Book: Дочь палача и черный монах



Дочь палача и черный монах

Оливер Петч

Дочь палача и черный монах

Купить книгу "Дочь палача и черный монах" Пётч Оливер

Посвящается моей бабушке, приверженке матриархата, и моей маме, которая и поныне рассказывает лучшие сказки


Дочь палача и черный монах

Действующие лица

Якоб Куизль – палач Шонгау

Симон Фронвизер – сын городского лекаря

Магдалена Куизль – дочь палача

Анна Мария Куизль – жена палача

Георг и Барбара Куизль (близнецы) – младшие дети Якоба и Анны Марии


Горожане

Бонифаций Фронвизер – городской лекарь

Бенедикта Коппмейер – купчиха из Ландсберга

Марта Штехлин – знахарка

Магда – экономка пасторского[1] дома при церкви Св. Лоренца в Альтенштадте

Абрахам Гедлер – пономарь церкви Св. Лоренца в Альтенштадте

Мария Шреефогль – жена городского советника

Франц Штрассер – трактирщик из Альтенштадта

Бальтазар Гемерле – плотник из Альтенштадта

Ганс Бертхольд – сын шонгауского пекаря

Себастьян Земер – сын первого бургомистра

Городской совет

Иоганн Лехнер – судебный секретарь

Карл Земер – первый бургомистр и хозяин трактира «У золотой звезды»

Маттиас Хольцхофер – второй бургомистр

Якоб Шреефогль – владелец гончарной мастерской и член совета

Михаэль Бертхольд – пекарь и член совета


Жители Аугсбурга

Филипп Хартман – аугсбургский палач

Непомук Бирман – хозяин аптеки

Освальд Хайнмиллер – торговец

Леонард Вейер – торговец


Церковники

Андреас Коппмейер – священник церкви Св. Лоренца в Альтенштадте

Элиаз Циглер – священник базилики Св. Михаила в Альтенштадте

Августин Боненмайр – настоятель монастыря ордена премонстрантов в Штайнгадене

Михаэль Пискатор – пастор августинского канонического монастыря в Роттенбухе

Бернард Геринг – настоятель бенедиктинского монастыря в Вессобрунне


Монахи

Брат Якобус, брат Авенариус, брат Натанаэль

Пролог

«Удивительное всегда приятно. Доказательством этого служит то, что в рассказе все добавляют что-нибудь свое, думая этим доставить удовольствие слушателю».

Аристотель. «Поэтика»

Альтенштадт, близ Шонгау, в ночь с 17 на 18 января 1660 года от Рождества Христова

Священник Андреас Коппмейер вставил в зазор последний камень и замазал щели раствором извести. Он и предположить не мог, что жить ему осталось всего несколько часов.

Коппмейер вытер широкой ладонью пот со лба, прислонился к холодной влажной стене позади себя и обеспокоенно оглядел узкую витую лестницу с каменными ступенями. Уж не шевельнулось ли там что? Снова послышался скрип половых досок, словно кто-то крался поверху. Но, быть может, он и ошибался. Церковь Святого Лоренца была старой и источенной ветрами, доски могли растрескаться. Именно по этой причине здесь уже несколько недель трудились рабочие, которым поручили отремонтировать церковь, чтобы она в один прекрасный день не развалилась во время службы.

Снаружи бушевала январская вьюга, ветер обрушивался на стены и свистел в щелях между досками. Однако здесь, в крипте, священника бросало в холод вовсе не от стужи. Он плотнее закутался в рваную сутану, в последний раз оглядел для верности замурованный проход и стал подниматься по лестнице. Его шаги гулко отдавались по стоптанным, покрытым изморозью ступеням. Ветер вдруг завыл еще громче, так что священник даже не услышал тихого скрипа на галерее. Скорее всего, показалось. Да и кто, ради всего святого, станет торчать в церкви в такой час. Перевалило далеко за полночь. Магда, его экономка, давно уже спала в домике рядом с церковью, а старый пономарь явится сюда только к шести часам.

Коппмейер преодолел последние ступеньки из крипты, и его могучее тело полностью загородило проход в подземелье. Ростом под два метра, словно медведь, а не человек, он олицетворял собою ветхозаветное божество, а разросшаяся борода и густые черные брови только усиливали впечатление. Когда Коппмейер, одетый в черное, стоял перед алтарем и низким недовольным голосом читал проповедь, прихожане от одного его вида дрожали в страхе перед Чистилищем.

Священник обхватил неподъемную надгробную плиту и, запыхтев, закрыл ею проход в крипту. Плита со скрежетом встала на свое место, так, словно ее никогда и не поднимали. Довольный собой, Коппмейер оценил проделанную работу и направился к выходу.

Он попытался распахнуть двери, однако перед порталом уже намело целые сугробы. Тогда Коппмейер уперся плечом в тяжелую дубовую створку и закряхтел от натуги. Когда дверь приоткрылась настолько, чтобы он смог в нее протиснуться, в лицо ему мелкими иглами тут же полетел снег. Священник прикрыл глаза и зашагал к дому.

До маленького домика идти нужно не более тридцати шагов, но Коппмейеру они показались целой вечностью. Ветер рвал на нем сутану, и она развевалась, словно изодранное знамя. Сугробы доходили чуть ли не до пояса, и даже мужчина могучего телосложения преодолевал их с огромным трудом. Так, шаг за шагом пробираясь сквозь тьму и непогоду, он обдумывал события двухнедельной давности. Коппмейер был простым служителем Господа, но и он понимал, что находка его представляла собой нечто необычайное, такое, с чем он вовсе не желал связываться. Замуровать тот проход казалось лучшим выходом. И пусть другие, более могущественные и знающие люди решают, открывать его снова или нет. Быть может, и не следовало отправлять письмо Бенедикте, но он не раз уже доверялся своей младшей сестре. Для женщины она была невероятно умна и начитанна, и Андреас частенько испрашивал у нее совета. Конечно, она и теперь подскажет ему верное решение.

Внезапно Коппмейер прервал свои размышления. Краем глаза он уловил движение за кучей досок возле дома. Прищурился и прикрыл ладонью глаза от снегопада. Но было слишком темно, снег валил хлопьями, и разглядеть ничего не удалось. Священник пожал плечами и отвернулся. Видимо, какая-нибудь лиса пытается пробраться в курятник, подумал он. Или птица ищет укрытия от непогоды.

Наконец Коппмейер добрался до крылечка. У входа, с южной стороны, снега намело не так много. Он распахнул дверь, протиснул свое могучее тело в переднюю и задвинул засов. Тут же воцарилась благословенная тишина, вьюга теперь казалась очень и очень далекой. В открытом очаге еще тлели угли, и от них расходилось приятное тепло. Лестница перед входом вела в спальню экономки. Священник шагнул вправо и двинулся в общую комнату, чтобы через нее пройти в свою каморку.

Он приоткрыл дверь, и его обдало сладким маслянистым запахом. Когда Коппмейер понял, откуда исходил тот запах, рот его тут же наполнился слюной. На столе посреди общей комнаты стоял горшочек, доверху наполненный свежеиспеченными пончиками. Андреас подошел ближе и легонько потрогал один из них. Лакомство даже еще не остыло.

Священник широко улыбнулся. Умница Магда, как всегда, обо всем позаботилась. Он предупредил ее, что задержится сегодня в церкви допоздна, чтобы лично заняться ремонтными работами. Андреас предусмотрительно прихватил с собой буханку хлеба и кувшин вина, однако экономка знала, что здоровяк вроде Коппмейера долго на этом не протянет. Потому она напекла ему пончиков, и вот они томились тут в ожидании своего избавителя!

Коппмейер зажег свечу от углей в очаге и уселся за стол, с радостью отметив, что пончики были густо намазаны медом. Пододвинул горшочек к себе поближе, взял одну из теплых булочек и с наслаждением откусил.

Вкус был восхитительный.

Священник медленно жевал и чувствовал, как в него возвращается тепло. Вскоре он расправился с первым пончиком и потянулся за следующим. Разломал мягкое тесто на кусочки и один за другим затолкал их в рот. В какой-то миг он почувствовал неприятный привкус, но сладкий мед его тут же перебил.

После шестого пончика Коппмейер все-таки сдался. Он в последний раз заглянул в горшочек – на дне еще оставались две булочки. Священник тяжело вздохнул, погладил себя по животу и понял, что переел. Затем направился в свою каморку, где сразу же забылся глубоким сном.

Боль дала о себе знать легкой дурнотой перед самым рассветом. Проклиная про себя свое обжорство, Коппмейер вознес молитву к Господу, прекрасно понимая, что чревоугодие относится к семи смертным грехам. Не исключено, что Магда заготовила тот горшочек на несколько дней. Но ведь пончики были такими вкусными! Что ж, божья кара в виде рвоты и резей в животе не заставила себя ждать. А нечего было объедаться посреди ночи! Вот и поделом…

Для таких вот случаев Коппмейер всегда держал наготове ночной горшок. Только священник собрался встать с кровати и облегчиться, как боли в животе усилились. Все тело словно пронзило иглами, Андреас захрипел и ухватился за край кровати. Потом он поднялся и, постанывая, заковылял в общую комнату. Там на столе стоял кувшин с холодной водой. Священник схватил его и осушил одним глотком, надеясь таким образом унять боль.

Он вернулся в свою комнату, как вдруг внутренности его пронзила такая боль, какую ему до сих пор не доводилось терпеть. Коппмейер попытался закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Язык распух, превратившись в мясистый комок, и перекрыл гортань. Священник рухнул на колени, глотку обожгло нестерпимым пламенем. Его вырвало чем-то вязким, но боль так и не отступила. Она, наоборот, усилилась, так что Коппмейер лишь заползал по полу на четвереньках, словно побитый пес. Ноги внезапно отказались ему повиноваться. Он силился хотя бы шепотом позвать экономку, голосовые связки давно уже выжгло огнем.

Постепенно до него стало доходить, что все это не было обычными коликами и терзали они его вовсе не оттого, что Магда передержала молоко. Коппмейер чувствовал приближение смерти. Он растянулся на полу и приготовился умереть.

Пережив несколько минут страха и отчаяния, священник принял решение. Из последних сил он подполз к входной двери и толкнул ее. Снова на него обрушилась вчерашняя вьюга, лицо обдало холодом и ледяными иглами. Ветер завывал, словно в насмешку над священником.

Тем же путем, что и вчера, Коппмейер двинулся на четвереньках в сторону церкви. Местами еще сохранились его давешние следы. Временами боль становилась нестерпимой, и Андреасу то и дело приходилось останавливаться и ложиться. Снег забился в одежду, а руки смерзлись в бесформенные комья. Священник потерял всякий счет времени. В мыслях его кружилась единственная цель: нужно добраться до церкви!

Наконец он уперся головой в стену. Первые несколько секунд сомневался, но потом сообразил, что добрался до портала церкви. Из последних сил Коппмейер просунул в щель обмороженные культи, которые некогда были его руками, и открыл двери. Внутри он не смог ползти даже на четвереньках, ноги больше не держали его массивное тело. Последние метры пришлось ползти на животе. Во внутренностях его разыгралась ожесточенная борьба. Он чувствовал, как органы его отказывали один за другим.

Священник дополз до плиты над криптой и провел рукой по женскому изображению под собой. Он гладил ее истертый образ, словно любимую, и в конце концов прижался щекой к ее лицу. Все тело, начиная от ног, сковал паралич. Прежде чем онемели руки, Коппмейер начертил ногтем указательного пальца круг по слою инея на плите. Затем силы покинули его могучее тело, и Андреас съежился на полу. Он еще пытался приподнять голову, но что-то ее удерживало.

Последнее, что почувствовал священник, это как его борода, правое ухо и кожа на лице стали постепенно примерзать к камню. Андреас Коппмейер затих, и тело его начало медленно остывать.



1

Симон Фронвизер пробирался сквозь снег по дороге на Альтенштадт и проклинал свою профессию. В такой трескучий мороз крестьяне, слуги и ремесленники и даже шлюхи с нищими сидели в тепле. Один только он, городской лекарь, непременно должен тащиться к больным!

Симон надел поверх сюртука шерстяной плащ и натянул на руки меховые перчатки, но все равно продрог до самых костей. Под воротник и в сапоги забились комья снега и льдинки – и теперь таяли, растекаясь холодными ручейками. Фронвизер глянул вниз и увидел на левом сапоге новую дырку. Из нее торчал большой палец, красный от холода. Лекарь стиснул зубы. Чтобы в самый разгар зимы сапоги так его подвели! А он уже потратил скопленные деньги на новые ренгравы[2]. Но ведь они просто необходимы. Лучше палец себе отморозить, чем упустить последние веяния французской моды. Даже в таком богом забытом баварском городишке, как Шонгау, он умудрялся следить за модой.

Симон снова устремил взгляд на дорогу. Снег прекратился совсем недавно, и в эти ранние часы осиротевшие поля и леса вокруг города сковало пронизывающим холодом. Узкую тропинку, протоптанную посередине тракта, покрывал наст, ломающийся под ногами. С веток свисали сосульки, деревья сгибались под тяжестью снега. Сучья то и дело ломались или с шумом стряхивали с себя тяжелый груз. Превосходно подстриженная бородка и длинные волосы Симона покрылись инеем. Лекарь потрогал брови – они тоже заледенели. Он снова громко выругался. Это, наверное, самый холодный день в году, будь он проклят, и именно сегодня по милости отца ему пришлось тащиться в Альтенштадт! И все это ради какого-то больного пастора…

Симон уже догадывался, что случилось с толстым Коппмейером. Обожрался, как обычно, и лежит теперь в кровати, мучается от несварения и ждет чая из липовых листьев! Как будто экономка Магда не могла его сварить… Хотя, возможно, господин священник снова подхватил что-нибудь от одной из деревенских шлюх. Магда теперь на него дулась, а Симону все это расхлебывать.

Под утро к ним домой постучался Абрахам Гедлер, пономарь церкви Святого Лоренца в Альтенштадте. Он был немногословен и необычайно бледен. Сказал только, что пастору нездоровится и что господина доктора там очень ждут. А потом без лишних объяснений побежал по сугробам обратно в Альтенштадт.

Симон, как обычно, в это время еще лежал в кровати. Голова гудела после токайского вина, выпитого вчера в трактире «У золотой звезды». Однако отец поднял его, осыпая отборной бранью, и без завтрака отправил в дорогу.

Симон в очередной раз провалился по пояс в сугроб, и пришлось приложить немало усилий, чтобы выбраться оттуда. Несмотря на пронизывающий холод, лицо его покрылось испариной. Он вытянул из снега правую ногу и при этом чуть не потерял сапог. Криво усмехнулся. Случись такое, придется ему самого себя лечить. Симон покачал головой. Отправляться в Альтенштадт в такую погоду казалось безумием. Но что ему оставалось делать? Его отец, городской лекарь Бонифаций Фронвизер, лечил от подагры богатого советника, цирюльник сам слег с тифом, а отправлять в Альтенштадт палача – так отец лучше палец себе отгрызет. Вот он и послал своего непутевого сына…

Тощий пономарь дожидался Симона у входа в церквушку, которая стояла на возвышении в стороне от остальных домов. Лицо у Гедлера было белее снега вокруг, под глазами запали круги, и он весь дрожал. У Симона промелькнула мысль, что помощь, скорее всего, потребуется самому Гедлеру, а вовсе не священнику. Вид у пономаря был такой, словно он не спал несколько ночей кряду.

– Ну, Гедлер, – бодро заговорил Симон. – Что там с господином священником? Снова заворот кишок? Или запор? Поверь, клизма творит чудеса. Вам надо было попробовать.

Он торопливо зашагал в сторону пасторского дома, однако пономарь придержал его и молча показал на церковь.

– Он что, внутри? – изумленно спросил Симон. – В такой-то мороз? Чудом будет, если он там не замерз насмерть.

Молодой лекарь направился к церкви, но пономарь кашлянул за его спиной. Симон развернулся у самого входа.

– Что такое, Гедлер?

– Господин пастор…

Пономарь не смог договорить и безмолвно уставился в пол.

Поддавшись внезапному порыву, Фронвизер-младший толкнул тяжелую створку. Его тут же обдало ледяной свежестью. Воздух в церкви был холоднее, чем снаружи. Где-то хлопнуло окно.

Лекарь огляделся по сторонам. Вдоль стен до обветшалой галереи высились строительные леса. Судя по обрешетке под сводами, в ближайшем будущем следовало ждать нового дощатого потолка. По заднему фасаду вынули несколько оконных рам, и по главному нефу беспрестанно дул леденящий ветер. У Симона изо рта повалил пар, и клубы его словно гладили лекаря по лицу.

Священник Андреас Коппмейер лежал в глубине церковного зала, в нескольких шагах от алтаря. Он казался статуей, высеченной из ледяной глыбы. Побежденный белый великан, сраженный гневом Господним. Все его тело покрывал слой инея. Симон приблизился и осторожно коснулся заледенелой сутаны. Она была тверже камня. Даже раскрытые в агонии глаза покрылись ледяными кристаллами, что придавало облику священника сверхъестественный вид.

Симон в ужасе развернулся. Пономарь стоял с виноватым видом в дверях и мял в руках шапку.

– Так… он же мертвый! – воскликнул лекарь. – Почему ты ничего не сказал, когда приходил за мной?

– Мы… мы не хотели лишних хлопот, ваша честь, – промямлил Гедлер. – Подумали, что если расскажем про это в городе, то каждый ребенок прознает. И тогда все начнут болтать, и, наверное, церковь починить не…

– Вы? – переспросил Симон, сбитый с толку.

В тот же миг за спиной пономаря, громко всхлипывая, показалась экономка священника Магда. По внешности она, круглая, как бочонок, с толстыми заплывшими ногами, являла собою полную противоположность Гедлеру. Женщина утиралась огромным кружевным платком, и Симон едва ли мог разглядеть ее отечное зареванное лицо.

– Стыд, стыд-то какой! – причитала она. – Так вот человеку помирать, да еще господину священнику… Сколько ж я ему говорила, чтобы не объедался он до такой степени!

Пономарь кивнул, не оставляя в покое шапку.

– Объелся булочками, – пробормотал он. – Всего две штуки оставил. Пришел помолиться, тут его и скрутило.

– Булочками… – Симон почесал лоб.

По крайней мере, его опасения отчасти оправдались – с тем лишь отличием, что священник не заболел, а умер.

– А почему он тогда лежит здесь, а не дома в кровати? – вопрос он адресовал больше себе, нежели обращался к присутствующим.

– Говорю же, – пробормотал Гедлер, – он пожелал еще помолиться, прежде чем предстать перед Создателем.

– В такую-то погоду? – Симон недоверчиво покачал головой. – А можно мне дом посмотреть?

Пономарь пожал плечами и двинулся на улицу. Безутешная Магда последовала за ними, и они вместе прошли к соседнему строению. Магда не закрыла дверь, поэтому внутрь намело снега, который заскрипел под сапогами Симона. На столе перед печью стоял горшочек, в котором оставались два пончика, блестящие от масла. Румяные, величиной с ладонь, так и тянуло откусить кусочек. Хотя предшествующее лицезрение покойника и не располагало повышению аппетита, у Симона сразу потекли слюнки. Мододой человек вдруг вспомнил, что ушел из дома не позавтракав. Он даже потянулся к одной из булочек, но потом передумал. Все-таки пришел труп осматривать, а не на поминки…

Возле кровати священника лекарь прикинул последовательность последних его действий.

– Судя по всему, он встал, прошел на кухню, чтобы напиться воды. А потом здесь вот свалился, – он указал на осколки кувшина и вязкие пятна рвотных масс. В тесной комнате стоял едкий запах желчи и прокисшего молока.

– Но с чего бы ему вдруг отправляться потом в церковь? – пробормотал Симон. Поддавшись внезапному порыву, он повернулся к пономарю. – А что, кстати, Коппмейер делал вчера вечером?

– Он… был в церкви. Остался там до поздней ночи, – ответил Гедлер.

Магда закивала:

– Он даже кувшин с вином и буханку хлеба с собой взял. Думал, что задержится. Я когда спать ложилась, он так и не вернулся. А ближе к полуночи еще просыпалась, так в церкви и тогда свет горел.

– Ближе к полуночи? – переспросил Симон. – И для чего священнику прозябать в церкви в такое время?

– Он… он решил проверить, как отремонтировали своды алтаря, – сказал пономарь. – И вообще в последние пару недель он какой-то чудной был, наш пастор. Из церкви почти и не показывался, и это в такой-то мороз!

– Ни о чем другом и не помышлял, добрая душа, – перебила его Магда. – Здоровяк, настоящий медведь. Если уж брался за молот и зубило, так равного ему было не сыскать.

Симон поразмыслил. Такой холодной ночи, как вчера, он давно уже не мог припомнить. Именно поэтому строители пока не проводили в церкви никаких работ. И если кто-нибудь в такую вот ночь хватался за молоток и резец, то лишь по чертовски важной причине.

Позабыв про пономаря и экономку, он бросился обратно в церковь. Внутри все так же обмерзал труп священника. Только теперь Симон заметил, что тот лежал прямо на надгробной плите. Гравюра на ней изображала женщину, очень похожую на Деву Марию. Голову ее, словно нимбом, венчала написанная полукругом фраза.

Sic transit gloria mundi.

– Так проходит мирская слава… – пробормотал Симон. – Воистину.

Не раз он встречал эту надпись. Ее часто выводили на надгробных плитах, и еще в Древнем Риме существовал обычай, по которому раб шептал эти слова вслед победоносному полководцу, когда тот с триумфом шествовал по городу. Ничто не вечно на земле…

При этом выглядело все так, словно священник в последнем жесте своей правой руки хотел обратить внимание на надпись. Симон вздохнул. Умер ли Андреас Коппмейер, поддавшись лишь простому искушению плоти? Или же этим указующим жестом он стремился о чем-то сказать еще живущим?

Шум за спиной заставил его вздрогнуть. Это была Магда. Она приблизилась и с раскрытым ртом уставилась на обледенелый труп. Потом повернулась к лекарю. Женщина явно хотела что-то ему сказать, однако слова комом застряли у нее в горле.

– Что такое? – нетерпеливо спросил Симон.

– Те… два оставшихся пончика… – начала экономка.

– Что с ними не так?

– Они… намазаны медом.

Симон пожал плечами, встал и стряхнул снег с ладоней. Он собрался уходить, здесь ему делать больше нечего.

– Ну и?.. В «Звезде» их тоже мажут медом. Очень, между прочим, вкусно. Ты оттуда этому научилась?

– Но… я их медом не намазывала.

На краткий миг у Симона возникло чувство, будто земля ушла у него из-под ног. Ему показалось, он ослышался.

– Не… не мазала их медом?

Экономка покачала головой.

– У нас мед кончился. Я на будущей неделе собиралась купить еще горшочек. Потому в этот раз я испекла их без меда. Понятия не имею, кто его туда намазал. Но уж точно не я.

Симон оглянулся на околевшего священника, а потом осторожно осмотрелся по сторонам. Откуда-то потянуло сквозняком, и лекаря обдало холодом. Внезапно он почувствовал, что кто-то за ним наблюдает. Он бросился вон из церкви и потащил за собой Магду. Ветер рвал его плащ, словно хотел удержать.

Когда они наконец оказались за дверью, Симон обхватил побледневшую экономку за плечи и посмотрел ей в глаза.

– Послушай меня. Еще раз отправь Гедлера в Шонгау, – тихо проговорил он. – Пускай приведет палача.

– Палача? – прохрипела Магда. Лицо ее стало еще белее. – Но зачем?

– Поверь, если сейчас нам и может кто-то помочь, так это он, – прошептал Симон. – А теперь не спрашивай, беги!

Он легонько подтолкнул Магду, а потом налег на тяжелые створки. Когда те с громким скрипом закрылись, Симон проворно повернул ключ в замочной скважине и спрятал его в кармане. Только теперь он почувствовал себя в относительной безопасности.

Сам дьявол проник в церковь, и справиться с ним мог только палач.


Некоторое время спустя Симон сидел в продуваемом всеми ветрами доме пастора, жевал хлебную корку и угрюмо прихлебывал чай из липовых листьев, который приготовила ему Магда. Вообще-то высушенные листья предназначались священнику, но теперь они ему были без надобности. Бурого цвета отвар напоминал о болезнях и вызывал сухость во рту.

Симон глотнул горячего варева и вздохнул. Он остался один. Пономарь отправился в Шонгау за палачом, а Магда пошла в деревню, чтобы сообщить ужасную весть. С тем, что священник объелся до смерти, она еще могла смириться, а вот то, что его отравили, явно в ее голове не укладывалось. Народ наверняка уже вовсю болтал об отравительницах и происках дьявола. Лекарь покачал головой. С какой радостью он сейчас вместо чая выпил бы чашку крепкого кофе! Но мешочек с мелкими зернами Симон держал дома, бережно храня его в сундуке. Последний раз он покупал кофе на аугсбургской ярмарке, и запасы эти почти истощились. Следовало его поберечь, ведь кофе был напитком редким и дорогим. Торговцы из Константинополя или даже более далеких стран привозили его не так уж часто. Симону нравилась ароматная горечь этого напитка, который прояснял мысли. С ним лекарь мог разобраться в самых запутанных ситуациях. И вот теперь чашка кофе была ему просто жизненно необходима.

За окном послышался шум, и Симон вздрогнул. Что-то щелкнуло и заскрипело, словно медленно открылись ворота на ржавых петлях. Симон прокрался к двери, приоткрыл ее и выглянул на улицу. Снаружи никого не было. Он хотел уже вернуться к столу, но взгляд его скользнул вниз, и лекарь с ужасом уставился на свежие следы, которые вели по снегу к церкви. Он проследил их путь до самого портала.

Широкие створки были приоткрыты.

Симон выругался. Он похлопал себя по карману – ключ от церкви лежал на месте. Но как, черт побери?..

Он стал лихорадочно осматривать комнату в поисках пригодного оружия. Взгляд его упал на мясницкий нож возле очага. Симон схватился за холодную рукоять, взвесил клинок в руке и вышел на улицу.

Следы, несомненно, принадлежали крупному человеку. Они шли напрямую от аллеи к церкви. Бесшумно ступая по снегу и, словно саблю, держа перед собой нож, Симон пробрался к порталу. Снаружи тьма в церкви казалась непроницаемой. Лекарь собрал все свое мужество и вошел внутрь.

В глубине зала лежал никем нетронутый пастор. С распятия над алтарем истекающий кровью Иисус устремил на Симона полный упрека взгляд. В нишах по обе стороны стояли резные фигурки мучеников, скорченных в предсмертной агонии. То были воплощения замученных и жестоко убитых святых. Например, святой Себастьян слева от Симона, пронзенный шестью арбалетными болтами.

Строительные леса, что высились до самой галереи, покрывал иней. Симон шагнул вперед, и вдруг рядом кто-то громко сплюнул. Выставив перед собой нож, лекарь стал лихорадочно озираться и вглядываться в тени, которые отбрасывали на стены святые мученики.

– Убери нож, пока не порезался, лекарь, – раздался откуда-то голос. – И прекрати красться по церкви, как вор. Иначе повешу тебя за расхищение церковного имущества.

Голос, судя по всему, доносился откуда-то с галереи. Симон поднял взгляд и за обветшалой балюстрадой увидел высокого, закутанного в плащ человека. Он пыхтел длинной трубкой и временами выпускал облачка дыма. Лицо его заросло бородой, он поднял воротник и надвинул на лицо широкополую шляпу, так что виднелся лишь кончик огромного крючковатого носа, а из-под полей шляпы сияли живым блеском глаза, насмешливый взгляд которых устремлен был на Симона.

– Господи, Куизль! – облегченно воскликнул Симон. – Ну и нагнали же вы на меня страху!

– В следующий раз, когда будешь красться где-нибудь, наверх не забывай поглядывать, – проворчал палач и стал спускаться вниз. – Иначе убийца твой прыгнет тебе на хребет, и поминай как звали нашего ученого лекаря.

Спустившись вниз, Якоб Куизль стряхнул известь с изодранного плаща, недовольно высморкался и ткнул трубкой в сторону мертвого священника.

– Жирный пастор, который ужрался до смерти… И ради этого ты послал за мной? Я палач и живодер, в мои обязанности входит убирать дохлую скотину, а вот мертвые священники меня не касаются.

– По-моему, его отравили, – тихо проговорил Симон.

Палач присвистнул сквозь зубы.

– Отравили? И ты решил, что я скажу тебе, каким ядом?

Симон кивнул. Палач Шонгау далеко за пределами города прослыл мастером своего дела, и не только по части казней, но также в искусстве врачевания и приготовления отваров. Шла ли речь о настойке из спорыньи и руты против нежелательной беременности, о нескольких пилюлях от запора или снотворном из мака и валерианы – простой народ с любой болячкой охотнее шел к палачу, нежели к лекарю. Палач и брал дешевле, и средства его действительно помогали. Симон довольно часто испрашивал его совета, когда дело касалось лекарств или непонятного заболевания, – к величайшему возмущению своего отца.

– Может, посмотрите на него поближе? – спросил Симон и указал на околевшего священника. – Вдруг удастся узнать что-нибудь про убийцу.



Куизль пожал плечами.

– Не знаю, что из этого должно получиться. Но коли на то пошло и раз уж я все равно здесь… – Он сделал затяжку и с любопытством взглянул на труп. Потом наклонился и стал внимательно изучать тело священника. – Ни крови, ни следов удушения. И никаких признаков борьбы, – пробормотал он и провел рукой по заледенелой одежде Коппмейера, на которой обнаружились остатки рвотных масс. – А с чего ты взял, что его отравили?

Симон прокашлялся.

– Пончики… – начал он.

– Пончики? – Куизль вопросительно поднял густые брови.

Лекарь пожал плечами и вкратце рассказал палачу все, что узнал от Магды и Гедлера.

– Лучше бы нам сейчас сходить в пасторский дом, – сказал он в заключение и направился к выходу. – Может, я что-нибудь недоглядел.

Когда они вышли за двери, Симон покосился на палача и спросил:

– А как вы вообще попали в церковь? Я-то думал, что ключ только у…

Куизль усмехнулся и показал лекарю длинный загнутый гвоздь.

– Эти двери в церквях только болван не откроет. Неудивительно, что их обворовывают по всей округе. Вообще не пойму, зачем эти святоши их запирают.

В доме Симон провел палача в общую комнату и показал на два оставшихся пончика и рвоту на полу.

– Их тут было, наверное, с полдюжины, – сказал лекарь. – Все намазаны медом. Хотя Магда утверждает, что ничего не мазала.

Куизль осторожно отломил кусочек теста и стал его нюхать; при этом он закрыл глаза, а ноздри его шевелились, как у лошади. Выглядело все так, словно он этот кусочек хотел втянуть носом. Наконец Якоб отложил его в сторону, опустился на колени и принялся нюхать рвотные массы на полу. Симон почувствовал, что ему становится дурно. В комнате стоял едкий запах уксуса, дыма и разложения. И чего-то еще, что лекарь не мог распознать.

– Что… что вы там нашли? – спросил он.

Палач выпрямился.

– Он меня до сих пор никогда не подводил, – сказал он и коснулся своего крючковатого носа. – Я тебе любую самую мелкую болячку вынюхаю из загаженного ночного горшка. А эта вот лужа пахнет смертью. Тесто – тоже.

Куизль снова взял кусок булочки и покрошил его в ладони.

– Отрава в меде, – пробормотал он через некоторое время. – Пахнет… – Он поднес тесто к носу и наконец улыбнулся. – Мышиной мочой. Как я и предполагал.

– Мышиной мочой? – растерянно спросил Симон.

Куизль кивнул.

– Так пахнет болиголов. Самое ядовитое растение в наших краях. Паралич медленно расползается от ног и выше, пока не дойдет до сердца. Можешь даже почувствовать приход смерти.

Симон с отвращением встряхнул головой.

– И кому такое на ум только могло прийти! Никто из деревни до такого не додумался бы, так? Какой-нибудь завистливый мастеровой просто пристукнул бы Коппмейера дубинкой. Но чтобы это…

Погруженный в раздумья, Куизль пожевал потухшую трубку, потом резко развернулся и направился к выходу.

– Вы куда? – крикнул ему вслед Симон.

– Еще раз хорошенько погляжу на пастора, – проворчал он уже снаружи. – Что-то тут не сходится.

Симон невольно усмехнулся. Палач попробовал крови. Достаточно было лишь небольшого толчка, и мысль его начинала работать безотказно, как нюрнбергский часовой механизм.

Вернувшись в церковь, Куизль тщательнейшим образом осмотрел священника. Стараясь не задевать его, обошел труп вокруг, словно желал подробно оглядеть положение тела. Андреас Коппмейер все так же покоился на надгробной плите с изображенным ликом Богоматери, на которой его нашли утром. Пастор скорчился на полу, так что виден был только его профиль. Волосы его побелели от инея, а лицо цветом стало напоминать замороженного карпа. Левая рука лежала вдоль тела, а правой он, похоже, указывал на надпись над головой Богоматери.

– Sic transit gloria mundi, – пробормотал палач. – Так проходит мирская слава…

– Он даже обвел надпись. Вот, посмотрите! – сказал Симон и указал на неровные линии вокруг изречения. Круг был прерывистый, словно Коппмейер нацарапал его на льду из последних сил. – Он совершенно ясно понимал, что ему приходит конец, – заключил лекарь. – Добряк Коппмейер всегда славился чувством юмора, в этом ему нельзя было отказать.

Куизль наклонился и провел рукой по изображению святой. Над головой ее лучился нимб.

– Одно меня настораживает, – пробормотал он. – Это ведь надгробная плита, так?

Симон кивнул:

– Таких полно по всей церкви. Почему вы спрашиваете?

– Сам посмотри, тупица, – палач обвел рукой все пространство церкви. – На других плитах тоже покойные нарисованы. Советники, рыцари, богатые женщины. Но здесь, без сомнения, изображена Дева Мария. Никто не осмелится пририсовать нимб простой смертной.

– Может, какой-нибудь святой дар? – высказал мысль Симон.

– Sic transit… – снова начал палач.

– Так проходит мирская слава, – нетерпеливо перебил его лекарь. – Это я знаю. Но вот как это связано с убийством?

– С убийством, может, и никак, а вот с тайником – вполне, – неожиданно ответил Куизль.

– Тайником?

– А ты разве не говорил, что священник, мол, всю прошлую ночь в церкви трудился?

– Да, но…

– Посмотри-ка на круг внимательнее, – пробормотал палач. – Ничего не бросается в глаза?

Симон склонился над рисунком и хорошенько присмотрелся. Его словно громом поразило.

– В круг же попали не все слова, – прохрипел он. – Только первые два…

– Sic transit, – сказал Куизль и ухмыльнулся. – Господин ученый лекарь, конечно, знает, что это значит.

– Проходит… через… – проговорил отстраненно Симон. И только потом до него дошло. – Через… плиту? – прошептал он и самому себе не поверил.

– Ее, конечно, придется сдвинуть.

Палач принялся стаскивать с плиты неподъемное тело Коппмейера. Он ухватил его за сутану и оттащил на несколько метров за алтарь.

– Здесь уж его никто не потревожит, – проговорил он. – Лишь бы какая-нибудь бабка тут помолиться не вздумала, а то помрет со страха… – Поплевал на ладони. – Ну а теперь за работу.

– Но плита… она же пудов десять весит, – заметил Симон.

– И что? – Куизль поддел плиту гвоздем и приподнял из углубления. После чего схватился за нее обеими руками и начал поднимать, медленно, сантиметр за сантиметром. На шее у него вздулись жилы толщиной в палец. – Если жирный пастор смог ее поднять, то, видимо, не такая уж она и тяжелая, так? – просипел он.

И неподъемная плита с оглушительным грохотом рухнула прямо под ноги Симону.


Магдалена Куизль сидела коленями в окровавленной соломе и прижимала ладони к раздутому и напряженному животу крестьянки Хайнмиллер. Роженица кричала над самым ее ухом, и Магдалена то и дело вздрагивала. Крики продолжались уже несколько часов, хотя для Магдалены они слились в целую вечность. Вчера вечером они со знахаркой Мартой Штехлин пришли в дом Хайнмиллеров, и поначалу роды ожидались самые обычные. Тетки, племянницы, кузины и соседки уже расстелили на полу свежую солому и тростник, нагрели воду и приготовили льняные полотна. В воздухе витал аромат жженой полыни. Йозефа Хайнмиллер лежала с пунцовым лицом и тужилась спокойными и размеренными рывками. Эти роды были для зажиточной крестьянки шестыми по счету, и все предыдущие она перенесла без каких-либо осложнений.

Но затем Йозефа начала терять все больше крови. У нее отошли воды и окрасили простыни в нежно-розовый цвет, но вскоре пол вокруг стал багровым, как в лавке у мясника. Однако ребенок не выказывал никакого желания появляться на свет. Сначала Йозефа лишь постанывала, потом начала всхлипывать и теперь кричала навзрыд, так что муж ее то и дело стучал в дверь и возносил громкие молитвы святой Маргарите. Входить он не осмеливался, такими делами занимались женщины. Однако если жена или ребенок не переживут родов, он уже сейчас знал, кого в этом винить: проклятую знахарку.

Хайнмиллер лежала в задранном до бедер платье. Ребенок шел ножками вперед. Марта Штехлин по локоть запустила руки в утробу роженицы и шарила в ее чреве, силясь ухватить младенца. Но тот все время выскальзывал. Лицо старой знахарки было забрызгано кровью, со лба ручьями стекал пот и застилал глаза, от чего женщина то и дело моргала.

Магдалена обеспокоенно оглянулась на теток и кузин роженицы. Те шептались, перебирали четки и все чаще кивали в сторону знахарки. Еще в прошлом году Марту Штехлин подозревали в детоубийстве и колдовстве. Лишь решительное вмешательство отца и молодого лекаря спасло женщину от костра. Однако в городе на знахарку по-прежнему смотрели искоса. Подозрение пристало к ней и не сходило, словно клеймо. Хотя ее, как и прежде, звали к роженицам или отправлялись к ней за жаропонижающими травами, порядочные горожане за ее спиной крестились и плевали через левое плечо от дурного глаза.

Точно так же, как и за моей спиной, подумала Магдалена и смахнула с лица взъерошенные черные волосы. По щекам ее струился пот, и обычно полный жизни взгляд не выражал теперь ничего, кроме усталости. Она вздохнула и вновь принялась размеренными толчками давить на живот крестьянки.

Когда полгода назад Штехлин предложила Магдалене пойти к ней в учение, она приняла ее предложение с благодарностью. Большого выбора у нее, дочери палача, не было. Казни и пытки считались занятием постыдным, и люди не желали иметь дела с ней или ее семьей. Поэтому в мужья ей годился только другой палач, однако Магдалена этого не хотела. А значит, приходилось самой думать о собственном содержании. Ей исполнился двадцать один год, и сидеть дальше на родительской шее она не собиралась.

Ремесло знахарки подходило Магдалене как нельзя лучше. Не зря ведь отец обучил ее всему, что сам знал о травах. Девушке было известно, что полынь помогала при внутренних кровотечениях, а петрушку применяли, чтобы ребенок в чреве никогда не появился на свет. Она могла приготовить мазь из гусиного жира, мелиссы и бараньих костей, знала, как нужно размолоть конопляное семя в ступке, чтобы помочь девушке забеременеть. Но теперь, при виде такого количества крови, шепчущихся теток и визжащей роженицы Магдалена вдруг засомневалась, в самом ли деле хочет стать знахаркой. Она все давила и сжимала, но мыслями витала в другом, далеком мире. Они с Симоном стоят перед алтарем, в волосы ее вплетен венок, и губы шепчут неслышное «да»… У них родятся дети, Симон станет уважаемым городским лекарем и будет хорошо зарабатывать… Они смогут…

– Хватит мечтать, девочка моя! Нужно еще воды!

Это Марта Штехлин обратила к ней забрызганное кровью лицо. Она пыталась говорить спокойно, однако во взгляде читалось что-то иное. Магдалене показалось, что на обветренном лице сорокалетней женщины появилось несколько новых морщин. Волосы ее за последний год почти полностью поседели.

– И мха, чтобы кровь остановить! – крикнула знахарка девушке вдогонку. – Она и так уже много потеряла.

Магдалена разогнала ненужные мысли и кивнула. На пути в переднюю она окинула взглядом жарко натопленную темную комнату. Окна закрыли ставнями, щели заделали соломой и глиной. На лавках возле печи и вокруг стола сидели соседские женщины и смотрели, кто обеспокоенно, а кто с недоверием, на знахарку и ее юную помощницу.

– Богородице дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с тобою… – начали громко молиться некоторые из старых женщин. Они, по всей видимости, уже не сомневались, что Йозефа Хайнмиллер в скором времени предстанет перед Творцом.

Магдалена поспешила в переднюю, взяла из знахарской сумки кусок мха и набрала из медной бадьи воды в котелок. А когда вошла обратно в комнату, поскользнулась на сырой от крови соломе и растянулась на полу. Вода при этом выплеснулась на платье одной из старух.

– Чтоб тебя! Можно и поосторожнее! – вскинулась на нее одна из соседок. – И вообще, что здесь забыла эта соплячка? Отродье палача проклятое!

Тут же вмешалась и другая женщина.

– Правильно люди говорят: жди беды, ежели палача в дом впустил.

– Она у меня в учении, – просипела Штехлин, продолжая копаться в брюхе визжащей крестьянки. – А теперь оставьте ее в покое и дайте мне лучше чистых тряпок.

Магдалена стиснула зубы и принесла новый котелок с водой. От злости по щекам у нее катились слезы. Когда она вернулась, женщины так и не успокоились. Не обращая внимания на крики, они снова принялись переговариваться и показывать на нее.

– Что толку от этих промываний! – заговорила одна из старух. Лицо ее было черным от копоти, изо рта торчали три желтых зуба. – Никогда еще вода не помогала в тяжелых родах. Зверобой и дикий майоран, вот чем дьявола нужно изгонять. Святая вода, может быть, но уж точно не из колодца набранная. Курам на смех!

У Магдалены лопнуло терпение.

– Глупые вы бабы! – крикнула она и грохнула котелком по столу. – Что вы знаете о лечении? Грязь да глупая болтовня, вот отчего люди болеют!

Девушка вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Слишком долго пришлось ей терпеть резкий запах полыни, чеснока и дыма. Она бросилась к окну и распахнула плотно закрытые створки. В комнату ворвался свет, и дым потянуло наружу.

Соседки и родственницы затаили дыхание. Окна во время родов открывать запрещалось, и правило это нарушить никто не осмеливался. Свежий воздух и холод считались для всех новорожденных верной гибелью. Какое-то время слышались лишь крики роженицы, которые теперь разносились по улице.

– Думаю, тебе лучше уйти, – прошептала Штехлин, осторожно оглянувшись. – Здесь ты мне все равно уже не поможешь.

– Но… – начала Магдалена.

– Ступай, – перебила ей знахарка. – Так будет лучше для всех.

Под осуждающими взглядами женщин Магдалена поплелась на улицу. Закрыв за собой дверь, она услышала, как в комнате снова зашептались и хлопнули оконные створки. Она почувствовала ком в горле и с трудом сдерживала слезы. И почему только она такая упрямая! Черту, из-за которой она не раз уже попадала в неприятности, Магдалена унаследовала от отца. Не исключено, что крестьянка Хайнмиллер станет последней, у кого она побывала в качестве знахарки. О ее выходке скоро прознает вся округа. И Марте Штехлин на глаза лучше пока не попадаться.

Магдалена вздохнула, закинула на плечо кожаный мешок с ножницами, рваными тряпками и всевозможными мазями и двинулась обратно в Шонгау. Может, хоть с Симоном удастся еще сегодня повидаться. При мысли о юном лекаре Магдалена почувствовала, как по телу стало расходиться тепло. Ярость улетучилась, уступив место приятному покалыванию в животе. Слишком много времени прошло с тех пор, как они в последний раз провели несколько часов наедине. Это было в праздник Трех королей, когда дети с песнями ходили от дома к дому и юноши в страшных масках пугали малышей. Никто и не заметил, как двое влюбленных, спрятав лица под масками и взявшись за руки, скрылись в одном из сараев возле реки…

Стук копыт прервал ее воспоминания. По широкой дороге, окруженной деревьями и заваленной снегом, к Магдалене приближался всадник. Девушка прищурилась и, лишь присмотревшись хорошенько, поняла, что на спине статного жеребца сидел вовсе не мужчина, а женщина. Она, судя по всему, была не местной – изучала местность взглядом, словно что-то искала.

Магдалена решила дождаться незнакомку возле обочины. Когда ее отделяло от всадницы несколько метров, она поняла, что женщина эта родом из богатой семьи. С плеч ее ниспадала темно-синяя великолепно скроенная накидка, из-под которой виднелся белый плотный камзол и блестели кожаные сапоги. Руки в меховых перчатках мягко лежали на поводьях. Но в первую очередь внимание на себя обращали светло-рыжие волосы, выбившиеся из-под бархатного чепца, и изящное бледное лицо, выдававшее дворянское происхождение. На вид наезднице было чуть больше тридцати, она отличалась высоким ростом и явно была не из здешних мест. Скорее всего, приехала из какого-нибудь крупного города, может, из далекого Мюнхена. Но что, дьявол ее забери, она забыла в Альтенштадте?

– Могу я вам помочь чем-нибудь? – спросила Магдалена и приветливо улыбнулась.

Незнакомка ненадолго задумалась, а потом улыбнулась в ответ.

– Да, девочка моя, можешь. Я ищу своего брата, он местный пастор. Его зовут Андреас Коппмейер. – Она наклонилась в седле и протянула Магдалене руку в перчатке. – Мое имя Бенедикта Коппмейер. А тебя как зовут?

– Магдалена Куизль. Я… здешняя знахарка.

Ей всегда тяжело было признавать, что она дочь местного палача. Тогда люди зачастую крестились или с шепотом отворачивались.

– Магдалена… красивое имя, – продолжала женщина и указала на мешок. – Ты, смотрю, как раз с родов. Все прошло хорошо?

Девушка кивнула и опустила глаза в надежде, что всадница не заметила, как она покраснела.

– Это радует, – сказала Бенедикта и снова улыбнулась. – И все же… Ты знаешь, где находится церковь моего брата?

Магдалена без лишних слов развернулась и зашагала обратно в деревню. Она даже рада была, что встретила эту незнакомку, – немного отвлечься ей не помешает.

– Следуете за мной. Это недалеко отсюда. – Она указала в сторону запада. – Прямо за тем холмом вы увидите церковь Святого Лоренца.

– Надеюсь, застану брата дома, – сказала Бенедикта Коппмейер и изящно соскочила с коня, чтобы дать отдых своему гнедому. – Он прислал мне письмо. Кажется, что-то важное.

Ведя лошадь под уздцы, она последовала за Магдаленой по дороге на Альтенштадт. Сквозь щели в ставнях за женщинами наблюдали деревенские жители и провожали их недоверчивыми взглядами.


Симон заглянул в открывшийся перед ними черный провал. Из прямоугольного отверстия на них веяло сыростью и запахом плесени. Вниз круто уходила высеченная в камне лестница; уже через пару шагов ступени ее терялись в темноте.

– И что, мы… – начал он, но, увидев, как палач угрюмо кивнул, не стал договаривать. – Нам понадобится свет, – заметил он наконец.

– Вот их возьмем, – Куизль показал на два серебряных подсвечника, стоявших на алтаре. – Господь милостивый, да не прогневается на нас.

Он взял оба подсвечника и зажег их от свечи, горевшей в нише перед пронзенным стрелами святым Себастьяном.

– Теперь идем.

Якоб протянул Симону один из подсвечников и стал спускаться по влажным и скользким ступенькам. Молодой лекарь последовал за ним. В воздухе, ему показалось, витал необычный аромат. Но определить его он не смог, и запах постепенно развеялся.

Спустившись всего на несколько метров, они почувствовали под ногами ровный пол. Палач посветил вокруг, и взору открылась комнатка почти идеальной квадратной формы. Повсюду догнивали разбитые бочки и доски, в углу доживало свой век потрескавшееся распятие, краска на образе Иисуса вся выцвела и облупилась. С другой стороны валялась куча истертого тряпья. Симон наклонился поближе и разглядел на плесневелой ткани изображения крестов и жертвенных агнцев. Материя рассыпалась в руках лекаря.

Куизль тем временем распахнул сундук, стоявший поперек комнатки, и извлек из него ржавый канделябр и огарок свечи. Тут же с отвращением бросил все это обратно.

– Благослови нас святой Антоний, мы отыскали церковный чулан! – прорычал он. – Ничего, кроме рухляди!

Симон согласно кивнул. Они, судя по всему, наткнулись на старый церковный подвал. Вероятно, добрую сотню лет назад сюда складывали все, чему не находили больше применения. Значит, то, что священник лежал именно на той плите, – всего лишь совпадение?

Симон заскользил взглядом по стенам, на которые пламя свечей отбрасывало гротескные тени. Под одной из стен, прямо напротив лекаря, лежали кучи хлама, доски, разломанные стулья. И над всем этим высился до самого потолка прислоненный к стене дубовый стол. За ним виднелось что-то белое. Симон подошел и провел там пальцем. Потом посветил на палец свечой: тот был белым от извести.

Только теперь молодой человек вспомнил запах, который почувствовал на лестнице. Пахло известью. Известью и свежим раствором.

– Куизль! – крикнул лекарь. – Думаю, там что-то есть.

Взглянув на свежий раствор, палач одним рывком сдвинул стол в сторону. За ним открылся недавно замурованный невысокий проход.

– Глянь-ка, – прохрипел Якоб, сгребая ногой оставшийся мусор. – Пастор-то и в самом деле этой ночью трудился. Только не так, как все думали. И проход как будто только-только заделали… – Он поковырял пальцем еще не просохший раствор.

– А что там может быть? – спросил Симон.

– Дьявол меня забери, если ничего ценного, – сказал Куизль и стал гвоздем соскребать раствор, пока под ним не показалась каменная кладка. – Готов поспорить, что именно поэтому священника и убили.

Он врезал ногой по каменной кладке. Несколько камней провалились внутрь, потянув за собой остальные, и вся стена с грохотом и треском обвалилась. Через некоторое время все стихло, в воздух поднялось облако пыли, и за проходом ничего не стало видно. Лишь когда пыль немного осела, Симон сумел разглядеть еще одну комнату. Посередине ее стояло что-то массивное и тяжелое, но что именно, в темноте разглядеть не удавалось.

Палач перешагнул груду обломков и протиснулся в узкий проход. Симон услышал, как он одобрительно присвистнул сквозь зубы.

– Что там? – спросил лекарь со своего места, тщетно пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в громадном силуэте.

– Лучше тебе самому взглянуть, – отозвался Куизль.

Симон вздохнул и последовал за Якобом. Пригнувшись, он пролез в тесный проход и под светом свечей осмотрелся во второй комнате.

Внутри не было ничего, кроме огромного каменного гроба, который покоился на еще более внушительной каменной глыбе. Гроб оказался простым, без каких-либо украшений. Только крышку венчало рельефное изображение широкого меча длиной в полтора метра. У изголовья на камне была высечена надпись на латыни. Симон подошел поближе, чтобы ее разобрать.

Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam

– Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему ниспошли славу, – зачитал лекарь вполголоса.

Он откуда-то знал это изречение, но не мог вспомнить, где и когда его вычитал. Палач тем временем склонился рядом и тоже задумчиво разглядывал надпись. Симон вопросительно на него уставился.

Наконец Куизль пожал плечами.

– Ты у нас ученый, – проворчал он. – Показывай теперь, что не зря отдал кучу денег за обучение.

Симон невольно усмехнулся. Куизль, наверное, никогда ему не простит, что он получил образование, а палачу из-за своего низкого положения учение было недоступным. Якоб ни во что не ставил ученых лекарей, и Симон зачастую вынужден был с ним соглашаться. Но теперь он понимал, что не следовало из-за нехватки денег и лени бросать после седьмого семестра учебу в университете Ингольштадта.

– Не помню, откуда я вычитал эту фразу, – проворчал Симон. – Но обещаю это выяснить. И если мне…

Он замолчал, потому что из соседней комнатки ему послышался шум. Словно что-то скользнуло вдоль стены и по лестнице зашаркали и стали удаляться торопливые шаги. Или ему показалось? Гулкие подземные своды кого угодно могли ввести в заблуждение. А может, шум доносился сверху, из церкви?

Палач, похоже, ничего не заметил. Он тем временем принялся простукивать стены, но больше проходов не обнаружил.

– Если жирный священник и вправду из-за этого помер, – пробормотал он, – то здесь должно быть что-нибудь еще, кроме каменного гроба. Или… – он снова повернулся к саркофагу. – Тайна скрыта внутри гроба.

Он подошел к каменному изголовью и попытался сдвинуть крышку. Лицо его при этом стало пунцовым.

– Куизль! Вы же не станете… – воскликнул Симон. – Вы нарушите покой усопшего!

– Тоже мне! – пропыхтел Куизль, не прекращая толкать плиту. – Усопшему до нас дела нет. И пролежал он здесь столько, что ни один живой его потревожить уже не сможет.

Послышался скрежет, и плита сдвинулась немного вперед. Симон завороженно наблюдал, как палач в одиночку сдвигал плиту, которую установили сюда много лет назад, для чего потребовалось, вероятно, не меньше дюжины людей.

И у них, конечно же, были при этом инструменты и веревки…

Симон в который раз уже подивился невероятной силе палача. Снова раздался скрежет, и плита сдвинулась еще немного. Показалось отверстие шириной в ладонь.

– Хватит глазеть! – сипло выругался Куизль. – Давай помогай!

Симон тоже уперся в плиту, хотя сильно сомневался, что от него был хоть какой-нибудь толк. Через несколько минут им удалось сдвинуть плиту примерно на полметра. В нос ударил гнилостный запах. Куизль остановился перевести дух, а затем посветил внутрь гроба. Из отверстия на них скалился череп; среди ржавых доспехов лежали, покрытые слоем пыли, белые кости. Палач схватил одну из них и поднес к свету. Из своих немногочисленных занятий по анатомии в университете Ингольштадта Симон помнил, что это плечевая кость. Но какая!

– Помилуй мою душу! – прошептал Куизль. – Такой здоровенной кости я в жизни еще не видел. Этот человек при жизни был настоящим гигантом…

Симон представил себе меч, изображенный на плите, в ручищах такого вот рыцаря, и невольно сглотнул.

– Меч, – прошептал он палачу. В его голове засияла мысль о том, что они обнаружили могилу легендарного воина. Тут же вспомнились баллады о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, которые в университете Ингольштадта лекарь читал с большим удовольствием, нежели сотню раз повторенные россказни о четырех жидкостях человеческого тела. – Посмотрите, есть ли в гробнице меч!

Куизль кивнул и стал дальше рыться в гробу. Он вынимал части доспехов, ржавые лоскуты кольчуги, бурые иссохшие лохмотья, а в конце достал еще и бедренную кость, огромную, как дубина.

Не было только меча.

Палач хотел уже бросить это дело, как вдруг нащупал что-то гладкое и холодное. Это оказалась тонкая мраморная табличка величиной с книгу. Куизль осторожно ее достал, и вместе с лекарем они уставились на высеченную надпись. Она, как и изречение на глыбе, была написана на латыни, каждая буква покрыта сусальным золотом. Симон перевел вслух:

И дам двум свидетелям Моим, и будут они пророчествовать. И когда кончат они свидетельство свое, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьет их[3].

– Что за бредятина, – ругнулся палач. – Кто только выдумал это…

– Вынужден признать, что и здесь я бессилен. – Симон повертел мраморную табличку в руках. – Но, видимо, есть в ней что-то важное. Иначе бы ее в гроб не положили. Табличка есть, а меча нет…

Он резко замолчал – из соседней комнатки послышались шаги. Кто-то спускался по лестнице. Симона вдруг охватил страх, он схватил с пола плечевую кость и поднял перед собой, как дубинку. Палач рядом с ним перехватил поудобнее серебряный подсвечник. Оба стали ждать, пока приближались шаги. Наконец в проходе показалось лицо. Исключительно милое личико.

Это была Магдалена, а сразу за ней показалась незнакомая рыжеволосая женщина с бледным лицом. Обе держали в руках по свечке и смотрели – больше с удивлением, нежели с испугом – на мужчин перед собой.

– Симон, ради всего святого, что ты здесь делаешь? – спросила Магдалена. – И на что, господи помилуй, тебе эта кость?

Фронвизер-младший смущенно положил кость обратно в гроб.

– Это долгая история, – ответил он. – Нам лучше подняться наверх.


Наверху, перед входом в церковь, за одной из покосившихся, покрытых снегом надгробных плит прятался закутанный в черное человек и ругался себе под нос. Он опоздал! Жирный священник, должно быть, успел все разболтать. Как еще объяснить, что этот лекарь так быстро отыскал крипту. А теперь о тайне узнали еще две женщины и этот огромный широкоплечий детина… Дело выходило из-под контроля! Надо будет разузнать, кто все эти люди и ждать ли от них угрозы. Особенно опасным казался угрюмый, без конца куривший трубку гигант. Незнакомец это чувствовал. Что-то такое было в этой громадине, что вызывало беспокойство. На лбу выступили капельки пота и покатились по лицу, словно маленькие жучки.

Он торопливо достал из-под черной рясы стеклянный флакончик, капнул немного на руку и смочил кожу на шее и за ушами. Холодный воздух наполнился пьянящим ароматом фиалки, и сразу вернулось чувство уверенности и непобедимости. Он сомневался, что эти простаки найдут там что-нибудь, в отличие от него и его сообщников. Но для надежности за ними теперь придется неусыпно следить. Может, удастся что-нибудь разузнать об этом провонявшем табаком медведе.

Словно черная тень, человек скользнул за надгробную плиту и пропал из виду. В воздухе еще некоторое время витал сладковатый аромат фиалки, но вскоре исчез и он.

2

Симон, палач и обе женщины молча поднялись из крипты. Лишь когда они оказались в доме пастора и Магдалена выжидательно посмотрела на лекаря, Симон начал рассказывать. Но после первых же слов он замолчал. В общей суматохе молодой лекарь позабыл спросить, кто эта красивая женщина, которую привела Магдалена. Она явно была не из этой деревни. Магдалена заметила его вопросительный взгляд.

– Я вас еще не представила, – сказала она. – Это Бенедикта Коппмейер, сестра пастора Коппмейера. Она ищет своего брата.

Куизль, до этого угрюмо куривший трубку, закашлялся. Лицо его скрылось в густых клубах дыма. Лекарь смущенно отвел взгляд в сторону. Через некоторое время голос подала Бенедикта.

– Что с моим братом? Я же вижу, что-то не так.

В конце концов Симон собрался с духом и осторожно заговорил:

– Ваш брат, как бы это сказать, он…

– Помер он, – перебил его Куизль. – Можете помолиться за него. Ему не помешает.

С этими словами он встал и вышел за дверь. Прошло несколько минут, а Симон все не мог подобрать слова. И без того бледное лицо Бенедикты стало совсем прозрачным. Она растерянно смотрела на лекаря.

– Это правда? – спросила она. – Андреас умер?

– Что все это значит? – спросила теперь Магдалена. – Симон, можешь ты все объяснить?

Симон про себя проклинал бестактность ворчливого палача. Он и раньше наблюдал подобные случаи, но каждый раз поражался грубым манерам, которые никак не вязались с тем Якобом Куизлем, который мог часами сидеть над книгами или играть в салочки в саду с семилетними близнецами, Георгом и Барбарой.

Немного помедлив, лекарь начал рассказывать. Пока он говорил, сестра священника, похоже, снова овладела собой. Он слушала сосредоточенно, стиснув кулаки. По взгляду ее Симон понял, что это далеко не первый удар судьбы, который пришлось принять этой приятной женщине.

– Не знаю, что здесь стряслось, – сказала она наконец, – но теперь хоть письмо, которое брат мне прислал, стало понятным. Он писал о какой-то необычной находке и что не знает, к кому обратиться. Я и мой брат… – Она ненадолго прикрыла глаза и сжала губы в тонкую линию. – Мы были очень близки. Он и раньше в трудных вопросах обращался ко мне за советом. Всегда слушал, что говорит младшая сестра… – Бенедикта позволила себе улыбнуться.

– А можно узнать, когда именно вы получили письмо? – тихо спросил Симон.

– Три дня назад. И сразу же отправилась в дорогу.

– Откуда? – не унимался Симон.

Бенедикта взглянула на него вопросительно:

– А я разве еще не говорила? Из Ландсберга, ниже по течению Леха. Мой покойный муж торговал там вином. После его смерти делами занимаюсь я.

И очень, видимо, неплохо, подумал Симон, разглядывая элегантный наряд вдовы. Он снова взглянул на изящное лицо, на котором показались первые возрастные морщинки. Изгиб рта выражал надменность и жесткость – эта женщина привыкла отдавать приказы. А глаза, напротив, лучились чуть ли не детским очарованием. Одежда сшита по последней французской моде. Во всей внешности Бенедикты читалось благородство. Именно этого Симону недоставало в Шонгау.

Лекарь поднялся.

– Полагаю, вам теперь хочется снова взглянуть на брата, – сказал он.

Торговка кивнула, потом поднялась, стянула рыжие волосы в пучок и наконец последовала за Симоном на улицу.

Évidemment[4], – прошептала она, поравнявшись с лекарем и поправляя великолепно сшитый наряд.

Лекарь был в восторге. Приятная дама из Ландсберга не только одевалась по французской моде, но еще и говорила по-французски! Что за необычная женщина!

Магдалена спешила за ними следом. Если бы Симон оглянулся, то заметил бы мрачное выражение ее лица. Однако все его мысли были обращены к изящной и просвещенной незнакомке.


Примерно через час все трое двинулись обратно в Шонгау. Тело Коппмейера перенесли в костницу рядом с церковью, и сестра осталась ненадолго с братом наедине. Когда Бенедикта вернулась к своим спутникам, вид у нее был уже более собранный, хотя лицо еще оставалось бледным.

Якоб Куизль так и не появился, что Симона не особенно удивило. Многим приходились в тягость резкие, а иногда и оскорбительные выходки палача, но Симон слишком хорошо его знал, чтобы обращать на них внимание. Он полагал, что невозможно нормально ладить с окружающими, когда перевешаешь, обезглавишь и четвертуешь столько преступников. Лекарь еще не забыл последней казни, случившейся меньше года назад. Колесовали одного из солдат, зверски убивших нескольких детей в Шонгау. Куизль переломал ему все кости и только через два дня придушил его шнуром. Во время всей процедуры Якоб не выказал никаких эмоций. Несмотря на душераздирающие крики и плач, ни один мускул на его лице не дрогнул.

Они молча шагали рядом. Бенедикта вела коня по сугробам, Симон то и дело поглядывал на нее, но заговорить не решался. Она, казалось, целиком погрузилась в раздумья, ее одолевала скорбь о покойном брате. Магдалена тоже молчала и смотрела только на дорогу. Симон пытался ее приободрить, но она отвечала крайне неохотно и односложно, и лекарь прекратил свои попытки. Что с ней случилось? Неужели он ее чем-то обидел? Он любил эту девушку, хоть брак с бесчестной дочерью палача и был невозможен. Отец без конца убеждал его посвататься к какой-нибудь дочке богатого горожанина. Симон пользовался всеобщей любовью местных женщин. Он одевался по последней моде, тщательно следил за своей внешностью, и для каждой у него имелся приятный комплимент. И пусть ростом он не вышел – девушки на это не обращали внимания. С некоторыми из них лекарь успел уже побывать на ближайшем сеновале. Но когда он встретил Магдалену, все изменилось. Она очаровала его своим нравом, образованностью и знаниями о целебных травах и ядах. И это несмотря на ее упрямство и периодические вспышки гнева, которые превращали их и без того редкие свидания в настоящее испытание.

А с другой стороны, с какой женщиной было бы проще?

Через некоторое время деревья расступились, и перед ними открылись поля, за ними зеленой лентой нес свои воды Лех. На холме к ясному зимнему небу тянулись башни и стены Шонгау. Путники прошли в главные ворота мимо двух сонных стражников, и Симон вздохнул с облегчением. Бенедикта шагала рядом, вид у нее был изнуренный. До тех пор пока не прояснится, от чего умер ее брат, она решила остановиться в трактире «У золотой звезды». Симон пытался ее отговорить, но, заметив взгляд женщины, замолчал. Весь ее вид говорил о том, что к возражениям она не привыкла.

Симон мысленно возвратился к подземелью и надписи на гробнице.

Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam…

Откуда же он узнал об этом изречении? Было ли это в университете Ингольштадта? Нет, он прочитал его не так давно. Значит, в Шонгау? Симон знал лишь три места в городе, где, помимо Библии и нескольких крестьянских календарей, имелись другие книги. Первое – это его спальня, а вернее, сундук возле кровати. Там он и так рылся целыми днями. Второе – комнатка в доме палача. В своем шкафу Куизль хранил книги о ядах и травах, а также работы о новейших способах лечения. И, наконец, третье – жарко натопленная библиотека дворянина и книголюба Якоба Шреефогля. С ним лекарь сдружился год назад, когда начались убийства детей. Тогда он спас приемную дочь дворянина.

Шреефогль… Библиотека…

В голове у Симона словно колокол загудел.

Не дожидаясь женщин, он бросился бегом от ворот, так что дремавшие стражники испуганно вздрогнули.

– Симон, ты куда? – крикнула ему вслед Магдалена.

– Нужно… кое-что уладить, – на бегу выпалил лекарь и скрылся за ближайшим поворотом.

– И часто с ним так? – спросила шедшая рядом Бенедикта.

Дочь палача пожала плечами:

– Лучше у него самого спросите. Мне иногда кажется, что я его вообще вчера только узнала.


Симон промчался по Монетной улице и мимо ратуши. На площади позади нее высились роскошные трехэтажные дома местной знати. По великолепным балюстрадам, лепнине и цветистой росписи на стенах можно было судить о благосостоянии их владельцев. Город хоть и испытал на себе все тяготы Большой войны, но советникам удалось уберечь его до нынешних времен. Вражеские армии сровняли с землей все селения в предместьях Леха, но шведам заплатили огромную дань, и Шонгау почти не тронули. И дома на рыночной площади сохранили в себе частичку величия прошлых столетий, когда Шонгау был могущественным торговым городом. Лишь потрескавшаяся штукатурка да облупившаяся и выцветшая местами краска давали понять, что город на реке переживал теперь не лучшие времена. Настоящую жизнь следовало искать где-нибудь во Франции, Нидерландах, может быть, в Мюнхене и Аугсбурге – но уж точно не в баварской глуши в предгорьях Альп.

Темнеть еще даже не начинало, однако улицы города словно вымерли. Жители заперлись по домам и грелись возле кухонных очагов или каминов в гостиных. В застекленных окнах мерцали свечи или масляные светильники. Симон свернул налево к трехэтажному дому Шреефоглей. Как только появлялась возможность, он всегда посещал любовно собранную библиотеку дворянина. Сейчас лекарь был уверен, что надпись, которую они нашли в крипте, он вычитал в его книгах. Фраза, должно быть, запомнилась ему, когда он зачитывался очередным творением.

Стучать пришлось дважды, ему открыла служанка Агнесс и приветствовала коротким кивком. За ее спиной кто-то завизжал от радости. Это Клара Шреефогль неслась к лекарю с распростертыми объятиями. После тех событий, что им пришлось пережить прошлой весной, десятилетняя сиротка, которую Шреефогли приняли под свою опеку, считала Симона названым дядей. Теперь она скакала вокруг него и хватала маленькими ручками за сюртук.

– Дядя Симон, принес ты мне что-нибудь с рынка? – кричала она. – Сушеные сливы, медовых конфет? Принес?

Симон со смехом высвободился из ее хватки. Каждый раз, когда он наведывался к Якобу Шреефоглю и в его библиотеку, он навещал заодно и Клару. При этом обычно приносил ей небольшой подарок: волчок, деревянную куколку или запеченные в меду фрукты.

– Ты как репей! Знала ты об этом? Да к тому же сладкоежка! – Он ласково погладил ее по волосам. – Нет, сегодня я ничего не принес. Сбегай на кухню, может, у кухарки найдется для тебя сушеных яблок.

Клара надулась и убежала. С витой лестницы, ведущей в верхние комнаты, донеслись шаги. Навстречу Симону спускался Якоб Шреефогль в халате и домашних туфлях. Вокруг шеи он обмотал шарф. Советник был бледен и временами кашлял. Но, когда он увидел лекаря, лицо его просияло.

– Симон! Как я рад вас видеть! – воскликнул он с лестницы и распростер руки. – В такой собачий холод радуешься любому, кто появится в этих четырех стенах и поможет развеять тоску.

– Вид у вас такой, что вам бы прилечь да хорошего врача позвать, – обеспокоенно заметил Симон. – По случаю один такой сюда и явился. Быть может, вам… – Он полез в сумку, которую таскал за собой с самого утра, но Шреефогль отмахнулся.

– Пустяки, обыкновенный насморк. Полгорода сейчас болеет хуже моего. Остается лишь надеяться, что Господь убережет детей. – Он подмигнул лекарю. – Но все равно не поверю, что вы пришли, только чтобы меня проведать. Идемте в библиотеку. Там жарко натоплено, и, если повезет, еще осталось немного этого дьявольского отвара.

Симон последовал за ним наверх, возможность выпить чашку горячего кофе придала ему прыти. Якоб Шреефогль впервые изведал вкус этого новомодного напитка не без участия лекаря. В первый раз Симон купил коричневые зерна у арабского купца около двух лет назад и с тех пор жить не мог без кофе. А вот теперь заразил этой страстью и молодого дворянина. Вместе они устраивали в его библиотеке целые кофейные вакханалии и после третьего котелка могли взяться даже за скучнейшие работы таких богословов, как Иоанн Дамаскин или Петр Ломбардский.

Симон вошел в библиотеку и огляделся вокруг. В углу пылала небольшая чугунная печка, вдоль обшитых досками стен высились полки вишневого дерева. На них плотными рядами стояли книги. Якоб Шреефогль был человеком зажиточным. Стараниями его отца их обычная гончарная мастерская стала теперь лучшим в регионе предприятием по производству керамики. После смерти отца Шреефогль-младший немалую часть сбережений вкладывал в угоду своему большому пристрастию – коллекционированию книг. И делился этой коллекцией с лекарем.

Дворянин предложил ему сесть и наполнил чашки дымящимся кофе. Шреефогль отличался высоким ростом, и, как у всех его предков, у него был острый с горбинкой нос, который теперь чуть ли не окунался в чашку. Пока пили кофе, Симон расспрашивал, как прошло сегодняшнее собрание совета. Он знал, что на повестке дня стояли очень важные вопросы.

– Ну что? Решили, как быть с этой шайкой головорезов?

Молодой советник серьезно кивнул:

– Мы снарядим отряд и отправим его на поиски разбойников.

– Один раз вы его уже отправляли, – заметил Симон.

– Знаю-знаю, – вздохнул Шреефогль. – Но в этот раз нужно все продумать, и во главе отряда следует поставить бывалого человека. Мы все никак не решим, кого можно назначить.

Симон кивнул. Дело действительно было слишком серьезным, чтобы доверять его нескольким пропитым стражникам. Шайка грабителей уже несколько недель будоражила всю округу. От их нападений успели пострадать двое зажиточных крестьян и торговец. Торговца разбойники убили, крестьянам все же удалось бежать. Они сообщали, что в банде насчитывалось не меньше дюжины мужчин, некоторые вооружены арбалетами, а у кого-то были даже мушкеты. Нешуточная угроза – если не для города, то для округи уж точно.

– Если мерзавцев не удастся поймать в ближайшее время, то придется посылать за помощью в Мюнхен и просить солдат! – Шреефогль тихо ругнулся и подул на горячий кофе. – Но совет хочет избежать этого всеми силами. Солдаты, как вы знаете, стоят денег, – он подмигнул. – Но хватит уже о политике. Она меня угнетает. Вы ведь пришли, верно, по другому делу.

– Точно, – ответил Симон. – Я ищу книгу, а вернее, изречение, которое, как мне помнится, я вычитал в вашей книге.

– Значит, книга, – Шреефогль улыбнулся. – Рад, что моя библиотека может послужить таким подспорьем. Что ж, как звучит ваше изречение?

– Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam, – повторил Симон по памяти.

Шреефогль замер.

– Откуда вы это вычитали?

– В церкви Святого Лоренца, в Альтенштадте.

– Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему ниспошли славу, – пробормотал Шреефогль, и поперек лба его пролегла морщина. – Занятно. Насколько я знаю, это лозунг тамплиеров.

Симон закашлялся, подавившись кофе.

– Тамплиеров? – переспросил он наконец.

Шреефогль кивнул:

– С этими словами они шли в битву.

Советник вдруг наморщил лоб, словно о чем-то вспоминал. Потом резко поднялся и прошел к одной из полок возле печи.

– Я понял, что за работу вы имели в виду!

Он поискал немного и показал небольшую, с ладонь величиной, книжицу в кожаном переплете.

– Вот! – воскликнул он и протянул книжку Симону. – Трактат Вильгельма фон Зеллинга. Ordinis Templorum Historia[5]. Старинный, редкий экземпляр. Зеллинг был английским монахом-бенедиктинцем, который, в отличие от церкви, хотел уберечь тамплиеров от забвения. Потому и написал эту книгу лет двести назад. Правда, и тогда от храмовников уже сто лет как остались одни лишь воспоминания.

Симон кивнул и принялся листать потрепанный томик. Многие страницы разбухли от влажности, некоторые местами прожгли, а какие-то, по всей видимости, и вовсе вырвали. Книга была написана от руки на латинском языке, заглавные буквы витиевато украшены. И она, судя по состоянию, успела за свою долгую жизнь многого натерпеться.

– В тот раз я лишь пробежался по ней, – сказал Симон. – Но эта фраза запала мне в память. Расскажите мне об этих… тамплиерах.

Шреефогль снова сел и глотнул кофе. Он заговорил лишь через некоторое время. За окном свирепствовала метель.

– Полное их название несколько длиннее и звучит как «Бедные рыцари Христа и Храма Соломона». Многое из того, что мы о них знаем, больше похоже на вымысел. – Шреефогль поудобнее устроился в кресле. – Но общеизвестно, что тамплиеры создали богатейшее и могущественнейшее объединение, которое когда-либо видел свет. Вначале это был небольшой рыцарский орден, в их задачи входило защищать паломников на пути в Иерусалим. Эдакая смесь рыцарских идеалов и монашеского аскетизма. Но благодаря умелому руководству и богатым покровителям всего за несколько десятилетий тамплиеры распространились по всей Европе и всюду основывали свои командорства. Любой желающий, например, в Кельне, мог обменять золото на грамоты и по прибытии в Иерусалим или Византию снова их обналичить. Орден подчинялся одному лишь папе, а потому был практически неприкосновенен. Благодаря умелой финансовой политике тамплиеры со временем становились богаче королей и императоров. Собственно, это их в конце концов и погубило…

– Что с ними стало? – с любопытством спросил Симон и налил себе еще кофе.

– Ну, все как обычно. – Шреефогль, словно извиняясь, развел руками. – Французский король Филипп IV позарился на их деньги. Он спланировал операцию, и за одну ночь ему удалось схватить всех тамплиеров во Франции. Им предъявили обвинение в разврате и поклонении дьяволу, подкупили свидетелей и пытками добились необходимых признаний. В итоге от тамплиеров отвернулась даже церковь, папа не смог более их поддерживать и в конце концов бросил. Последнего магистра, насколько я знаю, сожгли на костре в Париже. Всего за пару лет самые могущественные люди Европы превратились в беспомощных изгнанников. Тамплиеров преследовали и убивали, если до этого им не удавалось скрыться. И это после того, как они два столетия вершили судьбы Европы.

– А что с деньгами? – спросил Симон. – Французский король все прикарманил?

Шреефогль усмехнулся:

– Лишь небольшую часть. Остальное до сих пор так и не найдено. Золото, драгоценности, реликвии… Говорят, тамплиеры их где-то спрятали. Кто-то считает, что они переправили их в Новый Свет. Другие полагают, что сокровища где-то на Святой земле или Британских островах. Тот, кто их найдет, сможет купить себе любую корону мира.

Симон присвистнул сквозь зубы.

– И почему я об этом раньше никогда не слышал?

Шреефогль зашелся в очередном приступе кашля, прежде чем сумел ответить.

– Потому что церковь не хотела, чтобы раскрылось ее участие в этом деле. Высшая знать тоже помалкивала, присвоив себе земли тамплиеров. Лишь немногие, такие как Вильгельм фон Зеллинг, нарушили молчание.

Лекарь кивнул.

– Но это все равно не объясняет, откуда лозунг тамплиеров взялся в церкви Святого Лоренца.

Шреефогль задумался.

– Я как-то слышал, что та церковь некогда принадлежала тамплиерам, – сказал он наконец.

– Тамплиеры? В Альтенштадте? – Симон чуть снова не подавился.

– Да. А почему нет? – Шреефогль пожал плечами. – У них повсюду были командорства. В Альтенштадте ведь есть даже Тамплиерская улица, разве не так?

– А ведь вы правы! – воскликнул Симон. – Узенькая улочка, прямо перед мостом через Шенах. Странно… Раньше я никогда не задумывался, почему она так называется.

– Вот видите. Но пастор в базилике Альтенштадта наверняка сможет рассказать вам больше. Все-таки хоть какие-то записи должны быть и об этой церквушке. Если не в ней самой, то в базилике Святого Михаила что-нибудь да найдется. Еще кофе?

Симон поднялся и протянул Шреефоглю руку.

– Благодарю вас. Но мне, думаю, нужно к отцу. Снова эти скучные осмотры, кровопускания, кашли, лихорадки – все как обычно. Хотя вы очень мне помогли… – Он помедлил. – И можно еще кое о чем попросить?

Дворянин кивнул:

– Разумеется.

Симон указал на книжку в кожаном переплете, лежавшую на столе.

– Эта книга о тамплиерах. Можете одолжить мне ее на время?

– Охотно. Но осторожнее с ней, я ей очень дорожу.

Симон схватил книгу и направился к двери. Он некоторое время постоял у порога, а потом снова развернулся.

– Есть еще одна фраза, и она тоже меня загнала в тупик. Речь в ней идет о двух свидетелях и звере, который нападает на них и в конце убивает. Вы, случайно, ничего такого не слышали?

Шреефогль ненадолго задумался, а затем покачал головой.

– Что-то такое я где-то слышал, а вот что именно, при всем желании вспомнить не могу. Очень жаль. Может, потом мне удастся что-нибудь выяснить… – Он с сомнением посмотрел на лекаря. – Уж не ввязались ли вы вместе с палачом в очередную авантюру? Ради всего святого, будьте осторожны!

Симон ухмыльнулся:

– Я приложу все усилия. В любом случае дайте мне знать, если вдруг что-то вспомните.

Он коротко поклонился и, прижимая к себе книгу, сбежал вниз по лестнице. Шреефогль встал у окна и смотрел, как лекарь пересек рыночную площадь и скрылся в метели.


Каменщик Петер Баумгартнер стоял, обнаженный по пояс, посреди общей комнаты в доме палача и старался не запачкать от страха штаны. В окно, обтянутое свиным пузырем, задувал ледяной ветер, но, несмотря на холод, по лбу Петера струился пот. Он все раздумывал: может быть, ему следовало раскошелиться еще на несколько крейцеров и вместо палача отправиться к лекарю? Или вообще ни к кому не ходить… Остался бы лучше дома, а молитва и стакан крепкого вина помогли бы унять боль. И тогда с одной лишь Божьей помощью плечо исцелилось бы… Но теперь было слишком поздно.

На столе перед ним лежали всевозможные инструменты, и Петер не мог сказать точно, предназначались ли они для медицинских целей или для пыток. Длинные щипцы, видимо, чтобы выдирать зубы; ножи самых разных форм и размеров, отточенные до яркого блеска; маленькая ручная пила, на которой виднелось несколько ржаво-красных пятен. Пятна засохшей крови, Петер в этом не сомневался.

Но вот чего Баумгартнер боялся больше всего, так это вида огромного палача прямо перед собой. Он окунал ручищи в горшок с белой жироподобной кашицей и тщательно натирал ей ладони.

– Это… человеческий жир? – просипел каменщик.

Как Баумгартнер ни старался, голос у него немного дрожал. Он знал, что палач снимал кожу с трупов казненных и аккуратно соскребал с нее жир. Из него он готовил мазь, которая, по словам других, творила настоящие чудеса. Петер и сам охотно верил в чудеса, но при мысли, что его сейчас будут мазать склизкими останками какого-то грешника, в животе у него холодело.

– Пес ты паршивый, неужели решил, что я стану тратить хороший человеческий жир на такого, как ты? – проворчал Куизль, не поднимая взгляда. – Это медвежий жир, смешанный с арникой, ромашкой и другими травами. Ты все равно о них никогда не слышал. А теперь иди сюда, сейчас придется немного потерпеть.

– Куизль, уж ладно… я тут подумал, лучше мне пойти к старому Фронвизеру… – промямлил Баумгартнер при виде намазанных жиром ладоней величиной с тарелку.

– И отдашь два гульдена, чтобы рука потом на всю жизнь отсохла… Не валяй дурака и иди сюда.

Баумгартнер вздохнул. Неделю назад он свалился с подмостков в церкви Святого Лоренца. С тех пор плечо у него пошло цветистыми пятнами, а в правой руке до самой ладони пульсировала такая боль, что Петер не мог в ней даже ложку держать. Он долго не решался идти к палачу, но страх, что рука вообще может отказать, пересилил. Поэтому он собрал все скопленные деньги и сегодня днем явился в Шонгау. Об умениях Куизля как целителя знали далеко за пределами города. Пытками и казнями, как и все палачи, он зарабатывал лишь малую часть своих денег – за год набиралась очень незначительная сумма. Основной доход Якоб получал врачеванием и продажей мазей, пилюль и настоек. Кроме того, у него можно было купить большой палец вора или кусок веревки, на которой этого вора повесили. Если положить засушенный палец в кошелек, то он уберегал владельца от возможных краж. Разумеется, при том лишь условии, что кошелек ежедневно окропляют святой водой и усердно верят в чудо. Куизль не верил, но зарабатывал на этом неплохо.

Баумгартнер, как и многие другие, побывавшие у палача до него, разрывался между страхом и надеждой. Все знали: если лечить тебя брался Якоб Куизль, значит, с большой долей вероятности ты поправишься или, по крайней мере, не выйдешь от него в еще худшем состоянии. Чего нельзя сказать об ученых лекарях. С другой стороны, Куизль все-таки был палачом. Один лишь взгляд на него сулил несчастье, а заговаривать с ним было грешно. И если на ближайшей исповеди Баумгартнер расскажет о сегодняшнем посещении, придется ему сотню раз прочесть «Отче наш».

– Идем уже, чтоб тебя! Или я тебе второе плечо выверну.

Куизль протянул вымазанные жиром руки к приземистому каменщику. Баумгартнер обреченно кивнул, перекрестился и шагнул вперед. Палач развернул его к себе спиной, ощупал его распухшее плечо, а потом вдруг схватил за руку и дернул назад и резко вниз. Послышался хруст.

Рев услышали, наверное, даже на рыночной площади.

У Петера потемнело в глазах, его чуть не вырвало, и он в оцепенении плюхнулся на скамейку возле стола. Каменщик собрался уже разразиться отборной бранью, но взгляд его опустился к правой руке.

Он снова мог ею двигать!

И боль в плече, кажется, начала стихать. Куизль сунул ему под нос деревянный горшочек.

– Скажешь жене, чтобы всю неделю втирала тебе в плечо трижды в день. Через две недели снова сможешь работать. С тебя один гульден.

Радость Баумгартнера мигом улетучилась.

– Гульден? – просипел он. – Проклятье, да столько не взял бы даже старый Фронвизер. А он, между прочим, обучался!

– Ну да, он бы пустил тебе кровь и отправил домой. А через три недели оттяпал бы тебе руку за три гульдена. Именно этому он и обучался.

Баумгартнер задумчиво ощупал правую руку. Похоже, и вправду здорова! Все же он принялся торговаться.

– Значит, гульден? Столько даже мельник не заработает за день. Сойдемся на половине, и дело с концом.

– Сойдемся на гульдене, и я не выкручу тебе второе плечо.

Баумгартнер сдался. Он со вздохом полез в кошелек, отсчитал монеты и аккуратно разложил их на столе. Палач сгреб половину, а остальное пододвинул обратно к Петеру.

– Я так подумал, хватит и половины гульдена, – сказал он. – Если ты мне за это кое-что расскажешь.

Баумгартнер удивленно уставился на него, однако поспешил спрятать монеты обратно в кошелек.

– Ну и что рассказать?

– Ты ведь работаешь сейчас в церкви Святого Лоренца, так?

– Верно, – ответил Баумгартнер. – Там я и свалился с этих проклятых подмостков.

Куизль достал мешочек с табаком и принялся старательно набивать трубку.

– И что вы там вообще строите? – спросил он.

– Ну… мы там, в общем-то, ничего и не строим, – неуверенно ответил Баумгартнер.

Он зачарованно наблюдал, как палач набивал трубку. Мода на курение появилась сравнительно недавно, и каменщик, кроме Куизля, не знал больше никого, кто предавался бы этому пристрастию. К тому же на одной из последних проповедей пастор Шонгау назвал эту привычку порочной.

– Мы ее только обновляем, – продолжил наконец Баумгартнер. – Внешние и внутренние стены, всю галерею. Иначе она когда-нибудь рухнула бы. Церкви ни много ни мало пять сотен лет.

– А пока вы там обновляли, вам ничего не попадалось? – поинтересовался Куизль. – Надписи, фигуры, старинные рисунки?

У каменщика просияло лицо.

– Кое-что и вправду было! Вверху, на галерее, по стене были какие-то кресты. Красные кресты по всей левой стене.

– Как эти кресты выглядели?

– Ну-у… не такие, как наш святой крест. Эти были как-то… Можно?

Баумгартнер указал на один из ножей на столе. Палач кивнул, и каменщик нацарапал в углу стола равносторонний крест, поперечины которого постепенно сужались к середине. Закончив, удовлетворенно кивнул.

– Вот такие они были.

– И что вы с ними сделали? – спросил Куизль.

– Будете смеяться. Пастор велел нам их закрасить. Он тогда как раз все возился с тем подвалом.

– Подвалом? – По лбу палача пролегла морщина.

– Да, когда укладывали плитки, Йоханнес Штайнер в Новый год обнаружил под одной из надгробных плит пустоту. Тогда мы сдвинули плиту в сторону… только втроем и управились с этой громадиной… так вот, там был подвал.

Куизль кивнул и поджег набитую трубку от тлеющей лучины. Баумгартнер наблюдал за ним с неослабевающим любопытством.

– А вы в этот подвал спускались? – спросил палач и выпустил облако дыма.

– Нет… внизу был только пастор. И сразу же сам не свой поднялся обратно. И на следующий день опять спускался; тогда-то и велел нам кресты замазать. Мы и послушались.

Палач задумчиво покивал.

– А точно никто из вас туда не спускался? – спросил он еще раз.

– Нет, Господь свидетель! – воскликнул Баумгартнер. – Чего же там такого важного?

Куизль встал и прошел к двери.

– Забудь. Можешь идти.

Петер облегченно поднялся. Он понятия не имел, к чему были все эти расспросы, но, по крайней мере, удалось сэкономить таким образом полгульдена. Кроме того, кааменщик хотел поскорее покинуть этот дом, где буквально в каждом углу усматривал что-нибудь скверное. Однако один вопрос не давал ему покоя.

– Куизль…

– Чего тебе?

– Какой он на вкус, этот табак? Пахнет, ну… вроде как недурно.

Куизль выпустил густое облако дыма, и лицо его полностью пропало из виду.

– Лучше и не начинай никогда, – прозвучал его голос в клубах дыма. – Это как с выпивкой. Вроде и приятно, а остановиться уже невозможно.


Когда каменщик ушел, со второго этажа по узкой лестнице спустилась Магдалена. За плечами у нее была напряженная ночь, затем неприятное происшествие у Хайнмиллеров и встреча с Бенедиктой Коппмейер, так что она решила поспать. Ей приснился дурной сон. Девушка встретила Симона и Бенедикту, они вместе ехали в санях. Проезжая мимо нее, они махали ей. Лицо у Симона, скривившееся в злобной гримасе, расплывалось и, словно талый снег, стекало на землю. В конце концов Магдалену разбудил крик. Это кричал от боли Петер Баумгартнер. Сквозь щели в полу ей удалось подслушать их с палачом прощальный разговор.

– Как ты думаешь, почему Коппмейер велел закрасить эти кресты? – спросила Магдалена еще с лестницы. – Может, это как-то связано с криптой? И вообще, что вы там такого нашли?

– Лучше тебе не знать, – проворчал ее отец. – Иначе тебе вздумается все разнюхать.

– Но, папа. – Магдалена взглянула на отца тем взглядом, которым еще в детстве смотрела, чтобы разжалобить. – Если ты не расскажешь, то все равно расскажет Симон. Так что говори уже!

– Вот лучше бы и покараулила своего Симона!

– Ты о чем?

– Ты и сама прекрасно знаешь. Он так и вертится вокруг этой бабы из города.

Магдалена залилась краской.

– Как ты можешь говорить такое? Ты их рядом почти и не видел! – воскликнула она. – Кроме того… мне нет никакого дела, с кем там разгуливает Симон.

– Тем лучше, – палач прошел к печи и подкинул в нее полено. Взлетели искры. – Гораздо важнее сейчас выяснить, кто из рабочих был в церкви.

Магдалена с трудом могла думать о чем-то другом, кроме Симона. Они больше года были вместе, хотя и не могли показывать этого на людях. Представив, что он с какой-то другой… Девушка проклинала отца, натолкнувшего ее на подобные мысли.

– А что с рабочими? – Она силилась уловить ход его мысли. – Ты ведь не думаешь, что…

– Ты слышала, – перебил ее отец. – Рабочие вскрыли крипту. И пускай Баумгартнер хоть трижды клянется, что они туда не спускались, я не поверю. Кто-то там все же побывал.

– И потом убил священника? – прошептала Магдалена.

– Ну и бред!

Палач сплюнул на пол. Такое он позволял себе, только когда Анны Марии, его жены, не было дома. Она с близнецами отправилась в город на рынок.

– Разумеется, никто из них не убивал жирного пастора, – продолжил он. – Но и рот на замке они держать не могли. Нужно найти того, кому они все это рассказали. Тогда, уверен, мы найдем и убийцу.

Магдалена кивнула.

– Убийца узнал о крипте и побоялся, что Коппмейер выяснит слишком много. Потому он его и убил. Так примерно могло быть, – проговорила она задумчиво.

Палач открыл дверь, наружу потянуло клубы дыма из его трубки и из печи, а по комнате загулял ледяной ветер.

– Ну так что? Чего ты ждешь? – спросил он.

– О чем это ты? – растерянно отозвалась Магдалена.

– Ты, кажется, хотела помочь мне в поисках. Вот и разыщи рабочих из церкви и поговори с ними. Охмурить мужчину и разговорить его – разве это не лучшее, что ты умеешь?

Магдалена состроила отцу рожу, затем накинула плащ и вышла в холод.


Вернувшись домой, Симон понял, что изучение книжки о тамплиерах придется еще ненадолго отложить. На скамейке перед очагом сидели трое шонгауцев, и по их виду лекарь понял, что дело вряд ли обойдется парой утешительных слов и примочками из творога. Он знал их всех. Двое были крестьянами из окрестностей, Симон часто видел их на рынке; третий – подмастерье городского кузнеца, он выкашливал красно-желтую слизь и благочинно сплевывал ее в коричневую тряпку. Но небольшое ее количество все же попадало то и дело на пол, кое-как устланный камышом. Лица у всех троих осунулись и цветом напоминали воск, под глазами запали темные круги, на лбу выступал пот.

Чтобы разогнать ядовитые испарения, Фронвизер-старший разжег пучки лаванды и мелиссы, поэтому маленькая комната пропахла, словно церковь во время пасхальной службы. Симон сомневался, что от дыма был хоть какой-нибудь толк. Он читал, что болезни переносились с грязью и жидкостями человека, но отец считал это новомодной чепухой. Подмастерье зашелся в очередном приступе кашля, и Симон предусмотрительно отступил в сторону.

– А вот и наш юный господин вернулся. Что ты делал столько времени в Альтенштадте? Обжирался с пастором?

С обугленной щепкой и новым пучком лаванды в руках из чулана появился Бонифаций Фронвизер. Он выглядел старше своих пятидесяти лет, хотя когда-то мог похвастаться приятной внешностью, и во время войны по подтянутому полевому хирургу вздыхало немало девиц. Однако со временем он сгорбился, волосы его поседели и стали редкими. От былого великолепия сохранились лишь въедливый взгляд да резкий голос.

– Я полдня тебя тут дожидаюсь! – прошипел он по возможности тише, чтобы не услышали трое сидевших на лавке крестьян. – Меня заждались у господина Харденберга, до него тоже добралась эта зараза. И вместо того чтобы осмотреть городского советника, я должен возиться с этими крестьянами, которые заплатят мне в лучшем случае несколько яиц!

Он ткнул тощим пальцем Симону в грудь.

– Признавайся, опять таскался к этому палачу и рылся в его мерзких книгах? Люди болтать не устают, а ты им каждый раз повод даешь!

Симон закатил глаза. Бонифаций Фронвизер ненавидел палача и считал, что он испортил его сына своими неслыханными способами лечения и еретическими книгами.

– Отец, пастор… – Симон попытался прервать нравоучения старика, но тот его сразу же перебил.

– Ах вот оно как! Все-таки объедался со старым жирдяем, да? Надеюсь, вкусно хотя бы было, – не унимался он. – Экономка у Коппмейера, видно, знатная стряпуха!

– Отец, он умер, – тихо проговорил Симон.

– Что? – Бонифаций Фронвизер вдруг растерялся. Он собрался уже снова разразиться руганью, но не решился. К такому он не был готов.

– Коппмейер умер. Поэтому мне пришлось задержаться, – повторил Симон.

– Я… мне очень жаль, – пробормотал старик, немного помедлив. – У него что, тоже была эта лихорадка?

Симон взглянул на троих посетителей, смотревших на него с любопытством и страхом вперемешку, и покачал головой.

– Кое-что… другое. Расскажу потом.

– Ну ладно, – проворчал отец, к нему снова вернулось спокойствие. – Тогда принимайся за работу. Эти трое, как видишь, пока живы и хотят подлечиться.

Симон вздохнул и принялся помогать отцу в осмотре больных. Долго возиться не пришлось: выдать кое-какие травы для отвара, послушать грудную клетку, поглядеть на язык и, как обычно, понюхать и осмотреть мочу. Симон этим уже не обманывался. Все это было всего лишь дешевым представлением, чтобы вселить в человека ложную надежду и стрясти с него деньги. Даже ученые доктора в редких случаях стали бы делать что-нибудь другое. И отец и сын оказались бессильны перед этой лихорадкой. Она бушевала в Шонгау около двух недель, и ее жертвами пали уже больше десяти человек. У человека болели все кости, начинался озноб. Некоторые совершенно неожиданно умирали посреди ночи, другие продолжали бороться – только лишь затем, чтобы позже выкашлять собственные легкие.

Симону оставалось только беспомощно наблюдать, и это выводило его из себя. А его отец, похоже, напротив, с этим смирился. Отношения между ними были, мягко говоря, напряженные. Будучи городским лекарем Шонгау, Бонифаций Фронвизер надеялся, что и сын пойдет по его стопам. Однако Симон не желал мириться с устаревшими методами отца. Ставить клизмы, пускать кровь, нюхать мочу всяких стариков… Ему больше нравилось заниматься по книгам, которые ему время от времени одалживал палач Шонгау. В прошлом году Куизль подарил ему целый сундук с книгами, однако Симон уже изучил их от корки до корки. Он жаждал новых знаний. Даже теперь, осматривая этих троих, в мыслях молодой человек в очередной раз перебирал спорные теории ученых. На днях он перечитал работу англичанина Уильяма Гарвея. Речь в ней шла о движении крови в человеческом теле. Что, если кровь действительно состоит из крошечных организмов…

– Хватит мечтать, бестолочь! – разогнал его мысли ворчливый голос отца. – Вот, пустишь кровь Йоханнесу Штерингеру. Я пойду к советнику. Уж с кровопусканием ты и один справишься.

Он протянул Симону короткий острый стилет, которым больным надрезали вену, затем пожелал Йоханнесу скорейшего выздоровления и направился к двери.

– И не вздумай вместо денег брать яйца или хлеб! – прошипел он, проходя рядом с сыном.

Тот повернулся к дрожавшему на лавке подмастерью; тот кашлял и без конца сплевывал в тряпку красно-желтую мокроту. Лекарь знал Йоханнеса, несколько раз бывал у него дома. Крепкий и шумливый некогда мужчина теперь съежился и, неспособный к лишнему движению, уставился перед собой. Лишать крови его больное, ослабленное тело казалось Симону полным безумием. Пусть кровопускание считалось испытанным средством от любых болезней, он все-таки отложил стилет в сторону.

– Все хорошо, Йоханнес, – сказал он. – Отправляйся домой. Пусть жена сварит тебе отвар из шалфея и лежи возле печи, пока не станет лучше.

– А кровопускание? – просипел Штерингер.

– Сделаем в другой раз. Сейчас тебе нужна кровь. Ступай домой.

Подмастерье кивнул и направился к выходу, за ним двинулись и двое крестьян. Симон дал им по горшочку тимьяновой мази. В качестве платы они сунули ему несколько грязных монет и половину копченого окорока. Молодой лекарь поблагодарил, закрыл за ними дверь и облегченно вздохнул. Наконец-то у него появилась возможность сесть за книгу, которую ему одолжил Шреефогль. Он в нетерпении уселся на лавку перед очагом и углубился в чтение.

Книга многое рассказала о взлете и падении тамплиеров, об их удивительных обрядах и обычаях. Симон вычитал, что в битве они были практически непобедимы. Рыцари, верные ордену, бросались в битву с именем Господа на устах, и даже враги уважали их отвагу. Он прочел о великих сражениях на Святой земле, о падении Иерусалима, отступлении тамплиеров на Кипр и их безграничном могуществе в Европе. С удивлением узнал, что они одалживали деньги самому папе и что в итоге ордену принадлежало свыше десяти тысяч крепостей и командорств. От Англии и до Византии! Значит, в Шонгау тоже имелось такое командорство? Кем был тот тамплиер, останки которого они нашли в церкви Святого Лоренца? И что он хотел сказать надписью на табличке?

Два свидетеля будут пророчествовать… Зверь выйдет из бездны, и сразится с ними, и победит их, и убьет…

Симон внимательно прочитал каждую страничку, но так ничего и не нашел о странном изречении, высеченном на мраморной табличке в гробу. О легендарных богатствах тамплиеров речи в книге тоже не шло. Может, их и не было никогда? Симон устало потер глаза и отправился спать. В окна его спальни неустанно задувал ветер, и ножки кровати покрылись тонким слоем инея.

3

Магдалена постучалась к плотнику Бальтазару Гемерле и прислушалась к шагам за дверью. Стояло раннее утро. Вчера она уже побывала у каменщиков и каменотеса Альтенштадта. Сначала ее встречали с недоверием, и мало кто радовался, завидев у своего порога дочь палача, – чего доброго, назавтра скотина заболеет. Магдалена объясняла, что хочет поговорить о покойном священнике и ремонтных работах в церкви, и ее очень неохотно впускали. При этом жены каменщиков не сводили с нее подозрительных взглядов. Мало того, что Магдалена была дочерью палача, но и обладала весьма привлекательной внешностью, что пробуждало вполне естественное желание. Она прекрасно знала, как за ее спиной мужчины пялились на нее. Однако танцевать с ней никто из молодых людей все равно не решался. Никто, кроме Симона.

Вчерашние разговоры не открыли ничего нового. Все рабочие в один голос твердили о том, что нашли крипту и что пастор туда спустился, поднялся обратно весь бледный, окурил проход ладаном и велел его тут же закрыть. Они упоминали и о необычных крестах на галерее, но никому чужому о них никто не рассказывал. Итак, последней надеждой Магдалены оставался плотник Бальтазар. Ремесленник из Альтенштадта походил скорее на добродушного медведя, нежели на человека. Рябое лицо его заросло длинной косматой бородой. Он дружелюбно взглянул на Магдалену и впустил ее в дом. В отличие от большинства местных жителей его нисколько не смущало, что она была всего лишь бесчестной дочерью палача. Напротив, в последнюю ярмарку он ей приветливо улыбнулся и даже задорно приподнял перед ней шляпу. Хотя Магдалена знала, что он заигрывал со многими девицами. По этой причине жена время от времени награждала его хорошими тумаками. К счастью, сегодня Катарина Гемерле с самого утра отправилась на рынок в Шонгау.

– Ну, палачье отродье, чего хотела? – ухмыляясь, спросил Бальтазар и поставил перед ней на стол кружку подогретого и пряного вина. – В городе нужна новая виселица? Старая-то уже совсем трухлявая, не думаешь? Готов поспорить, в следующую казнь она поломается, и отца твоего на смех поднимут.

Магдалена со смехом покачала головой и отпила живительного напитка. Утолив жажду, она объяснила наконец, зачем пришла. Бальтазар некоторое время задумчиво ее разглядывал.

– Это как-нибудь связано с тем, что толстяк Коппмейер умер не своей смертью?

Магдалена пожала плечами:

– Это мы и хотим выяснить.

Бальтазар кивнул.

– Уж не знаю, чего тебе это все далось, – начал он. – Но вам не соврали. Никто из нас не спускался в крипту. И кресты маляры замазали как следует.

– А вы об этом с кем-нибудь говорили? – спросила Магдалена и глотнула еще вина. Она чувствовала, как по телу разливается тепло, хотя выпивать много не решалась, иначе до дома ей потом не дойти.

– Да нам и поговорить-то особо не с кем, – ответил Бальтазар. – Хотя… – Он помедлил. – В прошлое воскресенье после церкви мы собирались за нашим столом в трактире у Штрассера. Там мы этот случай все же обсудили. Потому что пастор всю проповедь был какой-то рассеянный. И, действительно, в зале сидели какие-то типы, которых мы прежде не видели…

– Кто? – У Магдалены учащенно забилось сердце, и причиной тому было вовсе не крепкое вино.

– Нездешние, видимо, – проворчал плотник. – Я особо не присматривался. Сидели за соседним столом в черных плащах, как у монахов. И капюшоны ни разу не сняли.

– А больше ты ничего не заметил?

Бальтазар наморщил лоб и, похоже, что-то наконец вспомнил.

– В воздухе еще запах стоял, как от дорогих духов, – сказал он. – А на улице перед дверью стояли три вороных. Не такие клячи, как у твоего отца, а сильные кони, черные как смоль. Можно и испугаться…

Он покачал головой и рассмеялся.

– Да ну их! Поговорим лучше о чем-нибудь другом, – он лукаво ухмыльнулся. – Я вот новую кровать сколотил. Стоит в спальне, большая и теплая. Хочешь посмотреть?

Магдалена усмехнулась:

– Чтобы твоя жена мне шею свернула? Нет уж, спасибо.

Опорожнив единым глотком кружку, она направилась к выходу и шаткой походкой пошла обратно в Шонгау.

Бальтазар помахал ей вслед, и лицо его вдруг снова посерьезнело. Ему вспомнились те люди с черными лошадьми. В морозном воздухе он вдруг уловил аромат духов. Хотя это, скорее всего, был запах вина.


С самого утра Симон снова отправился в Альтенштадт. Еще до рассвета он прокрался мимо спальни отца. Из нее доносился храп. Бонифаций Фронвизер домой вчера вернулся поздно ночью. Симон предположил, что все полученные от советника Харденберга деньги он тут же просадил на вино и настойку. Хозяева в тавернах за городским амбаром даже после закрытия в восемь часов разрешали некоторым посетителям остаться, если у тех имелось чем заплатить. А уважаемый дворянин Харденберг уж наверняка заплатил за этот осмотр больше, чем все крестьяне за неделю, вместе взятые. Достаточно, по крайней мере, чтобы хватило на три кружки дорогущего бургундского вина.

Симон осторожно запер дверь и быстрым шагом направился к главным воротам в конце переулка. Внизу, недалеко от стен обветшалого герцогского замка, караулил стражник Йозеф. Он открыл усиленные железом ворота и устало наблюдал за приближающимся лекарем.

– В такую рань, а уже на ногах, Симон? – проворчал он.

Они неплохо ладили. Юноша совсем недавно вылечил Йозефа от чесотки, причем совершенно бесплатно. Потому что хорошо, когда в друзьях числится кто-нибудь из караула. Тогда при случае можно и после наступления темноты попасть в город через калитку в стене.

– Надо снова в Альтенштадт, – ответил Симон. – Больному требуется моя помощь.

– Опять этот кашель и жар? – спросил Йозеф. Он знал, что и в маленьком Альтенштадте многие заразились этой странной лихорадкой.

Симон коротко кивнул и поспешил через ворота. Никому не следовало знать, для чего он в действительности отправлялся в Альтенштадт. Стражник Йозеф посмотрел лекарю вслед и начертил на снегу пентаграмму.

– Храни нас бог, и лишь бы в Шонгау не разразилась чума! – прокричал он Симону. – Храни нас Бог!

Он вознес благодарность Деве Марии за то, что уберегся пока от этой заразы, и снова попытался уснуть с открытыми глазами.

Дорога извивалась и серпантином взбиралась в гору, и, несмотря на холод, Симон в скором времени почувствовал приятное тепло. По пути лекарь раздумывал, чего ради он в такую рань пустился в дорогу, чтобы разобраться в смерти человека, с которым его ничего не связывало. Лежать бы ему сейчас в кровати, после девяти встать и выпить чашку кофе, а потом сидеть у теплого потрескивающего очага и наблюдать, как за окном кружатся снежные хлопья. Но его лень, как это часто бывало, пересилило любопытство, внутреннее стремление докопаться до сути. Кроме того, причиной, конечно, была Бенедикта Коппмейер. С тех пор как он встретил ее вчера, она не выходила у него из головы. Быть может, таким образом он сможет сделать ей небольшое одолжение?

Симон направлялся в Альтенштадте к базилике Святого Михаила. Ее громадина возвышалась над теснившимися друг к другу домами и служила воспоминанием о тех временах, когда незначительная теперь деревня была важной торговой точкой на пути Клавдия-Августина, древней римской дороги. Возведенная из громадных каменных блоков, обнесенная стенами и с двумя высоченными башнями, базилика походила скорее на крепость, чем на церковь.

Симон поднялся по широкой лестнице к главному входу. На рельефе над двустворчатыми воротами развернулась жестокая битва. Вооруженный щитом и мечом, облаченный в шлем рыцарь сражался против дракона. Из драконьей пасти торчало тело второго воина. Симон покачал головой. В отличие от других он никогда не понимал безобразных кровавых изображений в церквях. Подобные произведения, вероятно, должны были напоминать людям об ужасах ада; Симону же они виделись лишь посланиями из давно минувших, исполненных суевериями времен.

Он вошел в церковь и устремил взгляд к алтарю. В нише над ним висело самое большое и самое красивое распятие во всем Пфаффенвинкеле. О «Великом Боге Альтенштадта» знали далеко за пределами деревни, и, глядя на него, даже рассудительный обычно лекарь не мог оставаться равнодушным. Громадный, вырезанный из лиственницы крест достигал не меньше трех шагов в высоту и ширину. По обе стороны от него стояли во весь рост фигуры Иоанна Крестителя и Девы Марии. Но самым удивительным было лицо распятого Иисуса. Взгляд его не выражал ни боли, ни страдания: напротив, он смотрел на прихожан мягко и даже немного грустно.

Симон оторвался от созерцания и за рядами скамей увидел женщину в платке, ниспадавшем до самых плеч. Она преклонила колена и опустила голову, видимо, по этой причине Симон и не заметил ее сразу. Прежде чем лекарь успел хоть что-то сообразить, женщина, перекрестившись, выпрямилась и повернулась к нему. Симон вздрогнул. Это была Бенедикта Коппмейер! По сравнению со вчерашним днем лицо ее стало еще бледнее; похоже, она провела бессонную ночь. И все равно от нее исходила такая несокрушимая сила, какую он до сих пор не встречал ни в одной женщине. Бенедикта узнала Симона, и по тонким губам ее пробежала улыбка.

– Я… я не ожидал встретить вас здесь, – промямлил молодой человек, пока женщина подходила к нему. В бледном утреннем свете казалось, что она плыла по воздуху. – Я полагал, вы остановились в Шонгау, в «Звезде».

– Так и есть, – ответила она тихим голосом и протянула Симону руку для поцелуя. – Но я не могла уснуть. Вот и приехала сюда помолиться. Эта церковь… она какая-то особенная, не находите?

Симон кивнул: Бенедикту, вероятно, тоже околдовало величие базилики. Потом ему подумалось, что женщина проделала путь от Шонгау до Альтенштадта еще до рассвета.

– Вам не следовало бы пускаться в путь в одиночку, – заметил он с беспокойством. – В округе сейчас бесчинствует банда грабителей, и беззащитной женщине, такой как вы…

– Я не так уж беззащитна, как кажется, – перебила его Бенедикта. Она решила сменить тему и указала на его пустые руки. – Сегодня вы без сумки. Значит, визитов к больным не намечается? Что же вас тогда привело сюда? Решили помолиться?

Симон невольно усмехнулся.

– К сожалению, нет. Хотя, полагаю, пастор был бы рад видеть меня в церкви немного чаще. – Он помолчал немного. – Нет, это касательно вашего брата.

– Моего брата? – удивленно переспросила Бенедикта.

Симон кивнул и удостоверился, что рядом не было других прихожан.

– Похоже на то, что ваш брат что-то обнаружил в крипте под церковью Святого Лоренца, – прошептал он наконец. – Возможно, из-за этого его и убили.

– Но что же вы тогда забыли в базилике Святого Михаила? – не унималась Бенедикта.

– Я надеюсь, что от здешнего священника удастся что-нибудь узнать о той церкви. Она все-таки принадлежит к его приходу.

Бенедикта кивнула.

– Теперь понятно, – сказала она.

Немного помолчав в нерешительности, она добавила:

– Быть может, мне следует пойти к священнику с вами? Мне тоже хотелось бы выяснить, что же кроется за смертью моего брата.

Симон пожал плечами.

– А почему бы и нет? – ответил он. – Идемте вместе. Он, наверное, как раз готовится к службе.

Они обнаружили пастора в ризнице с запотевшей кружкой в руке. Тот, судя по всему, собрался испробовать церковного вина и как раз подносил кружку к губам.

– Кровь Христова, – пробормотал Симон так, чтобы священник его услышал. – Какое чудо, что наш Спаситель даровал нам столь приятное на вкус наследие.

Священник Элиаз Циглер вздрогнул, но тут же собрался и сердито обернулся к непрошеным гостям. Это был низкорослый и тучный, с мясистым лицом человек. На искривленном носу выделялись красные прожилки. Выглядел он так, словно и вправду частенько проверял качество церковного вина.

– Вам наверняка известно, что вино становится кровью Христа лишь после обряда освящения, – сухо пояснил он. – А сейчас это самое обыкновенное вино, хотя и весьма неплохое. – Пастор вытер ладонью рот и поставил кружку на серебряный поднос, на котором уже лежали облатки. Затем вытер мокрые пальцы о свою черную ризу. Он немного шепелявил, когда говорил. – Полагаю, вас привели сюда серьезные обстоятельства, раз вы помешали мне готовиться к мессе. Да к тому же с женщиной, в ризнице…

– Мы не задержим вас надолго, ваше преподобие, – сказал Симон.

Он представил ему Бенедикту. Услышав имя Коппмейера, священник насторожился.

– Андреас Коппмейер? – переспросил он. – Пастор в церкви Святого Лоренца? Я слышал, он умер. Мои соболезнования сестре. Все знали, каким…

– Буду признательна, если вы возьмете на себя заботы по погребению моего брата, – перебила его Бенедикта. – Это возможно?

– А… разумеется.

На пастора, видимо, тоже оказали воздействие ее самоуверенность и благородные манеры. Управляя самой большой церковью в регионе, он привык вести себя несколько надменно. Но эта женщина вызвала у него уважение. Произнесенных слов хватило, чтобы он тут же спустился с высот обратно на землю.

– Я приготовлю все необходимое, – прошепелявил он. – Не беспокойтесь. Когда будет лучше провести похороны?

Они условились, что церемония пройдет в эту субботу. Наконец Симону удалось задать вопросы, ради которых он сюда явился.

– В церкви Святого Лоренца… – начал он. – Госпожа Коппмейер все-таки сестра покойного. Она хотела бы побольше узнать о церкви, которой ее брат посвятил столько лет. И о ее прошлом. Может, в базилике найдутся какие-нибудь записи насчет этого?

Священник Циглер покачал головой:

– Сожалею, но нет. Церковь не относится к моему приходу. За этим вам следует обратиться в Штайнгаден.

– В Штайнгаден? – изумленно переспросил Симон.

Священник кивнул.

– Церковь принадлежит монастырю ордена премонстрантов в Штайнгадене. Насколько я знаю, орден выкупил ее уже давным-давно. Если шведы не сожгли документы, то там вы наверняка сможете что-нибудь выяснить.

– А кому она принадлежала до этого? – спросил Симон как можно более простодушно. – Здешнему приходу?

Пастор рассмеялся:

– Снова вынужден вас огорчить. Мы вообще никогда и не имели дела с этой церковью. А прежде, если слухи не врут, ею владел духовно-рыцарский орден, тамплиеры. Но это, правда, было очень и очень давно. Почему вы так этим интересуетесь?

– Мой брат посвятил этой церкви всю жизнь, – сказала Бенедикта. Улыбка ее способна была растопить лед на улице. – Я просто хотела побольше узнать о месте, которое столько для него значило. Быть может, вам следует упомянуть о его преданности на похоронах…

– О, разумеется, – Элиаз Циглер усердно закивал. – Я посмотрю, что там можно сделать. Кто бы только знал, отчего…

– Прошу теперь извинить нас, – пробормотала Бенедикта. – Скорбь все еще тяготит мою душу. Я лучше вернусь к молитвам.

Священник понимающе кивнул и подождал, пока оба гостя вышли из ризницы. Затем он вернулся к дегустации церковного вина. Слишком уж оно было хорошим, чтобы переводить его на одну лишь кровь Спасителя.

– Нужно ехать в Штайнгаден, – прошептала Бенедикта, пока они торопливо шли к выходу. – Лучше всего сегодня же.

– Вы тоже едете? – спросил Симон, не зная пока, что думать об этом намерении.

– Конечно. Я хочу знать, из-за чего умер мой брат. Неужели так трудно это понять?

– Нет-нет. Но прямо сегодня?

Они между тем уже стояли перед входом. Ветер кружил в воздухе снежные хлопья. Симон поднял глаза к небу.

– Снова снег пошел. По дорогам будет не пройти, – заметил он с сомнением.

– Ну у меня есть лошадь, и я на ней ездила, даже когда снег был по колено, – ответила Бенедикта и испытующе посмотрела на него. – А у вас? Как городского лекаря, вас должны были обеспечить лошадью. Вы ведь точно городской лекарь?

– Э… да, конечно, но…

– Значит, решено, – проговорила Бенедикта и сбежала по лестнице. – Отправляемся через два часа.

Симон злобно посмотрел ей вслед, затем дернул плечом и пустился за ней.

– Вы всегда так быстро принимаете решения? – спросил он, поравнявшись с ней.

– Я бы никогда не добилась успеха в торговле, если бы все взвешивала да обсуждала, – ответила она. – Пусть этим занимаются мужчины в тавернах.

Симон усмехнулся:

– Тогда, надеюсь, мне не придется иметь с вами дел. Вы наверняка мне бочки три дорогущего вина всучите, а я и моргнуть не успею.

Бенедикта рассмеялась. Впервые за все время знакомства Симон услышал ее смех и почувствовал, как сильно ему хотелось понравиться этой бывалой, уверенной в себе женщине.

Что ж, теперь нужна лишь лошадь. И у него уже появилась идея, где ее можно раздобыть.


Магдалена стояла на углу улицы недалеко от базилики Святого Михаила и смотрела вслед удаляющейся в сторону Шонгау парочке. Всего несколько минут назад дочь палача, слегка покачиваясь, вышла из дома плотника Бальтазара. Теперь она собиралась заглянуть в таверну Альтенштадта, чтобы разузнать там что-нибудь о странных незнакомцах, побывавших здесь в прошлое воскресенье.

При виде Симона вместе с этой девицей из города у Магдалены перехватило дыхание. Они, видимо, неплохо поладили; через некоторое время Симон даже накрыл плечи Бенедикты своим плащом. До Магдалены донесся их отдаленный смех. Она попыталась отогнать дурные мысли, но это ей не особенно удалось. А выпитое в доме Бальтазара доделало все остальное. Магдалену ослепило чувство ненависти, ревности и обиды. Она яростно подтянула корсаж и зашагала в сторону трактира. Отец велел ей пококетничать с рабочими. Что ж, она его не разочарует.


– Чего тебе одолжить? – Палач вытащил изо рта трубку и недоверчиво взглянул на лекаря.

Симон нашел Куизля в сарае, пристроенном к дому. Он как раз счищал еще свежий, не успевший застыть навоз. Из-за спины палача на беспокойного лекаря уставилась корова Резль и наблюдала за его попытками не поскользнуться на смерзшихся лепешках и лужах мочи. Симон мял в руках фетровую шляпу со страусовыми перьями. Он оделся в свою самую лучшую одежду: широкие брюки, сорочку с вышитыми манжетами, сюртук из мягчайшего французского сукна, доходивший до колен, и поверх всего этого хороший шерстяной плащ, который лекарь на скорую руку отчистил от пятен. Теперь он в смущении стоял перед палачом.

– Не могли бы вы одолжить мне вашу лошадь? – Он повторил свою просьбу, скорее бормоча себе под нос, нежели говоря вслух. – Только до завтра.

Куизль посмотрел на него задумчиво, а потом расхохотался.

– Мою старушку Валли? Эту скотину? Да она сожрет твою шляпу вместо сельдерея, а потом и тебя сбросит, моргнуть не успеешь.

Он хмыкнул и покачал головой.

Симон бросил короткий взгляд на тощую клячу: она стояла в дальней части сарая и что-то угрюмо пожевывала. Вполне возможно, что палач окажется прав.

– И куда ты вообще собрался, да еще так разоделся? На карнавал в Венецию? – спросил Куизль, разглядывая сверху донизу одежду Симона.

– Я… поеду в Штайнгаден, в монастырь. Возможно, там мне удастся что-нибудь разузнать о крипте под церковью в Альтенштадте.

Он сбивчиво рассказал палачу о том, как побывал в базилике Святого Михаила и что ему там удалось выяснить. И словно бы между делом добавил:

– Со мной, кстати, поедет Бенедикта Коппмейер. Она хочет узнать что-нибудь о смерти брата.

– Так-так. – Куизль покивал, сплюнул в навоз и, взявшись за вилы, принялся рассыпать по сараю свежую солому. – По случаю, значит, и приоделся… Пожалуйста, можешь взять Валли. Я все равно использую ее, только чтобы отвозить преступников к виселице. А сейчас вешать пока некого. Но осторожнее. Скотина упрямая, как осел. И зловредная!

– Я… умею ладить с лошадьми, – самого себя успокоил Симон.

Отступать теперь все равно было поздно. Бенедикта дожидалась его перед «Звездой», и он уже опаздывал. Одевание заняло больше времени, чем он предполагал. Симон гордился своим гардеробом, который мог позволить себе, несмотря на скудные доходы. Частенько ему тайком дарили что-нибудь богатые дворянские дочки или обеспечивали дорогой материей. И пусть ростом Симон не вышел, в Шонгау его считали человеком светским. Хотя Магдалена то и дело уверяла его, что в маленьком баварском городишке это особого значения не имело.

– Что ж, я вам очень благодарен, – как-то уж слишком весело проговорил Симон и шагнул к дальней стене грязного сарая, стараясь не запачкать сюртук.

Валли дожидалась его в отгороженном загоне, устремив на него недобрый взгляд. Старая и тощая кляча упрямо пережевывала пучок соломы и не проявляла ни малейшего желания хоть что-нибудь делать в угоду этому двуногому. Когда Симон приблизился, лошадь коротко фыркнула, затем поднялась на дыбы и загромыхала передними копытами по доскам.

– Уздечка висит в углу, – пробурчал палач, не оборачиваясь. – Надеюсь, ты и один управишься. Мне нужно идти. Лехнер хочет о чем-то поговорить. Приказ свыше. – Он отложил в сторону вилы, стряхнул грязь с мозолистых ладоней и направился к двери, соединяющей сарай с общей комнатой. – Наверно, какой-нибудь советник снова нажаловался, что я продаю людям запрещенные лекарства, – пробормотал он. – Болваны безмозглые!

Потом он еще раз обернулся.

– И еще: если Валли начнет злиться и брыкаться, просто подергай ее за уши. Тогда она наверняка успокоится. – И, ругаясь вполголоса, он скрылся за дверью.

Симон уставился на лошадь перед собой. Валли выпучила на него злобные глазки. Лекарь сглотнул. Наконец он снял с крюка уздечку и, сопровождая свои действия успокаивающими жестами и добрыми словами, открыл перегородку. Похоже, Бенедикте придется еще немного подождать.


Куизль переоделся в чистую рубашку, вымыл руки и отправился в город. И всю дорогу ругался без устали. Если секретарь Иоганн Лехнер его вызывал, это не сулило ничего хорошего. Негласно Лехнер считался главой города. При этом постоянно собирался совет, и четыре бургомистра каждые три месяца сменяли друг друга на посту первого бургомистра. Судебный секретарь был местным представителем курфюрстского управляющего. А так как последний, граф фон Зандицелль, не говоря уже о самом курфюрсте, появлялся здесь крайне редко, то Лехнер правил в Шонгау как некоронованный король. Вообще в его обязанности входило лишь следить за выполнением княжеских приказов, но благодаря грамотным действиям он добился того, что вмешивался во все городские дела.

Куизль вошел в город через Речные ворота, свернул направо и зашагал по Куриному переулку. Ветер гнал снег прямо в лицо, и палачу приходилось прикрывать глаза. Он избегал людных улиц – здесь ему мало кто радовался. Немногие прохожие, завидев его сквозь снеговую завесу, отводили взгляд или крестились. Профессия палача не позволяла Якобу жениться по христианским обычаям, позже его не удостоят христианскими похоронами, а его дети так и остались некрещеными. Если он заходил в таверну выпить пива, то садился за специально отведенный стол, отдельно ото всех. И несмотря на это, чтобы вылечиться или раздобыть защитный амулет, люди неизменно шли к нему. Куизль вздохнул. Он давно уже оставил попытки постичь странности человеческого сознания.

Наконец палач добрался до герцогского замка, примыкавшего к западной городской стене. Вид у строения был запущенный, у одной из башен провалилась крыша, и снег засыпал обугленные стропила. На мосту, ведущем через заросший крепостной ров во внутренний двор, обвалились перила.

Только Куизль хотел перейти мост, как во внутреннем дворе заржал конь и послышался стук копыт. Прямо на палача бешеным галопом вылетел черный жеребец. Сам всадник кутался в черный плащ с капюшоном, полностью скрывавшим лицо. Наездник, казалось, даже не заметил Куизля и несся прямо на него, так что в последний момент палачу пришлось отскочить в сторону. Подол плаща задел его лицо, Якоб уловил экзотический запах дорогих духов, после чего всадник скрылся за поворотом. Палач сочно выругался вслед незнакомцу, прошел через мост и вошел в замок.

Поднявшись на второй этаж, он постучался в кабинет секретаря, но тяжелая дверь оказалась незапертой. Она со скрипом отворилась внутрь, и взору Куизля при свете свечи предстал Иоганн Лехнер, вооруженный пером и чернильницей. Он склонился над какими-то бумагами, и перо в его правой руке резкими и размашистыми штрихами скользило по пергаменту. Долгое время секретарь словно не замечал вошедшего.

– Присаживайся, Куизль, – сказал он наконец, не поднимая головы.

На нем была бархатная темного цвета шапочка и простой, тоже темный, сюртук. Лицом Лехнер был бледен, словно вылепленный из воска, а черная бородка лишь усиливала контраст. Через некоторое время он оторвался от записей и поднял на Куизля черные глаза, которые, казалось, не останавливались ни на мгновение. За стеклами пенсне они казались непропорционально большими для его худого лица.

– Присаживайся, – повторил секретарь и указал на скамеечку перед дубовым столом, занимавшим почти все пространство кабинета. – У меня есть для тебя задание.

– Поймали наконец кого-нибудь из грабителей? – проворчал палач, усаживаясь на скамейку. Она затрещала под тяжестью его тела, но выдержала.

– Ну не совсем так, – ответил секретарь и повертел в руке гусиное перо. – За этим я тебя и позвал. – Он откинулся на стуле. – Как ты, наверное, знаешь, мы собрали отряд из горожан, который выследит и изловит разбойников. Я бы хотел, чтобы этот отряд возглавил ты.

– Я? – Куизль чуть не поперхнулся. – Но…

– Знаю-знаю, ты палач позорный и люди не станут слушать твои приказы, – перебил его Лехнер. – Но, с другой стороны, они тебя боятся и уважают. Неплохие качества для командира. Кроме того, ты единственный, кому я соглашусь доверить что-нибудь подобное. И разве не ты в прошлом году прикончил того здорового волка? И потом еще эти солдаты весной… Ты силен, ты хитер, умеешь драться и знаешь этот сброд лучше всех нас, вместе взятых.

– А что, кого-нибудь из советников нельзя было выбрать? – насмешливо спросил Куизль. – Они ведь тоже умеют командовать.

Лехнер рассмеялся:

– Земера? Или старика Харденберга? С тем же успехом я мог бы свою маму туда отправить. Жирные, изнеженные торгаши! Шведы их даже в заложники брать не стали… Нет, Куизль, это я поручаю тебе. Ты не раз уже доказал, что умеешь не только вешать. А что насчет командования… – Секретарь усмехнулся. – Не беспокойся, уж я потолкую с высокими господами, чтобы те прогулялись разок под твоим началом. Им только на пользу. У тебя еще сохранилось какое-нибудь оружие с войны? Ты ведь был на войне, так?

Куизль кивнул. Перед глазами, словно галлюцинации, всплыли образы прошлого. Ты и представить себе не можешь, сколько у меня всего сохранилось, подумал он.

– Хорошо, – сказал Лехнер. – Приступаем послезавтра в восемь утра. Надо еще людей оповестить. В назначенный час жду тебя на рыночной площади. В день ты получаешь половину гульдена и еще по гульдену за каждого пойманного грабителя. – Лехнер снова склонился над документами. – Можешь идти.

Куизль приготовился уже возразить, однако по сосредоточенному виду секретаря понял, что это не имеет никакого смысла. Он направился к двери, как за спиной вдруг снова раздался голос Лехнера:

– И еще, палач! Подожди-ка! – Куизль развернулся, секретарь испытующе смотрел на него поверх пенсне. – Я слышал, пастор в Альтенштадте богу душу отдал. И ты побывал там сразу после его кончины. Ты не заметил там ничего… необычного?

Якоб выругался про себя. И как только Лехнер так скоро узнал о событиях в церкви? От секретаря, видимо, вообще ничего не скроешь. Куизль на секунду задумался. И решил говорить начистоту.

– Священника, по всей видимости, кто-то отравил.

– Отравил? – Лехнер почесал лоб. – Хм, весьма прискорбно. Но ты, конечно, уже догадываешься, кто мог бы такое сделать? Уж я-то тебя знаю.

Куизль покачал головой:

– Нет, господин, не догадываюсь.

– Тем лучше. В смерти священника пусть разбираются жители Альтенштадта, – секретарь снова почесал лоб. – А может, жирный пастор просто объелся?

– Нет, господин. Я думаю…

– Думать будешь над книгами, – перебил его Лехнер. – Я хочу, чтобы ты занимался исключительно грабителями в лесу. Исключительно, понимаешь? Это приказ. Городу нужны твои чутье и сила. Но не в Альтенштадте, а здесь, в Шонгау. Все остальное может подождать. Понял ты меня?

Куизль молчал.

– Я спрашиваю, понятно тебе?

Палач кивнул и без лишних слов вышел в темный коридор. За спиной его снова послышался скрип пера по пергаменту.


Лехнер поискал среди бумаг и осторожно достал письмо, которое спрятал там перед приходом палача. Еще раз бегло его просмотрел. Печать, похоже, подлинная. Да и человек, письмо доставивший, внушал доверие.

Секретарь поскреб кончиком пера по переносице. Глупец он будет, если пренебрежет просьбой столь могущественного человека, хотя о смысле полученного послания ему оставалось только догадываться. Вообще-то Лехнер собирался расспросить палача о смерти пастора Коппмейера. Но посланник недвусмысленно намекнул, что дальнейшие расспросы об этом случае нежелательны. Подкрепляя свое требование, он оставил весьма неплохую сумму денег. Лехнер сунул руку в ящик стола и перебрал монеты. Полновесные и прохладные. На них можно будет подремонтировать город, особенно герцогский замок, который был в ужасающем состоянии. И если палач не будет высовываться, то незнакомец в обозримом будущем обещал еще денег…

И все же Лехнера снедало любопытство. Что за интересы преследовал в Альтенштадте столь могущественный человек, если даже палач мог помешать ему своим любопытством? Что ж, Лехнер сам расследует это дело, а Куизля нужно пока занять чем-нибудь другим. Он усмехнулся. Мысль, что палач в скором времени будет гонять жирных советников, как ищеек, была просто восхитительной. Ради одного только этого стоило немножко приврать.


Бенедикта нетерпеливо дожидалась перед трактиром «У золотой звезды», расположенным возле городского амбара. Ее конь, гнедой лоснящийся жеребец, беспокойно взбрыкивал. Когда торговка увидела Симона, тонкие губы ее растянулись в улыбке.

– Может, вам все же лучше добираться пешком, чем на лошади, лекарь? – спросила она.

Симон на своей лошади и вправду являл собой довольно жалкое зрелище. За весь короткий путь от берега эта скотина его два раза чуть не сбросила. Пока ему удалось ее взнуздать, Валли несколько раз укусила юношу за руку. По лицу Симона струился пот, шляпа с кокетливыми перьями сидела теперь набекрень. Он даже один раз поскользнулся в сарае, так что на сюртуке теперь красовалось желто-коричневое пятно. Несмотря на это, лекарь попытался улыбнуться.

– Валли – лошадь с тяжелым нравом, – ответил он; строптивая скотина тем временем снова пыталась встать на дыбы и грызла уздечку. – А мне как раз нравятся своенравные девушки.

Бенедикта улыбнулась:

– Похвально. Но, быть может, лошадке просто недостает женского разговора.

Она соскочила с коня и стала медленно приближаться к фыркающей кобыле. Подойдя к ней вплотную, потрепала лошадь за гриву, притянула к себе ее голову и что-то прошептала на ухо. Животное сразу же успокоилось, прекратило всхрапывать и затихло.

– Как… как вам это удалось? – спросил Симон, не веря своим глазам.

– Un secret des femmes. Женская тайна.

Бенедикта улыбнулась и снова вскочила в седло.

– Пора отправляться, – сказала она. – Иначе нам не добраться до Штайнгадена до наступления темноты. И без того уже полдень.

Они выехали через Речные ворота и двинулись в сторону Пайтинга. Снегопад усилился, и Симон едва мог разглядеть дорогу перед собой. При этом он полагался на почти заметенные колеи, которые оставили на снегу повозки. Временами по пути встречались редкие прохожие или воловьи упряжки. Затем дорога стала отлого подниматься вверх, и, когда дома Пайтинга скрылись из виду, путники остались совершенно одни. Все вокруг погрузилось в тишину – снег поглощал малейший шум.

Редкие деревушки, мимо которых они проезжали, выглядели негостеприимно. Окна и двери были заперты, и лишь изредка в щели между ставнями пробивался свет, или из-за угла нерешительно выглядывал ребенок. Через равные промежутки путники проезжали маленькие замерзшие пруды, и из камышей в зимнее небо с криком взмывали утки. Симон вздрагивал с каждым новым криком. Ему вспомнилась банда грабителей, бесчинствующих по округе.

Бенедикта рядом с ним напевала себе под нос незатейливую французскую песенку.

Belle qui tiens ma vie, captive dans tes yeux…[6]

Прислушавшись к ее голосу, Симон почувствовал, как на сердце заметно потеплело. Он не понимал и половины слов, но одно только звучание чужого языка пробуждало в нем тягу к дальним странствиям. Пфаффенвинкель казался ему до невозможности закоснелым и сонным. Все здесь пропитала слепая вера в Бога. Все словно замерло во времени. Вот в Париже, да, там знали толк в жизни! Симон слышал, что театры и портные там встречались на каждом углу, от всех пахло духами из лаванды и незабудок, а в Сорбонне обучали лучших врачей Европы!

Он настолько погрузился в размышления, что грабителей увидел, когда до них оставалось всего несколько шагов.

Сквозь снеговую завесу Симон разглядел на краю дороги три силуэта. Двое из них опирались на длинные, на скорую руку вырезанные дубины, у третьего на поясе висела сабля. Потом лекарь заметил еще и четвертого. Он сидел в зарослях и целился в путников из мушкета, лениво оперев его о корень дерева. Выглядели все четверо истощенными. Лица у них осунулись, с косматых бород свисали маленькие сосульки. Одеяния их состояли из рваных сюртуков и грязных солдатских плащей, и от сапог остались одни лохмотья.

– Кто это у нас тут? – спросил человек с саблей и лукаво ухмыльнулся. Он, судя по всему, был главным. – Прелестная дама и ее кавалер, совсем одни. Да еще так роскошно одеты!

Он изобразил подобие поклона, остальные разразились дружным хохотом. Симон между тем проклинал свой щегольской наряд. Здесь, в лесу, он выглядел, должно быть, как фазан во время брачных игр.

– Что ж, смилостивьтесь над бедными грешниками. Война сыграла с нами злую шутку, и мы не можем позволить себе такие же одеяния, – сказал он, так и не разогнувшись, и просительно поднял левую руку. Правая поигрывала рукоятью сабли.

Симон заметил, как один из разбойников окинул взглядом Бенедикту и облизнул губы. А грабитель с мушкетом оценивающе разглядывал дорогой плащ Симона. Во взгляде его лекарь уловил что-то от дикого зверя, алчного и бесчувственного – в нем не было ничего человеческого. Симон раскрыл рот в попытке заговорить, чтобы защитить свою спутницу, пусть не оружием, но хотя бы словом. Однако из горла его вырвался лишь неразборчивый хрип. Он знал: эти люди ограбят их и зарежут, как телят. Но прежде один за другим надругаются над Бенедиктой. Лекарь полез в карман плаща за острым стилетом, который всегда носил при себе вместе с несколькими другими медицинскими принадлежностями. Только вот что он сделает с этим ножом против четверых вооруженных грабителей? Кроме того, Валли под ним начала беспокойно топтаться. Долго он старую клячу удерживать не сможет.

– Уйди с дороги, пока я тебе брюхо не вспорола до глотки! Espèce de pourriture![7]

Сначала Симону показалось, что он ослышался, но говорила действительно Бенедикта. Она бесстрастно разглядывала главаря разбойников, спокойно и выжидательно положив руки на луку седла.

Грабители тоже не ожидали столь неслыханной наглости. Главарь раскрыл рот, однако уже через мгновение снова овладел собой.

– Ты, мелкая высокомерная мразь, – сказал он наконец. – Ты будешь визжать, когда я тобой займусь. А потом и мои приятели. И твой щеголь будет смотреть.

– В последний раз говорю, уйди с дороги. – Голос Бенедикты оставался все таким же спокойным. Конь под ней начал фыркать, из его ноздрей вырывался пар.

– Довольно, дрянная шлюха, – главарь схватился за поводья. – Я тебе покажу, как…

В зимнем лесу, словно удар хлыста, прогремел выстрел. Несколько мгновений грабитель стоял и с раскрытым ртом смотрел на дыру в собственной груди. Пуля прошила плащ, сюртук и плоть под ним, из раны тонким ручейком потекла кровь. Мужчина издал гортанный звук и упал на спину.

Симон начал бешено озираться в поисках стрелка и только потом заметил дымящийся пистолет в руке Бенедикты. Ей потребовалась какая-то доля секунды, чтобы достать его из-под плаща. И все это время он был заряженным!

В следующие мгновения события происходили одновременно. Бенедикта ударила коня пятками, так что тот, словно выпущенная стрела, бросился с места галопом. Раздался грохот, и Симон почувствовал, как рядом с левой щекой что-то свистнуло. Двое грабителей подняли дубины и с криками побежали к нему. Валли заржала и поднялась на дыбы.

– Бенедикта! – прокричал Симон, отчаянно пытаясь удержаться в седле. – Подождите меня!

Лошадь под ним понесла, по лицу его хлестнули ветки. Лекарь почувствовал тупой удар по бедру – видимо, один из грабителей врезал туда дубиной. С другой стороны к поводьям потянулась грязная мускулистая рука. Симон инстинктивно вытащил стилет и полоснул им по ладони. Послышался крик, рука исчезла, и Валли понеслась прочь.

Только теперь лекарь осмелился выпрямиться в седле и осмотреться по сторонам. Дорога пропала, Валли, словно чертом укушенная, ломилась все глубже в лес. По лицу хлестали еловые ветки. Симон с трудом обернулся, чтобы хоть мельком взглянуть, что происходило за спиной. Никакой дороги, даже намека на тропинку, и Бенедикта как сквозь землю провалилась! Он был один в лесу, верхом на лошади, которая, казалось, несла его прямиком в преисподнюю. Симон задумался, не спрыгнуть ли ему, но, увидев проносившуюся под ним землю, лишь крепче ухватился за седло. Куда девалась Бенедикта? Юноша снова затравленно огляделся. Ели за спиной становились все гуще. Он мимолетно заметил, что и дорогая шляпа с него где-то слетела. Она обошлась ему в два гульдена! Но, быть может, промелькнула в голове мысль, в будущем ему вовсе не понадобится никакой шляпы, потому что надевать ее будет не на что.

Симон начал поворачиваться вперед, как вдруг услышал тихий свист, и что-то ударило его в висок.

В глазах потемнело. Симон почувствовал, как упал в снег, – тот показался необычайно теплым. Как пуховый матрас, успел подумать лекарь. Увидел, как к нему потянулись руки, а затем провалился во тьму.

4

Магдалена в ярости шагала к трактиру Штрассера. Голову еще кружило вино плотника Бальтазара, но, чтобы забыть эту встречу с Симоном и Бенедиктой, ей нужно было выпить побольше. И как только мог он так поступить? Смазливая горожанка… Но, возможно, она все-таки несправедлива к Бенедикте. Может, они встретились в базилике совершенно случайно, вместе отправились обратно в Шонгау, только и всего. Но тогда почему Симон накрыл ее своим плащом? И этот смех…

Магдалена распахнула дверь в трактир, и на нее пахнуло теплым, душным воздухом. Играла скрипка, кто-то притопывал ногой в такт музыке. В низком, темном зале, освещенном лишь несколькими лучинами, собралось, несмотря на полдень, более дюжины человек. Среди них сидели и некоторые каменщики, с которыми Магдалена беседовала накануне. Они подозрительно оглянулись на девушку, а потом снова взялись за кружки. На хлипком столе посреди кабака стоял молодой подмастерье и терзал скрипку. Вокруг хлопали и плясали еще несколько выпивох.

Магдалена улыбнулась. Эти люди явно выпили уже больше, чем следовало. Зимой почти вся работа встала, работяги перебивались поденщиной, пропивали скудный заработок и ждали весны. Завидев, что в трактир вошла девушка, радостные мужчины подняли кружки за ее здоровье и отпустили несколько похабных шуточек.

– Девка, давай к нам! С меня пиво, если покажешь мягкие сиськи!

К ней вприпляску подошел низкий горбатый подмастерье плотника, шаркнул ногами и попытался взять ее под руку.

– Идем, потанцуем! А ты наколдуешь мне прямую спину и дружка побольше!

Магдалена с улыбкой вывернулась от него.

– Да там и колдовать-то у тебя не над чем! Пошел вон!

Она уселась за стол, стоявший в нише подальше от остальных. Некоторое время мужчины еще бросали на нее игривые взгляды, но вскоре снова принялись покачиваться в такт музыке и пить на спор. Редко случалось, чтобы женщина появлялась в трактире одна. Но Магдалена была дочерью палача и не считалась горожанкой в привычном смысле слова, а была бесчестной и неприкосновенной. Скорее, помесью женщины и непонятно чего, гневно подумала она, и мысли ее снова возвратились к Симону и Бенедикте. Да и что лекарю делать с такой, как она? Бенедикта в отличие от нее элегантная дама…

Магдалена едва не забыла, зачем сюда явилась, как вдруг перед ней возник трактирщик с пенистой кружкой в руке.

– За счет неизвестного почитателя, – сказал он, ухмыляясь. – И если глаза меня не обманывают, то одной кружкой дело не обойдется.

Девушка ненадолго задумалась, не отказаться ли ей от пива. Из нее еще не выветрилось выпитое прежде, к тому же обыкновенная гордость не позволяла ей принимать пиво от незнакомого мужчины. Но жажда все-таки пересилила, девушка взяла кружку и глотнула. Пиво было свежим и превосходным на вкус. Она вытерла пену с губ и повернулась к трактирщику.

– Гемерле тут обмолвился, что в прошлое воскресенье сюда приходили трое незнакомцев, в черных рясах. Это правда?

Трактирщик кивнул:

– Должно быть, монахи откуда-нибудь. Но не совсем обычные. Перед дверьми оставили великолепных коней. Черные жеребцы, каких у нас не каждый день встретишь. Денежные, образованные люди, уж таких я мигом примечаю.

– И что же ты еще приметил? – спросила Магдалена.

Франц Штрассер наморщил лоб.

– Было кое-что странное. Когда я принес им пиво, они вдруг сразу же все умолкли. Но я успел немножко услышать. По-моему, они все время говорили на латыни.

В глазах Магдалены застыло изумление.

– На латыни?

– Да, как наш пастор в церкви, сохрани Господи его душу. – Штрассер быстро перекрестился. – Не то чтобы я чего-нибудь понял, но слышалось как на латыни, могу поклясться.

– И ты вообще ничего не смог разобрать?

Трактирщик задумался.

– Разобрал пару слов. Они его постоянно повторяли. Crux Chisti… – у него просияло лицо. – Да, Crux Chisti! Точно говорю!

– Crux Chisti означает Крест Господень, – пробормотала Магдалена больше для себя самой. – Не так уж необычно, если это были монахи. Но все-таки?

Штрассер собрался уходить.

– Мне откуда знать. Лучше сама у них спроси. Один вон до сих пор у стойки стоит. Он как раз и про твоего отца расспрашивал.

Магдалена вскочила из-за стола.

– И ты говоришь мне это только сейчас?

Франц Штрассер поднял руки, извиняясь.

– Просто хотел знать, кто тот огромный человек, что ошивался здесь и курил вонючую траву. – Он ухмыльнулся. – Наверняка хотел закупить ее у Куизля. Я и про тебя ему рассказал.

– Про меня? – Дочь палача чуть не подавилась пивом.

– Ну, потому что ты тоже травами торгуешь, разве не так? Может, у тебя тоже есть этот табак, или как он там называется. – Штрассер зашагал прочь. – Идем, у него денег куры не клюют. По нему видно, он большой человек.

Магдалена вышла из-за стола и последовала за трактирщиком через зал. Народу становилось все больше. Девушка лихорадочно озиралась по сторонам в надежде увидеть незнакомца среди местных жителей. Однако возле стойки были одни только знакомые лица. Какой-то каменщик попытался ее облапать, но заработал пощечину и с ворчанием скрылся в зале.

– Забавно, – пробормотал Штрассер. – Только что этот человек стоял здесь. – Он встал за стойку. – Наверняка пошел по делам, какими и сам папа не гнушается. Просто подожди немного.

Магдалена вернулась к своему столу, глотнула пива и погрузилась в раздумья. Трое мужчин в черных одеждах, беседующих на латыни… Эти неизвестные, вне всякого сомнения, странствующие монахи. Но откуда тогда дорогие черные лошади? И с какой стати один из них расспрашивал про ее отца?

Она сделала еще один большой глоток. На вкус пиво было превосходным, может, слегка горьковатым, но оно оживляло чувства. К тому же в голове появилась необычайная легкость. Мысли улетучивались, прежде чем Магдалена успевала уловить их смысл. Музыка и смех мужчин у стойки слились в единый неумолчный гул. Неужели так действовал алкоголь? Но она не могла выпить так много… Плевать, она чувствовала необыкновенную свободу, и на лице ее играла улыбка. Она все пила из кружки и отбивала ногой в такт музыке.


Человек в черном одеянии стоял снаружи и наблюдал за девушкой сквозь щель между ставнями. Придется подождать, пока белена начнет действовать. Но должна же эта девка когда-нибудь выйти, и тогда ей, несомненно, потребуется помощь. Услужливый мужчина, который поможет пьяной девушке дойти до дома – в чем его можно заподозрить?.. Как там ее зовут?

Магдалена.

По телу его пробежал дрожь, и даже он не смог бы ее объяснить.


Якоб Куизль любил тишину, а так тихо, как зимним вечером после того, как весь день сыпал снег, не было никогда. Возникало чувство, что малейший шум тонул в сугробах, в мире царила пустота, и палач отдавался ей целиком. Никаких мыслей, раздумий, догадок – одно простое бытие. Иногда Куизлю хотелось, чтобы мир погрузился в вечную зиму, и тогда пришел бы конец всей этой болтовне.

Он шагал по заснеженной аллее Альтенштадта, вдали слышался звон колоколов на башнях базилики. Палач разыскивал свою дочь. Магдалена ушла с самого утра, а теперь уже близился вечер. При этом она обещала матери помочь заштопать старые одежды и покрывала. Анна Мария весь день то и дело выглядывала за дверь, посмотреть, не возвращается ли дочка. Сначала она ругалась на чем свет стоит, но постепенно ругань перешла в молчаливое беспокойство. Когда палач признался наконец, что отправил Магдалену в Альтенштадт, чтобы та кое-что выяснила для него, жена с треском выгнала мужа из дома. Она успела бросить ему несколько слов вдогонку, и смысл их был вполне понятен: либо он вернется домой с дочерью, либо пусть не возвращается вовсе.

Якоб любил свою жену, уважал ее, некоторые даже поговаривали, что боялся. Что, разумеется, было чепухой. Палач не боялся ничего и никого, и уж меньше всего жену. Однако он уже усвоил, что возражать не имело никакого смысла – это приводило лишь к тому, что столь желанная тишина надолго покидала его дом. И вот Куизль отправился на поиски Магдалены.

Он зашагал по улицам Альтенштадта. Из единственного на всю деревню трактира звучала музыка. В окнах приветливо горел свет, слышались смех, топот ног, и пела расстроенная скрипка. Куизль подошел к окну и сквозь щель в ставнях заглянул внутрь.

И от увиденного остолбенел.

На столе посередине зала плясали несколько парней и горланили непристойную песню. Вокруг них собрались зрители и со смехом поднимали кружки. Среди парней на столе плясала девушка и призывно вскидывала руки. Она запрокинула голову, и один из танцоров стал вливать в нее пиво из невероятных размеров кружки.

Девушку звали Магдаленой.

Она странным образом закатила глаза. Какой-то подмастерье жадно ухватился за ее юбку, второй принялся расшнуровывать ей корсаж.

Куизль ударил ногой в дверь, так что та с грохотом распахнулась внутрь. В следующую секунду палач, словно таран, врезался в толпу. Одного из смущенных парней он стащил со стола и швырнул в сторону зрителей, где бедолага треснулся головой о табурет, который разлетелся на части. Второй подмастерье в попытке защититься замахнулся на палача кружкой. И тут же поплатился за свою ошибку. Куизль схватил его за руку, подтянул к себе, влепил затрещину и толкнул на двух оставшихся на столе. Все трое покатились на пол клубком из рук и ног. Кружка разбилась об пол, и под ногами изумленных зрителей растеклась лужа пива.

Куизль схватил дочь и, словно мешок пшеницы, взвалил ее на плечо. Магдалена, казалось, обезумела, она кричала и вырывалась, однако хватка у палача была крепче тисков.

– Кому еще оплеуху? – прорычал Куизль и выжидательно огляделся. Юноши потирали ушибленные головы и смущенно отводили глаза.

– Еще раз притронетесь к моей дочери, я вам все кости переломаю. Ясно? – проговорил палач тихо, но вполне убедительно. – Она хоть и дочь палача, но пока еще не зверье.

– Но она сама захотела поплясать, – робко заметил один из подмастерьев. – Видимо, немного перебрала и…

Взгляд палача заставил его замолчать. Куизль бросил несколько монет трактирщику, который вместе со всеми почтительно отступил к стенке.

– Возьми, Штрассер. За кружку и на новые табуретки. На остальное нальешь кому-нибудь пива. Счастливо оставаться.

Дверь с грохотом захлопнулась. Люди очень медленно, словно ото сна, стали приходить в себя. Когда Куизль с дочерью скрылись за поворотом, первые из них начали перешептываться. Вскоре из трактира снова слышался смех.

– Ты с ума сбрендил, отец? – закричала Магдалена. Они тем временем вышли на главную улицу, девушка все еще болталась на плече отца. У нее слегка заплетался язык. – Опт… опусти меня немедленно!

Палач сбросил дочь с плеча прямо в сугроб, встал над ней и принялся натирать снегом лицо, пока оно не побагровело. Затем стал вливать в рот Магдалене горькую жидкость из маленькой бутылочки, пока девушка не подавилась и не закашлялась.

– Черт возьми, что это? – просипела Магдалена и вытерла рот. Она все еще сидела в оцепенении, но теперь могла хотя бы немного соображать.

– Хвойник, горький корень и отвар из черных бобов, которые дал Симон, – проворчал палач. – Вообще-то я хотел его отнести Гансу Кольбергеру, его жена вечно усталая и таращится без конца в окно. Но и сейчас он со своей задачей справился.

Магдалена сморщилась.

– Вкус отвратный, но помогает.

Она состроила гримасу, но тут же лицо ее стало серьезным. Что с ней такое случилось? Она еще помнила, как сидела за столом и пила это пиво. Потом ей становилось все веселее, она отправилась к ремесленникам и танцевала с ними. С этого мгновения воспоминания начинали расплываться. Могло ли быть такое, что кто-то подмешал ей что-нибудь в пиво? Или она просто выпила лишнего? Чтобы не беспокоить отца, Магдалена ничего не сказала и вместо этого выслушивала ругань Якоба, которая как раз достигла своего пика.

– Ты хоть понимаешь, чего там вытворяла?! Дрянь бесстыжая! Что люди подумают? Ты… ты… – Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

– А, люди, – пробормотала она. – Пускай болтают что хотят. Я, как-никак, дочь палача, и так все языки об меня точат.

– А Симон? – прорычал палач. – Симон что на это скажет?

– Не напоминай мне о нем! – Она отвела взгляд в сторону.

Палач хмыкнул:

– Так вот откуда ветер дует… Ну, так ты своего лекаря все равно не вернешь.

Он умолчал о том, что Симон попросил у него лошадь и вместе с Бенедиктой отправился в Штайнгаден. Вместо этого палач резко сменил тему.

– Узнала что-нибудь по поводу церкви?

Магдалена кивнула и рассказала отцу о том, что узнала от Бальтазара и трактирщика.

Лицо у палача стало задумчивым.

– Полагаю, одного из этих монахов я и сам уже видел…

– Где? – спросила Магдалена с любопытством.

Ее отец неожиданно развернулся и зашагал в сторону Шонгау.

– Неважно, – проворчал он. – Какая нам разница, кто прикончил Коппмейера. Твоя мать права, нас это вообще не касается. Идем домой, поедим.

Магдалена бросилась за ним и крепко схватила за плечо.

– Вот еще! – крикнула она. – Я хочу выяснить, что там произошло. Коппмейера отравили! В крипте пылится старинный гроб, а вокруг рыщут какие-то неизвестные и говорят на латыни или еще на какой-то тарабарщине. Что все это значит? Ты же не можешь теперь просто взять, пойти домой и вытянуть ноги к печке!

– О, как раз это-то я и могу. – Куизль продолжал шагать.

Магдалена вдруг заговорила тихо и резко:

– А что, если убийство Коппмейера повесят на кого-нибудь безвинного? Как на Штехлин в тот раз? – Она знала, что била отца по больному. – Пастор ведь умер от яда, разве не так? – продолжала давить девушка. – Не исключено, что, как и в тот раз, тебя заставят пытать знахарку только потому, что она разбирается в ядах. Тебе этого хочется?

Палач замер на месте. Некоторое время тишину нарушало лишь карканье ворона.

– Ладно, – сказал он наконец. – Заглянем еще разок в церковь. Прямо сейчас. Для того только, чтобы ты наконец успокоилась.


Незнакомец наблюдал, как они прошли по главной дороге в сторону церкви Святого Лоренца. Он с трудом процедил сквозь зубы молитву, чтобы немного успокоиться. Его план провалился! Он лишь хотел выведать у дочери палача, что ее отец обнаружил в крипте.

Магдалена…

При мысли о ней по телу пробежала легкая дрожь – и сразу стихла.

Незнакомец встряхнулся. Придется еще раз поговорить с этим секретарем. Ему, в конце концов, заплатили немалые деньги, чтобы палач больше не попадался им на глаза. Но этот вонючий живодер, судя по всему, поступал так, как ему самому заблагорассудится.

Он коснулся пальцами золотого креста, висевшего под черной рясой и белой туникой прямо напротив сердца. Нужно быть сильным. Его братство не видело никакого проку в том, чтобы простой народ учился читать. Уже ясно, к чему это привело. Люди становились непокорными и плевать хотели на приказы. В трактире он выяснил, что палач, несмотря на свое происхождение, был умным и образованным. И это делало его опасным. Во всяком случае, опаснее второго шпика, этого лекаря, который, как собачка, носился за своим хозяином.

Незнакомец поцеловал крест и снова спрятал его под тунику. Он принял решение. От секретаря никакого толку не дождаться, нужно действовать самому. Они устранят палача, и немедленно – слишком велика опасность, что он все им испортит. Теперь нужно лишь предупредить остальных.

Мягкий снег заглушил звук его шагов.

Палач с дочерью приближались к церкви Святого Лоренца, ее перекошенная башня почти целиком скрылась в клубах вечернего тумана. Хоть погода стояла и безветренная, мороз был нестерпимым. Магдалена взглянула на пасторский дом и сквозь щели в ставнях заметила свет от лучины. Видимо, экономка и пономарь до сих пор не спали. Куизль остановился перед церковью, и дочь беспокойно дернула его за рукав.

– Смотри, наверху! – прошептала она и указала на вход.

Двери в божью обитель были закрыты на стальную цепь, но в окнах на краткий миг вспыхнул свет факела. Лишь на мгновение, но Куизлю его хватило.

– Что, черт побери… – проворчал он и стал обходить церковь кругом. Магдалена следовала за ним.

Возле кладбищенской ограды они натолкнулись на свежие следы, которые вели к выступу здания. Палач наклонился и стал рассматривать следы.

– Их двое, – прошептал он. – Хорошие сапоги, дорогого покроя. Это не здешние ремесленники или крестьяне.

Он проследил взглядом за следами – они заканчивались возле шатких подмостков, которые рабочие поставили здесь еще осенью. Одно из окон на самой высоте было разбито.

– Надо позвать на помощь, – опасливо прошептала Магдалена.

Палач тихо засмеялся.

– Кого? Магду? Или тощего пономаря? – Он шагнул к подмосткам. – Я и сам разберусь, – проворчал он и еще раз взглянул на Магдалену. – Останешься здесь, поняла? Что бы ни случилось. Если не вернусь до следующих колоколов, тогда, если хочешь, можешь и на помощь звать. Но не раньше.

– Может, мне пойти с тобой? – спросила Магдалена.

– Ни в коем случае. Ты мне тут не помощник. Спрячься за могильной плитой и жди, пока я не вернусь.

С этими словами Якоб принялся карабкаться по опорам подмостков. Шаткая конструкция заскрипела и зашаталась, но выдержала. Через несколько мгновений палач добрался до второго уровня, прошел по обледенелым доскам до разбитого окна и влез внутрь.

Хотя снаружи сумерки лишь начали сгущаться, внутри церкви уже стояла непроглядная тьма. Куизль крепко зажмурился. Потребовалось время, чтобы глаза привыкли к темноте. Палач чувствовал под ногами свежевыструганные доски галереи, откуда-то доносился стук. Шептались голоса. Наконец он смог смутно различить пол и стены. Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что каменщик Петер Баумгартнер говорил правду. Стена вдоль галереи действительно пестрела красными крестами. Их совсем недавно закрасили, но после кто-то потрудился и в некоторых местах соскоблил побелку.

Словно бы желал убедиться, что под ней, подумал палач.

Он посмотрел с галереи вниз и увидел, что надгробная плита лежала в стороне, хотя в последний раз он сам поставил ее на место.

Рука его скользнула под плащ; там, на поясе, скрытая от посторонних глаз, висела дубинка, которую палач неизменно носил с собой. Хотя до этого в трактире доставать ее не стал. Он знал, что одного удара этим оружием достаточно, чтобы череп любого противника разлетелся, как зрелый орех. Теперь же Якоб вынул дубинку и взвесил ее в руке. Без сомнения, сегодня она ему еще послужит.

Он нащупал ногами ступеньки, спускавшиеся к порталу; тихо, словно кошка, скользнул вниз и прокрался к отверстию в полу. Голоса шли оттуда. Они звучали несколько приглушенно. Должно быть, неизвестные стояли в дальней части крипты, где находился и саркофаг.

Палач задумчиво взглянул на плиту, оставленную на полу возле отверстия. Кто бы там ни находился, с тех пор как они туда спустились, не могло пройти много времени. Ведь совсем недавно они с Магдаленой видели в церкви свет факела.

Куизль оглядел напоследок темный зал и начал тихо спускаться по каменным ступеням, пока не оказался в подвале.

Дубовый стол у стены был сдвинут в сторону. В низкий проход за ним пробивался дрожащий свет фонаря. Голоса теперь слышались отчетливей.

– Проклятье, должен быть еще какой-нибудь знак. Хоть что-нибудь! – произнес один из людей. Голос звучал необычайно сипло, словно владелец его говорил с огромным трудом. – С гробом мы не ошиблись, значит, что-то здесь спрятано.

– Господь свидетель, здесь ничего нет! – Второй голос звучал утробно, со швабским выговором. – Только эта табличка со словами да кости и лохмотья… – Голос перешел в шепот. – Как бы Господь не прогневался на нас за то, что нарушили покой усопшего.

– Лучше разберись с этой проклятой еретической загадкой. Магистр только потому и приставил тебя к нам. Не забывай об этом, толстяк изнеженный. Будь моя воля, ты бы до сих пор в каком-нибудь подвале пыль с книжек сдувал. Так что прекращай ныть и ищи! Deus lo vult![8]

Только теперь Куизль уловил в сиплом голосе первого незнакомца необычный акцент. Он явно был родом откуда-то издалека.

– Ну ладно, посмотрим тогда еще раз в той комнате, – ответил боязливый голос шваба. – Быть может, я что-нибудь не заметил в ящиках. Этот еретик мог и среди хлама что-то запрятать.

По звучанию голоса Куизль понял, что двое неизвестных приближались к первой комнате. Палач прижался к стене сбоку от выхода. Шаги послышались уже рядом, по полу расползся круг света, и в проход просунулась толстая рука, сжимавшая масляный светильник. В отблеске показался рукав черной рясы.

Куизль среагировал молниеносно. Он ударил дубинкой по руке, так что светильник полетел на пол и погас. Владелец его не успел даже вскрикнуть – палач резко выдернул его из прохода и врезал дубинкой точно в затылок. Толстяк застонал и свалился на пол. На мгновение повисла тишина. Затем снова раздался сиплый голос.

– Брат Авенариус? Что с тобой? Ты…

Голос умолк, послышался лишь тихий шорох, и больше ничего.

– Твой брат Авенариус чувствует себя не очень, – нарушил тишину Куизль. – Но все же лучше, чем Коппмейер. Это же вы его отравили, не правда ли?

Он подождал какого-нибудь ответа, но его не последовало. Потому палач продолжил:

– Я не привык, чтобы на вверенной мне территории травили людей. Здесь есть лишь один человек, кто может убивать, и этот человек – я!

– И кто же ты такой, раз решил, будто тебе до этого дело есть? – прошипел голос с иноземным выговором.

– Я палач, – ответил Куизль. – И тебе известно, что ждет у нас отравителя. Колесо. Но прежде я вас вздерну, а может статься, еще и внутренности вырежу.

С той стороны проходы послышался сиплый смех.

– А как умирают палачи?.. Ну, раз уж на то пошло, ты это скоро узнаешь.

Куизль зарычал. Ему эта перепалка надоела. Человек на полу застонал – удар был, видимо, недостаточной силы, и скоро толстяк очухается. Только палач собрался размахнуться, как вдруг ощутил слабое движение воздуха. Из прохода выскочила тень и ринулась к нему. Куизль отскочил в сторону и почувствовал, как запястье оцарапал клинок. Палач взмахнул дубинкой, но по противнику не попал – тяжелое орудие просвистело над его головой. Якоб выбросил вперед ногу и угодил мужчине точно между ног. И с удовлетворением услышал, как тот застонал от боли и отступил назад. В темноте Куизль мог разглядеть лишь черный силуэт. Человек перед ним был, похоже, в монашеской рясе и сжимал в руке кривой кинжал, какие палач уже видел у исламских воинов. Рассмотреть его более подробно он не успел, так как неизвестный снова бросился в атаку и направил кинжал в широкую грудь палача. Куизль отмахивался дубинкой и удерживал противника на расстоянии. Шагнув назад, он пихнул ногой что-то большое и мягкое и едва не споткнулся. На полу возле него до сих пор лежал толстый шваб, которого он вывел из строя в самом начале.

Не успел палач замахнуться для нового удара, как услышал за спиной тихий шорох. В следующее мгновение горло его сдавил тонкий шнурок.

Но ведь их же только двое?

Он схватился за горло, но кожаный шнур уже врезался глубоко в кожу. Палач стал задыхаться, словно рыба, брошенная на берег. В глазах потемнело. Он в отчаянии подался всем телом назад и почувствовал, как во что-то уперся. Стена! Тогда он попытался раздавить человека позади себя между стеной и своей широкой спиной. Наконец горло перестало сдавливать. Легкие снова наполнились воздухом, и палач закашлялся. Он вскочил с грозным рыком, готовый к новой атаке. Левая рука его вцепилась в мягкую бархатистую материю и рванула, правой Куизль шарил по полу в поисках дубинки, которую прежде выронил. Он пригнулся и стал озираться в темной комнате.

Образы начали расплываться. Отдельные тени слились друг с другом и образовали единый массивный облик.

Внезапно он почувствовал, как тело начало постепенно неметь. Онемение расползалось от пореза на левой руке и охватывало каждую частичку тела. Его парализовало. Куизль попытался шевельнуть пальцами, но они его не слушались.

Кинжал… Отравлен…

Он скользнул вдоль стены и сполз на пол. Ноздри защекотал запах духов – яркий аромат фиалок, напомнивший о цветущих лугах. Палач лежал с открытыми глазами, но не способный даже пальцем шевельнуть, и вынужден был смотреть, как над ним склонились три человека в черных одеждах и перешептывались.

Третий… Видимо, проследил за мной… Что с Магдаленой?

Куизль почувствовал, как неизвестные подняли его и куда-то понесли.


Симон очнулся в кровати, на белом покрывале и уставился в потолок из свежевыструганных еловых досок. Откуда-то снаружи доносился приглушенный шум стройки. Молотки, пилы, отдельные крики людей… Куда, ради всего святого, он попал?

Молодой лекарь поднялся, и голову пронзила резкая боль. Он потрогал лоб и ладонью почувствовал свежую льняную повязку. И сразу все вспомнил. На них напали разбойники! Бенедикта… да, она выстрелила, потом – скачка через лес и наконец темнота. Скорее всего, он ударился о ветку. Сильные руки подняли его на лошадь, он еще смутно припоминал голоса и покачивание в седле. На этом воспоминания обрывались.

Симон почувствовал жажду. Оглядевшись, он увидел справа от кровати низенькую тумбочку, а на ней стоял глиняный кувшин. Не только потолок был новым – тумбочку тоже, видимо, сколотили совсем недавно, как и широкую кровать. В воздухе стоял запах смолы и свежераспиленного дерева, в углу пылал небольшой камин. Больше в комнате ничего не было. Окна закрывали ставни, так что внутрь пробивался лишь тонкий, но светлый лучик света. Значит, снаружи день.

Симон потянулся к кувшину и попробовал жидкость в нем. Вкус был горьким и отдавал мятой – наверное, оставили ему лекарство. Он начал пить большими глотками, и в этот миг дверь распахнулась. На пороге стояла Бенедикта и улыбалась.

– Ну что, выспались? – Она указала на его повязку. – Латал вас, конечно, не лекарь, но, полагаю, здешние каноники тоже умеют обращаться с иглой и нитками.

– Каноники? – растерянно переспросил Симон.

Бенедикта кивнула:

– Премонстранты. Мы в монастыре Штайнгадена. Когда мы убегали от разбойников, вы ударились головой об ветку. Я взвалила вас на лошадь и привезла сюда. Оставалось-то всего несколько миль.

– Но люди… голоса… – Симон почувствовал, как головная боль все глубже вгрызалась в мозг.

Бенедикта взглянула на него с сочувствием. Лекаря бросило в жар. Бледный, в повязке и одетый лишь в грязную льняную сорочку, он, должно быть, являл собою поистине жалкое зрелище.

– Какие голоса? – спросила она.

– Пока я был без сознания… кто поднял меня на лошадь?

Бенедикта засмеялась:

– Я, кто же еще! Но, если вас это успокоит, стаскивали вас уже монахи.

Симон улыбнулся:

– Если бы это были вы, я бы уж точно запомнил.

Она с наигранным возмущением подняла брови и собралась уходить.

– Прежде чем мы выйдем за рамки приличия, гораздо лучше будет вернуться к делам, ради которых мы сюда явились. Настоятель нас уже ожидает. Разумеется, если только ваша рана позволит вам, – добавила она с насмешливой улыбкой. – Я подожду снаружи.

Дверь захлопнулась, однако Симон еще несколько мгновений полежал в кровати, чтобы собраться с мыслями. Эта женщина… сбивала его с толку. Наконец он встал и оделся. Хотя голова до сих пор раскалывалась от боли, быстро ощупав повязку, Симон убедился, что монахи хорошо знали свое дело. Прощупывался ровный шов – наверное, все, что останется, это небольшой шрам под волосами.

Лекарь осторожно отворил дверь, и его тут же ослепил яркий зимний свет. На синем небе не было ни облачка, светило солнце, и снег под его лучами сиял и переливался. Симону потребовалось время, чтобы глаза успели привыкнуть. Потом взору его открылась самая большая стройка, какую ему доводилось видеть.

Перед ним раскинулся монастырь Штайнгадена – или, вернее, то, что после нашествия шведов должно было воскреснуть в новом великолепии. Симон слышал, что нынешний настоятель Августин Боненмайр строил грандиозные планы. Однако насколько они были грандиозными, лекарь увидел только сейчас. Повсюду на площадке высились недавно возведенные строения. На многих еще красовались новые стропила, и вокруг большинства зданий стояли подмостки. Всюду сновали монахи в белых одеяниях и бесчисленные рабочие с мастерками или тележками, полными раствора. Слева от Симона трое мужчин под громкие выкрики вращали подъемник, позади по вымощенной дороге приближалась воловья упряжка со свежераспиленными досками. Пахло смолой и известкой.

Бенедикта заметила ошарашенный взгляд Симона и пояснила:

– Один из зодчих меня тут уже немного поводил. Там, где мы спали, будет новая гостиница. К ней будет примыкать гимназия. А вон там… – она указала на небольшое строение по другую сторону парка, – там даже театр хотят устроить. – Женщина зашагала вперед, продолжая рассказывать. – Я беседовала утром с приором. Настоятель хочет выстроить самый красивый монастырь в округе. По меньшей мере такой же, как в Роттенбухе, так он сказал. Боненмайр в монастыре, ждет нас к обеду.

Симону не оставалось ничего другого, кроме как поспешить за ней. Бенедикта, как само собой разумеющееся, приняла на себя главенствующую роль. Теперь Симон понимал, почему ее брат так часто обращался к ней за советом. За ее приятной внешностью крылся необычайно решительный характер. Лекарь с ужасом вспомнил вчерашний выстрел из пистолета.

Они встретили настоятеля в крестовом ходе, между аббатством и церковью. Августин Боненмайр оказался тощим человеком с худым лицом. На нос он нацепил оправленное в медь пенсне и как раз рассматривал фрески в часовенке, отходившей от коридора. В правой руке Боненмайр держал несколько пергаментных свитков, на поясе у него болтались отвес и угломер. Он походил больше на зодчего, чем настоятеля большого монастыря.

Лишь заслышав шаги гостей, Боненмайр повернулся к Симону и Бенедикте.

– А, юная дама с просьбой ко мне! Мне о вас уже сообщили! – воскликнул он и снял пенсне. Его звонкий голос гулко прокатился по коридорам. – А вы, должно быть, юный Фронвизер, – настоятель с улыбкой прошел к лекарю и протянул ему руку.

Августин Боненмайр, как и все премонстранты, был одет в белую тунику, вокруг живота его опоясывала пурпурная лента, отличающая ранг настоятеля монастыря. Симон опустился на колено и поцеловал золотое кольцо, украшенное крестом.

– Если позволите заметить, – проговорил лекарь, не вставая, – то я никогда еще прежде не видел столь внушительного монастыря.

Боненмайр рассмеялся и помог Симону подняться.

– Воистину. Мы все выстроим заново. Мельницу, пивоварню, школу и, разумеется, церковь. Место это станет центром, куда паломники будут стекаться толпами, чтобы почувствовать себя ближе к Богу.

– Я не сомневаюсь, Штайнгаден станет жемчужиной Пфаффенвинкеля, – вставила Бенедикта.

Настоятель улыбнулся:

– Человечеству нужны места, достойные паломничества. Места, где чувствуешь, как на самом деле велик Господь. – Он вышел из часовни в коридор. – Однако вы явились не для того, чтобы рассуждать о паломничестве. Насколько я слышал, вас сюда привело событие гораздо более печальное.

Симон кивнул и вкратце объяснил, почему они здесь.

– Возможно, причину смерти пастора мы найдем в прошлом церкви Святого Лоренца, – закончил он наконец.

Настоятель почесал лоб и повернулся к Бенедикте.

– И вы действительно считаете, что вашего брата отравили из-за какой-нибудь темной тайны, связанной с его церковью? Вам не кажется, что это как-то уж слишком?

Прежде чем Бенедикта успела ответить, вмешался Симон.

– Ваше преподобие, нам сказали, что церковь Святого Лоренца принадлежит вашему монастырю, – сказал он словно бы невзначай. – У вас нет, случайно, ее плана? Или, может, известно хотя бы, кому она принадлежала прежде?

Боненмайр потер переносицу.

– Монастырю принадлежит столько имений, что я, честно, не знаю подробностей о каждом отдельном из них. Но, быть может, что-нибудь найдется в нашем архиве. Идемте за мной.

Они прошли по крестовому ходу к аббатству. На первом этаже находилась низкая неприметная дверь, запертая на два массивных замка. Настоятель открыл ее, и в нос Симону тут же ударил запах плесени от лежалых пергаментов. Комната была не меньше четырех шагов в высоту. До самого потолка высились вделанные в ниши полки, забитые книгами, фолиантами, а также пергаментными свитками, с которых свисали красные печати монастыря. По углам все обросло паутиной, стоявший посреди комнаты полированный стол из орешника покрывал толстый слой пыли.

– Нашу библиотеку собирали веками, – сказал Боненмайр. – Просто чудо, что ее никто не спалил. Как видите, теперь мы здесь редко бываем. Но порядок остался все тот же. Подождите…

Он прихватил лесенку, прислоненную в углу, и залез по ней к предпоследней полке.

– Святого Лоренца, святого Лоренца… – бормотал он, разглядывая каждый корешок. Наконец издал возглас удивления. – Вот так раз! Лежит на самом видном месте.

Боненмайр спустился с потрескавшимся пергаментным свитком, на котором еще оставались кусочки красного сургуча. Симон с удивлением взглянул на сломанную печать.

– Похоже, свиток уже разворачивали. – Он провел пальцем по краю пергамента. – Причем совсем недавно. Даже трещины еще не потускнели.

Боненмайр задумчиво оглядел ветхий пергамент.

– Действительно, – пробормотал он. – Странно. Все-таки свитку несколько сотен лет. Что ж…

Он прошел к столу и развернул на нем свиток.

– Может быть, из-за плохого состояния его недавно переписали. Ну а теперь посмотрим…

Симон и Бенедикта встали справа и слева от настоятеля и взглянули на документ, который уже начал крошиться по краям. Буквы потускнели, но были еще различимы.

– Вот здесь. – Боненмайр провел пальцем посередине документа. – В 1289 году от Рождества Христова монастырь Штайнгадена купил следующие имения: два двора в Варенберге, два двора в Бругге, один двор в Дитльриде, три двора в Еденхофене, один двор в Альтенштадте… Точно, церковь Святого Лоренца в Альтенштадте! – Боненмайр одобрительно присвистнул. – Поистине небывалого размаха сделка. Она обошлась нам в 225 тогдашних динариев. В те времена это была огромная куча денег.

– А кто был продавцом? – перебил его Симон.

Палец настоятеля скользнул к началу документа.

– Некий Фридрих Вильдграф.

– Кем он был? – спросил лекарь. – Торговец, дворянин? Прошу вас!

Настоятель покачал головой:

– Если верить тому, что здесь написано, то Фридрих Вильдграф был не иначе как магистром ордена тамплиеров в Священной Римской империи. По тем временам человек в высшей степени могущественный.

Боненмайр поднял глаза и увидел окаменевшее лицо Симона.

– Что с вами случилось? – спросил он обеспокоенно. – Вам нехорошо? Быть может, мне для начала следует просветить вас, кем были эти самые тамплиеры?

– Нет необходимости, – ответил Симон. – Мы в курсе.

Уже через полчаса они покинули монастырь. Пока лошади их не скрылись среди деревьев, из безопасного укрытия за ними наблюдал незнакомец. Он отвернулся и влажными от пота пальцами снова принялся перебирать четки. Бусину за бусиной. Прошло столько лет, но теперь он чувствовал, что они почти добрались до цели. Их избрал сам Господь.

– Deus lo vult, – прошептал он, опустился на колени и начал молиться.

5

Куизль поморщился от неприятного запаха, который разогнал видения и водворил его разум в границы обычного восприятия. Пахло плесенью, пылью и землей… и чем-то гнилостным и влажным. Как в подвале, подумал он.

Где я? И что произошло?

На него волной накатили воспоминания, а с ними пришли ярость и боль. Он проглядел третьего! Тот, видимо, спустился в крипту следом за ним. Незнакомец, источавший запах фиалок, едва не задушил его кожаным шнуром. Куизль знал, что задушенный терял сознание меньше чем за минуту, а смерть наступала немного позже. Эти подробности он знал, потому что и сам казнил таким способом не одного человека. Приговоренные к сожжению платили ему, чтобы он таким образом избавил их от мучительной смерти на костре. За густым дымом люди не видели, что человек, объятый пламенем, был уже мертв.

Куизль вспомнил о кинжале, который парализовал его в крипте за пару минут. Необычный яд, палач такого еще не знал. Растения или ягоды росли, скорее всего, где-нибудь на другом конце света. Он осторожно пошевелил пальцами – те двигались. Хороший знак. Стало быть, действие яда, или чего там еще, прекратилось. Только теперь Якоб открыл глаза.

И ничего не увидел.

Палач моргнул несколько раз. Неужели ослеп? Может, те люди завязали ему глаза? Или же в подвале действительно было настолько темно? Он стал поднимать руку, чтобы ощупать лицо.

Не получилось.

Рука только дернулась и тут же натолкнулась на что-то твердое и холодное. Палач попробовал другой рукой – то же самое. Он попытался подняться, но врезался лбом в каменную плиту. Куизля бросило в жар, во рту пересохло. Он принялся метаться из стороны в сторону – всюду один лишь холодный камень. Сердце начало бешено колотиться. С огромным трудом палач смог успокоить дыхание.

Похоронили меня заживо. В саркофаге…

Куизль начал считать удары сердца и попытался дышать равномерно, пока наконец не почувствовал, что промежутки между ударами стали увеличиваться и сердце забилось в обычном ритме. Лишь после этого он принялся кричать:

– Эй! Слышит меня кто-нибудь? Я здесь!

Впечатление было такое, что плита над ним поглотила его голос без остатка. Даже если бы кто-нибудь стоял возле самого гроба, толщина камня не позволяла ни до кого докричаться. Придется спасаться самому.

Возможно, у него получилось бы сдвинуть плиту, упершись в нее руками. Но внутри было настолько тесно, что подтянуть руки к груди не представлялось возможным. Если только плиту сначала немного приподнять…

Палач сделал глубокий вдох, а затем подался всем корпусом вверх, так что широкий лоб его прижался к плите.

Чувство было такое, словно он головой пытался проломить стену дома. На висках выступили вены, к голове прилила кровь, но плита держалась, словно вмурованная. Он все давил, слыша хруст собственных костей; мускулы стали тверже камня.

Наконец послышался тихий скрежет.

В открывшуюся щель пробился луч света – не в том, конечно, понимании: просто тьма была не такой непроглядной, как внутри гроба. Куизль продолжал налегать на камень. Он понимал, что если сдастся сейчас, то силы, чтобы снова поднять плиту, вернутся к нему не скоро. Возможно, уже никогда. Поясница онемела от напряжения. Наконец плита отошла настолько, что палач смог подтянуть руки к груди. Он согнул их в локтях и уперся ладонями в камень.

И с оглушительным ревом сдвинул трехсоткилограммовую плиту в сторону.

Плита качнулась, словно поднос в руках слуги, а затем съехала влево и с оглушительным грохотом разбилась о каменный пол. Словно восставший из мертвых, палач поднялся в гробу. Все его тело покрывали каменная крошка и костяная пыль. По всей комнатке были разбросаны кости и обрывки материи. В углу валялась табличка с надписью.

Куизль вылез из саркофага и потянулся к табличке. Только теперь он заметил, что в левой руке по-прежнему держал черный обрывок от рясы, который успел оторвать, прежде чем потерял подвижность. Он поднес его к носу и понюхал. Фиалка, корица и что-то еще, чего палач разобрать не смог.

Этот запах он теперь никогда не забудет.

Сжимая в руках табличку и кусок ткани, Якоб стал подниматься на свободу. Они узнают еще, какую допустили ошибку, связавшись с палачом.

Магдалена провела ужасную ночь. Вчера вечером она битый час прождала перед церковью, но отец так и не появился. Наконец из разбитого окна вылезли трое незнакомцев в черных одеждах и скрылись в темноте. Потом где-то вдалеке заржали кони и послышался топот копыт.

Куда подевался отец?

В конце концов девушка поспешила к пасторскому дому и разбудила Магду и тощего пономаря. Вместе они открыли двери в церковь, при этом Магда без конца крестилась и возносила к небу молитвы. Если внутри и вправду еще кто-нибудь шастает, оба, скорее всего, помрут от страха, подумала Магдалена. Однако в церкви было пусто. Плита над криптой лежала в стороне, но когда под мольбы и стенания экономки Магдалена спустилась в крипту, она ничего там не нашла. В обеих частях подземелья, по всей видимости, шла борьба, всюду на полу валялся разбитый хлам. Саркофаг в дальней комнате, похоже, осматривал кто-то еще. По всей комнате в беспорядке валялись кости и обрывки ткани. Но гроб, закрытый плитой, стоял в том же виде, каким его оставили в последний раз отец с Симоном. Пока Магдалена осматривала гробницу, ею на краткий миг овладело дурное предчувствие, которое она объяснить не смогла. Ей вдруг показалось, что она чувствует присутствие отца. Но он пропал.

Преисполнившись беспокойства, она провела ночь в пасторском доме и на следующее утро, едва рассвело, пустилась домой. Мать уже стояла у порога, глаза ее покраснели от слез.

– Где ты была? – спросила она. – И где отец?

В первые мгновения Магдалена пыталась придумать какую-нибудь небылицу: ей пришлось целую ночь провозиться с больными в Альтенштадте, а отцу надо проспаться у Штрассера. Но потом вдруг не сдержалась.

– Я… я не знаю, – только и сумела выдавить девушка сквозь слезы и с плачем бросилась в материнские объятия.

В доме за столом Анна Мария выслушала наконец всю правду о безвестной судьбе своего мужа.

– Сколько раз я говорила отцу, чтобы не лез в чужие дела! – разругалась она. – У нас что, своих хлопот мало? Сует свой нос по книгам да чужим задницам, а теперь еще и собственную дочь опасности подвергает! Чтоб его черти забрали!

То был излюбленный способ Анны Марии побороть беспокойство за своего мужа. Чем яростнее она ругалась, тем быстрее угасал ее страх. Под конец она зачастую даже желала своему супругу издохнуть поскорее, хотя на самом деле любила его. Сама Анна Мария родом была из семьи палача в Кемптене. Смерть и страх она привыкла считать чем-то вполне обыденным, однако беспокойство за собственную семью от этого не уменьшалось. А с другой стороны, она даже представить себе не могла, чтобы ее Якоба умудрились прикончить и закопать трое вшивых убийц. Только не Куизля, палача Шонгау! Не этого проклятого, твердолобого и хитрющего негодяя!

Именно этот в высшей степени неподходящий момент и выбрал Якоб Куизль, чтобы вернуться домой. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возникла его широченная фигура, все еще в грязи, каменном крошеве и костяной пыли; рука и лоб кровоточили, ладони стерлись до мяса, а каждый мускул свело от боли. Только поэтому палачу не удалось увернуться от наполненного кашей медного горшка, который полетел в него.

– Остолоп тупоголовый! Сколько раз я тебе говорила, чтобы не впутывал дочь, если вздумал опять что-то разнюхивать!

Куизль пальцем собрал теплую кашу с куртки и сунул в рот.

– А еще есть, или на сегодня это все? На вкус вроде недурно… – пробормотал он.

В него полетел глиняный кувшин. Но теперь палач был готов. Он развернулся всем не гнущимся до сих пор туловищем, и посудина с брызгами разбилась о стену позади него.

– Как ты вообще осмелился здесь появляться?! – крикнула его жена. Однако ярость ее уже немного поутихла; кроме того, ей уже нечего было сказать. – Я беспокоилась за вас обоих!

С лестницы послышались торопливые шаги. Из-за перил показались семилетние близнецы Георг и Барбара в ночных рубашках.

– Мама, почему папина куртка вся в каше?

– Потому что мама его ругала. – Анна Мария поднялась по лестнице. – Потому что в отцы вам достался этот проклятый упрямец, одна беда с ним. А теперь идите и оденьтесь, пока не померли от холода.

Она скрылась с детьми в верхних покоях. Куизль указал на Магдалену и на горшок на полу. И ухмыльнулся.

– Ну что? Может, хоть ты сваришь мне каши? Или запустишь в меня ложкой?

Магдалена улыбнулась:

– Нет, папа. Главное, что ты вернулся.

Она подняла измятый горшок и отправилась с ним на кухню, чтобы вскипятить воду.

После обеда домой к палачу пришел Симон Фронвизер и рассказал, что довелось пережить им с Бенедиктой. Обратный путь от Штайнгадена до Шонгау прошел без приключений. Сразу после отъезда они натолкнулись на обоз вооруженных торговцев, с которыми доехали до Шонгау. Грабителей простыл и след – наверное, купцы показались им слишком опасными, решил Симон. Или они еще не забыли Бенедикту и решили отсидеться в лесах и залечить раны.

Бенедикта остановилась в «Звезде», откуда собиралась отправить несколько важных писем. Анна Мария Куизль ушла с близнецами в лес за хворостом. Она все еще злилась на мужа и не желала его видеть. Якоб знал, что не позднее завтрашнего утра все уляжется.

Теперь Куизль и Симон сидели за столом в общей комнате и обдумывали события последних дней. От грубо сложенной изразцовой печи в углу исходило приятное тепло. В подставке на столе тлела щепка и наполняла комнату тусклым светом. Под лавкой возились в клетках несколько куриц.

Палач и лекарь нехотя прихлебывали травяной чай, приготовленный Магдаленой. Симон с радостью предпочел бы кофе, но Магдалена запретила употреблять бодрящий напиток – в его нынешнем состоянии, пояснила она, успокаивающий отвар пойдет ему на пользу. Симону показалось, что она не позволила ему выпить кофе еще и потому, что он ездил в Штайнгаден с Бенедиктой. И вообще Магдалена была угрюмой и молчаливой. Когда он захотел до нее дотронуться, она отстранилась от него и занялась горшком на очаге. И избегала смотреть Симону в глаза.

Головы, как у палача, так и у лекаря, были перевязаны. У Куизля ко всему прочему были перевязаны и обе руки, что не мешало ему в одной руке держать кружку, а в другой – дымящуюся трубку. В двух словах он рассказал Симону о нападении в крипте. Теперь им предстояло решить, что предпринять дальше.

– Так, что мы теперь имеем? – начал Симон. – В крипте под церковью Святого Лоренца покоятся останки тамплиера. Во всяком случае, надпись на гробнице позволяет предположить такое. – Слегка поморщившись, он глотнул травяного отвара. – Сама церковь много сотен лет назад принадлежала тамплиерам, потом ее продали премонстрантам. Продавцом выступил некий Фридрих Вильдграф, магистр ордена тамплиеров в Священной Римской империи. Бенедикта считает…

– Не надо мне тут про свою Бенедикту! – насмешливо бросила Магдалена. – Может, вы были в Штайнгадене вовсе и не до полудня. Позабавились в каком-нибудь сарае, а с утра взялись за ручки да и явились сюда, выдумали историю с разбойниками и выложили…

– Магдалена, помолчи и не неси чепухи. Лучше подумай вместе с нами, толку от этого больше.

Голос отца звучал спокойно, однако Магдалена знала, что ей не стоит перегибать палку. Сразу после обеда они с Симоном уже успели серьезно побеседовать. Молодой человек заверил ее, что между ним и Бенедиктой ничего нет. Но то, как он при этом отводил глаза, заставило Магдалену усомниться.

– Может, в крипте как раз и лежат останки этого самого Фридриха Вильдграфа, – заметила она.

– То же самое предположила и Бенедикта, – сказал Симон, пожав плечами.

– Чепуха, – палач достал из-под стола бутылку с чем-то крепким и влил ее содержимое в кружку с отваром. – Этот тамплиер лишь продал земельный участок. С чего бы его тут же и хоронить? Кроме того, такой видный господин наверняка, чтобы коротать время до Страшного суда, подыскал себе местечко поприличнее нашей перекошенной церквушки.

Против этого ни Симону, ни Магдалене возразить было нечего.

– Пусть так, – продолжил Симон. – В любом случае там могила тамплиера. Толстяк Коппмейер ее находит, кто-то слишком много болтает, и пастора находят вдруг мертвым.

– В любом случае эти люди до сих пор где-то поблизости, – вставила Магдалена. – Они уже несколько дней шныряют по округе и беседуют в трактирах на латыни! – Девушка еще раз рассказала им о том, что выяснила в Альтенштадте. – Трактирщик Штрассер считает, что это были монахи, – заключила она. – Богатые, образованные люди. И от одного из них несло духами, как от толпы французов.

– Будь я проклят, где были тогда мои мозги!

Куизль врезал себе кулаком по лбу. Потом достал кусок материи, который раздобыл в крипте.

– Чуть не забыл. Я оторвал это в церкви с плаща у одного из бандитов. Уверен, это тот же самый ублюдок, который позавчера побывал в замке у Лехнера. Чуть не затоптал меня.

– Вы в этом точно уверены? – переспросил Симон.

– Вне всякого сомнения. Это были те же самые духи. Такого я не перепутаю! – Он сжал черную тряпицу в ладони, словно пытался выжать пропитавший ее запах.

– Лехнер – участник заговора, стоившего жизни толстяку Коппмейеру? – Симон покачал недоверчиво головой. – Пусть секретарь и отъявленный интриган, но такое ему не к лицу.

– Так или иначе, – проворчал Куизль, – он запретил мне вмешиваться. С завтрашнего дня мне придется разыскивать для него грабителей по лесам.

– Ты? Но с какой стати, отец? – Магдалена раскрыла рот от удивления.

– Потому что Лехнер считает, что я единственный, кто способен на это. И таким образом он от меня отделается.

Якоб в нескольких словах объяснил, чего от него требовал секретарь.

– Он, как я понимаю, решил попридержать меня в стороне, – проворчал палач. – Но от меня так просто не отделаешься. Я отыщу подлецов, которые сотворили со мной такое, или не быть мне Куизлем.

Симон сглотнул. Он не хотел даже представлять себе, что палач сделает с этими убийцами, если действительно до них доберется.

– Пока я бегаю по лесам, поискать их для меня придется тебе, – сказал Куизль, повернувшись к Симону. – До Коппмейера мне дела нет, но теперь они зашли слишком далеко. Никто не смеет запирать палача в гробу, никто, и уж тем более не эти бродячие оборванцы!

Плавным движением Якоб достал мраморную табличку, которую до этого держал под лавкой.

– Решение где-то здесь, – проговорил он и провел по строкам перевязанными пальцами. – Этот умник рыцарь при жизни что-то запрятал, и мы найдем это, если отгадаем загадку. Голову даю на отсечение.

– Но возможно, что это обыкновенная надгробная надпись и ничего больше, – предположил Симон.

– Как бы не так! – упрямился палач. – Эти отравители тоже интересовались табличкой, во всяком случае, лежала она уже не в гробу. Решение вот, у нас перед глазами!

Симон еще раз взглянул на необычную надпись.

И дам двум свидетелям Моим, и будут они пророчествовать. И когда кончат они свидетельство свое, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьет их.

Он принялся раздумывать, что бы могли значить эти слова. Если это отсылка к какому-нибудь месту, значит, место наверняка известное. И если есть хоть какая-то надежда это самое место найти, то только если оно до сих пор существует. Через три сотни лет…

Два свидетеля… Зверь, что победит их и убьет…

Перед глазами то всплывали, то снова исчезали всевозможные образы. Воины и чудовища, рыцари и драконы. Внезапно что-то всколыхнулось в его памяти и засело в голове.

Два свидетеля… Зверь…

– Есть! – неожиданно закричал лекарь. – Все очень просто, если знать. Все время у нас перед глазами было!

– Ты это о чем? – спросила Магдалена.

Симон вскочил со стула. Одна из кружек с травяным отваром опрокинулась, и ее содержимое выплеснулось на стол. Теперь уже и палач смотрел на лекаря озадаченно.

– Говори уже, – сказал он. – И прекрати, пожалуйста, скакать как сущий черт.

Симон остановился, но обратно садиться не стал.

– Я… сначала мне нужно кое-что проверить, – хрипло проговорил он. – У вас есть дома Библия?

Куизль поднялся, прошел в свою комнатку и вернулся с потрепанной книгой.

– И у палача дома найдется место слову Божьему, – пробурчал он и вручил Библию лекарю.

Симон принялся ее перелистывать, пока наконец не отыскал нужную страницу.

– Вот! – сказал он торжествующе и показал на строки. – Откровение Иоанна Богослова, глава одиннадцать. Вот он, этот стих! – Он принялся зачитывать: – И дам двум свидетелям моим, и будут они пророчествовать… – Симон взволнованно поднял глаза. – Два свидетеля – это Енох, сын Каина, и пророк Илия! После того как они сразятся со зверем, наступает день Страшного суда!

Магдалена со скучающим видом пожала плечами:

– Замечательно, что ты разбираешься в Библии. Но где нам взять этих… свидетелей? Во всяком случае, в Шонгау я ничего подобного не встречала.

Симон расплылся в улыбке.

– В Шонгау их действительно нет, – ответил он. – В Альтенштадте. Они красуются над входом в базилику Святого Михаила. Полагаю, сегодня нам еще стоит наведаться в ту прекрасную церковь.


Глядя на рельеф над порталом, все трое гадали про себя, почему раньше не обращали на него внимания. Сцена битвы разыгралась прямо над входом. Рыцарь со щитом и мечом сражался против дракона – и второй человек, которого чудище уже почти проглотило. Сколько раз каждый из них проходил под этим рельефом в базилику!

– Я и в других церквях видел эту картину, – пробормотал Симон. – Священник в Ингольштадте однажды объяснял мне, что когда-то она символизировала приближение Страшного суда.

– Тогда Страшный суд не очень-то и торопится, – заметила Магдалена. – Мы его, по крайней мере, пока не дождались.

– Вы не были на войне, – проговорил Куизль, разглядывая брызжущего слюной дракона, его когти и крылья. – Иначе поняли бы, что четыре всадника апокалипсиса давно уже прокатились по нашим землям.

– Прекрати брюзжать, отец, – сказала Магдалена. – Лучше помоги нам. – Она повернулась к Симону. – Итак, свидетели есть. Что теперь?

– Где-то должен быть знак, – пробормотал лекарь. – Внутри или снаружи. Предлагаю разделиться. Ты, Магдалена, поищешь вокруг базилики, а мы с твоим отцом пойдем внутрь.

Куизль уже скрылся за дверями, Симон последовал за ним. Оказавшись в базилике Святого Михаила, он, как это часто бывало, испытал чувство трепета. Великий Бог Альтенштадта благосклонно взирал на них со своего распятия выше человеческого роста. Давно наступил вечер, и, кроме лекаря с палачом, в церкви почти никого не было. Лишь на передних скамьях сидели несколько пожилых женщин и перебирали подагрическими пальцами четки. Воздух наполнял аромат фимиама. На краткий миг Симон позабыл, для чего явился сюда, и молитвенно сложил руки. Сравнив роскошный монастырь в Штайнгадене и базилику в Альтенштадте, он понял, что здесь присутствие Бога чувствуется много явственнее.

Пока Симон, погруженный в свои мысли, уставился на распятие, Якоб стремительно прошагал по главному нефу и принялся сосредоточенно разглядывать фрески у алтаря. Затем прошелся вдоль боковых нефов. Стену левого давно почившие художники разукрасили образами четырнадцати святых помощников; с фрески над входом нависал святой Христофор, устремив на палача укоризненный взгляд.

– Ничего, – пробурчал Куизль. – Ничего не нахожу. Похоже, ошибся ты.

– Нужно искать дальше, – настоял Симон. – Здесь наверняка что-то есть. Просто хорошо спрятано. Может…

Его слова прервал крик, донесшийся с улицы. Кричала Магдалена. Они бросились наружу и увидели ее на краю заснеженного кладбища, окружавшего базилику. Магдалена встала перед левой стеной и показала на небольшую, с ладонь величиной, табличку, почти скрытую под плющом. Девушка раздвинула обледенелые сорняки.

– Вот! – воскликнула она. – Это здесь! Симон, ты был прав!

Старая и ветхая на вид каменная табличка была вделана в углубление в стене. Высеченная по камню надпись гласила:

Fridericus Wildergraue

Magister Domus Templi in Alemania

Anno domini MCCCXXIX

Sanctus Cyriacus, salva me

– Надгробная плита Фридриха Вильдграфа, – прошептал Симон. – Умер в 1329…

– Но почему плита здесь, если сам тамплиер покоится в церкви Святого Лоренца? – спросила Магдалена.

Симон пожал плечами.

– В 1329 году тамплиеры уже двадцать лет были вне закона, – ответил он. – Может, хоронить немецкого магистра здесь было слишком опасно. Не исключено, что эта надпись – единственное, чего удалось добиться при тогдашнем священнике. – Он провел рукой по высеченным буквам. – А может, эту табличку оставили лишь для того, чтобы навести нас на верный след…

– Вместо того чтобы болтать без толку, можно просто проверить. – Палач вынул нож и принялся отковыривать раствор вокруг таблички.

– Но папа! – прошептала Магдалена. – Если нас увидит пастор…

– Пастор сейчас готовится к вечерней службе и, наверное, упивается церковным винцом, – ответил Куизль, не прерывая своего занятия. – Но ты, если хочешь, можешь спросить у него разрешения.

Вскоре вокруг таблички образовалась бороздка. Палач взялся за нож, как за рычаг, и табличка выпала в рыхлый снег.

За ней открылась лишь серая порода.

Симон постучал по ней. Камень был твердый. Им открылся лишь участок огромной каменной глыбы. Незыблемой, как и все булыжники, из которых выстроили церковь.

– Проклятье! – крикнул он. – Такого просто быть не может! Этот рыцарь нас за дураков держит?

Лекарь пнул по мерзлой стене, что ей нисколько не повредило. Зато у Симона заболели обмороженные пальцы. Наконец он медленно вдохнул и выдохнул.

– Хорошо. Загадка привела нас к базилике, – пробормотал он. – Здесь мы нашли надгробную плиту. Что мы недоглядели?

Палач поднял табличку, до сих пор лежавшую на снегу.

– Sanctus Cyriacus, salva me, – проговорил он. – Спаси меня, святой Кириак… Странно, что он выбрал именно этого святого. Насколько я знаю, этот самый Кириак был мучеником, которого облили кипящим маслом, а потом обезглавили.

– В предсмертный час святой Кириак выступает святым защитником от искушений, – сказал Симон. – Для тамплиера, обвиненного в измене и содомии, не такой уж и плохой покровитель.

– А в церкви разве не четырнадцать святых нарисованы? – спросил Куизль. – Святого Кириака я среди них не видел.

Симона бросило сначала в жар, потом в холод. Святые помощники на южном нефе! И как он сразу не догадался?

Не дожидаясь остальных, он обежал вокруг церкви, влетел внутрь и оказался у бокового нефа перед изображениями святых помощников. Они выстроились друг над другом парами. На самом верху находилась святая Варвара, покровительница умирающих и защитница от огня и молний; за ней следовали святой Христофор и святая Маргарита, покровительница рожениц; святой Георгий и святой Власий, защищавший от болезней горла. Далее следовали еще девять помощников, однако святого Кириака среди них не было.

Место его занимал другой святой, имя которого значилось мелким шрифтом под изображением.

Sanctus Fridericus. Святой Фридерик…

Прочитав надпись, Симон едва не рассмеялся. Вероятно, никто из множества прихожан до сих пор не обратил внимания на ошибку. Святой этот был изображен в епископских одеяниях, митре и с посохом. Правую руку он, словно принимая под свою защиту, простер над крепостью, которая возвышалась на горе, покрытой лесами. Присмотревшись внимательнее, можно было разглядеть, что он касался крепости указательным пальцем.

Тем временем к фрескам подошли Куизль с дочерью. Симон показал на изображение святого Фридерика.

– Он сотни лет всех водил за нос! – выкрикнул он со смехом, так что некоторые из молившихся женщин укоризненно на него оглянулись. – Святой Фридерик! – добавил он шепотом, но все еще ухмыляясь. – Он просто использовал собственное имя! Вот это, я понимаю, богохульство!

– Но что же тот тамплиер хотел нам этим сказать? – спросила Магдалена и растерянно взглянула на фреску. – Может, он просто смеется над нами?

Куизль приблизился к изображению почти вплотную. Наконец он легонько тронул крепость рядом со святым. Там вырисовывалась бурая точка, размером не больше мушиного пятнышка.

– Вот, – сказал палач. – Это здесь.

Из недр своего плаща он вынул шлифованную линзу и поднес ее к пятнышку. Сквозь нее вдруг проявились два слова, написанные тонкими неровными мазками:

Castrum Guelphorum…

– Старый замок Вельфов, – прошептал Симон. – На вершине горы Шлоссберг над Пайтингом. Господи, от него же остались одни развалины… – Он вздохнул и потер уставшие глаза. – Боюсь, поиски затянутся дольше, чем мы ожидали вначале.


Снаружи, на церковном кладбище, стоял незнакомец в черных одеждах и расточал сладковатый фиалковый аромат. В дрожащих руках он сжимал каменную табличку, которая осталась лежать на снегу.

Возможно ли такое? Палач все еще разгуливал среди живых и, вероятно, обнаружил новый знак! Возможно, такова часть божьего промысла, что этот Куизль не задохнулся в саркофаге. Незнакомец счел подобный способ убийства наиболее подходящим тому, кто сам столько людей отправил на тот свет. Что ж, человек этот остался жив и нашел разгадку. Он, его дочь и этот всезнающий лекарь… Почему же им самим это не удалось? Разве не было в их рядах сведущего знатока? Они тоже прочли изречение на мраморной табличке в крипте, но до такого додуматься не смогли.

Уже который день они, как оборванные скитальцы, ютились в крестьянских сараях, лишь бы не вызывать подозрений. Они жили на одном только хлебе и собственной вере, они мерзли и молились, и единственное, что их поддерживало, это осознание, что они избранные. Избранники Господа. Deus lo vult

Незнакомец выругался на латыни и следом прочел короткую молитву, испрашивая прощения у Творца за свое маленькое прегрешение. И попытался упорядочить мысли.

Собственно, все было предельно просто. Они и дальше, словно гончие, будут следовать по пятам за этими троими. Отыщут сокровище, и магистр даст им свое благословение. Они заслужили место в раю, хоть путь туда холоден и тернист.

Незнакомец перекрестился и улыбнулся, затем осторожно положил табличку обратно в снег и, спрятавшись за надгробной плитой, стал ждать, пока те трое выйдут из базилики.


Первоначальная радость Симона по поводу подсказки, обнаруженной в базилике Святого Михаила, в одночасье сменилась замешательством и гневом. Причина тому упрямо шагала рядом с ним. Они с Магдаленой молча шли по узкой тропинке в сторону Шонгау. Несколько раз дочь палача поскальзывалась, но когда Симон пытался ей помочь, она резко отталкивала его руку. Что с ней случилось? Ни слова одобрения о его находке, только это молчание.

Куизль распрощался с ними еще в Альтенштадте. Он с ворчанием скрылся в узком переулке и только бросил через плечо, что ему нужно уладить кое-что с кузнецом с Мельничной дороги. Рано утром он по распоряжению секретаря должен явиться на рыночную площадь, чтобы с отрядом горожан прочесать леса вокруг Шонгау и разыскать банду грабителей. Симон понимал, что по этой причине в ближайшие дни на Куизля рассчитывать не сможет. Кроме того, лекарь предполагал, что имелась еще одна причина, по которой Якоб расстался с ними уже в Альтенштадте. Палач хотел оставить их наедине; он наверняка чувствовал, что между Симоном и Магдаленой что-то не заладилось. Но он прогадал. С самого начала они с Магдаленой не обменялись ни словом. Когда перед ними уже показались ворота Шонгау, у Симона лопнуло терпение.

– Магдалена, да что с тобой случилось?

– Это со мной-то что случилось? – Она устремила на него дерзкий взгляд. – Спроси лучше, что с тобой случилось. Строишь глазки этой Бенедикте, а с меня и того хватит, что стряпаю да убираю. Но эта Бенедикта к тому же еще и знатная дама!

Симон закатил глаза.

– Магдалена, мы ведь об этом уже говорили. Между мной и Бенедиктой Коппмейер ничего нет, – заговорил он осторожно. – Она спасла мне жизнь, она удивительная женщина, но…

– Удивительная женщина! Ха! – Магдалена остановилась и сверкнула на него глазами. – Изысканно говорить, это она умеет, твоя удивительная женщина. Платье у нее красивое и дорогое, да вот только скрывается под ним не иначе как расфуфыренная городская потаскуха!

– Магдалена, я запрещаю тебе…

– Ничего ты мне не запретишь, бабник! – Магдалену было не остановить. – Думаешь, я не вижу, как ты за моей спиной с другими девками разгуливаешь? Но я ведь дочь палача, могу и потерпеть! Шлюха она, эта твоя Бенедикта, вот что я тебе скажу!

– Шлюха, значит? – У Симона иссякло терпение. В его голосе послышались ледяные нотки. – У этой… шлюхи воспитания и манер больше, чем ты за три жизни усвоишь. Она умеет себя вести, хорошо говорит на немецком, а не лопочет. Она даже французский знает! Она изысканная дама, а не какая-то там дочка палача!

В нос ему угодил кусок льда, и на какой-то миг у лекаря потемнело в глазах. Когда вернулась способность соображать, он почувствовал, что из носа по лицу растекается кровь. Симон зажал ноздри, но все равно капли то и дело падали на снег и образовывали замысловатый узор.

– Магдалена! – прокричал он гнусавым голосом, не отнимая руку от носа. – Подожди, я не это имел в виду!

Но девушка уже скрылась за главными воротами.

Ругаясь вполголоса, он зашагал в город, не забывая при этом следить, чтобы кровь не закапала дорогой сюртук. Ну почему Магдалена всегда такая вспыльчивая! Симон понимал, что наговорил глупостей. Как бы он хотел теперь попросить у нее прощения, взять за руку и сказать, что она единственная, кого он по-настоящему любит!.. Но Магдалена как сквозь землю провалилась.

– Магдалена! – выкрикивал Симон без устали и заглядывал в каждый проулок. – Вернись! Мне очень жаль!

Прохожие вопросительно на него поглядывали, но лекарь опустил голову и спешил дальше. Должна же она где-нибудь найтись! Свернув за угол, он едва не затоптал мелкую собачонку, которая с визгом унеслась прочь. Симон торопливо шагал мимо заснеженных повозок и обгонял укутанных горожан, беспокойный взгляд его скользил по прохожим. Снова началась метель, и люди стали похожи на призраки. Магдалены нигде не было видно. Лекарь повернул на Монетную улицу и услышал позади себя хорошо знакомый голос:

– Симон?

Он обернулся. Перед входом в церковь вознесения Девы Марии стояла Бенедикта и обеспокоенно смотрела на лекаря. Она, вероятно, как раз вышла из приходской церкви Шонгау.

– У вас кровь! – воскликнула она. – Что случилось?

– Ничего, – пробормотал Симон. – Я… упал, вот и все.

– Дайте-ка посмотреть.

Она подошла к нему, вынула кружевной платок и решительными движениями принялась стирать кровь с его лица. Прикосновения причиняли боль, и все же Симону они казались приятными.

– Лед перед воротами, – прошептал он гнусаво, пока она оттирала его нос. – Я и поскользнулся.

– Вам нужна горячая вода, чтобы промыть рану. Идемте.

Она, словно матушка, взяла его за рукав и повела за собой.

– Куда мы идем? – спросил Симон.

– В трактир Земера, где я остановилась, – ответила Бенедикта. – Там для вас наверняка найдется чашка горячей воды и кружка пряного вина. А потом можете рассказать мне, что вам удалось разузнать за это время.

Симон задумался на мгновение. Вообще-то он хотел еще поискать Магдалену. Да и отец его дома заждался. Этой проклятой лихорадкой заражалось все больше народу, и всех нужно было лечить. Но разве мог он отказаться от кружки пряного вина? Магдалена, скорее всего, уже добралась до Кожевенной улицы, сидела дома и дулась на лекаря. Возможно, будет лучше даже подождать некоторое время, пока злость ее поутихнет.

Тем более ему действительно было что рассказать. В последние дни произошло слишком много всего, и Симону просто необходим был кто-нибудь, кто его выслушает. В радостном предвкушении он последовал за Бенедиктой к трактиру Земера. Когда они вошли внутрь, распухший нос лекаря защекотал аромат свежеиспеченного пирога и подогретого вина.


Магдалена размазывала слезы по лицу и не разбирая дороги бежала по улицам Шонгау. Мимо нее сновали люди, но девушка никого не замечала. Она была просто в бешенстве. И как он только мог так низко с ней обойтись! Может, это действительно правда и они с Симоном просто не подходили друг другу? Она, дочь палача и живодера, отпрыск позорной профессии – и он, ученый лекарь, которым восхищаются все местные женщины, который ходит в начищенных сапогах, и каждая пуговичка на нем блестит. И у самого при этом за душой ни гроша! Деньги и одежды ему одалживали или дарили многочисленные поклонницы, которые за ним увивались. Магдалена стиснула зубы. Слишком долго продолжалось это безобразие, давно пора положить ему конец. Пусть она бесчестная и грязная дочь палача, но и у нее была своя гордость.

Из раздумий Магдалену вырвал кашель и детский плач. От главных ворот она без всякого намерения свернула на примыкавшую справа тесную улочку и бродила теперь среди узких проулков квартала перед Девичьими воротами, населенного бедняками. В воздухе стоял резкий запах травильного раствора. Из домика красильщика поднимался едкий пар, на деревянной решетке перед дверьми висела серая свежевыкрашенная одежда. Магдалена огляделась и прислушалась. Плач определенно доносился из домика. Проходя мимо покосившейся лачуги с соломенной крышей, она увидела в дверях бледную женщину с осунувшимся лицом.

– Ты ведь дочка Куизля, так?

Магдалена не заметила в ее взгляде ничего враждебного, поэтому остановилась и кивнула.

– Ты, должно быть, хорошая знахарка, – продолжила женщина. – Жене Майера помогла двух близнецов родить, и они живы еще. И дочке синильщика, шалаве этой, порошок дала, чтобы брюхо дальше не росло…

Магдалена осторожно огляделась по сторонам.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – ответила она.

– Будет тебе, – женщина небрежно махнула рукой. – У нас тут спокойно можно говорить. Каждый второй здесь к твоему отцу ходил, чтобы от живота избавиться или любовного зелья купить. – Она захихикала, из-за потрескавшихся губ показались несколько черных пеньков. – Молоденького лекаря могут себе позволить только толстосумы или те, кто ему глазки состроит. Хотя кому я это рассказываю…

– Чего ты от меня хочешь? – спросила Магдалена. – У меня нет времени на твою болтовню.

Лицо женщины сразу же стало серьезным.

– Моей маленькой Лизбет плохо. Думаю, у нее та самая лихорадка. Но на врача у нас нет денег. Вот если бы ты ее посмотрела…

Она показала на дверь, приглашая войти, и одновременно изобразила жалкое подобие реверанса. От прежней насмешки в глазах не осталось и следа. Она снова стала отчаявшейся матерью, опасающейся за жизнь своего ребенка.

Магдалена пожала плечами:

– Посмотреть могу. Но обещать ничего не буду.

Она вошла в задымленную хижину. Над открытым очагом на ржавой треноге висел котел, над которым клубился густой едкий дым. Чадило так, что большая часть комнаты скрывалась в дыму. Магдалена разглядела шаткий стол, бочонок прогорклого масла, скамейку и несколько набитых соломой мешков в углу. Оттуда и доносился плач. Приблизившись, Магдалена увидела на полу свернувшийся живой комочек. Там лежала девочка лет десяти. Лицо ее побледнело и осунулось, под глазами, словно черными полумесяцами, запали круги, зрачки тревожно метались из стороны в сторону. Девочка хрипло кашляла и сплевывала красную мокроту. Магдалена сразу поняла, что у нее та же самая лихорадка, которая в последние недели стольких жителей прибрала к рукам. Она склонилась над девочкой и погладила ее горячий лоб.

– Все будет хорошо, – прошептала она.

Девочка закрыла глаза, и дыхание ее немного успокоилось.

– Принеси мне горячей воды, – крикнула Магдалена через плечо.

Обеспокоенная красильщица убежала и вернулась с дымящейся кружкой. Магдалена вынула из кармана кожаный мешочек и насыпала в кружку серого порошка.

– Три дня утром и вечером давай ей отсюда по глотку, – сказала она. – А сейчас сразу три глотка. Здесь арника, зверобой и другие травы, ты их все равно не знаешь. Это поможет ей уснуть и смягчит кашель. – Она развела руками. – Большего я сделать не могу.

Красильщица со страхом взглянула на Магдалену и вцепилась пальцами в кружку.

– Она выздоровеет? Она все, что у меня осталось. Мужу, Йозефу, прошлым летом дым от красок все внутренности изъел. Он под конец кровью сплевывал, как вот сейчас Лизбет.

– Других детей у тебя нет? – сочувственно спросила Магдалена.

– Всех, всех у меня оспа отняла. Вот, Лизбет только и осталась…

Глаза женщины наполнились слезами. Она сжала губы и неподвижно уставилась вдаль. Девочке, похоже, удалось уснуть, но при каждом вдохе из худой груди вырывался хрип.

Подавшись внезапному порыву, Магдалена потянулась к шее и сняла цепочку, на которой через равные промежутки висели привязанные амулеты. Оправленный в олово волчий клык, кровавик, серебряная стрела святого Себастьяна, лапка крота, кусок хрусталя, крошечный освященный мешочек… Это была так называемая цепочка оберегов, призванная защищать от несчастий и зол. Магдалена сорвала с нее волчий клык, склонилась над девочкой и вложила зуб в ее слабую руку. Не просыпаясь, девочка сжала ладошку в кулак.

– Что это? – опасливо спросила мать.

– Он будет ее оберегать, – успокоила Магдалена женщину. – Отец наложил на него сильные защитные заклятия.

Пусть это и не было правдой, Магдалена знала, что зачастую вера, надежда и любовь оказывались действеннее самых лучших лекарств. Эту цепочку она, будучи совсем еще ребенком, получила в подарок от отца. Каждый раз, когда ей становилось страшно или если она чувствовала угрозу, Магдалена всегда касалась этой цепочки. Амулеты придавали ей сил, а теперь часть этой силы должна была перейти к маленькой девочке.

– Я за всю жизнь не расплачусь, – заметила женщина. – Я бедная красильщица…

Магдалена отмахнулась.

– Отец застрелил волка в прошлом году. У нас дома зубов этих еще на весь город хватит. – Она заговорщицки подмигнула. – Важно, что на них наложены заклятия. Ты ведь меня не выдашь, да?

Женщина лишь помотала головой, не зная, чем отблагодарить дочь палача за подарок. Потом она кое-что вспомнила, и лицо ее просияло.

– Денег у меня нет, – сказала она. – Но, быть может, я смогу помочь тебе. Твой отец ведь ходил в Альтенштадт по поводу мертвого пастора.

Магдалена насторожилась.

– Откуда ты знаешь?

Женщина пожала плечами.

– Люди всякое болтают. И поговаривают, что его отравили. Так вот, слушай… – Она осторожно огляделась и понизила голос: – Я несколько дней назад ходила к Коппмейеру, относила выкрашенное полотно для мессы. Подхожу к дому, а там с пастором какой-то человек разговаривает. Это монах был, в черной рясе. Но под ней белое тонкое сукно, не те ужасные лохмотья, что у нас носят.

– А потом? – спросила Магдалена.

– Монах что-то тихо говорил Коппмейеру. А пастор уж точно испугался, по нему видно было. Глаза у него так и повылазили. Потом монах еще что-то ему прошептал и вышел к лошади. Я только и успела что за доски спрятаться.

– А как он выглядел? – допытывалась Магдалена.

– Много я и не разглядела из-за капюшона и рясы… – Она запнулась. – Но было кое-что странное…

– Что? Говори же!

– Когда монах на лошадь влезал, он наклонился, и тогда под рясой я увидела золотую цепь. А на ней висел крест, большой, красивый. Но выглядел крест не так, как у нас в церквях.

Магдалена почувствовала, как от волнения сдавило горло.

– Как… и как же он выглядел?

– Ну, у него вместо одной поперечины было две. И верхняя короче нижней. И крест весь из золота. Я таких еще никогда не видела.

Магдалена задумалась на мгновение. Она тоже не могла припомнить, чтобы ей попадались такие кресты.

– Что было потом? – спросила она наконец.

Красильщица пожала плечами.

– Потом я отдала Коппмейеру полотна. Он так и не пришел в себя, вручил мне на два пфеннига больше и отправил домой. Я толстяка пастора таким испуганным еще никогда не видела. Он ведь силен был, как медведь!

Магдалена кивнула.

– Ты мне очень помогла. Благодарю. – Задумчиво направилась к двери и сказала с порога: – Не забывай давать дочке лекарство. Если через три дня не станет лучше, приходи к нам домой, – она усмехнулась. – Если не побоишься. Мой отец убивает лишь тех, кто этого заслужил.

Красильщица смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом. Девочка снова закашлялась. Молясь вполголоса, мать вернулась в дом к дочери.


Симон сидел с Бенедиктой за дальним столом в «Звезде» и попивал из кружки подогретое вино. Кровь уже не текла, но лекарь чувствовал, что нос его с каждой минутой распухал все больше. Смотрелся он теперь, скорее всего, безобразно. Молодой лекарь стал разглядывать остальных гостей. С наступлением вечера зал начал постепенно заполняться купцами, которые остановились здесь на ночлег, зажиточными ремесленниками и несколькими советниками. Трактир принадлежал Карлу Земеру, первому бургомистру города, и считался лучшим заведением в округе. Соответственно статусу были и гости. В низком, обшитом досками зале чувствовался домашний уют. В углу разместилась большая каменная печь, и в ней жарко полыхал огонь. С потолка свисали подсвечники и наполняли комнату теплым светом. Пахло корицей, гвоздикой и густым супом.

Симон заходил сюда крайне редко – чаще он сидел в кабаках, что находились в квартале за городским амбаром. Вино и пиво там были дешевле, но и голова от них потом болела сильнее. Ему нравилось, когда какой-нибудь подмастерье или ученик хватал скрипку и играл, а остальные гости отбивали ногами в такт музыке, и девушки кружили юбки. У Земера все происходило более благонравно. Двое торговцев рядом с их столом негромко обсуждали последние цены, а еще дальше советник Иоганн Пюхнер в очередной раз пытался подольститься к служанке и приглашал ее выпить с ним вина. Девушка с насмешливым видом поставила перед ним кружку дорогого эльзасского вина и, захихикав, скрылась на кухне.

Бенедикта пока удерживалась от расспросов и лишь временами отирала кровь с носа Симона. Погрузившись в раздумья, она потягивала разбавленное вино из кружки и, так же как лекарь, внимательно разглядывала гостей. Наконец она заговорила с ним:

– Я решила еще на несколько дней остаться в Шонгау. Делами в Штайнгадене не хуже меня занимается мой доверенный. К тому же сегодня мне удалось наладить связь с несколькими виноторговцами из Аугсбурга. – Вздохнула. – Но, разумеется, задерживаюсь я прежде всего из-за брата. Я не успокоюсь, пока не поймают этих проклятых убийц. Вы смогли что-нибудь выяснить по поводу его смерти?

Симон ненадолго задумался. А потом рассказал ей о том, как они разгадали загадку, о находке в базилике Альтенштадта и что в поисках следующей подсказки он намеревается осмотреть руины замка Вельфов. Бенедикта помрачнела.

– Но как это все связано с моим братом? Он ведь не мог всего этого знать!

Симон глотнул вина и продолжил:

– Разумеется, ваш брат не мог знать всей правды. Но он узнал о гробнице под церковью, кому-то о ней рассказал, а этот кто-то не пожелал излишней огласки.

– Излишней огласки? – Бенедикта взглянула на него с недоверием. – Да что там нашлось-то, кроме каких-то идиотских загадок? Состарившийся рыцарь решил подшутить. – Она пожала плечами. – Возможно, этот Вильдграф просто не обделен чувством юмора, и все, что вы отыщете в развалинах замка, – это грубый стишок про любопытство кое-каких людей.

Симон покачал головой:

– Это не вяжется с образом мыслей тамплиеров. Это был орден, объединивший в себе добродетели христианства и рыцарства, а не сборище шутов. Первая загадка восходит к Откровению Иоанна, вторая связана с древним дворянским родом, Вельфами. Совпадения быть не может. Выглядит все так, словно покойный рыцарь хотел проверить, на что мы годимся. Он, скорее всего, искал людей, которые одинаково хорошо разбираются и в Библии, и в жизни дворянина. Тамплиеры… – он остановился на полуслове.

– Что с вами? – спросила с улыбкой Бенедикта. – Вино ударило в голову?

Симон снова покачал головой, а затем достал книжицу, которую одолжил ему Якоб Шреефогль. Он все еще носил ее с собой в кармане. Раскрыл ее на столе и принялся лихорадочно перелистывать.

– Что это? – спросила Бенедикта и попыталась заглянуть в книгу.

– Это… книга о тамплиерах, – ответил Симон, прекратил перелистывать страницы и вздохнул. – Мне вдруг показалось, что я кое-что вспомнил. Но, видимо, только показалось.

Он в двух словах рассказал ей, что знал об ордене тамплиеров.

– Этот Фридрих Вильдграф, который покоится в крипте, был магистром ордена, – сказал он в заключение. – Судя по договору, который мы видели в Штайнгадене, он, будучи комтуром, властвовал над всей Священной Римской империей и находился у самой вершины власти. Всего через несколько лет тамплиеров начали преследовать по всей Европе и уничтожили. Но их несметные богатства до сих пор не найдены… – Он посмотрел Бенедикте прямо в глаза. – Зачем еще могущественному магистру придумывать подобные загадки, кроме как с целью что-нибудь спрятать? Сначала изречение на саркофаге, теперь это указание в базилике… Этому должна быть какая-то причина!

– Вы думаете…

Симон кивнул.

– Я думаю, Фридрих Вильдграф мог спрятать где-нибудь поблизости сокровища тамплиеров. Или, по крайней мере, часть их.

– Сокровища? – Бенедикта стерла платком капельки вина с губ. – С какой стати тамплиерам прятать что-нибудь на этом богом забытом клочке земли? После всего, что вы рассказали, – они проживали в Париже, Иерусалиме, в Риме наконец! Что же побудило их выбрать именно Пфаффенвинкель… – при этом она сморщилась, как от чего-то противного, – это баварское захолустье, чтобы спрятать здесь свои сокровища?

Симон хлопнул по столу.

– В этом же вся суть! Никто не станет искать сокровища здесь. Французский король, наверное, не нашел бы Пфаффенвинкель, даже если бы герцог обвел его на карте. Горы, леса, болота и горстка необразованных, но честнейших крестьян. Идеальное место!

Бенедикта помолчала некоторое время, а потом кивнула.

– Возможно, вы и правы. – Ее обычно живые глаза теперь стали неподвижны. – Сколько, по-вашему…

– Денег? – Симон пожал плечами. – Трудно сказать. Во всяком случае, больше, чем мы можем себе представить. Не забывайте, французский король велел уничтожить тамплиеров только ради этих сокровищ. Даже если здесь только часть… – Лекарь замолчал и огляделся. – В любом случае следует быть осторожнее, – прошептал он. – Есть люди, которых убили за куда меньшую сумму.

– Есть люди, которые и за куда меньшие деньги пойдут на определенный риск. – Бенедикта подмигнула ему. – Никогда не рассказывайте торговке о зарытых сокровищах, иначе вам от нее ни за что не отделаться. – Она подняла свою кружку. – Мы, полагаю, можем рискнуть. A la vôtre![9]

– A la vôtre! – Симон поднял кружку, и они чокнулись.

Эта женщина из Ландсберга не переставала его удивлять. Но она была права. Даже если где-то в Пфаффенвинкеле зарыта лишь небольшая часть сокровища тамплиеров, ему больше не придется раздумывать о своем будущем. Он сможет накупить себе горы плащей, сюртуков и новых сапог, а к ним в придачу шляпы с павлиньими перьями, резвую лошадь и чемодан новейших медицинских инструментов. Его репутация в городе взлетит в одно мгновение. И это еще не всё! Кто тогда запретит ему жениться на дочери палача? Он выстроит дом для себя и Магдалены. Как знать, может, они вместе откроют в Шонгау аптеку… Он станет лечить, а она, его жена, – собирать целебные травы и яды по округе… Образцовая пара!

Размечтавшись о своей будущей жизни, Симон не заметил, что из-за стола у дальней стены встал и направился к двери худой незнакомец. Когда он вышел из трактира, по воздуху разнесся едва уловимый запах весны.

6

Магдалена стояла перед церковью и куталась в шерстяной платок. Холод пронизывал до костей. Распрощавшись с красильщицей, она бесцельно бродила по переулкам. Куда ей податься? Симон после ссоры наверняка будет искать ее в родительском доме. Но даже теперь, когда злость ее поутихла, Магдалена не желала его видеть. Возможно, он именно в эти минуты стоит перед домом за Кожевенной улицей и изнывает от беспокойства… Так ему и надо! Нечего было в ее присутствии увиваться за этой девкой. Немного волнения пойдет ему только на пользу – может, тогда в нем проснется хоть капелька совести. Никто из Куизлей не потерпит подобного обращения!

Погрузившись в раздумья, Магдалена брела через рыночную площадь. Вокруг уже начали сгущаться сумерки, заезжий торговец продавал ножи, ножницы и всякую мелочь. В воздухе чувствовался запах поджаренных с медом лесных орехов. Магдалена терла одна о другую озябшие руки и глядела по сторонам. С наступлением вечера прохожих на площади встречалось все меньше. Горожане кутались в потрепанные платки и плащи и, ссутулившись, чтобы снег не задувало в глаза, шагали сквозь несильную вьюгу. Магдалена вглядывалась в их бесстрастные исхудалые лица. Со времен Большой войны прошло не так уж много лет, и люди до сих пор страдали от ее последствий. На некогда богатый город обрушились чума, голод и болезни. И теперь лишь снег прикрывал обвалившуюся со стен штукатурку и замерзшие нечистоты по улицам. Между домами одиноко ютились развалины с провалившимися крышами – молчаливые свидетели тех дней, когда от чумы вымирали целые семьи. За последние десятилетия Шонгау потерял более трети жителей. Не было такой семьи, где бы не оплакивали хотя бы одного умершего. В детстве Магдалена часто видела, как трупы целыми дюжинами вывозили на телегах к кладбищу Святого Себастьяна – на старом кладбище у приходской церкви места для такого количества покойников давно не осталось. А теперь в город пришла еще эта лихорадка…

Повинуясь спонтанному побуждению, Магдалена шагнула к трактиру Земера. В кармане у нее осталось еще несколько монет, а после всех огорчений горячее питье пошло бы ей только на пользу. От одной только мысли об этом настроение у нее заметно поднялось. Она уже взялась за дверную ручку, но бросила при этом мимолетный взгляд в круглое окошко слева от входа.

Увиденное повергло ее в шок.

Через стекло вид получался немного размытым. За столом сидели Симон с Бенедиктой. Оба, казалось, были чем-то увлечены. В тусклом свете Магдалене привиделось, что лекарь обнял торговку. Дочь палача бросало то в жар, то в холод. В первый миг у нее возникло неодолимое желание распахнуть дверь, схватить с полки кружку потяжелее и швырнуть в Симона. Вместо этого она просто бросилась бежать через рыночную площадь, не в состоянии о чем-либо думать. По лицу ее текли слезы, замерзая на щеках.

Магдалена добежала до Пастушьих ворот и только тогда пришла в себя. Она стояла всего в нескольких метрах от дома знахарки. Недолго думая, девушка распахнула дверь и влетела внутрь.

Марта Штехлин в изумлении оглянулась. Она сидела за столом в комнате и растирала в ступке засушенные травы. Знахарка уже собралась отчитать Магдалену, но, увидев ее бледное лицо и трясущиеся губы, передумала.

– Девочка моя, что с тобой? – спросила она обеспокоенно. – Неужели из-за тех родов? Не тревожься, ребенок вполне здоров, тебе не следует так…

Магдалена покачала головой, а потом снова разревелась. Штехлин подвела ее к столу, заботливо усадила на скамейку и погладила по голове.

– Что же тогда случилось, милая моя? – пробормотала она и налила ей в кружку горячий отвар из мяты, который только что приготовила.

Слова полились из Магдалены горькой желчью, и она поделилась со знахаркой всеми своими горестями. Штехлин сочувственно покивала.

– Мужчины, они такие, – прошептала она. – Никогда не ценят, что имеют. Но рано или поздно они всегда возвращаются. Мой Ганс, храни Господь его душу… – Она замолчала на полуслове и смущенно потерла глаза, словно в них попала соринка.

– А что с твоим мужем? – спросила Магдалена, желая отвлечься от собственных забот. – Ты мне про него никогда не рассказывала.

– За девками он гонялся, – ответила Штехлин. – Никогда дома не бывал, все по трактирам шатался, стервец… – По ее губам пробежала улыбка. – Но я любила его. Даже когда мы поняли, что детей у нас не будет, и люди начали болтать… мы всегда держались друг друга. И ни одной смазливой служанке не удалось нас разлучить. – Она подмигнула дочери палача.

– Что с ним стало? – Магдалена вытерла слезы и вытянула ноги к очагу.

Знахарка уставилась в пустоту.

– Чума его забрала. Десять зим назад я его похоронила, и с тех пор одна.

В наступившей тишине слышалось лишь потрескивание дров в печи. Магдалена прикусила губу. Черт ее дернул расспрашивать! Она сконфуженно глотнула из дымящейся кружки.

Наконец знахарка встала и прошла к полкам, тянувшимся вдоль всей стены от красного угла до печи.

– Так тому и быть, – сказала она. – Жизнь продолжается.

Ее взгляд заскользил по горшкам и тиглям, рядами выстроившимся на полках. Горшки блестели свежей глазурью, на каждом значился алхимический символ, указывающий на его содержимое. Штехлин заглянула в некоторые из них и покачала головой.

– Мне понадобится мелисса, – пробормотала она. – И спорынья, если ничто другое не поможет.

– Что ты собираешься делать? – спросила Магдалена и встала рядом с ней. – Снова тяжелые роды?

Уже полгода Магдалена была в учении у Марты Штехлин. С тех пор она пять раз помогала принимать роды. На самом деле знахарку звали, только когда возникали сложности. Чаще женщины рожали без посторонней помощи – в одиночку или в кругу семьи, в натопленной комнате или сарае, а иногда даже в поле. Раз Штехлин сейчас проверяла горшки, значит, кому-то снова понадобились ее услуги.

– Жена Хольцхофера… – начала знахарка.

Магдалена с шумом втянула воздух.

– Второго бургомистра?

Знахарка продолжала копаться в горшках.

– У нее давно уже срок подошел. Если к следующей неделе не родит, придется дать ей спорыньи.

Магдалена кивнула. Спорыньей называли плесень, выраставшую на пшенице и овсе. Сильный яд, который вызывал гангрену, но в умеренных дозах помогал добиться схваток.

– А ее у тебя не осталось? – спросила она.

Штехлин тем временем проверила оставшиеся горшки.

– Не только спорыньи. Нет ни мелиссы, ни полыни, ни росянки. И у твоего отца тоже не осталось ни щепотки! – Она вздохнула. – Похоже, придется мне в трескучий мороз еще и в Аугсбург тащиться. Зимой спорынью и полынь раздобыть можно только там, в аптеке. Но что толку! Если с женой Хольцхофера хоть что-нибудь случится, он обвинит во всем знахарку, в итоге меня прогонят из города или дом подожгут…

Магдалену внезапно осенила мысль, и она широко улыбнулась Марте.

– Я могу съездить, – сказала она.

– Ты? – Штехлин недоверчиво на нее взглянула, и девушка старательно закивала.

– Я пока все равно не хочу пересекаться с Симоном. Пускай-ка посмотрит, каково ему будет без меня. Завтра же с утра отправлюсь с первым плотом. – Чем больше Магдалена раздумывала об этой идее, тем заманчивее она ей казалась. – Просто напиши, что тебе нужно и куда мне следует идти в Аугсбурге, – затараторила она. – Наверняка и отцу понадобятся кое-какие пилюли и травы. Тогда вам обоим не придется никуда ехать.

Знахарка задумчиво на нее посмотрела. Потом пожала плечами.

– Почему нет, – пробормотала она. – Ты все-таки хочешь знахаркой стать… Так что побывать разок в аптеке тебе не помешает. И Аугсбург… – Она улыбнулась. – Что ж, в городе ты наверняка сможешь отвлечься. Только смотри не рехнись там. Столько народу ты еще никогда не видела. – Она хлопнула в ладоши. – А теперь за работу! Нужно размолоть листья календулы и смешать с жиром. Корнбихлерша должна получить свою мазь еще до вечера!

Магдалена улыбнулась и принялась ссыпать сухие пахучие листья в ступку. Комнату наполнял запах растопленного гусиного жира, болтовня Штехлин усыпляла, словно журчащий ручей. Симон, отец и мертвый священник стали вдруг очень и очень далекими.


Куизль распахнул сундук, и взору открылась его прошлая жизнь.

Сундук этот долгие годы простоял у палача на чердаке, заваленный мотками веревок и разбитыми бочками, чтобы никто его не увидел. Теперь Якоб спустил его в комнату и отворил бережно хранимым ключом. Он сгреб в сторону измятую, изъеденную молью униформу и вынул свинченный ствол фитильного мушкета. За ним последовал шлифованный украшенный приклад, мешочек со свинцовыми пулями и пояс, на котором висели пороховницы, – в солдатских кругах их называли «двенадцатью апостолами». Затем палач извлек из ножен саблю и проверил лезвие большим пальцем. После стольких лет клинок оставался таким же острым и блестящим, как меч правосудия, с незапамятных времен висевший в красном углу.

На самом дне сундука покоился ящичек из вишневого дерева. Куизль отщелкнул замок и осторожно снял крышку. Внутри лежали два хорошо смазанных пистолета. Палач погладил полированные рукояти, пальцы легли на холодные спусковые крючки. Эти пистолеты обошлись ему в целое состояние. Хотя тогда деньги не играли никакой роли – их проедали, пропивали, тратили направо и налево. У Куизля дрогнули веки. В памяти внезапно всплыли призраки прошлого.

Кто-то дергается в петле под кроной дуба. Вдали полыхает зарево пожара. Маленькая девочка плачет и ползет к нему по обугленным развалинам. Мужчины со смехом играют в кости, рядом с ними куча окровавленных одежд и блестящего барахла… Обугленная детская погремушка…

Он был бригадиром, мастером меча, и всегда сражался в первых рядах, орудуя двуручным клинком, как его научил отец. Ему выдавали двойное жалованье, он получал большую часть добычи. Он считался одним из лучших. Идеальный убийца…

Обугленная погремушка…

Палач помотал головой, чтобы разогнать видения, и закрыл ящичек, пока в памяти еще что-нибудь не всплыло.

За спиной скрипнула дверь, и он развернулся. Это была его дочь. Она распрощалась со знахаркой и, прежде чем стражник успел запереть ворота, пустилась домой. Теперь Магдалена влетела в комнату, лицо ее раскраснелось, и она сгорала от нетерпения сообщить отцу новость.

– Папа, я обещала Штехлин завтра утром поехать в Аугсбург. Пожалуйста, позволь… – Увидев сундук, она замерла. – Что там?

– Ничего такого, что имело бы к тебе отношение, – проворчал палач. – Но если так уж интересно, то там оружие. Завтра начинается травля.

Магдалена повернулась и увидела бережно разложенные на столе саблю, грязный солдатский сюртук и мушкет. Она провела пальцем по усиленному медью дулу мушкета.

– Откуда они у тебя?

– Из прошлого.

Магдалена оторвалась от оружия и посмотрела в глаза отцу.

– Ты никогда не рассказывал мне о своем прошлом. Мама говорит, что ты был настоящим солдатом. Это правда? Почему ты пошел на войну?

Куизль долго молчал.

– Что ты намереваешься делать в будущем? – спросил он наконец.

Магдалена пожала плечами:

– А у меня есть выбор? Я дочь палача, и мне ничего не остается, кроме как выйти замуж за живодера или другого палача. Ты тоже не можешь выбрать иную профессию.

– Вот видишь, – сказал палач. – Война жестока, но она дает человеку свободу. Каждый может убивать, и, если хватит смекалки, сможешь даже стать фельдфебелем или фенрихом, и тогда у тебя будет столько денег, что и пропить невозможно.

– Но почему же ты тогда вернулся? – удивилась Магдалена.

– Потому что в убийствах, как и во всем остальном, должен быть хоть какой-то порядок.

Этим ответом палач и ограничился. Он захлопнул сундук и вызывающе посмотрел на дочь.

– В Аугсбург, значит, собралась? Зачем?

Магдалена пояснила, что знахарке понадобились кое-какие важные ингредиенты, и поэтому она решила отправить ученицу в большой город.

– Мне ей даже безоар придется раздобыть! – договорила она взволнованно.

– Безоар?

– Камень из козьего желудка. Он помогает от бесплодия и при тяжелых родах и…

– Я знаю, что такое безоар, – резко перебил ее палач. – Штехлин он на что дался?

Магдалена пожала плечами:

– Жена второго бургомистра Хольцхофера беременна, но ребенок не желает появляться на свет. И она попросила у Штехлин безоар.

– Тогда ей придется немного раскошелиться, – проворчал палач. – Безоар стоит недешево. То есть в Аугсбург ты отправишься с кучей денег.

Магдалена кивнула.

– Завтра утром Штехлин мне их и передаст.

– А если тебя ограбят?

Магдалена рассмеялась и чмокнула отца в щеку.

– Беспокоишься за меня? Не забывай, я дочь шонгауского палача! Скорее, люди боятся меня, а не я – их, – она улыбнулась. – Ну пожалуйста! Мама сказала, чтобы я у тебя отпрашивалась. Завтра я отправлюсь на плоту, а обратно вернусь с какими-нибудь торговцами из Аугсбурга. Что там может случиться?

Палач вздохнул. Ему всегда было трудно отказывать дочери.

– Хорошо, – ответил он наконец. – Но при условии, что ты и мне кое-что привезешь. Идем-ка посмотрим, что мне нужно…

Он прошел в соседнюю комнатку. У дальней стены до самого потолка высился огромный шкаф. Полки его были забиты книгами вперемешку с пергаментными свитками. Некоторые из ящиков оставались выдвинутыми, и взору открывались бесчисленные горшки, мешочки и склянки. В самый разгар зимы комната дышала летними запахами, ароматами розмарина, имбиря, муската и гвоздики. Шкаф палача славился на весь город и передавался от поколения поколению. Даже знахарка, не говоря уже о лекаре, не могла похвастаться таким набором трав, лекарств и ядов, как у Куизлей.

На шатком столе посреди комнаты в ржавой подставке дотлевала лучина. В тусклом свете Магдалена разглядела несколько раскрытых книг. Среди них – работу Диоскорида о целебных растениях и незнакомую книгу на иностранном языке.

– Что-нибудь по поводу Коппмейера? – спросила она с любопытством.

– Может, и так.

Без лишних объяснений Куизль проверил запасы трав и порошков и написал для Магдалены список.

– Мне нужны еще кое-какие примеси, которыми аптекарям торговать, в общем-то, запрещено, – сказал он. – Сушеная красавка и семена дурмана, а еще квасцы, селитра и мышьяк. Я знаю этих пройдох – заплатишь на пару крейцеров больше, и все продадут. А если нет… – Он ухмыльнулся. – Просто скажи, что ты от палача из Шонгау. Пока что это на всех действовало.

Он вдруг задумчиво посмотрел на дочь.

– Как-то ты внезапно засобиралась… Не в Симоне тут, случаем, дело?

Магдалена скорчила гримасу:

– До Симона мне дела нет. Он и без меня прекрасно обойдется.

Якоб снова заглянул в список.

– Ну если так считаешь… Так тебя, по крайней мере, не коснутся эти убийства. – Лицо его помрачнело. – Не хватало еще, чтобы под конец ты и в эту историю впуталась. Уж я-то чувствую, не скоро она прояснится.

Магдалена подошла к нему поближе.

– Но ты ведь уже узнал, кем могли быть те люди, которые подкараулили тебя в церкви?

Палач покачал головой:

– Это я еще выясню. И уж тогда помилуй их Господь.

Пламя от лучины бросало на его лицо неровные тени. В такие мгновения Магдалена боялась отца. Вот так он и выглядит, подумала она, когда затягивает на ком-нибудь петлю или дробит кости ломом.

– Теперь известно, по крайней мере, что один из них встречался с Коппмейером незадолго до его смерти, – сказала она наконец.

Девушка рассказала отцу о своей встрече с красильщицей и странном золотом кресте, который женщина видела на шее незнакомца. Когда она закончила, палач помотал головой.

– Тамплиеры, латинские фразы, золотые кресты, поперечины… Все уже запутано до невозможности! – Он ударил ладонью по столу, так что в книге перелистнулись несколько страниц. – Во всяком случае, Симон завтра с утра отправится в Пайтинг и попробует найти какую-нибудь подсказку в старых развалинах. Может, тогда мы узнаем что-нибудь об этом проклятом тамплиере, который нас всех за дураков держит. А может, заодно и про наших дружков.

В первое мгновение Магдалена подумала, не отказаться ли ей от своего решения. Что, если Симон действительно отыщет в развалинах замка клад? Или же его там подкараулят те незнакомцы? Не потребуется ли ему ее помощь? Но потом она подумала о путешествии на плоту, о большом городе, новых запахах и лицах. Ей хотелось сбежать подальше отсюда… и от Симона.

Девушка поцеловала отца в лоб и отправилась на второй этаж. Мама и близнецы уже давно легли спать.

– Береги себя, отец, – прошептала она. – Себя и Симона.

И с этими словами скрылась в спальне.

В мерцающем свете лучины палач снова склонился над потрепанными книгами. Красавка, паслен, аконит… Палец его скользил по бесчисленным изображениям ядовитых растений, но ни одно из них по своим действиям не походило на яд, который парализовал его в крипте. Это средство завезли откуда-то издалека, из далекой страны, в этом не возникало сомнений. Вот только как подобный яд попал к этим людям? Может, они и сами были из тех далеких земель? Может, это странствующие монахи из отдаленного монастыря? Один из них разговаривал с необычным акцентом.

И на латыни.

Внезапно ему вспомнилась странная фраза, которую он услышал в крипте.

Deus lo vult… Такова воля Господа…

Куизль со вздохом захлопнул книгу и принялся чистить мушкет. Завтра придется вставать с самого утра. Секретарь Иоганн Лехнер велел жителям прийти на рыночную площадь к шести часам. Юному Фронвизеру придется в одиночку разбираться с тамплиерами, загадками и убийцами, а Куизль будет охотиться на грабителей. В этом занятии палачу не было равных.


Леонард Вейер выругался и прошелся кнутом по спине лошади. Сивая заржала, встала на задние ноги и снова провалилась в глубокий сугроб. Сгущались сумерки, снег валил густыми хлопьями, так что торговцу из Аугсбурга то и дело приходилось закрывать глаза.

Они опаздывали! Хотя и выехали из Шонгау чуть свет, в полдень им стало ясно, что до наступления темноты в Фюссен им ни за что не добраться. Вейер решил ехать по старой дороге через лес. Так получалось дольше, но по ней мало кто ездил, особенно теперь, в разгар зимы. Грабители, скорее всего, подстерегали на широком тракте, протянувшемся вдоль Леха. Аугсбургский торговец сукном был уверен, что ни один разбойник не станет целый день морозить задницу только для того, чтобы потом – и то может быть – встретить одинокого крестьянина с телегой фуража. К тому же о том, что поедет этой дорогой, он рассказал только очень узкому кругу своих коллег из Шонгау и Аугсбурга. И ехал не как обычно, а в самой простой телеге. Даже удобную подпружиненную повозку оставил в Аугсбурге! Кто в нем теперь заподозрит торговца? Он чувствовал себя в безопасности. Но это не отменяло того, что близилась ночь, а они так и не добрались до деревни.

Ближе к вечеру снегопад начал усиливаться, сугробы местами доходили до пояса, и повозка с четырьмя слугами еле продвигалась. В наступивших сумерках даже собственную ладонь разглядеть удавалось с трудом. Справа и слева от дороги, словно черные пальцы, тянулись в небо густые ели. Две вьючные лошади храпели и тянули повозку через рыхлый снег. Колеса утопали в грязи и полузамерзших лужах, так что слугам то и дело приходилось слезать и толкать. Они хлестали усталых тяжеловозов кнутами, но даже самые сильные удары не могли заставить их идти быстрее. Колеса снова провалились в сугроб, двое слуг с руганью расчищали дорогу, пока двое других пытались вытолкать загруженную доверху телегу.

– Проклятье, побыстрее нельзя? Через час стемнеет!

Серая лошадь торговца беспокойно топталась на месте. Руки у Вейера озябли даже в норковых варежках. Голову его венчала шапка из медвежьего меха, до самых колен спускался плащ из лоснившейся шерсти. И все равно торговец замерзал до самых костей. Он дышал на ладони и тер их друг о друга. Изо рта у него валил пар, а брови и подстриженная бородка покрылись инеем.

Торговец опасливо огляделся. За деревьями у обочины, словно черный занавес, повисла тьма, сумерки медленно подбирались к маленькому обозу. Вейер в очередной раз выругался и принялся бранить слуг, которые устало выталкивали повозку из снега. До ближайшего селения оставалось не больше получаса езды! Торговец давно отказался от намерения сегодня же добраться до Фюссена. Теперь он обрадовался бы и дешевому постоялому двору. При всем при этом план был хорош! Из-за банды грабителей теперь ни один крупный торговец Аугсбурга не осмеливался в одиночку выезжать за пределы городских стен, а если и решался, то только в сопровождении дорогущих солдат. Один только Вейер отправился в путь через Шонгау – и сможет теперь диктовать цены по своему усмотрению. Если когда-нибудь доберется до Фюссена… Торговец беспокойно потянулся к заряженному пистолету, висевшему на поясе под плащом. Он взял с собой четверых самых сильных своих людей, каждого вооружил саблей и дубинкой, а у возницы был даже арбалет. Но достаточно ли этого, чтобы остановить банду жадных, оголодавших разбойников? Вейер покачал головой. Полно! Что делать грабителям на неезженой дороге? Никто не знал, что он проедет здесь с особенно ценным грузом.

– Давай уже, проклятая кляча!

Йозеф, его первый слуга, хлестнул одну из лошадей, так что та скакнула вперед и дернула повозку. Колеса наконец высвободились из сугроба, и путешествие продолжилось.

На дороге перед ними обозначилась разъезженная колея. Леонард Вейер улыбнулся. У них получится. Он один станет торговать сукном в Фюссене! Прибыль обещала быть внушительной. Возможно, после этого предприятия он сможет наконец уйти на покой и передаст все дела сыновьям. Тепло очага, хорошее питье, жирный каплун – что еще нужно человеку?

Справа донесся шум – тихий треск в обледенелых ветвях. Вейер прищурился и стал всматриваться во тьму между деревьями, но не увидел ничего, кроме густой хвои. Слуги тоже что-то услышали. Они перешептывались и опасливо озирались по сторонам. Что-то следило за ними из темноты. Потом над самым ухом торговца раздался свист. Взгляд Вейера заскользил вверх по дереву и остановился на середине. Ветви там шевелились, словно живые. Они раскачивались из стороны в сторону, хотя ветра не было.

Слишком поздно он увидел глаза. Они выделялись белым на фоне пепельного лица, скрытого среди ветвей. Чуть ниже показался арбалет, направленный прямо на торговца. Вейер услышал тихий щелчок, и правое плечо пронзила жгучая боль. Он сполз с лошади и инстинктивно потянулся к пистолету, но не нашел его. Вокруг него разразился хаос, тьму прорезали крики. Гремели выстрелы, тяжело дышали дерущиеся мужчины. Раздался пронзительный крик, перешедший затем в хрип. Рядом кто-то упал с грохотом на дорогу. Торговец повернулся в ту сторону и увидел расширенные от ужаса глаза Йозефа, своего первого слуги. Из перерезанного горла на дорогой меховой плащ торговца фонтаном хлестала кровь. Вейер, не веря своим глазам, взирал на резню и убийства. Возможно ли такое?

Кто, ради всего святого, знал, что мы поедем старой дорогой?

Леонард Вейер отпихнул от себя труп и принялся возиться с плащом. Шерсть была до того тяжелая, что он никак не мог найти прорезь, чтобы добраться до пояса. Где же чертов пистолет? Наконец он нащупал холодную сталь и схватился за рукоять. Не обращая внимания на боль в плече, осторожно привстал. Из своего положения он увидел, что двое его слуг уже истекали на земле кровью, а последний схватился с тремя разбойниками. Один из них как раз занес топор и обрушил его слуге на шею. Краем глаза торговец уловил движение слева. Он развернулся и увидел приближавшегося к нему человека. Тот обвязал себе руки и ноги еловыми ветками, а лицо вымазал сажей. В правой руке у него блеснул полированный пистолет. Несмотря на всю маскировку, у Вейера возникло чувство, что этого человека он уже видел.

Вот только где?

Дольше раздумывать не было времени. Вейер направил на грабителя заряженный пистолет и спустил курок.

Раздался щелчок. И больше ничего.

Проклятье, порох отсырел, успел подумать Вейер. Господи, помилуй меня!

Человек медленно приблизился, словно растягивая удовольствие, и направил дуло пистолета прямо в лоб торговцу. Прежде чем опустился курок и успел воспламениться порох, Вейер наконец вспомнил, где видел этого человека.

Возможно ли это? Но как…

Внезапное узнавание ничем Вейеру не помогло. Мир взорвался мириадами звезд, а затем наступил нескончаемый мрак.


Куизль явился на рыночную площадь еще до рассвета. Из темноты проступили призрачные силуэты, и лишь по мере приближения они стали медленно обретать очертания.

Палач знал большинство из собравшихся. Среди прочих он отметил стражника Якоба Рауха и сильного кузнеца Георга Кронауэра. Даже ветеран Андрэ Видеман пришел. Старый вояка устало опирался на свой мушкет и недоверчиво разглядывал новоприбывших, которые, кутаясь в плащи, стекались к площади. Изо рта у всех валил пар. Куизль прошел на середину сборища. Позади всех он разглядел сыновей советников Земера и Харденберга; с ними рядом стоял Ганс Бертхольд, отец которого заседал в большом совете от имени булочников. От скуки они поигрывали начищенными саблями и, перешептываясь, кивали в сторону палача. Время от времени до него доносился их смех.

Всего собралось ровно две дюжины человек. Вокруг палача стояли советники, трактирщики и ремесленники – все порядочные горожане. Они смотрели на него недоверчиво и враждебно, словно только и ждали, чтобы он дал им повод для возражения. В это мгновение Куизль осознал всю бессмысленность затеи Лехнера. Он был для них никем, безродным палачом и живодером. Как он станет приказывать этим людям?

Только он собрался прокашляться, как за его спиной из тумана раздался голос:

– Господа, хочу сообщить всем прискорбную новость.

Из тьмы, словно призрак, появился Иоганн Лехнер и устремил на толпу колючий требовательный взгляд. Судя по его виду, секретарь бодрствовал уже несколько часов. Волосы и борода подстрижены, все пуговицы аккуратно застегнуты.

– В лесу недалеко от моста через Лех нашли несколько трупов, – продолжил он. – Убиты торговец из Аугсбурга Леонард Вейер и его слуги. Вчера еще на заре они выехали из Шонгау! – Он возвысил голос и испытующе оглядел толпу, вооруженную косами, цепами и ржавыми мушкетами. – В следующий раз на их месте может оказаться уже кто-нибудь из нас. Жители Шонгау, настало время покончить с этой бандой!

По толпе прошел шепот, тут и там послышалась ругань.

– Прошу спокойствия, – секретарь хлопнул в ладоши, и сразу же воцарилась тишина.

– Куизль был солдатом на Большой войне. – Лехнер указал на палача, который в полном облачении, вооруженный саблей, мушкетом и двумя пистолетами, стоял в центре толпы. – Способный и умелый бригадир, позволю себе отметить. Значит, у него достаточно опыта в подобных делах. И среди вас он лучше всех обращается с оружием. Мне бы хотелось, чтобы вы пошли под его началом. Это для вашей же пользы.

– А если мы не захотим, что тогда? – Ганс Бертхольд, сын пекаря, встал перед секретарем, широко расставив ноги. – Мой отец считает, что вы не можете нам указывать. Это пока еще свободный город! Бертхольд не станет слушаться паршивого живодера!

Куизль стиснул рукоять сабли и потянул ее из ножен. Послышался тихий шелест.

– Твой отец старый дурак, – донесся голос справа, и в утреннем тумане показался Якоб Шреефогль. Советник кивнул Лехнеру и Куизлю. – Я к вам присоединюсь, если позволите.

Он заткнул обратно за пояс смазанный пистолет и встал рядом с палачом.

– Рад, что в наших рядах пополнение, – сказал секретарь и улыбнулся. – А что касается вашего вопроса… – Он устремил пронизывающий взгляд на Бертхольда, так что тот в смущении отступил. – Нападение на торговца из Аугсбурга есть гнусное убийство, и поэтому разбирать его уже не городскому совету, а курфюрсту, – продолжил он. – А его представителем в Шонгау являюсь пока что я. И я приказываю, чтобы палач возглавил отряд. Хотите обсудить этот вопрос перед верховным судом в Мюнхене?

Ганс Бертхольд отошел к остальным. Два других знатных отпрыска старательно отводили взгляды.

– Нет… конечно, нет. Я… – промямлил Бертхольд.

– Хорошо. Значит, мы можем наконец продолжить. – Секретарь повернулся к палачу. – Куизль растолкует вам, что нужно делать.

Палач усмехнулся. О Лехнере можно говорить что угодно, но в городе он правил железной рукой. Куизль со свирепым видом вернул саблю в ножны и по очереди посмотрел в лицо каждому из присутствующих. А затем в двух словах объяснил, что намеревается сделать.


Симон с грохотом захлопнул за собой дверь и отправился в Пайтинг, а отец ругался и вопил ему вслед. Время близилось к восьми часам, и на улицах города уже появились первые ремесленники и крестьяне с телегами.

Бонифаций Фронвизер тщетно настаивал на том, чтобы сын остался дома и помог ему с многочисленными больными. Вчера ночью домой к лекарю пришли еще двое горожан с жалобами на кашель и озноб. Старик всучил им сироп из экстракта липовых листьев и за немалую доплату осмотрел их мочу. А потом с добрыми напутствиями отправил домой. Симон рад был, что сегодня ему не придется смотреть на этот маскарад. Они оказались совершенно бессильны! Люди мерли как мухи, а местным врачам не оставалось ничего другого, кроме как пускать им кровь и ставить клизмы. В Париже, Лондоне или нидерландском Лейдене ученые пошли дальше всех; некоторые профессора в этих городах утверждали даже, что болезни передавались не через запахи или испарения – их переносили от человека к человеку крошечные существа, невидимые невооруженному глазу. А в Шонгау до сих пор считали, что сопли – это мозговая слизь и во время насморка человек усыхает изнутри и теряет рассудок.

Симон выругался. До прошлой недели у него еще оставалось немного иезуитского порошка, получаемого из коры экзотического дерева, произрастающего по другую сторону океана. После него лихорадка отступала, но лекарь истратил его без остатка, а следующий венецианский купец отправится через перевалы на север только весной.

Симон свернул на Винную улицу, и крики отца смолкли. Бонифаций Фронвизер, по всей вероятности, уже заливал свой гнев дешевым белым вином. Симон надеялся, что до вечера он снова успокоится. Может, и Магдалена к тому времени образумится. Вчера вечером лекарь еще раз к ней заглянул, но ему никто не открыл. Он долго и громко стучался, пока Анна Мария Куизль не выплеснула в окно полный ночной горшок и тем самым ясно дала понять, что его присутствие нежелательно. Что ж, в ближайшие дни страсти наверняка улягутся, а до этого времени он, возможно, сумеет выяснить, приведут ли эти загадки к сокровищам тамплиеров. Быть может, в Пайтинге что-нибудь прояснится.

Когда впереди в морозном тумане показались Речные ворота, в тени под стеной что-то шевельнулось и двинулось навстречу Симону. Это была Бенедикта.

– Полагаю, наша вчерашняя беседа оказалась слишком скоротечной, – сказала она и улыбнулась лекарю.

На ней была меховая шапка и тяжелый плащ из грубой шерсти, не подходивший ее изящному стану. Одежду она, скорее всего, купила где-то здесь, когда поняла, что ей придется немного задержаться. Заметив вопросительный взгляд Симона, она, словно извиняясь, развела руками.

– Брата хоронить будут только завтра. И я решила, что могу пойти с вами. Для вашей же защиты…

При последних словах она подмигнула, и Симон почувствовал, как лицо его залила краска.

Искать защиты у женщины. Лишь бы палач об этом никогда не узнал…

Только теперь он заметил, что у левого бедра тяжелый плащ Бенедикты немного оттопыривался. Симон предположил, что там торговка и прятала пистолет, из которого застрелила грабителя.

– Почему нет? – ответил он. – Только, пожалуйста, в этот раз без лошадей. У меня до сих пор каждый мускул болит.

Бенедикта громко рассмеялась и зашагала по скрипучему снегу, так что Симон с трудом за ней поспевал.

– Не беспокойтесь, – сказала она. – Я решила дать Арамису отдых на сегодня. К тому же идти тут недалеко, правда?

Симон кивнул и пошел теперь рядом с ней.

– Видите тот высокий холм? – Он указал на другой берег Леха. – За ним находится Пайтинг, соседняя деревня, а рядом Шлоссберг и старая крепость Вельфов. Во всяком случае, то, что от него оставили шведы.

– И там никто больше не живет? – спросила Бенедикта.

Симон засмеялся:

– Разве что несколько призраков. Раньше там жили Вельфы, герцогский род, правивший здесь с незапамятных времен. Но это было давно. Во время войны там окопались местные жители, и шведы уничтожили последние укрепления. Теперь туда хорошо если изредка крестьяне наведываются, чтобы набрать камней для заборов и сараев.

– И вы действительно думаете, что мы там что-нибудь сможем найти?

Симон пожал плечами:

– Может, и нет. Но попытаться все-таки стоит.

На другом берегу Леха дорога стала постепенно забирать вверх. Вскоре их обступили деревья, стены и дома Шонгау в последний раз мелькнули среди макушек и скрылись из виду. Симон опасливо озирался по сторонам. От города до Пайтинга было не более часа пешего хода, и все равно после пережитого три дня назад лекарю за каждым деревом мерещился разбойник. Но, кроме крестьянина, устало погонявшего перед собой быка, им никто больше не встретился.

Далеко впереди показались первые дома Пайтинга, и от дороги отделилась и повела вверх к замку узкая тропинка. Симон свернул на нее. Снег там оказался заметно глубже и еще не был утоптан. Путники пробирались с огромным трудом и все время проваливались, иногда по пояс. Через некоторое время они вышли на звериную тропу, по которой протянулись следы животных, и идти стало легче. Дорога начала резко забирать вверх. Справа и слева высились вековые дубы, которые прежде, должно быть, составляли герцогскую аллею, но теперь она смешалась с лесом. Примерно через полчаса путники добрались до вершины холма, деревья остались позади, и взору открылась просека, на которой грудились останки крепости.

Шведы потрудились на славу. Стены были разрушены до основания, над занесенными снегом грудами щебня и обугленными балками торчали черные скелеты господских строений. Один только донжон, словно указующий перст, высился над руинами. Всюду царила зловещая тишина, словно метровой глубины снег вбирал в себя малейший шум.

– Ну здорово, – сказала Бенедикта и потерла друг о друга озябшие руки. – Лучшего места для тайника этот тамплиер и в самом деле не нашел бы.

Симон пожал плечами и немного растерянно оглядел представший перед ними хаос.

– В то время, когда в Шонгау жили тамплиеры, это был внушительный замок. Но потом герцог перестал здесь показываться, крепость пришла в упадок, а потом еще и шведы…

Он забрался на груду обломков, чтобы оттуда оглядеть все сооружение целиком. С высоты открывался вид до самого Шонгау и Леха, текущего с гор в сторону Аугсбурга, еще дальше над утренним туманом возвышался Пайсенберг. Но прямо перед ними раскинулись лишь кучи мусора и развалины. Симон вздохнул и осторожно спустился к Бенедикте.

– С тем же успехом можно искать иголку в стоге сена, – сказал он. – Но раз уж мы пришли…

Они решили разделиться. Бенедикта взялась обыскивать южную часть развалин, а Симон – северную. Он пробирался через булыжники и временами бегло осматривал строения, от которых остались лишь стены. Среди обломков ему то и дело попадались кости и скалящиеся черепа, в одной из ниш жался полуразвалившийся скелет, с которого лохмотьями свисала шведская униформа. Лекарь дважды проваливался в снег, сапог застрял в незаметной трещине, и пришлось приложить немало усилий, чтобы выбраться.

– Нашли что-нибудь? – крикнул он в сторону, где предположительно находилась Бенедикта. Собственный голос показался ему необычайно громким и в то же время приглушенным.

– Здесь ничего! – донеслось в ответ. – Вы действительно думаете, что стоит продолжать?

– Еще немного!

Симон забрался на очередную кучу обломков и увидел впереди развалины небольшой часовни. Он полез через булыжники и сугробы к обрушенным стенам нефа, стоявшего на небольшом возвышении. Здесь в прежние времена Вельфы предавались молитвам. Теперь лекарь взирал лишь на голые обугленные стены. Даже окна выдрали, и свинцовые рамы, вероятно, переплавили в пули. От крыши остались одни стропила, и каменный алтарь засыпало снегом. Всюду валялись горелые балки.

Симона осенила внезапная идея, и он стал пробираться через груды досок к алтарю. Две предыдущие загадки были неразрывно связаны с церквями: сначала церковь Святого Лоренца, затем базилика Святого Михаила. Может, здесь будет то же самое. Нужно только…

Доски под ним с треском проломились, и Симон с беззвучным криком полетел в пустоту. Обломками разодрало плащ и сюртук. Лекарь в отчаянии схватился за выступающую доску, но та обломилась и вместе с ним рухнула в темноту.

Приземлился он жестко и болезненно. Он почувствовал холодный камень, и как что-то хрупкое рассыпалось под его весом. Не успел Симон подняться на ноги, как услышал над собой нарастающий шум. Он инстинктивно отскочил в сторону, и прямо перед ним на пол рухнула целая груда досок. На метр правее, и лекарь бы оказался под ней.

Симон медленно выдохнул и осторожно подвигал конечностями. Кажется, ничего не сломал. Его новый аугсбургский сюртук был разорван от плеча до бедра, местами мелкие щепки прорвали ткань и впились в кожу. Но в целом лекарь остался невредим.

Только теперь Симон получил возможность проверить, на что, собственно, он упал. Он пошарил рукой и поднял сломанную бедренную кость. Возле ног с пола на него скалился беззубый череп.

Симон в ужасе огляделся вокруг. Всюду валялись черепа и кости, по всему полу грудились кучи истлевших, местами зеленоватых скелетов. Похоже, он провалился сквозь гнилой пол в крипту. В отверстие над головой падали лучи света, узкая каменная лестница с западной стороны вела к люку в потолке, служившему в прежние времена входом. Вдоль стен тянулись надгробные плиты, изображавшие рыцарей с мечами или верхом на конях. Симон присмотрелся к ним. Наверное, это были властители династии Вельфов или Штауферов, занявших замок после них. Лекарю вспомнилось, что эта крепость еще римлянам служила оборонительным рубежом. Сколько же лет этим костям?

– Все в порядке?

Сверху до Симона донесся голос Бенедикты. В провале возникло ее обеспокоенное лицо.

– Я услышала грохот и сразу прибежала. Что случилось?

Симон усмехнулся:

– В праздник Крещения мне не стоило так объедаться клецками. Провалился, как мешок пшеницы. – Он показал на надгробные плиты и кости вокруг. – Повези мне чуть меньше, и я бы к ним присоединился.

Бенедикта заглянула внутрь. От пола крипты до церкви было чуть больше двух метров.

– Нам понадобятся балки, чтобы вы смогли выбраться, – сказала она, озираясь по сторонам.

Симон кивнул:

– Посмотрите справа от алтаря, там, думаю, найдутся подходящие бруски. Но, ради бога, осторожнее! Иначе мы тут оба окажемся.

Бенедикта улыбнулась:

– Разве это так плохо?

Лицо ее скрылось, и Симон услышал, как она осторожно пробирается по гнилому полу. Дожидаясь помощи, лекарь решил подробнее рассмотреть надгробные плиты. Надписи на латыни, сообщающие имена умерших. Изображения рыцарей в доспехах, лежащих, стоящих или верхом на конях. На одном рельефе на коня уселись аж два рыцаря сразу. Симон замер.

Два рыцаря.

Что-то встрепенулось в его памяти, смутный образ, до этого самого момента дремавший у него в подсознании. Он торопливо достал из кармана книжку Вильгельма фон Зеллинга, с которой до сих пор не расставался, и принялся листать. Примерно на середине юноша нашел ответ.

Два рыцаря. Один конь.

– Бенедикта! Бенедикта! – закричал он, охрипнув от волнения. – Я, кажется, нашел кое-что! Ответ на загадку, он здесь!

В провале снова показалось лицо Бенедикты.

– Что?

– Тамплиеры! – не умолкал Симон. – Они были здесь! Тут надгробная плита тамплиеров! Печать великого магистра, на ней всегда два рыцаря скачут на одном коне. В книге Зеллинга есть такая же зарисовка!

Симон взмахнул книжкой, и Бенедикта начала осторожно спускать вниз бруски.

– Для тамплиеров езда на одной лошади означала глубокое доверие, это символ того, что они всегда друг с другом делились. Поэтому они перенесли его на свою печать. Вот, тут даже подпись есть!

Он почти вплотную приблизился к плите, провел рукой по рельефным буквам вокруг изображения и прошептал:

– Sigillum Militum Christi. Печать воинства Христова. Это действительно их знак.

Бенедикта тем временем спустилась по балкам вниз и теперь стояла рядом с лекарем.

– Снова плита, – простонала она. – Это начинает надоедать.

– За ней что-то есть.

Симон вынул стилет, который обычно использовал во время операций, и принялся отковыривать раствор по краю плиты. Бенедикта помогала ему своим ножом. Они молча трудились добрую четверть часа, затем плита медленно съехала на пол.

За ней ничего не было. Одна лишь голая стена – правда, с высеченными в камне строками. В отличие от всех предыдущих надпись в склепе составили на немецком, хоть и на очень старом его варианте. Симон стал читать вполголоса:

– И познал я от людей мудрость дивную и великую, что не было доныне ни земли, ни выси небесной, ни древа, ни горных утесов, ни прекрасных морей, и не сияло солнце, и не светила луна, а было ничто.

– Господи боже мой, и как это все понимать? – прошептала Бенедикта. – Опять что-нибудь из Библии?

Симон кивнул:

– Похоже на то. Причем таких изречений я еще никогда не слышал. И есть в этом еще кое-что необычное…

– Что? – Бенедикта вопросительно взглянула на него.

– Ведь если это взято из Библии, то, вообще-то, и написано должно быть на латыни. Немецкого перевода, насколько я знаю, в те времена еще не было. По крайней мере, одобренного церковью. Но написано все же на немецком.

Бенедикта наклонилась поближе к надписи и указала на одно из слов во второй строке.

– Слово «древо» написано заглавными буквами. Почему так?

Симон провел указательным пальцем по буквам.

– Возможно, это слово имеет особое значение, – сказал он. – Может, сокровища спрятаны под каким-нибудь деревом.

Бенедикта обреченно рассмеялась.

– Под каким? Там, вообще-то, лес!

– Дерево должно быть старым. Такое, чтобы росло здесь уже более трехсот лет. И должно чем-то выделяться среди остальных, чтобы его можно было сразу опознать. – Симон бросился к балкам и принялся взбираться по ним наверх. – Нужно проверить, идемте. Может, разгадка уже у нас под боком!

Бенедикта вздохнула и полезла вслед за ним.

Они искали все утро и большую часть дня. Высматривали старые или необычно искривленные деревья, дубы с какой-нибудь резьбой на коре или одинокие буки на возвышениях. Выискивали неприметные знаки и вкопанные в землю каменные плиты, проверяли дупла, пустоты под корнями и старые норы.

И ничего не нашли.

Через пять часов безуспешных поисков Симон уселся на занесенную снегом каменную глыбу, бывшую некогда частью крепостной стены, и потер друг о друга обмороженные руки. Изо рта у него валил пар.

– Так мы ничего не добьемся, – сказал лекарь. – Даже если сокровище, или что там еще, спрятано под каким-нибудь деревом, земля слишком промерзла, чтобы можно было копать.

Бенедикта села рядом с ним на камень, лицо ее раскраснелось от мороза.

– Вы до сих пор думаете, что где-то здесь зарыта куча денег?

Симон встал и принялся быстро расхаживать из стороны в сторону, чтобы согреться.

– Может, это и не деньги вовсе. Может, там золото, украшения или бриллианты. Что-то маленькое, но очень ценное. Но возможно, что все это бред и я просто-напросто помешался.

Разозлившись, он швырнул камень в долину. Галька размером с куриное яйцо увлекла за собой горстку снега, которая крошечной лавиной рассыпалась между деревьями.

– Идемте домой, – сказал Симон, повернувшись к Бенедикте. – Вам нужно готовиться к похоронам брата. Да и я уже сыт по горло этими тамплиерами.

Они стали спускаться по сугробам в долину. Никто из них не заметил троих незнакомцев, которые, укрывшись за куском стены, провожали их взглядами, полными ненависти.


Брат Авенариус почесал голову, замотанную в плотную повязку, в том месте, куда угодила дубинка палача.

– Не похоже, чтобы они нашли что-нибудь, – сказал он со своим швабским выговором. – Видимо, не так уж этот парень и умен, как думает. Sapientia certa in re incerta cernitur…[10]

– Во всяком случае, умнее тебя, мозгляк! – Человек со шрамом на лице и сиплым голосом повертел в ладони гнутый кинжал. – Дали нам хоть что-нибудь твои заумные фразы? Ничего, кроме мертвого пастора и кучи неприятностей!

– К пастору я не имею никакого отношения! – гневно воскликнул шваб. – И вообще не следовало его убивать! Достаточно было бы просто… заставить его замолчать.

– Вот он и замолчал, – ответил человек со шрамом.

Он метнул кинжал в гнилое бревно, клинок вонзился в дерево и задрожал.

– Брат Натанаэль прав, – заговорил третий монах, закутанный в черное. Он был худым и иссушенным, словно вырезанным из куска потрескавшегося дерева, и даже на открытом воздухе источал стойкий фиалковый аромат. Из всех троих он единственный прятал лицо под капюшоном. – Пастор был слишком опасен. Deus lo vult!

– И к чему только это все приведет? – заныл шваб. – Сначала пастор, потом палач… Магистр не за этим нас посылал!

– Магистр сказал все яснее некуда.

Худой высокий монах склонился над братом Авенариусом, так что толстого шваба едва не замутило от едкого запаха духов. Хотя сказать что-либо против Авенариус никогда не осмелился бы. Монах в капюшоне был среди них главным. Хотя и вел себя с каждой неделей все более странно.

– Магистр приказал вернуть сокровище туда, где ему надлежит быть, – прошептал он, источая фиалковый аромат. Его рот казался красным провалом в тени капюшона. – Остальное не имеет никакого значения. К тому же палачу удалось ускользнуть, он жив. Еще вчера я видел его с остальными у базилики Святого Михаила.

– Что ты видел? – Монах со шрамом вскочил, но худой его успокоил.

– Хорошо, если так. Господь, вероятно, пожелал сохранить ему жизнь. Значит, он не до конца сыграл свою роль в Его великом замысле. Полагаю, и его дочь ускользнула от нас по той же причине. Восхитительная женщина… – Он помолчал, словно над чем-то задумался. – Ее зовут Магдалена. Занятно, когда-то я уже знал одну с таким же именем…

Он вдруг хлопнул в ладоши.

– А теперь составим отчет для магистра.

Монах перескочил через стенку и знаком позвал остальных за собой. Заметив растерянный взгляд брата Натанаэля, он попытался его приободрить.

– Если они действительно отыщут сокровище, их миссия здесь будет завершена, Натанаэль. Господь не допустит, чтобы кощунственные помыслы еретиков расползлись снова. Один раз мы их уничтожили, изведем и теперь. Любое упоминание о них должно быть стерто. Твое время еще придет.

Монах с изогнутым кинжалом угрюмо кивнул, и они втроем, словно ищейки, двинулись по свежим следам.

7

Куизль пробирался по отвесному склону ущелья над рекой Аммер и с тридцатиметровой высоты поглядывал на журчавший поток. По его поверхности неслись льдины, сталкивались друг с другом и образовывали причудливые нагромождения, напоминавшие палачу кривые, истоптанные лестницы. Там, на глубине, уже сгущались сумерки, скоро заметно похолодает. Солнце медленно скрывалось за верхушками деревьев и бросало на лица людей последние золотистые отсветы.

– Пора закругляться на сегодня, – проворчал за его спиной Ганс Бертхольд. – С тем же успехом можно зайцев по горам ловить.

Сын пекаря усомнился в успешном исходе чуть ли не с самого начала охоты. Остальные знатные отпрыски присоединились к нему один за другим. Каким образом они собрались на просторах шонгауских лесов отыскать шайку разбойников? И вообще, разве этим не должны заниматься солдаты и простые стражники? И хоть вначале некоторые из юнцов еще горели воодушевлением, так как надеялись, что им хоть раз доведется по-настоящему поиграть в войну, нескончаемые переходы и мороз постепенно остудили их охотничий пыл. Теперь они хотели лишь одного: вернуться домой.

Куизль прошелся взглядом по противоположному берегу в надежде заметить там что-нибудь подозрительное. Разбои и грабежи всегда были бедствием для баварских лесов, но после войны стало практически невозможно передвигаться из одного города в другой без сопровождения. Каждый год Куизль вешал на холме по несколько грабителей, некоторым из которых не исполнилось и четырнадцати лет – тщетно. Голод и жадность пересиливали страх перед палачом. Правда, нынешняя банда оказалась самой большой за многие годы. Ее главарь, Ганс Шеллер, сплотил вокруг себя около двух дюжин сообщников. Помимо бывших солдат, в ней состояли также крестьяне, чьи угодья, сараи и скот уничтожила война. Многие уводили с собой жен и детей.

– Эй, Куизль, я к тебе обращаюсь! Отпускай нас домой. Дальше можешь искать один.

Якоб презрительно оглянулся на Бертхольда.

– Проверим последнее укрытие, и можешь убираться в свою теплую кроватку. По виду ты и впрямь окоченел. Или у тебя нос от выпивки такой красный?

Ганс Бертхольд, и без того румяный, стал пунцовым.

– Не так дерзко, мясник! – крикнул он и взмахнул саблей. – Я не собираюсь выслушивать такое от подобных тебе. Просто неслыханно, что Лехнер поставил тебя во главе…

– Заткни свою наглую пасть, Бертхольд! – рявкнул Якоб Шреефогль, который все это время молча шагал рядом с палачом. – Ты сам слышал, что сказал секретарь. Куизль лучше всех знаком с этими местами. Потому он и командует.

– Ганс дело говорит, Шреефогль! – подал голос Себастьян Земер, сын первого бургомистра. В облегающем камзоле с медными пуговицами, в широкополой шляпе с петушиным пером и сапогах из тонкой кожи он явно не вписывался в окружающую обстановку. Кроме того, он, похоже, до смерти замерз. Голос его дрожал, и Куизль не мог понять, было ли это от холода или подспудного страха, когда юный патриций враждебно поглядывал на палача. – Где это видано, чтобы живодер и палач командовал порядочными горожанами? Я… я… отцу пожалуюсь!

– Да-да, непременно, а теперь пошевеливайся, пока ночь не наступила.

Куизль двинулся дальше в надежде, что другие последуют за ним. Он чувствовал, как его влияние постепенно ослабевало. Людей, доверявших ему, он в этом отряде мог пересчитать по пальцам. Якоб Шреефогль, старик Видеман, которого он знал еще с войны; может быть, кузнец Георг Кронауэр и еще несколько ремесленников. Остальные шли за ним только потому, что так решил Лехнер, и потому, что они боялись палача.

Куизль тихо вздохнул. Большинство жителей не видели в палачах равных себе горожан, потому что их профессию составляли занятия, за которые никто другой браться не желал: они пытали и вешали преступников, убирали с улиц мертвых животных и грязь, готовили магические зелья и настои. Для сыновей советников одна только мысль, что один из них станет отдавать им приказы, казалась кощунственной. Куизль буквально чувствовал, как за его спиной вскипало недовольство.

Он вполголоса проклинал Лехнера, который загнал его в это положение. Может, секретарь под таким предлогом просто решил от него отделаться? Бывали палачи, над которыми народ устраивал самосуд и по гораздо менее значительному поводу. Куизль понимал, что если следующее убежище окажется пустым, то на этом охота для него закончится.

Однако, обогнув следующую пушистую ель, он понял, что в этот раз им повезло.

Из глубины ущелья тянулась тонкая струйка дыма – тонкая, но в морозном воздухе хорошо заметная. Куизль оскалился. Он знал, что этот сброд прячется где-то здесь. Когда палач планировал охоту, он понял, что шататься наугад по лесу в надежде встретить одинокого мародера не имело никакого смысла. Всю местность вокруг Шонгау составляли лесные дебри, ущелья и крутые холмы. Возделывались лишь небольшие участки в окрестностях поселений, дальше тянулись дремучие леса, бескрайние и непроходимые. Но Куизль знал эти места как никто другой. В поисках целебных и ядовитых трав он за последние годы облазил леса на многие мили вокруг и знал все развалины, каждую нору, каждое укрытие. Сегодня они уже обыскали три возможных убежища, и с четвертым им наконец повезло. Якоб с самого начала предполагал, что они найдут что-нибудь здесь, у Шлейерских водопадов.

По краю откоса в скале тянулась трещина, дым шел оттуда. Куизль знал, что внизу находились большие залежи извести, и ее тысячи лет размывала вода. Как следствие, образовались разветвленные пещеры, входы в которые часто скрывались за водопадами. Летом вода стекала по зеленому мху в Аммер, а зимой, как теперь, над входами, словно белые занавеси, свисали сосульки.

Куизль наклонился и принюхался к дыму. Пахло жареным мясом и горелым жиром. Дым, скорее всего, тянулся от большого костра и выходил в созданную самой природой трубу.

– Что такое, палач, почему…

Куизль резко вскинул руку и заставил Бертхольда замолчать. Он показал на столб дыма и узкую тропинку, которая тянулась в тридцати шагах перед ними и уводила на дно ущелья. Якоб собрался уже двинуться дальше, как заметил возле себя вбитые в скалу железные скобы, спускавшиеся в ущелье.

– Запасной выход, – прошептал палач и повернулся к Шреефоглю. – Придется разделиться. Возьмите большую часть людей и спускайтесь по тропе. А я и еще несколько человек слезем по перекладинам. Чтобы они не сбежали через эту лазейку, как крысы.

Из мешка, который все это время нес за плечом, палач достал факелы и передал их Андрэ Видеману и Георгу Кронауэру.

– Мы выкурим их с тыла, – сказал он остальным. – А вы дожидайтесь у выхода. Когда они выйдут наружу, хватайте всех, кого сможете. Тех, кто сопротивляется, рубите.

Старый ветеран Видеман что-то одобрительно проворчал. У Ганса Бертхольда побледнело лицо.

– А разве никто не останется наверху, на тот случай, если кто-нибудь от вас ускользнет? – промямлил он.

Себастьян Земер тоже вдруг растерял всю прежнюю удаль. Где-то закричал сыч, и он стал опасливо озираться по сторонам.

– Исключено, – ответил Куизль и, не выпуская изо рта погасшей трубки, зарядил хорошо смазанные пистолеты. – Внизу каждый человек будет на счету. Ну, с богом.

Он еще раз кивнул Шреефоглю, заткнул пистолеты за пояс, поправил мушкет на плече и стал спускаться в расщелину. За ним последовали Видеман, кузнец Кронауэр и еще двое ремесленников. Куизль подумал, не лучше ли было бы оставить знатных сыночков наверху. Как бы они от страха не натворили глупостей и не выдали всех. Но потом ему вспомнились их блестящие сабли, лихие шляпы и начищенные мушкеты. И палач невольно ухмыльнулся.

Хотели поиграть в войну – пусть теперь посмотрят на нее вживую.


Магдалена наслаждалась чувством полета. Она стояла у переднего края плота и наблюдала, как справа и слева о грубо отесанные бревна плескалась вода. Временами в плот ударялись расколотые льдинки или сосульки и, чуть взвихривая водную гладь, скрывались под поверхностью. Мимо проплывали высокие обрывистые берега, поросшие по краям заснеженными деревьями, смех и выкрики плотогонов сливались в нескончаемую песню. Потом Лех вырвался из тесного ущелья и понес свои воды вдоль белых равнин, на которых время от времени темными пятнами возникали деревушки и рощицы.

Магдалена повернулась к левому берегу. Сейчас они проплывали мимо небольшого городка Ландсберг. Его мощные стены и башни были частично разрушены вражескими армиями. Магдалена знала по рассказам, что во время войны городу пришлось даже хуже, чем Шонгау. Многие девушки Ландсберга из страха перед насилиями бросались с башен в Лех и топились. Магдалене вспомнилось, что Бенедикта тоже приехала к ним из этого города. Внезапные мысли о войне и сопернице серой тенью омрачили столь приятную вначале поездку.

– Немало вас уже попадало в воду, любуясь волнами.

Низкий голос вырвал ее из раздумий. Она обернулась: перед ней стоял аугсбургский торговец Освальд Хайнмиллер. Петушиное перо на его шляпе трепетало под встречным ветром. Толстяк вгрызался в гусиную ножку и любезно протягивал Магдалене вторую. По его губам и остриженной бородке стекал жир и капал на белый воротник. На вид тучному торговцу было около сорока лет, широкий ремень с серебряной пряжкой чуть не лопался на его брюхе. Магдалена ненадолго задумалась, а потом схватила протянутое мясо и откусила кусок. Утром она проглотила несколько ложек овсяной каши и с тех пор ничего не ела.

– Благодарю, – сказала она с набитым ртом и снова принялась разглядывать изгибы реки.

Хайнмиллер ухмыльнулся.

– И долго ты пробудешь в нашем прекрасном Аугсбурге? – спросил он и вытер кружевным рукавом жир с бороды. – Или сразу же вернешься в свой убогий городишко?

Хайнмиллер разговаривал на растянутом аугсбургском диалекте, который жители Шонгау терпеть не могли, так как он напоминал им о превосходстве свободного имперского города. Утром Магдалена договорилась с торговцем насчет места на плоту. Освальд Хайнмиллер вез с собой вино, масло, олово и большую повозку извести. До Аугсбурга они доберутся только вечером, и присутствие Магдалены стало для торговца приятной возможностью скоротать время и немного похвалиться.

Магдалена вздохнула. Жирный торговец пытался разговорить ее от самого Шонгау. И сдаваться он, похоже, не собирался. Даже когда девушка рассказала, что она дочь шонгауского палача, он нисколько не смутился, а, наоборот, еще больше раззадорился и начал заигрывать с удвоенной силой. Магдалена смирилась с судьбой и улыбнулась в ответ.

– Я пробуду там только день, – сказала она. – Послезавтра поеду назад.

– Только день! – воскликнул торговец и отчаянно воздел руки к небу. – Как ты собираешься за один день оценить всю красоту этого города? Новая ратуша, резиденция архиепископа, фонтаны… Я слышал, некоторые шонгауцы, приехав туда в первый раз, просто падали на месте – настолько они были поражены видом!

Мне хватает и твоего вида, подумала Магдалена и попыталась снова сосредоточиться на пенистых волнах перед собой. Она сердилась, что толстый хвастун своей болтовней отравлял всю поездку до Аугсбурга. Девушка действительно рада была побывать в городе, который до войны считался одним из красивейших в Германии.

– Уже решила, где останешься на ночь? – Торговец щерился, как хорек.

– Я… отец посоветовал мне один постоялый двор у Леха, – ответила Магдалена и почувствовала возрастающее отвращение. – Комната и питание, всего четыре крейцера за ночь.

– И будешь спать за них с целой армией блох и клопов. – Хайнмиллер подошел к ней вплотную и погладил ее по юбке. Магдалена уставилась на капельки жира, повисшие на его бороде. – У меня дома стоит кровать с балдахином из белого сукна, и в ней ты спать будешь с одним только мной. Может, это я заплачу тебе по четыре крейцера за ночь, – прошептал он ей на ухо и задышал на нее винным перегаром.

– Прекратите! – прошипела она и оттолкнула его. – То, что я дочь палача, еще не делает меня потаскухой.

Торговец ничуть не смутился.

– Знаю я вас, девок, – проговорил он в исступлении. – Сначала отнекиваетесь, а потом на все готовы.

Перепив вина и разглядывая Магдалену, Хайнмиллер в последние часы плавания, вероятно, уже не мог сдерживать свою похоть. Он схватился за корсаж девушки.

– Ну прекрати ломаться!

Магдалена с отвращением стряхнула с себя его руки.

– Для начала прополощите рот, а потом уже говорите, – ответила она. – От вас воняет, как от дохлой крысы.

Девушка вывернулась из его хватки и устремилась на середину плота, где два шонгауских плотогона длинными жердями направляли судно. Она встречала их в трактире Земера. Земляки нерешительно поглядели на нее, но вмешиваться не стали. Магдалена выругалась. В глазах мужчин она была всего лишь дочерью палача, девкой, которая теперь получала по заслугам.

Для Хайнмиллера происходящее все больше начинало походить на игру. Он, ухмыляясь, погнался за ней. Магдалена оставила плотогонов и полезла на другую сторону плота. Она пробиралась по ящикам и сверткам, через мельничные камни и мешки с солью и мрамором. В конце концов достигла кормы, а торговец так и не отстал.

– Прелестно, – промурлыкал он и полез к ней под корсаж. – Здесь нам, по крайней мере, никто не помешает.

Магдалена огляделась. Слева от нее стояла большая повозка с негашеной известью, лишь кое-как прикрытая парусиной. Подавшись внезапному порыву, девушка сорвала вощеное полотно, забралась на телегу и стала пританцовывать на ее краю. Она улыбалась и соблазнительно покачивала бедрами.

– Идемте же! – крикнула она торговцу, который уже порядком запыхался. – Если вам от меня что-то нужно, придется и сюда залезть.

Освальд Хайнмиллер задумался на секунду, а затем взвалил свое тучное тело на край повозки и стал подбираться к ней.

– Сейчас… сейчас я до тебя доберусь, – пыхтел он.

Когда торговец приблизился к ней на расстояние вытянутой руки, Магдалена внезапно его толкнула, так что Хайнмиллер бешено замахал руками.

– Проклятая стерва! – прорычал он и всем телом свалился в повозку.

Его окутало облако белой пыли, и вскоре торговец заверещал. Негашеная известь стала въедаться ему в глаза, рот и любую самую мелкую ранку. Он кашлял и извивался, пока не выбрался наконец из повозки. Его плащ и сюртук под ним были покрыты белыми пятнами, которые в мокрых местах проели ткань насквозь. Магдалена соскочила с повозки и усмехнулась. К следующему свиданию Хайнмиллеру самое меньшее придется обзавестись новой одеждой. И, быть может, новым лицом.

Немного подумав, Магдалена взяла две пригоршни белого порошка и осторожно высыпала их в боковые карманы своей накидки. При этом проследила, чтобы едкая известь не намокла и не разъела ей платье. Кто знает, может, она ей снова понадобится.

– Ты… ты заплатишь за это, палачье отродье! – прохрипел торговец и, полуслепой, перегнулся через край плота над водой, чтобы промыть обожженные глаза. В следующую секунду он с воплями корчился на бревнах: известь, вступив в реакцию с водой, зашипела и задымилась. – Проклятая баба! – выл Хайнмиллер и ползал по плоту в поисках сухой тряпки, чтобы вытереть лицо. – В прелестном Аугсбурге тебе будет не до радости! Это я тебе обещаю!

– Просто оставьте меня теперь в покое, – проговорила Магдалена и снова полезла к середине плота, откуда на нее с любопытством глазели плотогоны. – И вы тоже! – закричала она. – Козлоногое похотливое мужичье! Одни только неприятности от вас!

Она села на ящик в носовой части плота, обхватила руками колени и неподвижно уставилась вдаль. Мама всегда ее предостерегала: большинство мужчин либо похотливые дураки, либо бесчувственные глыбы льда. И лучше всего держаться от них подальше. На глазах у нее выступили слезы, и Магдалена их быстро смахнула. Никто не должен видеть, что она плачет.

В этот миг она, как в детстве, хотела лишь одного: чтобы отец был рядом.


Куизль заскользил по склону, пока ноги его не коснулись первых перекладин. Железная лестница спускалась вдоль стены и примерно через десяток шагов терялась в проломе. У палача промелькнула мысль, не разжечь ли им взятые факелы, но потом передумал. Не дело, если разбойники заметят их по отсвету. Когда он влез в разлом, на краткий миг все вокруг него почернело, однако через некоторое время глаза привыкли к темноте. В отверстии над головой мерцал дневной свет, который то и дело пропадал, когда кто-нибудь из мужчин вслед за палачом влезал в тесный лаз. Их было всего пятеро, но Куизль знал, что на каждого из них он может полностью положиться. Особенно на Андрэ Видемана – с ним Якоб уже воевал под Аугсбургом против шведских солдат Густава Адольфа. Но и кузнец Кронауэр и еще двое ремесленников тоже выглядели вполне бывалыми.

Еще через десять шагов спуск закончился у подножия дымохода. В углу слева Куизль разглядел узкий проход, из которого доносились приглушенные голоса и смех. Когда спустились остальные и спрятались по обе стороны от прохода, Куизль решился заглянуть внутрь.

За тесным проходом начинался низкий туннель и выводил через пару шагов в просторную пещеру. На костре жарились, насаженные на вертел, несколько зайцев. Перед Куизлем то и дело мелькали одетые в лохмотья люди. Вокруг костра сидели мужчины и кутались от холода в меха и тряпье. Кто-то рыгнул, остальные засмеялись, еще двое спорили во все горло; где-то плакал младенец. Пахло потом, пороховым дымом и горелым мясом.

Едкий дым попал в глаза, и Куизль зажмурился. Он оказался прав. Они нашли зимовье банды Шеллера, и, судя по всему, к вечеру здесь собралось после дневных налетов большинство грабителей. Палач злорадно улыбнулся. Лучшего момента, чтобы расправиться с мародерами, не придумаешь. Их количество палач мог подсчитать лишь по голосам. В пещере находилось около тридцати человек, среди них много женщин и детей.

Он кивнул Видеману, Кронауэру и остальным. Затем снял с плеча цепочку с двенадцатью деревянными пороховницами и отсоединил половину – в каждой из них содержалось пороха точно на один выстрел из мушкета. Палач связал пороховницы кожаным шнуром так крепко, что они плотным снарядом удобно легли в ладони.

Прищурив глаза, Куизль прикинул расстояние, отвел правую руку и плавным движением запустил самодельную бомбу точно в костер.

Взрыв был такой силы, что Якоба отбросило на метр. Грохот оглушительным эхом пронесся по проходам и коридорам, словно обрушилась вся гора. В ушах у палача тонко зазвенело. Потребовалось некоторое время, чтобы он снова смог различить звуки в пещере. До них доносились крики, кашель и ругань. Палач подал своим спутникам знак, они пробрались по низкому туннелю и с саблями наголо вступили в преисподнюю.

Взрыв разметал по всей пещере угли и горящие поленья. Всюду валялись большие и маленькие каменные обломки, которые обрушились с потолка. Среди них корчились одетые в лохмотья мужчины и женщины и, несмотря на густые клубы дыма, пытались сориентироваться. Вокруг бывшего очага лежали несколько безжизненных тел. По обугленным сводам разносились крики боли и детский плач.

Палач задумался. И решил не ввязываться в бой, а прорычал низким голосом, слышным по всей пещере:

– Все кончено, проклятые мародеры! Сейчас все вы послушно выйдете наружу с поднятыми руками и без оружия. Там вас ожидает группа вооруженных горожан. Если сдадитесь добровольно…

На него налетела черная тень. В последнее мгновение Куизлю удалось отскочить в сторону, так что клинок лишь порезал щеку. Размерами человек перед ним, по меньшей мере, не уступал ему самому. Покрытое сажей лицо его заросло растрепанной бородой, глаза сверкали раскаленными углями. В низком голосе Куизля прозвучала угроза.

– Бросай оружие и выходи. Иначе будет только хуже.

– Отправляйся в ад, псина, – прошипел мужчина и снова взмахнул саблей.

В этот раз Куизль был готов. Он отскочил, выхватил пистолет и в тот же миг нажал на курок.

Свинцовая пуля врезалась разбойнику в плечо и оттолкнула его к стене. Пока он изумленно взирал на кровавое месиво, бывшее прежде его рукой, палач размахнулся дубинкой и обрушил ее на гиганта, так что тот сполз по стене на пол.

– Я тебя предупреждал, – проворчал Куизль и вытер кровь со щеки.

Краем глаза он заметил, что Видеман тоже с кем-то схватился. Остальные трое ремесленников пустились вслед убегающим на улицу бандитам.

Видеман прижался спиной к стене. Несмотря на холод, на лбу у него выступили капельки пота. Противник молотил зазубренной саблей, словно силился расколоть полено. Ветеран отражал его наскоки с огромным трудом. Еще немного, и он не выдержал бы шквала ударов.

Снаружи загремели выстрелы. Куизль замер. Что там случилось? Мерзавцы решили все-таки не сдаваться?

– Сдавайся! – крикнул палач разбойнику перед Видеманом. – Ты последний!

Но разбойник, похоже, его не замечал вовсе. Он все колотил Видемана, в глазах его застыло выражение, напомнившее Куизлю взгляд дикого животного. Ничего, кроме голода, жадности и неподдельного страха. Парню на вид не было и двадцати.

Палач врезал ему правой ногой в бок, и юноша, захрипев, свалился на пол. Куизль направил на него второй пистолет.

– Выходи. Быстро! И тогда останешься цел.

Разбойник, кажется, опомнился. Он взглянул на палача. Затем отбросил саблю и с поднятыми руками устремился к выходу.

– Я выхожу! – закричал он. – Не стреляйте, я…

Он показался в проеме, и грянул выстрел.

Тело юноши отбросило обратно в пещеру. Он дернулся и остался лежать на полу. В последний раз приподнял голову, изумленно взглянул на палача и поник.

– Проклятье, что там у вас происходит? – зарычал Куизль. – Он же сдался!

Он бросился к выходу, по обе стороны от которого колоннами свисали до пола сосульки. Шагнул наружу, и успел заметить, как справа сверкнул выстрел. Палач метнулся за ледяную колонну, и в тот же миг левое плечо взорвалось болью.

– Идиоты! – закричал Куизль. – Это я, палач! Прекратить немедленно!

Якоб прижался к каменной стене. Больше выстрелов не последовало, поэтому он осторожно выглянул, и взору его предстала ужасная сцена, разыгравшаяся перед пещерой.

На него накатила волна гнева.

Шонгауцы выстроились полукругом. Перед входом в пещеру лежала куча мертвых тел: мужчины, юноши, старики, женщины, дети. По белому снегу ручьями растеклась кровь.

Некоторые мушкеты были направлены на вход, горожане один за другим начали опускать оружие. Мушкет Ганса Бертхольда еще дымился. В глазах юноши плескалась жажда крови. Теперь он в замешательстве уставился на палача, который словно сам дьявол во плоти, шагнул из пещеры.

– Я… я… – залепетал сын пекаря.

– Грязный ублюдок, ты чуть не убил меня. – Палач устремился к Бертхольду, вырвал у него мушкет и, перехватив правой рукой за дуло, врезал Гансу прикладом в живот. Тот скорчился и стал хватать воздух ртом.

– А это что? – прорычал Якоб и указал на кучу трупов. – Вы должны были обезоружить их и арестовать, а не устраивать бойню!

Куизль поборол желание разбить Бертхольду череп его же мушкетом и вместо этого просто переломил ружье о колено и отбросил подальше от себя.

– Они… они просто начали стрелять. – Вперед выступил Якоб Шреефогль. Лицо его побледнело, он дрожал и смущенно уставился под ноги. – Я не смог их остановить.

– Сколько? – прошептал Куизль.

Шреефогль пожал плечами.

– Нам удалось схватить около дюжины. Остальные мертвы. Перестреляли, как зайцев.

– Порадовался бы, – прохрипел Бертхольд, он снова выпрямился. – Избавили тебя от работы. Не придется теперь столько народу вешать.

– Это… было так просто, – проговорил Себастьян Земер. В глазах его плескался огонь, столь знакомый Куизлю. – Как на охоте.

– Чего ждать! Повесим остальных на деревьях! – кричал кто-то сзади.

Куизль закрыл глаза. Рана в левом плече ужасно болела. Перед внутренним взором всплыли образы, воспоминания о давно минувших днях.

Тишина. Лишь каркают вороны, прохаживаются по окровавленным одеждам и выклевывают глаза мертвых женщин… Ветвистое дерево, словно спелыми яблоками увешанное дергающимися телами… Люди, собственные люди наблюдают за ним расширенными от ужаса глазами. Подвел следующего и затянул петлю на шее, одного за другим. Одного за другим…

Сын пекаря, похоже, заметил неуверенность Куизля.

– С каких это пор палач стал бояться смерти, а? – поддел он его и покачнулся на еще не окрепших ногах. – Мы же тебя от лишней работы только избавили.

Якоб не обратил на него никакого внимания.

– Вы животные, – прошептал он, словно самому себе. – Каждый из вас хуже любого палача.

Он протолкался сквозь толпу и подошел к связанным пленникам, которые с трепетом ждали своей участи. Всего их было около дюжины, включая четырех женщин. У одной из них плакал завернутый в платок за спиной младенец. Два изголодавшихся мальчика в возрасте шести и десяти лет жались к матерям. Из мужчин почти никто не избежал порезов и царапин от пуль. Истощенные лица их были избиты в кровь.

Над запуганной группой возвышался мужчина в разодранных шароварах и засаленной кожаной куртке. Лицо его заросло густой бородой, и ростом он не уступал палачу. Из раны на лбу текла кровь. Несмотря на жалкий вид, от него веяло силой и гордостью. Он внимательно и твердо смотрел на палача.

– Ты, должно быть, Ганс Шеллер, – заключил Куизль.

Главарь банды кивнул.

– Ну а вы не что иное, как грязный и кровожадный сброд, – ответил он.

Сзади послышались свист и крики.

– Следи за своим языком, Шеллер! – крикнул один из ремесленников. – А то мы тебе мигом брюхо вспорем и внутренности на дереве подвесим!

– Никто никому ничего не вспорет, – сказал палач.

Голос его звучал спокойно, но что-то в нем заставило остальных умолкнуть.

– Мы сейчас отведем их в Шонгау, – продолжил он. – И пусть совет решает их дальнейшую судьбу. Достаточно и того, что вы натворили здесь. – Он с отвращением кивнул в сторону. Безжизненные тела, лежавшие перед входом в пещеру, словно убойный скот, начал заметать снег. Покачал головой. – Но сначала хотя бы похороним мертвых.

Куизль по-быстрому перевязал грязной тряпкой левую руку и правой оттащил в сторону несколько булыжников, лежавших в углублении возле пещеры.

– Ну и? – проворчал он. – Может, мне кто-нибудь поможет? После того, как вы меня чуть не застрелили.

Шонгауцы молча приблизились и вместе с палачом принялись расчищать каменистую могилу.


Левая рука нестерпимо болела, поэтому вскоре Куизль предоставил доделывать кровавую работу шонгауцам, а сам, стиснув зубы, вернулся в пещеру и еще раз огляделся вокруг.

Двое разбойников все так же лежали, распластавшись на полу. Дым так и не рассеялся, и дальше нескольких шагов Куизль не мог ничего разглядеть. Перешагивая через каменные обломки, тлеющие ветки и головешки, палач прошел в дальнюю часть пещеры. Там хранилось скромное имущество разбойников, разбросанное в беспорядке: изношенная одежда, тарелки из позеленевшей меди, ржавые мушкеты. Нашлась даже грубо вырезанная деревянная кукла.

Далеко позади, у самой стены стоял усиленный железными полосами сундук, запертый на висячий замок. Чтобы взломать его, Куизлю не потребовалось и пяти минут. Раздался щелчок, и Якоб убрал отмычку обратно в карман. Он осторожно приподнял крышку, прекрасно зная, что некоторые сундуки, подобные этому, были снабжены ловушками: внезапно выстреливающими отравленными иглами или стрелами. Но ничего такого не произошло.

На дне сундука поблескивали несколько гульденов, серебряная кружка, покрытая сажей бутылка настойки, меха и золотая брошь, наверняка принадлежавшая прежде жене богатого торговца. Негусто, но палача это нисколько не удивило. Вероятно, разбойники давно обменяли большую часть на продовольствие или где-нибудь спрятали, в чем Куизль все-таки сомневался. Всю правду он, несомненно, выяснит в подземелье тюрьмы. Якоб надеялся, что Ганс Шеллер проявит благоразумие и палачу не придется подвешивать к ногам разбойника тяжелые булыжники, как это случилось два года назад с грабителем Георгом Бранднером. Куизлю пришлось переломать ему все кости, прежде чем тот наконец рассказал, где зарыл деньги.

Под изъеденной вшами шубой и шапкой из медвежьего меха палач нашел кожаный футляр. Он открыл его и невольно улыбнулся. Именно то, что сейчас ему нужнее всего. Вероятно, разбойники когда-то ограбили лекаря, или у кого-то из них еще с войны сохранился хирургический набор. В футляре лежали иголки, нитки и в правильном порядке уложенные щипцы всевозможных размеров. И выглядели они не такими уж ржавыми.

Куизль зубами выдернул пробку из бутылки с настойкой и сделал большой глоток. Затем высоко засучил рукав и стал ощупывать рану. Пуля прошила плащ, кожаную куртку и рубашку и впилась в плечо. Кость, к счастью, не была задета, но палач чувствовал, что пуля засела глубоко в мясе. Он зажал в зубах кусок кожи, который также нашелся в футляре, и принялся искать пулю щипцами.

Боль была такой сильной, что ему стало дурно. Палач сел на сундук, коротко выдохнул и снова взялся за щипцы. Он едва не начал терять сознание, когда губки инструмента ухватили что-то твердое. Куизль осторожно их вытянул и взглянул на расплющенный кусочек свинца. Затем еще раз глотнул из бутылки и вылил остатки настойки на рану. Боль снова чуть не лишила его сознания, но палач знал, что многие солдаты погибали не от пуль, а от гангрены, которая наступала только через пару дней. Во время войны он выяснил, что спирт эту гангрену мог предотвратить. Хотя большинство лекарей советовали прижигать раны или поливать их кипящим маслом, Куизль предпочитал свой способ, который в нескольких случаях уже успел хорошо себя показать.

Наконец он перевязал рану куском ткани, которую оторвал от рубашки одного из разбойников, и прислушался к голосам снаружи. Судя по всему, мужчины заканчивали работу. Якобу следовало напомнить им о двух трупах в пещере. Сундук тоже придется унести с собой. Владельцы награбленного имущества, вероятно, гнили где-нибудь в шонгауских лесах, но деньги пошли бы городу на пользу. Хотя бы для того, чтобы оплатить палачу предстоящие казни. За каждого повешенного разбойника Куизль получал по гульдену. Колесование давало сразу по четыре гульдена за каждый удар, а пытка перед казнью добавляла в кошелек еще два с половиной. Вполне вероятно, что главаря Шеллера ждала именно эта участь.

Куизль собрался уже подняться, как увидел за сундуком большую кожаную сумку. Она была сшита из превосходной телячьей кожи, лицевую сторону украшала тисненая печать, значения которой Куизль не знал. Неужели разбойники еще что-то припрятали? Он поднял сумку и заглянул внутрь. Изучив ее содержимое, палач почесал лоб.

Что, черт побери?..

Он задумчиво затолкал сумку в свой мешок и направился к выходу.

Придется задать Гансу Шеллеру несколько лишних вопросов. Куизль надеялся, что главарь ради собственного же блага ответит на них быстро и честно.


На Кожевенную улицу за городскими стенами уже опускались сумерки, когда Симон постучался в дом палача.

Всю дорогу от развалин замка до Шонгау шел снег. На обратный путь они с Бенедиктой потратили около часа. Женщина сразу же отправилась в трактир Земера. Ей еще следовало подготовиться к завтрашним похоронам брата; к тому же, как заметил Симон, она выбилась из сил. Лекарь и сам окоченел и валился с ног после долгих поисков. Но, несмотря на холод и сгустившиеся сумерки, он непременно хотел обсудить с Куизлем свою находку в развалинах замка. Кроме того, ему хотелось узнать, как прошла охота на разбойников. Руки и ноги его превратились в ледышки, поэтому, когда Анна Мария открыла ему, он был более чем счастлив.

– Симон, что с тобой? – изумленно спросила Анна Мария, разглядывая его покрытый снегом плащ и заледенелые штаны. Похоже, она уже простила ему вчерашнюю выходку, когда он посреди ночи звал Магдалену. Женщина сочувственно покачала головой. – Да тебя можно со снеговиком спутать, которого дети в саду слепили.

– Ваш муж дома? – спросил Симон дрожащим голосом. Он замерз до самых костей.

Анна Мария мотнула головой.

– Он еще гоняется за разбойниками. Надеюсь, скоро вернется. Ну заходи уже. – Она завела Симона в теплую комнату. – У тебя же скоро обморожение наступит.

Палачиха налила в кружку подогретого яблочного вина и протянула Симону. В комнате пахло тушеным чесноком и топленым маслом.

– Вот, тебе не помешает. – Она ободряюще улыбнулась ему, и лекарь глотнул подслащенного медом сидра. – К сожалению, не могу предложить кофе. Но можешь подождать моего мужа в его комнате. А мне опять нужно к детям.

Сверху донесся сухой кашель и плач Барбары.

– Георг заболел, – сказала женщина с серьезным видом. – Остается надеяться, что это не лихорадка, которая тут разбушевалась.

Она поднялась по крутой лестнице в верхние комнаты, и Симон не успел спросить, дома ли Магдалена.

Лекарь пожал плечами. Вероятно, девушка все еще дулась. Что ж, он уже усвоил, что женщинам нужно время. Вскоре она даст о себе знать, и он всегда сможет попросить прощения.

Подкрепив силы сладким сидром, Симон прошел в соседнюю комнатку. За последний год он уже привык хотя бы раз в неделю наведываться в библиотеку палача. Куизль разрешил ему даже в свое отсутствие копаться в старых фолиантах и переплетенных в кожу томах. При этом Симон нередко узнавал сведения, полезные также и для его профессии лекаря. У палача имелось, например, полное собрание работ английского врача Томаса Сиденгама, в котором были перечислены и подробно описаны все известные болезни. Таким сборником не располагала даже библиотека ингольштадтского университета!

Но книга, которую он теперь взял в руки, с медициной не имела ничего общего. Заглавие гласило: Malleus Maleficarum, ее написали два доминиканских монаха, Генрих Крамер и Якоб Шпренгер. Страницы были грязными и истрепанными и местами поблескивали коричневым, словно от засохшей крови. Симон и раньше часто листал так называемый «Молот ведьм». На странице, которую он открыл в этот раз, авторы пытались доказать, что латинское слово «femina», обозначающее женщину, происходило от «fides minus», то есть «менее набожная». В другой главе описывалось, как ведьмы выглядели, какими заклятиями пользовались и как от них можно было защититься. Симон стал внимательнее перечитывать то место, где доминиканцы подробно расписывали, как можно с помощью колдовства наслать немощь на мужские органы.

– Скверная книга, – раздался голос за его спиной. – Положил бы ты ее лучше на место.

Симон обернулся: в дверях стоял палач. Левое плечо его стягивала повязка, на подбитых мехом штанах таял снег и растекался лужей под ногами. Он небрежно отбросил в угол мушкет и забрал книгу из рук Симона.

– Эта книга принадлежала моему деду, – сказал он и поставил ее обратно в шкаф к другим книгам, пергаментным свиткам, черновикам и крестьянским календарям. – Он использовал ее на допросах, когда в Шонгау сожгли больше шестидесяти женщин. Если допрашивать достаточно долго, то любая становится ведьмой.

Симона пробрала дрожь, и виной тому был вовсе не царивший в комнатке холод. Как любой житель Шонгау, лекарь очень хорошо знал о знаменитом процессе над ведьмами, который три поколения назад прославил город на всю Баварию. Дед Куизля, Йорг Абриль, заработал тогда кучу денег и сомнительную репутацию. Вместе со слугами он ездил в повозке от одного лобного места к другому и вытягивал признание из каждой ведьмы.

– Эти доминиканцы… – спросил Симон, помедлив. – Они ведь часто выступали инквизиторами на судах над ведьмами?

Палач кивнул:

– Их еще называли Domini canes. Псы Господа. Они умны и начитанны и делают всю грязную работу для папы. – Он сплюнул на устланный свежим тростником пол. – Остается лишь надеяться, что никто из этого гнусного ордена не заявится однажды в Шонгау. Куда приходят доминиканцы, там загораются костры. А руки-то кому снова марать? Ну кому?.. Мне! Шайка проклятых ублюдков! Бессовестные умники и книгочеи, наживаются на страданиях других…

Куизль распалялся все сильнее. Он достал из-под плаща бутыль настойки и сделал большой глоток. Затем вытер рот ладонью и медленно выдохнул. Очень медленно к нему стало возвращаться прежнее спокойствие.

– А вы сами еще используете эту… книгу? – спросил Симон и нерешительно указал на «Молот ведьм» на полке.

Палач мотнул головой и направился в теплую общую комнату.

– У меня другие методы. А теперь рассказывай, что вам удалось выяснить в крепости.

Они устроились перед очагом, над которым варился густой суп с луком, свеклой и салом. Палач наполнил тарелки себе и лекарю. Симон вдруг почувствовал, насколько он был голоден, и с благодарностью принял тарелку.

Некоторое время слышался лишь стук ложек, потом Симон кивнул на перевязанное плечо Куизля.

– Это вас во время охоты так? – спросил он.

Палач кивнул, вытер рот рукавом и отставил тарелку в сторону. Затем принялся набивать свою длинную трубку.

– Мы их изловили, – проворчал он. – В ущелье Аммера, за водопадами. Большинство убиты, остальные теперь в тюрьме. Потому и в следующие дни дел у меня будет по горло, и помочь я тебе не смогу. – Он поджег трубку от лучины и сурово уставился на Симона. – А теперь говори уже! Что вы там отыскали в развалинах? Или мне сначала тебе пальцы в тисках закрутить?

Симон украдкой усмехнулся. Хоть палач и был вечно угрюмым и молчаливым, любопытством он ничуть не уступал Симону. Лекарь с радостью послушал бы еще что-нибудь о схватке с разбойниками, но все же рассказал о том, что они с Бенедиктой нашли в крипте под замковой часовней, и о последующих поисках.

– Эта надпись, – закончил он. – Она-то и есть загадка. И слово «древо» написано заглавными буквами. Но, клянусь, мы проверили каждое дерево во всем этом проклятом лесу. И ничего не нашли!

– Надпись на немецком… – пробормотал палач. – Странно; обычно считается, что во времена тамплиеров писали на латыни. Во всяком случае, во всех моих старых книгах так. Только высокопарная латынь, никакого немецкого, не говоря уже о баварском. Что ж…

Он принялся выпускать густые клубы дыма и сосредоточенно созерцал их в тусклом свете лучины. Наконец пробормотал:

– Этот подлец тамплиер заставит нас побегать. Сначала крипта под церковью, потом базилика Альтенштадта… Да и загадка в развалинах замка наверняка не последняя. Но вот что мы в итоге отыщем?

– Мне кажется, я знаю, что, – ответил Симон и рассказал о своем предположении, что магистр Фридрих Вильдграф спрятал где-то часть сокровищ тамплиеров. Палач молча слушал.

– Такие сокровища и не снились никому, – закончил лекарь шепотом, словно опасаясь, что кто-нибудь мог их подслушать. – Думаю, их хватило бы, чтобы скупать целые города и оплачивать войны. Такие сокровища объяснили бы убийство Коппмейера, появление монахов в трактире Штрассера и покушение на вас. Кто-то хочет любыми средствами избавиться от любого, кто о нем узнал.

– Но к чему весь этот бред с загадками и тайниками? – проворчал Куизль и сделал затяжку. – Простого указания в крипте или завещания вполне хватило бы.

– До сих пор все загадки были так или иначе связаны с Богом, – перебил его Симон, с трудом сдерживаясь, чтобы не раскашляться от дыма. – Тамплиеры, вероятно, хотели убедиться, что сокровища найдет лишь истинный верующий. Эта надпись из развалин тоже напоминает мне какое-то подобие молитвы.

Он достал кусок пергамента, куда переписал строки.

– И познал я от людей мудрость дивную и великую, – пробормотал Симон, – что не было доныне ни земли, ни выси небесной, ни древа… – Он запнулся. – И с чего бы «древо» написано заглавными буквами? Может, мы там чего-то недоглядели?

– Deus lo vult, – проговорил вдруг палач.

– Что?

– Deus lo vult, такова воля Господа. Человек с кинжалом сказал так толстому швабу в крипте. И сказал так, будто в бой шел. Что он, черт побери, имел в виду?

Симон пожал плечами.

– Один монах пахнет духами, второй размахивает кривым кинжалом, потом этот толстый шваб… – Он потер усталые, слезящиеся от дыма глаза. – Что за удивительная компания! И как эти люди узнали о могиле тамплиера? От ремесленников?

Палач помотал головой:

– Не думаю. Полагаю, тут кое-что другое. Но утверждать что-нибудь пока рано. Устал я.

Он встал и проводил лекаря до двери. Внезапно Симон вспомнил, что из-за всей этой суматохи так и не спросил у Куизля о Магдалене.

– Ваша дочь… – начал он уже у порога. – Я… мне нужно поговорить с ней. Думаю, я должен попросить прощения. Она дома, или еще у Штехлин?

Палач снова помотал головой:

– Ни то ни другое. Сегодня утром она отправилась на плоту в Аугсбург. Купить мне и знахарке кое-каких трав. Лучше вам пока на глаза друг другу не попадаться.

– Но… – Симон вдруг почувствовал внутри себя ужасную пустоту.

Куизль подтолкнул его за порог и стал медленно закрывать дверь.

– Она же вернется, – проворчал он. – Упрямая просто, вся в мать. А теперь будь здоров. Мне еще маленького Георга надо проведать.

Дверь со скрипом затворилась, и Симон остался один в темноте. Снежные хлопья падали ему на волосы, всюду царила мертвая тишина. Осторожно ступая по свежевыпавшему снегу, молодой лекарь направился к фонарям города. Не давало покоя смутное чувство, что он совершил непоправимую ошибку.


Торговец не беспокоил Магдалену до самого прибытия в Аугсбург. Он лишь время от времени бросал на нее полные ненависти взгляды, и красные глаза его горели ненавистью. В целом Хайнмиллер был занят своим обожженным лицом: то и дело окунал его в ледяные воды Леха и смазывал маслом. Вся кожа у него покрылась волдырями. Он вполголоса ругался и для успокоения неустанно прикладывался к бутылке фруктовой водки.

Время близилось к шести часам, когда впереди замерцали ряды фонарей. Сначала Магдалена разглядела лишь разрозненные огоньки. Но по мере приближения их становилось все больше, и под конец ими засверкал весь горизонт.

– Аугсбург, – зачарованно прошептала девушка.

До сих пор она знала город лишь по рассказам: метрополия, где жизнь текла быстрее и разнообразнее, чем в глухом Шонгау; свободный город, подчинявшийся одному лишь императору. Здесь дружно жили бок о бок протестанты и католики. До войны о богатстве Аугсбурга ходили легенды, но и теперь город, похоже, не много утратил от былого величия.

Зрелище заставило девушку позабыть о злости и печали. Пристань располагалась на некотором расстоянии от самого города – недалеко от Красных ворот. Даже в столь поздний час всюду царило оживление, какого в Шонгау Магдалена никогда не видела. Десятками перегружались мешки и бочки, толпы грузчиков взваливали на гнутые спины тяжелые грузы и тащили по отдельным складам. Свет бесчисленных факелов и фонарей позволял работать даже с наступлением темноты. Над причалами разносились резкие выкрики приказов, похабная ругань и смех.

К счастью, Магдалена оплатила место на плоту еще в Шонгау, поэтому, не обращая никакого внимания на торговца, соскочила с плота и смешалась с толпой. В очередной раз проверила небольшую матерчатую сумку, висевшую на плече. В ней лежали списки от Штехлин и отца и, самое главное, деньги, которые ей дала знахарка. Двадцать гульденов! Магдалена еще никогда в жизни не держала в руках столько денег. Большая часть принадлежала беременной жене Хольцхофера, которая дожидалась в Шонгау безоара.

Еще раз оглянувшись, девушка увидела, что Освальд Хайнмиллер шептался с двумя одетыми в черное мужчинами и показывал девушке вслед. Его покрытое волдырями и сыпью лицо кривилось от ненависти.

Магдалена пересела на одну из лодок, которые доставляли приезжих к Красным воротам через канал. Люди сидели на хлипком суденышке вплотную друг к другу. Краем глаза дочь палача заметила, что двое мужчин тоже уселись в лодку. Девушка решила пока не обращать на них внимания.

Через некоторое время Магдалена, замерзшая и голодная, подошла к Красным воротам, которые закрывались ровно в шесть. Кутавшиеся в меха торговцы, одетые в лохмотья батраки и извозчики – все спешили в город. Мимо прогромыхала на большой скорости карета, Магдалена отпрянула в сторону и налетела прямо на лоточника, стоявшего у нее за спиной.

– Осторожнее! – прошипел мужчина и принялся подбирать с мостовой огнива, ножницы и точильные камни.

– Мне… мне очень жаль, – проговорила Магдалена и почувствовала, как что-то потянуло ее за плечо. Она резко развернулась и увидела перед собой мальчишку лет десяти, который пытался коротким ножичком разрезать ремень ее сумки.

Магдалена влепила ему затрещину, так что воришка плюхнулся в мокрый снег.

– Даже не пытайся! – прошипела она пацану, прижала к себе сумку и поспешила через медленно закрывавшиеся ворота.

Оглянувшись еще раз на мальчишку, девушка с ужасом заметила, что двое мужчин с пристани стояли всего в нескольких шагах и не сводили с нее глаз.

– Куда спешишь, дорогуша? – пробурчал один из них. С плеч его ниспадал рваный плащ, а один глаз прикрывала повязка. – Подыщем жилье вместе. Так нам будет теплее.

Ветер приподнял край его плаща, и Магдалена увидела под ним тяжелый кинжал в локоть длиной. Второй мужчина был толстым, как винная бочка, и покачивал в руке гладкую дубинку.

Не дожидаясь, что они еще скажут, девушка бросилась бежать. Она отыскала свободное пространство в толпе и юркнула туда. За спиной послышалась приглушенная ругань. Люди шли столь плотным потоком, что пробираться получалось с большим трудом. Магдалена сбила с ног нескольких батраков, толкнула еще одного лоточника и опрокинула корзину с дровами.

Наконец давка осталась позади, и улица теперь заметно опустела. Но не успела Магдалена облегченно вздохнуть, как услышала за спиной торопливые шаги. Она оглянулась на бегу и заметила, что преследователи, как и она, протолкались через толпу. Тот, что с повязкой, оказался довольно проворным и стремительно приближался. Толстяк пыхтел, размахивая дубинкой, и старался не отставать. Магдалена стала отчаянно озираться по сторонам в поисках помощи. И почему она не осталась в толпе? Там они ни за что не осмелились бы нападать на нее в открытую. Но здесь? Близилась ночь, дома и улицы сливались во тьме. Девушка почти не встречала прохожих, а те, кто все-таки попадался навстречу, тут же скрывались за дверями, робко выглядывая вслед мужчинам.

Магдалена сменила тактику и свернула в тесный переулок. Быть может, ей удастся скрыться от преследователей в лабиринте улиц? Она проносилась мимо водяных мельниц, по шатким мостикам и крошечным, вымощенным булыжником площадям – но мужчины не отставали. Дочь палача была неплохой бегуньей, в лесу или в поле она давно оставила бы их обоих далеко позади. Но здесь, среди улиц и переулков, преимущество оказалось на их стороне. Они помнили здесь каждую ступеньку и выбоину, знали обо всех повозках, которые Магдалене приходилось огибать.

Она свернула в следующий проулок, и перед ней выросла стена высотой в человеческий рост и увитая обледенелым плющом. По углам скопились зловонные кучи нечистот, справа и слева высились голые стены домов. Магдалена в отчаянии пыталась отыскать проход.

Она оказалась в тупике.

Сзади появились оба преследователя и, ухмыляясь, начали приближаться к загнанной жертве.

– Ну вот, девонька, мы и нашли, где нам троим переночевать, – сказал тот, что с повязкой, и огляделся, словно оценивал комнату в постоялом дворе. – Выглядит не так уж уютно, но я люблю поспать на жестком. Ты ведь тоже?

Толстяк с дубинкой приближался слева.

– Лучше не усложняй ничего, – проворчал он. – Начнешь царапаться или кусаться, будет только больнее.

– Ладно тебе, – отозвался второй. – Я люблю, когда они царапаются и кусаются… – Он рассек воздух кинжалом. – Хайнмиллер заплатил нам немало денежек, чтобы ты его не так скоро забыла. И что ты вообще сотворила с его лицом? Неудачно побрила? Что ж, теперь нам придется побрить тебя.

Толстяк взглянул на нее едва ли не с сочувствием.

– Жалко на самом деле такую красоту. Но куда деваться? Покончим с этим.

Он подступил ближе.

Магдалена оглядела обидчиков и прикинула свои возможности. Она совсем одна, и не похоже, что кто-нибудь ринется к ней на помощь, если станет кричать. Люди, скорее всего, просто закроют плотнее ставни, чтобы и на себя не накликать беду. Оба головореза на вид были сильными и об уличной драке знали явно не понаслышке. Магдалена поняла, что в открытом противостоянии у нее не было никаких шансов.

А вот перехитрить, может, и получится.

Она опустила руки, словно смирилась со своей участью. И, покорно склонив голову, стала ждать, когда они на нее набросятся.

– Прошу вас, не надо со мной ничего делать… – заскулила она.

– Об этом раньше надо было думать, – сказал мужчина с повязкой и подступил к ней с занесенным кинжалом. – А теперь уже…

Размашистым движением Магдалена сыпанула на обидчика негашеной известью, которую до сих пор держала в кармане накидки. Порошок угодил ему точно в глаза. Мужчина завизжал и, не выпуская кинжала, принялся тереть лицо, стараясь удалить известь, но она лишь сильнее въедалась в глаза. Он с воплем упал на мостовую.

– Проклятая шлюха! Ты за это заплатишь!

Он начал ползать на коленях и вслепую размахивать кинжалом. Толстяк с дубинкой между тем подскочил к Магдалене. Она снова запустила руки в карманы, хотя знала, что там ничего уже не осталось, и замахнулась сжатым кулаком, словно собиралась метнуть новую порцию извести.

– Что, жирдяй? – прошипела она. – Хочешь ослепнуть, как твой дружок?

Толстяк нерешительно остановился и взглянул на завывающего приятеля.

В тот же миг Магдалена сделала вид, что бросает известь ему в лицо. Мужчина съежился, и Магдалена, воспользовавшись его замешательством, метнулась к куче нечистот в углу.

Ноги погрузились в вязкие, полузамерзшие помои и фекалии, но Магдалене удалось дотянуться до края стены, и она впилась ногтями в снег и лед.

Она уже почти влезла на стену, как что-то потянуло ее обратно. Толстяк схватился за ее сумку. Магдалена чувствовала, как ремень, словно петля, сдавил ее шею и не давал дышать. Теперь у нее было лишь два выхода: либо она сдастся и спрыгнет, либо толстяк ее задушит.

Конечно, была и третья возможность – сбросить сумку. Но о ней Магдалена даже не помышляла.

Ремень натягивался все сильнее. Магдалена невольно подумала о преступниках, приговоренных к виселице. Так вот что они чувствовали, когда их вешали? В глазах потемнело, она начала терять сознание.

Третья возможность…

Она резко извернулась, и ремень соскользнул с головы. Толстяк охнул и свалился в кучу помоев. Магдалена была свободна.

Не обращая внимания на крики боли и ругань за спиной, она перескочила на другую сторону и, хватая ртом воздух, пустилась по примыкающей улице. Девушка бежала по заснеженным переулкам, по скользким мостам, несколько раз упала в мокрый снег и наконец остановилась у какого-то дома.

Она сползла вдоль стены, уселась на холодную мостовую и заплакала. Она все потеряла. Двадцать гульденов! Деньги, которые доверили ей отец и Штехлин. А знахарке их дала жена бургомистра! Магдалена не желала больше возвращаться в Шонгау, настолько ей было стыдно. Не осталось даже пары монет, чтобы оплатить ночлег. Она осталась совсем одна.

Дочь палача всхлипнула и вдруг почувствовала, что на нее кто-то смотрит.

Она подняла глаза. В нескольких шагах от нее у стены дома стоял мальчик. Это был тот самый воришка, который пытался стащить у нее сумку. Он молча ее разглядывал. В конце концов Магдалена потеряла терпение.

– Чего уставился, как идиот? – закричала она. – Убирайся и не лезь в чужие дела!

Мальчик пожал плечами и собрался уходить.

Внезапно Магдалена вспомнила кое о чем. Был, на самом деле, один человек, который, возможно, смог бы помочь ей. У него она, по крайней мере, сможет переночевать, и, быть может, он придумает, как быть с потерянными деньгами. Она надеялась, что к такой возможности ей прибегать не придется, но, как теперь поняла, другого выхода у нее не осталось.

– Постой! – крикнула она мальчику, тот обернулся и вопросительно на нее посмотрел. – Отведи меня к Филиппу Хартману, – прошептала Магдалена.

– К… кому? – спросил мальчик, и в глазах его промелькнул страх. В льющемся из окон свете лицо его вдруг побледнело. – Я не знаю никакого…

– Ты прекрасно знаешь, о ком я. – Магдалена поднялась и вытерла с лица слезы и сопли. – Отведи меня к палачу Аугсбурга. И поживее, а не то я сделаю все, чтобы он вздернул тебя перед Красными воротами. Или не зваться мне больше Магдаленой Куизль.

8

На следующее утро ближе к шести часам Куизль отправился в город. Зимой в такую рань даже на широкой Монетной улице прохожих почти не попадалось. Ему повстречались несколько торговцев. Завидев палача, они переходили на другую сторону улицы или крестились – мало кто радовался, когда палач покидал свой дом у реки и заявлялся в Шонгау. Его терпели лишь в дни казней или когда требовалось убрать с улицы околевшее животное. А в остальное время ему следовало отсиживаться среди зловония Кожевенной улицы.

Куизль спиной чувствовал взгляды горожан. Наверняка все уже прознали, что он изловил банду Шеллера, да и его ссора с юным дворянином тоже, вероятно, давно перестала быть тайной. Не обращая внимания на болтовню, Якоб шагал в сторону тюрьмы. Массивная трехэтажная башня с закоптелыми стенами стояла вплотную к городской стене. Вчера вечером стражники заперли в ней разбойников. Часовой перед тяжелой дверью кутался в слишком уж тонкий плащ. Он прислонил пику к стене, чтобы не вынимать рук из карманов, и в недоумении следил, как, приветливо улыбаясь, к нему приближался палач.

– Держи, Йоханнес, – сказал Куизль и протянул озябшему стражнику несколько горячих каштанов, которые до сих пор прятал под плащом. – Дружеский привет от моей жены, она отложила несколько штук специально для тебя.

– Спа… спасибо… – стражник чихнул и перебрал каштаны посиневшими пальцами. – Но ты ведь пришел не для того, чтобы принести мне поесть, да? – Он недоверчиво посмотрел на него из-под мехового капюшона. – Уж я-то знаю тебя, Куизль.

Палач кивнул:

– Мне нужно кое-что прояснить с Шеллером. Пусти ненадолго, я там не задержусь.

– А если Лехнер узнает? – проворчал Йоханнес, с голодным видом очищая каштаны. – Он с меня шкуру спустит.

Куизль отмахнулся:

– Какой еще Лехнер… Он только перевернется и дальше захрапит. После обеда приходи сегодня к моей жене, она передаст тебе хвойный бальзам от простуды.

Стражник отправил в рот дымящийся каштан и ухмыльнулся, обнажив при этом желто-черные зубы. И длинным ржавым ключом отворил дверь в тюрьму.

– Только не слишком там мучай этого Шеллера, – прокричал он с набитым ртом палачу. – А то продаст нас еще до казни, нехорошо тогда выйдет!

Куизль ничего не ответил. Он двинулся к камерам у дальней стены. Женщин посадили отдельно от мужчин. Некоторые из разбойников лежали с безразличным видом прямо на холодном полу, об их ранах никто не позаботился. У шестилетнего мальчика, которого Куизль приметил еще вчера, был жар. Мать завернула его в подол своей юбки, ребенок дрожал всем телом и отсутствующим взглядом уставился в потолок. Когда Куизль шагнул ближе, некоторые мужчины, кто еще мог стоять, прижались к решетке.

– Не слишком ли быстро, палач? – выкрикнул один из них. – А мы только обживаться начали! Пожрать хоть принес?

Остальные засмеялись. Воняло фекалиями и сырой соломой.

– Будь ты проклят! – закричала одна из женщин и протянула палачу плачущего ребенка. – Кто о моем малыше позаботится, когда меня не станет? Кто? Или его вместе со всеми повесят?

– Заткнись, Анна! – раздался голос из камеры справа. – Если малец выживет, его отдадут в церковь. Ему-то в отличие от нас всех еще повезет. Всю жизнь прибеднялась, так теперь хоть помри достойно!

В самом центре камеры стоял Ганс Шеллер, широко расставив ноги и скрестив руки на широкой груди. Внешностью он напоминал грубо вырезанного идола с лицом, вытесанным из камня. Щеки его посинели от ударов и распухли, левый глаз заплыл и не открывался. Но правый внимательно и гордо смотрел на Якоба.

– Что тебе нужно, Куизль? – спросил Шеллер. – Ты пришел не затем, чтобы вести нас к эшафоту. Из этого вы устроите целый праздник, с вином, танцами и песнями. И чем громче Шеллер закричит на колесе, тем больше гульденов тебе добавят. Но я не закричу, заруби себе на носу.

– И не такие, как ты, кричали, – прорычал палач. – Попомни и ты мое слово.

В глазах Шеллера промелькнул страх. Колесование считалось ужаснейшей казнью из всех. Сначала приговоренному дробили железным прутом все кости, затем палач привязывал преступника к колесу. Случалось, что палач проявлял милость и под конец ломал человеку шею. Если же такого счастья не выпадало, то колесо ставили вертикально, и бедняга медленно умирал на солнце. Иногда несколько дней.

Куизль подмигнул Шеллеру.

– Посмотрим. Может, я еще передумаю.

– Ну да! – съязвил разбойник в соседней камере. – Палач позволит нам убежать, а папа римский подотрется дубовым листом!

– Заткни пасть, Шпрингер, – крикнул Шеллер. – Или я тебе нос оторву, никакого палача не нужно будет!

Разбойник замолчал. Остальные тоже медленно отступили от решеток и опустились на мокрую солому.

– Итак, Куизль, чего ты хочешь? – прошептал их главарь.

Палач приник почти вплотную к решетке, так что почувствовал зловонное дыхание разбойника. Все лицо его было покрыто щетиной, шрамами, синяками и засохшей кровью.

– Если скажешь, где вы спрятали всю добычу, тогда я, может, смогу выклянчить у города менее суровое наказание для тебя, – сказал Куизль вполголоса.

– Добыча? – Шеллер изобразил удивление и невинно улыбнулся палачу. – Какая добыча?

Молниеносным движением Якоб схватил через решетку правую руку грабителя и свернул ему палец. Послышался тихий хруст. У Шеллера кровь отхлынула от лица.

– Без шуток, Шеллер, – прорычал Куизль. – Это ничто по сравнению с тем, что тебя ждет, если не образумишься. Щипцы, тиски и дыба. Сегодня же могу все тебе показать. Ну так что?

Шеллер попытался вырваться, но Куизль нажал сильнее, и хруст стал теперь отчетливым.

– Мы… зарыли их у пещеры, под сухим буком… – простонал главарь банды. – Я бы… и так сказал тебе…

– Замечательно.

Куизль ухмыльнулся и выпустил его руку. Шеллер отдернул ее и уставился на мизинец, который под неестественным углом оттопырился от ладони.

– Иди к черту, палач, – прошептал он. – Я знаю таких, как ты. Сам откопаешь клад, а нас оставишь медленно подыхать.

Куизль покачал головой.

– Я не шучу, Шеллер. Я похлопочу за вас перед советом. Никаких пыток, никакого колеса. Одна лишь виселица. Обещаю.

– А женщины с детьми? – спросил Шеллер.

На лице его отразилась надежда. Палач кивнул.

– Сделаю все возможное. Правда, обещать ничего не могу. И за это ты мне кое-что прояснишь.

Шеллер взглянул на него с недоверием.

– Что?

– Во-первых, несколько дней назад напали на лекаря и его спутницу. Это были вы?

Шеллер ненадолго задумался.

– Не я сам, – сказал он наконец. – Несколько моих людей. Скучно им стало, решили подкараулить кого-нибудь, а потом эта женщина их застрелила. – Он ухмыльнулся. – Дьяволица настоящая, как мне рассказали.

Палач усмехнулся в ответ.

– Я бы тоже так сказал, если бы меня баба застрелила. Но есть еще кое-что. Эта вот сумка. – Он достал из-под плаща кожаную сумку, которую нашел в разбойничьей пещере. – Откуда она у вас?

Шеллер замер.

– Она… мы отобрали ее у других каких-то разбойников.

– Других разбойников?

Шеллер кивнул.

– Крепкие оказались ребята. Как-то вечером мы напали на их лагерь, но они отбивались, как шведы. Двоим из моих людей вспороли брюхо, а потом убежали. Черти настоящие, будь осторожнее, если столкнешься с ними. Они-то и оставили сумку… Но чего она тебе далась? – удивленно спросил он. – В ней нет ничего ценного! Мы ее всю перепотрошили.

Палач не обратил внимания на вопрос.

– Как они выглядели? – спросил он сам. – У них не было черных ряс, как у монахов? Или, случаем, гнутых кинжалов?

– Гнутые кинжалы? – Шеллер пожал плечами. – Нет. Самые обычные бандиты. Темные плащи, шляпы, сабли. Полагаю, бывшие солдаты. Проворные, и драться умеют.

– А их добыча?

Шеллер оскалился, и лицо его скривилось в гримасу.

– Ее мы откопали. Там было немало. Они, видимо, неплохо здесь потрудились… – Он вдруг задумался. – Хотя вот что странно. Они оставили в лагере кучу вещей. Посуду, ложки, одеяла, что там еще… и всё на четверых. При этом мы только троих видели. – Он снова улыбнулся. – Четвертый, наверное, нужду справлял, а как мы пришли, тут же и слинял.

– Четвертый, значит… – Куизль задумчиво поглядел на сумку, затем закинул ее на плечо, словно игрушку, и направился к выходу.

– Не забудь о своем обещании! – крикнул Шеллер ему вслед.

Палач кивнул:

– Даю слово.

Он взглянул на больного мальчика, которого трясло в лихорадке.

– После обеда передам вам настой из плюща и можжевеловой водки. Снимет жар у мальчишки.

Куизль распахнул дверь и замер под строгим взглядом секретаря Иоганна Лехнера. Стражник за его спиной развел руками.

– Куизль, – прошипел Лехнер. – Тебе придется объясниться. Я, значит, иду сюда, чтобы проверить заключенных, и что я вижу? Палач меня опередил! Надеюсь, ты им шеи там не успел посворачивать.

Куизль вздохнул:

– Ваше сиятельство, я охотно объяснюсь. Но нам, наверно, стоит для этого пройти в замок. Хватит и того, что грабители морозят тут задницы.


Колокола отзвонили к похоронам ровно в десять утра. Несмотря на мороз, людей, желавших попрощаться с Коппмейером, собралось немало. Среди них оказалось много простых ремесленников и батраков – для них добрый толстяк пастор был одним из своих. Так как в старой церкви Святого Лоренца делали ремонт и в ней все равно не поместилось бы столько народу, жители Альтенштадта, недолго думая, устроили поминальную службу в большой базилике.

Симон пришел одним из последних. Полночи он ломал голову над загадкой из часовни, без конца листал книжку Вильгельма фон Зеллинга, но так ни до чего и не додумался. К тому же не давала покоя мысль, что Магдалена уехала в Аугсбург, не попрощавшись с ним. Простит ли она его когда-нибудь? И откуда только в ней столько упрямства!

Он заснул лишь под утро, и всего через пару часов его растолкал отец – в связи с поминальной службой он крайне неохотно выделил ему выходной. Симон влез в брюки, натянул новый сюртук из тонкого аугсбургского сукна и перед выходом прямо из котелка допил кофе, оставшийся со вчерашнего вечера.

Когда молодой лекарь добрался до базилики, проповедь уже началась. Он осторожно приоткрыл дверь, и с улицы в церковь подул ледяной ветер, а створки предательски заскрипели, так что некоторые из присутствующих укоризненно обернулись на Симона. Извинившись, он снял шляпу и присел на последнюю скамейку в правом ряду, отведенном для мужчин. Впереди слева сидела Бенедикта. На ней была черная, собранная складками юбка и длинный жакет, который лишь подчеркивал туго стянутый корсаж. Рядом с ней и позади нее разместились зажиточные жители Альтенштадта. Симон разглядел трактирщика Штрассера, плотника Бальтазара Гемерле, а также Матиаса Захера, который, будучи богатым мельником, представлял Альтенштадт в совете Шонгау. На скамье для почетных гостей, по другую сторону от алтаря, отдельно ото всех сидел Августин Боненмайр, аббат из Штайнгадена. Он закрыл глаза и шептал молитву. Как настоятель Андреаса Коппмейера, он не побоялся долгого путешествия, чтобы оказать последние почести пастору Альтенштадта.

На возвышении перед алтарем стоял гроб с покойным. В церкви было настолько холодно, что лицо Коппмейера покрылось тонким слоем инея.

Священник Элиаз Циглер прервал на мгновение свою речь, чтобы наградить опоздавшего укоризненным взглядом, а затем продолжил проповедь. Нос его покраснел, словно спелое яблоко, и Симон предположил, что священник еще с утра успел приложиться к бутылке.

– Андреас Коппмейер был человеком наших кругов, – говорил Циглер елейным голосом. – Ему ведомы были тревоги и страхи каждого из своих прихожан, потому что и сам он тревожился о том же.

Кто-то зарыдал на задних скамьях слева. Симон посмотрел в ту сторону – там сидела толстая экономка Магда и громко сморкалась в грязный платок. Худой пономарь Абрахам Гедлер тоже готов был расплакаться. Он стиснул облатку в ладони, словно пытался отжать из нее воду.

– Но одному лишь Господу ведомо, когда настанет наш час, – продолжал священник. – И нам остается лишь уповать и надеяться на Его милость…

Мысли Симона унеслись прочь. Он думал о Магдалене и ее путешествии. Лишь бы с ней ничего не случилось… От грабителей спасения не было даже на реке, а уж про обратный путь через леса и говорить не стоило. Не следовало Куизлю ее отпускать! Она еще слишком молода для таких поездок, слишком молода и наивна. Не то что Бенедикта, подумал Симон. Она старше Магдалены всего на несколько лет, но повидать успела несравнимо больше. Даже сейчас, несмотря на смерть брата, Бенедикта не утратила своей собранности. Среди гостей лекарь не заметил тех, кто мог бы быть ее родственником. Вероятно, Андреас был ее единственным братом, и детей у Бенедикты тоже, очевидно, не было. Во всяком случае, она о них не говорила. Симон до сих пор разрывался между чувством восхищения и замешательства от столь приятной женщины, которая сначала разговаривала по-французски, а в следующую минуту могла хладнокровно застрелить разбойника. Бенедикта привлекала его и отталкивала одновременно. Лекарь вздохнул, прекрасно зная, что подобное сочетание могло иметь фатальные последствия.

Симон поднял глаза к распятию, откуда на прихожан мудро и милостиво взирал Иисус. Но и он не мог разрешить сомнений лекаря.

– Помолимся.

Призыв священника вырвал Симона из раздумий. Он поднялся вместе со всеми и молитвенно сложил руки.

– Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…[11]

Завершив молитву, Элиаз Циглер устремил взор к Великому Богу Альтенштадта и воздел руки, словно хотел благословить всех собравшихся. И от следующих его слов Симон чуть не подпрыгнул на месте и с трудом усидел на скамейке.

– И познал я от людей мудрость дивную и великую, что не было доныне ни земли, ни выси небесной, ни древа, ни горных утесов, ни прекрасных морей…

Голос священника разносился по сводам базилики, словно говорил сам пророк. Звучала молитва из крипты под часовней в развалинах.


– Чего ты от меня хочешь?!

Судебный секретарь Иоганн Лехнер изумленно уставился на палача и выронил перо, которым только что собрался подписать несколько документов. Губы его тонкой бескровной линией сливались с бледным лицом, зрачки тревожно дергались из стороны в сторону. Из-за бесконечной возни с бумагами и, самое главное, растущего беспокойства за город Лехнер в последнее время почти не спал. Лицо его временами по прозрачности могло посоперничать с переписанным сотню раз пергаментом. Но о его силе духа и настойчивости знали далеко за пределами Шонгау. Знали и опасались.

После визита в тюрьму секретарь вместе с Куизлем и в сопровождении двух часовых поспешил обратно в резиденцию. Он всю дорогу не сбавлял шага, и стражники с трудом за ним поспевали.

Вернувшись наконец в свой кабинет, Лехнер указал палачу на стул и занялся своими бумагами. Лишь через некоторое время он велел Куизлю объяснить суть своего разговора с главарем банды. Когда палач все ему рассказал, на бледных висках у секретаря красными жгутами вздулись вены.

– Разумеется, мы, в назидание остальным, колесуем Шеллера. Ни о чем другом не может идти и речи! – прошипел Лехнер и продолжил изучать документы. – Сегодня же я потребую от совета скорейшей казни.

– Если вы это сделаете, нам никогда не узнать, где Шеллер спрятал награбленное, – сказал палач и вынул трубку.

– Ну так выжми из него. Переломай пальцы, привяжи камни к ногам, подожги щепки под ногтями. Или что там еще, не мне тебя учить.

Куизль покачал головой.

– Шеллер крепкий малый. Не исключено, что он и под пыткой будет молчать. Так зачем тратить время и деньги?

Секретарь метнул на палача злобный взгляд.

– Ну что там такого спрятано? – спросил он. – Несколько гульденов и геллеров да, может, вшивая шуба. Кому это нужно?

Куизль чуть ли не со скучающим видом оглядел кабинет: на столе и по полкам высились стопки нерассмотренных документов. На табуретке стоял нетронутый завтрак Лехнера, кусок белого хлеба и кружка вина. Наконец палач ответил:

– Полагаю, там несколько больше, чем несколько гульденов. Так как Шеллер ограбил другую банду.

– Другую банду? – Лехнер чуть со стула не свалился. – Значит ли это, что там орудует еще и вторая шайка?

Палач принялся неторопливо набивать трубку.

– Слишком много ограблений за последнее время от Пайсенберга до окрестностей Ландсберга. Одной банде тут явно не управиться. Я верю Шеллеру. Позвольте мне выследить остальных, а главаря и его людей я вам, если надо, хоть сегодня могу повесить. Тогда мы выясним, где они спрятали добычу, и в Пфаффенвинкель снова вернется покой.

Лехнер испытующе посмотрел на палача.

– А если я настою на колесовании? – спросил он наконец.

Куизль поджег трубку.

– Тогда можете сами разыскивать своих разбойников. Хотя сомневаюсь, что у вас что-то выйдет. Только я знаю их возможные убежища.

– Ты мне угрожаешь? – Голос Лехнера стал вдруг холоднее январского снега.

Куизль откинулся на стуле и выпустил в потолок колечко дыма.

– Не то чтобы угрожаю. Скажем так… предлагаю сделку.

Лехнер долго не отвечал и лишь барабанил пальцами по столу.

– Что ж, ладно, – сказал наконец секретарь. – Ты поймаешь мне этих разбойников, и тогда Шеллера не колесуют, а повесят. Но прежде он должен сказать, где спрятал награбленное.

– Женщин и детей отпустят, – тихо проговорил палач. – Высечь и запретить появляться в городе. Этого достаточно.

Лехнер вздохнул.

– А как же иначе. Мы же все-таки люди. – Он придвинулся ближе. – Но за это ты сделаешь мне еще одно одолжение.

– Какое?

– Погаси свою проклятую трубку. Этот мерзкий дым тянется прямиком из ада. В Нюрнберге и Мюнхене сие безобразие еще в том году запретили. Если так и дальше пойдет, я тоже обложу курение штрафами. Будешь тогда сам себя пороть.

Палач хмыкнул:

– Как прикажете.

Он погасил трубку большим пальцем и направился к двери.

– И еще, Куизль, – голос секретаря заставил палача остановиться.

– Да?

– Почему ты это делаешь? – спросил Лехнер и недоверчиво посмотрел на Якоба. – За колесование ты получил бы кучу денег. В десять раз больше, чем ты заработаешь виселицей. Что с тобой? Раскис на старости лет, или что-то другое за этим кроется?

Палач пожал плечами.

– Вы бывали на войне? – спросил он в ответ.

Лехнер растерялся.

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– Я уже наслушался, как люди кричат. Лучше уж лекарства буду продавать чуть дороже.

С этими словами палач вышел и захлопнул за собой дверь.

Секретарь вернулся к просмотру документов, но никак не мог сосредоточиться. Никогда ему не понять этого Куизля… Ну да ладно. Он обещал неизвестному посланнику как можно дольше держать палача подальше. А раз есть еще и вторая банда, тем лучше. Это займет время. К тому же Лехнер сберег целых шестнадцать гульденов на колесовании, по два за каждый удар. Не говоря уже о кладе, который неплохо пополнит городскую казну.

Довольный собой, он размашисто расписался под следующим документом. Колесовать можно будет и главаря второй шайки. Ради справедливости.


Симон нетерпеливо барабанил пальцами по скамье и не мог дождаться, когда Элиаз Циглер последний раз скажет «аминь». Больше всего ему хотелось вскочить посреди службы, выбежать вперед и тут же расспросить пьяного пастора. Бенедикта тоже беспокойно ерзала впереди. Как только Циглер упомянул в своей проповеди загадку из развалин, женщина с разинутым ртом оглянулась на лекаря. Но пастор зачитал еще две латинские молитвы и бесчисленное число раз повторил «Господи, помилуй», пока служба наконец не закончилась.

Потом все выстроились в очередь для соболезнований. Бенедикта села на маленькую скамейку возле усопшего брата, пастор встал рядом и милостиво кивал, пока альтенштадтцы один за другим подступали к гробу и выражали Бенедикте свои соболезнования. Некоторые клали в гроб сухие цветы, крестились или скрещивали пальцы, чтобы уберечься от дурных чар. Хотя большинство считало, что Коппмейер просто переел, от чего и умер. Но стараниями Магды до сих пор по устам ходил слух, что священника отравили прислужники дьявола, так как он сотворил слишком много добра. Экономка как раз приникла с рыданиями к гробу, и пономарю Гедлеру пришлось вывести ее на улицу.

Симон разглядывал Бенедикту. Даже теперь торговка из Ландсберга не утратила собранности, она благодарила каждого в отдельности и напоминала о поминальном обеде. Хотя в этом не было никакой необходимости. Симон предполагал, что многие жители явились на похороны лишь затем, чтобы после сытно поесть.

– Ну что, Фронвизер? Далеко ли продвинулись ваши изыскания?

Симон обернулся. В очереди рядом с ним стоял Августин Боненмайр. Высокий и худой настоятель из Штайнгадена даже в базилике не снимал оправленного в латунь пенсне. Из-под стекол на лекаря щурились маленькие подвижные глазки.

– К сожалению, нет, ваше преосвященство.

– Если вам когда-нибудь надоест в вашем Шонгау, милости прошу в Штайнгаден. – Боненмайр подмигнул. – В монастыре нужен умный и отзывчивый лекарь, каким вы являетесь. Тем более теперь, когда мы строимся и расширяемся. Как только строительство завершится, к нам каждый год будут стекаться тысячи паломников. Люди с болезнями и недугами. Господь не в состоянии исцелить всех.

Он снисходительно улыбнулся. Затем взглянул в сторону гроба, и лицо его снова стало серьезным.

– Тяжелая утрата для всех нас, – сказал он. – Он был человеком из народа, церкви нужно побольше таких, как он.

– В этом вы правы, ваше преподобие.

Симон беспокойно глянул вперед. Перед ним стояло еще три человека, а потом он сможет наконец расспросить Циглера о молитве. От волнения он с трудом понимал слова Боненмайра.

Настоятель снял очки и принялся протирать их кружевным платком.

– Вы все еще думаете, что его отравили? Может, добряк Коппмейер и в самом деле просто съел что-нибудь не то. Или переел, все ведь знали, что он не гнушался мирских соблазнов. Ну а если это и вправду убийство… – Он все протирал очки, хотя стекла давно уже стали прозрачнее родниковой воды. – Вы вообще задавались вопросом, кому смерть Коппмейера принесла бы больше всех выгоды? Насколько я знаю, из родственников у него осталась одна только сестра. – Настоятель развернулся. – Хорошего дня и благослови вас Господь.

Симон с раскрытым ртом смотрел настоятелю вслед, в ушах эхом отдавались его последние слова. Бенедикта – отравительница? Он при всем желании не мог такого вообразить. Но больше он подумать ни о чем не успел, так как в этот момент подошла его очередь. Андреас Коппмейер лежал, сложив руки на груди и прижимая к себе распятие, на восковом лице застыло умиротворение. В тесном ящике он вдруг показался таким маленьким, каким при жизни его просто невозможно было представить. Несмотря на мороз, тело его, по мнению лекаря, стало уже немного одутловатым. Теперь, вероятно, самое время предать пастора земле.

Бенедикта все так же стояла у гроба и принимала соболезнования. Симон кивнул ей и пробормотал несколько слов сочувствия. Затем обратился к священнику.

– Прекрасная речь, святой отец, – прошептал он. – Очень проникновенно.

– Благодарю, – улыбнулся Элиаз Циглер.

– Особенно мне запомнились заключительные слова. Та молитва, где говорилось о великой мудрости от людей. Когда не было ни земли, ни неба, ни древа… Откуда уж она?

– А, это вессобруннская молитва, – понимающе кивнул священник. – Она считается старейшей из всех немецких молитв. Вы знали об этом? Есть в ней, по-моему, особое очарование. Рад, что вам понравилось. Я уже давно не обращался к ней в проповедях.

Симон кивнул.

– Вессобруннская молитва, – пробормотал он. – А почему такое название?

Циглер пожал плечами:

– Ну потому что она уже многие сотни лет хранится в монастыре Вессобрунна. От нас до него всего день езды. Монахи сохраняют ее в ларце, как реликвию.

У Симона вдруг пересохло во рту.

– Этой молитве больше трехсот лет? – спросил он осипшим голосом.

– Разумеется. Намного больше… – Элиаз Циглер вдруг обеспокоился. – Вам нехорошо? Вы побледнели.

– Нет-нет, всего лишь…

Бенедикта сочувственно улыбнулась священнику.

– Он очень любил моего брата, должна вам сказать. В последнее время на его долю выпало немало испытаний.

Элиаз Циглер смиренно кивнул.

– Они выпадают на долю каждого, – ответил он и снова повернулся к соболезнующим.

Симон остановился ненадолго возле Бенедикты.

– Вессобруннская молитва, – прошипел он. – Я должен был знать! Значит, сокровища в монастыре Вессобрунна.

– Или следующая загадка, – прошептала Бенедикта, снова опустив голову и выслушивая соболезнования. – В любом случае нужно ехать в Вессобрунн. Надеюсь, вы сможете немного прокатиться верхом. – Она усмехнулась. – Иначе нам ни за что не узнать, есть ли он на самом деле, этот клад тамплиеров.

Лекарь улыбнулся в ответ, но в душе его нарастало щемящее чувство. Настоятель Боненмайр дал почву сомнению, и оно пустило корни в мыслях Симона. Он кивнул на прощание и вышел из базилики.


Мальчик вел Магдалену по переулкам Аугсбурга к улице Ткачей. По краю мощеных улочек тянулись замерзшие каналы. То и дело попадались водяные колеса, которые летом приводили в движение ткацкие станки, а сейчас трещали под тяжестью сосулек и неподвижно торчали из ледяного покрова, сковавшего ручьи. Окон в большинстве домов не было – лишь крошечные слуховые отверстия, и Магдалена чувствовала, что из каждого за ними следила пара глаз.

С наступлением темноты они с мальчиком шагали по улицам совершенно одни. Магдалена беспрестанно озиралась по сторонам, ей за каждым углом мерещились двое убийц.

Наконец они подошли к большому дому, примыкавшему к городской стене. Пусть с трехэтажными дворцами вблизи ратуши он не шел ни в какое сравнение, здесь, среди покосившихся хижин ткачей, этот дом с побеленными стенами, выкрашенными в зеленый цвет ставнями и массивной дверью казался даже изысканным. Магдалена с трудом могла поверить, что он принадлежал палачу, но мальчик остановился и постучал. Через некоторое время послышались шаги, возле двери открылось смотровое окошко, и в него выглянуло бородатое лицо хозяина. Он приподнял фонарь, показалась рыжая борода, и в тусклом свете сверкнули глаза. Мужчина с недоверием взглянул на Магдалену и мальчика.

– Сегодня больше не принимаю, – проворчал он. – Если не помрете, возвращайтесь завтра.

Мальчик перекрестился, прошептал молитву и в мгновение ока скрылся в темноте. Магдалена уставилась на палача, не отходившего от окошка. Похоже, он ее не узнал.

– Оглохла или как? – В голосе мужчины прозвучала угроза. – Исчезни, и поживее, или я прибавлю тебе прыти, батрачка!

Он собрался уже захлопнуть окошко, но Магдалена заговорила с ним:

– Это же я, Магдалена Куизль из Шонгау. Не узнаешь?

В глазах палача промелькнуло удивление, он отворил дверь, и в освещенном проеме выросло его могучее тело.

Филипп Хартман ростом не уступал палачу Шонгау. Морщинистое лицо его обрамляли рыжие локоны и борода, могучие руки походили на дубовые сучья, и вперед выдавался огромный живот. Магдалена легко спутала бы его с батраком или наемником, но рубашка, под которой курчавились густые волосы, была сшита из тончайшей бумазеи, а на черном сюртуке не было ни одной заплатки. Филипп Хартман прищурил глаза и внимательно разглядывал свою гостью. Взгляд его выказывал человека умного, но при этом крайне тщеславного.

Наконец палач заухмылялся.

– И вправду Магдалена Куизль! – воскликнул он басистым голосом, прогремевшим на всю улицу. – Вот это сюрприз! Давай заходи, или решила околеть под дверью у палача?

Он обхватил Магдалену за плечи и потянул в теплую комнату. Тихо потрескивала голландская печь, топившаяся из передней, на столе остывал недоеденный ужин – копченый фазан, половина сырного круга и разрезанный ломтями окорок. Рядом стояла кружка вина и тарелка с белым хлебом. Рот у Магдалены наполнился слюной; она вдруг вспомнила, что со вчерашнего вечера ничего толком не ела. Хартман заметил ее взгляд и жестом пригласил к столу.

– Садись и ешь. Одному мне все равно не управиться.

Магдалена уселась за стол и набросилась на еду. Хлеб был еще теплым. Она схватила фазанье бедро и с наслаждением откусила нежное мясо. В этом доме словно праздновали Пасху и Кирмес[12] в один день. Ужин, подобный этому, Куизли могли позволить себе лишь после крупных казней, да и то только если платили как полагалось. Хартман наблюдал за Магдаленой, как за дивной зверушкой, и молчал.

Сверху вдруг послышались торопливые шаги, затем скрипнула дверь, и внутрь заглянула девочка лет пяти в ночной рубашке и с рыжими косичками.

– Возвращайся наверх, Барбара, – сказал палач. – У нас гости. Магдалена останется на ночь, и утром ты сможешь с ней поиграть. – Он натянуто улыбнулся, что далось ему с явным трудом. – Может, она даже останется подольше.

Магдалена с трудом проглотила кусок, мясо показалось ей вдруг сухим и безвкусным. Барбара кивнула, еще раз окинула девушку любопытным взглядом и убежала обратно наверх.

– Бери еще, угощайся, – сказал Хартман и долил ей вина в кружку. – У меня еще и орехи есть, и приправы.

Магдалена помотала головой и окинула взглядом выбеленные стены, начищенные котлы и эмалированные кружки с тарелками. Хоть Хартман больше года назад похоронил жену, в комнате царил необычайный порядок. Пол был устлан свежей соломой и тростником, по углам Магдалена не заметила ни одной паутинки, в красном углу рядом с полированным мечом правосудия в новой раме висел написанный маслом образ Мадонны. Под ним стоял сундук из орешника, на его обитой латунью крышке высились стопки белья и ярких одежд. Магдалена украдкой кивнула. Отец не соврал – палач из Аугсбурга действительно стал бы отличной партией. Но это ничего не меняло: она даже мысли не допускала о том, чтобы выйти за него.

Филипп Хартман сел теперь рядом с Магдаленой, налил себе вина и чокнулся с девушкой.

– А теперь рассказывай, что тебе понадобилось в Аугсбурге посреди зимы. Обычно к избранницам свататься ходят мужчины, или у вас в Шонгау все наоборот? – Он снова попытался улыбнуться.

– Это… не совсем то, что ты подумал, – начала Магдалена.

Ей не стоило сюда приходить, и она это знала. Ее появление вселяло в Филиппа обманчивые надежды, но что ей оставалось делать? Даже в Шонгау знали, что жена аугсбургского палача год назад умерла от чахотки. С тех пор Хартман искал новую жену для себя и хорошую мать для маленькой Барбары. При этом, будучи палачом, мог выбрать лишь дочь живодера или другого палача.

Три месяца минуло с тех пор, как Филипп Хартман явился к Куизлям, чтобы поближе узнать Магдалену. Мужчины быстро пришли к согласию, и отец в самых ярких красках стал расписывать ей жизнь в роли жены палача из Аугсбурга. В отличие от шонгауского палача Хартман был богат. Хотя он тоже считался неприкасаемым и с ним никто не желал иметь дела – честолюбием и усердным трудом Филипп за последние годы смог достичь некоторых высот. Он прослыл не только умелым палачом, но также и хорошим целителем, лечиться к которому, помимо простого народа, приходили и состоятельные горожане. Ремесленники, купеческие дочки и даже дворяне бывали в этом доме – и каждый оставлял немалую сумму денег.

Отец тогда полдня ее уговаривал, пытался внушить, что ее брак с Симоном был невозможен и единственное, чего она добьется, это насмешки, а в худшем случае ее выгонят из города. Все тщетно. В итоге Филиппу Хартману пришлось уйти ни с чем. Выкуп, запертый в небольшом сундуке, он забрал с собой в Аугсбург.

И вот теперь Магдалена сидела у него, ела за его столом и просила ночлега. Она чувствовала, что поступает скверно и даже подло. Поэтому во время рассказа то и дело сбивалась.

Палач слушал ее не перебивая, а когда она закончила, кивнул.

– Значит, не свататься… – Он надолго замолчал, и Магдалена ощутила невыносимую тяжесть в животе. – Как бы то ни было…

Он встал и вышел в переднюю разворошить угли.

– Деньги ты уже в любом случае не вернешь, – прокричал он оттуда. – Я знаю этих двоих, тот еще сброд. И к позорному столбу уже привязывал, и порол прилюдно. Вообще-то, им давно запрещено появляться в городе. Это я выколол высокому глаз, потому что он снова показался в Аугсбурге. В следующий раз их повесят. – Он вернулся в комнату и вытер грязные руки белой тряпкой. – Что там тебе нужно было купить для знахарки и отца?

Магдалена по памяти перечислила травы и ингредиенты – она с давних пор отличалась великолепной памятью. Палач кивнул.

– Мелисса, росянка, да и большинство остальных трав у меня есть, – сказал он задумчиво. – А спорынью купишь в аптеке.

– Но у меня же нет денег! – Магдалена обхватила лицо руками. – Двадцать гульденов, где мне взять столько?

Хартман задумался, затем снял с пояса связку ключей и направился к сундуку в углу комнаты. Послышался звон. Вернувшись наконец к столу, палач один за другим катнул к Магдалене десять поблескивающих гульденов.

– Примерно столько тебе понадобится в аптеке, – сказал Хартман. – Все остальное возьмешь у меня.

Магдалена уставилась на него в изумлении.

– Но… – начала она.

К ней подкатилось еще что-то блестящее. Это был черный, величиной с детский кулачок, шарик из чужеродного, не известного Магдалене материала. Она взяла шарик в руку, и внутри него что-то брякнуло.

– Безоар, – проговорил палач. – Если хочешь знать мое мнение, то бесполезная дрянь для суеверных баб. Бери, мне он все равно без надобности.

– Мне с тобой за всю жизнь не расплатиться, – прошептала Магдалена.

Палач пожал плечами.

– К свадьбе ты получила бы в пятьдесят раз больше. Я не такой бедняк, как твой отец. Через пару лет я собираюсь купить гражданские права. И кто знает… – Он попытался улыбнуться дружелюбно, но лицо его скривилось в ухмылке. – Может, ты все-таки еще передумаешь. Со мной ты только выиграешь, да и Барбаре необходима мать. – Он поднялся и шагнул к двери. – Можешь лечь здесь на лавке. Завтра сходишь в аптеку и посмотришь немного на Аугсбург. Вот увидишь, живется здесь не так уж и плохо.

Магдалена слушала его тяжелые шаги по ступенькам. Живот у нее свело, словно она сама проглотила безоар.


Бонифаций Фронвизер похлопал извозчика, лежащего на соломе, по животу, и тот заорал как резаный. Старик испуганно отдернул руку.

– Хм, значит, источник боли здесь, – сказал старый лекарь и многозначительно посмотрел на сына.

Возле них на коленях сидела жена Антона Штайнгаденера и вытирала пот со лба мужа; в левой руке она сжимала четки. Они пришли домой к Фронвизерам около часа назад. С полудня у семейства лекарей побывало еще несколько пациентов; почти все жаловались на лихорадку, которая уже несколько недель свирепствовала в Шонгау. Но этот случай показался Симону более серьезным, если такое еще было возможно. Впрочем, он уже не сомневался, что смертельный исход здесь неизбежен.

– Господин лекарь, что с ним? – всхлипывала Агата Штайнгаденер. – Это из-за еды? Знаю, хлеб у нас не так уж хорош. Мы добавляем в него размолотые желуди, потому что муки почти не осталось. Но эти боли… Что же с ним такое?

– Как долго это продолжается? – спросил Бонифаций Фронвизер, рассматривая через линзу глаза Штайнгаденера. Зрачки расширились и остекленели, мужчина почти не соображал от боли.

– Где-то… три дня, наверное, – ответила Агата. – Вы сможете помочь ему?

Старый лекарь отступил на шаг и позволил сыну еще раз ощупать брюшную стенку больного. Она была тверже кости, и пониже пупка прощупывалась опухоль. Симон слегка надавил на нее, и мужчина снова взвыл, словно в него кол забили.

– Господи, что с ним? Ну что же с ним такое? – Агата стиснула четки в ладони. – Неужели сам дьявол вселился в него? Как в пастора Коппмейера? – Она зарыдала. – Пресвятая Дева Мария! Дьявол забирает невинные души, и нет от него спасения ни священникам, ни благочестивым мирянам! Каждые три дня мой муж ходил в церковь, а уж сколько мы с ним дома вместе молились…

– У твоего мужа опухоль в животе, – перебил ее Симон. – Дьявол тут ни при чем. Но молитва не навредит.

Он не стал говорить женщине, что молитва, вероятно, была единственным, что еще могло спасти ее мужа. Симон знал, что в некоторых университетах могли удалять подобные опухоли. Но здесь, в Шонгау, им недоставало ни знаний, ни средств, чтобы провести такую сложную операцию. Симон рылся в шкафу в поисках макового сиропа и выругался, опрокинув при этом несколько склянок. Они смогут лишь немного облегчить страдания мужчины; погрузить его в безмятежный сон – это все, на что они способны. Об остальном позаботится Господь.

Симон отыскал наконец бутылку с сиропом и краем глаза вдруг уловил движение. Отцовские пальцы сомкнулись на его запястье.

– С ума сошел? – зашипел старик ему на ухо, чтобы не услышала жена извозчика. – Ты знаешь, сколько он стоит? Агате за него нипочем не расплатиться!

– Может, тогда бросим его подыхать, как скотину? – прошептал Симон в ответ. – У него сильные боли. Мы должны ему помочь!

– Ну так отправь его к палачу, – сказал отец все так же тихо. – Пускай даст ему какое-нибудь зелье, все равно ведь покойник. Придет день, и Лехнер запретит наконец этому шарлатану заниматься лечением, пока тот не перетравил полгорода.

– Во всяком случае, другая половина у него уже побывала. Тебе о таком только мечтать! – ответил Симон уже громче.

Он вырвал бутылку из рук отца и протянул ее женщине.

– Вот, каждый день разбавляй по две ложки на стакан вина и давай мужу, – сказал он успокаивающим голосом. – Опухоли это не излечит, но, по крайней мере, поможет унять боль.

– Он выздоровеет? – нерешительно спросила женщина и оглянулась на мужа. Антон Штайнгаденер, похоже, впал в забытье от изнеможения; он мелко трясся и временами вздрагивал, но в целом был спокоен.

Симон пожал плечами:

– Это ведомо одному лишь Господу. Мы поможем тебе отнести его домой.

Бонифаций Фронвизер враждебно косился на сына, но все же помог ему дотащить тяжелого извозчика до двери и взвалить на повозку. Агата Штайнгаденер вручила им несколько монет, влезла на козлы и укатила прочь. Она не помахала на прощание – женщина, вероятно, уже раздумывала, как будет сводить концы с концами без мужа.

В этот день к ним приходили еще трое больных, и все жаловались на лихорадку. Это были состоятельные горожане, и Бонифаций Фронвизер за бешеные деньги всучил им чудодейственное средство из макового сока и корня дудника. Вряд ли оно им поможет, но от него пациенты хотя бы не отравятся. Чего Симон не сказал бы о некоторых других лекарствах отца.

Пока юный лекарь прослушивал больных, осматривал их мокроту и мочу, мыслями он то и дело возвращался к сокровищам тамплиеров. Спрятаны ли они в Вессобрунне? Или там их поджидает лишь очередная загадка? Как бы то ни было, он решил завтра же отправиться туда с Бенедиктой, хотя ему до сих пор не давали покоя слова настоятеля Боненмайра. Что уж он там сказал во время мессы?

Вы вообще задавались вопросом, кому смерть Коппмейера принесла бы больше всех выгоды?

Одно лекарь знал точно: теперь он будет внимательнее присматриваться к Бенедикте. Хотя и не мог представить жизнерадостную и смышленую торговку в роли отравительницы.

Больше всего Симону хотелось отправиться с палачом. Но Куизль присоединиться не сможет: из-за предстоящего разбирательства ему придется оставаться в городе. И вообще он был какой-то неразговорчивый, словно потерял всякий интерес к этой тайне. Когда лекарь сразу после мессы примчался к нему и рассказал о том, что выяснил, и что назавтра собирается с Бенедиктой в Вессобрунн, палач лишь покачал головой.

– Как бы ты там во что-нибудь не впутался, – проворчал он.

– Но ведь дороги безопасны! – возразил ему Симон. – Вы же изловили разбойников.

– Вот только всех ли мы изловили? – спросил Куизль и снова принялся растирать травы.

После этого от него не получилось вытянуть ни слова. Палач, окутав себя табачным дымом, резкими движениями измельчал травы в порошок. Симон пожал плечами и отправился домой, чтобы помочь отцу с работой.

Он собрался было заняться следующим больным, тощим чахоточным крестьянином из Пайтинга, как от Речных ворот донеслись крики. Судя по интонациям, случилось что-то скверное. Симон быстро накинул плащ и поспешил на улицу, посмотреть, что там стряслось.

У ворот уже собралась небольшая толпа, все уставились на повозку, громыхавшую по обледенелой мостовой. На куче соломы лежали, скорчившись, два человека. Это были молодые возчики из Шонгау, Симон часто видел их в кабаках за ратушей. Насколько он помнил, они состояли на службе у Маттиаса Хольцхофера, второго бургомистра и одного из влиятельнейших торговцев города. Голову и грудь каждого мужчины стягивали повязки, сделанные на скорую руку и пропитавшиеся кровью. Оба побледнели и, казалось, недолго еще пробудут на этом свете.

Крестьянин, палкой погонявший волов, с трудом прокладывал себе путь.

– Дорогу! – кричал он. – Еще одно ограбление! Вот, под дорогой на Хоэнфурх кровью истекали. Проклятые мародеры, дьявол их всех забери!

Затем взгляд его упал на лекаря, который бежал рядом с повозкой. Крестьянин остановился и обратился к нему.

– Сам Господь тебя послал! Давай, глянь, что там можно сделать. – Он вручил Симону поводья. – Отвези их к отцу. К палачу, конечно, лучше было бы, ну да у него теперь других забот прибавилось.

В окружении плачущих женщин, детей и дворняг Симон направил повозку к отцовскому дому. Бледные извозчики тихо постанывали, солома под ними пропиталась кровью. Лекарь взглянул на их грязные повязки и проклял себя за то, что отдал всю бутыль макового сока. Здесь, вероятно, тоже помочь сможет один лишь Господь.

Секретарь Иоганн Лехнер нетерпеливо постукивал пальцами по столу и ждал, пока стихнут разговоры. Среди советников царило беспокойство. Собрание на втором этаже городского амбара устроили в невероятной спешке, поэтому благородные вельможи не успели одеться подобающим случаю образом. Меховые шапки косо сидели на лысеющих головах, лица раскраснелись от волнения. У некоторых под тяжелыми плащами из крашеной шерсти торчали домашние сорочки. Больше всех были встревожены члены малого совета, состоявшего из четырех бургомистров. В центре их сидел Маттиас Хольцхофер, в который уже раз качая головой. Его обычно круглое и жизнерадостное лицо стало теперь бледным и обвислым, под глазами запали темные круги.

– Ценнейший мой груз! – воскликнул он и ударил кулаком по полированному столу. – На тысячу гульденов! Сукно, бумазея, серебряные приборы, а про специи я вообще молчу! Как такое могло случиться? Дьявол, я думал, палач изловил этих проклятых разбойников!

Советники зароптали, и Лехнер в попытке призвать всех к молчанию постучал кольцом-печаткой по стакану, наполненному вином.

– Господа, я созвал собрание, чтобы сообщить важные новости. Прошу тишины! – Он ударил ладонью по столу. – Да успокойтесь же, черт возьми!

Разговоры тут же умолкли, и все взоры устремились в сторону секретаря. Будучи представителем курфюрста в Шонгау, Лехнер не имел к городскому совету никакого отношения. И все же так получалось, что он этот самый совет возглавлял. В годы войны бразды правления с радостью передали в сильные руки, и с тех пор не возникало ни малейшего повода, чтобы отказаться от привычного порядка вещей.

– Вообще-то, я хотел собрать совет, чтобы сообщить, что банда грабителей обезврежена и торговля может наконец продолжаться, – проговорил секретарь в наступившей тишине. – Достойные горожане во главе с палачом потрудились на совесть.

– На совесть, это уж точно, – пробормотал Якоб Шреефогль. – Резню устроили ваши достойные горожане!

Но никто не обратил на него внимания, все взоры были обращены к секретарю.

– Но теперь положение вещей представляется иначе, – продолжил он с серьезным лицом. – Как ни прискорбно, но эта банда оказалась не единственной. Палач уже допросил арестованного главаря Шеллера.

Снова все принялись переговариваться.

– Надеюсь, Куизль дал ему каленого железа! – подал голос Михаэль Бертхольд, представлявший пекарей в большом совете. – Пусть переломает ему все кости до одной!

– Палач, скажем так… прибег к собственным методам, – ответил Лехнер.

Михаэль Бертхольд и некоторые другие советники удовлетворенно покивали. Хорошо, когда есть такой, как Якоб Куизль, который сделает всю грязную работу.

– Вторая банда! – взвыл Маттиас Хольцхофер. – Прекратятся эти налеты когда-нибудь или нет?

– Господин Хольцхофер, прошу простить мой вопрос, – вмешался Якоб Шреефогль. Будучи владельцем крупнейшей в Шонгау гончарной мастерской, он заседал с недавних пор в малом совете. – Но не кажется ли вам более чем рискованным в столь неспокойные времена отправлять такие ценные грузы в Фюссен? Одна там банда или несколько, вы буквально бросаете вызов судьбе!

Маттиас Хольцхофер пожал плечами.

– Сказали, что банду Шеллера обезвредили и кто отправляет грузы сейчас, может назначать самые выгодные цены. – Он ухмыльнулся и пригладил остриженную бородку. – В такой мороз особой конкуренции не встретишь. Кроме того… – Он на мгновение задумался. – Мы проезжали через глухие деревни. Получается дольше, но зато не приходится выезжать на большие дороги, где за каждым кустом прячется по головорезу. Кто ж мог предположить, что и там… – Он замолчал и снова покачал головой.

Секретарь Лехнер прокашлялся и снова взял слово.

– Это, кстати, не первый случай, когда нападение случилось в стороне от главной дороги, – начал он. – Несколько дней назад жертвой грабителей стал торговец из Аугсбурга Леонард Вейер, который следовал такому же плану. Накануне вечером мне довелось зайти в трактир Земера, и Вейер рассказал мне, что собирается ехать в Фюссен старой дорогой.

Бургомистр Карл Земер, которому и принадлежал трактир на рыночной площади, перебил секретаря. Он с трудом переводил дыхание, выкатив от волнения глаза.

– Господи, два моих возчика недавно тоже говорили, что собираются ехать другим маршрутом вместо обычного, – просипел он. – Об одном теперь сообщили, что он пропал без вести, а про второго я до сих пор ничего не слышал… – Он вытер пот со лба и щедро глотнул вина из стакана. Хотя снаружи свирепствовал холод, в зале советов возле огромной изразцовой печи стояла чуть ли не удушающая жара.

В задних рядах, где сидели члены большого совета и представители общин, взволнованно зашумели. Почти каждый из них в эти дни или недели отправлял по другим баварским городам извозчиков с товарами. Те, кто не мог сплавить грузы по реке, нанимали шонгауских возчиков, которые издавна вели ожесточенную конкуренцию с аугсбургцами. Что, если и другие обозы окажутся разграбленными?

– Минутку! – повысил голос Якоб Шреефогль. – Если я все правильно понял, то все эти извозчики выбирали маршруты, по которым обычно не ездили. А это значит одно из двух: или разбойники стерегут каждую дорогу, или же… – Он оглядел всех присутствующих. – Кто-то заранее выведывает маршруты и отправляет туда грабителей.

– И кто это может быть? – перебил его Маттиас Хольцхофер. – Мои люди говорили только со мной.

– Мои тоже, – взял слово Карл Земер. – Да и этот Вейер из Аугсбурга, его тут никто не знал. Кому он что расскажет?

– А может, это сами аугсбургцы наших людей и порубили! – выкрикнул с задних рядов Михаэль Бертхольд. – Наши извозчики давно им как кость в горле. Случись что-нибудь такое, тогда они единолично могли бы перевозить товары по нашим дорогам, хоть из Венеции, хоть еще откуда!

– Глупости, – возразил Шреефогль, – Вейер сам был из Аугсбурга. Не станут же они убивать собственных людей.

Бертхольд пожал плечами:

– Кто знает, может, он был отщепенец, а остальные торговцы с ним еще не расплатились? Прокляты швабы!

В зале одобрительно загудели. Иоганн Лехнер снова постучал печаткой по стакану.

– Спокойно! Так мы ничего не добьемся! – закричал он. – Остается только надеяться, что раненые извозчики смогут нам рассказать о грабителях. Может, тогда мы и узнаем, кто за этим стоит… – Он испытующе взглянул на каждого из присутствующих. – Нужно направить все усилия на то, чтобы покончить и с этой бандой. Поэтому я предлагаю еще раз отправить на поиски палача с отрядом мужчин.

– Чтобы палач снова командовал достойными мужчинами? – Карл Земер в изумлении покачал головой. – Сын рассказывал мне про охоту. Просто немыслимо, чтобы живодер отдавал приказы порядочным горожанам. Ловлей преступников и их казнью должны заниматься стражники, палачи и судьи. Если об этом прознают в Мюнхене или Ландсхуте, участников такой охоты мигом лишат гражданских прав…

– Конечно, лишат, если вопреки всяким предписаниям устраивать бойню и расстреливать банду вместе с женщинами и детьми, – перебил его Шреефогль. – Ваш сын и сынок Бертхольда крови пустили столько, что палачу за всю жизнь и не снилось!

– Наглая ложь! – вскричал Бертхольд. – Мой сын предотвратил самое худшее. Шеллер и его шавки нашим чуть глотки не повырезали!

– Спокойно, черт вас побери! – закричал Лехнер громче обычного.

Сразу же воцарилась тишина – нечасто случалось, чтобы секретарь терял самообладание. Через мгновение он снова взял себя в руки и медленно выдохнул и произнес:

– Ссорами и руганью мы ничего не решим. Я еще раз пошлю палача на поиски. Он показал, что знает свое дело. Но в этот раз с ним пойдут люди, которые действительно годятся для этого. – Он покосился на бургомистра. – Ваш сын и сын пекаря к таковым явно не относятся, это они успели доказать. Что касается банды Шеллера… – Лехнер помолчал, словно что-то обдумывая. – Ганс Шеллер уже признался в своих злодеяниях. Продолжать пытки, на мой взгляд, без надобности. Если совет не имеет ничего против, то я, как представитель курфюрста, могу в ближайшие дни начать разбирательство. Казнь устроим сразу же после него. Чем скорее, тем лучше – хотя бы остальным шайкам в назидание.

Советники закивали. Доводы судебного секретаря показались им, как это часто бывало, логичными и обоснованными. На душе у всех сразу же стало легче.

– Вот увидите, – проговорил Лехнер, складывая в портфель перья и чернильницы, – не успеет Шеллер повиснуть в петле, как в городе снова воцарится спокойствие. Даю вам слово.

9

На следующий день на Пфаффенвинкель налетел такой буран, словно сам Господь решил похоронить все живое под белым покровом. Люди сидели по домам и лачугам, и если выглядывали на улицу, то лишь затем, чтобы пробормотать молитву и снова захлопнуть дверь, в которую тут же начинал ломиться ветер. И по реке, и по дорогам прекратилось всякое движение. И те немногие извозчики, которых снегопад застиг врасплох, замерзали насмерть, пытаясь высвободить лошадей из метровых сугробов. Бедняг находили только через несколько дней, закоченевших рядом с повозками, некоторых уже разорвали волки, а лошадей погребли под собой белые холмы.

Вьюга свирепствовала и над Аугсбургом. На следующий день после своего приезда Магдалена ни на минуту не могла выйти на улицу. Хотя время не играло никакой роли, она понимала, что слоняться по городу сейчас не имело смысла. Аптека в такую погоду наверняка закрыта, а следующий обоз отправится в Шонгау, только когда стихнет ненастье. А пускаться в дорогу на свой страх и риск – для Магдалены это означало бы верную смерть.

Поэтому девушка весь день напролет играла с маленькой Барбарой, которая сразу к ней привязалась. Магдалена смастерила ей деревянную куклу и, сидя возле печи, пела детские песенки, какие дома напевала близнецам. Она явственно ощущала, насколько девочка нуждалась в матери. Барбара разглядывала ее большими глазами, гладила по щекам маленькими ручонками и каждый раз кричала «еще!», когда Магдалене надоедало петь. Девушка без конца думала, что Барбара, как и она сама, была дочерью палача – только росла без братьев и сестер, и, самое главное, без матери. Как часто она много лет назад вот так же сидела у отца на коленях? И как часто ее собственная мать пела ей эти же песни перед сном?

Под бузиновым кустом

Дети водят хоровод…

Филипп Хартман все это время работал в соседней комнатке. Он связывал травы в пучки, плел новые веревки и одновременно перегонял травяную настойку в закоптелой колбе, так что по дому витали алкогольные испарения и кружили Магдалене голову. Время от времени палач выходил к ним, гладил дочь по голове и угощал ее и гостью сушеной сливой или яблоком. Он избегал дотрагиваться до Магдалены или делать неуместные намеки, и все же та чувствовала спиной его взгляд. Тогда, несмотря на жар от печи, ее пробирал холод, и она вздрагивала. Филипп Хартманн определенно был порядочным мужчиной и хорошим отцом, да к тому же богатым. Но Магдалена любила другого.

Однако любила ли она еще Симона в действительности? После истории с Бенедиктой чувства ее заметно охладели – от злости или замешательства, этого Магдалена понять не могла. Но она чувствовала, что потребуется время, чтобы на сердце у нее снова потеплело.

Буран не прекратился и на следующий день. Распогодилось лишь к вечеру, поэтому магазинов никто не открывал. И только на третий день после приезда Магдалена смогла наконец отправиться в аптеку. По пути она прошла мимо огромного фонтана Августа, с которого теперь свисали сосульки в метр длиной. Слева от нее высилась четырехэтажная ратуша. Магдалена взглянула вверх и ужаснулась: как только люди умудрились выстроить такое громадное здание? Из ворот ратуши без конца выходили закутанные в меховые плащи дворяне, вовлеченные в серьезные разговоры. Снег еще лежал по колено, но городские стражники уже взялись за лопаты и расчищали узкие тропинки на главной площади и прилегающих улицах. В домах и магазинах кипела жизнь. Люди два дня просидели взаперти и теперь снова могли отправиться за покупками: закупали свежий хлеб, мясо, или выходили из трактира с пенящимися кувшинами темного пива. Магдалена проталкивалась среди сварливых кухарок, покупавших зайцев или фазанов для своих хозяев, и толпу шумливых мальчиков-хористов, шагавших к собору Аугсбурга.

Наконец она дошла до своей цели. На углу между улицей Максимилиана и роскошной церковью Святого Мориса расположилась аптека пресвятой Девы Марии, старейшая в Аугсбурге. Филипп Хартман рассказывал с утра, что ее владелец, Непомук Бирман, предлагал на выбор отборнейшие травы и ингредиенты. И к тому же тесно сотрудничал с палачом. Хартман приобретал у аптекаря некоторые средства, которые не мог приготовить сам, а Бирман покупал у него человеческий жир и кожу против боли в суставах и растяжений.

– Он странноватый, этот Бирман, – говорил Хартман. – Но свое дело знает и не станет тебя обсчитывать. Постарайся заглянуть в его кладовую, она действительно огромна.

Дом Непомука Бирмана представлял собой скромное трехэтажное строение, фасадом обращенное к улице. Он явно нуждался в покраске и среди дворянских домов смотрелся как-то сиротливо. Над входом размашистыми буквами было написано название аптеки. Магдалена толкнула узкую, но крепкую дверь, и на девушку тут же повеяло букетом диковинных запахов, которые напомнили ей отцовский шкаф у себя дома. Магдалена закрыла глаза и принюхалась к незнакомым ароматам. Среди всего этого разнообразия она уловила запахи растений и корней, произраставших далеко за морями, в неизведанном мире древних лесов со львами и другими чудовищами, на затерянных островах, населенных карликами и людоедами.

Магдалена закрыла за собой дверь, и тонко прозвенел колокольчик. Немного погодя вышел сгорбленный коротышка. На голове у него была выстрижена тонзура, как у монахов, и на нос он нацепил очки. Непомук Бирман недовольно взирал на вошедшую, словно его оторвали от чего-то гораздо более важного, нежели какая-то там торговля.

– Да? – спросил он, разглядывая Магдалену, словно назойливую муху. – Чем могу служить?

– Меня прислал Филипп Хартман, – ответила Магдалена. – Мне нужно купить кое-каких трав.

Выражение его лица сразу же изменилось, рот растянулся в беззубой ухмылке.

– Хартман, говоришь? Значит, аугсбургский палач снова обзавелся бабенкой?

– Я… временно ему помогаю, – промямлила Магдалена и протянула Бирману список нужных ингредиентов.

Аптекарь приспустил очки с переносицы и принялся изучать пергамент.

– Так-так, – прогудел он. – Спорынья, полынь, волчник да еще красавка с дурманом в придачу… Что ты задумала? Решила отправить палача на тот свет или улететь от него на метле?

– Я… я… – Магдалена с трудом подбирала слова. – Предстоят тяжелые роды, – нашлась она наконец. – Ребенок не желает появляться, и у матери сильные боли.

– Так-так, сильные боли, – проговорил Непомук Бирман и водворил очки на место. – Тогда смотри не подсыпь ей лишнего за один раз, иначе добрая женщина вообще не почувствует больше никаких болей. Никогда. – Он ухмыльнулся и подмигнул ей правым глазом, который под стеклами очков стал похож на глаз огромной рыбины. – Dosis sola venenum facit, знаешь ли. Одна лишь доза делает яд незаметным. Об этом знал еще старина Парацельс. Палач ведь рассказывал тебе про Парацельса?

Магдалена быстро закивала, и Бирман этим удовлетворился. Коротышка двинулся к низкой двери за прилавком, которая вела в заднюю часть дома, и велел Магдалене следовать за собой.

– Идем уж, поможешь хотя бы травы отсортировать.

Магдалена поспешила за ним в проход и внезапно замерла в окружении полок и стеллажей. По всей комнате через равные расстояния высились стенки с выдвижными ящиками. Непомук Бирман, словно призрак, скользил в узких проходах и выдвигал какой-нибудь из подписанных ящичков. При этом он сверял их содержимое со списком, затем зачерпывал немного ложкой и взвешивал на весах, стоявших на мраморном столе посреди комнаты.

– Спорынья, полынь… – бормотал аптекарь. – А волчник у меня где?.. Ага, вот…

Заметив, с каким изумлением Магдалена разглядывала его стеллажи, Бирман невольно улыбнулся.

– Ну? Ничего подобного ты еще не видела, так ведь? – Он подозвал ее жестом. – От Аугсбурга и до самого Мюнхена это крупнейшая коллекция трав, можешь мне поверить. Думаю, такой аптекой не располагал даже почтенный Парацельс.

Только он собрался выдвинуть следующий ящик, как в передней комнате снова тихо прозвенел колокольчик. Бирман рассерженно отдернул руку от ящика.

– Прошу прощения, – проговорил он, вручил Магдалене мешочек с уже взвешенными травами и, сгорбившись, направился к двери. – Я скоро вернусь.

Девушка осталась одна и изумленно оглядела пахучий лабиринт коридоров.

Раздавшийся голос заставил ее прислушаться. Мужской голос, не терпящий возражений и явно озлобленный. В соседней комнате кто-то разговаривал с аптекарем, и разговор был явно не из дружеских. Из чистого любопытства Магдалена шагнула к двери и прислушалась.

– Мне нужно то самое средство, что вы продали мне в прошлый раз, – прошипел незнакомец.

– То… самое? – переспросил Непомук Бирман. – Вы знаете, его чрезвычайно трудно достать. И вообще-то мне… запрещено продавать такое. Это может стоить мне моего дела.

Магдалена чувствовала, что Бирман боялся. Она осторожно прижалась к стене, чтобы лучше слышать.

– Я заплачу, – ответил незнакомец. Послышался звон монет. – Но, надеюсь, что теперь оно подействует как надо. В прошлый раз смерть наступила слишком быстро. В этот раз все должно произойти медленно и незаметно, иначе…

– Вам следует использовать его в малых дозах, – стал заверять Бирман. – Лишь малые дозы, тогда никто ничего не заметит, клянусь!

– Тогда поклянитесь на распятии, – ответил незнакомец и издал хриплый смешок. – Deus lo vult.

От последних его слов у Магдалены перехватило дыхание. Эти же слова произнес человек, напавший на отца в крипте.

Мог ли этот же человек стоять теперь у прилавка?

Магдалена сознавала всю опасность и все же стала подбираться к дверному проему. Оказавшись у самого края, она медленно наклонилась и заглянула в соседнюю комнату. Разглядеть удалось лишь небольшой участок возле прилавка. Но и этого хватило, чтобы кровь застыла в жилах.

Магдалена выхватила взглядом черную рясу, поверх которой висел золотой крест с двумя поперечинами. Только теперь она заметила, что ко всем экзотическим ароматам примешался еще один.

Аромат фиалок.

– Мне нужно еще кое-что, – сказал незнакомец и принялся яростно чесать грудь. – Ртуть. Вся, какая у вас есть.

Бирман кивнул:

– Я понял. Дайте мне время до завтра. Завтра…

– К утру все должно быть готово, – перебил его мужчина. – А это забираю сегодня же.

Неизвестный выхватил шелковый мешочек, протянутый аптекарем, и, не прощаясь, вышел на улицу. Громко хлопнула дверь.

Магдалена задумалась на мгновение, затем торопливо собрала травы, которые Бирман успел для нее взвесить и завернуть, и запихнула их в принесенную с собой сумку. После чего бросила беглый взгляд на стол: там лежали еще какие-то травы. Магдалена и их сгребла в сумку. Кто знает, для чего они мне еще сгодятся, подумала она.

С сумкой в руках она бросилась к прилавку, а от него к двери.

– Эй! – закричал Бирман ей вслед. Лицо его побледнело, на лбу выступили бусинки пота. – Что ты задумала? Платить кто будет? Постой, он опасен! Ты не ведаешь…

Следующие слова слились с шумом улицы. Обходя снежные заносы и обгоняя укутанных прохожих, дочь палача спешила за убийцей альтенштадтского пастора. Она не успела пока ничего придумать, но не желала впредь зваться Магдаленой Куизль, если упустит свой шанс.


Ненастье бушевало и в Шонгау. Жители грелись у печей и надеялись только, чтобы дрова не закончились. По лесам вокруг города одиноко завывали волки, крыши заметало снегом, и балки скрипели под его тяжестью. Такую вьюгу даже старикам редко доводилось видеть, а со времен войны погоды хуже этой еще не было.

На улицах и в переулках города не было ни души. Кроме одинокого силуэта, пробиравшегося сквозь вьюгу от Речных ворот в сторону тюрьмы. Якоб Куизль придерживал левой рукой широкополую шляпу, а правой заслонил глаза, чтобы хоть что-то разглядеть в разразившемся хаосе. Он походил на черного великана в белеющем море. Палач ругался вполголоса, потому что трубка в такой снегопад погасла и придется постараться, чтобы снова поджечь отсыревший табак. А чтобы поразмыслить, Куизлю крайне необходимо было закурить именно сейчас.

Сразу после собрания Лехнер сообщил палачу, что снова отправляет его на поиски грабителей, чтобы тот обезвредил и вторую банду. Но в этот раз Куизль сам сможет выбрать себе помощников. Палач решил собрать лишь небольшой отряд. По сведениям главаря Шеллера, в лесах скрывалось всего четыре разбойника, хотя все они были умелыми бойцами. Каким-то неведомым до сих пор способом они выведывали запланированные маршруты торговцев. При этом все потерпевшие божились, что если и рассказывали о своих намерениях, то только в кругу коллег. И все же как-то сведения из этого круга просачивались. Уж не случилось ли так, что кто-то из дворян сам спутался с грабителями?

Раненых извозчиков торговца Маттиаса Хольцхофера уже расспросили, но сведения оказались довольно скудными. По их словам, нападавшие кутались в плащи и были вооружены арбалетами, мушкетами и саблями. Речь, вероятно, шла о небольшом, но довольно боеспособном отряде, значительно превосходящем обычные разбойничьи шайки.

Чтобы разузнать побольше об этой таинственной банде, палач, невзирая на буран, отправился в тюрьму. Он собрался повидаться с Гансом Шеллером.

Перед дверями массивной башни не было никакой стражи. Куизль предположил, что часовой сидел либо в каком-нибудь трактире, либо в стенах крепости. Кто станет упрекать его в этом при такой-то погоде? Палач дважды ударил в усиленную железом дверь, и внутри послышались шаги.

– Кто там? – раздался голос.

– Это Якоб Куизль. Открывай, пока меня ветром не сдуло.

В замке скрипнул ключ, и дверь немного приоткрылась. Из-за нее выглянуло заспанное лицо стражника Йоханнеса.

– Чего тебе? Последний твой визит обошелся мне в восемь крейцеров штрафа и лишний день на посту. Лехнер не любит, когда что-то делают за его спиной.

– Позволь мне еще раз поговорить с Шеллером. – Палач столь решительно распахнул дверь, что стражнику пришлось потесниться в сторону.

– Эй, Куизль, так не пойдет!

Куизль бросил ему небольшой мешочек.

– Возьми и успокойся.

Стражник с любопытством заглянул внутрь.

– Что это?

– Жевательный табак. Из западной Индии, земли, где змеи толще дубов. Жуй его, но не глотай. Он взбодрит тебя и согреет.

Йоханнес вернулся с подарком в руках к лавке в углу и понюхал содержимое мешочка.

– Хм, жевать? – Он снова взглянул на палача. – Только не сломай Шеллеру вторую руку. Иначе он окочурится еще до казни, а отвечать мне.

– Не беспокойся, я знаю, что делаю.

Палач шагнул к камерам, где разместили разбойников. В отличие от прошлого визита, в этот раз пленники не обратили на него никакого внимания. Мужчины и женщины, укрытые рваными плащами, ежились по углам на гнилой соломе и жались друг к другу, пытаясь согреться на январском морозе. Между ними лежал больной мальчик и трясся всем телом. В зарешеченное окошко задувал ветер. Перед заключенными стояла миска с плесневелым хлебом и кувшин для воды, скорее всего, пустой. Из ведра, куда справляли нужду, исходило такое зловоние, что палач невольно отступил на шаг. Ганс Шеллер смотрел на него пустым взором из-за решетки, мизинец на правой его руке вздулся до неузнаваемости.

– Опять ты, – прошептал Шеллер. – Чего тебе еще?

Палач резко развернулся.

– Что за свинарник здесь развели? – вскинулся он на стражника Йоханнеса, все еще занятого экзотическим зельем. – Этим людям ни есть, ни пить нечего. А где свежая солома и одеяла? Хочешь, чтобы они передохли еще до виселицы?

Стражник пожал плечами:

– Сам видишь, какая погода на улице. Я уже два раза запрашивал провизию, но никто так и не пришел.

– Так сходи сам.

– Прямо сейчас? – озадаченно спросил Йоханнес. – Но буран…

– Немедленно.

Палач шагнул к нему и поднял с лавки за воротник, так что стражник задрыгал ногами в воздухе. Лицо Йоханнеса стало пунцовым, а глаза вылезли из орбит.

– Вот так скоро почувствует себя Шеллер, – прошипел Куизль. – И, богом клянусь, ты тоже, если не сделаешь сейчас же, как я велю. Свежая вода, хлеб и теплые одеяла. Понял ты меня?

Стражник закивал, и Куизль опустил его на пол.

– Ну так ступай.

Не оборачиваясь, стражник поспешил на улицу. В открытую дверь ворвался ветер и начал задувать в тюрьму снег. Палач захлопнул дверь, и стало почти тихо. Слышались лишь плач младенца и далекие завывания вьюги. Главарь Шеллер изумленно уставился на палача. Он раскрыл было рот, чтобы что-то спросить, но Куизль его перебил.

– Помогло мальчику лекарство?

Шеллер кивнул. Увиденное лишило его дара речи.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он наконец.

Якоб не обратил на вопрос внимания.

– Я говорил с Лехнером, – сказал он. – Виселица, и никакого колесования. Женщин и детей отпустят.

Шеллер расплылся в улыбке, однако лицо его тут же стало серьезным.

– Сколько еще? – спросил он.

Куизль вынул погасшую трубку изо рта.

– Если погода позволит, то через пару дней начнут разбирательство. Потом нужно подождать еще три дня, таков обычай. Трактирщик Земер устроит вам последний обед. Сало, клецки, капуста и каждому по кружке мускатного вина, чтобы скрасить последние ваши минуты.

Ганс кивнул.

– В общем, еще неделя… – Он помедлил. – Хорошо, что все закончится, – сказал наконец разбойник. – Это и не жизнь была вовсе.

Якоб не стал на это отвечать и сменил тему.

– Мне нужно еще кое-что узнать насчет второй банды. Ты говорил, что их было четверо. Четыре тарелки, четыре кружки, четыре ножа…

Шеллер снова кивнул.

– Ну да. Четвертый, видимо, как раз нужду справлял в лесу.

– Но эта четвертая посуда, – продолжал палач. – Она была грязная? Ее использовали?

Лицо у главаря стало задумчивым.

– Если тебя это интересует, то, вообще-то, нет. Ты прав. Три грязные тарелки лежали вокруг костра, а четвертую мы вместе с кружкой нашли в седельной сумке.

Куизль взял трубку в рот и в который раз уже пожалел, что табак отсырел.

– Это значит, что четвертого уже долгое время с ними не было. А может, он был в городе.

Шеллер пожал плечами.

– Какая разница, куда девался этот четвертый? Может, он давно уже от них смылся.

Палач рассказал ему о предположении секретаря, что кто-то выведывал тайные маршруты торговцев. Главарь кивнул.

– Понятно. Четвертый рыщет по городу и докладывает своим дружкам, кто как поедет. А тем остается только подкараулить. Обозы ведь толком не защищены, и торговцам бояться нечего. Неплохо. – Он ухмыльнулся, и палач заметил, что передних зубов у него почти не осталось. – Мог бы и сам додуматься… – Внезапно он замер. – Я тут вот еще что вспомнил.

– Что?

– Рядом с сумкой, которую ты приносил, еще кое-что было. Бутылочка из синего стекла, вся такая изящная. Открыли мы ее, и запахло, как при дворе французского короля, будь он неладен.

У Куизля чуть трубка изо рта не выпала.

– Ты имеешь в виду духи?

– Да, точно, – кивнул Шеллер. – Несло, как от весенней лужайки.

– И эти духи… – палач осторожно подбирал слова. – Они не пахли, например… фиалками?

Шеллер пожал плечами:

– Я в этом не разбираюсь. Мы их вылили на лошадей, а бутылочку на следующий день Шпрингер в пещере разбил, осел тупой.

Палач снова задумался и затем повернулся к выходу.

– Благодарю, Шеллер. Ты очень мне помог. Когда увидимся в следующий раз, постараюсь, чтобы все прошло быстро. Обещаю.

– Куизль…

Голос Шеллера прозвучал как-то задумчиво. Палач развернулся.

– Что такое, Шеллер?

Казалось, главарь разбойников с трудом подбирал слова.

– Ты знаешь, палач, кем я, собственно, был?

– Нет, расскажи.

– Я был плотником, и неплохим. В Швабмюнхене. А потом шведы изнасиловали мою жену и зарезали. Моему сынишке голову размозжили о дверь. Я ушел в леса, и вот теперь здесь. – Он попытался улыбнуться. – Скажи, палач, что бы ты сделал на моем месте?

Куизль пожал плечами:

– У тебя всегда был выбор. – Он шагнул к двери, но потом снова развернулся. – Мне жаль твою жену и твоего сына. По крайней мере, скоро вы будете вместе.

Дверь захлопнулась, и Шеллер остался наедине со своими мыслями. Если бы он не разучился за эти годы, то заплакал бы, как ребенок.


Буран не стихал ни на минуту, и в лицо Куизлю впивались тысячи ледяных иголок. Он нахлобучил поглубже шляпу и зашагал сквозь белую завесу. Мысли вихрем кружили в голове, словно и внутри у него бушевал шторм.

Духи с запахом весеннего луга…

Мог ли благоухавший фиалками человек видеться с грабителями? Или же это он был тем четвертым? Магдалена рассказывала, что незнакомец вместе с сообщниками сидел в трактире у Штрассера. Пытались ли они выведать там маршруты торговцев? Но даже если это правда, то как это все относится к сокровищам тамплиеров?.. Палач выругался. Ему необходимо прояснить мысли.

Пройдет еще один день, прежде чем Бог ниспошлет Куизлю человека, который поможет ему распутать, по крайней мере, часть головоломки.


С непогодой прибавилось и больных, так что за весь день Симону некогда было думать ни о тамплиерах, ни тем более о Вессобруннской молитве. Из двух извозчиков советника Маттиаса Хольцхофера спасти удалось только одного. Второй еще тем же вечером умер у них на руках.

Им и сейчас не давали ни минуты покоя. Время пролетало за приготовлением лекарств, кровопусканием и осмотром мочи. Помимо заразившихся «шонгауской лихорадкой», как ее успели уже окрестить, им пришлось принять покрытого синими чирьями подмастерья, крестьянина с раздробленной ногой, на которого наехала повозка, и извозчика с обмороженными руками. Последний решил в первый день непогоды добраться из Шонгау до Ландсберга. Его нашли занесенного снегом в какой-то миле от города. Бедняга тщетно пытался вытолкать повозку из сугроба, пока холод наконец не взял над ним верх. И Симон, и его отец сошлись во мнении, что мужчине придется ампутировать три пальца на левой руке – работа, в которой Бонифаций Фронвизер понаторел еще в бытность свою полевым хирургом.

Во время войны Бонифаций Фронвизер вместе с семьей скитался с баварскими ландскнехтами и успел отпилить и прижечь бесчисленное количество рук и ног. Жена его в эти годы умерла, а сам он по окончании войны обосновался вместе с сыном в Шонгау. Старик до сих пор не мог простить своему отпрыску то, что тот не так давно бросил медицинское учение в университете Ингольштадта. Не только из-за нехватки денег, но также и за недостатком интереса. Уже тогда Симон уделял внимания играм в кости и новой моде больше, чем Гиппократу, Парацельсу и Галену. Еще труднее отцу было мириться с тем, что Симон сдружился с палачом Шонгау, таскал от него книги и все чаще обучался у него врачеванию. Полученные знания он затем применял и в своей повседневной практике.

Даже при ампутации трех пальцев – операции, которую Бонифаций Фронвизер мог проделать с закрытыми глазами, – Симон нашел к чему придраться. Они влили в извозчика бутылку настойки и вставили деревяшку между зубами. Старый лекарь взялся за хирургические щипцы и собрался обрубить черные крючья, бывшие некогда пальцами, но Симон указал на ржавые лезвия.

– Сначала их нужно очистить, – шепнул он отцу. – Иначе раны воспалятся.

– Ерунда, – отозвался Бонифаций Фронвизер. – Мы их потом прижжем кипящим маслом. Так научил меня отец, и так будет лучше всего.

Симон покачал головой:

– Будет заражение, поверь мне.

Прежде чем отец успел возразить что-либо, Симон отнял у него клещи и вычистил их в горшке с кипящей водой, висевшем над очагом. И только потом принялся за работу. Отец наблюдал за ним и молчал, хотя и признавал про себя, что сын делал свое дело быстро и на совесть. Мальчишка, вне всякого сомнения, талантлив. И почему только он бросил учение в Ингольштадте! Симон мог бы стать великим врачом! Не приблудным фельдшером, как он сам, а признанным врачом, ученым и видным горожанином, которого жители уважали бы и платили серебряными монетами, а не ржавыми крейцерами, яйцами и изъеденной червями солониной. Доктор Фронвизер, первый в роду…

Когда Симон затянул наконец белую повязку, старик мрачно кивнул.

– Неплохо справился, – проворчал он. – Но что ты теперь сделаешь с грязными щипцами? Выбросишь и купишь новые?

Симон улыбнулся и помотал головой.

– Я снова окуну их в кипящую воду, и так раз за разом. Палач делает точно так же, когда обрубает пальцы ворам. И до сих пор никто не помер… – Он проверил дыхание извозчика. – Совсем недавно Куизль рассказал мне о старинном способе. Раны нужно смазывать овечьим навозом и плесенью. Он говорит, что лучшего средства против заражения не найти. Плесень… – Он замолчал, так как понял, что допустил ошибку.

Его отец побагровел.

– Не смей говорить мне про своего палача и его поганые средства! – вскричал Бонифаций Фронвизер. – Забивает тебе голову всяким вздором! Давно пора запретить ему это дело! Плесень и овечье дерьмо, ха! Я тебя не для этого отправлял учиться!

Отец ушел в соседнюю комнатку и захлопнул за собой дверь. Симон посмотрел ему вслед и пожал плечами. Затем вылил извозчику на лицо ведро воды и таким образом вернул его к жизни.


Прошло еще несколько часов, прежде чем Симон нашел наконец время, чтобы окунуться в мир тамплиеров и вспомнить о Вессобруннской молитве. Ровно в шесть часов он запер входную дверь и направился к рыночной площади. Лекарь договорился встретиться с Бенедиктой в «Звезде». Он распахнул дверь в трактир, и его обдало теплом и прелым запахом влажной одежды. К вечеру в корчме собралось множество извозчиков и торговцев, которые застряли здесь из-за непогоды и коротали время за выпивкой и игрой в кости. Под низким потолком томились около дюжины мужчин, большинство из них приглушенно переговаривались, погруженные в серьезные разговоры.

Бенедикта сидела, склонившись над документами, за самым дальним столом. Когда Симон приблизился к ней, она свернула пергаменты и взглянула на него с улыбкой.

Симон указал на свитки.

– Ну как? Уже делаете пометки касательно проклятой головоломки?

Бенедикта рассмеялась.

– Нет, это всего лишь до ужаса скучные балансы. Дела в Ландсберге идут, несмотря на снег и вьюгу. Жизнь купеческой вдовы, поверьте мне, довольно скучна. И я, к сожалению, до сих пор не могу найти мужа, который был бы мил собой и нежен да при этом хорошо разбирался во всей этой волоките. – Она подмигнула Симону. – До сих пор все желающие умели либо первое, либо второе.

Бенедикта затолкала пергаменты в сумку, лежавшую под столом, и жестом предложила лекарю присесть.

– Ну да хватит о грустном. Уверена, вы опять рылись в этой своей книжке о тамплиерах.

Симон кивнул:

– У меня и вправду появились кое-какие мысли.

Он вынул из кармана маленькую книжку и принялся перелистывать страницы. Бенедикта глянула в сторону корчмаря и, щелкнув пальцами, велела принести две кружки пряного вина.

– Орден тамплиеров основал некий… Гуго де Пейн, норманнский рыцарь, – начал Симон и принялся водить указательным пальцем по неразборчивым строкам. Маленькая свеча давала столь тусклый свет, что лекарь с трудом разбирал написанное. – Изначально в нем было всего девять человек, просто маленькое братство. Но вскоре орден начал разрастаться, сначала на Востоке, а потом и в Европе. В Италии, Франции, Англии, вдоль дорог на Иерусалим…

– И в немецких землях? – перебила его Бенедикта.

Симон пожал плечами:

– Не слишком много. У нас главенствовали так называемые тевтонские рыцари; орден этот и по сей день пытается огнем и мечом покорить язычников в Восточной Европе… – Он покачал головой.

Лекарь никогда особо не верил, что силой оружия можно навязать кому-то истинную веру, а привык больше полагаться на силу слова, нежели меч в руке.

– Как бы то ни было, – продолжил он, – существовали и немецкие тамплиеры, и, разумеется, немецкие комтурии, поселения тамплиеров. В Баварии в том числе. Например, в Аугсбурге, Бамберге или Мосбурге. Альтенштадтское командорство принадлежало, видимо, Мосбруннской комтурии. – Он вздохнул. – Хотя все, что от него осталось, это маленькая церквушка.

– И некий Фридрих Вильдграф, ни много ни мало магистр ордена в Германии, в 1289 году продает поселение вместе с угодьями и церковью монастырю Штайнгадена, – договорила за него Бенедикта. – А через годы, когда тамплиеров начинают преследовать по всей Европе, он прячет здесь сокровища… – Она резко замолчала.

Служанка принесла две кружки пряного вина и бросила влюбленный взгляд на Симона. Тереза, как и многие другие девушки, засматривалась на юного лекаря. Только когда она отошла от стола, Бенедикта продолжила:

– Хорошо, предположим, что клад покоится где-то здесь. Тогда объясните мне вот что: с какой стати могила этого Вильдграфа находится в Альтенштадте, если земли эти тамплиерам уже не принадлежали? – Она покачала головой. – В базилике Альтенштадта значится год смерти 1329-й, а имение давным-давно продали. Не вижу в этом никакого смысла.

Симон пожал плечами:

– Может, и так. Но представим на минуту, что Фридрих Вильдграф продал поместье просто потому, что оно было очень уж захолустным. Слишком далеко от дорог на Иерусалим. Или приносило недостаточно доходов. Через двадцать лет тамплиеров начинают преследовать по всей Европе, и Фридрих Вильдграф вспоминает об этом маленьком уединенном имении…

– И решает здесь спрятаться! – взволнованно перебила его Бенедикта. – Ну конечно! Вероятно, здесь еще оставались соратники и прислуга, Фридрих Вильдграф знал местных советников и влиятельных горожан. И наверняка они все еще были дружны с ним. Даже церковь ордена сохранилась. Идеальное укрытие! И для себя, и для сокровищ!

Симон кивнул:

– Возможно, к тому времени он больше не рисковал зваться тамплиером, а выдавал себя за торговца или священника, кто знает? Но в Шонгау он привез с собой что-то очень ценное. И вот он чувствует, что конец его близок, и решает спрятать эту ценность так, чтобы найти ее смогли лишь избранные…

– Сокровища тамплиеров, – пробормотала Бенедикта. – Может быть и такое. Наверное, лишь несколько посвященных знали, что они вообще существуют! Этот Фридрих Вильдграф, будучи немецким магистром, мог узнать про них в Париже. Может, ему даже поручили найти подходящее укрытие. Он и так уже затерялся, и гонители потеряли его след…

Симон мрачно улыбнулся:

– Фридрих Вильдграф действительно постарался на славу, заметая свои следы. О смерти его свидетельствует лишь небольшая табличка в церкви Альтенштадта… – Он глотнул из кружки вина, отдававшего перцем, гвоздикой и корицей, и понизил голос. – Однако сама могила Вильдграфа находится под бывшей церковью тамплиеров. И там он оставляет загадку. Чтобы сокровища не попали не в те руки, он обращается к символам христианства. Может, существовали и определенные сроки, когда следовало вскрыть могилу? Возможно, об этом сроке давно уже позабыли, а может быть и такое, что загадка эта разрешится лишь в Судный день. Нам этого никогда не узнать…

Бенедикта нахмурилась.

– В итоге мой брат находит во время ремонта запертую гробницу, открывает ее и сообщает о ней мне и епископу, – сказала она задумчиво.

– Епископу? – насторожился Симон.

– А я разве не говорила? – растерянно взглянула на него Бенедикта. – В своем письме он писал, что собирается сообщить о находке и епископу Аугсбурга. Все-таки он подчинялся ему.

Теперь нахмурился лекарь.

– Он отправлял к епископу посыльного или тоже расписал все в письме?

– Я… я не знаю.

Ветер стучал в окна трактира, и Симон обхватил кружку ладонями, чтобы немного согреться.

– Может, на посыльного кто-то напал и таким образом узнал о сокровищах, – пробормотал он и осторожно огляделся по сторонам. – Не исключено, что по пути в Альтенштадт и к развалинам замка за нами кто-то следил… – Он наклонился к Бенедикте, голос его перешел в шепот. – Тем более важно, чтобы никто не проведал, куда мы отправимся теперь. О том, что следующая загадка находится в Вессобрунне, знаем пока только мы. Выехать нужно так, чтобы никто не заметил!

Бенедикта улыбнулась ему.

– Это предоставьте мне. Бесследные исчезновения – это по моей части. Наряду с подсчетом балансов.

Симон улыбнулся, и мрачные мысли на миг развеялись. Потом ему вспомнилось, что со вчерашнего дня он ни разу не подумал о Магдалене. Молодой человек тихо вздохнул и попытался заглушить угрызения совести уже остывшим вином. Что ж, по крайней мере, сейчас она далеко от опасности, которой подверглась бы здесь, в Шонгау, не говоря уже о том, что дочь палача и сама вполне способна была за себя постоять.

Магдалена выбежала на улицу и увидела, как неизвестный свернул налево. Он беззаботно покачивал шелковым мешочком с ядом и размашистыми шагами шел вдоль широкой главной улицы.

Впервые Магдалене удалось рассмотреть его в полный рост. Незнакомец кутался в черный плащ и белую тунику. Он был худым, руки и ноги его казались неестественно длинными для его тела. Шел он, слегка горбившись, словно невидимый груз на плечах тянул его к земле. От того, как он горбился и размахивал на ходу руками, да еще в надвинутом на лицо капюшоне, незнакомец походил на суетливого черного жука, который копошился в навозе. Он, вне всякого сомнения, был монахом, хотя Магдалена и не могла понять, из какого ордена. Она осторожно последовала за ним по пятам.

Некогда широкая улица из-за снега сузилась до размеров тропинки, на которой с трудом могли разойтись два человека. Незнакомец спешил, он обгонял закутанных советников и служанок с корзинами и один раз оттолкнул крестьянина, который тащил упрямого быка к мяснику, так что мужчина с руганью полетел в снег. Не обратив на него никакого внимания, незнакомец продолжил путь. Магдалена поспевала за ним с трудом. Она, как и монах, расталкивала бранившихся прохожих или обходила их слева и справа по глубоким сугробам. Вскоре башмаки и чулки ее промокли насквозь. Магдалене ужасно хотелось взглянуть на лицо неизвестного, но он так и не снял капюшона и ни разу не оглянулся в ее сторону.

В глубине души Магдалена надеялась, что он и не станет на нее оборачиваться. Случись такое – и смерти ей, вероятно, не избежать.

Ближе к рыночной площади дороги стали шире. Торговки, закутанные в несколько накидок, сооружали ларьки к ярмарке. Монах проталкивался между ними, не оглядываясь ни вправо, ни влево. В конце концов Магдалена поняла, куда он направлялся.

К соборной крепости.

Девушка нахмурилась. Вчера во время бурана Филипп Хартман вкратце рассказал ей об истории города и соборной крепости. Центр Аугсбурга представлял собой отдельный маленький городок, с воротами и обнесенный стенами. Прежде это было поселение римлян, которые возвели военный лагерь вблизи Леха. Теперь на его территории размещались епископские постройки, собор и резиденция архиепископа – но, помимо них, также дома зажиточных ремесленников. Что забыл там убийца Коппмейера?

Справа и слева от ворот скучали два стражника, укутанные в дорогие накидки и вооруженные алебардами. Когда монах прошел мимо них, они коротко его поприветствовали и вернулись в мечтах к пряному вину и теплым булочкам. Магдалена замерла. Незнакомец прошел к собору, и никто его не остановил! И стражники, судя по всему, его знали. Возможно ли такое?

На раздумья не было времени. Чтобы не потерять монаха из виду, ей придется пройти через стражу. Она закрыла на секунду глаза, затем перекрестилась и, приветливо улыбаясь, шагнула к воротам. Стражники взглянули на нее с недоверием.

– Куда? – проворчал один из них.

В действительности ему до этого не было никакого дела, но задавать этот вопрос входило в его обязанности. Магдалена, не прекращая улыбаться, вынула из-под плаща сумку с травами и раскрыла ее перед стражником. И отметила с некоторой долей удовлетворения, что кожаный мешочек с гульденами от Филиппа Хартмана тоже остался при ней. Даже если Магдалена упустит незнакомца, все равно она останется в выигрыше. И поделом этому карлику-аптекарю! Нечего было продавать яд убийцам!

– Травы от аптекаря Бирмана, – сказала она часовым и состроила невинное личико. – Шалфей и ромашка. Настоятель кашляет очень сильно.

Солдат беглым взглядом окинул содержимое сумки и коротким кивком разрешил Магдалене пройти. И лишь когда она прошла в ворота, он насторожился.

– Странно, – обратился стражник к своему коллеге. – С утра еще настоятель был совершенно здоров. По крайней мере, головомойку нам задать сумел… Эй, девка!

Но когда он обернулся, Магдалена уже скрылась за поворотом.

Ей стоило огромных трудов снова отыскать незнакомца. Переулки здесь были теснее и запутаннее, чем в нижней части Аугсбурга, дома золотых и серебряных дел мастеров сменялись жилищами торговцев и граверов. Следуя одной лишь интуиции, Магдалена свернула направо и вскоре оказалась в тупике. Она вернулась назад, побежала в обратном направлении и совершенно неожиданно вышла к огромному собору. По высоте в этой громадине поместилось бы не меньше трех церквей Шонгау. Над площадью разносился колокольный звон, из портала нескончаемым потоком выходили паломники и прихожане, навстречу им поднимались другие. На ступенях сидели нищие в лохмотьях и жалобно протягивали руки. Судя по всему, только что закончилась месса. Магдалена задержала дыхание. Сколько народу могло поместиться под этими сводами? Она лихорадочно озиралась, но перед ней лишь мельтешили незнакомые лица и одежды.

Незнакомец исчез.

Она собралась уже сдаться, как на широкой лестнице среди прихожан и нищих сверкнуло что-то золотое. Магдалена взбежала вверх по ступеням и успела заметить незнакомца перед входом в собор. Крест на цепочке в последний раз сверкнул под солнечными лучами, и монах скрылся под могучими сводами. Магдалена бросилась вслед за ним.

Оказавшись внутри собора, девушка невольно остановилась. Ей казалось, словно она попала в другой мир. Никогда дочь палача еще не бывала в столь внушительном здании. Она двинулась дальше, взгляд ее скользил по высоченным колоннам, балюстрадам и ярким витражам, сквозь которые лился яркий утренний свет. Отовсюду с пышно изукрашенных стен на нее взирали ангелы и святые.

Монах прошел по залу и у дальней стены свернул наконец в боковой неф. Там он опустился на колени перед каменным гробом, склонил голову и начал молиться.

Магдалена спряталась за колонной и впервые за все это время смогла перевести дух.

Чтобы убийца еще и молился…

Быть может, он явился сюда замолить грехи? Поразмыслив немного, Магдалена отбросила эту мысль. Все-таки незнакомец купил только что новую порцию яда. Кающийся грешник вел бы себя иначе.

Магдалене ужасно хотелось взглянуть на его лицо. Но худой монах так и не снял капюшон, из-под которого виднелся лишь его острый нос. Мешочек с ядом все так же болтался на запястье, а тяжелый крест, словно висячий замок, оттягивал плечи.

Магдалена не могла разглядеть, перед чьим гробом склонился монах. Она нетерпеливо поглядывала на него из-за колонны. Осознав, что молитва затянется, девушка подняла взгляд, чтобы еще раз восхититься величием собора. Она переводила взор с колонн на боковые алтари, с многочисленных ниш на извилистые лестницы, которые уводили куда-то ввысь или спускались в самые недра. Истоптанные ступени слева вели, судя по всему, в крипту, еще дальше открывалось некое подобие крестового хода. Справа над каменным алтарем, перед которым молился незнакомец, выстроились в ряд образы престарелых мужей в митрах и мантиях. Каждый держал в руке пастуший посох и милостиво взирал на прихожан. Рисунки слева были старыми и блеклыми, люди на них казались какими-то серыми, словно посланники давно минувших лет. Чем дальше тянулись они вправо, тем новее и ярче казались рисунки. Под каждым подписаны были даты. Магдалена поняла, что на стене запечатлели всех епископов Аугсбурга. С последнего изображения в самом нижнем ряду на нее смотрел на удивление молодой человек с редкими черными волосами, крючковатым носом и пронизывающим взглядом. Она прочла имя под рисунком.

Епископ Сигизмунд Франц, год посвящения 1646.

У Магдалены возникло стойкое чувство, что епископ оценивал ее взглядом. В глазах его было что-то неприятное, пронизывающее насквозь, словно заглядывал он в самую душу.

Магдалена вдруг насторожилась.

Что-то смущало ее в этом рисунке. Было ли тому виной черное, казавшееся чуть ли не убогим одеяние? Колючий взгляд? Необычайная молодость в окружении стариков? Когда Магдалена поняла наконец, в чем дело, потребовалось время, чтобы осознать увиденное.

На золотой цепочке с шеи епископа свисал крест. Крест с двумя поперечинами.

Такой же, как у монаха.

Девушка чуть не вскрикнула во весь голос. Мысли вихрем закружились в голове, но чтобы их упорядочить, не осталось времени. Монах докончил молитву, поднялся, осенил себя крестом и поклонился. Потом двинулся в сторону крестового хода и скрылся в древнем каменном портале. Он так ни разу и не оглянулся. Магдалена в последний раз окинула взглядом молодого епископа и последовала за незнакомцем. Девушку не покидало чувство, что епископ Сигизмунд Франц сверлил взором ее спину.


Ранним утром в дверь палача постучали с такой силой, словно ему самому предстояла сегодня казнь. За окном еще стояла непроглядная тьма, только-только начинали кричать петухи, и Куизль лежал, прильнув к теплому и мягкому телу жены. Когда постучали в третий раз, заспанная Анна Мария повернулась к мужу, глаза ее засверкали.

– Кто бы там ни был, сверни ему шею, – проговорила она и снова уткнулась в подушку.

– Можешь на меня положиться.

Палач, закряхтев, поднялся с кровати и едва не скатился с лестницы, когда в дверь забарабанили в четвертый раз. В соседней комнате проснулись и заплакали близнецы.

– Иду уже! – прорычал палач.

Пока Куизль босиком и в одной лишь ночной рубашке спускался по ледяным ступенькам, он в очередной раз поклялся себе переломать нарушителю спокойствия пальцы в тисках. А может, еще и навтыкать щепок под ногти.

– Иду!

У Якоба за спиной была напряженная ночь. Сначала дети ужасно кашляли, и даже горячее молоко с медом не могло помочь. Когда Георг и Барбара наконец уснули, Куизль еще несколько часов ворочался в кровати и раздумывал о второй банде грабителей. Так, размышляя о таинственном четвертом разбойнике, он в конце концов и уснул. Затем только, чтобы не поспать, как ему показалось, и пяти минут, потому что в дверь принялся стучать этот дурак и разбудил его.

Задыхаясь от ярости, Куизль подошел к двери, откинул засов и распахнул дверь. И заревел на незваного гостя так, что тот едва не плюхнулся в снег позади себя.

– Что, дьявол тебя сожри, взбрело в твою тупую башку, чтобы посреди ночи…

Он слишком поздно осознал, что перед ним стоял первый бургомистр Карл Земер.

– Черт возьми… – пробормотал палач.

Бургомистр испуганно уставился на палача, который возвышался над ним на целую голову. Лицо у Земера побледнело, под глазами выделялись круги, а левая щека заметно распухла.

– Прости, что так рано, – прошептал он и показал на щеку. – Но я не мог больше терпеть. Боли…

Палач нахмурился и придержал дверь.

– Для начала зайдите.

Он провел бургомистра в дом, зажег от еще не остывших углей в очаге несколько лучин и закрепил их в подставке на столе.

В тусклом свете Карл Земер оглядел гостиную палача. Меч правосудия на стене, грубо сколоченные лавки, массивный исцарапанный стол, лесенка в углу. На столе лежали несколько раскрытых книг.

– Ты читаешь?.. – спросил бургомистр.

Палач кивнул.

– Это работа Диоскорида, старая книга, но если хочется узнать что-нибудь о травах, лучше ничего не найти. А это… – он поднял довольно новую на вид книгу, – Афанасий Кирхер. Проклятый иезуит. Но все, что пишет про чуму, выше всяких похвал! Вы знаете про него?

Бургомистр пожал плечами.

– Ну если быть честным… я в основном читаю отчеты.

Палач поджег трубку от одной из лучин и продолжил:

– Кирхер считает, что чума переносится крошечными крылатыми существами, которых он разглядел в так называемый микроскоп. Не испарениями из земли, или чего там еще выдумывают всякие шарлатаны, а маленькими, незаметными невооруженному глазу существами, которые перескакивают с человека на человека…

Задумчивые речи Куизля прервал детский плач. И жена принялась во весь голос кричать из верхних покоев.

– Что там, черт побери, происходит? – ругалась она. – Иди, нажирайся к Земеру, будь ты проклят, и дай детям поспать спокойно!

– Анна, – зашипел Куизль. – Это и есть Земер.

– Чего?

– К нам пришел бургомистр, и у него болит зуб.

– Зуб болит или что, будь он неладен, давайте там потише!

Дверь с грохотом захлопнулась. Палач повернулся к Земеру и закатил глаза.

– Бабы, – прошептал он, но так тихо, чтобы не услышала жена. Лицо его снова стало серьезным. – Так что вас ко мне привело?

– Моя супруга полагает, что ты единственный, кто сможет мне помочь, – ответил бургомистр и показал на распухшую щеку. – Зуб у меня болел всю неделю, и я терпел. Но сегодня ночью… – Он закрыл глаза. – Сделай так, чтобы они прекратились. Я заплачу любую цену.

– Что ж, посмотрим. – Куизль усадил бургомистра на одну из скамеек. – Откройте рот. – Посветил зажженной лучиной в глотку Земера. – Вон она, дрянь этакая, – пробормотал он. – Так больно?

Он тронул пальцем черный пенек глубоко во рту. Бургомистр дернулся и взвыл во весь голос.

– Тсс, – прошептал Куизль. – Помните о моей жене. Она шуток не понимает.

Он прошел в соседнюю каморку и вскоре вернулся с бутылочкой в руках.

– Что это? – промямлил бургомистр в полуобморочном состоянии.

– Гвоздичное масло. Облегчит боли.

Палач капнул немного на тряпку и приложил ее к больному зубу. Карл Земер облегченно выдохнул.

– И действительно, боль утихает… Что за волшебное средство!

Куизль ухмыльнулся.

– Я умею причинять страдания, но при этом могу их и облегчить. Все имеет свою цену. Вот, возьмите. – Он протянул бургомистру бутылочку. – Настой обойдется вам в один гульден.

Куизль налил водки в стакан и протянул бургомистру. Тот осушил его одним махом и с благодарностью принял второй.

Некоторое время двое мужчин молча сидели друг напротив друга. Потом Земер снова с любопытством оглядел комнату. Взгляд его замер на лесенке в углу.

– Завтра мы, судя по всему, начнем разбирательство над Шеллером, – сказал бургомистр и кивнул на лесенку. Теперь, избавленный от болей, даже в доме палача он чувствовал себя необычайно легко. – Потом через три дня можешь приступать.

Внезапно Земер вскочил в ярости.

– Эта проклятая вторая шайка! – Он хлопнул ладонью по столу, так что водка выплеснулась из стакана. – Если бы не она, я давно мог бы преспокойно отправить вино в Ландсберг и дальше. Швабы уже посохли без муската, а я не могу его до них довезти!

– Как знать. – Куизль наполнил еще один стакан для себя и сделал небольшой глоток.

Карл Земер изумленно уставился на палача.

– Что ты имеешь в виду? Не говори чепухи! До тех пор пока мы не выясним, кто выведывает наши тайные маршруты, на дорогах более чем опасно. Хочешь, чтобы я повторил судьбу Хольцхофера и остальных?

Куизль ухмыльнулся:

– Есть одна дорожка, про нее ни один грабитель не знает. На санях вполне себе можно проехать. К тому же первые несколько миль я мог бы вас сопровождать. Мы так и так в эти дни будем лес прочесывать.

– Сопровождать, значит? – бургомистр наморщил лоб. – И что я тебе должен за это?

Куизль одним глотком осушил стакан, словно в нем было молоко.

– Да ничего почти, – ответил он. – Немного сведений, – палач перегнулся через стол. – Все, что я хочу, это чтобы вы по пути в Швабию кое-что для меня выяснили. Такому человеку, как вы, узнать это не составит никакого труда.

Он озвучил бургомистру свою просьбу. Тот внимательно выслушал и кивнул.

– Уж не знаю, какой тебе от этого прок… ну да ладно, если ничего больше не требуется… И выступить мы можем уже завтра?

Палач пожал плечами.

– Как только буран прекратится. Но пока… – Он указал на щеку собеседника. – Я бы, во всяком случае, с таким зубом в дальние поездки не отправлялся.

Бургомистр снова побледнел.

– Но боль ведь утихла. И у меня теперь есть гвоздичное масло…

– Это поможет лишь на время. Боль вернется, поверьте, и сильнее прежнего. И потом даже масло помогать перестанет.

– Господи, и что мне делать? – Земера вдруг охватила паника. Он схватился за щеку и чуть ли не умоляюще взглянул на палача. – Что же мне делать?

Куизль прошел к сундуку в соседней комнате и вернулся с длинными щипцами, которые обычно использовал в пытках.

– Мы его вырвем, – сказал он.

Бургомистр чуть в обморок не упал.

– Прямо сейчас?

Палач налил Земеру водки в пивную кружку.

– А почему нет? Жене все равно вставать пора.

Раздавшийся вскоре крик разбудил не только Анну Марию с близнецами, но и всю Кожевенную улицу.

Магдалена проследила, как одетый монах в черных одеяниях исчез в крестном ходе, и, перебегая от одной колонны к другой, проследовала за ним через собор Аугсбурга. Она вышла через портал, соединявший собор с атриумом, и успела заметить, как незнакомец прошагал мимо какой-то двери и скрылся за поворотом. Навстречу Магдалене шли двое служек и с любопытством разглядывали ее. Она замедлила шаг и с улыбкой прошествовала мимо них, намеренно покачивая мешочком с травами. Оба прыщавых юноши уставились на ее декольте, словно никогда прежде не видели женщину. Да ведь женщины здесь и вправду нечасто появляются, подумала Магдалена, не прекращая улыбаться. Наконец служки скрылись из виду, она снова ускорила шаг, свернула за угол…

И уставилась в пустой коридор.

Магдалена крепко выругалась. Проклятый монах опять от нее ускользнул!

Она двинулась дальше, обежала вокруг атриума и снова оказалась перед порталом, ведущим в собор. Возможно ли такое? Просто немыслимо, чтобы монах снова в него прошел. Она бы его увидела! Магдалена выглянула из крестового хода в окруженный колоннами внутренний двор, среди низких кустов дремал под снежным покровом небольшой сад с травами. Там тоже никого не было. Незнакомец, казалось, растворился в воздухе. Магдалена снова пошла вдоль коридоров. Быть может, отыщется какая-нибудь дверь, которую она не заметила? Или проход, или скрытая ниша?

Только теперь девушка улучила минутку, чтобы оглядеться внимательнее. По левой стене тянулись надгробные плиты самых разных времен. С плит на нее взирали рыцари в устаревших доспехах, скалившиеся скелеты и престарелые епископы. Но никаких дверей Магдалена не нашла.

Она упустила незнакомца.

Утомившись, девушка прислонилась к одной из плит и перевела дух. По крайней мере, она знала теперь, что убийца Коппмейера был служителем в соборе. Стражники возле ворот его поприветствовали, а сам он явно хорошо здесь ориентировался. И носил такой же крест, как у молодого епископа с рисунка на боковом нефе. Крест с двумя поперечинами.

Такой же крест… Ее посетила мысль, столь ужасная и невероятная, что сначала Магдалена не желала ее признавать.

Могло ли быть такое, что епископ и этот монах – один и тот же человек?

Но не успела она представить все значение этой чудовищной мысли, как надгробная плита за ней вдруг заговорила.

Магдалена отскочила, выронила мешочек с травами и уставилась на каменного мужчину на плите. На нее таращился пустым взором рыцарь в латах и открытом шлеме, сбоку у него висел широкий меч, а в ногах резвились две собаки.

Магдалена задержала дыхание и прислушалась. Из раскрытого в немом крике рта рыцаря приглушенно доносились едва уловимые шепот и гул.

Она снова осторожно приблизилась к каменному рельефу и прижалась ухом к холодной плите. За ней что-то гудело, непрерывно и жалостливо. Магдалена закрыла глаза и прислушалась к звуку. Из-за каменной плиты пробивался не отдельный чей-то голос, а приглушенный хор множества мужчин.

Возможно ли это?

Магдалена обеими руками уперлась в плиту, но та не шелохнулась. Она пыталась нащупать в ней скрытые механизмы или зазоры по бокам, куда смогла бы просунуть пальцы.

Но тщетно.

В конце концов взгляд ее упал на две чаши величиной с ладонь, наполненные святой водой. Они представляли собой два каменных черепа, установленных на уровне бедер по обеим сторонам от плиты. В макушке у каждого было продавлено углубление в виде чаши. Вода в них замерзла, а сами черепа казались старыми и обветренными. Магдалена присмотрелась к ним внимательнее. Правый череп стоял немного косо и, склонив голову, лукаво скалился снизу на Магдалену. Словно бедный грешник, которому отец свернул шею, подумала она. Девушка ухватилась за череп и попыталась его повернуть.

Череп поддался.

Тяжелая каменная плита со скрежетом съехала в сторону, и взору открылась крутая истоптанная лестница, спускавшаяся во тьму. Магдалена затаила дыхание и прислушалась. Глубоко внизу жалостливым хором пели мужские голоса. До нее доносились обрывки латинских фраз.

Mors stupebit et natura, cum resurget creatura… Deus lo vult… Confutatis maledictis, flammis acribus addictis… Deus lo vult…[13]

Deus lo vult. Такова воля Господа.

Снова она, эта латинская фраза, о которой рассказывал отец. Та самая фраза, которую обронили в трактире Штрассера говорившие на латыни незнакомцы. Та самая, которую пробормотал убийца в крипте Альтенштадта.

Такова воля Господа.

Настало время спуститься вниз.

Магдалена затолкала за пазуху мешочек с травами, шагнула в проход и осторожно, шаг за шагом, стала спускаться по крутой лестнице. Ступеньки вились вокруг ветхой колонны, голоса становились все ближе. На стене теперь то и дело стали попадаться высеченные рисунки, криво нарисованные рыбы и временами буквы «P» и «X». Появились ниши, в которых мерцали масляные светильники и указывали Магдалене дальнейший путь. Ее не покидало чувство, что лестница эта была много старше, чем весь собор над ней.

Наконец ступеньки закончились. В сторону, откуда доносилось пение, вел узкий сводчатый коридор, далеко впереди мерцал яркий свет. Магдалена на ощупь двинулась по темному проходу и задела рукой что-то гладкое и пыльное, на пальцах остался мучнистый слой. Она отдернула руку и огляделась. Рядом с ней с пола высилась аккуратно сложенная куча черепов. Одному из них девушка и угодила точно в глазницу. У правой стены до самого потолка были уложены кости. Пение слышалось теперь совсем рядом.

Iudex ergo cum sedebit, quidquid latet apparebit… Deus lo vult…[14]

Магдалена добралась до конца коридора, спряталась за небольшой пирамидой из черепов и выглянула из-за угла.

И от увиденного оцепенела.

Взору ее открылся склеп размерами с небольшую церковь. В многочисленных нишах, грубо высеченных в стенах, до самого потолка грудились кости и черепа. В дальней части зала стоял каменный алтарь, позади него на стене висел обветшалый крест. Факелы отбрасывали свой свет на людей в монашеских рясах и капюшонах. Их было не меньше двух дюжин. Они столпились – кто стоя, кто на коленях – перед крестом и хором пели. На каждом поверх рясы была белая накидка, на которых Магдалена разглядела кресты той же формы и цвета, что и на стене. С двумя поперечинами и выкрашенные в кроваво-алый.

Tuba mirum spargens sonum, per sepulcra regionum… Deus lo vult…[15]

Минула целая вечность, пока они не закончили пение. Магдалена чувствовала, как у нее затекли ноги, но она все пряталась за пирамидой и ждала, что будет дальше. Один из собравшихся вышел к алтарю и молитвенно сложил руки. Как и у всех остальных, на лицо его надвинут был капюшон. Человек этот развернулся к присутствующим, и до Магдалены донесся его громкий звонкий голос.

– Дорогие собратья, – начал он. – Достойные горожане, священнослужители и простые проповедники, вы проделали сюда долгий путь. Наше братство в незапамятные времена возложило на себя миссию: искоренить всех до одного еретиков и остановить распространение проклятых протестантов! – Из-под капюшонов одобрительно забормотали, но выступающий жестом попросил тишины. – Вам известно, что мы также пытаемся спасти от еретиков истинные сокровища Господа. С тех пор нам многое удалось вернуть в лоно священной Римско-католической церкви. Единственной церкви! – Он выдержал эффектную паузу. – Я собрал вас для того, чтобы сообщить радостную весть. Нам удалось уберечь величайшее сокровище христианства!

Среди собравшихся поднялся взволнованный шум. Предводитель снова призвал к тишине.

– Злосчастные тамплиеры спрятали его в местечке неподалеку отсюда. Но Господь в своей бесконечной милости послал нам знак, и теперь ничто не помешает нам вступить в Священную войну! Нельзя допустить, чтобы эти лютеранские отродья и дальше пятнали имя нашего Спасителя. Здесь, в этом городе, зародилась сия ересь[16], здесь же она и упокоится. Я уверен, с сокровищем Большая война продолжится! Долой еретиков! Мы победим!

– Deus lo vult! Deus lo vult! – закричали некоторые из собравшихся. Другие упали на колени и принялись молиться или бичевать себя поясами.

Предводитель снова попросил тишины.

– Хотя большинство из вас уже знает, о каком сокровище идет речь, брат Якобус, верный служитель нашего братства, расскажет вам все подробнее. Думаю, не стоит напоминать, что все сказанное следует держать в строжайшем секрете. Предатели будут преданы огню.

– Смерть предателям! – раздался голос. – Смерть еретикам и лютеранам!

Его поддержали другие выкрики. Магдалена сглотнула и съежилась за пирамидой.

Вперед выступил один из собравшихся. Когда он начал говорить, по спине у Магдалены пробежал холод. Это был незнакомец из аптеки! Белую накидку со странным крестом он, должно быть, надел уже здесь, под сводами. Но Магдалена узнала его по голосу.

– Братья! То, что вы здесь услышали, – правда. Победа близка! – Сиплый голос его звучал тихо, но Магдалена разбирала каждое слово. – Это чудо, поверьте мне! Всего в нескольких милях отсюда проклятые тамплиеры спрятали много лет назад величайшее сокровище христианства. Эти еретики выдумали пару детских загадок, чтобы скрыть от нас эту тайну, но мы близки к тому…

Слишком поздно Магдалена осознала, что все ближе клонится к пирамиде. Она задела правым локтем один из черепов. Тот слетел с пирамиды, грохнул о пол и катнулся в сторону говорившего.

Брат Якобус оборвал свою речь и опасливо покосился в сторону Магдалены. Он собрался уже продолжить говорить, но в это мгновение остальные черепа пришли в движение. Магдалена отчаянно пыталась их удержать, но положение оказалось безнадежным.

Вековое равновесие оказалось нарушенным, и черепа теперь с треском и грохотом покатились во все стороны. Вскоре Магдалена стояла в коридоре без всякого укрытия. Время, казалось, на мгновение замерло.

– Схватить ее! – завизжал предводитель своим собратьям, которые были изумлены не меньше самой Магдалены. Капюшон у мужчины съехал назад, и Магдалена увидела его полное ненависти лицо, перекошенное от гнева. Это было лицо человека, который взирал на нее с рисунка в соборе.

Лицо епископа.

За долю секунды Магдалена поняла, что все это значило: аугсбургский сановник не был убийцей Андреаса Коппмейера, нет, – он был предводителем этой сумасшедшей толпы! Толпы, которая наверняка способна и на более страшные злодеяния. И которая, если только не случится чуда, запытает ее, как ведьму, придушит и сожжет. А если посчастливится, то просто разорвет на куски задолго до этого.

Брат Якобус первым вышел из оцепенения и бросился к дочери палача. Магдалена неслась по коридору, спотыкалась о кости, снова вставала и неслась к лестнице. За спиной раздавались шаги монаха. Она бежала и бежала по витой лестнице, круг за кругом, словно в кошмарной карусели, пока наконец не поднялась к двери.

И лишь теперь заметила, что изнутри не было никаких запоров.

Задыхаясь, Магдалена налегла на камень. С тем же успехом можно было толкать стену – дверь не шелохнулась.

Она ударила в плиту ногой и замолотила кулаками.

– Помогите! – закричала она. – Слышит меня кто-нибудь? На помощь!

К ней с улыбкой приблизился брат Якобус, подняв руки словно для молитвы. Лишь в самый последний момент Магдалена увидела в правой его руке гнутый кинжал.

– Я только царапну, обещаю, – прошептал он. – Как твоего отца. И ты уснешь, подобно рыцарю у тебя за спиной.

Он сделал обманное движение вверх и в последний момент направил клинок снизу. Магдалена потянулась к его руке, но монах оказался проворнее. Кинжал метнулся к ней. Хоть ей и удалось отклониться в сторону, она почувствовала, что лезвие врезалось в запястье, поднятое в попытке защититься.

– Божественное провидение привело тебя сюда, – проговорил он. – Я знаю твое имя, Мария Магдалина, блудница Христова. Ты слишком ценна, чтобы предавать тебя огню. У меня есть для тебя более высокая миссия.

По телу начало расползаться онемение. Когда паралич добрался до ног, Магдалена сползла вдоль плиты на пол и осталась лежать с распахнутыми от ужаса глазами. Издалека донеслась органная музыка.

Любовь к Магдалине – смысл жизни моей, в печали и радости быть служителем ей…

В соборе, в нескольких метрах над ней, началась служба.

10

Следующим утром Симон с Бенедиктой отправились верхом на лошадях в Вессобрунн. Они избегали больших дорог, которые тянулись вдоль Леха на север и, возможно, просматривались разбойниками. Вместо этого они двинулись через мост в сторону Пайтинга и далее прямиком к Высокому Пайсенбергу, который подобно великану возвышался над деревушками и поселками, что раскинулись по равнинам вокруг. После непогоды предыдущих дней воздух был ясным и прозрачным. Солнце светило с чистого неба так ярко, что Симону приходилось зажмуриваться, если он слишком долго смотрел на укрытые снегом поля и деревья.

Всю дорогу лекарь беспрестанно оглядывался по сторонам. Все время, когда они с Бенедиктой покидали просеки и снова углублялись в бескрайние леса вокруг горы, его не покидало чувство, что за ним наблюдают. У Симона словно зудело между лопатками, в любой момент он ожидал услышать звон тетивы или шелест сабли. Но каждый раз, когда лекарь оборачивался, он не видел ничего, кроме непролазных зарослей хвои. Временами они вспугивали какую-нибудь птицу, которая с криком улетала прочь, или с ветвей сыпался снег. Больше тишину ничего не нарушало.

На многих участках буран поломал деревья, словно тростник. С высоты седла Симон оглядывал заваленные просеки, тянувшиеся глубоко в лес. Что ж, по крайней мере, этой зимой крестьянам не придется жаловаться на недостаток дров.

– Не будьте же таким угрюмым! – воскликнула Бенедикта. – Вам это не к лицу. Если разбойники и шастают где-нибудь, то скорее вдоль Леха. Что им искать в этой глуши?

В отличие от Симона женщина казалась совершенно беззаботной. Она напевала какую-то французскую песню и на широких просеках пускала своего коня в галоп, так что лекарь с трудом за ней поспевал. Для поездки в Вессобрунн он снова выпросил у палача его старую клячу. Валли, похоже, немного привыкла к Симону, но и теперь то и дело останавливалась, если вдруг высматривала что-нибудь зеленое в сугробах у обочины. И тогда двигаться дальше ее не могли заставить даже пинки. Время от времени она пыталась цапнуть лекаря или сбросить его, однако Симон твердо решил научить эту скотину манерам. Вот и сейчас лошадь в очередной раз замерла и невозмутимо принялась таскать траву из снега. Симон отчаянно дергал поводья и вдавливал пятки в тощие бока Валли, но с тем же успехом он мог ехать верхом на камне.

Бенедикта с ухмылкой наблюдала за его усилиями, затем вставила в рот два пальца и свистнула.

– Allez hop, viens par ici![17]

Лошадь, словно и дожидалась окрика Бенедикты, двинулась дальше.

– И где вы только научились так хорошо обращаться с лошадьми? – спросил Симон и принялся шлепать Валли по крупу, чтобы та прибавила шагу.

– Моя мать происходила из семьи гугенотов, которой удалось спастись от французских католиков. – Бенедикта пустила коня рысью. – Знатное семейство в предместьях Парижа, с поместьем и угодьями. В детстве она любила ездить верхом, и эта любовь, вероятно, передалась мне. Je suis un enfant de France![18] – Она засмеялась и рванула поводья.

Симон ударил Валли пятками, чтобы догнать Бенедикту. Некоторое время они неслись рядом.

– Франция, должно быть, удивительно красива! – прокричал он ей. – Париж! Нотр-Дам! Мода! Это правда, что по ночам город освещен тысячей фонарей?

– В вашем Шонгау я бы и десятку фонарей обрадовалась. К тому же пахнет в Париже получше. – Она шлепнула коня. – А теперь хватит мечтать. Кто последним доскачет до леса, с того кружка муската в Вессобрунне! Allez hue, Aramis![19]

Ее рыжий сорвался с места и устремился к лесу. Валли затрусила вслед за ним, вероятно, лелея надежду отыскать в сугробах несколько вкусных травинок.

Путники оставили Пайсенберг справа и повернули на север. Еще через два часа они углубились в густой лес, в котором начали то и дело попадаться темно-зеленые тисы.

– Смотрите, чтобы ваша лошадь не слопала с тиса ни веточки, – предупредила Бенедикта. – Деревья крайне ядовиты. Иначе палач вам шею свернет!

Симон кивнул. Он даже представлять боялся, что сделает с ним Куизль, если ему с собственной лошади придется сдирать шкуру. Вероятнее всего, он по шею окунет лекаря в бочку с дубильным раствором. Раздумывая о том, сколь признателен был палачу, Симон вдруг почувствовал, как мочевой пузырь потребовал облегчения.

– Бенедикта, прошу прощения, но мне… – Он застенчиво улыбнулся и кивнул в сторону тисов слева от себя. – Я быстро.

– Пожалуйста, если вам невтерпеж. – Она подмигнула ему. – Смотрите только, чтобы разбойники вас со спущенными штанами не застукали.

Симон двинулся к зарослям тиса и продрался через колючие ветки. Укрытый деревьями, он расстегнул сюртук с брюками и облегчился. Покончив с этим делом, лекарь постоял немного, чтобы насладиться тишиной леса.

И в это мгновение явственно ощутил, что на него кто-то смотрит.

Ему словно обожгло спину взглядом, а в следующий миг позади него что-то хрустнуло, и Симон оцепенел. Он медленно застегнул брюки и снова скрылся в зарослях тиса. Но вместо того чтобы выйти на дорогу, свернул налево. Перед ним протянулась длинная канава, лекарь влез в нее и под ее защитой прополз вдоль дороги. На ходу он схватил одну из сломанных штормом веток, подходящую под размеры дубинки. Наконец снова нырнул в заросли и по широкой дуге обогнул то место, где справлял нужду. Стиснув дубинку, лекарь осторожно ступал шаг за шагом и старался при этом не издавать ни малейшего шума. За гигантским стволом поваленного дерева он остановился.

За деревом примерно в десяти шагах перед лекарем притаился мужчина.

На нем были широкие штаны ландскнехта и серый камзол, сбоку висела сабля и рожок с порохом; в правой руке незнакомец, словно посох, держал мушкет. Он выглядывал на дорогу, туда, где осталась Бенедикта. Внезапно мужчина выпрямился, поднес ладонь ко рту и на удивление правдоподобно издал крик сойки. Ему ответил второй такой же крик, затем еще один. Мужчина удовлетворенно кивнул и, вытащив из-за пояса кинжал, принялся беззаботно чистить ногти. При этом он не сводил глаз с дороги.

Симон стиснул дубинку, так что побелели костяшки пальцев. Он с трудом сглотнул. Западня! Судя по сигнальным выкрикам, их было как минимум трое. Лекарь оглядел буки и тисы вокруг, но никого больше не обнаружил. Остальные, вероятно, прятались с той стороны дороги. Симон осторожно выпрямился и попытался упорядочить мысли. Нужно предупредить Бенедикту, а потом уезжать как можно быстрее. Оставалось только надеяться, что у грабителей не было лошадей.

Так тихо, насколько возможно, Симон полез обратно в заросли тиса. Даже хруст самой мелкой веточки казался ему громовым раскатом. Наконец он выбрался к краю дороги и вылез из канавы. В волосах у него застряли ветки, штаны промокли от снега. Бенедикта насмешливо его оглядела.

– Вы в качестве уборной присмотрели кротовую нору? По мне, так могли бы и в эту канаву сходить.

Потом она заметила, как он встревожен, и тут же стала серьезной.

– Что случилось?

Симон почти беззвучно прошептал одними губами:

– Разбойники. По обе стороны от дороги. Нужно уходить.

Снова раздался крик сойки, за ним последовал и второй.

Бенедикта помедлила мгновение.

– Не бойтесь, – прошептала она. – До тех пор пока мы на лошадях и не останавливаемся, они ничего не смогут нам сделать. – Она усмехнулась и кивнула на карман своей накидки. – Не забывайте, я не так уж беззащитна. Allez![20]

Она рванула с места в галоп. Валли, к большому облегчению Симона, без промедления двинулась вслед за жеребцом. Лекарь успел еще уловить движение за деревьями. Он все ждал, когда прогремит выстрел, свистнет пуля и взорвется болью плечо, пробитое свинцом. Но ничего такого не произошло.

Разбойники, очевидно, отстали.

Как такое возможно? Не померещилось же ему все? Симон ожидал, что они по меньшей мере начнут стрелять им вслед из ружей и арбалетов. Однако на более глубокие раздумья времени не оставалось. Лошади неслись вперед, и смех Бенедикты, которая уже скрылась в следующем перелеске далеко впереди, развеял и его мрачные мысли. Возможно, что грабители просто решили подождать добычи покрупнее.

В скором времени тисовый лес остался позади. Перед путниками раскинулся широкий луг, дорога начала круто забирать вверх, и справа и слева от нее показались ряды домов. Симон вздохнул с облегчением. Они добрались до деревни Гайспоинт. На холме над ними возвышался монастырь Вессобрунна.

Оглядываясь по сторонам, лекарь сразу отметил хорошее состояние домов, многие из них были выстроены из камня и войну, видимо, пережили без особого для себя ущерба. В Гайспоинте обосновалось немало лепщиков, которые разжились благодаря оживленному строительству в близлежащих церквях и монастырях. Симон слышал, что работы здешних мастеров ценились в Венеции, далекой Флоренции и даже в Риме. Но сейчас лепщики были по большей части заняты тем, что восстанавливали местный бенедиктинский монастырь в прежнем его великолепии. Если деревню шведы почти не тронули, то монастырь разграбили и спалили.

Симон с Бенедиктой пересекли узкий мостик и направили лошадей к монастырскому двору. В свете заходящего солнца строение выглядело довольно мрачно. Внешняя стена местами обвалилась, множество пристроек были, видимо, сожжены мародерами, с церкви обвалилась штукатурка. От крыши навеса над источниками остался один лишь каркас, бассейны сковало толстым слоем льда, с которого с карканьем поднялись в воздух вороны. Одна только массивная колокольня, стоявшая чуть поодаль от церкви, казалось, благополучно пережила неспокойные времена.

Когда Бенедикта постучала в тяжелую дверь главного здания, пришлось немного подождать, пока им кто-нибудь откроет. Из-за приоткрытой двери на них недоверчиво выглянул наголо остриженный монах.

– Да?

Бенедикта мило ему улыбнулась.

– Мы проделали долгий путь, чтобы увидеть этот знаменитый монастырь. Для нас было бы большой честью, если настоятель…

– Настоятелю Бернарду сейчас не до разговоров. Отправляйтесь в таверну поблизости. Быть может, утром…

Симон вставил ногу в щель и слегка толкнул дверь. Монах испуганно отступил.

– Моя спутница проделала сюда долгий путь из Парижа для того, чтобы своими глазами взглянуть на знаменитую Вессобруннскую молитву, – сказал лекарь повелительным тоном. – Мадам Лефевр не привыкла ждать. Тем более сейчас, когда решила пожертвовать монастырю немалую сумму денег.

Бенедикта озадаченно покосилась на Симона, а потом подыграла ему.

– C’est vrai, – вздохнула она. – Je suis très fatiguée[21]

Монах смутился на мгновение и наконец кивком позволил им пройти в переднюю.

– Подождите минутку, – сказал он и скрылся в портале.

– Немалая сумма денег? – прошептала она. – Что вы такое выдумали? У меня нет при себе немалой суммы денег!

Симон ухмыльнулся.

– Столь далеко это зайти не должно, мадам Лефевр. Ведь все, что нам нужно, это взглянуть на молитву. Думаю, завтра утром мы будем уже далеко отсюда. Compris?[22]

Губы Бенедикты растянулись в насмешливой улыбке.

– Симон Фронвизер, – прошептала она. – Мне кажется, я вас до сих пор недооценивала.

Затем открылась боковая дверь, из нее вышел худой монах высокого роста и в черном одеянии. Он окинул гостей пронзительным взглядом и вытер рукавом рот, на бороде его остались хлебные крошки. Его преподобие, вероятно, оторвали от ужина.

– Я настоятель Бернард Геринг, – сказал он и повернулся к Симону, которого превышал ростом чуть ли не на две головы. – Что я могу для вас сделать?

Настоятель высоко поднял брови, словно разглядывал таракана в монастырской кухне. Отец Бернард явно был голоден и, соответственно, в плохом настроении. Его выразительный нос чем-то напомнил Симону нос палача.

– Ah, frère Bernhard, – вздохнула Бенедикта и протянула ему руку. – Comme c’est agréable de faire la connaissance de l’abbé de Wessobrunn![23]

Отец Бернард оторопел. Затем губы его растянулись в тонкой улыбке.

– Так вы из Франции? – сказал он уже заметно мягче и пожал руку Бенедикты.

Бенедикта улыбнулась в ответ.

– De Paris, pour être précis[24]. Дела в Аугсбурге привели меня в этот прелестный уединенный край. – Она кивнула на Симона. – Мой обаятельный проводник предложил показать мне дорогу к вашему монастырю. В Париже я слышала о знаменитой… comment dit on…[25] Вессобруннской молитве и теперь сгораю от нетерпения ее увидеть.

Настоятель внезапно воодушевился.

– Из Парижа, говорите? В юности я провел несколько лет в Сорбонне! Что за удивительный город! Parlez-moi de Paris! J’ai appris que le Cardinal Richelieu a fait construire une chapelle à la Sorbonne[26].

Симон закрыл глаза и вознес короткую молитву небесам. Он слушал, как Бенедикта беседовала с настоятелем на чистейшем парижском французском, и снова открыл глаза. Отец Бернард кивал и улыбался и лишь изредка что-нибудь уточнял. Он, казалось, омолодился на целые годы, словно над ним нависли магические чары.

В скором времени Бернард Геринг провел их в личные покои, где гостей дожидались превосходное французское вино и нежное куриное мясо. Лекарь усмехнулся. Удивительно, какие порой двери могут открывать иностранные языки. Подумав об этом, он принялся за курятину в вине.


На улице перед воротами монастыря два монаха жались в нише и пытались таким образом укрыться от ветра. Разразившийся по новой шторм рвал их черные рясы; на спинах лошадей, стоявших рядом, намело слой снега. Эти двое не были бенедиктинцами, как монахи Вессобрунна, и, если говорить откровенно, своих собратьев за стенами они даже презирали, хотя в открытую этого никогда не признали бы. Бенедиктинцы молились, объедались и пили. Они тратили десятину на гипс и сусальное золото и почитали Господа, осыпая его роскошью. Они не ведали самого главного: им не хватало жесткой руки, которая порой необходима, чтобы избавить Розы Господа от разросшихся сорняков.

Оба монаха принадлежали ордену, который относил себя к элите христианства. Его послушники столетиями сражались в первых рядах против распространения ереси. Пусть остальные монахи растят свои огороды и украшают церкви – у них же была более высокая миссия! Третий их человек отправился обратно в Аугсбург, а они остались здесь на холоде и не спускали глаз с двух ищеек – таков был приказ. Они – псы Господа, и они не упустят свой след, пусть для этого и придется противостоять снегу и вьюге.

Они не замечали, что и за ними самими наблюдали.


– Наверху?

Симон взглянул на узкую лестницу, которая тянулась на чердак колокольни. В проход задувал ветер и встряхивал деревянную конструкцию так, что лекарь то и дело судорожно хватался за перила.

– Мера предосторожности, – ответил настоятель и вытер пот со лба. Он остановился на мгновение, чтобы перевести дух. – Во время войны мы перенесли все книги монастыря на чердак башни. Во всей округе это самое безопасное место. Башня старая, и стены ее прочны, как у крепости.

Он закряхтел и двинулся дальше, Симон с Бенедиктой последовали за ним. В свете фонаря лекарь оглядел неоштукатуренные стены в метр толщиной, в которых лишь изредка попадались узкие бойницы.

Во время ужина Бенедикта еще раз рассказала настоятелю о своем желании увидеть Вессобруннскую молитву, если ей позволят. Ее отец, мол, родом был из Германии и в Париже часто рассказывал ей о старейшей молитве на немецком языке, ее простом, но берущем за душу содержании. И вот теперь, когда ей по кое-каким делам довелось приехать в Аугсбург, она решила побывать заодно в Вессобрунне и пожертвовать монастырю некоторую сумму денег на содержание библиотеки. Напоминание о предстоящем пожертвовании сделало свое дело: убедить настоятеля показать молитву прямо посреди ночи не составило большого труда.

Еще через несколько пролетов в тесной колокольне они наконец добрались до чердака. На верхний этаж вел люк. Симон просунул в него голову и посветил фонарем вокруг. Все пространство занимали горы книг, сложенные в ящиках или просто в стопки. Они грудились между балками, сундуками и среди изъеденных молью полотен.

Приглушенно вскрикнув от восторга, лекарь бросился к первой попавшейся куче и принялся в ней копаться. Он взял в руки копию с «De vita beata»[27] Сенеки. Рядом лежало издание Парацельса «Великое врачевание», снабженное подробными рисунками и украшенное блестящими заглавными буквами. Симон принялся перебирать стопку. Далее следовала иллюстрированная Библия размером с окно и сразу за ней – сборник работ Аристотеля. В последний раз лекарь держал его в руках в университете Ингольштадта. Правда, в дешевом издании и не такой, как здесь: написанный от руки и с обширными латинскими комментариями на полях. Когда Симон схватил его и раскрыл, поднялось облако пыли. Лекарь чихнул, и пламя фонаря колыхнулось.

– Осторожнее с огнем, – пробормотал настоятель и скрылся за несколькими высокими ящиками в углу. – Неосторожное движение, и вся культура Запада обратится в пепел!

Симон осторожно поставил фонарь на стопку книг, уселся, скрестив ноги, на пол и погрузился в мир букв. Он не замечал теперь ни холода, ни ветра, свистевшего сквозь неплотную кладку.

Бенедикта потрясла его за плечо и вернула в реальный мир.

– Забудьте о книгах, – прошипела она. – Когда доберемся до клада, можете, по мне, хоть всю эту библиотеку скупить и остаток жизни за ними провести. А теперь идемте!

Настоятель между тем принес из дальней части чердака небольшой сундук, запертый на тяжелый висячий замок. Пошарив за пазухой, Бернард Геринг достал ключ и открыл окованный серебром ящик. Изнутри он был обшит красным бархатом, крышку украшал скромный крест.

На дне сундука покоилась одна-единственная книга в переплете из светлой кожи.

Кончиками пальцев настоятель отщелкнул две золотые застежки по краю и принялся перелистывать хрупкие пергаментные страницы, пока не дошел до нужного места в середине. Симон заглянул ему через плечо. Некоторые из букв сверкали в свете фонаря красным, словно написанные засохшей кровью. Другие были выведены изящными темно-коричневыми завитками и почти не потускнели. Несмотря на их возраст, Симон легко разобрал написанное.

– Вессобруннская молитва, – прошептал он.

Настоятель Бернард кивнул.

– Ей много сотен лет, – сказал он и провел рукой по странице. – Это ценность, которую мы, бенедиктинцы, оберегаем, как ни одну другую. Это слова, произнесенные еще в те времена, когда Священная Римская империя была дремучим лесом, населенным язычниками и дикими животными. И звучит она словно заклинание…

Он вздохнул и с закрытыми глазами процитировал начало молитвы:

– И познал я от людей мудрость дивную и великую, что не было доныне ни земли, ни выси небесной, ни древа, ни горных утесов, ни прекрасных морей, и не сияло солнце, и не светила луна, а было ничто…

Симон торопливо пробежал строки, но не смог заметить ничего необычного, что помогло бы им продвинуться дальше. В конце концов он прокашлялся и прервал монолог настоятеля.

– Это… да, чудесная молитва, ваше преподобие. А где она хранилась прежде?

Настоятель Бернард прервался на полуслове и удивленно взглянул на лекаря.

– Прежде?

– Ну да, до того как ее переместили сюда во время войны.

Бернард Геринг улыбнулся.

– Ах, вы об этом… В небольшой часовне, что во дворе. Мы перенесли книгу в безопасное место как раз вовремя. Всего через пару дней явились шведы, принялись грабить и жечь. И часовню спалили дотла.

Симон невольно сглотнул. Бенедикта рядом с ним тоже стала бледнее обычного.

– Дотла? – переспросила она.

– Да, ничего не оставили. Мы расчистили завалы, и теперь на том месте летом растет маленький садик с травами. Но что с вами? – Настоятель Бернард тревожно взглянул на Симона и Бенедикту. – Это ведь лишь небольшая часовня. Без реликвий и каких-либо ценностей, и молитву, как я уже сказал, удалось спасти. Может, вы знали эту церквушку раньше?

Бенедикта подскочила к Симону.

– Мой проводник… он часто молился там в детстве. – Она повернулась к настоятелю. – А что-нибудь еще, кроме самой молитвы, удалось оттуда спасти? Образ, статую или, может быть, надгробную плиту?

Настоятель покачал головой.

– К сожалению, нет. Все уничтожено. А надгробных плит там и не было. Хотите теперь немного помолиться?

Симон кивнул. Мысли завихрились в его голове. Они ведь так надеялись получить здесь какое-нибудь указание. Но все, что обнаружили, – это древний текст на пергаменте, от которого им не было никакого проку. Означало ли это конец поисков? Неужели с разрушением вессобруннской часовни тайна о сокровищах тамплиеров утрачена навсегда?

Симон еще раз взглянул на строки и беззвучно пробормотал стих.

…не было доныне ни земли, ни выси небесной, ни древа…

Он запнулся. Что-то они упустили.

Древо…

В отличие от надписи в крипте под развалинами замка слово это было написано с маленькой буквы. Быть может тогда, нужное им дерево находилось здесь, а вовсе не в Пайтинге?..

Бенедикта первой нарушила молчание. Она, судя по всему, тоже заметила отличие.

– А вообще, есть здесь где-нибудь дерево, представляющее собой нечто особенное? – спросила она и взглянула на настоятеля так, словно вопрос никоим образом не казался ей странным.

– Нечто особенное? – Бернард Геринг смущался все больше. – Что вы имеете в виду?

– Ah oui, excusez-moi[28], – перебила его Бенедикта. – Это молитва об удивительных силах природы. Небо, горы, деревья… Я человек суеверный и для молитв ищу места, где могу ощутить эту силу. Так вот, может, дерево?

Настоятель Бернард просиял.

– Ах да, конечно. Старая липа Тассило к юго-востоку от монастыря! Дерево очень старое и благословенно Господом. Когда-то герцогу Тассило приснились там три источника, которые впоследствии и прославили это место. Превосходное место для молитвы!

– И сколько же лет этой липе? – спросил Симон.

– Много сотен лет, это уж точно. Она представляет собой четыре сросшихся ствола, и есть люди, которые считают ее символом четырех стихий. Из всех деревьев вокруг липа Тассило самая известная.

– Ваше преподобие, – перебила его Бенедикта. – Можно попросить вас об одолжении?

– Ну разумеется.

– Могли бы вы показать нам завтра утром это дерево? Полагаю, это именно то место, где на рассвете я смогу целиком посвятить себя Господу. – Она улыбнулась настоятелю. – Не сомневаюсь, там я в конечном счете и пойму, какую сумму мне следует пожертвовать монастырю.

– По такому случаю, – ответил настоятель, – я позабочусь о том, чтобы утром вам никто не помешал. Только прошу вас, упомяните в ваших молитвах и наш монастырь.

Лекарь кивнул:

– Так мы и поступим. Ваше преподобие?

– Да, сын мой?

– Вы позволите взять мне несколько книг до утра?

Настоятель улыбнулся.

– Разумеется. Я только рад, что их снова кто-нибудь прочтет.

Симон ухватил одну из стопок и шаткой походкой двинулся к лестнице. Ночь обещала быть долгой.


Магдалена лежала в трюме корабля, и ее покачивало из стороны в сторону. В корпус врезались волны, их плеск и непрестанная качка убаюкивали, и открыть глаза не представлялось возможным. Но снаружи вдруг налетел шторм, качка усилилась, и Магдалена перекатилась, словно незакрепленная бочка. Нужно подняться на палубу и выяснить, что там случилось… Она начала вставать, но ударилась головой в дощатую стену и, вскрикнув от боли, опустилась обратно.

Боль помогла ей проснуться. Сон развеялся, словно облако, и она поняла, что лежала не в трюме корабля, а в тесном ящике. И качало ее потому, что ящик этот, вероятно, находился в повозке. Магдалена услышала, как храпела лошадь и что-то монотонно шипело. Лишь через некоторое время она поняла, что так скребли полозья по снегу. Значит, везли ее вовсе не в повозке, а на санях. Теперь она почувствовала и холод, который прорывался внутрь сквозь щели между досками. В них же пробивались тонкие линии света, но разглядеть что-либо, кроме проплывающих мимо теней, не получалось. Голова раскалывалась, словно Магдалена в одиночку выпила целую бочку вина.

Руками и ногами она обмерила тесное пространство вокруг себя. И поняла вскоре, что ящик по величине точно повторял размеры гроба. Неужели она умерла, а затем снова очнулась? И кто-то вез ее на кладбище, чтобы похоронить заживо?

Или это и есть смерть?

– Помогите! Есть там кто? – Вместо крика из груди вырвался лишь едва слышный хрип. – Я жива! Вытащите меня отсюда.

Послышался протяжный крик кучера, затем сани остановились. Качка наконец прекратилась, и к ящику по скрипучему снегу начали приближаться шаги. У Магдалены бешено забилось сердце. Ее услышали и теперь спасут! Сейчас могильщик осознает свою ошибку и вскроет гроб. Она засмеется ему в лицо и объяснит, как…

– Заткни свою проклятую пасть, палачье отродье, иначе зарою тебя где-нибудь. На шесть футов под землю, как в былые времена поступали с распутным бабьем.

Магдалена окаменела. Она мгновенно узнала голос. Это был тот самый человек, который порезал ей руку кинжалом. Человек, которого остальные называли братом Якобусом. Вместе с именем всплыли другие воспоминания. Собор, крест на шее епископа, подземный склеп, собрание… На кончике кинжала, вероятно, был яд, который парализовал ее и в конце концов лишил сознания. Тот самый яд, жертвой которого стал и отец. Теперь этот брат Якобус, видимо, ее и увозил.

Вот только куда?

– Послушай, скоро мы проедем заставу, – голос человека звучал теперь миролюбивее. – Ни звука, поняла? Ни писка! Я не хочу тебя убивать, ты нам еще нужна. Но, если до того дойдет, ты умрешь. Отец тебе, случаем, не рассказывал, сколько времени человек будет задыхаться, если его похоронить заживо?

Брат Якобус не стал дожидаться ответа, а залез, судя по шуму, обратно на облучок. Щелкнул кнут, и поездка продолжилась.

Магдалена попыталась упорядочить мысли. Монах знал ее и отца! Вероятно, это был тот самый человек с запахом фиалок, который все это время следил за ними в Шонгау и Альтенштадте. И в Аугсбурге она, по воле случая, снова оказалась у него на пути. Он, видимо, тоже охотился за сокровищем, и, судя по всему, во всем этом людей было замешано гораздо больше.

Магдалену пробрала дрожь. Только теперь она вспомнила, что узнала епископа в капюшоне. Выходило так, что он был предводителем всего этого безумного заговора. Епископ говорил о братстве… Какой орден он мог иметь в виду? И что за сокровище разыскивали эти люди? Что это за ценность такая была, что даже верующие и влиятельные христиане превращались в безжалостных убийц?

Сани вдруг снова остановились, и раздавшиеся голоса оборвали размышления Магдалены. Наверное, добрались до заставы.

– Куда с гробом, святоша? Нам чумные в городе ни к чему!

– Не тревожься, сын мой. Собрат наш скончался за преклонностью лет. Я везу его в родной город.

В первый миг Магдалена решила уже закричать. Но потом вспомнила слова монаха.

Отец тебе, случаем, не рассказывал, сколько времени человек будет задыхаться, если его похоронить заживо?

Девушка притихла. Наконец они миновали часового, и сани заскользили дальше. Снаружи слышались шаги, смех и отдельные голоса. Кто-то со швабским выговором расхваливал горячие каштаны. Где она? Куда ее привезли? Она понятия не имела, сколько проспала под воздействием яда. День? Два?

Сани в очередной раз остановились. Послышался приглушенный голос брата Якобуса. Похоже, он с кем-то беседовал, но разговор был слишком тихим, чтобы разобрать что-нибудь. Ящик вдруг закачался, Магдалену подняли и, видимо, начали спускать вниз по лестнице. Запертая в гробу, она перекатывалась из стороны в сторону.

– Осторожнее, осторожнее! – увещевал брат Якобус. – Проявите уважение к усопшему!

– Твоего брата там, где он теперь, это уже не потревожит, – раздался глухой низкий голос.

Затем ящик с грохотом упал на пол. Магдалена подавила болезненный крик. Монеты со звоном сменили хозяина, и тяжелые шаги зашаркали наконец куда-то наверх. Наступила тишина.

Дочь палача подождала немного и ощупала крышку над собой. Брат Якобус решил, видимо, передохнуть и остановился на каком-то постоялом дворе. Быть может, ей за это время удастся немного расшатать доски? Отец рассказывал ей, что гробы обычно толком и не заколачивали. Никто ведь не рассчитывал, что мертвецу вдруг вздумается покинуть свое последнее пристанище.

Она уже уперлась руками в крышку, чтобы проверить доски на прочность, но послышался треск, и Магдалена замерла. Кто-то собрался вскрыть гроб! В скором времени в образовавшийся зазор ворвался ослепительный свет, и прямо над ней показалась голова с выстриженной макушкой. Брат Якобус отодрал несколько досок и светил теперь факелом внутрь гроба. Лицо его находилось всего в нескольких сантиметрах от нее, но схватить Магдалена его не могла: крышка не позволяла вытянуть руки. Ноздри защекотал аромат фиалок.

– Ну что, дитя палача? – спросил брат Якобус и чуть ли не с сочувствием погладил ее по щеке. – Как тебе твое ложе? Навевает мысли о Страшном суде? Переполняют тебя ужас и трепет? Господь рано или поздно взыщет с каждого.

Вместо ответа Магдалена плюнула ему в лицо.

Брат Якобус вытер слюну со щеки, в глазах его блеснул огонек. Потом монах все же улыбнулся.

– Распутная дева. Вы, женщины, привнесли грех в мир людей и обречены за это на вечное покаяние! – Он закрыл глаза на мгновение. – Но и вам уготована роль в божественном замысле. Ну а пока до этого не дошло… – Он исчез ненадолго и появился снова с пропитанной чем-то губкой. – Пока до этого не дошло, придется тебе попридержать свой дерзкий язык. Наше путешествие еще не окончено, и крики твои могут все испортить.

При этих словах он прижал губку к лицу Магдалены.

– И детей ее не помилую, потому что они дети блуда… – прошептал монах.

Магдалена металась из стороны в сторону и тщетно пыталась позвать на помощь. Но доски сковывали движения и не позволяли ей отвернуться. Со слезами на глазах она задержала дыхание, а монах все сильнее прижимал губку к ее лицу. Он вознес очи к небу и продолжал бормотать себе под нос:

– Ибо блудодействовала мать их и осрамила себя зачавшая их. За то вот, Я загорожу путь ее тернами и обнесу ее оградою, и она не найдет стезей своих…[29]

В конце концов Магдалена начала задыхаться. Она открыла рот в беззвучном крике и почувствовала, как в горло потекла горькая жидкость. Она ощутила вкус мака и трав: растений, которые использовал и ее отец, чтобы облегчить последние минуты бедных грешников. Вороний глаз, лютик, аконит… Голос монаха перешел теперь в монотонный распев и доносился до нее откуда-то издалека.

– И накажу ее, говорит Господь…

Потом в глазах у Магдалены потемнело, и она обмякла в ящике, который показался теперь мягкой периной. Последнее, что она успела услышать, это стук молотка по дереву.

Смерть бьется в двери… Страшный суд близится…

Брат Якобус мощными ударами забил в гроб новые гвозди.


Симона разбудил звонкий перепев колоколов, призывающий к лаудесу, утренней молитве бенедиктинцев. До поздней ночи лекарь зачитывался книгами из монастырской библиотеки, но, несмотря на это, мгновенно проснулся. Он торопливо вымыл лицо и руки ледяной водой в чаше возле кровати, затолкал в рот кусок подсохшего хлеба и поспешил на улицу. Бенедикта уже дожидалась его во дворе; настоятель объяснил ей, как добраться до липы Тассило. Вдвоем они вышли через ворота возле приходской церкви, слева расположились три замерзших источника под навесом. Вниз к долине вела узкая тропинка; сначала она тянулась вдоль стены, а затем свернула в сторону, и путники углубились в укрытый снегом лиственный лес. Было ужасно скользко, Симон несколько раз едва не упал и с руганью хватался за ветки теснившихся друг к другу деревьев. Далее вниз вела небольшая лестница с истоптанными ступенями, и в конце концов они вышли к тенистой поляне, посреди которой высилось дерево, такое огромное, каких прежде они никогда не встречали. И благоговейно перед ним замерли.

– Липа Тассило, – прошептал Симон. – «Древо» из Вессобруннской молитвы! Это наверняка то самое дерево! Во всяком случае, оно, несомненно, самое старое и примечательное в этом лесу, если не во всем Пфаффенвинкеле.

Липа состояла из четырех стволов, которые вырастали из единого массива и расходились затем в стороны. До самой верхушки было не меньше двадцати шагов. Зимой, без единого листочка, дерево напоминало тощую руку гигантской ведьмы, протянутую когтистыми пальцами к небу.

Симон огляделся по сторонам. Так же, как и вчера в тисовом лесу, он вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Он окинул взглядом окружавшие их заросли, но ничего не заметил среди деревьев. Вдали высился монастырь, где-то журчал прикрытый льдом ручеек, и раздраженно закаркала одинокая ворона. Симон поднял голову и разглядел птицу среди ветвей липы. Она взмыла в воздух и улетела прочь. Над поляной сразу повисла зловещая тишина.

– Где-то здесь должен быть знак! – Бенедикта нарушила молчание и, задрав голову, шагнула к липе. – Может быть, наверху… Предлагаю вот что: я поищу внизу, а вы забирайтесь под кроны.

– Под кроны? – Симон проследил за ее взглядом. – Да там футов сорок, не меньше! Я шею себе сломаю.

– Бросьте вы! – мотнула головой Бенедикта. – Вам не придется лезть на самый верх. С тех пор как этот тамплиер что-то здесь спрятал, прошло все-таки несколько сотен лет. А тогда дерево было не таким высоким. Ну, allez hop!

Она опустилась на корточки и стала проверять корни и норы у подножия липы. Некоторое время Симон еще потоптался в нерешительности, затем вздохнул и принялся подыскивать удобное для восхождения место.

Кора обмерзла и стала скользкой, лекарь то и дело сползал вниз. И все же ему удалось наконец удержаться между стволами. Он подтягивался и осторожно перебирался с одной ветки на другую, останавливаясь при этом перед каждым дуплом. И, крепко ухватившись за ветку, свободной рукой шарил в отверстиях. Он хватал желуди и буковые орешки, которые белки запасли на зиму, прелую листву и склизкие грибы.

И больше там ничего не было.

Снова объявилась ворона. Она уселась на одной из ближайших веток и стала оттуда наблюдать за двуногим, который, видимо, искал в дуплах что-нибудь съестное. Симон чувствовал себя мальчишкой, которому приятель пообещал сокровище и который понял теперь, что его одурачили.

– Это бессмысленно! – крикнул он вниз. – Даже если тамплиер здесь что-нибудь и спрятал, вороны или сороки давно уже это растащили!

Он глянул вниз: Бенедикта все еще рылась в корнях.

– Посмотрите и на других стволах! – прокричала она Симону. – Нельзя сдаваться всего в шаге от цели!

Симон вздохнул. И с какой только стати женщины им без конца помыкают? И все-таки он повис на толстой ветке, тянувшейся к соседнему стволу, ухватился покрепче и начал медленно пробираться вперед. Бенедикта вдруг стала невероятно далекой, лишь пестрой точкой, почти слившейся с белизной снега. Симон впился пальцами в обледенелую кору. Если он сейчас сорвется, голова его разлетится, как мокрый снежок.

Наконец он добрался до второго ствола. Отсюда крона тянулась еще выше. Ветви показались довольно прочными, и Симон полез дальше, пока не смог в итоге обозреть всю долину.

Вдали сверкало озеро Аммерзее, на холме за ним виднелся совсем уже крошечный монастырь Андекс. С другой стороны над плоскими равнинами высился Пайсенберг, предвестник Альп, которые лишь изредка показывались вдали среди облаков. Симон снова взглянул на монастырь, а затем на лес вокруг него. Облетевшие буки, укрытые снегом ели, человек среди ветвей…

Человек?

Симон зажмурился, но ему не привиделось. На еловой ветке, всего в двадцати шагах от него, сидел человек и наблюдал за ним.

На незнакомце была широкополая шляпа и военный камзол. На поясе висел тяжелый кинжал или охотничий нож, а на коленях покоился взведенный арбалет. Заметив взгляд Симона, мужчина зарылся в ветви и исчез.

Лекарь был настолько ошеломлен, что в первые секунды потерял дар речи и решил, что увидал призрака. Успокоившись немного, он, насколько это было возможно, наклонился с ветки.

– Бенедикта, там впереди! В ветвях человек! За нами сле…

Сук под Симоном обломился, словно старая кость. Лекарь почувствовал, как по лицу его начали хлестать ветки, сердце скакнуло в груди, и лишь с некоторым запозданием он осознал, что действительно падает. Юноша принялся отчаянно хватать руками вокруг себя, в надежде зацепиться за какую-нибудь ветку. Мир превратился в вихрящийся хаос из неба, земли и хлещущих ветвей.

Внезапно что-то с шумом разорвалось, и Симон резко остановился.

Он повис примерно в десяти футах над землей и болтался, как марионетка. Покосился наверх и увидел, что острая ветка распорола его сюртук от талии и до воротника. Внизу стояла Бенедикта и уставилась на него с раскрытым ртом.

– Господи, Симон! Что вы там делаете?

– Как что? Лечу навстречу смерти. К тому же на соседнем дереве сидит человек с арбалетом и наблюдает за нами, и…

– Симон, успокойтесь для начала! Попытайтесь за что-нибудь зацепиться.

Бенедикта указала на толстую ветку, которая торчала справа от лекаря и на вид казалась довольно надежной. Симон попытался за нее ухватиться, но не дотянулся совсем немного. Тогда он осторожно начал раскачиваться. Ветка становилась все ближе. Сюртук над ним начал снова рваться. Раздался громкий треск, и, прежде чем сюртук окончательно разорвался на две половины, Симон в последний момент дотянулся до ветки. Он почувствовал рывок, пролетел немного вниз и обеими руками крепко обхватил сук. Болтнул ногами в воздухе и повис, не понимая, что ему делать дальше.

И в это мгновение прямо перед собой он увидел золотую табличку.

Она была лишь с ладонь величиной, и кора, словно вздутыми губами, обволокла ее по краям. Дерево, похоже, много столетий кусочек за кусочком вбирало пластину. Однако середина ее оставалась пока нетронутой, и там, на золоте, выбита была надпись. Стереть ее не смогли ни ветер, ни снег, ни дождь с градом.

Болтаясь на ветке, Симон прочитал выведенные на латыни строки. Ворона перепорхнула на соседнюю ветку и с любопытством заглянула ему через плечо.

IN GREMIO MARIAE ERIS PRIMUS ET FELICIANUS. FRIDERICUS WILDERGRAUE.

ANNO DOMINI MCCCXXVIII

Несмотря на свое затруднительное положение, Симон громко расхохотался.

– Ха! Этот проклятый тамплиер, – закричал он так, что его стало слышно на весь лес. – Старый хитрый лис! Он и вправду оставил здесь послание! Вы были правы!

– О чем вы? – Бенедикта вытянулась, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. – Что там такое? Говорите же!

Симон прекратил смеяться. У него постепенно начали болеть руки, и он почувствовал, как его, словно булыжниками во время пытки, потянуло вниз.

– Здесь золотая табличка… – просипел он. – Оставленная Фридрихом Вильдграфом за год перед смертью. И на ней надпись…

– Что за надпись?

– Проклятье! Дайте мне хотя бы спуститься!

Бенедикта ухмыльнулась.

– А что мешает вам просто спрыгнуть?

– Просто спрыгнуть? Да там футов двенадцать!

– Бросьте вы, не больше десяти. Так что? Или, может, мне вас подхватить?

Симон зажмурил глаза и медленно досчитал до трех. А потом разжал руки.

Барахтаясь и охрипнув от крика, он рухнул в сугроб у подножия липы. Падение оказалось довольно мягким. Симон замер ненадолго, чтобы убедиться, что ничего не сломано. Все кости, похоже, остались целы. Чего нельзя было сказать о сюртуке.

– Проклятье, Бенедикта! – ругался лекарь, выбираясь из снега. – Что за бредовая идея: карабкаться на такое дерево без единой веревки? Я же хребет чуть себе не сломал!

Бенедикта пожала плечами:

– По крайней мере, из нее вышел толк. А теперь говорите, что там написано на табличке?

Симон уже собрался говорить, но вспомнил вдруг про человека на ели. Он отчаянным рывком выпрыгнул из сугроба.

– Нужно уходить! И быстро! – Лекарь торопливо заковылял по тропинке, сюртук его развевался на ветру. – Этот человек на дереве вооружен. И остальные наверняка прячутся где-нибудь в лесу. Нужно в монастырь! Идемте!

Бенедикта вздохнула и поспешила вслед за ним.

Незнакомец с арбалетом провожал их взглядом с высоты в сорок футов. Затем сложил ладони у рта и прокричал сойкой.


Секретарь Иоганн Лехнер сидел в своем кабинете и грыз кончик пера. Он уже во второй раз перепроверил счета города – и снова результат оказался ужасающим. Непрестанные грабежи буквально парализовали всю торговлю. Все товары, которые везли по большим трактам из Аугсбурга в Фернпасс или Бреннер, должны были перегружаться в Шонгау. За каждый тюк город удерживал немалую пошлину. Однако и городской амбар, и склад на берегу практически пустовали, а недавняя непогода доделала все остальное. Шонгау чах на глазах, и секретарь понятия не имел, где взять денег на давно назревшие нужды.

Лехнер вздохнул. Сегодняшний совет в очередной раз довел его до белого каления. Советники уважали его до тех лишь пор, пока он улаживал их делишки. Секретарь не впервые уже задавался вопросом, зачем он вообще этим всем занимается. Каждодневные споры с этими жирными самодовольными чучелами, которые, кроме стакана вина и следующей партии соли или шерсти, ни о чем больше не думали; эта бесконечная писанина; эти утомительные поездки в Мюнхен и Аугсбург. Город был часовым механизмом, который он, секретарь, ежедневно запускал. И если однажды его не станет, Шонгау превратится в захолустную провинцию, в этом Лехнер не сомневался.

Тем более важно в ближайшие дни наглядно показать людям, что город никому не даст себя в обиду. И уж точно не горстке оборванных, грязных грабителей и головорезов.

В дверь постучали. Лехнер подвел толстую черту под расчетами, поправил шапку и громким голосом велел гостю войти.

Якобу Куизлю пришлось пригнуться, чтобы не врезаться головой в низкий косяк. Его могучее тело загородило весь дверной проем.

– Звали, ваше превосходительство?

– А, Куизль! – отозвался Иоганн Лехнер и указал палачу на стул. – Занятно как, я вот только что думал о тебе. Ну как прошла прогулка с бургомистром Земером?

– Вы знаете?..

– Разумеется, я знаю. Мы обсуждали это на собрании. Другие не очень-то и довольны, что ты оказываешь Земеру еще и дополнительные услуги. Теперь он состряпал выгодное дельце, а остальные только локти кусают. Или, может, на вас напали?

Куизль покачал головой.

– Нет, ваше превосходительство, ни одного воришки на мили вокруг. Правда, мы никому не говорили, по какой дороге поедем.

Секретарь нахмурился.

– Значит, ты тоже считаешь, что кто-то из советников подслушивает остальных, а потом посылает за ними несколько негодяев? – Лехнер улыбнулся и повертел гусиное перо. – Скажи честно, кого ты подозреваешь? Честолюбца Шреефогля, кого-нибудь из бургомистров или, может, меня? Растянешь меня сегодня же на дыбе?

Куизль не обратил внимания на его насмешку.

– Господа обсуждают свои дела именно на собраниях, – сказал он вместо этого. – И если кто-то хочет подслушать, то лучшего места не найти. Значит, подозревать можно любого из них.

Секретарь в шутку погрозил ему пальцем.

– Городской совет – шайка убийц? Куизль, Куизль… лучше оставь это при себе. Некоторым палачам и не за такое собственную петлю на шею накидывали. Не забывай к тому же про торговца из Аугсбурга, этого Вейера. Его на собраниях не было. А все же он лежит теперь в земле.

Куизль пожал плечами.

– Как все это связано, еще выяснится. Земер, во всяком случае, ни с кем не болтал и добрался до Ландсберга невредимым.

– Поговаривают, ты попросил бургомистра об одолжении, – резко сменил тему секретарь. – Он должен что-то выяснить для тебя, – Лехнер поднял глаза в наигранном возмущении. – Чтобы бургомистр – и посланец палача… o tempora, o mores![30] Что только выйдет из этого? Можно хотя бы узнать, что же там такого важного, что тебе непременно понадобилось узнать?

– Нет.

Секретарь замер в изумлении.

– То есть как?

Куизль снова пожал плечами.

– Это мое дело. Я дам вам знать, когда получу ответ.

Лехнер задумался на мгновение и потом кивнул.

– Как знаешь.

Он сдвинул пергаменты в сторону и достал с полки толстый черновик.

– А теперь, зачем я тебя, собственно, позвал… – Секретарь раскрыл тетрадь и принялся ее перелистывать. – Мы сегодня провели суд над Шеллером и его бандой и…

– Что вы сегодня? – Куизль вдруг выпрямился на стуле.

– Не перебивай меня, пожалуйста, – сказал Лехнер и укоризненно взглянул на палача. – Как я уже сказал, сегодня в полдень мы провели суд над бандой Шеллера. Дел на пятнадцать минут. Твое присутствие было не обязательно.

– А бургомистр Земер?

– Его оповестили, он с решением согласен. Казнь состоится в эту субботу, то есть через три дня, – секретарь прокашлялся. – К сожалению, я не смог настоять на предложенном тобой способе казни. Тебе придется колесовать Шеллера.

Куизль не усидел на месте.

– Но вы дали мне слово! – Он вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел назад. – Я в долгу перед Шеллером!

Секретарь покачал головой, словно разговаривал с мальчишкой.

– Я прошу тебя, Куизль… В долгу перед главарем бандитов! – Он кивнул на опрокинутый стул. – А теперь сядь, пожалуйста. Нам еще кое-что нужно обговорить.

Якоб медленно выдохнул и, скрестив руки, остался стоять.

– Поверь мне, – продолжил Лехнер. – Так для города лучше всего. И другим в назидание. Каждый бандит отсюда и до Ландсберга услышит крики Шеллера. Это послужит им уроком. Кроме того… – Он постучал пером по пергаментам. – Казнь снова наполнит городскую казну. Мы устроим праздник: с танцами, музыкой, глинтвейном и калеными орехами. Людям нужно развеяться после холодных дней и страха перед грабежами. – Он полистал черновик. – Место казни нужно расчистить заранее, одна балка подгнила, я уже проверял. Кроме того, там нужно поставить виселицы, не меньше трех. И не забудь про лавки для патрициев, чтобы высокие господа не поморозили задницы. Боюсь, с охотой на вторую банду придется еще немного подождать.

Палач стойко выслушал распоряжения Лехнера и только потом шевельнулся.

– Что с женщинами и детьми? – спросил он.

Секретарь кивнул:

– Их отпустят, как я и обещал. Повесят только мужчин и юношей. Шеллера колесуют. Поверь, в совете были люди, которые хотели и женщин повесить.

Он улыбнулся палачу:

– Вот видишь, я иду тебе навстречу. А теперь займись приготовлениями. К полудню субботы все должно быть готово.

Он кивком отпустил палача, который, словно в трансе, прошел к выходу. Когда Якоб захлопнул за собой дверь, Лехнер вздохнул. Никогда ему не понять этого упрямца Куизля! Колесование принесет палачу добрых тридцать гульденов, а он делает такое лицо, словно собственную дочь должен вести на эшафот… Странный человек, подумал секретарь. Сильный, необычайно умный, но для своей профессии слишком сентиментальный.

И к тому же любопытный.

Лехнер снова достал из стола письмо, написанное на тончайшей бумаге. Послание пришло сегодня утром, и, судя по печати, посланник несколько дней назад действительно говорил правду. Кто-то очень могущественный любыми средствами хотел удержать палача от розысков в Альтенштадте.

Иоганн Лехнер в последний раз взглянул на печать, чтобы убедиться в ее подлинности, и поднес письмо к свече на столе. Языки пламени стали пожирать тонкую бумагу, пока от нее не остался лишь пепел. Не должно остаться ни единого сведения, ни единого документа, который мог бы выдать заказчика.

Лехнер пересчитал свежеотчеканенные монеты, которые принесли вместе с письмом. Деньги пойдут городу только на пользу – как и казнь. Снова секретарь остался доволен собой и миром.


Симон и Бенедикта вернулись в Шонгау ранним вечером. Всю обратную дорогу они раздумывали о странной надписи, а также о человеке, который наблюдал за ними с дерева. Был ли он из той же банды, что следила за ними по пути в Вессобрунн? Но почему тогда грабители на них не напали? К чему эта слежка и наблюдение?

Симон проводил Бенедикту до трактира Земера, и она уговорила его посидеть еще с ней за кружкой вина.

– Что, если это те же самые люди, которые уже несколько дней ошиваются по округе? – спросил Симон. – Те же, что подкараулили палача в крипте? Магдалена рассказывала отцу о незнакомцах в черных одеждах, которые разговаривали на латыни в трактире Альтенштадта. Может, они все это время следили за нами, и…

– Ваша Магдалена – совсем еще ребенок и, скорее всего, двух слов на латыни связать не может, – перебила его Бенедикта. – Может, это были всего лишь странствующие бенедиктинцы, которые молились перед едой. – Она подмигнула ему. – Вы уже в каждом незнакомце начали видеть убийцу.

Торговка положила ладонь на руку Симона, но тот быстро стряхнул ее.

– Вы разве не чувствуете, что за нами везде и всюду наблюдают? – спросил он сердито. – Грабитель, который на нас не нападает, человек на дереве… Не может это быть простым совпадением!

– Мне кажется, вам уже призраки мерещатся! – Бенедикта рассмеялась. – А теперь послушайте, что думаю я. Человек, которого вы видели вчера в тисовых зарослях, действительно был грабителем. Мы от него ускользнули, и это хорошо. А человек на дереве есть не что иное, как порождение вашей фантазии. Вы его даже описать толком не смогли.

– Мне лучше знать, что я видел.

Они надолго замолчали. В конце концов Симон снова заговорил – он решил выложить все начистоту.

– Вы правы, – сказал он. – Возможно, что все это бред. Возможно, что Андреаса Коппмейера убили совсем по другой причине. А скажите, Бенедикта: ваш брат наверняка оставил завещание. Что в нем, собственно, указано?

Бенедикта раскрыла рот и втянула воздух.

– Так вот оно что! – воскликнула она наконец. – Вы подозреваете меня в убийстве собственного брата! Вы, наверное, все это время вынашивали свои подозрения. Так?

– Что стоит в завещании? – не отступался Симон.

Бенедикта скрестила руки и гневно взглянула на лекаря.

– Хорошо, я скажу вам. Я унаследовала от брата Библию в кожаном переплете, составленную им самим поваренную книгу и старый стул со спинкой. Плюс ко всему прочему сорок гульденов, которые вряд ли компенсируют те убытки, которые я теперь понесла в торговле. – Она наклонилась к Симону. – Это его личное имущество. А все остальное переходит церкви!

Лекарь вздрогнул. Со всеми этими догадками и домыслами он и вправду забыл, что имущество священника после его смерти переходит по большей части церкви. Вероятно, Бенедикта и в самом деле получила лишь несколько бесполезных вещиц.

– И вообще! – Женщина между тем так разъярилась, что на нее начали оборачиваться другие посетители. – С чего бы мне тогда оставаться в Альтенштадте, на месте преступления? Уж я бы отравила брата, незаметно уехала в Ландсберг и там бы дожидалась известий о кончине. Никто и не заподозрил бы ничего! – Она быстро встала и опрокинула при этом стул. – Симон Фронвизер, вы однозначно зашли слишком далеко.

Бенедикта ринулась на улицу и хлопнула за собой дверью.

– Что, Фронвизер? Снова с бабой не поладил? – К нему развернулся Константин Крайтмейер, подмастерье пивовара. – Хватит тебе и палачьей дочки. Тебе и от нее нормально достается.

Остальные подмастерья за его столом засмеялись и изобразили несколько неприличных жестов. Симон залпом допил вино и поднялся.

– Да заткнитесь вы все!

Он положил на стол несколько монет и под непристойные замечания вышел из трактира.

Вместо того чтобы свернуть в Куриный переулок и отправиться домой, Симон побрел в сторону Речных ворот. В нынешнем своем состоянии он все равно не уснет. Он повел себя с Бенедиктой как настоящий дурак! Как только он мог предположить, что она отравила собственного брата? Кроме того, слова подмастерья снова напомнили ему о Магдалене. Скоро ли она вернется из Аугсбурга? Быть может, палач получил от нее какую-нибудь весточку. К тому же лекарь истосковался по чашке крепкого кофе. Дома его ждали лишь работа и сварливый отец, которому начали уже надоедать постоянные вылазки сына. Когда Симон в последний раз был у палача, он оставлял Анне Марии мешочек с кофейными зернами. Может, она сварит ему его любимый напиток? Симон решил навестить Куизля.

В скором времени лекарь стоял на Кожевенной улице перед домом Куизлей. Он постучал в дверь, и, когда Анна Мария открыла ему, Симон сразу заметил, что что-то не так. Обычно живое лицо женщины побледнело и осунулось.

– Хорошо, что ты пришел, – сказала она и впустила Симона. – Может, хоть ты сможешь его приободрить. Он снова пить начал.

– Почему? – Лекарь снял мокрый плащ и изорванный сюртук и повесил сушиться перед печью.

Анна Куизль молча оглядела то, что осталось от его одежды, затем отыскала в ящике стола нитку с иголкой.

– Лехнер сказал, что моему мужу придется колесовать Шеллера, – ответила она и принялась зашивать рваный сюртук. – Казнь уже через три дня, а Якоб ведь дал Шеллеру слово! Что за сволочи собрались в этом совете! Денег куры не клюют, да сами плевать хотели на честь и достоинство!

Лекарь кивнул. Он уже знал о запоях палача. Каждый раз перед казнью Куизль принимался безудержно напиваться. А в день самой казни непостижимым образом снова становился совершенно трезвым.

Симон оставил Анну Марию ругаться в одиночестве и направился в соседнюю комнатку. Палач прислонился к висельной лесенке и, уставившись перед собой остекленелым взором, о чем-то размышлял. На лицо его падал тусклый свет от лучины. По комнате витал сладковатый запах алкогольных испарений. На столе рядом с несколькими раскрытыми книгами стояла начатая бутылка настойки, а в углу поблескивали осколки разбитой кружки. Куизль как раз сделал очередной щедрый глоток.

– Выпей со мной или проваливай, – палач с грохотом поставил бутылку на стол.

Симон поднес ко рту пузатую глиняную бутыль и осторожно глотнул. Язык обожгло что-то крепкое, что палач, вероятно, гнал из яблочной и грушевой браги. Скорее всего, там были еще какие-то травы, но о них лекарь предпочитал даже не думать.

– Мы нашли новую загадку в Вессобрунне, – неожиданно сказал Симон. – Надпись на липе. Я думал, может, вы сможете разобраться.

Куизль громко рыгнул и вытер рот ладонью.

– Мне какое дело… Ну да ладно, все равно молчать не сможешь. Выкладывай давай.

Симон улыбнулся. Он знал о любопытстве палача, пусть и пьяного, как теперь.

– Звучит так: In gremio Mariae eris primus et felicianus.

Куизль кивнул и вслух перевел:

– Быть тебе первым в лоне Марии, и познаешь ты счастье… – Он громко рассмеялся. – Религиозный стишок, и всё! Никакая это не подсказка.

Гигант снова приложился к бутылке. Осоловелый взгляд его никак не вязался у Симона с тем, другим Куизлем, чутким и образованным. Некоторые люди до сих пор изумлялись, что палач, даже упившись до беспамятства, умудрялся говорить на латыни. Они изумились бы еще сильнее, взглянув на его библиотеку, в которой наряду с немецкими и латинскими работами попадались еще и греческие. Некоторые из них созданы были учеными, о которых в большинстве местных университетов даже не слышали.

– Но это должно быть подсказкой! – бросил Симон. – Он подписался своим именем. Фридрих Вильдграф, 1328 год от Рождества Христова. То есть за год до смерти!

Куизль потер виски, чтобы протрезветь на мгновение.

– В любом случае это не из тех библейских стихов, какие я знаю, – проворчал он. – А я знаю их большинство. Ты даже не представляешь себе, какими набожными становятся люди, когда дело идет к смерти. Я чего только уже не наслушался, но такого среди них не было.

Симон сглотнул. До Якоба Куизля местным палачом был его отец, а еще раньше – его дед. Целая династия палачей, раскинувшая свои ветви по самым отдаленным уголкам Баварии. Вместе взятые, Куизли, наверное, слышали религиозных стихов больше, чем сам папа.

– Если это не библейский стих, то, скорее всего, зашифрованное послание, – сказал Симон и повторил изречение: – Быть тебе первым в лоне Марии, и познаешь ты счастье. Что бы это значило?

Палач пожал плечами и снова потянулся к бутылке.

– Черт возьми, мне-то какое дело? – Он присосался к горлышку и не отрывался так долго, что лекарь испугался, как бы Куизль не задохнулся. Наконец он отставил бутылку. – Я, если хочешь знать, в субботу колесую Шеллера и все равно не смогу вам помочь. И до этого еще куча дел. Люди хотят зрелища.

По раскрасневшимся глазам палача Симон понял, что спиртное постепенно брало свое. Якоб все больше клонился на скамейке вперед. Даже для такого здоровяка целая бутыль настойки была явно лишней.

– Вам понадобится лекарство, – сказал Симон со вздохом. – Иначе с утра соображать не сможете.

– Мне не нужны лекарства от проклятых шарлатанов. Лекарства я и сам могу приготовить.

Лекарь покачал головой.

– Такое лекарство есть только у меня.

Он поднялся и вышел в гостиную. Анна Мария все еще штопала его сюртук.

– Приготовь своему мужу кружку крепкого кофе, – сказал Симон. – Только зерна не жалей. Чтобы ложка не падала в кружке – только так ему станет лучше.


Магдалену разбудил монотонный шепот. Звук все глубже вгрызался в сознание, и казалось, голова сейчас лопнет. Головные боли по сравнению с прошлым пробуждением только усилились. Губы высохли и потрескались; девушка провела по ним языком, и ей показалось, словно она лизнула дубовую кору. Магдалена открыла глаза, и ее ослепил сияющий блеск. Через некоторое время мерцание стихло, в глазах у нее прояснилось, и она заглянула в рай.

Маленькие толстые ангелы порхали вокруг увенчанного Спасителя, сочувственно взиравшего на нее с распятия. По краю звездного неба несли стражу евангелисты Иоанн и Лука, в самом низу корчился змей Люцифер, пронзенный копьем архангела Михаила, а над ними, на облаках, парили двенадцать апостолов. Все фигуры переливались сияющим золотом, сверкающим серебром и всеми цветами радуги. Никогда еще прежде Магдалена не видела подобной роскоши.

Она попала на небеса?

По крайней мере, я больше не лежу в гробу, подумала она. Что бы ни случилось, а это уже к лучшему.

Повернув голову, Магдалена быстро поняла, что находилась не на небесах, а в какой-то часовне. Она лежала спиной на каменном алтаре, окруженном четырьмя зажженными свечами. Стены выбеленной комнаты покрывала пышная масляная роспись, изображавшая различные сцены библейского сюжета. Картин было столько, что между ними ничего больше не поместилось бы. В крошечное окошко, обращенное к востоку, светило солнце. Но, несмотря на это, каменное ложе было таким холодным, что каждый мускул у Магдалены словно заледенел.

Шепот доносился сбоку. Девушка еще немного повернула голову и увидела брата Якобуса в скромной черной одежде. Он преклонил колени перед алтарем, посвященным Деве Марии, и, опустив голову, тихо молился. На груди его болтался золотой крест с двумя поперечинами.

– Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего…

Магдалена попыталась осторожно подняться. Быть может, ей удастся сбежать так, чтобы монах не заметил? Всего в нескольких шагах за ней находилась низкая дверь с позолоченной ручкой. Если только до нее добраться…

Она попыталась опереться на локоть и поняла, что связана по рукам и ногам, словно ягненок на бойне.

Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира…[31]

Вспомнив отрывок из Библии, Магдалена запаниковала. Что замышлял этот сумасшедший? Хотел принести ее в жертву на алтаре? И потому разжег свечи? Вспомнился еще один библейский отрывок, про Авраама.

Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор…[32]

Монотонное пение монаха стало нарастать и набирать тональность, он распевал теперь визгливым фальцетом. Магдалена поборола внутренний страх и заставила себя дышать ровнее. Быть может, ей удастся добраться до двери ползком? Доползти, докатиться, допрыгать – все равно, лишь бы выбраться отсюда. Она принялась раскачиваться и пододвигаться к левому краю алтаря. Всего несколько сантиметров, и у нее получится. Она почувствовала под собой край, перекатилась, начала падать…

И задела ногами большой подсвечник, который с лязгом ударился об пол.

Пение резко умолкло. Послышались шаги, и через мгновение возле нее с обнаженным кинжалом стоял брат Якобус. Клинок стал приближаться, и Магдалена закричала.

– Заткнись, глупая женщина. Никто тебя не тронет.

Монах резанул по веревкам на ее руках и отступил в сторону.

– Если пообещаешь сидеть тихо, освобожу и ноги. Обещаешь?

Магдалена покивала, и в следующее мгновение была свободна. Она шатко поднялась на ноги и подвигала конечностями, но вскоре поняла, что еще слишком слаба, чтобы стоять. В глазах потемнело, и она с тяжелым вздохом опустилась на одну из скамей.

– Это яд, – сказал брат Якобус и уселся на скамью напротив. – Смесь опиумного мака и редких видов паслена. Какое-то время ты будешь чувствовать слабость, но это пройдет.

– Где… где я? – спросила Магдалена и стала тереть запястья, которые чесались, словно по ним ползали муравьи.

– Это не должно тебя тревожить, – ответил монах. – Это такое место, где нам точно никто не помешает. Стены толстые, и через окно наружу не просочится ни звука. Чудесное место, чтобы посвятить себя Богу… – Он оглядел роскошные фрески на потолке. – Но не бойся; пока мы держим тебя только для нашей же безопасности, чтобы твой отец нам все не испортил. А потом…

Он посмотрел ей прямо в глаза. Во взгляде его заиграла вдруг какая-то нежность, на Магдалену снова повеяло ароматом фиалок.

– Магдалена… – выдохнул он. – Для меня это имя многое значит.

Он надолго замолчал. Затем внезапно спросил:

– Ты ведь знаешь Марию Магдалину, следовавшую за Христом? Святая из блудниц и прелюбодеек, прокаженная, как и ты…

Она кивнула.

– Отец назвал меня в ее честь, – собственный голос после долгого молчания показался ей чужим и необычайно сиплым.

– Твой отец умный человек, Магдалена. Я бы… назвал его пророком.

Брат Якобус рассмеялся и подобрался ближе. Его худое, сгорбленное тело клонилось вниз, словно пугало на ветру. Он провел длинными пальцами по ее одежде. Магдалена заметила, что руки у него были изящные, словно женские.

– Святая Мария Магдалина… – прошептал монах. – Ты и вправду подобна своей покровительнице. Бесчестная дочь палача, отброс общества. Блудница, целомудренная в молитве, что тайно предается плотским желаниям…

– Но…

– Молчи! – Голос монаха в одно мгновение сменился пронзительным визгом. – Я слишком хорошо знаю подобных тебе! Думаешь, я не видел тебя с этим лекарем? Так что не лги, женщина!

Якобус закрыл глаза, медленно выдохнул и наконец снова успокоился.

– Но ты веруешь, я чувствую это, – сказал он и положил ладонь ей на лоб, словно хотел благословить. – В тебе есть хорошие задатки. Вы, женщины, не все плохи. Даже Мария Магдалина стала святой. И тебя можно спасти.

Он говорил теперь очень тихо, так что Магдалена с трудом его понимала.

– Ты знаешь Библию, дочь палача?

Он так и не убрал руки с ее лба. Магдалена решила молчать. Монах говорил дальше, не дожидаясь ее ответа.

– Лука, глава восьмая, стих первый. «Он проходил по городам и селениям, и с Ним двенадцать, и некоторые женщины, которых Он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдаленою, из которой вышли семь бесов…» – Глаза монаха сверкнули в свете свечи. – В тебе тоже семь бесов, Магдалена. И я изгоню их из тебя, позже, когда твоя миссия здесь будет завершена. И тогда ты будешь чиста и непорочна. Целомудренная дева. Не тревожься, мы найдем тебе место в монастыре.

Он направился к выходу и еще раз обернулся.

– Я спасу тебя, Магдалена.

Монах улыбнулся на прощание, затем открыл дверь и исчез в проеме. В замке со скрипом провернулся ключ. Шаги стали отдаляться и наконец совсем умолкли.

Магдалена осталась одна с ангелами, евангелистами и Спасителем, у распятия которого склонились и плакали две женщины.


Симон заглянул в неподвижные глаза мужчины, лежавшего перед ним на кровати, и отставил в сторону свою сумку. Лекарю уже не нужно было слушать сердце, прощупывать пульс или подставлять зеркало к носу: он и так знал, что мужчина мертв. Симон легонько прикрыл ему глаза и повернулся к его жене, которая всхлипывала рядом.

– Я пришел слишком поздно, – сказал он. – Ваш муж теперь в лучшем мире.

Крестьянка кивнула и посмотрела на своего мужа, словно одним лишь взглядом могла его оживить. На вид Симон дал бы женщине лет сорок, но от тяжелой работы в поле, ежегодных родов и плохой пищи она рано постарела. Растрепанные волосы ее поседели, в уголках рта и вокруг глаз залегли глубокие морщины. За потрескавшимися губами виднелось несколько желто-черных зубов. Симон подумал, уж не будет ли и Магдалена так же выглядеть лет через двадцать…

Он всю ночь думал о дочери палача. Как ей там в Аугсбурге? Ее отец до сих пор не получал от нее никаких вестей. Он со дня на день ждал ее приезда, но из-за непогоды последних дней вполне возможно, что возвращение немного затянется. Магдалена, скорее всего, дожидалась, когда сможет присоединиться к торговцам, которые надеялись, что погода станет лучше. И грабежи прекратятся…

Из раздумий его вырвал детский плач. Девочка лет четырех хватала мертвого отца за лицо. У дальней стены с опущенными головами стояли еще шестеро крестьянских детей. Двое из них сильно кашляли, и лекарь взмолился, чтобы и до них не добралась эта лихорадка.

За последние две недели от таинственной болезни умерли более тридцати человек, в основном старики и дети. На кладбище Святого Себастьяна возле городской стены скоро не останется места, и уже начали раскапывать старые могилы умерших от чумы. Симон с отцом перепробовали все, что можно. Они пускали кровь, ставили клизмы, готовили отвар из листьев липы и дикого майорана. Бонифаций Фронвизер в поисках зелья против лихорадки взялся даже за книги так называемой «черной медицины». Когда отец принялся вымачивать сушеных жаб в уксусе и растирать в порошок мышиный помет, Симон с руганью ушел из дома.

– Только вера может помочь! – прокричал отец ему вслед. – Вера! Нам все равно ничего больше не остается!

От одной лишь мысли о действиях отца Симон невольно выругался под нос. Мышиное дерьмо и сушеные жабы! Скоро они начнут пентаграммы рисовать на дверях больных. Вот если бы у него было хоть немного иезуитского порошка! Лекарство, получаемое из древесной коры в западной Индии, наверняка справилось бы с лихорадкой, юный лекарь в этом не сомневался. Но последние остатки порошка Симон давно уже истратил, а следующий венецианский торговец появится здесь только в марте, когда перевалы вновь станут проходимыми.

Лекарь снова повернулся к крестьянке и ее кашлявшим детям.

– Теперь очень важно, чтобы ты похоронила мужа как можно скорее, – сказал он. – Возможно, в нем есть что-то такое, что может заразить и тебя, и детей.

– Дух?.. – с ужасом спросила крестьянка.

Симон сокрушенно покачал головой.

– Нет, не дух. Представь себе маленьких существ…

– Маленькие существа? – Лицо крестьянки стало еще бледнее. – В моем Алоизе?

Симон вздохнул:

– Забудь и просто похорони его.

– Но земля ведь мерзлая, нам придется ждать, пока…

В дверь постучались. Симон оглянулся: на пороге стоял маленький грязный мальчик и смотрел на лекаря с некоторой долей страха и уважения.

– Вы городской врач? – спросил он наконец.

Симон кивнул. Про себя он обрадовался такому обращению, ведь большинство горожан до сих пор считали его всего лишь избалованным сынком местного лекаря. Франтом и щеголем, которому не хватило денег на обучение в Ингольштадте.

– Меня… меня послали Шреефогли, – сказал мальчик. – Велели передать, что Клара кашляет и харкает соплями и мокротой. Вам бы зайти к ним как можно скорее.

Симон закрыл глаза в безмолвной молитве.

– Только не Клара, – прошептал он. – Господи, только не Клара!

Лекарь схватил сумку, коротко попрощался с крестьянкой и поспешил вслед за мальчиком. По пути к рыночной площади, где жили Шреефогли, Симон непрестанно думал о Кларе. В последние дни столько всего случилось, что он совсем о ней позабыл! Как правило, юноша навещал свою маленькую подругу несколько раз в неделю. А теперь она заболела… Возможно, этой проклятой лихорадкой!

Мария Шреефогль уже дожидалась его перед входом. Она, как обычно, была бледна и взволнована. Симон никогда не мог понять, что Якоб Шреефогль нашел в этой до невозможности набожной, иногда истеричной женщине. Возможно, полагал лекарь, не последнюю роль здесь сыграли финансовые интересы. Мария Шреефогль была урожденной Пюхнер, старинного и влиятельного рода Шонгау.

– Она лежит в своей комнате, – прорыдала женщина. – Дева Мария и все святые, лишь бы не эта лихорадка! Только не у моей Клары!

Симон взбежал вверх по широкой лестнице и вошел в комнату больной. Клара лежала в своей кровати и кашляла, из-под пухового одеяла виднелось лишь ее бледное лицо. Рядом с ней на краю кровати сидел с обеспокоенным видом ее приемный отец, Якоб Шреефогль.

– Хорошо, что вы сумели прийти так скоро, – сказал он и встал. – Хотите пить? Может, кофе? – И уставился на него пустыми глазами.

Лекарь тревожно его оглядел; советник, казалось, находился в трансе. Еще вчера он сопровождал с палачом Карла Земера и вернулся только под вечер. Новость о болезни дочери его явно потрясла.

Симон склонился над Кларой.

– Клара, это я, Симон, – прошептал он.

Но девочка никак не отреагировала. Она не открывала глаза, учащенно дышала и время от времени хрипло кашляла во сне. Лекарь прижался к ее груди и прислушался к дыханию.

– Когда это началось? – спросил он, силясь перекричать жену советника – та вошла в комнату вслед за лекарем и, неустанно перебирая четки в руках, плакала и голосила.

– Только вчера, – ответил Якоб Шреефогль. – Лихорадка наступила вечером, очень быстро. И с тех пор девочка уже ни на что не реагировала… Господи, да заткнись ты уже!

Мольбы Марии Шреефогль тут же смолкли.

– У нее лихорадка, Симон? – спросила она срывающимся голосом. – Вы ведь знаете! Господи, это она?

Женщина уставилась на лекаря расширенными глазами.

Симон помедлил. Внезапное начало болезни, жар, хриплый кашель… Все указывало на то, что и Клара подцепила эту заразу. Лекарь в очередной раз обругал себя за то, что не попросил Магдалену привезти ему из Аугсбурга кое-каких лекарств. Быть может, в аптеках нашлось бы даже иезуитское снадобье! Но теперь уже слишком поздно.

Симон продолжал молчать, и это послужило женщине сигналом.

– Святая Варвара, я ее потеряю! – взвыла она. – Помоги, святой Квирин!

Она упала на колени и снова принялась перебирать четки и молиться.

Шреефогль попытался не обращать на нее внимания и обратился к Симону серьезным тоном:

– Что мы можем сделать?

Симон с трудом поднял на него глаза.

– Буду с вами честен, Шреефогль, – сказал он. – Я могу сделать ей компрессы и приготовить отвар, но на этом все. Потом останется только ждать и молиться.

– Святые Прим и Фелициан, помогите нам в нужде и болезнях! – Голос Марии Шреефогль зазвучал несколько пронзительно. Она сорвала цепочку со святыми амулетами и положила ее на шею дочери.

– Это ей тоже ничем не поможет, женщина, – сказал Якоб Шреефогль. – Лучше свари ей чай из листьев липы. У кухарки, наверное, еще осталось немного.

Мария запричитала и вышла из комнаты, а Симон еще раз склонился над Кларой.

– Я намажу ей грудь мазью, – проговорил он. – Рецепт палача. Пахучка, розмарин и гусиный жир. Это хотя бы смягчит кашель.

Он обнажил грудь девочки и принялся втирать мазь. Цепочку с образами святых он оставил на месте: навредить ему никоим образом не хотелось.

Растирая Клару мазью, Симон стал разглядывать подвески на цепочке – серебряные монеты с отчеканенными с обеих сторон именами и образами. Как и в базилике Альтенштадта, на амулетах были изображены различные святые помощники. Святая Варвара, святой Квирин и, разумеется, святая Вальбурга, покровительница больных и рожениц. Но некоторых святых Симон до этого не знал. Так, он прочел имя святого Игнатия, который оберегал детей и помогал при тяжелых родах. Кроме того, были среди них и святые Прим и Фелициан, которым Мария Шреефогль молилась до этого.

Внезапно руки его замерли на месте. Симон тут же позабыл про мазь, схватил оба амулета на цепочке и уставился на имена.

Святой Прим, святой Фелициан…

Амулеты, словно ледышки, холодили руки. И как они сразу не догадались?

Симон повернулся к Шреефоглю.

– Можем мы заглянуть ненадолго в вашу библиотеку? – спросил он охрипшим голосом.

Советник высоко поднял брови:

– Думаете, вы найдете там способ излечить болезнь? Вынужден вас разочаровать. Книг по медицине у меня, к сожалению, маловато.

Симон помотал головой:

– Мне нужен молитвенник.

– Молитвенник? – Шреефогль изумленно взглянул на лекаря. – Думаю, у жены что-нибудь и найдется. Но зачем…

– Идемте в библиотеку, – сказал Симон. – Здесь мы все равно ничего пока сделать не сможем. Если мои предположения окажутся верны, то совсем скоро я куплю для Клары лучшее лекарство во всем Пфаффенвинкеле. А для вас – Парацельса в позолоченной обложке. Даю слово.


Куизлю предстояло нелегкое дело. Он самому себе казался чуть ли не преступником, шагающим к эшафоту. Вчерашний кофе хоть и избавил палача от мучительного похмелья, все же голова у него до сих пор гудела, как колокол. Но угнетала его сейчас вовсе не головная боль. Покоя не давала нарушенная клятва.

Когда стражник Йоханнес увидел, в каком настроении пребывал палач, он добровольно отступил в сторону и пропустил его в тюрьму.

– Куча работы, да? – прокричал он ему вслед. – В субботу все ждут кровавого зрелища. Надеюсь, людям будет на что поглядеть! Поломаешь ему все кости, палач? Я на два геллера поспорил, что Шеллер и на второй день орать будет!

Куизль не обратил на него внимания и шагнул прямиком к камерам, где сидел со своими людьми Шеллер. Беглого взгляда хватило, чтобы отметить, что в отличие от прошлого раза у заключенных были одеяла, свежий хлеб и вода. И больной мальчик выглядел сегодня лучше – значит, лекарство помогло.

За решеткой, скрестив руки, стоял Ганс Шеллер. Когда палач подошел ближе, главарь банды плюнул ему в лицо.

– Виселица, значит? – прорычал он. – Быстро и без крови, ха! Жди! Убьют без всякой спешки, удар за ударом. И тебе-то я доверился, палачу поганому!

Куизль медленно вытер плевок с лица.

– Веришь ты мне или нет, но мне жаль, – сказал он спокойно. – Я попытался, но высоким господам хочется посмотреть, как ты покричишь и повоешь. Пусть так…

Он подошел к Шеллеру почти вплотную.

– Но мы еще можем этих торгашей обвести вокруг пальца, – прошептал он так тихо, чтобы никто из присутствующих его не услышал.

Шеллер взглянул на него недоверчиво.

– Что ты задумал?

Куизль убедился, что их никто не подслушивал. Разбойники были слишком заняты собственными заботами, а стражник Йоханнес предпочел подождать снаружи. В конце концов, палач вынул из-под плаща небольшой мешочек. Когда он открыл его, на покрытую трещинами ладонь выкатился всего один коричневый шарик. Пилюля, размером не больше камушка для игры.

– Прикусишь, и мигом предстанешь перед Господом милостивым, – сказал Куизль. Он поднял пилюлю, словно драгоценную жемчужину. – Я приготовил ее специально для тебя. Ты не почувствуешь никакой боли. Спрячь во рту, а когда я ударю, просто разгрызи.

Шеллер взял пилюлю кончиками пальцев и рассмотрел подробнее.

– Никакой боли, говоришь?

Куизль помотал головой.

– Никакой. Доверься мне, я знаю толк в боли.

– А как же представление? – прошептал Шеллер. – Люди будут недовольны. Я слыхал, палача, бывает, и самого вешают, если что-то идет не так, как полагается. Народ решит, что ты схалтурил.

– Это моя забота, Шеллер. Только не глотай яд прямо сейчас. Иначе советники захотят отыграться на остальных. Тогда мне еще и мальчишек придется колесовать.

Главарь банды надолго замолчал, пока наконец снова не обратился к палачу.

– Значит, о тебе говорят правду, Куизль.

– А что говорят?

– Что ты хороший палач.

– Я палач, но не убийца. Увидимся в субботу.

Куизль развернулся и вышел из тюрьмы. Ганс Шеллер долго еще перебирал пилюлю пальцами. Затем закрыл глаза и стал готовиться к путешествию в небытие.


Они отыскали молитвенник на самой дальней полке между работой Платона и крестьянским календарем. Как последний попал к нему домой, Шреефогль не имел ни малейшего понятия. Скорее всего, жена раздобыла его у заезжего торговца церковной утварью. Наряду с литургическим песенником, восьмифунтовой Библией и тем самым молитвенником.

Взяв в руки книгу, Симон вкратце рассказал Шреефоглю о том, что они с палачом обнаружили в крипте. Рассказал обо всех загадках, о своих подозрениях, что за ним постоянно следят, и о последней подсказке, которую они нашли вместе с Бенедиктой на липе в Вессобрунне.

– Мы твердо убеждены, что все эти загадки приведут нас к сокровищам тамплиеров! – закончил Симон, пока расставлял по полкам остальные книги. – Сокровища, которые немецкий магистр ордена Фридрих Вильдграф намеренно спрятал вдали от крупных городов. Не в Париже или в Риме. Он, видимо, решил, что только здесь, в баварской провинции, французский король никогда не найдет сокровища. Загадки подобраны таким образом, что решить их, по сути, сможет лишь кто-то из местных!

Якоб Шреефогль сел тем временем на краешек стола и с возрастающим вниманием следил за рассуждениями лекаря.

– Вполне возможно, что Фридрих Вильдграф передал это знание своим сыновьям или внукам, – продолжал Симон. – Когда-то их линия, вероятно, оборвалась, и знание о сокровищах и загадках оказалось утраченным.

– И как же звучит следующая загадка? – спросил Шреефогль.

Симон быстро выглянул из окна, чтобы проверить, не наблюдают ли за ним, и только затем тихо продолжил.

– In gremio Mariae eris primus et felicianus, – прошептал он. – Можно перевести как «И быть тебе первым в лоне Марии, и познаешь ты счастье». Я долгое время считал, что это какой-то текст из Библии.

– А что это на самом деле?

– Это я вам скажу, когда отыщу нужное место в книге.

Симон принялся листать молитвенник. На нужной странице он остановился и стал читать.

– Я был прав! – воскликнул он, затем голос его снова перешел в шепот. – Никакой это не библейский стих, а фраза с двумя зашифрованными именами. Прим и Фелициан. В переводе они действительно означают первый и счастливый. Но это также и два святых из Древнего Рима. Вот!

Он указал на раскрытую страницу с изображенными на ней двумя обнаженными и связанными мужчинами. Несколько палачей пытали их на дыбе, и все равно эти двое улыбались, словно взирали на самого Иисуса.

– Прим и Фелициан были римскими христианами, которых по приказу императора Диоклетиана замучили, а затем обезглавили, – продолжил Симон. – Если верить книге, до этого они своей стойкостью обратили в свою веру тысячи римлян.

– Но это было в Риме! – вставил Шреефогль. – Разве вы сами только что не говорили, что этот тамплиер вместо больших городов избрал наше захолустье? Значит, это не может быть решением загадки.

Лекарь ухмыльнулся и помахал книжкой.

– Не спешите так, ваша честь. Прима и Фелициана пусть и похоронили в Риме, но потом их останки развезли по разным местам, где их почитают и по сей день.

Якоб Шреефогль между тем встал со стола.

– И где же они? – спросил он. – Ну же, не тяните!

Симон захлопнул книгу и поставил ее обратно на полку.

– В бенедиктинском монастыре Роттенбуха, всего в нескольких милях отсюда.

Советник недоверчиво на него посмотрел.

– Роттенбух?

Симон кивнул.

– Монастырь, посвященный пресвятой Деве Марии. Прим и Фелициан в лоне Марии. Вот разгадка! – Он хлопнул себя по лбу. – Ну и глупец же я! В детстве я даже участвовал в паломничестве к мощам обоих святых, но совсем об этом позабыл!

Шреефогль улыбнулся:

– Насколько я вас знаю, теперь вы совершите туда паломничество еще раз.

Симон уже подошел к двери, но вдруг остановился и задумался на мгновение.

– Я поеду только тогда, когда Кларе станет лучше, – сказал он. – Ни одно сокровище мира не стоит вашей дочери.

11

На следующий день состояние Клары не изменилось. Ее лихорадило и мучил кашель. Симон приготовил ей отвар из листьев липы и розмарина и добавил в него весь оставшийся мед, который смог отыскать дома. Он не переставал проклинать себя за то, что не купил летом побольше иезуитского порошка. Но снадобье, которое продавал сарацинский торговец, было дорогим – слишком дорогим для простого городского лекаря, чтобы приобретать его в больших количествах.

Каждый день утром и вечером Симон навещал Клару, слушал ее дыхание и ласково разговаривал со спящим ребенком. Бенедикту он за эти дни ни разу не видел. Лекарь чувствовал, что сам втайне от себя ее избегал. С их последней встречи что-то между ними надломилось. Насторожиться его, вероятно, заставило пренебрежительное замечание торговки о Магдалене.

Ваша Магдалена – совсем еще ребенок и, скорее всего, двух слов на латыни связать не может…

В этот момент Симон почувствовал, как ему не хватало Магдалены. То, что до этого он считал недостатками дочери палача – ее вспыльчивый характер, невоспитанность и подозрительность, столь отличные от французских манер и изящества Бенедикты, – теперь все это делало Магдалену единственной и неповторимой.

Из раздумий Симона, как всегда, вырвал долгий приступ хриплого кашля, охвативший Клару. Грудная клетка девочки вздымалась и опускалась, и Клара сплюнула вязкую, зеленую мокроту. Симон с облегчением отметил, что в слизи не было красных пятен. Красная мокрота, как он знал, в большинстве случаев означала верную смерть.

Лекарь держал Клару за руку и, дожидаясь, когда отступит приступ кашля, раздумывал, почему его так заботила судьба именно этой девочки, тогда как во всем Шонгау каждый день умирали люди. Но с Кларой его связывала отеческая любовь, взращенная во время приключений, которые они вместе пережили почти год назад. Он спас девочку из лап дьявола, один раз уже излечил ее от сильной лихорадки – и теперь должен просто смотреть, как она умирает у него на руках? Несколько раз Клара открывала глаза; увидев перед собой Симона, она улыбалась, бормотала что-то непонятное и снова погружалась в сон. Лекарь менял творожные компрессы на ее ногах, вытирал пот со лба, но в целом просто сидел, по очереди с Шреефоглями, возле кровати. Мария Шреефогль в то время без устали читала одну молитву за другой.

Благодатная Марие, Господь с тобою…

На второй день состояние Клары немного улучшилось. Симон знал по опыту, что пик болезни наступал через два дня. То, что лихорадка сейчас отступила, было хорошим признаком.

Наконец Якоб Шреефогль предложил Симону немного отвлечься.

– Полагаю, здесь вы уже ничего сделать не сможете, – сказал он, присев рядом с лекарем на край кровати. – Мы с супругой благодарим вас за ваше участие. Вам бы съездить в Роттенбух, как вы и намечали… – Он встал и потянулся. – Но лучше возьмите с собой палача. После того что вы мне рассказали, вам не следует выходить за стены в одиночку.

Симон покачал головой.

– Не забывайте, что у Шеллера завтра большой день. Куизлю придется его колесовать, а до казни мы точно не обернемся.

Он встал и на затекших ногах подошел к окну. С утра начался легкий снегопад и снова укрыл город белой вихрящейся дымкой.

– Я, собственно, и рад, что меня в этот день не будет в Шонгау, – сказал лекарь. – Остается лишь надеяться, что погода ухудшится. Тогда все планы Лехнера пойдут насмарку, и хотя бы праздника у него не выйдет.

Шреефогль тоже взглянул на белую завесу перед окном.

– Вы знаете, что я в совете высказывался против колесования. Это… просто зверство, пережитки прошлого. Я думал, мы давно оставили их позади. Но война, видимо, снова превратила нас в животных… – Он вздохнул. – Как советник, я, к сожалению, вынужден присутствовать на казни. И, вероятно, буду одним из немногих, кому это представление не доставит удовольствия.

Якоб повел Симона из комнаты. На коленях возле кровати Клары непрестанно молилась Мария. Когда они спускались с лестницы, советник удержал лекаря за плечо.

– Я раздумывал о том, что вы мне рассказывали. И про эту фразу, которую неизвестный обронил в крипте. Эта Deus lo vult. Я долго ломал голову над тем, откуда знал это изречение.

– И? – спросил Симон.

– Вчера ночью я вспомнил. Это слова, с которыми крестоносцы в былые времена вступали в войну. Их девиз в битвах против неверных. «Такова воля Господа». Этим они оправдывали резню, которую устраивали над сарацинами. Потому что так пожелал Господь…

Симон покачал головой.

– Старый девиз крестоносцев, да на устах убийц и бандитов… И что это за безумцы такие?

Лекарь задумался.

– А вы, собственно, знаете епископа Аугсбурга? – спросил он наконец.

– Епископа Аугсбурга? – Шреефогль наморщил лоб. – Я видел его раз или два во время больших приемов. Молодой и, как говорят, честолюбивый. Должно быть, ярый католик; некоторые считают его даже набожным. – Он улыбнулся. – Папа неспроста направил одного из преданнейших своих пастырей именно в Аугсбург, это протестантское болото. Но почему вы спрашиваете?

Симон пожал плечами.

– Так, простое предположение. И, скорее всего, абсолютно бредовое.

Шреефогль крепко пожал ему руку.

– В любом случае будьте бдительны. И вот еще что…

– Да?

– Этот Фридрих Вильдграф. Где-то я про это имя уже читал, – советник прикусил губу. – Вспомнить бы только, где!

Лекарь кивнул.

– Вот и со мной то же самое. Как будто в голове призрак бродит. И каждый раз, когда я пытаюсь его удержать, рассеивается как дым. Думаю, все это связано как-то с книжкой о тамплиерах, которую вы мне дали. Можно, она полежит у меня еще пару дней?

– Разумеется, – ответил Шреефогль. – Только бы моя Клара выздоровела.

Они тем временем подошли к входной двери. Через порог в дом стали залетать снежные хлопья.

– Желаю вам удачи. Ступайте с богом!

Шреефогль в последний раз заглянул Симону в глаза и закрыл дверь. Лекарь шагнул к улице и резко остановился.

Перед домом стояла Бенедикта. Она держала под уздцы оседланного и навьюченного коня. И помахала на прощание.


Магдалена уставилась вверх на милостиво взиравшего Иисуса под потолком, но и он не мог ей помочь. Время текло, словно густая смола. Она уже три дня сидела, запертая в этой часовне. Три дня томилась в ожидании, ругалась и время от времени плакала. Вначале она неустанно думала о побеге, но единственное окно в трех шагах над алтарем было всего лишь в ладонь величиной и, кроме того, изготовлено из какого-то прозрачного камня.

Сначала Магдалена пыталась кричать, но крики ее лишь тонули в стенах часовни. Дверь оказалась крепкой, запертой на замок и дополнительный засов. На уровне глаз в двери находилось окошко, и через равные промежутки времени в него заглядывал монах, ее тюремщик.

И вообще за эти три дня брат Якобус был ее единственным собеседником. Он приносил ей еду и питье, обеспечил одеялами, и он же выносил каждый день ведро, в которое Магдалене приходилось справлять нужду на глазах у всех архангелов и евангелистов. Перед тем как войти в часовню, Якобус каждый раз открывал окошко в двери. Магдалена садилась на одну из скамеек в пределах видимости, и только тогда он сдвигал засов. Таким образом, застать монаха врасплох, когда он входил в часовню, не представлялось возможным. И мысли о том, чтобы напасть на него после, уже в часовне, Магдалена сразу отбросила. Монах был хоть и худым, но крепким и жилистым. К тому же сбоку он всегда носил кинжал – отравленный, как думала Магдалена.

Поначалу она ограничивалась лишь тем, что обменивалась с монахом только парой слов, хотя брат Якобус постоянно пытался завязать с ней разговор. Но со временем пышная часовня начала ей надоедать. Магдалена уже наизусть знала все изображения на стенах; знала, сколько было шагов от алтаря до двери или от алтаря до раки с мощами. Единственной книгой, которой она располагала, был литургический песенник с католическими хоралами, которые Магдалена уже принялась учить наизусть.

На второй день она наконец вмешалась в бесконечные рассуждения монаха, пестрившие цитатами из Библии. Брат Якобус выслушивал ее с презрением, ненавистью и… некоторой долей почтения. Сочетание это все больше сбивало Магдалену с толку. Часто Якобус гладил ее по волосам, а в следующее мгновение снова принимался гневно расхаживать между скамьями. Магдалена каждый раз пугалась, как бы он в неожиданном приступе безумия не перерезал ей горло.

– Именно вы, женщины, привнесли в этот мир скверну! – поучал он, подняв указательный палец. – Вы надкусили яблоко, и с тех пор мы живем во грехе!

– Ну да, а Адам просто стоял и смотрел.

Магдалена не удержалась от замечания, но в следующий же миг о нем пожалела. Брат Якобус шагнул к ней и, словно спелую тыкву, обхватил ладонями ее голову, будто решил раздавить.

– Она соблазнила его, понимаешь? – проговорил он. – Адам лишь на мгновение проявил слабость. Но Господь не терпит слабости, даже мимолетной. Он всех нас наказал! Всех нас!

Магдалена снова почувствовала сладковатый аромат духов. И только сейчас за благоуханием фиалок уловила еще один запах. На нее повеял въедливый и гнилостный смрад. Все тело монаха пахло, как кусок тухлого мяса. Изо рта у брата Якобуса воняло, как из выгребной ямы, а из гнойных десен криво торчали черные пеньки. На белой тунике, которую он носил под черной рясой, проступили влажные пятна, образованные, как позже поняла Магдалена, гнойными нарывами. Она заметила также, что тонзуру монаху никто не выстригал: волосы на его макушке просто выпали.

Брат Якобус, похоже, распадался изнутри.

Магдалена припомнила, что уже видела подобные симптомы у одного генуэзского купца, который пару лет назад явился к ее отцу. Мучимый, судя по всему, ужасными болями, мужчина едва держался на ногах, волосы у него выпадали целыми клочьями, облетая с него, словно шерсть с веретена, и весь он странным образом трясся. Палач сказал, что у него французская болезнь, всучил ему склянку ртути и зелье из опиумного мака, чтобы унять боль, и отправил восвояси. Когда Магдалена спросила, выздоровеет ли торговец, отец лишь покачал головой. «Он болен уже слишком долго, – сказал он тогда. – Если повезет, то помрет прежде, чем безумие овладеет им окончательно».

Братом Якобусом тоже овладевало безумие? Магдалена все спрашивала себя, что же монах собирался с ней сделать.

Наступали мгновения, когда он нежно гладил ее по голове и чуть ли не с любовью проводил по волосам, и тогда разум его уносился прочь. В один из таких случаев брат Якобус и излил ей душу.

– Когда я был молод, я полюбил девушку, такую же, как и ты, – прошептал он. – Она была… шлюхой, и звали ее Магдаленой. Она накликала порчу на нас обоих. Я был похотливым щеголем, пьяным дураком и слонялся по Аугсбургу в вечных поисках удовольствий. Но потом Господь послал мне знамение. Он наказал меня этой болезнью, и я свалился без сил перед доминиканской церковью Святой Магдалены! – Он едва слышно хихикнул. – Святая Магдалена, что за ирония!

Смех его перешел в хриплый кашель. Прошло некоторое время, прежде чем он снова мог говорить.

– С тех пор я всю свою жизнь посвятил служению ордену. И теперь Господь посылает мне возможность искупить прошлое. Магдалена… – отдавшись воспоминаниям, он погладил девушку по щеке. – Моя Магдалена мертва. Но ты можешь исцелиться. Я изгоню из тебя демонов, как дым и зловонье из крестьянской лачуги.

Магдалена закрыла глаза. Она предоставила монаху и дальше цитировать Библию, а сама стала напряженно думать, как ей выбраться.

Положение виделось ей более чем плачевным. Дверь была неприступной, а окно – слишком маленьким. Магдалена не знала, где находилась и сколько еще людей сторожило ее, кроме монаха. К тому же она была безоружна. Примерно два дня ее возили в гробу, во время последней остановки люди вокруг говорили на швабском диалекте. Значит, она была уже за пределами Баварии? Или, может, снова где-то в Аугсбурге? А если ее увезли куда-то на корабле? Все, что она знала, это то, что находилась, скорее всего, недалеко от крупной церкви. В определенное время звенели колокола – большие, тяжелые колокола, какие может себе позволить лишь богатая община.

Магдалена в сотый раз обругала себя за глупость. И почему она никого не оповестила, прежде чем спускаться в тайное подземелье под собором?.. Якобусу и его сообщникам несказанно повезло, когда они ее схватили. Магдалена, ее отец и Симон, вероятно, напали на след большого заговора с аугсбургским епископом во главе! С дочерью палача в заложниках они теперь могли не беспокоиться, что таинственное сокровище тамплиеров попадет в чужие руки. Магдалена была уверена, что отец и Симон на все пойдут, чтобы ее освободить.

Симон…

При мысли о нем в животе приятно защекотало. Вместе они бы наверняка придумали, как выбраться из этой темницы. Больше всего Магдалену привлекал именно ум лекаря. Симон отличался сообразительностью, чувством юмора, тягой к знаниям и – что ж поделать – невыдающимся ростом.

Магдалена улыбнулась, вспомнив, сколько они вместе всего пережили. В хитроумии Симон мог посоперничать даже с ее отцом, а это о многом говорило. И загадку из крипты под церковью Святого Лоренца лекарь отгадал сам. Но потом между ними встала эта проклятая Бенедикта, благородная и чванливая баба из Ландсберга! Даже здесь, в темнице, при мысли о Симоне и Бенедикте Магдалена побагровела от гнева. Паршивец, пусть только сунется к ней!

Затем она снова вспомнила, что сейчас у нее другие заботы.

Чтобы как-то отвлечься, Магдалена еще раз прокрутила в голове вчерашний разговор с братом Якобусом. Она несколько раз спрашивала его, что же это за сокровище такое и правда ли речь шла о богатстве тамплиеров. Но монах отвечал все время уклончиво.

– Это сокровище, которое определит судьбу христианства, – сказал он и устремил взгляд к образу Иисуса на потолке. – С НИМ мы наконец сможем одолеть армии лютеранских еретиков! Когда наш магистр сообщит о НЕМ папе, то и он вступит в священную войну и изгонит из империи князей-протестантов. Магистр уверен, что священная война еще не окончена!

– А кто твой магистр? – перебила его Магдалена. – Епископ Аугсбурга?

Брат Якобус улыбнулся:

– Нас много.

Ночи были холодными. Магдалена мерзла даже под шерстяными одеялами и в теплом свете свечей, которые монах постоянно обновлял. Конечности у нее коченели и чесались от недостатка движения. Зачастую девушка дремала и посреди дня. Дни и ночи она определяла только по маленькому мутному окошку, через которое внутрь пробивался бледный луч света. Магдалена была в отчаянии.

Третий день принес перемены.

Случилось это примерно в полдень. Она прикорнула на одной из скамей, чтобы не лежать на холодном полу, но в полудреме скатилась с узкой лавки. Выругавшись, Магдалена стала выпутываться из-под одеял и под скамьей увидела небольшой сверток. Она замерла в изумлении, а затем торопливо схватила сверток.

Это был мешочек с травами, который она то ли четыре, то ли пять дней назад забрала от аугсбургского аптекаря. Скорее всего, мешочек выпал в какой-то момент у нее из-за пазухи и закатился потом под лавку. Магдалена о нем просто забыла.

Она осторожно развязала шнурки и заглянула внутрь. Все ингредиенты, которые она торопливо сгребла в мешочек в аптеке Непомука Бирмана, лежали на месте. Пусть немного искрошенные, но все еще пригодные.

Магдалена стала задумчиво перетирать травы между пальцами.

В голове у нее начал созревать план.


Симон замер на высоком крыльце и уставился на Бенедикту. Она стояла у подножия лестницы в дорожном костюме и в руке держала поводья оседланного коня. Рыжий беспокойно топтался на месте, по обе стороны к седлу были закреплены доверху набитые сумки.

– Я искала вас, – сказала Бенедикта и успокаивающе потрепала коня. – Мне сказали, что я встречу вас здесь. Я хотела попрощаться.

– Попрощаться? – Симон раскрыл рот.

Бенедикта вскочила в седло.

– После нашей последней встречи я почувствовала, что мне лучше уйти. А если честно, то вся эта возня с сокровищами и убийцами стала казаться мне бессмысленной. И брата моего это все равно уже не вернет. Так что желаю удачи!

– Бенедикта, постойте! – Симон быстро сбежал к ней по ступенькам. – Тогда, в трактире, я вовсе не то имел в виду. Я был слишком резок. Это лишь…

Лекарь запнулся. Он окинул взглядом благородную даму из Ландсберга. В меховом плаще, ниспадающем складками, и в капюшоне она разительно отличалась от всех шонгауских женщин, которые так охотно за ним увивались. Гостья из иного мира, которая теперь исчезала, а его оставляла в маленькой захолустной провинции.

– Что такое, господин лекарь? – Она выжидающе на него обернулась.

– Мне очень жаль, я вел себя как дурак. Я… я вправду был бы рад, если бы вы помогли мне в дальнейших поисках. – Симон говорил, не задумываясь, слова из него так и лились. – Не исключено даже, что мне снова не обойтись без вашей самонадеянности и высокого происхождения. Думаю, пастор в Роттенбухе не особенно-то захочет говорить с простым лекарем. А вот с вами…

– В Роттенбухе? – с любопытством переспросила Бенедикта. – Загадка ведет в Роттенбух?

Симон вздохнул; сам того не заметив, он принял решение.

– Идемте к Земеру в трактир, в смежную комнату, где поспокойнее, – сказал он. – Там я все вам объясню. Отправляться нужно сегодня же.

Бенедикта улыбнулась и оглядела лекаря, который старался держаться подальше от ее беспокойного коня.

– Ну хорошо, – сказала она наконец. – Я остаюсь. Но в этот раз возьмем вам почтовую лошадь напрокат. Послушную и быструю. Ведь вполне возможно, что нам придется удирать от каких-то разбойников, не так ли?


Монастырь Роттенбуха находился всего в десяти милях от Шонгау, и верхом до него было не больше двух часов пути.

Бенедикта ехала так быстро и грациозно, что Симону приходилось прилагать все усилия, чтобы от нее не отстать и при этом не вылететь из седла. Заснеженные деревья так и проносились мимо. В легкой метели Симону часто приходилось моргать или жмуриться. И тогда он полностью доверялся лошади, которая, похоже, лучше него знала, куда нужно ехать.

На почтовой станции при трактире Земера они взяли напрокат молодую сивую за два серебряных пфеннига. Заплатила Бенедикта, и Симону стало немного неловко, когда она открыла кошелек и вручила монеты управляющему. Теперь же лекарь невольно усмехался. Эта женщина не позволит мужчине над собой командовать и ничего от мужчины не примет. В этом, подумал лекарь, Бенедикта и Магдалена похожи были целиком и полностью. Возможно, не такие уж они и разные. Не исключено, что при иных обстоятельствах и из Магдалены могла бы получиться Бенедикта.

Не прошло и двух часов, как они добрались до своей цели. Лес расступился, и перед ними раскинулась широкая, укрытая снегом равнина, на которой яркими точками выделялись дома, церкви, стены и ворота. На пространстве шириной в милю человек отвоевал у окружающих зарослей кусок земли, и в центре его теперь высился монастырь Роттенбух. На дороге, выходившей из леса, Симон разглядел группу молчаливых монахов, которые подавали милостыню какому-то нищему. Крестьянин с теленком на веревке перешел главную улицу, мощенную булыжником. У многих еще не оштукатуренных зданий стояли лестницы и подмостки. Мимо путников сновали рабочие с ведрами, лопатами и мастерками. Вероятно, как и в Штайнгадене, люди были заняты тем, что разбирали руины после войны и заново отстраивали монастырь – еще больше и краше прежнего.

Симон и Бенедикта проехали через ворота к просторной площади перед Августинским каноническим монастырем. Перед ними высилась гигантская колокольня, слева находилась церковь, и рядом же стояло само здание монастыря, которое в отличие от окружавших его домов сияло свежей штукатуркой. Сначала путники отыскали постоялый двор, оставили там лошадей и потом только отправились на поиски пастора.

Симон состроил важную мину и окликнул одного из каноников, который как раз направлялся к церкви.

– Брат, одну минутку! Мы ищем почтенного настоятеля этого удивительного монастыря. Вы нам не поможете?

– Нашего досточтимого брата, благочинного Михаэля Пискатора? Тогда вам повезло.

Монах указал на старого, чуть полноватого мужчину в типичном для августинцев белом стихаре, стоявшего неподалеку с несколькими рабочими. Судя по всему, он занят был тем, что объяснял зодчим сегодняшние задачи.

– Вы застанете его, как обычно, за любимым занятием, – сказал каноник и подмигнул. – За строительством церкви. Для него это высшая форма почитания Господа.

Монах усмехнулся и скрылся за дверями монастыря.

Симон невольно подумал о настоятеле из Штайнгадена, Августине Боненмайре, который, как и пастор Роттенбуха, полностью посвятил себя восстановлению своего монастыря. Если высшее духовенство продолжит в том же духе, то в скором времени, Симон не сомневался в этом, по всему Пфаффенвинкелю будут стоять красивейшие монастыри Баварии.

– Ваше преподобие? – Бенедикта шагнула к группе и присела в реверансе перед пастором.

Как и множество других монахов, брат Михаэль, похоже, вовсе не чурался женского внимания. Он слегка насторожился, затем поклонился и протянул Бенедикте ладонь, украшенную кольцом-печаткой монастыря.

– Мое почтение, милая дама. Чем могу служить?

Рабочие и архитекторы разочарованно свернули пергаменты. Бенедикта поцеловала кольцо, Симон подскочил к ней и снял шляпу. Они решили разыграть то же самое представление, которое так удалось им в Вессобрунне.

– Позвольте мне представить даму. Перед вами не кто иная, как мадам де Буйон, придворная портниха при фаворитке французского короля, – пояснил лекарь. – Она проделала долгий путь из Парижа, чтобы взглянуть на знаменитые мощи святых Прима и Фелициана. – Симон наклонился к пастору, и голос его перешел в шепот. – Она дала обет, что не разделит с мужем постели до тех пор, пока не поцелует ноги мучеников.

Бенедикта озадаченно покосилась на него, но взгляд Симона оставался серьезным.

– Бедный супруг, – вздохнул брат Михаэль. – Что за расточительство! Могу я узнать, почему для столь далекого паломничества дама избрала именно этих святых?

– Она назвала своих новорожденных близнецов Примом и Фелицианом, – пояснил Симон твердым голосом. – Но они тяжело больны, и теперь мадам де Буйон надеется, что благодаря этому паломничеству милостивая Дева Мария услышит ее молитвы.

– Да прекратите вы уже! – прошептала ему на ухо Бенедикта. – Это уже чересчур. Нам никто не поверит.

Однако его преподобие сочувственно кивнул.

– Какое несчастье! Я лично провожу вас к реликвиям. Следуйте за мной!

Симон украдкой ухмыльнулся Бенедикте, и они последовали за настоятелем. Тот запыхтел и маленькими шажками двинулся в сторону церкви. При этом он указал на рабочих, которые влезли на подмостки и меняли старые расколотые окна на новые яркие витражи, и бросил через плечо:

– Через несколько лет этот монастырь станет жемчужиной Баварии, поверьте мне! Центром паломничества, не имеющим себе равных! Помимо останков святого Прима и святого Фелициана, у нас хранятся два зуба святой Биносы, несколько волос Девы Марии, фаланга святого Власия, череп святого Лаврентия, а также ключица святой Бригиды. Это если говорить о самых важных.

Он распахнул двери в церковь, и взору Симона предстало великолепие, которое простым местным жителям представлялось, должно быть, раем на земле. Бесконечно высокий потолок расписан был яркими образами ангелов и святых, с мраморных плит взирали предыдущие пасторы Роттенбуха, а над порталом возвышался гигантский орган с трубами высотой в человеческий рост. У противоположной, обращенной к востоку стены стоял главный алтарь, в высоту достигавший не менее четырех шагов. Посередине его изображалось Вознесение Богородицы в сопровождении апостолов Петра и Павла. И над ними в стеклянных гробах стояли два скелета. Каждый сжимал в руке меч, а голые черепа их украшали терновые венцы.

– Святые Прим и Фелициан… – прошептал брат Михаэль. – Ну разве они не прекрасны? Мы установили их на этом месте в день освящения нового алтаря. Чтобы они оберегали и благословляли нас своими взорами! – Он развернулся. – Оставлю вас с реликвиями наедине.

– Э… простите, – прошептал Симон. – Но мадам де Буйон пообещала поцеловать святым ноги.

– Поцеловать? – растерянно оглянулся на него пастор.

– Ah oui! – вмешалась Бенедикта по-французски. – Я должна приложиться устами к их святым ногам! Только так я исполню обет.

– Мне очень жаль, мадам, но это невозможно, – священник указал на алтарь. – Вы же сами видите, останки наверху, и нам до них не дотянуться. К тому же гробы заперты. Пошлите туда воздушный поцелуй. Я уверен, Господь поймет.

– Mais non! – вскричала Бенедикта. – Я должна поцеловать их. Mes enfants… мои дети… – Она схватилась за грудь. – Иначе им никогда не выздороветь!

Но брат Михаэль оставался непреклонным.

– Поверьте мне, это невозможно. Но во время вечерней службы я посвящу вашим детям молитву. Просто скажите их имена…

– Дражайший брат Михаэль! Рабочие сказали мне, что я найду вас здесь. Ваши окна просто великолепны!

Голос донесся со стороны главного входа. Симон развернулся, и сердце у него чуть не остановилось. Быстрыми шагами, раскинув приветственно руки, к ним приближался Августин Боненмайр, настоятель из Штайнгадена.

Михаэль Пискатор тоже узнал своего коллегу из монастыря премонстрантов.

– Ваше преподобие, чем снискал я такую честь?

Боненмайр восторженно пожал руку настоятеля.

– Некоторые дела призывают меня в Шонгау и Пайсенберг. Новая часовня на Айхангер в ужаснейшем состоянии! И кто должен обо всем этом заботиться? – Он вздохнул. – Я решил, что по пути туда смогу у вас передохнуть. Нам нужно обсудить кучу всего касаемо работ в наших монастырях. Вы непременно должны назвать мне вашего стекольщика. Венецианец? Или флорентинец?

Брат Михаэль улыбнулся:

– Ни за что не отгадаете. Пообещайте мне остаться на ночь, и тогда я, быть может, назову вам имя мастера.

– Если вы настаиваете… – Только теперь настоятель из Штайнгадена заметил Симона и Бенедикту, которые как раз пытались незамеченными улизнуть между колоннами. – Какое совпадение, юная вдова из Ландсберга! – прокричал он им вслед. – И Симон Фронвизер! Ну что, отыскали вы ваших отравителей? Или же подыскиваете должность лекаря в монастыре Роттенбуха?

Михаэль Пискатор переводил взгляд с Боненмайра на Симона и Бенедикту, которые, словно молнией пораженные, застыли между колоннами.

– Ландсберг? Отравители?.. – вопрошал он в растерянности.

– Спасибо. Мы… мы… Все теперь прояснилось, – промямлил Симон. – Но не хотим вам больше мешать. Вашим преподобиям наверняка нужно много чего обсудить.

Он потянул за собой Бенедикту и оставил обоих священников позади.

На площади перед церковью Симон принялся ругаться во все горло, так что некоторые каноники начали на него оглядываться.

– Проклятье! Вот так повезло! Настоятель наверняка расскажет про нас брату Михаэлю. И плакал тогда весь наш маскарад!

– Маскарад, который вы и затеяли, – насмешливо отозвалась Бенедикта.

– Ну да, и что нам следовало сказать в Вессобрунне и Роттенбухе? Добрый день, мы ищем сокровища тамплиеров; можно нам осквернить ваши святыни?

Симон говорил не умолкая. Тем временем на них оглядывались все больше монахов, некоторые стали шептаться. В конце концов Бенедикта потянула его в сторону.

– Как бы там ни было, настоятель все равно не захотел открывать гробы. Так что на его помощь можно и не рассчитывать.

– Тем хуже, – прошипел Симон. – Тогда нам никогда не узнать, есть на мощах какое-нибудь указание или нет… Что теперь?

Взгляд Бенедикты скользнул по пустым оконным проемам, которые как раз застекляли рабочие. Мужчины стояли на шатких подмостках и осторожно втягивали на подъемнике яркие стекла. Симон уверен был, что каждое такое окно обходилось в целое состояние.

– Раз уж пастор не открывает нам гробы, придется нам их самим вскрыть, – проговорила Бенедикта. – Приму и Фелициану глоток свежего воздуха точно не помешает.

– И как вы намереваетесь это проделать?

Бенедикта еще раз кивнула на окна.

– Мы навестим наших пыльных господ этой ночью, – ответила она. – Стекольщики вряд ли закончат работу сегодня. И мне не очень-то верится, что церковь кто-нибудь стережет. Пастор, видимо, считает, что любого грабителя на месте молнией ударит.

– А с чего вы так уверены, что нас не ударит молнией? – прошептал Симон. – За расхищение реликвий нас…

Но Бенедикта уже зашагала прочь.

Никто из них не заметил две фигуры, прятавшиеся среди других монахов. Словно длинные тени, они отделились от группы и двинулись по следу.


У себя в камере в тюрьме Шонгау главарь разбойников Шеллер перекатывал пальцами ядовитую пилюлю и в зарешеченное окно наблюдал за вьюгой на улице. Некоторые из сокамерников за его спиной уже дремали в предвкушении смерти, женщины рыдали, отцы шепотом прощались с детьми. Они рассказывали им о рае, куда попадали даже преступники и шлюхи и где они потом снова все встретятся. Говорили о лучшей жизни в ином мире и заставили больного десятилетнего мальчишку поклясться Богом и Девой Марией, что он будет вести порядочную жизнь. Они грабили и убивали, но теперь большинство из них были просто кающимися грешниками. Некоторые молились. Завтра явится городской священник и отпустит им последние грехи.

Ганс Шеллер разглядывал маленький шарик и вспоминал свою прошлую жизнь. Как он только смог докатиться до такого? Ганс был плотником, жил в Швабмюнхене с женой и ребенком. Еще мальчишкой он присутствовал на казни известного женоубийцы Бенедикта Ланцля, который после ударов палача кричал целых два дня, привязанный к колесу. Грабитель и поджигатель стал кульминацией представления, какого маленький Ганс до сих пор еще никогда не видел. Крики этого Ланцля преследовали мальчика даже по ночам.

Иногда они слышались Гансу Шеллеру и поныне.

Никогда бы он не подумал, что и сам однажды будет стоять на деревянной площадке. Но пути Господни неисповедимы.

Шеллер вздохнул, закрыл глаза и отдался воспоминаниям. Смеется ребенок, перемазанный кашей… Жена склонилась над корытом… Летнее поле пшеницы, кружка доброго пива… Запах свежеспиленной пихты…

Все же он познал и немало хорошего и мог уйти с легким сердцем. Однако он был еще в долгу перед палачом.

Вчера ночью Шеллер кое-что вспомнил – мелочь, на которую прежде не обратил внимания. Но после того что ему рассказал Куизль, она вдруг показалась ему важной.

Он расскажет о ней палачу завтра на эшафоте.

Ганс Шеллер прислонился к ледяной стене камеры, повертел между пальцами пилюлю и принялся насвистывать детскую песенку. Совсем скоро он будет дома.

Его звали брат Натанаэль. Этим именем его в давние времена окрестил орден, а свое настоящее имя монах успел позабыть. Там, откуда он был родом, с неба светило жаркое солнце и вечно стоял палящий зной. Поэтому снег, который сейчас мягкими хлопьями укрывал землю, виделся ему личным посланием преисподней.

Натанаэль замерзал в тонкой тунике и черном плаще; он стиснул зубы, но не жаловался. Прежний магистр научил его быть твердым. Он – пес Господень, и приказано ему было следить за женщиной и мужчиной. Если они найдут сокровище, он убьет их быстро и без шума, сохранит сокровище и сообщит братству. Таков был приказ.

Содрогаясь от холода, Натанаэль жался к обледенелой стене монастыря и поигрывал кинжалом в ладони. Снег таял на его загорелом, испещренном шрамами лице. Он родился в Кастилии, недалеко от прекрасного города Саламанки. Нынешнее задание казалось ему божественным испытанием. Сам Господь направил его в эти суровые захолустные места и наказал ко всему прочему братом Авенариусом.

Жирного, низкорослого шваба, который молился рядом у стены, приставил в Аугсбурге к нему и брату Якобусу лично сам магистр. Брат Авенариус разбирался в письменах, как никто другой, и знал все о сокровище. Он славился умением разгадывать тайны, но в бою от него толку было не больше, чем от старой бабы. Вот и теперь он снова принялся ныть.

– Пресвятая Богородица! Почему нам нельзя вернуться обратно на постоялый двор? – Авенариус говорил с растянутым швабским выговором, и одно только это иногда доводило брата Натанаэля до белого каления. – Откуда нам знать, проберутся они ночью в церковь или нет? – жаловался шваб. – А если и проберутся, то завтра мы все равно просто потащимся за ними. Так в чем же дело?

Кинжал неустанно скользил между пальцами Натанаэля. От указательного к среднему, потом к безымянному и обратно. Это упражнение монах мог повторять часами. Оно его успокаивало.

– Я уже сотню раз тебе сказал, – процедил он. – Нельзя упускать их из виду. Дело слишком важное. И вообще, если бы ты разгадал головоломку раньше них, мы бы давно уже были в Аугсбурге!

Брат Авенариус смущенно уставился под ноги.

– Признаю, я недооценил лекаря, – пробормотал он. – Кто же мог предположить, что слова primus и felicianus обозначали имена двух святых! Что ж, по крайней мере, я прежде него догадался, что в надписи из развалин речь идет о Вессобруннской молитве.

– Ну и?.. Что нам это дало? – Кинжал в пальцах Натанаэля завращался быстрее. – Книга была в колокольне! Мы весь проклятый монастырь обыскали!

– Но я же этого знать не мог, – пожаловался брат Авенариус.

Брат Натанаэль выругался, подняв глаза к небу, и посвятил все свое внимание кинжалу. И стал раздумывать, в чем же они допустили оплошность. Дело шло не так, как планировалось. А ведь вначале оно казалось таким простым… Ровно две недели прошло с тех пор, как его и брата Якобуса вызвал к себе магистр. Он рассказал им, что найдено величайшее сокровище христианства. И не в каком-нибудь отдаленном уголке, а совсем рядом – знак Господа! Натанаэль стал избранным!

Он и надеяться никогда не осмеливался, что Господь выберет его для такого задания. Натанаэль грязным сиротой скитался по улицам, пока его не приютили доминиканцы в Саламанке. Там же в скором времени обратили внимание на его выдающиеся способности. Натанаэль был умным и начитанным, но со времен уличной жизни он сохранил также цепкость и сноровку, которой так не хватало остальным монахам. Вскоре на него вышло братство. Они нуждались в таких, как он, и часто набирали из рядов доминиканцев борцов за веру. Однако Натанаэль оказался кем-то особенным, монахом и воином, как тамплиеры, бывшие некогда заклятыми врагами братства. В испанских провинциях было много неверных, с которыми следовало расправиться. Церкви время от времени нужны были люди, которые делали всю грязную работу. Ее поручали Натанаэлю.

Несколько лет назад его отозвали в Аугсбург, в немецкое отделение братства. С тех пор как большая часть Священной Римской империи оказалась в руках лютеран, многие церковные ценности и реликвии оказались под угрозой разграбления и осквернения. Еретики плавили алтари и ларцы, разрушали статуи, а в Констанце даже утопили в Рейне мощи святых Конрада и Пелагия! Задача Натанаэля состояла в том, чтобы вернуть находящиеся под угрозой сокровища в лоно святой Римско-католической церкви. Задача, в решении которой, помимо тонкого чутья, иногда требовался и его кинжал.

Пару лет назад он познакомился с братом Якобусом, правой рукой немецкого магистра в Аугсбурге. Якобус был человеком тщеславным, но при этом чрезвычайно преданным; он, как и Натанаэль, не ведал компромиссов и знал лишь одну цель: защиту истинной веры. Вместе им удалось спасти от разрушения немало святынь. Реликвии, святые образы, статуи Девы Марии…

Однако Натанаэль и предположить не мог, что после стольких лет молитв и ожидания они станут избранными, чтобы спасти величайшую ценность христианства. Ценность, которую почти пятьсот лет назад присвоили тамплиеры и которая считалась утраченной навсегда. А потом появился этот проклятый палач с дочерью. Эти Куизли и, конечно, всеведущий лекарь! С тех пор все и пошло наперекосяк…

Рядом бормотал молитву брат Авенариус, вцепившись в крест с двумя поперечинами, который висел у него на груди. Крест этот служил им опознавательным знаком. Толстый шваб, похоже, смирился с тем, что ему придется еще несколько часов простоять на холоде. Он закрыл глаза и читал молитву сдержанности из Священного Писания.

– Кто даст мне стражу к устам моим и печать благоразумия на уста мои… Кто приставит бич к помышлениям моим и к сердцу моему наставника в мудрости?[33]

Натанаэль вздохнул. Сначала ему казалось вполне уместным, что к ним приставили швабского монаха. После всего, что магистр узнал из письма легковерного альтенштадтского пастора, тамплиеры заставили их поломать голову. Еретический орден Фридриха Вильдграфа славился своими шифрами и загадками. Брат Авенариус считался отличным знатоком Библии, книгочеем, который назубок знал любой отрывок текста и как никто другой разбирался в истории реликвий. Однако до сих пор он большой пользы их команде не принес – даже наоборот. Когда они выполнят задание, Натанаэль посоветует магистру отстранить шваба.

Но пока он был ему нужен. Тем более сейчас, когда брат Якобус отправился в Аугсбург, чтобы передать послание магистру и раздобыть новый яд. Натанаэль в очередной раз задался вопросом, почему собрат его так быстро согласился взять долгую поездку на себя. Быть может, все дело в водянистой сыпи, которая мучает его уже несколько недель? И вообще за последнее время Якобус сильно изменился. Эти внезапные вспышки гнева, приглушенные крики боли по ночам, выпавшие волосы… Прискорбно, когда столь ярый некогда соратник так распускается. Но ведь в итоге человек всегда остается один.

Натанаэль осторожно огляделся по сторонам. Уж не послышалось ли ему? Несколько дней его не покидало чувство, что за ним следят. Вот только кто? Кто-то еще заинтересовался сокровищем? Кто-то, о ком они до сих пор ничего не знали?

Из раздумий его вырвал прерывистый, но вполне отчетливый гневный вскрик. К церкви приближались две сгорбленные фигуры. Снег на площади лежал по колено и заглушал их шаги, но не тихую ругань, которую издавал один из них. Натанаэль хмыкнул. Этот мозгляк-лекарь никогда не научится красться бесшумно.

Тем лучше.

Лекарь и его девка обошли церковь справа и подобрались к подмосткам. Натанаэль подал знак брату Авенариусу и двинулся вслед за ними. Потом резко остановился. Краем глаза он уловил лишь едва заметное движение. Но, приглядевшись, увидел все вполне более отчетливо.

От левой стены, куда вделаны были надгробные плиты, отделилось три тени. Словно призраки, они скользнули вдоль церкви и стали приближаться к лекарю и его спутнице.

Натанаэль надвинул капюшон на лицо, заткнул кинжал за пояс и слился со снегом. Предчувствие последних дней его не обмануло. За ними следили.

Настало время выяснить, с кем им довелось столкнуться.


Симон окинул взглядом обледенелые подмостки и недоверчиво посмотрел на Бенедикту.

– Лезть наверх? Мы же соскользнем и…

Но Бенедикта уже взобралась на нижний ярус. Лекарь в очередной раз подивился тому, как она ловко двигалась. Он открыл было рот, чтобы еще раз ее окликнуть, но потом просто покорился судьбе и стал влезать на подмостки, с одного яруса на следующий, до самого верха. Оттуда молодой человек смог наконец оглядеть весь монастырский двор, укрытый снегом. В некоторых окнах, выходивших в сторону церкви, еще горел свет, остальное все было скрыто в кромешной тьме. На мгновение Симону показалось, что на площади что-то шевельнулось, но в темноте и метели не смог ничего толком разглядеть. В конце концов он двинулся к оконному проему, через который Бенедикта уже забралась в церковь.

Их план, похоже, удался. Рабочие не смогли закончить работу до вечера, и в некоторых окнах еще недоставало новых стекол. Симон болтал ногами в оконном проеме и наблюдал, как Бенедикта закрепила веревку на одной из поперечин и стала спускаться в церковь. Лекарь перекрестился и двинулся вслед за ней. Вскоре ноги его коснулись холодного пола, и он смог оглядеться вокруг.

Хоть церковь на ночь и заперли, монахи оставили зажженными несколько свечей. Их дрожащий свет придавал внутреннему убранству нечто зловещее. Из стеклянных гробов на главном алтаре на непрошеных гостей уставились скелеты святого Прима и святого Фелициана – с клинками в руках и терновыми венцами на лысых черепах.

Сейчас, посреди ночи, от них не исходило никакой святости, в них не было ни следа умиротворения или покровительства. У Симона возникло чувство, что скелеты в любое мгновение могли спуститься с алтаря, чтобы задушить богохульников своими костлявыми пальцами. Но они так и не двинулись с места, лишь обнажали зубы в вечном оскале, и в темных глазницах не было ничего, кроме смерти.

– Ну и какой из них?

– Что?

Симон настолько поглощен был ужасающим зрелищем, что не сразу расслышал Бенедикту.

– Я говорю, в каком из святых может быть спрятано послание? – повторила Бенедикта. – Нам вряд ли хватит времени, чтобы обыскать оба гроба.

– В каком?.. – Симон задумался. – Начнем с Фелициана, – сказал он наконец. – Он счастлив и везуч, а кладоискателю тоже без этого не обойтись. К тому же, как сказано у Матфея: многие же первые, то есть primi, будут последними.

Бенедикта скептически взглянула на лекаря.

– Вашими бы устами…

Они подошли к алтарю и встали прямо под гробом.

– Если поднимете меня на плечи, то я, быть может, сумею дотянуться до гроба, – сказала Бенедикта. – Тогда я попытаюсь осторожно его спустить.

– Но он слишком тяжел, – прошептал Симон. – Вы его наверняка уроните!

– Бросьте вы, он же из обычного стекла. А скелеты внутри не тяжелее нескольких старых костей.

– А если вы его все-таки уроните?

Бенедикта усмехнулась:

– Тогда нам придется собрать старину Фелициана заново. Вы же как-никак лекарь!

Симон со вздохом опустился на колени, чтобы Бенедикта смогла влезть ему на плечи, а затем, слегка покачиваясь, начал ее поднимать. Когда юноша почувствовал на щеках бедра Бенедикты, по телу его пробежала приятная дрожь.

Ну, превосходно, подумал он. Мы тут оскверняем святые мощи, а я при этом раздумываю о голых ляжках. Два смертных греха в одном…

Наконец Бенедикта дотянулась до нижнего края стеклянного ящика и обхватила гроб обеими руками.

– Теперь опускайте меня, – прошептала она. – Только медленно!

Симон стал осторожно опускаться на колени, а Бенедикта сжимала в объятиях ценный груз. Гроб раскачивался из стороны в сторону, скреб о край алтаря, пока не коснулся наконец пола. Бенедикта легко соскочила с ноющих плеч Симона.

– А теперь откроем его.

Бенедикта осторожно уложила гроб на пол и осмотрела крышку. Стекло по краям было запаяно золотой нитью. Торговка вынула нож и принялась расковыривать шов.

– Бенедикта, – сиплым голосом воскликнул Симон. – Вы точно уверены, что нам следует это делать? Если нас застукают, то нам грозит процесс, в сравнении с которым колесование Шеллера – просто детский выговор.

Бенедикта отвлеклась на мгновение от работы.

– Я не для того тащилась сюда, чтобы теперь сдаться. Так что помогайте!

Симон вынул свой стилет, с которым никогда не расставался, и вставил его в запаянный зазор. И сантиметр за сантиметром начал размыкать шов. Сплав был мягким и ломким, так что в скором времени им удалось открыть крышку.

– Прости нас, святой Фелициан! – пробормотал Симон, хотя не очень-то надеялся своей молитвой снискать понимание на небесах. – Мы делаем это лишь во благо церкви!

Из открытого гроба на них повеяло гнилостным запахом. Симон с отвращением взглянул на плесневелые, местами позеленевшие кости. Они были соединены между собой тонкой проволокой и дополнительно укреплены на задней стенке гроба. Иссушенный терновый венец на голове святого съехал тем временем на лоб. Костлявыми пальцами правой руки Фелициан стискивал ржавый меч.

– Меч и терновый венец, – прошептал Симон. – Символы победы и мученической смерти.

Бенедикта начала между тем осматривать кости. Указательным пальцем она влезла в глазницы и проверила внутренности черепа.

– Где-то здесь должно быть скрыто послание, – пробормотала женщина. – Бумажка, какая-нибудь записка… Проклятье, Симон, помогите мне! У нас не так много…

Позади вдруг что-то стукнуло. Симон обернулся, но не смог ничего разглядеть в темноте. Дрожащее пламя свечей, горевших перед алтарем, отбрасывало на колонны колышущиеся тени.

– Вы это тоже слышали? – спросил Симон.

Бенедикта между тем принялась осматривать покрытую плесенью грудную клетку.

– Крыса, сквозняк, или еще там что… Помогайте уже!

Лекарь еще раз окинул взглядом главный неф церкви. Колонны, алтарь Девы Марии, дрожащее пламя свечей…

Симон вздрогнул.

Дрожащее пламя?..

Все это время свечи горели ровно. И если теперь пламя начало мерцать, значит…

– Симон, Симон! Я нашла! Нашла послание! Смотрите!

Крик Бенедикты вырвал его из раздумий. Торговка указывала на меч, и глаза у нее лучились от радости. Своим ножом она немного соскребла ржавчину с клинка.

– Оно под ржавчиной! – воскликнула Бенедикта. – Вы были правы!

Симон подступил ближе и наклонился к мечу. На клинке начала проявляться выгравированная надпись. Пока что он мог прочесть лишь пару слов.

Heredium in…

Симон принялся торопливо расчищать остаток надписи. Букву за буквой, слово за словом.

Heredium in baptistae…

Еще за работой лекарь шепотом стал переводить латинскую фразу.

– Наследие у крестителя…

Дальше он продвинуться не успел, ибо в следующее мгновение вокруг них разразился ад.


Примерно в это же время в доме Якоба Куизля раздался тихий стук в дверь. Это был посланник от бургомистра Карла Земера, его личный секретарь. Он явился посреди морозной ночи и стоял теперь с бледным лицом и трясущимися коленками.

Дрожал он вовсе не от холода. Посланник перекрестился, прежде чем войти в дом палача, и вино, предложенное Куизлем, пить не стал. Беспокойно покосился на меч правосудия, висевший на стене. Появляться в доме палача незадолго перед казнью – точно беды не оберешься! Да к тому же ночью, когда волки вокруг города шастают и от мороза сопли в носу леденеют. Но что ему оставалось? Секретарю было приказано передать послание палачу еще ночью. Бургомистр Земер вернулся из торговой поездки и, как и обещал, доставил Куизлю долгожданную информацию.

– Ну что вы там выяснили? – спросил палач и пожевал потухшую трубку. – Можешь в окно высунуться и оттуда говорить или глаза себе завязать, если так легче будет.

Посланец пристыженно помотал головой.

– Ну так выкладывай уже!

Секретарь опустил глаза и торопливо рассказал, что бургомистру Земеру удалось выяснить во время поездки. Куизль тем временем набил трубку, поджег ее от очага и стал выпускать облачка дыма в потолок, от чего посланнику стало страшно и жутко. Палач удовлетворенно заухмылялся.

Он оказался прав.


Симон не знал, куда ему смотреть в первую очередь. С оглушительным грохотом, разнесшимся по всей церкви, у края апсиды свалилась высокая статуя Девы Марии и рассыпалась на сотни кусков. Одновременно послышались крики из бокового нефа. Лекарь увидел жилистого монаха в черных одеждах и с обнаженным кинжалом в руке. Монах взвился в воздух, нога его врезалась в голову другому мужчине, и тот с грохотом рухнул между скамьями. Откуда-то еще послышались вопли и чуть ли не детский визг. Из-за алтаря, задыхаясь, выбежал толстый монах, за ним гнались двое мужчин, и один из них держал в руках заряженный арбалет. На них были широкие штаны ландскнехтов, длинные плащи и широкополые шляпы с яркими перьями. Тот, что с арбалетом, остановился на секунду, прицелился и нажал на спуск. Толстяк утробно забулькал и рухнул в купель. Второй монах развернулся, отскочил от брошенного в него подсвечника, подлетел к человеку с арбалетом и быстрым, едва уловимым движением вонзил кинжал ему в грудь. Ландскнехт качнулся, попытался выдернуть клинок, затем привалился к надгробной плите на стене и сполз по ней на пол. От плиты к полу протянулся широкий кровавый след.

Два других ландскнехта выхватили сабли и устремились к монаху с кинжалом. Тот, похоже, задумался на секунду, стоит ли вступать в бой, но потом все-таки решил отступить. Он бросился к веревке, которая все так же свисала из оконного проема, сжал в зубах окровавленный кинжал и с умопомрачительной скоростью взлетел наверх. В воздухе на долю мгновения мелькнули его ноги, затем монах слился с темнотой под сводами церкви.

Все случилось настолько быстро, что Симон смог лишь с открытым ртом наблюдать за происходящим. Теперь он наконец опомнился.

– Бенедикта! Уходим!

– Симон, постойте, – попыталась успокоить его Бенедикта. – Нам нужно…

Но лекарь уже устремился к выходу. И вдруг остановился как вкопанный. Он кое-что забыл…

Меч!

Ни в коем случае нельзя оставлять в церкви клинок с надписью! Симон узнал некоторых из людей. Незнакомец с арбалетом был тем самым человеком, который сидел на дереве недалеко от монастыря Вессобрунна. И еще один следил за ними в тисовом лесу. Они наверняка разыскивали сокровища тамплиеров. А монахи? Скорее всего, августинцы Роттенбуха увидали в церкви свет, решили проверить, все ли в порядке, и при этом натолкнулись на чужаков.

Но разве каноники-августинцы носили не белые рясы? И каким образом монах умудрился зарезать ландскнехта, как свинью?

Раздумывать дальше не было времени. Симон развернулся на месте, бросился обратно и выхватил меч из костлявой руки святого Фелициана.

Что-то тихо хрустнуло, на пол, словно игральные кости, посыпались фаланги пальцев, и Симон обеими руками схватился за клинок, доходивший ему почти до груди. Меч оказался невероятно тяжелым. Бенедикта стояла рядом с лекарем и не двигалась с места. Она неотрывно следила за двумя незнакомцами, которые уставились на них в неменьшем замешательстве. Симон решил не давать им возможности опомниться.

– Бенедикта, за мной! Сейчас же!

Подобно разъяренному берсерку, рассекая воздух клинком, лекарь ринулся к выходу. Мимо поваленной статуи и мертвого монаха, который лицом вниз плавал в купели. Словно в замедленном сне, лекарь увидел, как по святой воде во все стороны медленно расходилось облачко крови. Он понесся дальше, прямо на двух мужчин, которые при виде орущего, размахивающего гигантским мечом лекаря расступились в стороны. Еще несколько шагов, и он доберется до выхода!

Симон подлетел наконец к двери и дернул за ручку.

Разумеется, дверь была заперта.

Проклятье, ведь именно поэтому они влезли сюда через окно! Симон отчаянно стал озираться по сторонам. Что теперь? С клинком в руках ему ни за что не забраться по веревке. Ландскнехты медленно приближались.

Сбоку он вдруг заметил яркий витраж, на котором Дева Мария в сопровождении маленьких ангелов возносилась на небеса. В отличие от остальных окон, разместившихся высоко под сводами, это находилось на уровне груди. Симон, не раздумывая, бросился к нему и разбил мечом заботливо расписанное стекло. Витраж рассыпался тысячами осколков, Симон с головой нырнул в проем и приземлился на заснеженную площадь. Плечо взорвалось болью, и лекарь стал себя ощупывать. По всей одежде, в волосах и на лице застряли мелкие стекляшки. На белый снег закапала кровь.

Симон оглянулся назад. Успела ли за ним Бенедикта? Но вот в оконном проеме действительно показалось ее лицо. Словно кошка, она выпрыгнула наружу, перекатилась и тут же вскочила на ноги. Не без удовлетворения Симон заметил, что и у нее теперь в глазах застыл страх.

– Бежим в гостиницу, быстрее! – крикнула Бенедикта. – Там мы какое-то время будем в безопасности!

Они пробежали по площади, мимо замерзшего фонтана, колокольни и монастырского сада, выскочили за главные ворота и добрались наконец до постоялого двора.

Им трижды пришлось стучаться, прежде чем заспанный хозяин распахнул дверь.

– Что, черт побери… – спросил он в замешательстве.

– Драка на улице, – Симон с огромным клинком в руках протиснулся мимо тучного хозяина. По лицу лекаря стекали тонкие ручейки крови, и вид у него был как у низкорослого, но очень гневного трактирного драчуна. – Уже и на монастырской земле не дадут спокойно вздохнуть. Хорошо, что я всегда ношу при себе оружие.

Они с Бенедиктой оставили озадаченного хозяина и без дальнейших объяснений поднялись в свою комнату. Только когда Симон запер за собой дверь и проверил окна, он почувствовал себя в безопасности и с тяжелым вздохом опустился на кровать.

– Кто это был или что, черт бы его побрал?

Бенедикта села рядом с ним.

– Я… я не знаю. Но в следующий раз буду осторожнее с шуточками насчет мнимых грабителей. Обещаю.

Симон принялся вытаскивать крошечные осколки из лица. Бенедикта достала белый платок и начала вытирать ранки.

– Вид у вас, как…

– Как у пьянчуги, вылетевшего из трактира через окно. Спасибо, я знаю. – Лекарь встал и схватил меч, прислоненный у кровати. – В любом случае хорошо, что нам удалось унести его с собой. Я уверен, эти люди давно за нами следят. Они, как и мы, охотятся за сокровищами.

Он провел рукой по клинку и принялся соскребать ножом оставшуюся ржавчину, пока не расчистил всю надпись. Это были отдельные слова, размещенные по лезвию через длинные промежутки.

Heredium in baptistae sepulcro…

– Наследие в могиле крестителя, – перевел Симон вслух. – Легче загадки точно не становятся.

– И? Сумеете вы ее разгадать? – спросила Бенедикта.

Симон задумался.

– Наследием может быть сокровище. Креститель – это, скорее всего, Иоанн Креститель. Это все легко. А вот могила… – Он наморщил лоб. – Я не знаю никаких могил Иоанна Крестителя. Полагаю, она находится где-нибудь на Святой земле.

– Но мы-то в Пфаффенвинкеле, – перебила его Бенедикта. – Наверняка тут что-то другое. Подумайте еще!

Симон потер виски.

– Дайте мне немного времени. Денечек сегодня выдался не из легких…

Он закрыл глаза. А когда снова открыл их, начал пристально разглядывать меч на кровати.

– В гробу Фридриха Вильдграфа под церковью Святого Лоренца лежали его кости, но меча при нем не было, – отметил он задумчиво.

Лекарь провел пальцами по клинку. Теперь, после того как его очистили от ржавчины, тот блестел, словно вчера только выкованный. Эфес отделан золотом, а гарда искусно украшена гравировкой. Симон пригляделся.

Это были кресты тамплиеров.

– Возможно, это и есть меч магистра Фридриха Вильдграфа, – сказал Симон. – Собственное оружие в качестве загадки. Это было бы в его духе. И по размерам подходит.

– Но это, к сожалению, не поможет узнать нам, что означает сия проклятая фраза! Завтра нам следует…

Раздался стук в дверь, и Бенедикта замолчала.

– Это еще кто? – Симон поднялся и двинулся к двери. – Наверное, трактирщик… Скажу ему, что все в порядке.

Он открыл дверь. Перед ним стоял не трактирщик, а человек, с которым Симон в это время и в этом месте встретиться никак не рассчитывал.


Брат Натанаэль выругался далеко не впервые в жизни, но, как всегда, тут же попросил у Бога прощения и потер левое плечо. Поначалу он даже решил, что вывихнул его. Оно адски болело, но из сустава, похоже, не вышло. Когда он врезал незнакомцу ногой в лицо, то упал на одну из скамей. Карабкаться по веревке пришлось на одной руке, и это его доконало. Несмотря на боль, Натанаэль улыбнулся. По крайней мере, удалось отправить в ад одного из этих еретических ублюдков. Теперь он стоял в темном углу перед монастырем и шептал покаянную молитву.

– Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa…[34]

Это убийство было необходимым, как и многие другие, которые он уже совершил. Совершил от имени церкви. И все же это смертный грех, за который Натанаэль сегодня же ночью себя бичует.

Он наблюдал из своего укрытия за переполохом на площади. На шум в церкви довольно быстро обратили внимание несколько монахов, которые как раз проснулись на ночную молитву. И теперь, несмотря на позднее время, собралась немалая толпа: сбежались даже рабочие и крестьяне. К церкви в сопровождении группы монахов спешил настоятель монастыря. Послышались крики: «Дьявол! Дьявол проник в монастырь!» Некоторые начали перешептываться, что Господь послал пастору знак, что не одобряет его строительной мании.

Когда группа под началом Михаэля Пискатора вошла в церковь, оттуда послышались крики и громкие причитания. Натанаэль предположил, что монахи как раз натолкнулись на вскрытый гроб святого Фелициана. Действительно, неприятное зрелище, Натанаэль и сам это признавал. Насколько он успел разглядеть, скелет мученика развалился на части. Подобное осквернение исправить не сможет даже папа. Но, вероятно, стенания каноников не обошли вниманием также расколотую статую Девы Марии, опрокинутые скамьи, разбитое окно и зарезанного ландскнехта.

И, разумеется, там лежал еще брат Авенариус.

Натанаэль не сомневался, что толстяк мертв. Ни один человек не способен выжить с арбалетным болтом в спине, да еще упав после этого в купель вниз лицом. Брат Натанаэль ощутил некоторое облегчение. Без жирного Авенариуса он сможет действовать быстрее и незаметнее. Да и в качестве разгадчика монах все равно им ничем особенно не помог. Натанаэль решил, что проще всего теперь будет просто следить за лекарем и его спутницей. Они разгадают головоломку, и вот тогда он ударит. Оставались только эти незнакомцы…

Чувства не обманули Натанаэля. За ними действительно следили. И то, что он не заметил этого раньше, выводило его из себя. С другой стороны, эти люди были довольно хороши. Бесшумные, быстрые в бою, безжалостные. И, вероятно, тоже разыскивали сокровище. С этого времени следует быть осторожнее, пусть их теперь и осталось всего двое.

Он еще раз вспомнил, каким образом они вообще ввязались в бой. Натанаэль проследил, как трое мужчин влезли в церковь, и поспешил с Авенариусом вслед за ними. Но толстый монах едва ли мог влезть на подмостки, поэтому неизвестным удалось скрыться от них в темноте бокового нефа. Обнаружил их за шторой именно брат Авенариус – своим, одному себе присущим способом. Он просто наступил одному из них на ногу!

Все, что было после, произошло очень быстро. В итоге для монастыря настал самый черный день со времен шведов, а брат Авенариус плавал теперь с пробитым легким в купели.

На колокольне забили тревогу. Площадь тем временем ярко осветили факелами. Натанаэль отвернулся от толпы. Сначала он хотел вернуться в комнату, располагавшуюся недалеко от гостиницы, где остановились Симон с Бенедиктой. Они с Авенариусом представились странствующими доминиканцами, поэтому августинцы выделили им две кровати в монастыре. Но теперь, когда напарник лежал мертвым у всех на виду, возвращаться в монастырь показалось Натанаэлю довольно рискованным. Поэтому он отыскал поблизости сарай, где в теплой соломе смог бы дождаться завтрашнего дня.

Он собрался уже пролезть через тесную дверь, но увидел вдруг нечто такое, что заставило его сердце биться чаще. Помощь близка! Он вознес короткую молитву небесам и поцеловал золотой крест на груди.

Господь не оставил его в беде.


– Вам придется передо мной объясниться, – сказал Августин Боненмайр.

Настоятель из Штайнгадена, словно сердитый учитель, смотрел сквозь стекла очков на Симона, который стоял перед ним, разинув рот. Не дожидаясь приглашения, Боненмайр вошел в их комнату и закрыл за собой дверь. Бенедикта в смущении села на кровать. За окном зазвонили колокола.

– Когда после вашего стремительного исчезновения пастор поведал мне о бедной мадам де Буйон и ее неизлечимо больных детях, я, само собой разумеется, был немало удивлен, – сказал настоятель и принялся расхаживать по комнате. – Я стал задаваться вопросом, с какой стати торговке из Ландсберга, у которой скончался брат, вдруг рассказывать подобные истории. – Он повернулся к Бенедикте. – Или, может, вы и есть та самая мадам де Буйон, а мне тогда соврали? Отвечайте!

Бенедикта лишь молча помотала головой.

– Ваше преподобие, позвольте объяснить… – начал Симон, но Боненмайр его тут же перебил.

– Мое недоумение переросло в недоверие, когда полчаса назад мощи святого Фелициана подверглись столь дьявольскому осквернению, каког