволодовичу. И только потом к его сыну. А вот если главного подозреваемого нет, то вся его теория разваливается точно карточный домик, лишённый всяческой опоры.

Именно на этом гвозде висит вся картина, написанная мастером художественного слова господином Бушковым. А нет его, нет и опоры. Вешать не на что!

Но давайте поглядим на всю написанную нам Сан Санычем картину несколько с другой стороны. Писатель – это инженер человеческих душ. Так нас учили. То есть ему нетрудно построить психологический портрет персонажа и сравнить с другим портретом. Если это один человек, то они будут идентичны. Поступки, действия, характер, манеры, мотивы – всё должно быть одинаковым. Отличия быть не может.

А если писатель к тому же ещё и сыщик, раскрывающий преступление, неважно, любитель он или профессионал, то он просто обязан сначала нарисовать психологический портрет того, кого он ищет. По крайней мере, так написано в книгах. Давайте и мы последуем той же тропой.

Думаем, что это будет правильно. Когда-то Плутарх в своих жизнеописаниях сравнивал двух персонажей, выбранных по одному ему известному принципу.

Мы сравним Батыя и Ярослава.

Итак, что пишет мастер: «Батый в нашей историографии выглядит удивительно бесцветно. Если разобраться вдумчиво, сам он ничем и никак себя не проявляет, завоевание Руси и все последующие меры по наведению порядка происходят как бы сами собой, без его участия…» (А. Бушков).

Опять хочется грубо перебить коллегу на полуслове (собственно, это мы и делаем, жанр позволяет): воскликнув: «Как же так!? Батый ведёт себя как раз броско, характерно, жестоко, но при этом очень логично. Его трудно спутать с кем-то иным». А чтобы это не прозвучало совсем голословно, приведем некоторые интересные факты.

Хотя нет. Факты чуть позже. Не будем с ними спешить. А вот для начала давайте пойдём от обратного и согласимся, что все поступки, в том числе и приведённые нами, принадлежат одному и тому же человеку, а именно князю Переславля-Залесского Ярославу Всеволодовичу.

Александра Ярославича вновь оставим в стороне, он просто не мог их совершить. Мал ещё был.

Пусть их будет немного. Нам хватит.

Итак. В 1229 году Ярослав заключает мир с Орденом меченосцев сроком на пять лет. И хотя князь всей душой ненавидит немцев, да и вообще Запад, он терпеливо ждёт истечения срока договора и только тогда выступает на немцев в поход. Почему?

Ответ простой. Слово князя и рыцаря нерушимо, это основа основ. Ярослав живёт по таким законам.

Что же делает иной «Ярослав»? Он приглашает к себе в гости рязанских послов, а именно единственного и любимого сына князя Юрия Ингваревича – богатыря Фёдора Юрьевича, гарантирует его безопасность, принимает дары богатые, обещает не нападать, а дальше…

Дальше провоцирует юного князя на конфликт и убивает прямо в своём стане. Это был первый князь, которого Ярослав убил, притом у себя в гостях, притом, будучи знаком с ним лично. Цель какая? Конкурента устранить? Так нет. Кровушки попить? Или настроение поправить? К этой трагической смерти мы ещё не раз вернёмся.

Дальше. При осаде города Москвы люди «иного Ярослава» захватывают, притом целенаправленно, сына своего старшего брата Юрия. После чего выводят его к стенам города Владимира и угрожают его отцу (который уже к этому времени покинул город) и двум братьям, что зарежут несчастного и беззащитного княжича, если те не откроют ворота и не выйдут с повинной. То есть не подчинятся.

Братья готовы сражаться насмерть, и княжича на виду городских стен казнят жуткой казнью. А ведь это его племянник. Можно, конечно, сказать, – прямой конкурент. Вот он их и убирает. Не щадя при этом ни женщин, ни детей. Ведь при штурме города гибнет вся семья князя Юрия, отчего-то не пожелавшая подчиниться родственнику: и жена, и дети, и невестки, и внуки.

То есть орудует натуральный изверг, зачищая хво